Михаил Делягин, Вячеслав Шеянов

Империя в прыжке. Китай изнутри. Как и для чего «алеет Восток». Главное событие XXI века. Возможности и риски для России

Об авторах

Делягин Михаил Геннадьевич — доктор экономических наук, академик РАЕН. Сотрудник аппаратов президента и правительства (1990–2003 гг.), помощник премьер-министра (2002–2003 гг.). Основной разработчик программы Правительства РФ «О мерах по стабилизации социально-экономической ситуации в стране» (осень 1998). В 1998 году создал и по сей день возглавляет Институт проблем глобализации. Автор многочисленных публикаций и монографий.

Шеянов Вячеслав Владимирович — кандидат экономических наук, прошёл путь от специалиста до Управляющего директора Первого управления по работе с крупными клиентами ОАО «Внешторгбанк». Специализировался на финансировании реального сектора экономики. Реализует собственный проект по созданию в России энергетической компании на принципах распределенной генерации.

Введение

Исторический аспект: не «возвышение», а возвращение

Наконец-то нам дали приказ: наступать,

Отбирать наши пяди и крохи.

Но мы помним, как солнце отправилось вспять

И едва не зашло на востоке.

Владимир Высоцкий

Человеческая память коротка, а в современном мире, в котором информационные технологии успешно насаждают «клиповое сознание», — и того короче.

Жизнь отдельно взятого человека размывается и раздергивается на отдельные шажки в самых разных направлениях и к самым разным целям, в основном потребительским, и неумолимо утрачивает не только традиционный и поколениями казавшийся естественным смысл, но и обуславливаемую им целостность.

Люди «длинной воли», созидающие цивилизации, ценности и нормы общественной жизни, исчезают как сколь-нибудь распространенное и заметное явление.

Полотно истории человечества осыпается и превращается в забавный калейдоскоп, способный развлечь и иногда порадовать, но не обучить и мотивировать, — и люди все больше жаждут новых эмоций и переживаний, а не смыслов или даже пошлых, как нам казалось еще совсем недавно, интересов.

Иногда это называют постмодерном, — и, несмотря на все протесты и старательное «припадание к корням», он не только продолжается, но и неуклонно усугубляется. Возможно, дело в современных технологиях, которые приспосабливают к себе не только общественные отношения — от семьи до человечества в целом, — но и сам облик человека, способ восприятия им мира и тип его мышления, систему его ценностей.

Захлебываясь во все более необходимой и все более заменяющей мир суете, мы забываем слишком быстро и слишком многое, стремительно утрачивая накопленный предшествующими поколениями культурный багаж, который, строго говоря, и делает нас людьми.

Вместе с ним мы, живя сегодняшним днем, утрачиваем и историческую память, — а с ней и способность правильно воспринимать людей и целые народы, погруженные в историю и продолжающие проживать ее почти каждый день своего существования.

К таким народам относится и китайский.

Даже самый необразованный китаец, — если, конечно, он не относится к числу беднейших крестьян, до сих пор влачащих в прямом смысле слова растительное существование, — сознает древность и величие тысячелетней истории своей страны и гордится ими.

Это чувство настолько всеобъемлюще, что иногда приобретает комический характер и даже мешает достигать поставленной цели.

В советское время один из авторов служил срочную службу недалеко от границы с Китаем и имел возможность изредка слушать радио вместе с друзьями — такими же, как и он, солдатами, но находившимися в основном на отдаленных «точках», где почти не было офицеров и, соответственно, дисциплинарного контроля. «Голос Америки», «Радио Свобода» и «Би-Би-Си» глушили, но их и так (как и «Немецкую волну», которую почему-то не глушили практически совсем) почти не пытались слушать, считая их антисоветскими. Интересно, что это ощущение враждебности, совершенно непонятное для выходца из московской интеллигентной (и при этом глубоко патриотической и совершенно не диссидентской семьи), было сильно даже у тех солдат, которые весьма критически относились не только к власти партхозноменклтуры и КГБ, но и к советскому строю как таковому.

В результате слушали перестроечную советскую эстраду, а из разговорного радио — невесть каким капризом ионосферы устойчиво принимавшийся «Голос Греции из Афин» (вещавший на русском языке — вероятно, для тогда еще не уехавших из нашей страны греков) и «соседей» — китайское радио.

Отношения между Советским Союзом и Китаем были в то время все еще из рук вон плохи, тем более остро это ощущалось в Приморском крае: отданный китайцам после кровопролитных боев остров Даманский был совсем недалеко, а после «событий» на нем не прошло и 20 лет. Солдат запугивали китайскими диверсантами, якобы вырезавшими по ночам целые роты, а перед полковым плацем стоял огромный щит с плакатом «Воин, бди! До границы с Китаем 90 километров», на фоне которого было категорически запрещено фотографироваться в силу изложения в приведенном тексте военной тайны.

В этих условиях казалось вполне логично ожидать, что пропагандистские радиопередачи на языке очевидного противника будут направлены на подрыв его морально-политических устоев, на дискредитацию его власти и разложение иными методами, — в общем, будет китайским вариантом ранее названных западных радиостанций.

Так вот, ничего подобного!

Разница между китайским и западным мировоззрением и образом действий проявилась в содержании пропаганды с феноменальной ясностью: огромная часть китайских радиопередач была посвящена описанию древней китайской истории.

Разумеется, мы не имели о ней ни малейшего представления, а предельно занудная манера изложения в сочетании со специфически китайской хронологией (не по годам, а по династиям императоров) делала эти передачи невыносимо скучными и годными лишь на то, чтобы развлекаться забавным акцентом дикторов.

В то время реформы шли еще менее 10 лет, Китай был неимоверно беден и мог, несмотря на уже шедший распад советского потребительского рынка, лишь бессильно завидовать уровню жизни нашей страны. Но его руководство гордилось своим совершенно непонятным для нас прошлым до такой степени, что рассказывало нам в первую очередь не о «ревизионизме» и прочих грехах нашего начальства, но о своей истории.

И эти органичные до неосознанности и полной несообразности уважение к себе и твердая вера в необходимость нести миру самые незначительные подробности своего бесконечно далекого прошлого производили впечатление, о котором сами китайские пропагандисты, скорее всего, даже и не подозревали. Это впечатление живо до сих пор, более четверти века спустя; оно пережило в неприкосновенной чистоте и нашу великую страну, и тогдашнюю вражду наших народов.

На протяжении своей долгой истории Китай проходил через несколько периодов страшных смут, ставивших под вопрос само его существование, и разрушительных завоеваний чужеземцами. Войны, особенно междоусобные, велись с чудовищной жестокостью и сопровождались колоссальными жертвами: достаточно часто людей истребляли целыми обширными районами. Огромная часть населения постоянно жила в кромешной бедности. Но, несмотря на все это, китайская цивилизация сохраняла целостность, величие и колоссальное влияние как на экономику и политику, так и на культуру своих ближних (а порой и весьма дальних) соседей.

Феноменальны обстоятельства, например, пришествия чая на Русь. Они полузабыты, но оставили в нашем языке мощный след: именно от названия этого обыденного сейчас напитка образованы такие слова, как «чаяния» и «отчаяние», а официантам даже в самых последних притонах дают отнюдь не на водку, а именно «на чай». Насколько можно судить, на неподготовленный организм в то время чай, этот совершенно безобидный и привычный нам сегодня напиток, оказывал влияние, сходное наркотическому, вызывая быстрое и надежное привыкание. В результате люди становились зависимы от потребления этого достаточно дорогого тогда напитка (вплоть до пропивания, причем именно в чайных, а не в рюмочных, своего имущества и впадения в бедность и даже в нищету), а сам он приобрел культовый характер не только в нашей стране, но и Великобритании (где существовала целая индустрия по сбору в богатых домах спитого чая, его высушивания и многократной перепродаже все более бедным слоям общества).

Другой пример влияния Китая — древнекорейские пирамиды на китайском берегу пограничной реки Ялуцзян. Эта святыня корейского народа (и достояние всего человечества) обильно украшена древними иероглифами, которые поразительно схожи с китайскими и весьма отдаленно напоминают современную корейскую письменность. Показательно, что сами китайцы стараются не привлекать к этому феномену внимания посетителей: с одной стороны, они не нуждаются в хвастовстве своей древностью, а с другой — полагают, что это может вызвать никому не нужное раздражение корейцев.

О влиянии же Китая на Японию, культура которой полна переосмысленных заимствований из китайской, не стоит и говорить: все слишком очевидно, несмотря на глубокие долговременные политические расхождения между двумя странами и глубокое недоверие (в самом лучшем случае) между народами.

Все мы знаем, что именно в Древнем Китае впервые в истории человечества были изобретены порох, фарфор, ракеты, компас, бумажные деньги и многие другие привычные нам сегодня достижения техники. Однако мы редко задумываемся о специфических особенностях культуры, которая практически не допустила массовое практическое применение этих выдающихся достижений: из всех выдающихся технических достижений китайской цивилизации лишь бумажные деньги использовались в массовом порядке не для развлечений.

Шокирующим представляется сегодня завершение китайского мореходства. Его достижения феноменальны: уже в 1420 году на китайских картах был вполне точно нанесен даже юго-западный берег Африки. Великий мореплаватель Чжэн Хэ (евнух и мусульманин по вероисповеданию) не просто занимался дипломатией и торговлей, но свергал местных правителей на Суматре и Шри-Ланке, отправляя непокорных в Китай. Его седьмая экспедиция (1431–1434 годы), в ходе которой он и умер, задолго до Васко да Гамы достигла восточного берега Африки (в районе Сомали; при этом китайские мореходы зашли и в Красное море).

Однако именно на основе результатов семи экспедиций Чжэн Хэ правители Китая сделали окончательный вывод о бессмысленности дальних морских экспедиций и бесперспективности контактов с большинством ближних и, особенно, с дальними соседями. Дорогостоящие морские экспедиции были прямо запрещены, а уникальный океанский флот (корабли которого превосходили современные им европейские суда по масштабам и не уступали по мореходным качествам) уничтожен. В результате самоустранения Китая маршруты, проложенные китайскими мореплавателями в Индийском океане (информацию о которых хранили китайские общины), затем использовались европейскими колонизаторами.

Тем не менее, будучи полностью самодостаточным и рассматривая себя как средоточие цивилизованности всего человечества, Китай процветал. В XVIII веке, накануне его болезненного «вскрытия» западным колониализмом, на его долю, по оценкам, приходилось около 30 % всей мировой экономики.

В частности, по имеющимся расчетам[1], в 1750 году Китай производил 32 % мирового ВВП. На долю Индии приходилось в то время 24 %, а на Англию, Францию, Россию, германские и итальянские государства в совокупности — лишь 17 %.

В XVIII веке Китай вступил в полосу жестоких внутренних раздоров, гражданских войн и фактического разрушения государства, продолжавшуюся весь XIX век и окончательно преодоленную лишь Мао Цзэдуном, восстановившим единство государства (именно в этом заключалась его главная историческая заслуга, вполне очевидная с китайской точки зрения и невидимая для отечественного, долгое время чрезмерно идеологизированного, взгляда).

Поразительно, но к 1830 году, когда европейский капитализм осуществил грандиозный рывок, доля Китая в мировом ВВП снизилась незначительно — всего лишь до 29 %; правда, кардинально увеличившаяся доля пяти европейских стран достигла такого же уровня. При этом Великобритания производила 9,5 % мирового ВВП, что с учетом разницы в численности населения (18 млн. чел. в ней по сравнению с 400 млн. китайцев) означало более чем семикратное превышение душевого уровня ВВП.

Самоизоляция, феодальная отсталость, бюрократическая окостенелость Китая не позволили ему сопротивляться натиску империалистических колонизаторов, и к 1900 году его доля в мировом ВВП рухнула до 6 % (а Индии — вообще до 1,7 %). Пять европейских стран производили 54,5 % мирового ВВП: Великобритания — 18,5 %, Германия — 17,9 %, Россия — 8,8 %, Франция — 6,8 %, Италия — 2,5 %; доля США уже тогда составляла сопоставимые с нынешними 23,6 %, а Япония в результате революции Мэйдзи практически догнала Италию — 2,4 %.

В 1970–1985 годах доля Китая в мировой экономике, по данным МВФ[2], составляла лишь 2,4–2,6 % (доля Индии — 1,7–1,9 %), а в 1990 году, несмотря на позитивную динамику первого этапа экономических реформ, и вовсе снизилась до 1,7 % (Индии — до 1,4 %). Доля США в то же двадцатилетие колебалась между 23,7 и 32,9 %, доля крупнейших европейских экономик — Германии, Великобритании, Франции и Италии — между 15,8 и 21,1 %, а доля Японии более чем удвоилась, увеличившись с 6 до 13 %.

Несмотря на глубокую дезорганизацию и разложение государства (на фоне чудовищного перенаселения) второй половины XVIII — начала XIX века, а также длившуюся на протяжении жизни нескольких поколений колониальную и постколониальную катастрофу, тысячелетнее величие вошло в плоть и кровь китайского народа, стало неотъемлемой, неустранимой частью его самосознания.

Конечно, в ведущих растительный образ жизни крестьянах, в нищих, тысячами замерзавших на улицах в морозные ночи,[3][3] в бесправных забитых кули, бежавших в поисках лучшей доли на край земли, не оставалось и тени собственного достоинства: это общая судьба бедняков, поколениями стоящих на грани выживания. Но китайская культура, сохраняющая и передающая потомкам дух нации, сохранила гордость и самоуважение, с высоты и на фоне которых даже безысходный и бесконечный для отдельного человека ужас воспринимался как временное помрачение, не способное принципиально изменить общий закономерный хода дел.

Рис. 1. Численность населения Китая в XVII–XIX веках (реконструкция Чжоу Юаньхэ[4]). Скачкообразный рост показателей в 1740-х и 1770-х годах объясняется улучшением учета, падение в 1810-х и 1820-х годах — прекращением учета в областях, охваченных восстаниями

И даже затем — уже совершенно в иное время, после кратковременной передышки — разрушительная «культурная революция», развязанная Мао, производила впечатление простой локальной ошибки, кратковременной политической флуктуации, не имеющей принципиального значения и не меняющей прошлого и будущего величия китайской судьбы.

С другой стороны, бурный рост последних десятилетий, превративший Китай в главное событие конца ХХ — начала XXI века и безо всякого преувеличения ставший психологическим шоком для целого поколения россиян, воспринимается китайцами не как чудо, не как прорыв в ослепительное будущее, а всего лишь как возвращение себе законных позиций, восстановление самоочевидного порядка вещей, возвращение к естественному ходу дел, — не столько как феноменальный успех, сколько как простая нормализация и восстановление исторической справедливости.

Стремительное возвышение Китая, на глазах превратившее его во вторую экономическую и политическую силу мира, для многих китайцев — лишь начало возвращения на его законные позиции глобального лидера (а то и гегемона).

* * *

Возвышение Китая началось на фоне уничтожения Советского Союза и во многом было результатом процесса освоения Западом постсоветского мира. Еще маоистский Китай, несмотря на низкое качество управления, прекрасно использовал биполярное противостояние: антисоветская истерия 60-х годов, нападение на Даманский в 1969 году и почти неизвестная в наших странах, но чудовищная по ожесточенности, по сути дела, краткосрочная война на китайско-советской границе на территории нынешнего Казахстана (отнюдь не сводящаяся к инцидентам у Дулаты и Жанашколя) были для китайских лидеров в значительной степени всего лишь приглашением США к стратегическому партнерству против Советского Союза. Характерно, что даже столь проницательные лидеры, как Киссинджер и Никсон (самый недооцененный американский президент, последний, кто пытался отстаивать национальные интересы страны против интересов американского же глобального бизнеса) смогли осознать это приглашение, вполне очевидное для любого, хоть как-то знакомого с китайской культурой, лишь с опозданием на несколько лет.

С разрушением Советского Союза и открытием для внешней конкуренции рынков постсоциалистического мира Китай получил свою долю последних, но главным его призом стало отвлечение внимания развитых стран. Всецело занятые «пиром победителей», ослепленные упоением от собственной победы, они проморгали появление нового стратегического конкурента, который вполне реально может сменить их в роли лидера глобального развития всего человечества. Недаром даже маоизм, при всей его интеллектуальной и моральной скудости, сумел почти нечаянно украсть у буржуазии тогдашних развитых (не говоря уже о развивающихся) стран целое поколение ее молодежи.

Распад Советского Союза создал колоссальную угрозу формирования в мировом масштабе вполне тоталитарной диктатуры глобальных монополий, слегка прикрытой американским доминированием. Сегодня, на фоне уже давно ставшего хорошим тоном негодования против «однополярного мира», реальность и масштаб той опасности уже давно и прочно забыты. Ведь складывавшаяся монополия была не только надежно замаскирована «демократическими институтами» Запада, но и сакрализирована блистательной в своей назидательности победой «свободного мира» над «империей зла», исчезновением «советской военной угрозы» и реального, повседневного страха гибели в ядерной войне, «деятельным раскаянием» советского руководства во главе с Горбачевым. Протестовать против новых хозяев мира после провала Советского Союза никому в принципе не могло даже прийти в голову: это было примерно то же самое, что протестовать против только что победивших добра и свободы.

Самая страшная, самая тотальная диктатура — та, которая, служа низменным корыстным целям, опирается, тем не менее, на моральный авторитет и искреннюю поддержку.

Скачкообразное развитие Китая нейтрализовало эту вполне серьезную угрозу тогда (первую «войну нервов» Китай выиграл у США еще в 1997 году[5]) и тем более успешно нейтрализует сейчас. Тем самым он возвращает мир не просто к привычному биполярному противостоянию двух сверхдержав, но к значительно более устойчивому и потому надежному положению, при котором целый ряд относительно самостоятельных держав «второго уровня», преследуя свои интересы, выполняют роль сдерживающей силы, не допуская чрезмерного обострения конфликта между двумя лидерами. Этим «поясом стабильности» являются сегодня и будут оставаться в обозримом будущем как минимум Евросоюз и Япония, — а при геополитической удаче и разумном руководстве еще и Индия с Россией.

Принципиально важно, что биполярное противостояние будет сохраняться (по крайней мере, еще длительное время) не только на уровне национальных государств (в условиях глобализации постепенно размываемых современными технологиями и потому сходящих с авансцены развития человечества), но и на главном уровне современного развития, надстроившимся над государственным, — на уровне глобального бизнеса.

Обе его противостоящие группировки (все более условно связываемые с финансовыми группами Ротшильдов и Рокфеллеров) принадлежат к Западу, но сегодня они дополняются качественно новым, третьим игроком, отнюдь не растворяющимся в них, как это было с предыдущими «восходящими звездами», — китайским (в основном остающимся формально государственным) бизнесом, который стремительно приобретает глобальный характер.

Неразмываемость китайского бизнеса, его обособленность от существующих глобальных структур и непоглощаемость ими непосредственно вызвана тем, что Китай по своему характеру (как, впрочем, и наша страна, его предшественник в глобальной конкуренции) является не столько страной или тем более государством, сколько цивилизацией.

Своим возвращением на авансцену мировой истории Китай знаменовал, а во многом и обусловил переход от привычной нам межгосударственной конкуренции к качественно новой конкуренции — цивилизационной. Глобальная борьба, со времен Вестфальского мира ведшаяся между государствами, сначала порождаемыми нациями, а затем и формировавшими их в соответствии со своими потребностями, теперь ведется между цивилизациями. Соответственно, поскольку цивилизация явление более культурное, чем экономическое, глобальная борьба, бывшая сначала военной, а затем — коммерческой, на наших глазах все более сдвигается в сферу культуры, — и символом, олицетворением этого процесса становится неумолимое возвышение Китая.

* * *

Данная книга посвящена описанию специфики, современного положения и перспектив Китая, — и, главное, значению этого для нашей страны и нашего народа.

Первая часть книги рассматривает главное — социокультурную специфику Китая, необходимую для понимания отличия базовых закономерностей его развития от основных закономерностей развития западной цивилизации. Культура — это образ мышления и образ действий, взятые в своем единстве; без понимания особенностей той или иной культуры нормальное взаимодействие с ее носителями, как на коллективном, так и на индивидуальном уровне попросту невозможно.

После рассмотрения ключевых базовых, фундаментальных особенностей китайской цивилизации авторы переходят к описанию черт национального характера, вызванных, по мнению авторов, конкретно-историческими причинами.

Заканчивается первая часть книги практическими советами представителям иных культур, начинающим свое взаимодействием с Китаем и не накопившим еще значительного собственного опыта.

Вторая часть посвящена новой и новейшей истории Китая, заключающейся в освоении им в ходе национально-освободительной борьбы социалистических ценностей и в последующем приспособлении их к традициям, особенностям и интересам китайской культуры и китайского народа. Этот процесс — возможно, несколько самонадеянно, — назван авторами «окитаиванием социализма» и представляет собой процесс пробуждения самосознания великой нации, ее ученичества и, наконец, зрелости.

Этот процесс связан с именами трех великих китайцев ХХ века — Сун Ятсена, Мао Цзэдуна и Дэн Сяопина; в силу практической нацеленности книги на понимание именно сегодняшних реалий наибольшее внимание уделяется последним, оказавшим на современный Китай максимальное влияние.

После анализа их деятельности подробно рассматривается современный этап развития Китая: расширение комплекса все более глубоких диспропорций в условиях беспрецедентно длительного быстрого роста экономики, ведущее к наглядной исчерпанности стандартной рыночной модели и ставящее Китай перед необходимостью нового кардинального изменения доминирующего типа общественных отношений.

Третья часть книги посвящена сегодняшней ситуации и ближайшему будущему Китая, оказавшемуся на грани драматического перелома. В трех главах рассматриваются три основные группы противоречий, настоятельно требующих разрешения.

Прежде всего, это вынужденная в условиях приближения к глобальной депрессии переориентация экономики с внешнего на внутренний спрос, неминуемо сопровождающаяся болезненным снижением рентабельности.

Вторая группа противоречий порождена глубокой социальной трансформацией общества и связана с обостряющимися конфликтами не только между богатыми и бедными, представителями экономической и военно-политической власти, а также между различными регионами и национальностями.

Значительно более глубоким и опасным противоречием представляется формирование в рамках одного и того же общества социальных групп с совершенно различными образами жизни и системами ценностей: грубо говоря, «информационно-сервисной», свойственной далеко не только мегаполисам, но ярче всего представленной именно в них, а также «индустриальной», свойственной промышленным районам, — и традиционной крестьянской. Все эти группы широко представлены и в интеллектуальной, и в информационной сфере, и в сфере реальной политики: расхождение между ними все глубже разделяет китайское общество, извне все еще кажущееся отдельным наблюдателям неразделимым монолитом.

Наконец, значительную группу противоречий, недооцениваемых западной наукой просто потому, что западные общества в своей истории почти не сталкивались с подобными проблемами, создает крайняя неравномерность демографических процессов. Это и пресловутый растущий разрыв в численности юношей и девушек, и увеличение количества пожилых людей, и, главное, чудовищный культурный разрыв между воспитанными в рамках традиционной культуры родителями и полностью раскрепощенными, по-западному эмансипированными детьми.

Четвертая часть книги рассматривает современные перспективы Китая в глобальной конкуренции — прежде всего в условиях предстоящего всему нашему миру срыва в глобальную депрессию. Особое внимание уделяется внешним возможностям (в первую очередь, значению прорыва представителей Китая в состав формирующегося глобального управляющего класса) и внутренним ограничениям, к которым относятся культурные барьеры и трудно объяснимая, но вполне очевидная цикличность истории Китая.

Пятая, заключительная часть книги посвящена анализу значения современного Китая для современной России. Это значение характеризуется вполне диалектичным сочетанием возможностей и опасностей. Поэтому после тщательного анализа факторов, превращающих Китай в естественного стратегического союзника нашей страны, авторы столь же тщательно анализируют угрозы, связанные с этим партнерством, — попутно развеивая неминуемо большое количество мифов о пресловутой «желтой опасности».

Отдельно анализируется взаимосвязь регионального и глобального сотрудничества двух стран и народов, так как разномасштабность диктует в данном случае не только разноаспектность: иногда возникает ощущение, что взаимодействие на региональном и глобальном уровне разворачивается между совершенно разными парами государств.

Заключение посвящено описанию требований, объективно предъявляемых к России бурным развитием Китая, и ограничений, столь же объективно накладываемых им на нас. Строго говоря, сочетание этих требований и ограничений формируют вполне органичную и, как это ни странно, достаточно всеобъемлющую государственную политику России, — как если бы для понимания своих задач и проблем нам не надо было бы жить «в прекрасном и яростном мире», а достаточно было всего лишь иметь своим соседом (в том числе вовсе не обязательно близким) Китай.

* * *

Мы выражаем глубокую и искреннюю благодарность прежде всего своим китайским товарищам, открывшим нам двери в свою страну и одарившим нас неоценимым опытом и знаниями. Мы счастливы подаренной нам возможности увидеть великий Китай изнутри, без прикрас и рекламы, с разных точек зрения и из разных систем ценностей, глазами самих, очень сильно отличающихся друг от друга китайцев.

Однако, поскольку далеко не все, написанное в этой книге, понравится нашим проводникам и учителям, — и в особенности их разнокалиберным руководителям, — мы воздержимся от перечисления их имен, предпочитая выражать нашу благодарность индивидуально, с глазу на глаз, в том числе и для того, чтобы точно так же, с глазу на глаз и без совершенно излишней для нас огласки получать причитающуюся нам порцию вполне заслуженных нами возражений и критики.

Ибо все возможные фактические ошибки, неточности и политически неграмотные предположения целиком и полностью лежат на совести авторов, невольно, в силу добросовестных заблуждений исказивших компетентное мнение прекрасных специалистов, с которыми нам пришлось общаться.

Мы считаем своим долгом отдельно поблагодарить российских китаистов и просто людей, обладающим значительным жизненным опытом, знакомство с которыми (или трудами которых) позволяло нам в целом ряде случаев понимать, что же именно означали на самом деле те явления, с которыми мы сталкивались. Общение с ними и их работами оставило в нас глубокий культурный и методологический след. Это, прежде всего:

• Виля Гдаливич Гельбрас, профессор Института стран Азии и Африки при МГУ им. М. В. Ломоносова;

• Кирилл Солонин, доктор философских наук, профессор;

• Владимир Малявин, профессор Тамканского университета (Тайвань);

• Игорь Сундиев, главный научный сотрудник ВНИИ МВД, профессор, доктор философских наук;

• Виктор Ульяненко, китаист;

• покойный Владилен Борисович Воронцов, синолог (китаевед) и американист, главный редактор журнала «Проблемы Дальнего Востока»;

• Анна Репецкая, д.ю.н., профессор, заместитель по науке директора Иркутского юридического института Российской правовой академии Минюста России;

• Владилен Буров, китаист и историк философии, соавтор китайско-российского словаря новых слов и выражений (2007 год);

• Петр Гваськов, исполнительный секретарь Союза военных китаеведов;

• Бронислав Виногродский, специалист в области древней китайской философии;

• Алексей Советов, предприниматель (Эстония).

По указанным выше причинам, все более полно и гармонично объединяющим Россию и Китай, этот список также не может быть полон и содержит людей, передавших нам ощущения общих закономерностей, но ни в коем случае не конкретные факты.

Все ошибки, неточности, спорные места и «провокации, способные ухудшить отношения и затруднить сотрудничество между двумя великими державами», если они по какому-то странному недосмотру и содержатся в данной книге, — всецело и полностью принадлежат исключительно нам, и мы заранее приносим в связи с этим извинения всем заинтересованным и не заинтересованным сторонам.

Часть I

Социокультурная специфика: беглый практический очерк

Попав в Китай или плотно общаясь с китайцами в других странах, очень быстро начинаешь даже не понимать, а ощущать всем телом: это не просто другой народ и другая культура — это совершенно иная цивилизация.

Если бы существовали на земле потомки инопланетян — это были бы не загадочные тибетцы или неведомые племена Амазонии, а именно китайцы. Вроде бы точно такие же, как и мы — и вместе с тем совершенно иные, принципиально отличающиеся не только образом действия, но и способом мышления и в целом восприятия окружающего мира.

Недооценивать масштаб наших различий — значит постоянно ставить себя в нелепое положение, тратить силы на бессмысленные, заведомо не воспринимаемые (или воспринимаемые неправильно) действия, проходить мимо прекрасных возможностей.

Но, конечно, в то же время нельзя и переоценивать этот масштаб. Иначе можно уподобиться последнему поколению советских руководителей, решительно отказавшихся от «китайского пути» развития на том (высказывавшемся вполне серьезно) основании, что «для этого в стране слишком мало китайцев».

Этот «недостаток», как мы в последние полтора десятилетия видим на улицах наших городов (но отнюдь не в официальной статистике и не в словах наших и китайских руководителей), стремительно устраняется. Но, разумеется, отнюдь не по этой причине понимание «китайского пути» как наиболее разумного и целесообразного становится все более широким, — и вместе с тем становится все сильнее сожаление об упущенном шансе. Ведь при разумной политике нашего бывшего руководства «китайский путь» именовался бы в сегодняшнем мире «советским», а Советский Союз не просто сохранился и процветал бы, но и продолжал уверенно конкурировать с США за мировое лидерство.

В настоящее же время правильное понимание китайцев значительно более важно для нас, чем даже понимание американцев или европейцев, — и в то же время это значительно более сложная задача. Однако ее решение окупается сторицей: хотя бы демонстрируя такое понимание (или даже простое стремление к нему), вы со временем сможете наладить с китайцами адекватное сотрудничество, — или, по крайней мере, избежите ненужных конфликтов.

В любом случае, чем полнее вы учитываете национальные особенности, традиции и обычаи своих партнеров, чем лучше вы их понимаете, — тем более продуктивным (или хотя бы менее опасным) будет для вас взаимодействие с ними.

Если же вы сможете приблизиться к настоящему, глубокому пониманию их духа и культуры, вы почти неизбежно полюбите этих очень своеобразных, жестких и рациональных, но прекрасных людей.

Нижеследующие главы ни в коей мере не претендуют на полноту. Более того: Китай меняется так стремительно, что к моменту прочтения настоящей книги некоторые ее положения и даже выводы уже вполне могут устареть.

Не стоит забывать, как в 2000-е годы новые карты, например, Пекина печатались каждый год, — просто потому, что город строился и менялся с такой скоростью, что прошлогодняя карта уже оказывалась не соответствующей действительности и, строго говоря, непригодной. После Олимпиады 2008 года скорость изменений, естественно, снизилась, но они все равно остались весьма значительными, — и в Пекине, и в большинстве других регионов Китая.

Нельзя исключить, что содержание нижеследующих глав (как, впрочем, и вся настоящая книга) вызовет решительный протест у той части специалистов, которая искренне убеждена в недопустимости высказывания собственных мнений о Китае со стороны не имеющих соответствующего диплома или, на худой конец, не живущих на китайские гранты (авторам приходилась сталкиваться с этой позицией, высказываемой очень искренне и органично). Парадоксальным образом Китай, сам по себе, несмотря на внутренние иерархии и воспоминания о «китайских церемониях», совершенно не склонный к пустому снобизму, может порождать самые вульгарные его формы у некоторой части людей, сделавших изучение этой великой цивилизации своей профессией.

Однако авторы, не будучи профессиональными синологами, по долгу своей работы весьма плотно общались с самыми разными представителями Китая на протяжении долгих лет и считают себя не просто имеющими право, но и прямо обязанными донести до читателя наиболее важные с практической точки зрения — или же показавшиеся им наиболее оригинальными — черты китайского характера.

Профессиональная же ревность, снобизм и даже попытки недобросовестной конкуренции также, безусловно, представляют огромный интерес, — но уже не для авторов, а для психологов или культурологов, изучающих влияние предмета изучения на специалистов, посвятивших ему свою жизнь.

Существенно и то, что, как выяснилось, в том числе и при написании этой книги, в силу масштабов и разнообразия Китая представления о нем, сложившиеся даже у плотно сотрудничающих с ним людей, часто диаметрально различаются. Приведенные ниже наблюдения и умозаключения представляют собой результат долгих и тяжелых дискуссий между авторами, — но мы понимаем и должны заранее предупредить о том, что консенсус между нами отнюдь не обязательно совпадет с наблюдениями многих наших уважаемых читателей.

Не столько потому, что кто-то прав, а кто-то нет, сколько в силу исключительных масштабов и, главное, внутреннего разнообразия Китая.

Глава 1

Ключевые особенности китайской цивилизации

1.1. «Пуп земли»

Многие переводы на поверку оказываются неточными просто из-за интеллигентности ученых, которые делали их первыми, нечаянно закладывая лингвистическую традицию.

Смысл общепринятого перевода самоназвания Китая на русский язык — «Срединная империя» — значительно точнее и без всяких ненужных красивостей переводится термином «Центральная империя», а еще точнее — простым и утилитарным «пуп земли».

Именно этот просторечный термин, несмотря на его некоторую вульгарность, наиболее полно и понятно (и, скажем прямо, завидно для нас, слишком часто живущих по принципу «каждый кулик хает свое болото») выражает самоощущение обычного китайца, его отношение к своей Родине и своему народу.

Сегодня, когда Китай имеет колоссальные, неимоверные основания для национальной гордости, подобное восприятие себя не только кажется представителям иностранных культур вполне естественным и рациональным, — оно характерно для представителей деловых и политических кругов почти всего мира, который современный Китай, подобно Атланту, держит на своих плечах, на некоторое время, но все же спасая от глобального кризиса.

Ниже мы подробно рассмотрим актуальный вопрос о том, как долго это может продолжаться и чем кончится, — но здесь и сейчас отметим иное: так было далеко не всегда.

Долгие столетия Китай находился в чудовищном, нищенском, разрушенном состоянии. Величие многих развитых стран, но в первую очередь блеск и богатства английской короны опирались на насильственную наркотизацию китайского народа, коррупционное разложение и удержание в полном ничтожестве китайского государства.

Искренние попытки многих политических деятелей укорить американцев фантасмагорическим ростом производства наркотиков в Афганистане после его оккупацией войсками США и их сателлитов по НАТО вызывают жалость и свидетельствуют лишь о дурном образовании. Никогда не стоит забывать, что Великобритания, а с ней и вся современная западная цивилизация добилась лидерства и богатства не только за счет стимулирования технического прогресса, но и за счет прямого, явного и открытого грабежа колоний, торговли рабами и наркотиками.

А память о методах достижения успеха так же сильна и приятна, как и о самом успехе. Поэтому соответствующий образ действия заложен в культурный код, в социальный генотип современного Запада и в особенности его англосаксонской части. Именно поэтому в рамках его политической культуры граждане многих стран де-факто просто не считаются людьми (и их можно убивать, в крайнем случае, бомбить без зазрения совести, причем отнюдь не только в ходе истребления цыган, евреев и славян-«унтерменшей»). Именно поэтому наркоторговля de facto является (хотя это, разумеется, и не признается публично) важным фактором социальной селекции и саморегуляции ряда западных обществ.

Китай пытался сопротивляться.

Понадобились две жестокие «опиумные войны», чтобы юридически, в рамках норм международного права закрепить право европейцев (прежде всего англичан, французов и американцев) широкомасштабно уничтожать китайцев, приучая их к наркотикам.

Кстати, существенное уважение, до сих пор во многом испытываемое к России в Китае, отчасти связано и с тем, что наши купцы и чиновники, в отличие от представителей Великобритании, Франции и США, не принимали в этом кошмаре никакого участия.

Однако даже в аду насильственно навязанной опиумной пандемии, когда до 10 % населения прибрежных районов были наркоманами, когда иностранные купцы не могли найти в Китае серебра — оно все шло в уплату за опий, население катастрофически сокращалось, а государства практически не существовало, — даже тогда Китай (разумеется, не весь, а его образованная часть) искренне и очень органично считал себя единственным центром цивилизации.

Крайнее самоуважение не только носит обычный для любого национализма иррациональный характер: в данном случае оно подкреплено пониманием массы и истории своей страны и своего народа, а на протяжении жизни последнего поколения — еще и грандиозного, небывалого в истории человечества (по крайней мере, как кажется нам сейчас) успеха.

Однако в значительно большей степени он является результатом культурной политики, проводившейся, безо всякого преувеличения, на протяжении тысячелетий:[6] китайский народ практически на протяжении всей своей истории последовательно, неустанно и изобретательно воспитывался в твердом убеждении, что является самым способным и самым великим, а вокруг него живут варвары, не знающие элементарных культурных норм (и обозначаемые с восхитительной простотой — по сторонам света; при этом сам Китай, «Срединное царство», является наряду с четырьмя традиционными отдельной стороной света — «серединой»).

Самый бедный, самый необразованный и неудачливый китаец преисполнен убеждения, что он гарантированно превосходит любого самого успешного и умного «варвара» своей историей.

Единственным исключением из этого правила являются евреи. Китайцы испытывают к ним колоссальное уважение, граничащее с обожествлением. Официальным обоснованием этого является признание евреев единственным народом с не менее длительной и богатой историей, чем у китайцев, но, возможно, играет свою роль и коммерческая успешность евреев, которая не может не вызывать живого отклика у другого коммерчески ориентированного народа.

Легенды о гениальности евреев стали фольклором; устойчивый термин «китайский еврей» является высокой похвалой и означает умного китайца, добившегося заслуженного успеха в жизни.

Евреи являются единственным народом, ребенок от представителя которого и китайца (или китаянки) официально не считается китайцем по национальности.

Современное населения Китая убеждено в главной роли Китая во всей истории человечества. Все значимые изобретения были сделаны именно в Китае, а опередившие его по уровню своего развития страны всего лишь «временно получили преимущество» (как правило, не «добились», а именно «получили» его!)

Китайские историки свято верят, что Китай всегда был самой сильной страной, а поражения изобретательно объясняют случайным стечением неблагоприятных обстоятельств: разобщенностью, численным превосходством варваров, обманом и тому подобное. Трактовка плохого состояния Китая до начала реформ в 1979 году потрясает своей простотой: «внешние враги завидовали силе Китая и временно лишили страну величия».

Разумеется, чем менее образован человек, чем уже у него кругозор, — тем сильнее он убежден в величии своей страны, однако в той или иной степени это убеждение является общим состоянием всего китайского народа, представители которого исходят из него в своей повседневной жизни.

Русский мазохизм деятелям китайской культуры и в целом китайцам совершенно непонятен и глубоко чужд.

Проникновенное осознание своей цивилизованности имеет, как и всякая медаль, оборотную сторону, — восприятие представителей иных культур как «варваров». Это восприятие будет снисходительным и вполне комфортным для Вас, пока Ваши интересы и настроения не противоречат интересам и настроениям Вашего партнера или случайного попутчика, но в случае появления таких противоречий может быстро стать весьма неприятным для Вас, а то и агрессивным.

Обычное наименование европейца в Китае — «лао-вай» — изначально не несет в себе никакого пренебрежительного смысла. Вопреки распространенным легендам и лобовым переводам, часто попадающимся не только в российских, но и в европейских словарях, слово «лао» означает «истинный» (а также «старый» и используется в уважительном обращении к старшим[7]), а «вай» — иностранный (и употребляется в таких, например, «оскорбительных» словосочетаниях, как «Министерство иностранных дел»).

Таким образом, «лаовай» означает всего лишь «истинный», «настоящий» иностранец, то есть иностранец-европеоид, а не азиат (в противовес, например, монголам, вьетнамцам и японцам).

Исторически слово «лаовай» несло в себе негативный оттенок, однако он был вызван не самим по себе значением этого слова, как любят рассказывать некоторые китаисты (распространение легенд о Китае вообще является любимым занятием многих из них, — особенно тех, кто не жил долго в Китае и не работал в нем), а общим отношением к иностранцам как к варварам. Существенную роль играет и то, что не имеющий опыта жизни в Китае турист или просто иностранец обычно действительно ведет себя как профан, неопытный человек, а то и откровенный недотепа (что, строго говоря, естественно).

Однако на практике рост общения с европейцами и американцами привел к тому, что в быту уничижительный смысл слова «лаовай» (невежда, не знающий обычаев) в значительной степени утрачен, — чего нельзя сказать о книгах, по которым продолжают учиться многие китаисты (кроме того, порой он продолжает использоваться с уничижительным оттенком и в самом Китае, — как при употреблении в сердцах, в отдаленных его регионах, жители которых почти не сталкиваются с иностранцами).

С учетом исторического опыта в официальной речи и документах иностранцев именуют «вайгожэнь», но в быту эта формула не применяется.

Использование слова «лаовай» напоминает использование слова «негр»: оно не было и не является ругательством в нашей стране, однако официальные лица стараются его избегать, говоря что-то вроде «наши друзья из Африки» или «африканцы» (аналог «вайгожэнь»), — а в быту, особенно в сердцах, слово «негр» может приобрести и негативный оттенок. Точно так же в японском языке «гайдзин» означает всего лишь «чужак».[8]

Вместе с тем массовая культура Китая подразумевает восприятие иностранца, вне зависимости от того, как его называть, как варвара и невежу. Китаец без всяких внутренних проблем, а часто и с готовностью признает, что иностранец превосходит его интеллектом, знаниями и умениями, но воспринимает это не более чем как «временное преимущество», которое надо быстрее перенять, чтобы превзойти его.

Никакого сомнения в возможности превзойти иностранца не существует в принципе: ее залогом является величие китайца, несколько тысяч лет истории и великие свершения китайского народа, о которых он никогда не забывает и сознание которых поддерживает его в любых, сколь угодно сложных ситуациях.

Самый неудачливый, самый бедный, самый забитый китаец абсолютно убежден в своем культурном и историческом превосходстве над «лаоваями».

Однако никакого пренебрежения к ним, в отличие от даже совсем недавнего прошлого, из этого не следует.

Разумеется, в китайском языке существуют и сознательно оскорбительные наименования для иностранцев. Японцев прямо называют «японские черти», и крайне негативное отношение к ним было распространено и до антияпонских кампаний, еще в то время, когда государство отчаянно, всеми силами завлекало в страну японских инвесторов[9]. Европейцам выпали термины «белые обезьяны», «волосатики», «грубые варвары» и так далее, — но аналоги встречаются в большинстве языков мира.

Гордость за свою историю и культуру легко сочетается у китайцев с пониманием своих проблем и недостатков. Так, стандартные для нашей культуры сетования на то, что русские (или украинцы, или белорусы) по отдельности являются очень умными и эффективными, а, собранные вместе, утрачивают свои позитивные качества и удесятеряют негативные, часто вызывают у китайцев бурное удивление и искренний пересказ их собственной аналогичной поговорки: «один японец — баран, много японцев — дракон; один китаец — дракон, много китайцев — стадо баранов».

Понимание культурных недостатков демонстрирует и государство. Некоторое время назад, когда китайские туристы официально были признаны каким-то международным органом самыми невоспитанными и некультурными в мире, это вызвало немедленную реакцию. Представители государства стали проводить весьма жесткие разъяснительные беседы о том, как надо и как не надо вести себя за границей, в ряде случаев была введена система поручительств за нормальное поведение китайцев, отправляющихся в туристические поездки, а о выпуске справочных материалов и обучающих фильмов не приходится и говорить.

Одним из неотъемлемых элементов пропагандистской подготовки к Олимпиаде 2008 года в Пекине наряду с широким оповещением мировой общественности об обучении волонтеров и полицейских английскому языку было точно такое же оповещение о разъяснительной работе с целью отучить пекинцев плевать в общественных местах.

Работа эта принесла результаты, хоть и ограниченные, но в данном случае для нас важно иное: не только рядовые китайцы, но и государственная пропаганда совершенно не стесняется признавать проблемы и недостатки не только китайского общества, но даже и китайской культуры, — и считает правильным демонстрацию старательной работы по их исправлению.

Таким образом, китайский национализм носит вполне естественный, органичный характер и в обычной жизни не создает проблем для иностранцев. Хотя нам все же не стоит забывать, что для наших партнеров единственные люди в полном смысле этого слова — китайцы, а остальные являются всего лишь незавершенными переходными этапами к этому состоянию или же тупиковыми ветвями эволюции.

Строго говоря, подобный национализм свойственен большинству народов, задумывающихся о собственном месте в истории, — в том числе и не имеющим для этого по-китайски глубоких и веских оснований. В конце концов, можно вспомнить массовое отношение к нам прибалтов и поляков (не говоря о финнах, более 85 % которых, живя все послевоенное время в значительной степени за счет нашего спроса на свою продукцию, по самым разным социологическим опросам устойчиво продолжают считать нас своими врагами), для элит которых ненависть к России, похоже, стала вполне удовлетворительным заменителем созидательной национальной идеи и инструментом конструирования если и не своих наций, то, во всяком случае, своих политических систем.

1.2. Диалектика и синтезирующий характер мышления

Китайцы искренне не понимают представителей иных цивилизаций, прежде всего западной и российской, которые видят мир разъятым на отдельные элементы и ставят себя в состояние выбора некоторых из них.

Они с непередаваемой иронией говорят про это: «Вы всегда выбираете из двух зол». Ведь ситуация выбора чего-то одного из двух различных вариантов противоестественна для китайца, который инстинктивно стремится овладеть обоими и выжать из них все лучшее и полезное.

В ситуации, когда мы выбираем между черным и белым, китаец начинает искать для себя позицию, позволяющую получить и то, и другое, — и весьма часто вместо грязно-серых разводов, уже нарисовавшихся в воображении некоторых читателей, обретает радугу.

Для европейцев и их наследников мир двоичен, как электричество: есть плюс, есть минус, — и между ними, как электрический ток, течет жизнь, представляющая собой борьбу опять-таки противостоящих друг другу добра и зла.

Между тем мир един, — и странно, что мы готовы признать это только во время безответственных и беспредметных философствований, да еще во время институтских занятий диалектикой.

Ведь даже христианство бегло упоминает, что Сатана отнюдь не равнозначен Богу, но является всего лишь его падшим ангелом. Это, кстати, формальная (наряду, разумеется, с содержательными, моральными) причина того, что манихейство, то есть признание равноправия и равнозначимости добра и зла, считается тяжким грехом.

Однако малейшее размышление на эту тему приводит к крайне неприятным и даже опасным для бытовой и официальной веры заключениям: например, что в таком случае Сатана должен быть подчинен Богу и, соответственно, зло существует в мире не само по себе, а по воле и желанию Бога. Поэтому официальное богословие, уподобляясь подводной лодке, предпочитает стремительно скрыться от остроты насущных вопросов и эмоций в глубину мутных вод заумных рассуждений, периодически выплевывая на поверхность (с сопутствующими обвинениями в ереси) не в меру пытливых, чувствительных или просто честно запутавшихся в этих смертельных глубинах адептов.

Для китайца этот взгляд представляется по-детски примитивным, хотя он и признает его практическую продуктивность и с удовольствием пользуется его плодами, в том числе в виде достижений западной науки.

В отличие от европейского мышления китайское не двоично, а троично: борющиеся противоположности китайское мышление склонно воспринимать с позиции их синтеза на следующем, более высоком витке развития, после соответствующего перехода количества в качество.

Мир есть единство и борьба противоположностей, но, если западное мышление ориентируется в первую очередь на борьбу, китайское воспринимает прежде всего единство. Правда, это представляется общей особенностью восточноазиатских культур, стремящихся в качестве высшей ценности не к индивидуальному успеху, а к достижению гармонии.[10]

С точки зрения физики все сущее представляет собой единство частиц и волн: осязаемой материи и, как правило, неосязаемой энергии, а в перспективе развития науки мы от понимания единства вещества и энергии придем к пониманию единства физической и психической энергии.

Цивилизационные различия Запада и Востока проявились, в частности, в различном характере доминирующих действий, в применении усилий к различным элементам этого находящегося в единстве противоречий: материалистичный Запад занялся изучением вещей, а философствующий (и при этом далеко не всегда «духовный» в нашем понимании этого слова) Китай посвятил себя энергии.

Из этого, в частности, вытекает принципиальное различие западной и восточной медицины. Если рассматривать тему более широко, именно культурно обусловленное стремление к работе с энергией вызвало технологическое отставание Востока от Запада, так как развитие технологий основано в первую очередь именно на работе с предметами, к чему есть склонность у носителей западных, а отнюдь не восточных культур.

Возможно, именно этим объясняется один из парадоксов тысячелетней китайской истории, на протяжении которой высочайшие технологические достижения (компас, порох, ракеты) использовались преимущественно для развлечений.

Тем не менее, целостное восприятие мира, диалектическое восприятие противоположностей в их неразрывном и неразделимом единстве, синтезирующий характер мышления являются важнейшими особенностями китайской культуры и китайского сознания, определяющими в том числе и сугубо бытовую философию повседневной жизни.

1.3. Образность мышления как фактор конкурентоспособности

Китайская письменность, как и письменность других народов Юго-Восточной Азии, основана не на буквах, а на иероглифах. Каждый иероглиф имеет свое значение и звучит как один слог. Поскольку число слогов в языке ограничено и значительно меньше числа используемых понятий, возникает проблема соответствия. В устной речи она решается использованием различных тонов: одни и те же звуки в зависимости от тона, которым они произнесены, означают совершенно разные вещи.

На письме проблема решается увеличением числа иероглифов до крайних пределов: даже чтобы просто читать газету, нужно знать около полутора тысяч иероглифов! В результате степень традиционной образованности в Китае и по сей день определяется, прежде всего, числом иероглифов, которые помнит человек. Тем не менее, для того, чтобы читать (и тем более писать) специализированный текст, посвященный сложным и разнообразным проблемам, еще не так давно часто требовалось несколько человек: один специалист просто не мог знать соответствующее число достаточно сложных иероглифов.

Таким образом, познание было в значительной степени коллективным, а не индивидуальным делом, что существенно усиливало и закрепляло и без того объективно свойственный восточным культурам коллективизм.[11] При этом сложность иероглифического письма стала колоссальной преградой развития технологий, так как люди просто не могли запомнить и затем воспроизвести полученную ими информацию. Это стало одной из наиболее глубоких, культурно-психологических причин технической отсталости Китая, нараставшей как минимум с середины XVIII века и обусловившей трагизм его истории в последующие двести лет, — на протяжении жизни восьми поколений!

Однако сложность и многочисленность иероглифов, даже доведенные почти до абсурда, все равно не могли решить проблему недостаточности слогового письма для обозначения большого количества имеющихся сущностей. Результатом ее нерешенности стала многозначность целого ряда иероглифов, разные значения которых часто весьма слабо связаны друг с другом.

Жизнь в условиях лексической многозначности, то есть, по сути дела, в условиях неопределенности смыслов представляет собой постоянную жесточайшую тренировку сметливости и находчивости, которую вынужденно проходит китайское сознание на протяжении всей жизни. Чтобы понять смысл сказанного, часто недостаточно просто знать значения слогов и даже тонов: надо постоянно и очень быстро сопоставлять различные варианты возможного и выявлять среди них наиболее реальный.

Естественно, подобная повседневная, воспринимающаяся как единственно возможная и само собой разумеющаяся норма, тренировка накладывает весьма существенный отпечаток как на национальную культуру, так и на национальный характер.

Весьма существенный отпечаток на них накладывает и иероглифическое письмо как таковое. Ведь иероглиф, в отличие от привычной нам буквы, представляет собой не абстрактный символ почти «в чистом виде»,[12] а картинку, имеющую самостоятельное значение или, по крайней мере, поддающуюся толкованию в таком качестве.

В результате при чтении иероглифов у достаточно культурного и образованного человека могут возникать (хотя могут, разумеется, и не возникать) три ассоциативные ряда одновременно: связанный с их прямым значением, со звучанием обозначаемых ими слогов и, наконец, — с видом иероглифа как картинки.

Купание в этих ассоциативных рядах способно смертельно утомить неподготовленного человека и вызвать у него глубочайшее отвращение ко всему китайскому как к чудовищно и бессмысленно усложненному. Вместе с тем такая многозначность тренирует интеллект — или, по крайней мере, его некоторые специфические особенности, а также (а насколько можно судить по практическим наблюдениям, в особенности) эстетическое чувство.

Повседневное использование в качестве исходной единицы письменности изображений, имеющих собственное значение, способствует развитию образности мышления, что в сочетании с синтетическим, — троичным, а не дуалистическим, — характером мышления дает китайскому сознанию колоссальные резервы, практически не используемые в настоящее время (как и в прошлом), но способные в будущем, — в том числе, вероятно, и не столь уж отдаленном, — развернуть перед ним колоссальные перспективы.

Дело в том, что одно из магистральных направлений развития компьютерных и в целом информационных технологий является повышение «дружественности интерфейса» и его биологизация, постепенно снимающая для человека смысловые и технические барьеры при обращению к компьютеру. Практически не вызывает сомнений, что через некоторое время мы будем обращаться за советом к компьютеру с такой же простотой и легкостью, что и друг к другу,[13] — и получать надежный, развернутый и проверенный ответ.

Это весьма существенно изменит характер конкуренции как между отдельными индивидуумами, так и между организациями.

Сегодня она ведется в основном на основе формальной логики, — а компьютер, будучи ее вещественным воплощением, по мере биологизации интерфейса сделает нас равными по доступу к ней (примерно так же, как Интернет уже уравнял нас по доступу к непроверенной и неструктурированной информации[14]). Конкуренция же на основе того, к чему ее участники по определению имеют равный доступ, невозможна в принципе, — поэтому конкуренция на основе формальной логики исчезнет так же, как в развитых странах исчезла конкуренция на основе доступа к калорийной еде[15] (хотя в неразвитых странах подобная конкуренция сохраняется и по сей день, — а по мере дегуманизации человечества даже начинает усугубляться).

В результате развития описанных процессов конкуренция на основе формальной логики уже отступает в тень, уступая место конкуренции на основе внелогических форм мышления: творческого и мистического. Это ведет к огромному и далеко еще не полностью понятному комплексу разнообразных последствий, однако бесспорным является рост значимости образного мышления по сравнению с формально-логическим.

Поскольку использование иероглифов поневоле создает предпосылки (а то и прямо способствует) развитию именно образного мышления, цивилизации, использующие иероглифическое письмо, получат уже в обозримом будущем дополнительное конкурентное преимущество перед теми, кто использует обычные буквы.

В этом отношении весьма интересным представляется принципиально различный ответ на вызов индустриализации, данный родственными китайской и японской цивилизациями (именно это родство во многом и обусловило жестокость конкурентной борьбы между ними: на человеческие культуры в полной мере распространяется правило, по которому внутривидовая конкуренция носит значительно более жестокий и ожесточенный характер, чем межвидовая).

Развитие индустриальных технологий и в особенности начало научно-технической революции потребовало кардинального упрощения иероглифического письма. Китай ответил на этот вызов кардинальным упрощением иероглифов, осуществленным при Мао Цзэдуне; Япония — введением в дополнение к иероглифическому письму обычной буквенной азбуки на основе латиницы. Вопреки широко распространенному мнению, это результат не американской оккупации, а развития индустрии, так как реформа эта была проведена в 1937 году; правда, тогда латиница не получила широкого распространения, и в 1946 году была проведена вторая реформа языка, предусматривавшая существенное упрощение используемых знаков, — как иероглифов, так и букв, — а также введение «иероглифического минимума» в 1850 знаков: реформой предписывалось стремиться к ограничению ими всей письменной речи для ее большей понятности.[16]

Тем самым японцы, стремясь к большей технологичности и простоте, неосознанно принесли в жертву не просто собственные культурные особенности, но и возможность использовать в будущем (правда, отдаленном до полной неопределенности) таящиеся в них конкурентные преимущества. В этом еще раз проявилось принципиальное отличие китайской и японской культур: вторая, сформировавшаяся под колоссальным влиянием первой (вплоть до использования китайских иероглифов даже и по сей день), обладает свойствами блистательного, изощренного копииста. Это обуславливает не только тщательность и живучесть разнообразных ритуалов, но и успехи в области общественного управления и технологического прогресса. Ведь рациональное заимствование и приспособление к национальной культуре социальных инструментов и механизмов в сочетании с заимствованием рыночных целей подразумевает достижение высоких технологических успехов как способа достижения заимствованных целей в рамках заимствованной же парадигмы.

Возвращаясь к нетривиальным возможностям, неожиданно открываемым перед Китаем современным этапом технологического прогресса, стоит особо отметить неожиданные последствия его непродуманной демографической политики.

Жесткое (по крайней мере, в городах) проведение в жизнь принципа «одна семья — один ребенок» в условиях традиционного стремления китайцев к наследнику привело к хорошо известному и многократно описанному количественному преобладанию рождающихся живыми мальчиков над девочками, которое сегодня хорошо заметно уже и среди молодежи.

Влияние этого на современное китайское общество (в том числе на рост его агрессивности, что представляется наиболее важным) будет рассмотрено ниже. Здесь мы ограничимся констатацией того самоочевидного факта, что более редкий фактор автоматически становится более ценным, а в человеческом обществе — и более влиятельным.

В результате обостряющаяся нехватка женщин исподволь меняет их место и значение в современном китайском обществе.

«Исподволь» отнюдь не только в силу естественной инерционности социально-психологических процессов (да еще и основанных на демографических изменениях). Важную роль в медленности и скрытом характере происходящих изменений играет и традиционное китайское отношение к женщинам, которое было, без всякого преувеличения, ужасающим, — по крайней мере, для не мусульманской страны.

Чудовищные бедствия, которые переживал китайский народ на протяжении всей своей истории, в первую очередь ложился на плечи женщин. Помимо того, что их в прямом смысле слова не считали за людей, понятное стремление крестьян иметь в первую очередь наследников и работников оборачивалось не только массовой продажей девочек (как «лишних ртов»), но и их прямым убийством в частые времена голода — для экономии пищи.

Однако ужасное положение женщин отнюдь не было следствием одной только беспросветной нужды. Достаточно указать на стандарты красоты, которые предписывали с детства калечить ступни женщин относительно обеспеченной части общества так, что в зрелом возрасте они не могли порой самостоятельно ходить.

В условиях дешевизны красивых девушек из крестьянских семей знатные и просто обеспеченные китайцы имели порой такое количество наложниц, что некоторые из последних вообще ни разу в жизни не видели своего владельца и повелителя. Само собой разумеется, что за «измену» им полагалась по-китайски изощренная и мучительная казнь, а прав у них не было практически никаких.

Шахерезада, несмотря на понятное и широко рекламируемое даже и в наше время отношение к женщинам в мусульманском мире, была просто невозможна в средневековом Китае. Превращение наложницы во всемогущую императрицу Цы Си является не столько исключением, которое лишь подчеркивает правило, сколько одним из проявлений глубины разложения традиционной китайской государственности и, шире, всего китайского общества в конце XIX века.

Это многотысячелетнее наследие, конечно, в принципе не может быть изжито в течение жизни нескольких поколений, — пусть даже и насыщенной разнообразными, в том числе трагическими событиями. Тем не менее, растущий «дефицит женщин» (да простит меня читатель за этот корявый и невежливый канцеляризм, но он наиболее точно отражает ситуацию) объективно способствует росту значения женщины в обществе и усилению ее влияния.

Даже в России мы видим ряд китайских коммерческих структур, эффективно управляемых, а часто и созданных именно женщинами. Успешно занимающиеся бизнесом женщины сплошь и рядом становятся фактически главами семей; их голос часто оказывается решающим во внутрисемейных спорах. В континентальном Китае этот процесс также весьма нагляден по сравнению с серединой 90-х годов, когда традиции еще были живы в своей полноте.

Увеличение общественной роли и влиятельности женщин в современных условиях представляется весьма серьезным фактором конкурентоспособности общества.

Дело в том, что воспетое в бесчисленных анекдотах различие мужского и женского типа сознания существует, несмотря на описания их преимущественно в произведениях «низкого жанра», на самом деле. Афористичное выражение этого различия заключается в том, что мужчина узнает, а женщина знает; научное — в склонности мужского типа сознания к формальной логике, а женского — к интуитивизму.

Развитие компьютерных технологий, которое, как было показано выше, через некоторое ограниченное время уравняет людей в доступе к формальной логике, равно как и оборотная сторона этих же технологий, — снижение познаваемости современного мира,[17] — повышают значение и, соответственно, востребованность в конкурентной борьбе именно женского, интуитивного типа мышления.

Насколько можно судить сейчас, оно в наибольшей степени соответствует надвигающимся временам, в которых конкуренция будет вестись, с одной стороны, в условиях непривычно высокой для нас неопределенности и, одновременно, — равного или почти равного доступа участников конкуренции к формальной логике.

Женский тип мышления, таким образом, имеет вполне реальное и увеличивающееся со временем конкурентное преимущество над традиционным мужским.

Конечно, до нового матриархата еще очень и очень далеко, но массовый выход женщин на политическую арену после начала глобализации (связанного с массовым применением соответствующих технологий), с 90-х годов, — результат не столько торжества оголтелого феминизма и извращенной толерантности,[18] сколько вечного стремления человеческого общества к эффективности и конкурентоспособности.

Просто времена сменились, и на новом технологическом базисе инструменты достижения эффективности — в том числе и в гендерном аспекте управления — стали несколько иными.

И Китай, — как ни парадоксально, на этот раз в силу грубых политических ошибок своего недавнего прошлого, — оказался «на гребне волны» и этого глобального процесса.

1.4. Этническая солидарность

Несмотря на глубочайшую пропасть не только между городом и деревней, но и между различными регионами, доходящую до полного непонимания диалектов друг друга, для китайцев характерна высочайшая степень этнической солидарности. Это стихийные, природные националисты, очень четко различающие свое отношение к другим ханьцам (даже если они могут объясниться с ними только в письменном виде) и представителям всех остальных народов.

Бытовые истории о глубине различий китайских диалектов (из-за которых, например, зачастую плохо понимали даже Мао Цзэдуна, говорившего на хунаньском) отнюдь не являются преувеличением.

Одному из авторов пришлось столкнуться с этим в небольшом ресторанчике в Сычуани, где названия блюд не только не сопровождались иллюстрациями, но и были (что вполне традиционно для туристических мест Китая) избыточно поэтичными, так что меню не позволяло понять о них практически ничего. Молоденькая официантка не говорила на мандарине (официальный китайский язык на основе пекинского диалекта) и не понимала его, а пекинские гости точно так же не понимали сычуанский диалект. В результате диалог через некоторое время приобрел полностью письменный характер.

В Тибете же и вовсе возникла анекдотическая ситуация, когда тибетец-экскурсовод, искренне веривший, что свободно говорит на мандарине, в конце концов был вынужден вести экскурсию на английском (точнее, на «пиджин-инглиш»[19]), русский член группы выступал в роли переводчика для китайских коллег, говоривших по-русски, а те уже переводили услышанное на китайский для остальных экскурсантов.

Этническая солидарность проявляется в мириадах повседневных деталей и, конечно же, находит свое отражение в языке. Так, у нас нет собственно русского слова для обозначения эмигрантов, покинувших нашу страну,[20] но в целом это слово до сих пор имеет отчетливо негативный характер, оставаясь по смыслу довольно близким к «невозвращенцу» еще сталинских времен. Китайское же «хуацяо» дословно означает «мост на Родину» и подчеркивает не отделенность живущего за границей китайца от его страны, но, напротив, его нерушимую связь с ней, даже если он никогда не видел ее и, скорее всего, никогда ее не увидит.

Терпимое отношение к эмигрантам весьма характерно проявилось, когда вскоре после смерти Мао Цзэдуна началось масштабное направление китайских студентов на учебу за границу. Около половины (а периодически — до 70 %) студентов по завершении учебы не возвращалось обратно, но в отношении них, как правило, не возбуждались репрессивные процедуры, а их оставшиеся в Китае семьи не подвергались наказанию, даже если учеба осуществлялась за государственный счет.

Такой подход не только отражал жизненный опыт и традиции народа, длительное время жившего в условиях жестокого перенаселения и, соответственно, вынужденной массовой эмиграции. Представляется, что он был по-китайски прагматичным, нацеленным на создание высокообразованного и потому влиятельного китайского лобби за границей.

Однако не менее важным видится и выражение в этом необычном для нас явлении этнической солидарности: китайцы-руководители просто не хотели карать представителей своего народа без крайней необходимости. Вероятно, сыграла свою роль и усталость от жестокостей времен Мао Цзэдуна, включая не только «культурную революцию», но и чудовищный, изнурительный длительный голод, в который была искусственно погружена значительная часть страны.[21]

* * *

По мере успешного развития китайской экономики, повышения благосостояния и благополучия населения вполне естественно росло и самосознание китайского общества. Соответственно, менялось и восприятие китайским государством его роли и значения для китайского народа.

Революционной была, безусловно, формула «одна страна — две системы», введенная Дэн Сяопином в начале 80-х годов, еще в самом начале преобразования Китая и знаменовавшая собой переход от узкоклассового к широкому культурному, цивилизационному подходу.

Конечно, она целиком и полностью была сугубо утилитарной, нацеленной на обеспечение конкретных нужд хозяйственного развития. Ведь на первом этапе реформы развитие Китая осуществлялось за счет капиталов хуацяо, и Тайвань, Гонконг, Аомынь (Макао) и другие анклавы играли роль воронок, через которые иссохшая почва китайской экономики орошалась бурными потоками зарубежного китайского капитала, политкорректно именуемого «иностранными инвестициями».

Но все великие преобразования, отвечавшие историческим потребностям, именно в силу этого были во многом вынужденными. Чтобы общество поддержало перемены (а иначе случается, как с Улугбеком, Павлом I, Людвигом Баварским и бесчисленным множеством других опередивших свое время реформаторов и фантазеров, пусть даже и стремившихся к лучшему), оно должно ощущать их своевременность, их полезность: преобразования только тогда будут и возможны, и полезны, когда они вызрели в ходе естественного общественного развития, когда они соответствуют назревшим потребностям.

А потребности эти обычно бывают самого «низменного», материалистического свойства и связаны с текущими повседневными нуждами: иначе общество просто не примет неизбежно пугающего его риска нового и отвергнет даже самые разумные и привлекательные реформы.

Провозглашая лозунг «одна страна — две системы», китайское руководство вряд ли глубоко размышляло о том, что отказывается тем самым от парадигмы классовой борьбы в пользу логики цивилизационного развития и участия в глобальной конкуренции на основе культурной общности.[22] Оно решало узко практическую задачу: переход к модернизации Китая на качественно новой для него, рыночной основе при сохранении «руководящей и направляющей» роли коммунистической партии.

Однако условия решения задачи оказались таковы, что пришлось от развития «в интересах рабочих и крестьян» (а на деле — в интересах партхозноменклатуры) перейти к развитию в интересах всего народа вне зависимости не только от классовой принадлежности тех или иных его элементов (что и саму коммунистическую партию привело в конечном итоге к перерождению[23] в партию всего народа), но и от границ, разделяющих этот народ в каждый отдельно взятый момент.

Так китайское государство, — из сугубо прагматических соображений, что очень по-китайски, — сделало неизбежным расставание со своим сектантским, классовым, идеологизированным обликом в пользу превращения в традиционное государство, преследующее интересы создавшего его народа.

Формальным образом этот процесс был зафиксирован в 2000 году, когда на стандартной визе, ставящейся в паспорта посещающих Китай граждан иных государств, вместо традиционной фразы «виза Китайской Народной Республики» стали писать просто: «китайская виза».

Это выразило завершение трансформации самосознания самого китайского государства, всей китайской бюрократии: с 2000 года она уже окончательно служит не «континентальному» и тем более не «красному» Китаю, а государству всех китайцев, где бы они ни находились, выражающему и защищающему их интересы на не столько политико-административной, сколько на этнической основе.

Революция сознания заняла, таким образом, почти два десятилетия, — и была не просто открытой: она была оформлена и закреплена так, чтобы быть понятной и очевидной для всего мира.

Для того, чтобы понять степень адекватности традиционного европейского сознания и уровень нашего понимания Китая следует добавить, что мир, в то время уже буквально не спускавший с Китая глаз и считавший его возвышение главным событием XXI века, этого формального завершения исключительно важной, ментальной революции вообще не заметил.

Никак.

Словно его не было.

Дерсу Узала говорил «глаза есть — посмотри нету», — но он говорил это про дикую природу, часто недоступную пониманию и восприятию горожанина.

Увы: приходится сознавать, что для этого горожанина весьма часто точно так же недоступно восприятию (включая восприятие профессиональных аналитиков) содержание пометок в его собственном паспорте.

А ведь революция эта, — в силу того, что китайские диаспоры есть почти во всех странах мира и, как правило, неуклонно расширяются и крепнут, — непосредственно касается в прямом смысле слова всех народов и всех государств современности.

Ведь один из лозунгов для внутреннего употребления — из тех, что редко и далеко не всегда охотно переводят иностранцам, даже если те настойчиво просят сопровождающих, — «китайцы ни в одной стране мира никогда не будут этническим меньшинством!»

Его популярность и распространенность в китайском обществе стала такой, что в начале 2010-х годов он зазвучал, наконец, и с высших партийных и государственных трибун.

Китай — это государство всех китайцев.

Его громада, влияние и энергия стоит за каждым из них, где бы и в каком бы плачевном виде он сегодня ни находился.

И забывать это — значит обрекать себя на весьма существенные, неожиданные, излишние, но в данном случае целиком и полностью заслуженные неприятности.

* * *

С конце 90-х в силу роста коммерциализации в Китае (сначала в туристических районах, а с середины 2000-х и в остальных[24]) появилось невиданное до того[25] явление — обман иностранных туристов. Проявлялось это обычно, конечно, не в привычных для наших рынков (особенно с гостями из Закавказья) прямом обсчете и обвесе покупателя, но в завышении цены (даже после ожесточенного и по-китайски изматывающего торга) и, особенно, пересортице, позволяющей торговцу «в случае чего» объяснить подсовывание более дешевого товара простым недопониманием или, на худой конец, непредумышленной ошибкой. (Надо отметить, что при всей изощренности своих навыков китайские торговцы крайне неохотно идут на прямой обман, предпочитая добиваться согласия покупателя на заведомо невыгодные для него условия; вероятно, это связано не только с культурными и профессиональными традициями, но и со страхом перед правоохранительными органами и боязнью лишиться «чистой» работы продавца.)

В середине 2000-х годов на рынке одного из южных городов континентальной части Китая, являющегося центром внутрикитайского туризма, но почти не известного иностранцам, сопровождающий одного из авторов данной книги заинтересовался выставленными образцами китайской каллиграфии.

Это удивительно утонченное искусство, захватывающее души десятков миллионов китайцев, но, к сожалению, трудно доступное для сторонних наблюдателей, не принадлежащих к китайской культуре. Сопровождающий оказался тонким ценителем этого искусства и всерьез заинтересовался одной из работ.

Когда продавец назвал ее цену — эквивалент двух тысяч долларов (в окрестностях этого города, благо район, за пределами туристических мест, был беден, за такие деньги, наверное, можно было купить, по крайней мере, небольшой дом) — потенциальный покупатель, у которого таких денег, разумеется, не было даже теоретически, с улыбкой ответил, что, если работа подлинная (то есть принадлежит перу мастера-каллиграфа, а не является простой копией), то она, конечно, стоит таких денег.

На что продавец, оценив квалификацию покупателя, очень серьезно спросил: «А это кому — ему или тебе?»

Смысл вопроса заключался в том, что иностранца можно обмануть и беспощадно «кинуть» на деньги, да еще и предложив сопровождающему помочь в обмане за долю в полученной прибыли (надо отметить, что такие предложения поступали нашим сопровождающим почти постоянно, но они воздерживались от их принятия, ограничиваясь приглашением в первую очередь к «своим» торговцам, — которые, правда, обычно отличались хорошим качеством товаров и умеренными ценами[26]).

Обмануть же «своего», всучив ему копию работы по цене подлинника, представляется серьезным проступком, идти на который (да еще по отношению к искренне интересующемуся предметом человеку) просто нельзя.

Поэтому, если бы сопровождающий всерьез выразил желание купить заинтересовавшую его работу, она была бы продана ему по цене копии.

Интересно, что сопровождавший рассказал эту историю с плохо скрываемой гордостью за национальное чувство не просто самых обычных китайцев, но еще и занимающихся мелкой розницей торгашей. При этом сам сопровождающий не только не испытывал патриотических чувств по отношению к китайскому государству, но был настроен почти диссидентски. Он по собственному почину рассказывал об «имеющихся недостатках» и проблемах даже там, где коллега из России и не подозревал об их существовании, так что порой приходилось просто одергивать его, заставляя переключаться на стандартное описание туристических достопримечательностей. В Пекине же этот сопровождающийся наотрез отказался вместе с российскими гостями посещать мавзолей Мао Цзэдуна, в резкой форме выразив свое недоумение по поводу желания гостей сделать это, а когда последние все-таки настояли на своем, проводил россиян на входе и встретил на выходе, не желая заходить внутрь.

И даже этот человек, весьма критически относящийся к современному ему китайскому государству и обществу, испытывал при виде этнической солидарности китайцев радость, которой не мог не поделиться с иностранными туристами, только что едва не ставшими жертвой этой солидарности!

Одной из фундаментальных основ этнической солидарности китайцев, мало понятной для представителей иных культур, и в особенности Запада, является полное отсутствие презрительного отношения к обычным, рядовым труженикам со стороны представителей образованных слоев, — по крайней мере, их старшего и среднего поколения.

Попадаясь на удочку мошенников, выражая негодование назойливостью торговцев, возмущаясь необязательностью или ленью обслуживающего персонала мы почти всегда наряду с полным сочувствием со стороны китайских коллег сталкивались с их попытками (часто весьма неуклюжими) защитить и оправдать в наших глазах часто совершенно неведомых им лентяев или жуликов.

Нам рассказывали о тяжелой жизни простых людей, о необразованности, влекущей за собой неорганизованность и разгильдяйство, о материальных и климатических трудностях и даже (правда, один только раз) о том, что развитие туризма в данном регионе призвано не столько удовлетворять вкусы туристов, сколько создать рабочие места для местных жителей с тем, чтобы выращивание наркотиков перестало быть для них единственным способом заработка, и за него стало возможным, наконец, карать по всей строгости китайских законов (то есть, расстреливать).

Ни единого раза мы не услышали из уст китайских интеллигентов прямого осуждения своих соотечественников, стоящих ниже их по социальной лестнице, даже в тех случаях, когда они заслуживали не то что порицания, но и серьезного уголовного наказания.

Причина этого, насколько можно судить, в масштабной кампании перевоспитания интеллигенции, проведенной Мао Цзэдуном в ходе «культурной революции».

В ее ходе китайскую интеллигенцию не обвиняли в каких бы то ни было преступлениях и не репрессировали каким-то специальным образом, а просто переселяли в сельскую местность и принуждали жить с крестьянами (положение которых было в то время ужасающим) одной жизнью.

Побывав в прямом смысле слова в шкуре простого крестьянина, целое поколение китайских интеллигентов прониклось глубочайшим, пожизненным уважением к тому «простому народу», на терпении и трудолюбии которого стоял тогда и стоит сейчас китайский колосс. Значительная часть китайской интеллигенции передало это чувство своим детям.

В результате китайский интеллектуальный класс представляется едва ли не единственным интеллектуальным классом мира, не считающим необразованных, «простых» людей своей страны, — даже тех, кто ведет без всякого преувеличения растительное существование, — «быдлом»[27] и полностью свободным от презрения к ним.

Здесь нет никакого сюсюканья, никакого заискивания, никакого преувеличения реальных способностей и возможностей китайских крестьян и ремесленников, никакого мистического бреда в стиле «народа-богоносца». Уважающие обычных китайцев образованные люди вполне способны организовывать их жесточайшую эксплуатацию, принимать решения, наносящие им серьезнейший ущерб, или просто со спокойным цинизмом игнорировать их интересы.

Но при всем этом образованная часть китайского общества испытывает глубокое уважение и даже, более того, почтение к китайскому народу — даже при всех его хорошо видимых и отлично сознаваемых недостатках.

Реальное, не на словах, а на деле единство интеллигенции с народом, этот посмертный и, скорее всего, совершенно непредумышленный подарок Мао стал исключительно серьезным фактором если и не монолитности, то, во всяком случае, единства — и, соответственно, конкурентоспособности китайского общества.

Разумеется, историческое удаление от шокового опыта маоистского «перевоспитания», а также широкое распространение западных стандартов образования ведет к ослаблению этого чувства. Значительная часть нынешних 30-летних китайских менеджеров, специалистов и аналитиков по своему восприятию обычных тружеников близки к западным сверстникам.

Это естественно: никакой результат разового воздействия, пусть даже и очень глубокого, не бывает вечным.

Но пока еще он сохраняется, и в ближайшее десятилетие основная часть китайской интеллигенции и в целом образованной части китайского общества все еще будет сохранять, хоть и остаточное, но безусловное уважение к обычному необразованному труженику (и даже спекулянту). Это уважение качественно усиливает не видимую со стороны и являющуюся поэтому «скрытым резервом», но исключительно важную для понимания его возможностей и перспектив этническую солидарность китайского общества.

Глава 2

Влияние истории на национальный характер

Национальный характер каждого народа несет на себе отпечаток пройденного им исторического пути: в этом он подобен отдельной личности, представляющей собой сплав генетически заложенных в ней черт и собственных усилий, запечатленных в ее биографии.

В этом отношении китайцы не отделимы от всего остального человечества — с той лишь существенной поправкой, что в силу большей длительности их исторического пути и влияние его на национальный характер (или, с другой стороны, раскрытие национального характера в истории народа) представляется значительно более существенным.

Эта тема представляет собой колоссальный социопсихологический и культурологический интерес; огромный массив соответствующей информации должен быть предметом отдельного специализированного исследования. В рамках данной работы, имеющей преимущественно практическую направленность, авторы ограничиваются лишь отдельными чертами, представляющимися им наиболее важными именно с практической точки зрения.

2.1. Органичность государственности

Китайский народ является единственным из живущих в настоящее время на Земле, который не заимствовал свою государственность у соседей, но сам придумал, выносил и выстрадал ее и является ее носителем без каких бы то ни было существенных исторических разрывов.[28]

Маньчжурское завоевание было именно традиционным в древней истории нашествием варваров, не принесших своей культуры, но с восторгом воспользовавшихся завоеванной, ставших в итоге ее пленниками и полностью переработанных ею.

Обладание собственным, самостоятельно выработанным, выстроенным и выстраданным государством представляется огромным преимуществом, значимость которого хронически недооценивается именно в силу его уникальности. Между тем самостоятельное формирование собственного государства позволяет обеспечить его максимальное соответствие национальной культуре и особенностям национальной психологии, сделав его взаимодействие с народом наиболее гармоничным и потому эффективным с точки зрения развития общества.

Разумеется, это ни в коей мере не означает какого-то особенного гуманизма государства или его демократичности; скорее даже наоборот — с учетом низкого уровня развития производительных сил во время его формирования, не предусматривающей какой бы то ни было свободы индивидуума или, как минимум, не нуждающейся в ней.

Государство по своей природе и по объективно присущим ему свойствам не является не только нянькой народа, как полагают социалисты всех сортов, но и его слугой, в чем по традиции либеральной антироялистской пропаганды конца XVIII века до сих пор убеждены некоторые современные демократы.

Государство — это особый не только и даже не столько управленческий, сколько социокультурный и во многом хозяйственный организм, создаваемый народом на определенной, достаточно высокой ступени его развития не только для реализации, но прежде всего для выработки (и лишь затем формулирования) его коллективных интересов.

Более того: неотъемлемой функцией государства является последующее навязывание этих коллективных интересов отдельным личностям и общностям (как производственным, так и политическим, и территориальным), образующим этот народ, и превращение последнего за счет этого в нацию, — то есть народ, овладевший историей, познавший при помощи собственного государства свои долгосрочные исторические интересы и овладевший таким образом своим историческим предназначением.

Из этого следует со всей очевидностью и неизбежностью, что государство, даже если оно исторически выросло изнутри народа, служит ему и является его плотью от плоти и костью от кости, по самой своей функциональной природе не только не является его органической частью, но и неминуемо, при любом уровне демократичности и законности, в силу самой своей природы и самого своего предназначения является для него внешним источником насилия и принуждения.

Государство — это вынесенный вовне и наделенный самостоятельностью орган общества, принуждающий его к осознанию, восприятию и реализации его долгосрочных интересов, в том числе и в прямом противоречии индивидуальным, частным и потому хорошо осознаваемым интересам его отдельных составных частей.

Таким образом, противоречие между государством и народом, государством и обществом с неизбежностью вытекает из самой природы и неотъемлемых исторических функций государства. Тем ценнее его социокультурная близость к обществу, позволяющая по-китайски, максимально сгладить это противоречие и сделать взаимодействие государства с объективно противостоящим ему обществом и народом наиболее целостным и гармоничным.

Конечно, чрезмерная близость государства к обществу, избыточная солидарность с ним может привести к своего рода рабской зависимости от него, к потаканию низменным или, по крайней мере, сиюминутным и частным интересам отдельных элементов общества.

Очень часто выступающее под привлекательным прикрытием гуманизма и демократии[29], такое подчинение общего частному и отход под соответствующими благовидными предлогами от незыблемых в своей беспощадности принципов справедливости (которая представляется порой самым жестоким принципом из всех, существующих на свете) неминуемо становится фатальным для управляющей системы, каковой является государство.

Однако в нашем случае, насколько можно судить, в общем и целом, со всеми хорошо известными, в том числе и весьма длительными, отклонениями и исключениями, эта угроза преодолевается полнотой и целостностью восприятия, характерными для китайской культуры. Они позволяют эффективно и последовательно отграничивать частные интересы от общих — с вполне закономерным и, более того, совершенно необходимым принесением первых в жертву последним.

* * *

Высокая значимость обладания собственным, всецело выросшим из культуры данного общества и прочно укорененным в ней социальным механизмом наиболее наглядно, как представляется, видна на примере такого инструмента, как демократия.

О значимости для участия в глобальной конкуренции, обусловленной порождаемой этим инструментом эффективностью, свидетельствует его превращение в, по определению еще Линкольна, «гражданскую религию» современной западной цивилизации, достаточно прочно вытеснивший из соответствующей ниши регулирования повседневной и, во многом, политической жизни традиционные религии.

Не то что посягательство, но даже любое выражение сомнения (в особенности обоснованного) в отношении той ли иной демократических догм вызывает жесткую (в том числе и стихийную общественную) реакцию со стороны глубоко убежденных в своей толерантности и, более того, светскости людей, вполне сравнимую с реакцией исламских фундаменталистов на карикатуры, высмеивающие пророка Мухаммеда, или еврейских активистов — на сомнения в масштабах Холокоста.

И вот этот исключительно значимый для современного общества инструмент принципиально отличается у народов, заимствовавших его у разного рода «старших братьев», с одной стороны, и у народов, самостоятельно придумывавших и мучительно рожавших его, с другой.

Вторые отличаются от первых не обязательно лучшей практикой правоприменения (в США она значительно хуже, чем, например, в Германии или Японии), но, как правило, существенно более низким качеством писаных законов. Общеизвестно, что, например, с точки зрения формальных демократических стандартов Конституция США значительно хуже конституций большинства государств Южной Америки, — при несопоставимо более высоком уровне реальной демократии и защиты прав человека. Причина представляется вполне очевидной: заимствовать (пусть даже сугубо формально) всегда проще, чем придумывать самому; в последнем случае корявости, шероховатости и внутренние нестыковки практически неизбежны. Однако непрерывно продолжающееся напряженное осознание и переосмысление цели, на которую направлено использующееся средство, и реальный, а не фиктивно-демонстративный характер этой цели, обеспечивает, само собой разумеется, качественно большую эффективность этого средства.

Принципиальным отличием обществ, самостоятельно создавших свою демократию, от заимствовавших ее является, как ни парадоксально, неполнота этой демократии, ограниченность действия демократических инструментов и институтов, — по крайней мере, на высшем уровне.

В полисах Древней Греции эта ограниченность заключалась в распространении демократии почти исключительно на глав семейств, обладавших собственностью и способных держать в руках оружие; в Венеции — в маленькой темной комнатке в роскошном Дворце Дожей, где собирался Совет Десяти, первый в истории орган государственной безопасности, зорко следивший за политической ситуацией и обладавший практически никак не ограниченной властью даже над самыми богатыми и влиятельными гражданами.

В Великобритании это уникальный институт королевской семьи, неформально являющийся ключевым бизнесменом не только страны, но и всей Империи (в том числе и после ее разрушения), и обладающий влиянием (как сугубо моральным, так и административным, политическим и даже финансовым), достаточным для нейтрализации практически любых демократических процедур, включая даже блокирование принятия нежелательных судебных решений.

Наконец, в США это «теневое государство», включающее в себя спецслужбы, политические машины обеих партий, профессиональных лоббистов и перетекающих из государства в бизнес и обратно топ-менеджеров, — зародыш и предтеча сегодняшнего глобального управляющего класса, эффективно использующего демократические процедуры в качестве инструмента вполне откровенного и лишь слегка маскирующегося тоталитаризма.

Резюмируя, можно зафиксировать: созданная самостоятельно, в соответствии с собственными внутренними потребностями, выстраданная демократия отличается от выученной наизусть наличием теневых встроенных механизмов, которые позволяют при необходимости даже убивать руководителей страны, но не дают им совершать действия, неприемлемые для общественной элиты или ставящие под угрозу долгосрочные интересы общества.

Указание на это обычно вызывает у адептов демократической «гражданской религии» категорическое отрицание; предъявление же доказательств ведет либо к агрессии, либо (у разумной части аналитиков) к вынужденному признанию в несовершенстве демократии или ее преходящем кризисе. Правда, они всеми силами стараются тактично умолчать, что, в конечном счете, этот преходящий кризис восходит еще к временам Аристотеля, справедливо бичевавшего современный тип демократии как «охлократию» — разрушительную для общества власть низменных инстинктов и сиюминутных частных интересов.

Практика показывает: чтобы защититься от них, самостоятельно создавшее демократию общество вырабатывает непубличные, внутренние механизмы, которые не пропагандируются и даже скрываются от постороннего глаза, — как из необходимости защищать от чрезмерного внимания конкурентов свои управляющие центры, так и в силу их вопиющего противоречия сияющему демократическому идеалу.

Поэтому народы, не рождающие демократию сами, а заимствующие ее у более удачливых соседей, как правило, даже не подозревают о неотъемлемо присущей ей неполноте и несовершенности: подобно туземцам колонизируемых стран, они не видят разницы между работающими часами и пустым циферблатом со стрелками, но без часового механизма.

Заимствованная демократия так же близка к самостоятельно рожденной и выращенной, как самолеты и целые аэропорты, заботливо сплетенные из тростника в рамках разного рода карго-культов, — к настоящим. Особенно ярко мы видим это на опыте даже не столько провалившихся попыток в рамках исламского мира (при реально, хоть и странным для нас образом, работающей демократии в Исламской республике Иран), сколько постсоциалистической демократизации стран Восточной Европы, — именно в силу ее формальной успешности.

Заимствующие демократию народы не создают у себя соответствующих страховочных механизмов, из-за чего их демократия оказывается неэффективной и, в конечном итоге, беззащитной перед разнообразными соблазнами (в том числе любезно предлагаемыми народами, построившими свою демократию самостоятельно). Неэффективность заимствованной демократии оборачивается, в конечном счете, поражением в глобальной конкуренции, — в том числе с теми, кто предоставил соответствующую модель демократии в качестве «сияющего образца».

Таким образом, скрытый характер механизмов, оперативно компенсирующих внутренне присущие и, по-видимому, объективные, неустранимые недостатки демократии, сам по себе является важным фактором конкурентной борьбы: заимствующие демократию попросту не подозревают об их существовании и необходимости и потому, пытаясь использовать механизм без его важнейшего самокорректирующего элемента, обрекают себя на неэффективность и тем самым — на поражение в глобальной конкуренции.

Они живо напоминают при этом нынешних «молодых менеджеров», твердо вызубривших, «как» надо осуществлять те или иные предписанные им действия, но не имеющих ни малейшего представления о том, «почему» и «зачем» их вообще надо совершать.

* * *

Государство — несравнимо более масштабная и объемлющая система, чем современная западная демократия, являющаяся отнюдь не универсальной ценностью, но оптимальной формой его существования во вполне определенных и совершенно точно преходящих исторических обстоятельствах.

Соответственно, описанные выше необходимые, но не разглашаемые внутренние «секреты», встроенные «маленькие темные комнатки», в общем — непубличные инструменты собственной корректировки несравнимо более важны для его функционирования и играют в нем значительно большую роль, чем та, которую мы рассмотрели только что на локальном и частичном по сравнению с ним примере демократии.

Тем важнее для эффективности и, соответственно, конкурентоспособности государства его органичность, его соответствие культуре и обществу, от имени которых оно выступает на мировой арене и развитию которых служит. А максимальный уровень такой органичности и соответствия вполне естественно достигается тем народом, который не заимствовал свою государственность со стороны, а создал ее самостоятельно, в соответствии с собственными идеалами и потребностями.

Весьма ярко и убедительно это проявляется в попытках решения проблемы, получившей в современной аналитике название «парадокса спецслужб».[30]

Дело в том, что любое общество, регулируя свою деятельность с помощью публично принимаемых им законов, сталкивается с необходимостью решения проблем, которые законами по самой своей природе решены быть не могут.

Прежде всего, это быстро возникающие и при этом столь же быстро создающие для общества неприемлемые опасности проблемы, требующие незамедлительных действий в ситуации отсутствия времени для предварительного принятия соответствующих законов.

Вторая категория объединяет разнородные проблемы, которые не могут решаться публично в связи с неприемлемостью единственно возможных методов их решения для общественной морали (помимо необходимого, но абсолютно аморального шпионажа, к ним относится, например, массовая этническая преступность со стороны представителей архаичных культур в относительно гуманных обществах).

Указанные две категории проблем (для отдельных исторических ситуаций их может быть и больше) создают универсальные ограничения для практического применения принципов «правового государства» и, соответственно, создают объективную, постоянную и в принципе не поддающуюся устранению потребность всякого значимого государства в неправовом, «специальном» регулировании общественных процессов.

Вполне логично, что занимающиеся ими структуры так и называются «специальными». Их парадокс заключается в том, что, объективно находясь вне законодательного и общественного регулирования, они сами определяют для себя границы своей компетенции — и, разумеется, как всякий управленческий организм, стремятся расширить их до абсурда или, как минимум, до заведомо неприемлемых и вредных для общества масштабов.

Любая крайность в урегулировании «парадокса спецслужб» вредна: чрезмерно плотная постановка их под общественный или хотя бы гражданский контроль делает их абсолютно беспомощными и не способными выполнять свои базовые функции (как это, насколько можно понять, произошло в Советском Союзе, где КГБ фактически находился под контролем ЦК КПСС).

Освобождение же от внешнего контроля приводит к подмене спецслужбами структур государственного управления, что создает склонный к насилию и часто откровенно криминальный политический режим, как правило, не способный к организации поступательного общественного развития.

Удерживание спецслужб в зоне «золотой середины», позволяющей сочетать инициативность и самостоятельность со службой общественным, а не собственным узковедомственным интересам, осуществляется созданием достаточно сложных, тонких и во многом неформальных институтов. (Примерами таких институтов могут служить регулярные отчеты руководства спецслужб перед своими же бывшими начальниками или сослуживцами, заседающими в закрытых парламентских комиссиях, а также в целом нормы поведения средств массовой информации, параметры режима секретности, характер подчиненности руководителей спецслужб и методы управления ими со стороны высшего руководства страны.)

Естественно, сложность таких институтов делает категорически необходимым наиболее полный учет культурной специфики: при недостаточности такого учета (например, из-за механического копирования институтов, действующих в рамках иной культуры) они просто не смогут выполнять свои функции.

Китайская система контроля за спецслужбами, несмотря на всю слабость формальной демократии (в ее западном понимании), работает, насколько мы можем судить, весьма эффективно. Это представляется еще одной иллюстрацией того, что китайская государственность органично вырастает из китайской культуры и не является для нее чем-то внешним и тем более чужеродным.

2.2. Стратегический характер управления

Органичность государства для национальной культуры проявляется не только в относительной гармоничности государственных институтов, не воспринимающихся обществом как что-то чужеродное, оторванное от него и враждебно ему противостоящее (даже когда эти неприятные особенности на самом деле имеют место).

То, что китайский народ сам вырастил свое государство, сделало это государство близким ему и, более того, обеспечил историческую преемственность даже тогда, когда официально она прямо отрицалась или, как сейчас, не признавалась «по умолчанию» (напомним, что сегодняшняя Китайская Народная Республика формально не является правопреемником китайского государства, существовавшего до 1949 года, — так же, как Советский Союз формально не был правопреемником Российской империи).

Длительность непрерывной письменной истории, наличие довольно широкого образованного слоя (в виде, прежде всего, чиновничества) и развитость государственности создали предпосылки для достаточно массовых размышлений над событиями прошлого, извлечения из них разнообразных уроков и их достаточно тщательной систематизации.

Длительные периоды раздробленности на различные государства позволяли сопоставить действенность тех или иных социальных механизмов, методов управления и принципов организации не просто на практике, но и в прямой конкуренции между собой, в том числе в военной. Существенно, что эта проверка проводилась многократно, как в разнообразных, так и в сопоставимых условиях, обеспечивая, по сути дела, постановку и изучение результатов множества разнообразных социальных экспериментов.

Хотя эти эксперименты и носили стихийный характер, обеспечиваемый ими опыт был бесценным, а в силу сохранения письменной истории и длительности периодов раздробленности (да и в формально едином государстве характер управления в различных провинциях, как правило, существенно отличался) — и весьма значительным по своему объему.

Естественное в условиях развитой государственности изучение, систематизация и осмысление накопленного опыта управления и социальных технологий в целом дает колоссальный культурный результат. Осмысленное наследие Древней Греции, в которой наличие множества долин в горах также способствовало развитию в разных городах-полисах различных сталкивавшихся между собой политических культур и социальных механизмов, оплодотворило (через Рим и Византию) всю будущую европейскую и, шире, западную цивилизацию. Точно так же осмысленное наследие Древнего Китая оплодотворило китайскую цивилизацию, в том числе и современную.

Вместе с тем характер стихийного осмысления обществом своего исторического наследия принципиально отличается на Востоке и на Западе в силу глубокого различия двух типов общественных культур.

Западное мышление носит (почему так сложилось — крайне интересная, но совершенно безбрежная и, главное, отдельная от настоящей работы тема) преимущественно материалистический характер. В природе оно обращает внимание, прежде всего, на образующие материю частицы, в общественной жизни — на отдельную личность. Западное мышление отливает свой исторический опыт в форму четких институтов, в настоящее время — институтов демократии (правда, в настоящее время в силу общего кризиса человечества они изживают себя, не предлагая взамен ничего привлекательного для отдельного индивида).

Восточное мышление,[31] напротив, более идеалистично: в природе обращает внимание преимущественно на энергию (что позволяет достигать успехов в медицине, но не дает заниматься механикой и потому тормозит по сравнению с Западом развитие технологий на достаточно раннем этапе), а в обществе — на коллективы, то есть социальные механизмы самых различных типов. В силу своей направленности восточное мышление отливает свой исторический опыт не в институты (включая жестко формализованные законы), а в традиции, то есть размытые и слабо формализованные нормы общежития, ориентированные на достижение не индивидуальной выгоды (и общественного блага именно как максимально возможной при данных условиях совокупности индивидуальных выгод), но коллективной гармонии (причем в идеале не внутри одного только общества, но и гармонии этого общества с природой).

Переработка своего исторического опыта при помощи столь специфичной (для нас, разумеется) общественной культуры способствует выработке стратегического мышления, инстинктивно стремящегося к максимально широкому объятию жизни, учета как можно большего количества факторов и процессов для обеспечения своего развития как части всеобщей гармонии (а в наиболее удачном случае — и как способа ее достижения).

Эта стратегичность мышления является весьма существенным конкурентным преимуществом Китая перед Западом. Как отмечали многие ученые, предприниматели и чиновники, работавшие с китайцами, последние, как правило, не отличались быстротой или оригинальностью мышления. Однако, имея привычку продумывать со всех сторон и как будто заново даже вполне тривиальные ситуации, они часто обнаруживали возможности, мимо которых проходили их более поверхностные и энергичные европейские коллеги.

С другой стороны, понимая в силу стратегичности мышления главное в каждый отдельно взятый момент времени, китайские руководители привыкли концентрировать все силы именно на этом главном, не отвлекаясь на второстепенные вопросы. В результате их деятельность сопровождается часто большими диспропорциями и погрешностями, но главные для себя задачи они решают быстро и хорошо.

Принципиально важно, что главное для них отнюдь не обязательно является главным для их подчиненных и тем более для сторонних наблюдателей. Поэтому поведение китайских руководителей иногда кажется иррациональным для тех, кто ошибается в оценке их мотиваций и приоритетов (простейший пример — восприятие иностранными современниками «культурной революции»).

«Они отнюдь не скородумы, но мыслят и действуют очень системно», — таково общее впечатление от китайских руководителей самого разного уровня и в самых разных сферах.

Возможно, играет свою роль и жесткая конкуренция, существующая внутри китайского общества просто в силу его масштабов. Для того, чтобы занять руководящую должность, сопоставимую с должностью своего европейского коллеги, китаец должен победить значительно большее число своих потенциальных соперников и, соответственно, обладать, как минимум, значительно большими конкурентными способностями, — хотя и с учетом глубокого отличия организации конкуренции в Китае от конкуренции на Западе.

Существенно, что стратегичность и системность поведения буквально «в крови» и у обычных китайцев, не сделавших карьеры. Вероятно, эта особенность национальной культуры имеет, прежде всего, исторические причины: крайняя тяжесть повседневных и массовых условий жизни требовала от многих поколений подряд не только энергии и упорства, но и продуманности действий и, более того, выработки и неукоснительной реализации жизненных стратегий.

Недаром именно в Китае традиционные для всех народов притчи оказались отлиты в уникальной форме «стратагем», в предельно емкой форме выражающих те или иные стратегии поведения. Это не отдельно взятые принципы поведения, обычные для пословиц и поговорок (вроде «не плюй в колодец — пригодится воды напиться» или «не имей сто рублей, а имей сто друзей: деньги отнимут, а друзья останутся»), а именно методология длительных действий в различных ситуациях.

Можно предположить, кстати, что именно в силу тактического характера западного и стратегического характера восточного мышления на Западе достигали успеха, как правило, выдающиеся стратеги, а в Китае, скорее, тактики: и те, и другие сталкивались с относительно низким уровнем конкуренции, так как обладали дефицитными для своих обществ качествами.

2.3. Прагматизм: подлинная религия китайского народа

Народ, сам создавший свое государство, обычно находит свои собственные, оригинальные социальные технологии его поддержания и развития, в которых (в силу важности государственного организма для общества) ярко и концентрированно выражаются особенности его культуры.

В истории Китая таким символом национальной специфики представляется прием на чиновничьи должности по результатам экзаменов.

Стоит напомнить, что не только в боярской допетровской России, но и на «просвещенном Западе» государственные должности столетиями распределялись, как правило, на основании принципов знатности и лишь в лучшем случае — личной преданности (и дай бог, если главе государства, а не одного из многих грызущихся кланов). С развитием рыночных отношений должности стали продаваться — и этот метод «отбора» с незначительными модификациями продержался во многих развитых (и даже лидирующих в тогдашнем мире) странах вплоть до конца XIX века, — с более или менее катастрофическими последствиями.

На этом фоне «отсталый» средневековый Китай выглядит недосягаемым мировым лидером в области управленческих и в целом социальных технологий.

«Жертвы ЕГЭ» привыкли обращать внимание на вполне современную прозрачность, публичность и объективность средневековой китайской экзаменационной процедуры (намного превышающая по этим критериям, скажем, современную аттестацию российских государственных служащих), то есть на качества, наиболее рекламируемые либеральными реформаторами в настоящее время.

Однако не менее важным представляется то, что экзамены на высокие должности проводились на территории императорского дворца, а часто и в присутствии императора, что придавало им сакральный характер. Таким образом, процедура проверки знаний (правда, начетнический и оторванный от жизненных нужд характер такого обучения превращал экзамены в способ проверки не столько самих знаний, сколько способности упорно учиться) не только была необходима для назначения на государственную должность, но и являлась, по сути дела, священнодействием.

Впрочем, с учетом значимости государства вообще и качества государственного управления в частности для жизни общества, вызывает недоумение не столько обычай древних китайцев, сколько то, что остальные современные государства, будучи уже хорошо знакомы с ним, так и не последовали китайскому примеру.

Экзамены на государственную должность в средневековом Китае представляются подлинным символом и высшим выражением прагматизма, берущего свое даже в, по сути дела, кастовой системе.

Однако самым удивительным для современного наблюдателя в этих экзаменах является даже не их сакральный характер, а то, что наряду с конкретными знаниями проверялась, например, способность кандидатов писать стихи.

Мы знаем, что практически все китайские поэты древности, чьи произведения дошли до нашего времени, по основному роду своей деятельности были чиновниками, — и, оказывается, это было элементом государственной политики: самый хороший управленец просто не мог подняться выше определенного уровня, если не умел писать стихи![32]

Это представляется отнюдь не отступлением от принципов прагматизма, но лишь иллюстрацией той исключительной важности, которое китайская культура придает задаче достижения и поддержания гармонии.

Если рассматривать государственное управление по-европейски, как способ удовлетворения насущных потребностей общества, слишком сложных или масштабных для его самодеятельных действий, экзамен на стихосложение кажется бессмысленной блажью, нелепой прихотью канувших в Лету самодуров.

Однако в том-то и дело, что в рамках китайской культуры любая человеческая деятельность имеет смысл лишь как способ достижения гармонии, лишь как путь к ней, — и государственное управление отнюдь не является исключением из этого всеобъемлющего правила. А, раз государство должно нести в мир гармонию, непосредственно заниматься этим делом могут лишь чиновники, способные понимать и самостоятельно создавать ее, — что и проверяется в ходе соответствующего экзамена.

Таким образом, стремление к гармонии носит не наносной характер, это не формальный ритуал и не часть аттракциона для тогда еще не существовавших туристов, но квинтэссенция народного духа Китая.

Другое дело, что, как и всякая квинтэссенция, она прячется глубоко в повседневности, не только пронизывая ее, но и размываясь ею, не существуя почти нигде «в чистом виде», — и стремление китайца к вселенской гармонии вряд ли поможет вам в коммерческом споре с ним или просто в ситуации столкновения интересов, в которой вы очевидным образом слабее.

Да и вне конфликтов чрезмерное внимание к китайской культуре и ее символам, отвлекающее от повседневных проблем и тем более мешающее эффективно решать их, вряд ли будет понято обычными китайцами.

«Конфуций и Лаоцзы хороши только для богатых иностранцев», — бросят вам в сердцах. И будут правы, ибо насаждение гармонии на символическом уровне ничего не стоит без повсеместных ежеминутных усилий по ее практическому претворению в жизнь, — а велеречивые философствования этим усилиям только мешают. Строго говоря, схожая ситуация наблюдается и в России: многие безупречно культурные, духовные и патриотичные люди теряют самообладание при виде расплодившихся бездельников, способных лишь бессмысленно и бесплодно разглагольствовать о «духовности», «патриотизме», «народе-богоносце» и «великой русской культуре».

Глубину и всеобщность китайского прагматизма, пронизывающего все поры общественной и личной жизни, весьма убедительно характеризует практическое отсутствие в обществе религии в традиционном смысле этого слова. Ее место занимают, по сути дела, различные своды практических правил, норм поведения и уважения старших, интегрированных в конфуцианстве и, в меньшей степени, в даосизме, которые представляют собой все тот же, избавленный от всех излишеств, выкованный и отшлифованный веками прагматизм, пусть даже и завернутый в привлекательную обложку мудрости.

Оборотной стороной этого является крайняя утилитарность, проявляющаяся практически во всех сферах жизни.

Многие европейцы чувствовали себя неуютно, когда понимали, что живущие в условиях перенаселения китайцы не просто едят все, что в принципе съедобно, но и потребляют все, что в принципе поддается потреблению, не испытывая никаких сантиментов, никакой неловкости и неуверенности в будущем.

Китайцы без тени сомнения используют все, что можно использовать, — в том числе и друг друга, и тем более носителей иных культур.

И вы можете быть самым уважаемым партнером, — и, пока вы нужны, вы будете купаться в лучах признания, уважения и даже искреннего восхищения.

А потом, если вы утратите свое значение для ваших партнеров, вас просто съедят (разумеется, не в физическом смысле слова: социализм оставил свой след, и Китай — это совсем не демократичная Африка, освободившаяся сначала от колонизаторов, а затем и от цивилизации), и обижаться вам будет не на кого. Ведь все, что не может приносить пользу одним способом, должно приносить пользу другим способом.

Восхищаясь китайским прагматизмом и порождаемой им эффективностью, ежась от китайской утилитарности, помните, что главная стратегическая задача практически любого сотрудничества (и в особенности в случае Китая) — это не переместиться из-за общего стола в тарелку.

В рамках китайской культуры, сформированной на протяжении тысячелетий чудовищными лишениями и неимоверно тяжелым трудом, этот переход будет сопровождаться минимумом сдерживающих остальных едоков сентиментальностей.

Правда, этот же самый часто пугающий прагматизм исключительно полезен вам, если вы хорошо делаете свое дело и приносите значимый вклад в общий котел. Осознав это, большинство китайцев будут дружелюбными и предупредительными, с удовольствием и уважением будут советоваться с вами, даже если вы будете много ниже их по рангу.

Поскольку деньги остаются главным мерилом успеха, именно прагматизм стремительно размывает те традиции и особенности, о которых пойдет речь ниже, именно он привел к появлению и ведет сейчас к стремительному расширению слоя европеизированных китайцев, готовых и способных работать даже вместо обеда, с охотой отвечающих на звонки не то что вечером, но и ночью, детально выполняющих свои контрактные обязательства, идущих вам навстречу в спорных вопросах ради сохранения (не говоря уже о расширении) сотрудничества и заранее, без каких бы то ни было намеков информирующих вас о всех возможных проблемах и задержках.

2.4. Стойкость и упорство

Одной из наиболее поразительных особенностей китайской культуры является практически полное отсутствие такого разрушающего и парализующего человека чувства, как отчаяние.

Не будет преувеличением утверждать, что оно попросту неведомо современным китайцам. Потерпев поражение, испытав крушение всех надежд, на горьком опыте убедившись в беспочвенности и тщетности своих чаяний, китаец испытывает лишь печаль и только в самых серьезных случаях (связанных, например, со смертью близких ему людей) — скорбь.

Отчаяние буквально ампутировано из души современного китайца и, вероятно, это связано прежде всего с историей китайского народа. В стране, где людей вырезали целыми уездами, если вообще не провинциями, а Мао Цзэдун, кажущийся нам людоедом, выглядел на фоне своих предшественников (да и многих современников) как подлинный гуманист, — люди, способные предаваться отчаянию вместо непрерывной исступленной борьбы за выживание, просто не имели шанса оставить после себя потомство, — по крайней мере, жизнеспособное.

В результате жесточайшего естественного отбора отчаяние, как своеобразный психический вирус, умерло вместе со всеми своими потенциальными носителями.

С сугубо экономической точки зрения отсутствие отчаяния всецело и однозначно позитивно: это важный фактор конкурентоспособности, обуславливающий стойкость и упорство и в непосредственном труде, и в управлении, и во всем остальном невообразимом множестве видов человеческой деятельности. Строго говоря, он повышает не только конкурентоспособность, но и жизнеспособность как таковую, помогая не расточать силы на заведомо бесплодные эмоции, а сохранять и концентрировать их для проявления стойкости, выработки и реализации умения как противостоять, так и приспосабливаться к меняющимся обстоятельствам.

А приспособляемость китайцев к самым разным, в том числе и прямо враждебным внешним условиям, умение сохранять свой жизненный уклад и жить по собственным, наиболее удобным для них правилам исключительны: живым свидетельством тому являются китайские общины, интенсивно работающие и процветающие почти во всех странах мира.

Трудолюбие, способность к изнуряющему монотонному труду, организованность и готовность к лишениям, — эти вдохновляющие бизнесменов всего мира черты китайского национального характера также во многом связаны и с отсутствием в нем даже потенциальной способности отчаиваться.

Стойкость и упорство производят порой впечатление простой ограниченности кругозора и неспособности задумываться о будущем: китаец предпочитает не сдаваться здесь и сейчас, а там видно будет… Хотя уже это представляется слишком русской формулировкой: для китайца «там видно будет» несущественно, так как в силу глубочайшего, всеобъемлющего прагматизма никаких «там» и «потом» для его сиюминутного восприятия зачастую попросту не существует.

Разумеется, носитель китайской культуры так же, как и остальные люди, строит планы и прогнозирует будущее, применяясь к своим прогнозам, — однако он совершенно не склонен к беспредметным надеждам и ожиданиям. Если он не может себе представить того, что будет завтра, он не гадает и не мечтает о будущем, а механически переносит на него сегодняшние реалии, тем самым забывая о нем и, перестав отвлекаться на бесплодные размышления, всецело погружаясь в «здесь и сейчас».

При этом руководители китайских корпораций часто, недостаточно хорошо понимая ситуацию (особенно в другой стране, — например, в России) предъявляют своим сотрудникам заведомо неисполнимые требования и ставят перед ними нереальные цели. Однако сотрудники не только обязаны пытаться сделать заведомо невозможное (пока руководство не одумается), но, по наблюдениям авторов этой книги, действительно искренне пытаются сделать это, отнюдь не переживая ситуацию как трагедию (что кажется неизбежным для представителя западных культур).

Погруженность в текущий момент, растворенность в сиюминутности порождает крайние упорство и настойчивость в отстаивании своих непосредственных интересов.

Наиболее наглядно это проявляется во внезапно вспыхивающих и по сей день крестьянских восстаниях, в ходе которых китайцы, отчаявшись защитить свои интересы законным образом, прибегают к демонстрации негодования и неприятия решений власти, а затем и к прямому насилию. При этом они действуют жестко, последовательно и бескомпромиссно. Уровень социальной напряженности в Китае, по некоторым данным, и сейчас оценивается по количеству этих восстаний, числу их участников и их последствиям.

Обычно крестьянские восстания возникают при строительстве новых объектов инфраструктуры, землю под которые выкупают у крестьянских общин (коммун). Естественно, государство старается купить ее подешевле, крестьяне — продать подороже, и представления сторон часто различаются в разы. Если сроки строительства поджимают, времени на убеждение крестьян не остается, — и те понимают, что могут диктовать свои условия, хотя формально последнее слово принадлежит государству.

Существенно и то, что иногда отчуждаемая земля по тем или иным причинам является исключительно значимой для крестьян, и они не хотят расставаться с ней ни за какие деньги, что качественно усугубляет конфликт.

Стойкость и упорство, порождаемые всеобъемлющим и всепроникающим китайским прагматизмом, воспитываются и повседневной культурой поведения. В частности, и сегодня, несмотря на подлинный культ «маленьких императоров» (мальчиков, являющихся единственными детьми в семье), детей с самого раннего возраста приучают добиваться того, что им нужно, самостоятельно, без всякой помощи взрослых.

Не раз и не два в очередях на разного рода выставки и туристические объекты в Китае нам приходилось наблюдать за китайскими детьми, пытающимися пролезть вперед. Если им удавалось это сделать, за ними достаточно быстро подтягивалось все семейство, — мол, это наши дети, мы должны быть с ними. Если же взрослые из других семей (в том числе, возможно, и наученные уже собственным горьким опытом) указывали этим детям на место, те возвращались обратно, но их родители и не пытались защитить их, даже когда их отчитывали излишне жестко.

В России такое демонстративное равнодушие к собственным детям выглядело бы странно, но в Китае является нормой жизни: мол, это твое желание, твое решение, твоя попытка и твой риск: привыкай.

Для владельцев фабрик является нормальным использовать своих сыновей, знающих английский, не только как менеджеров по внешним связям, но и как простых переводчиков и безжалостно «гонять» их на равных с обычными сотрудниками основаниях, — просто для тренировки и воспитания.

Стойкость и упорство китайца, как и все в этой культуре, не демонстрируются публично и далеко не всегда различимы при беглом общении, однако о них следует помнить всегда и избегать ситуаций, когда они могут оказаться направлены на вас.

Строго говоря, китайское мастерство ведения переговоров и достижения компромисса во многом порождено именно тысячелетним желанием всеми силами избежать лобового столкновения и не допустить разрушительного, а часто и саморазрушительного влияния упорства в отстаивании своих неотъемлемых интересов.

Глава 3

Что надо понимать иностранцу в первую очередь

Куда бы вы ни шли в современном бизнесе, политике или культурной деятельности, — вы не пройдете мимо Китая: таков его современный масштаб, его влияние на весь остальной мир, — и таковы соблазны, которые он предоставляет.

Это касается далеко не только организации производства, хотя огромное число бизнесменов по всему миру привыкло считать названием этой страны своего рода ключом к своему коммерческому успеху, а перенос в него производств (и даже значительной части разработки новых изделий) — универсальным способом решения своих проблем, своего рода волшебной палочкой или, как минимум, категорическим требованием современной глобальной конкуренции.

Китай на глазах становится самым емким рынком в мире, — и, хотя доступ на него весьма и весьма труден, за последнее десятилетие он существенно упростился. Прорыв же на этот рынок с востребованным товаром, пусть даже и произведенным в самом Китае, или с важной для него услугой, как правило, разом окупает все возможные и невозможные риски.

Граждане России, сталкивающиеся с необходимостью обновления мебели, создали целую новую подотрасль — «мебельный туризм», экономя колоссальные деньги и сталкиваясь с невероятным переизбытком предложения.

Времена технологического отставания Китая остались далеко в прошлом: он давно уже стал в прямом смысле слова «мастерской мира» — такой, какой в позапрошлом, XIX веке была Англия. Недаром Барак Обама в личной беседе со Стивеном Джобсом просил его перевести производство «айфонов» из Китая в США, — и недаром тот категорически отказал самому влиятельному человеку в мире, указав на то, что в США попросту нет работников должной квалификации и дисциплины.

Поэтому, если вы делаете в современном мире что-либо серьезное, — рано или поздно, но вы поневоле придете в Китай.

И к тому моменту должны знать о правилах работы в нем хотя бы самые базовые, элементарные вещи.

3.1. Жизнь как процесс ведения переговоров

Лучшее описание практического значения китайской культуры для носителей иных культур попалось авторам в старом, еще середины 80-х годов, не получившем сколь-нибудь заметного распространения (по крайней мере, в нашей стране) американском учебнике международного бизнеса.

С исчерпывающей простотой, без тени нравоучения и многозначительности, с поистине китайской прагматичностью там было зафиксировано: «Если по итогам переговоров с китайцем вы убеждены в том, что одержали верх, — тщательно проверьте все и найдите свою ошибку».

Носителю европейской культуры если и можно теоретически, то крайне затруднительно на деле выиграть честные переговоры у китайца:[33] его можно вытеснить на грань предварительно намеченной им для себя переговорной позиции, но не более того. И никакой мистики, никакого дешевого преклонения перед «одухотворенным тысячелетним Востоком» здесь нет: это просто опыт.

Многие великие народы создавали свой стиль жизни. Для итальянцев это комфорт, dolce vita; для французов — мечта об утонченной роскоши (именно мечта, так как основная часть народа жила и до сих пор живет в едва ли не спартанских условиях); для американцев — бизнес. Собственно, США, насколько можно судить, построены не столько для людей, сколько корпорациями и для корпораций: страна в меньшей степени, Нью-Йорк в максимальной — тем и потрясает. Это роднит их с нашей страной, которая тоже построена не для людей, а для некоей высшей цели, — правда, частью потерянной, а частью подзабытой.

Стиль жизни, который подарила миру повседневная китайская культура, — это переговоры, причем не как утилитарный инструмент, служащий достижению узко определенной цели и подлежащий поэтому отбрасыванию и забвению сразу по ее достижению, а как постоянный процесс, как форма взаимодействия с окружающим миром и способ гармоничного (то есть наиболее привлекательного) существования.

Стоит вам в отношениях с китайцем проявить чрезмерную заинтересованность в чем-то (в частности, показать, что вы торопитесь, — это наиболее распространенная ошибка европейца в Китае и на Востоке в целом), — и вам придется идти на дополнительные встречные уступки. Возможно, именно понимая эту особенность китайской культуры, Сталин несколько месяцев «мариновал» Мао Цзэдуна на правительственной даче, прежде чем приступить к переговорам. (Хрущев же, надеясь договориться с Мао без должной подготовки, да еще и в условиях дефицита времени, в результате отдал ему атомную бомбу, не получив взамен ничего, кроме оскорблений, личной дискредитации в Китае и долгосрочного подрыва двусторонних отношений.)

Динамизм современной жизни диктует «тактику ухода» как наиболее разумную и эффективную методику торга с китайцами. Если Ваш партнер действительно заинтересован в развитии сотрудничества, Ваше твердое намерение уйти (продемонстрированное, разумеется, предельно вежливо и комфортно для него) вынудит его если и не раскрыть свои позиции, то, по крайней мере, существенно продвинуться Вам навстречу. Хотя при наличии для него альтернативных вариантов он может с легкостью предпочесть переориентацию на них. (Характерно, что в приведенном выше примере Сталин милостиво начал-таки переговоры с Мао Цзэдуном лишь после того, как тот в весьма убедительно демонстрируемом и, нельзя исключить, вполне искреннем отчаянии всерьез засобирался домой.)

В Тибете один из авторов данной книги вдвое по сравнению с первоначальной снизил цену на танку — буддистскую икону, написанную на коже яка (в силу трудоемкости выделки кожи и росписи по ней подделывать такие иконы попросту нерентабельно). В ходе торга, который длился четыре с половиной часа, автор уходил из магазина дважды, а один раз ушел из собственного магазина его хозяин. Присутствовавшие при этой немой дискуссии (ибо покупатель и продавец не понимали языка друг друга, а переводчик-«мажор» из Пекина начал было торг слишком агрессивно, что вызвало равное отторжение у обоих его основных участников) китайские аналитики преподнесли автору высший комплимент, когда бы то ни было услышанный им в жизни, заявив, что он «торгуется, как китаец».

Переговоры с китайцами требуют более глубокой подготовки, чем с носителями европейской культуры. В силу многомерности сознания вашего партнера они могут идти на нескольких уровнях сразу — и вы должны продумать как эти уровни сами по себе, так и соответствующие интересы вашего партнера. Как правило, сделанная вам уступка на одном уровне будет сопровождаться получением от вас компенсации на другом, — причем вы, вполне возможно, даже и не заметите этого. Однако в любом случае вы должны заранее продумать, какими могут быть эти компенсации и на каких именно уровнях и выбрать как наиболее удобные для вас, так и совершенно неприемлемые. В противном случае от Вас могут начать требовать (или аккуратно навязывать вам) встречные уступки, которые могут быть совершенно неприемлемыми для вас.

Классическим примером является пересортица: если Вы успешно «продавливаете» продавца по цене и чувствуете, что добились от него согласия на более низкую цену, чем та, к которой он первоначально был готов, — с особой тщательностью проверяйте товар. Если он будет аккуратно и бережно упакован без Вашего непосредственного участия (или если Вы просто будете смотреть в другую сторону, — например, считать деньги, — в момент его упаковывания), он может оказаться несколько более дешевым, чем тот, по поводу которого Вы торговались и который, как Вам казалось, Вы купили.

Принципиально важно, что, если китаец чувствует затронутыми свои неотъемлемые интересы (или, не дай бог, национальную гордость, что в последние годы участилось и может происходить по совершенно непонятным Вам причинам), он проявляет предельную твердость и даже жесткость — по принципу «ни шагу назад!» Более твердым в отстаивании своих интересов народом из всех, известных авторам, являются лишь вьетнамцы, — но этот сравнительно небольшой народ не просто испытал (причем менее чем два поколения назад, что немного по историческим меркам) жесточайшую почти 30-летнюю войну, стоившую ему колоссальных жертв, но во многом и сформировался именно в ходе этой войны.

Для понимания твердости вьетнамского характера стоит привести историю, случившуюся в конце 90-х в одном из крупных западноевропейских городов. Местная вьетнамская мафия, в отличие от всех остальных этнических мафий, не соблюдала неформальных «правил игры», сложившихся в этом городе, чем вызывала серьезное недовольство местной полиции. В чем именно заключалось это нарушение (равно как и название мегаполиса), история и международная полицейская этика умалчивают: важно, что полиция никак не могла принудить вьетнамских мафиози к соблюдению необходимых для ее нормального самочувствия норм приличий.

Разумеется, пойманных преступников отдавали под суд и лишали свободы, — но далеко не все даже раскрытые преступления можно было доказать в суде: права человека, как и всякая медаль, имеют оборотную сторону. Кроме того, члены организованных преступных группировок получают поддержку и в тюрьме далеко не только на постсоветском пространстве, но и во вполне фешенебельных странах, а число свидетелей, готовых выступать против своих соотечественников в пользу закона, в диаспорах исчезающе мало.

Так или иначе, полиция ощутила свою беспомощность перед мафией, — главари которой, разумеется, были безупречно респектабельными гражданами, оформить свои претензии к которым в рамках закона правозащитные органы были не в состоянии. А на неформальные переговоры эти люди, прошедшие многолетние войны и привыкшие жить под страхом смерти, просто не шли, посмеиваясь над наивными европейцами, являющимися рабами утвержденных каким-то парламентом бумажек.

В конце концов, полицейские развитой, гуманной и безупречно цивилизованной страны вынужденно открыли для себя то, что потом, после знакомства с коллегами из России, назвали «московским методом».

Имея право задержать «до выяснения обстоятельств» гражданина на сутки (или чуть больше), они стали задерживать главарей вьетнамской мафии и, после тщательного личного досмотра и допуска адвоката, через сутки выпускали. Но у ворот его дома его «принимали» представители другого полицейского участка (или другого отдела полиции) — и опять держали у себя сутки, после чего опять выпускали, — чтобы мафиози опять был перехвачен вскоре после выхода на волю.

Так вот, для того, чтобы усадить вьетнамских мафиози «за стол переговоров», понадобилось две недели (!!!) таких мытарств. Две недели эти уже, в общем, вполне привыкшие к более чем комфортной жизни и в основном пожилые люди не мылись, почти не спали, не питались нормально и постоянно проходили весьма унизительные процедуры (в первую очередь, разумеется, личного досмотра). Тем не менее, они лишь через две недели — и то далеко не все из них — начали аккуратно и вежливо интересоваться у полицейских руководителей, не нуждаются ли те случайно в их помощи по каким-либо конкретным вопросам.

Эту восточную твердость надо уметь распознавать (так как она довольно часто весьма эффективно скрывается под маской вежливости и корректности) и ни в коем случае не пытаться оскорбить ее попыткой преодоления «в лоб» (что может привести к конфликту, но в любом случае не к позитивному результату), и стараться «обойти» ее, выявив неприемлемые для партнера уступки и попытавшись предложить ему новые варианты, которые, возможно, просто не приходят ему в голову. (Не стоит забывать, что человек любой культуры испытывает стресс при покушении на что-то, что является частью его личности, и при попытке вынудить его пойти на неприемлемые уступки. Этот стресс, мобилизуя все силы организма на сопротивление, сокращает его возможности по выработке взаимоприемлемых компромиссов, так как он попросту занят совершенно другим. Это касается и таких мастеров компромисса, как китайцы, — и, если вы продемонстрируете способность находить пути выхода из лобовых конфликтов, вы, скорее всего, будете оценены весьма высоко, — хотя вам этого и не скажут.)

Однако иногда другого способа, кроме как просто подчиниться китайской настойчивости, просто не существует: альтернативой является лишь немотивированная (с точки зрения китайца) обида, которая может привести к разрыву или, во всяком случае, серьезному охлаждению отношений. Поэтому, если в ситуации, принципиально важной для китайца, вы не можете сделать шаг навстречу, — переборите раздражение и старательно, подробно и терпеливо объясните причины, по которым вы не можете этого сделать. По крайней мере, вы сохраните контакт (если это, разумеется, вам надо), — а возможно, даже сумеете вместе найти устраивающий обоих выход из положения. Строго говоря, это правило является универсальным и само собой разумеющимся, — однако оно особенно важно именно в общении с людьми китайской культуры.

Классическая в этом отношении история произошла вскоре после восстановления нормальных отношений с Китаем, в самом начале 90-х годов, еще во время существования Советского Союза.

Советская делегация тяжело перенесла избыточно плотное знакомство со специфической китайской едой (в то время она была еще мало адаптирована для европейского вкуса даже на официальных приемах) и алкоголем, в результате чего на следующий день один из ее участников просто не мог пойти на официальный обед: ему было плохо.

В результате обед срывался, так как советский инженер был единственным иностранным гостем на нем (члены делегации работали порознь, по различным, не во всем пересекающимся программам).

Китайцам это грозило самой настоящей катастрофой, так как в то время даже в Пекине и даже удачливые менеджеры жили голодно, и возможность наесться, и даже не просто досыта, а до отвала (не говоря уже о том, чтобы наесться деликатесами), была неимоверным счастьем, о котором потом можно было вспоминать (и рассказывать другим), без преувеличения, годами, существенно повышая при этом свой социальный и профессиональный статус (тогда никто еще не предвидел феноменального взлета Китая с соответствующим ростом благосостояния его элиты и «среднего класса»).

В результате молодые китайские менеджеры, которые должны были сопровождать на обед советского гостя, стали просить его все же не отказываться от мероприятия и хотя бы посетить его.

Эти просьбы продолжались в неизменно любезной и при этом разнообразной форме на протяжении более чем 45 минут подряд. Когда советский инженер (а это был человек с богатым жизненным опытом), несмотря на недомогание, осознал, что за все это время объяснение причины, по которой ему надо прийти на официальный обед, не повторилось ни разу, — он нашел в себе силы собраться и доставить китайским хозяевам такое удовольствие, несмотря на то, что из всех деликатесов, что были представлены на обеде, он мог позволить себе только чай и таблетки от головной боли.

Как выяснилось по завершении визита, молодые китайские менеджеры в полной мере оценили самоотверженный шаг навстречу им, сделанный советским специалистом. Уже после завершения официальной части программы (вполне разочаровывающей для обеих сторон: китайцам не удалось вытянуть никакой информации об интересующих их технологиях без их оплаты, а советские специалисты не смогли заключить обязывающий стороны контракт) они буквально завалили своего партнера хорошим алкоголем (так как с едой было плохо у них самих, а вкусов в отношении сувениров они не знали), включая вполне доступный тогда настоящий маотай.[34]

Более того: поскольку китайские менеджеры понимали, что норма провоза алкоголя через границу значительно (а если быть точным — неимоверно) превышена, они договорились с таможенниками в аэропорту, и те закрыли глаза на это «несущественное отклонение от правил».

Сейчас, разумеется, это уже вряд ли возможно, — и не только в части неформальной договоренности с таможней, но и в части масштабов искренней благодарности со стороны менеджеров.

Рынок есть рынок, он делает свое дело.

Важной особенностью китайской культуры (как, впрочем, и многих других восточноазиатских культур, в частности, наиболее последовательно подражающей китайцам японской культуры), позволяющей достигать компромисса даже в весьма трудных ситуациях, является стремление к долгосрочному сотрудничеству.

Иногда это стремление проявляется вполне анекдотичным, на наш взгляд, образом. В частности, в 90-е годы официальные японские делегации проявляли совершенно неадекватный, с точки зрения сторонних наблюдателей, интерес к одному из скромных заместителей министра экономики России.

Даже в то время, когда в сферу компетенции этого человека не входило ничего, представляющего интерес для Японии, — официальные и деловые японские делегации неуклонно стремились к встрече с ним и, на этих встречах, всякий раз вполне бессмысленных с точки зрения интересов японцев, оказывали ему совершенно не соответствующие его положению и возможностям знаки внимания.

Когда соответствующими российскими структурами (в то время именовавшимися «компетентными» еще не только в насмешку или в силу исторической традиции) было установлено, что этот человек не осуществлял никакой неформальной теневой деятельности (причем не только в интересах Японии, но и вообще никакой), на членов очередной японской делегации насели с подробными расспросами. Те, сильно удивившись непониманию столь очевидных для них вещей, с радостью просветителей и культуртрегеров объяснили, что этот человек находится на своей должности дольше всех не только в своем министерстве, но и во всем социально-экономическом блоке российского правительства, и в этом качестве является не только заслуживающим уважения во всех отношениях человеком, но и носителем, пусть даже невольным, традиций и долгосрочных стратегических интересов Российской Федерации.

Хорошо знавшие (как им казалось) упомянутого чиновника и считавшие его крайне ограниченным и неумелым чинушей российские специалисты вдоволь посмеялись над нелепыми японскими стереотипами, — и продолжали смеяться до тех пор, пока после очередной хозяйственно-политической катастрофы этот человек не стал министром экономики и не проявил на этом посту те самые долгие годы хорошо скрываемые им здравый смысл и управленческую эффективность, в которых отказывала ему самовлюбленная реформаторская молодежь (благодаря чему он, собственно говоря, и уцелел в составе российского правительства).

Имея за плечами более 4700 лет только непрерывной и только письменной истории, действительно, поневоле научишься ценить стабильность и традиционность, которые обычно являются последствиями того, что монголы (по крайней мере, во времена Чингисхана) называли «длинной[35] волей». Поэтому, если вы сумеете убедить вашего партнера (что возможно, конечно, в результате не столько заявлений, сколько конкретных действий) в долговременности своих намерений и в том, что заняты своим делом «всерьез и надолго», вы тем самым убедите его в своей значимости и, как достойный человек, сможете рассчитывать на дополнительные шаги навстречу.

Аналогичным образом вы сможете рассчитывать на них, если сумеете грамотно презентовать длительность своего сотрудничества с Китаем (в том числе с китайцами за его пределами), разнообразие этого сотрудничества и накопленные в его ходе опыт и знания (разумеется, если вам есть что презентовать таким образом).[36]

Если вы не думаете об этом, а просто живете достойным с точки зрения вашего китайского контрагента образом, эти шаги навстречу могут оказаться совершенно неожиданными для Вас и даже избыточными; в этом случае крайне важным представляется умение принять их, не «потеряв лица», то есть, сохранив чувство собственного достоинства в его традиционном китайском понимании.

3.2. Стандартные приемы ведения переговоров

Необходимо четко понимать, что в ходе переговоров китайские коллеги будут стараться мягко, ненавязчиво и незаметно, но крайне последовательно и настойчиво затянуть вас в сотрудничество с тем, чтобы вы не могли отказаться от него и были вынуждены вкладывать в него все больше и больше.

Общий принцип — «коготок увяз, всей птичке пропасть», поэтому вы должны заранее определить для себя «красные линии», после пересечения которых будете выдираться из сотрудничества, даже ценой потерянных конечностей.

Каждый раз, когда вы будете давать слабину, проявлять невнимательность, недостаточно хорошо продумывать свои шаги или поведение партнеров, совершать иную ошибку, — это будет оборачиваться для вас потерей денег или, в идеальном случае, «всего лишь» времени.

Вместе с тем знание простейших, стандартных приемов при ведении переговоров, которые ваши китайские коллеги впитывают буквально с молоком матери, помогут вам не только сделать переговорный процесс более приятным и предсказуемым, но и существенно улучшить его конечные результаты.

Не столько сознательно применяемым приемом, сколько обычаем и проявлением добросовестности следует признать невероятно подробное расспрашивание вас обо всех деталях, которые кажутся значимыми вашим партнерам. Помимо того, что вас будут спрашивать об одном и том же разные люди (и в случае грамотно организованного управления ваши ответы им будут тщательно сопоставляться), один и тот же человек может на протяжении одной и той же беседы задавать одни и те же вопросы об одном и том же, всякий новый лишь чуть-чуть по-иному фокусируя вопрос (а то и обходясь без этого).

В результате диалог может принимать совершенно безумный характер, напоминающий упражнение по усвоению грамматики иностранного языка, при котором вопросы последовательно задаются по отношению к разным частям одного и того же предложения, — наподобие нижеследующего:

— Вы купили эту шариковую ручку в магазине?

— Да, конечно.

— Ага, понятно. Вы купили в магазине вот эту шариковую ручку?

— Да.

— Ага, понятно. А Вы в магазине купили вот эту шариковую ручку?

— Конечно, в магазине.

— Да-да, конечно. А это именно шариковая ручка?

— Какая ж иная — Вы ж сами видите.

— Ага, понятно. И это именно Вы ее купили?

И так далее, и тому подобное, в дурную бесконечность, — как в сказке про белого бычка или ее позднейшей разновидности, игре в «купи слона!», причем понятно, что после полного и окончательного исчерпания первоначального сюжета он может быть бесконечно усложнен вводом новых переменных — например, цвета ручки, местонахождения магазина или времени, когда была совершена эта волнующая судьбоносная покупка. И всякий раз — заново: «на колу мочало, начинай сначала».

Это отнюдь не проявление феноменальной тупости, не издевательство и тем более не такая его разновидность, как «крэш-собеседование»,[37] применяемое неадекватными эйчарами (специалистами по кадрам) в самозабвенно влюбленных в новые социальные технологии компаниях или на вылете из аэропорта Бен-Гурион, но всего лишь проявление старания получить как можно больше важной информации и не упустить по случайности, своему непониманию или Вашей невнимательности, ничего существенного.

Много раз подряд (как вежливый или стремящийся произвести такое впечатление человек) отвечая на, по сути дела, один и тот же вопрос, вы совершенно незаметно для самого себя всякий раз отвечаете на него чуть-чуть по-другому, раскрывая тем самым разные грани реальности и давая вашему собеседнику своего рода «объемную», — не плоскую, но стереоскопическую картинку. При этом вы отвечаете значительно более полно, чем хотели первоначально, так как припоминаете многие подзабытые детали и описываете то, что первоначально казалось вам незначительным и было поэтому опущено.

Разумеется, помимо эффективности в качестве технологии сбора информации данный прием часто применяется из-за простой и честной неуверенности ваших китайских коллег в своих силах — опасаясь что-то упустить, а что-то понять неправильно (значительная часть китайцев не очень способна к языкам и сознает это), они задают Вам вопросы снова и снова до достижения полной, окончательной, кристальной ясности.

Правда, если целью вашего собеседника не является получение от вас максимального объема наиболее полной информации, можно попасть и в диаметрально противоположную ситуацию: боясь «потерять лицо», ваш собеседник не будет переспрашивать вас даже в том случае, если сознает, что ничего не понял из ваших слов (например, из-за не очень хорошего английского). Если вас ни о чем не переспрашивают, — попробуйте корректными наводящими вопросами проверить, понимают ли вас, чтобы недоразумение в процессе совместной деятельности не превратилось в большую проблему.

Это одно из серьезных отличий китайской культуры от западной, где переспрашивать или попросить пояснить свою мысль является совершенно нормальным.

С другой стороны, ваша попытка получить полный объем интересующей вас информации может полностью провалиться из-за категорического нежелания китайских коллег сообщать вам что-либо кроме, по их мнению, совершенно необходимого для вас.

Особенно увлекательно это выглядит в коммерческой переписке, когда на стандартный запрос обычного прайс-листа Вы вдруг получаете встречную просьбу указать то, что именно вам нужно, — и в ряде случаев не сможете продолжить общение без выполнения этого непонятного в странах европейской цивилизации, но совершенно обычного в Китае требования.

В его основе — стремление держать ситуацию под как можно более полным контролем. А знание, как сказал великий Роджер Бэкон (и эта фраза, как и многое другое, была политкорректно искажена нашими переводчиками), — это власть.

Стремление китайцев к тотальному контролю за важными для них процессами ярко характеризует «дайвинг с инструктором», практиковавшийся на Хайнане в качестве аттракциона в самом начале 2000-х годов, когда бывший «непотопляемый авианосец» Китая только преобразовывался в туристический регион (и, возможно, сохранившийся до настоящего времени). Поскольку дайвинг требует наличия достаточно сложных навыков, без которых может быть опасен, китайский инструктор полностью управлял поведением своего клиента, которому даже не выдавали ласты. Дайвер не мог сам даже наполнить воздухом свой жилет, чтобы всплыть, или стравить воздух, чтобы погрузиться. При попытках же проявить малейшую самостоятельность и самому управлять своим телом инструктор полностью блокировал его, не применяя разве что болевые приемы.

Существенно и категорическое нежелание предоставлять лишнюю информацию о себе (так как, возможно, на ее основе вы сможете сделать какие-то выводы о своем партнере, непредсказуемые и потому нежелательные для него): подлинная информационная безопасность — это неизвестность.

Наконец, очень часто полная информация не предоставляется вам просто потому, что вы имеете дело с посредником, который может найти любой интересующий вас товар, но не хочет тратить время и силы на заведомо напрасный сбор информации о товарах, которые вам не интересны. В отличие от Запада, потеря вас как потенциального клиента не волнует его, так как в условиях экономического бума вместо вас появятся другие клиенты.

Исключительно характерной в своей крайности стала фраза, сказанная одному из российских экономистов, который, ответив на исключительно подробные расспросы относительно ситуации в России, начал было расспрашивать своего случайного собеседника об аналогичной ситуации в Китае: «Вы наши мудрые учителя, а мы ваши смиренные ученики. Поэтому здесь мы задаем вопросы».

Из «чистых» приемов ведения переговоров следует назвать, прежде всего, контроль за временем, — значительно более значимый даже, чем контроль за пространством (местом проведения переговоров: китайцы всегда стараются, насколько это возможно, проводить их «на своей территории»).

Если ваши партнеры видят вашу заинтересованность в достижении результата (вы ограничены во времени, или потратили на поездку столько сил и времени, что не можете уехать с пустыми руками), они будут давить на вас всеми доступными способами. Обычно изображается полное отсутствие интереса к вашим предложениям, выдвигаются чрезмерно жесткие встречные требования, демонстрируется безразличие к исходу переговоров, заявляется о том, что в случае вашего неподчинения ультимативным требованиям отношения с вами будут прекращены, а китайцы начнут работать с вашими конкурентами.

Подчинение китайским ультимативным требованиям недопустимо: это наиболее короткий путь в ад. Поэтому правильной реакцией представляются ответные намеки (или прямое заявление о намерении в случае толстокожести партнера) на то, что вы начнете сотрудничать с другими китайскими компаниями (в идеале — прямыми конкурентами ваших партнеров).

Хороший прием — с извинениями отложить заранее запланированную очередную встречу в связи с возникновением у вас новых направлений сотрудничества. В конце концов, после уговоров и разъяснений, что это невежливо и ломает график ваших партнеров, встречу можно и не откладывать, — но демонстрация того, что у вас есть альтернатива, эффективно помогает достижению договоренности. Если же китайцы согласятся отложить встречу, вы действительно должны пойти на деловую беседу в названное вами время, так как ваши передвижения будут тщательно отслеживаться.

В целом правильным поведением является применение в отношении китайцев их собственных стратагем и тактических приемов: именно это, а не выпивка и разговоры по душам, является надежным способом достичь взаимопонимания и близких человеческих отношений.

Зная вашу дату отъезда, китайские партнеры могут до последнего момента откладывать принятие решения с тем, чтобы истощить ваше терпение и вынудить вас на все новые уступки. С позиции людей, за спиной которых находится 4700 лет непрерывной письменной истории, вы нетерпеливы по определению.

Если вы чувствуете возможность успеха (что не обязательно: к прелестным особенностям китайцев относится и ведение части переговоров «для практики», для оттачивания умений, без всякого желания достичь соглашения), проще всего зарезервировать несколько дат отъезда и быть готовым внезапно для китайцев идти им навстречу, уступая не в результате переговоров, а в их продлении.

С другой стороны, эффективной может быть и обостренная «тактика ухода», описанная выше: вы сообщаете своим партнерам дату отъезда на день позже планируемого, а накануне радуете их сообщением, что в силу каких-то непредвиденных обстоятельств уезжаете завтра, а не послезавтра. В этом случае будьте готовы подписывать договор в аэропорту, непосредственно на стойке регистрации, — но помните, что в любом случае, вне зависимости от всех предыдущих согласований при подписании его надо тщательнейшим образом заново проверять весь, до последней запятой.

Переговоры Горчакова с Дизраэли на Венском конгрессе 1877 года, по итогам которого два великих старца, слабо интересовавшихся географией, этой «наукой для извозчиков», без всякой задней мысли подписали каждый свой договор о границах (в которых они весьма сильно различались), после чего дипломатические ведомства двух империй несколько лет урегулировали последствия этого феноменального триумфа доброй воли, не имеет отношения к вашему возможному сотрудничеству с Китаем.

Все, что вы подпишете, из вас выгрызут зубами; все обязательства партнеров, которые вы по любым причинам (включая их самоочевидность и нежелание обижать хороших людей излишней мелочностью) не поставите в договор, скорее всего, не будут выполняться.

Важным приемом является создание «ложной реальности», в ходе которого ваши партнеры могут с исключительным разнообразием и потрясающим напором демонстрировать вам в качестве самоочевидных вещи, не имеющие к реальности никакого отношения.

Российские бизнесмены многократно описывают ситуации, когда китайцы, закупая у них товары, раз за разом посылают от имени различных фирм многочисленные и разнообразные группы представителей. Проводимые ими изнурительные переговоры раз за разом заканчиваются ничем якобы по причине «высоких российских цен» (или желания российских партнеров получать от «бедных китайцев» деньги, а не товары и услуги по бартеру).

Единственный способ противостоять этому — самостоятельное получение знаний о рынке и прямые инициативные контакты с теми, кто представляет для вас интерес. Китай велик, и разного рода бессмысленные (для вас) посредники могут ездить к вам бесконечно долго.

В целом изматывание партнера является для китайских предпринимателей нормой поведения: переговоры затягиваются сознательно, чтобы вызвать раздражение, потерю терпения и желание «убраться, наконец, из этой страны хоть с каким-нибудь результатом». При этом китайцы с особым искусством спаивают своих партнеров вечером и ночью с тем, чтобы «дожимать» их днем на мучительных переговорах, ведущихся в рваном, изматывающем ритме, часто возвращаясь к, казалось бы, уже согласованным вопросам.

И, разумеется, ключевым методом является абсурдное, часто в разы завышение цен продажи и занижение — покупки. Подобно арабским купцам, китайские производители и продавцы получают удовольствие от самого процесса торга, — но, в отличие от ближневосточных коллег, они еще и убеждены в том, что сумеют заключить сделку на условиях лучше рыночных, если как следует воспользуются глупой нетерпеливостью иностранца.

В электронике сбить цену относительно первоначально запрошенной серьезным производителем на 20 % считается очень хорошим результатом.

Принципиально важно, что китайцы широко используют для максимизации коммерческих результатов сделки разного рода побочные обстоятельства, которые могут показаться вам второстепенными, а им могут принести основную часть прибыли. (Так Катар после внезапного из-за «сланцевой революции» закрытия американского рынка экспортирует сжиженный газ в Европу периодически с нулевой рентабельностью, то есть не получая от экспорта вообще никакой прибыли. Стратегическая выгода заключалась в захвате рынка, а гарантированную высокую прибыль приносила переработка конденсата на химических предприятиях.)

Договорившись о цене (особенно если вам удалось ее существенно сбить), проявляйте повышенную бдительность в отношении дополнительной комплектации и сопутствующих выполнению контракта услуг: ваш партнер может попытаться наверстать недополученное за счет завышения цен не на основную продукцию, а именно на них.

Весьма часто китайцы в ходе переговоров (особенно когда они совмещены с ужином или обедом) прибегают к «исключению из разговора», общаясь друг с другом на китайском языке и обращаясь к вам на английском или через переводчика лишь эпизодически. Если вы обратитесь к переводчику, предоставленному вашими партнерами, с просьбой рассказать о ходе беседы, вы услышите много интересного о погоде, молодых годах своих партнеров и прочих неважных вещах или же столкнетесь с резким ухудшением его языковых способностей и снижением скорости его перевода. В любом случае вы не узнаете ничего интересного, — особенно, если это интересное действительно присутствует в разговоре, из которого вас столь бесцеремонно выключили.

Правильным ходом является никогда не показывать свое знание китайского (если оно есть) или брать на встречу переводчика-европейца в качестве партнера, чтобы он рассказал вам о происходящем после встречи, а китайцы не знали, что он понимает их язык. Правда, в этом случае надо приглашать достаточно выдержанного человека: если у него вдруг полезут глаза на лоб, ваши китайские партнеры поймут, что их внимательно слушают. В тех же целях — для последующего перевода — можно записывать своих коллег на диктофон, встроенный во многие модели мобильных телефонов.

Переход на китайский в вашем присутствии ни в коей мере не является для китайцев нарушением приличий, и от вас ни в коем случае не ждут, что вы не будете точно так же разговаривать со своими коллегами на непонятном китайцам языке: это нормально.

Вместе с тем для ваших китайских партнеров точно таким же нормальным делом является обсуждение в вашем присутствии того, как именно вас будут обманывать и на каких именно деталях получать за ваш счет необоснованную прибыль. По китайским меркам, это является не проявлением враждебности или неуважения, а нормальной деловой процедурой. Проявив при последующем сотрудничестве повышенное внимание именно к обсуждаемым вопросам и не дав обмануть себя, не устраивая при этом скандала (то есть «не теряя лица»), вы зарекомендуете себя в глазах своих китайских партнеров высоко квалифицированным специалистом, заслужите уважение и гарантируете себя от попыток обмана.

Хотя, разумеется, вы можете узнать из таких разговоров в вашем присутствии нечто такое о своих партнерах, что вынудит вас прервать всякие отношения с ними.

Общаясь с китайскими коллегами, необходимо понимать, что, по меньшей мере, с конца XVIII века Китай является мировым центром массового производства самых разнообразных подделок (или, выражаясь корректно, «неавторизованных копий»). Первоначально их индустрия возникла как естественный и простой ответ на огромный европейский спрос на китайскую старину (благодаря чему на лицах китайских искусствоведов, знакомящихся с европейскими коллекциями китайского искусства, часто, при всей восточной сдержанности, приходится наблюдать улыбки чеширских котов), в дальнейшем она совершенствовалась и достигла таких высот, что найти подлинные старые вещи (которыми сначала считались созданные до революции 1912 года, потом до 1938 года, потом до «культурной революции») в сегодняшнем Китае можно лишь в глубинке, причем ориентированной на внутренний туризм (который создает соответствующие рынки и вынуждает продавцов обеспечивать предложение).

В этом отношении представляется весьма показательным то, что любимой темой при обсуждении континентального Китая на Тайване является именно «невозможность» найти на «континенте» ничего подлинного, — ни произведений искусства, ни водки, ни лекарств (особенно это касается женьшеня). Несмотря на очевидное преувеличение и на то, что в этом подходе ярко проявляется понятная и естественная ревность различных китайских стран, в нем очевидно и зерно истины: Китай уже почти четверть тысячелетия является бесспорным мировым чемпионом по подделкам или, выражаясь политкорректным языком, копированию во всех сферах человеческой деятельности.

Справедливости ради следует отметить, что в последние 30 лет многие китайские «подделки» считаются таковыми не более чем из-за превращения глобальными корпорациями института интеллектуальной собственности в инструмент злоупотребления монопольным положением. Многие изделия прославленных западных торговых марок, в том числе «домов высокой моды», производятся в Китае, а в западных странах к ним лишь пришивают соответствующую фирменную этикетку. В результате в Китае в массовом порядке продаются эти же изделия без этикеток, но с соответствующими этикетками (скопировать которые ничего не стоит) они уже считаются «подделкой» и «контрафактом», хотя полностью идентичны «оригинальной» продукции.

Публичные акции по уничтожению при помощи бульдозеров миллионов компакт-дисков с «пиратскими» программами и записями лишь оттеняют тот факт, что оплата чужих авторских прав (по крайней мере, иностранных производителей) рассматриваются значительной частью китайского общества как бессмысленные и не имеющие никакого оправдания издержки.

Отдельным бизнесом является массовая продажа в Китае контрафактных дисков, «уничтоженных» в Европе и США: технология «уничтожения», разработанная безвестным гением от коммерции, предусматривает прокалывание их иглой, — в результате чего становится недоступна лишь одна из многих содержащихся на диске песен (или эпизодов фильма), что снижает его потребительскую ценность совсем ненамного.

Естественно, исторические навыки копирования и отношения к чужой интеллектуальной собственности в полной мере проявляются и в технологической сфере.

Строго говоря, о китайской технике впервые заговорили всерьез в середине 80-х годов, когда, приобретя по лицензии японское производство телевизоров, китайцы усовершенствовали его и начали экспортировать продукцию обратно в Японию, — не только из-за низкой себестоимости, но и благодаря некоторым техническим улучшениям.

Когда китайские партнеры покупают у вас образцы или даже небольшую партию понравившейся им продукции (скажем, для испытаний и технической проверки), — следует понимать, что заказ на их производство и регулярные поставки им вы получите только в том случае, если им не удастся скопировать эту продукцию с приемлемым для них (возможно, до смешного низким с вашей точки зрения) качеством.

Если вы «по-дружески» поделитесь с китайскими коллегами способом решения той или иной инженерной или организационной проблемы, — вы никогда не получите соответствующий контракт: ознакомившись с основными принципами в качестве ориентира, они справятся (или, по крайней мере, попытаются справиться) с их практически воплощением в жизнь самостоятельно. Помните, что ценность могут иметь даже те подходы и принципы, которые кажутся вам самоочевидными, — вы вполне можете обладать «слишком хорошим» образованием и опытом.

Во время индустриального бума в Китае крупнейшие мировые концерны были вынуждены мириться с тем, что китайские коллеги рассматривают заводы и комбинаты, которые они строили в Китае в качестве совместных предприятий, как не более чем образцы для копирования, возводя одновременно с ними (часто в нескольких десятках километров от них) их точные копии, но уже принадлежащие исключительно китайским компаниям.

Поэтому будьте крайне осторожными с передачей любых изделий или технологий: помните, Вы имеете дело с наиболее опытными, умными и эффективными в сфере заимствования технологий людьми во всем современном мире.

Важной чертой национальной психологии, отражающей колоссальную национальную гордость, представляется глубочайшая убежденность китайцев в том, что, если они что-то произвели, это уже является китайским по происхождению. Не «копией», а именно оригинальным китайским продуктом, созданным гением китайского народа. Поэтому апеллировать к праву интеллектуальной собственности, к тому, что ваши партнеры незаконно (если это так) скопировали не принадлежащее им решение, как правило, не имеет смысла: помимо понятных и прозрачных соображений выгоды, вы, скорее всего, действительно не будете поняты.

Принципиально важным является первый контакт с потенциальными партнерами. Обычно вас рассматривают как источник прибыли и потому стараются всячески ублажить (в том числе и надеясь на последующие встречные уступки в рамках «гуаньси», которое будет описано ниже). После заключения договора, когда взаимные обязательства будут твердо зафиксированы, отношение к вам станет спокойным, вам перестанут предлагать развлечения, общаться с вами будут специалисты вашего уровня, а не руководители компании, — в общем, вы утратите приоритетность и из «дорогого гостя» превратитесь в «рядового партнера».

Разумеется, здесь возможны и исключения: один из российских бизнесменов по незнанию приехал в Китай в разгар эпидемии «птичьего гриппа» и связанной с ней общественной истерики. (В Китае умерли сотни людей, и были случаи, когда местные жители громили госпитали, спешно развернутые на окраинах их городов и деревень.) Хотя он искренне объяснял китайским коллегам, что его приезд не является политической демонстрацией дружбы и что он действительно просто ничего не знал об эпидемии, его буквально носили на руках, и он на долгие годы остался приоритетным партнером огромной китайской корпорации, несмотря на совершенно мизерные по ее меркам масштабы сотрудничества.

Когда говорят, что для понимания китайского характера нужно представить себе, что перед вами глубоко лицемерные, неискренние и поверхностные люди, надо помнить: это не более чем технико-психологичекий прием для быстрого преодоления культурного разрыва, который с содержательной точки зрения в целом ряде случаев не имеет ни малейшего отношения к реальности.

Хотя среди китайцев, как и среди носителей любой культуры, есть разные люди, — и надо научиться быстро отличать интеллигентных и культурных людей от прожженных дельцов и хапуг без чести и совести. Рискуя впасть в этническую солидарность с нашими китайскими друзьями, авторы не могут не отметить, что в стране, заметная часть которой до сих пор ведет растительный образ жизни и мечтает о второй чашке риса в день, наличие таковых все же более понятно и естественно, чем, например, в нашей стране, где подобные проблемы были полностью решены несколько поколений назад.

Универсальным правилом ваших отношений с китайскими коллегами будет завершение с их стороны, иногда резкое, «медового месяца» вскоре (а вполне вероятно, что и сразу) после подписания контракта. Это значит, что, если вас на ранних этапах переговоров встречают прохладно или просто без преувеличенных (по меркам европейской культуры) демонстраций надежд, восторгов и посулов, — знайте: вы получили один из немногих полностью однозначных сигналов, которые вы можете получить в Китае. Вы не представляете интереса для ваших коллег, они не нуждаются в сотрудничестве с вами, и вам лучше поискать других партнеров.

Весьма существенно, что, несмотря на старание произвести на вас благоприятное впечатление и всячески задобрить вас на первых встречах, дарить подарки, даже сугубо формальные сувениры с фирменной символикой, в период знакомства (если за ним подразумевается выгодное сотрудничество) не принято.

Это радикальный разрыв с традицией, с пресловутыми «китайскими церемониями», произошедший в прямом смысле слова на глазах авторов: еще в 1995–1997 годах взаимные представительские подарки при знакомстве были практически обязательны.

Однако в настоящее время кардинальная интенсификация контактов, в том числе и международных, сделала обмен подарками при знакомстве бессмысленно затратным и сложным, а порой (из-за зачастую связанных с ним недоразумений) и прямо мешающим развитию деловых и дружеских контактов. В результате волна развития попросту смыла этот обычай, как смывает, строго говоря, и большинство пресловутых «китайских церемоний»; сегодня правильно и вполне достаточно будет пригласить партнера, с которым вы решили работать, на ответный ужин.

Один из авторов данной книги на себе испытал подобное недоразумение в середине 90-х, вручив в ходе взаимного представления российской и китайской делегаций наиболее ценный подарок второму по значению члену китайской делегации, а ее руководителю — лишь второй по значимости подарок.

Проблема была вызвана отнюдь не разгильдяйством, а простым несовпадением систем ценностей: для членов российской делегации все было в порядке — врученный китайскому начальнику подарок казался безусловно лучшим, однако для китайцев, в их системе ценностей, он совершенно неожиданно оказался лишь вторым по значению.

Китайский руководитель перенес удар судьбы мужественно: он, насколько можно было судить, понял, что налицо не заговор против него и не попытка публично унизить, а всего лишь недоразумение или, в худшем случае, недостаточный культурный уровень членов российской делегации. Поэтому переговоры прошли хорошо, и никаких последствий этот инцидент не имел.

Однако на его заместителя в момент получения подарка и вскоре после этого в прямом смысле слова было страшно смотреть: он был скомпрометирован перед своим руководителем, так как ему незаслуженно оказали большие почести, чем начальнику. Конечно, «по-хорошему» он должен был отказаться от такого подарка, — но это означало устроить публичный скандал, создав угрозу срыва переговоров, и на это он тоже не мог пойти.

В результате ему стыдно было смотреть в глаза всем присутствующим, и он пропустил первый этап переговоров, сказавшись больным. Когда он вернулся за стол переговоров, мы поняли, что его отсутствие было большой неудачей для всех нас: он был тактичным, умным и опытным переговорщиком, и с его участием диалог пошел значительно быстрее и плодотворнее.

Одной из доживших до нашей дней «китайских церемоний» является завещанное Конфуцием правило начинать любой серьезный разговор с обсуждения погоды. Как и другие его заветы, это правило сугубо прагматично: обсуждение нейтральной темы позволяет оценить собеседника, увидеть его сильные и слабые стороны, а при удачном ходе дела — и «размять» его, введя в нужное психологическое состояние и, в общем случае, сделав более расположенным к вам и сговорчивым.

Разумеется, Конфуций не «разжевывал» всего этого своим ученикам, а просто говорил о правильном начале беседы как необходимой среди культурных людей демонстрации утонченности (в идеале — взаимной).

Конечно, получившая западное образование молодежь (или с головой погруженные в производство и коммерцию менеджеры с фабрик) могут попросту не знать об этой норме или же сознательно пренебрегать ей, — однако в этом случае вы ничего не потеряете, выглядя чудаком или человеком, который никуда не торопится (что в любом случае очень полезно на переговорах).

В глазах же культурных людей вы, показав приверженность традиционному ритуалу, заработаете несколько не слишком значимых, но в любом случае полезных очков.

Принципиальным отличием китайской культуры от западной является иное отношение к времени: китайцы, как правило, демонстрируют, что они никуда не торопятся (даже при острой нехватке времени). Это касается и речи: в развитых странах идеальный доклад занимает четверть часа, так как слушателям ни при каких обстоятельствах не должно стать скучно.

Китайцы приучены слушать долго и терпеливо, а говорить — почти бесконечно. Нашу стандартную шутку «прочту доклад коротенько, минут на сорок» большинство китайских коллег попросту не поймет.

При общении с ними, даже завершив ритуальное обсуждение погоды, не стоит сразу же говорить о сути дела, «беря быка за рога»: это считается не экономией времени, а проявлением неуважения. Поэтому к разговору о главном могут перейти в самом конце и общения, и произносимой речи.

3.3. «Потеря лица»

Лучше (и дольше) всего известная и понимаемая особенность китайской (как и в целом восточной) культуры тем не менее исключительно важна как в обычной жизни, так и на официальных переговорах.

Для китайца действительно нет ничего страшнее публичной оплошности, публичного нарушения норм поведения: даже незначительная, но замеченная многими, она покрывает его несмываемым позором в его собственных глазах.

То, что для европейца может быть мелкой неприятностью, а при чувстве юмора — и поводом первым посмеяться над собой, для китайца может оказаться подлинной катастрофой (так что, будь он японцем, — сделал бы харакири).

Классической стала история про китайца, ехавшего на велосипеде по дороге и на глазах западного корреспондента рассыпавшего яблоки, которые он вез в порвавшемся пакете. Он не бросился их собирать, но встал с независимым видом, дожидаясь, пока мимо проедут все, кто теоретически мог видеть его неудачу, — и стал собирать яблоки лишь потом, всем своим видом демонстрируя полную непричастность к ним, удивление и радость по поводу столь неожиданной и приятной находки.

Поэтому главное правило приличий при любом взаимодействии с китайцем заключается в том, чтобы ни при каких обстоятельствах не дать ему «потерять лицо».

Это очень удобно, когда ту или иную неловкость допустили вы, — если к вам нормально относятся, ее, скорее всего, просто не заметят, а если вы переживаете, вас, вероятно, еще и утешат. И потом вы можете подсмеиваться над собой и своей неловкостью, — но помните, что это ваше исключительное право: никто, кроме вас, посмеиваться над вашим промахом, каким бы нелепым он ни был, просто не может.

Поэтому боже упаси вас напомнить китайцу о промахе, который когда-то совершил он, — особенно если вы же сами его перед этим и утешали: это будет воспринято всеми присутствующими как невероятная невоспитанность, и ваша принадлежность к европейской культуре извинит вас лишь частично.

Публичное указание на совершенные человеком ошибки, публичный подрыв его репутации в любой форме, публичное сомнение в его решениях совершенно недопустимы, так как это ведет к «потере лица» указанным человеком. Подобного рода действия являются оскорблением, которое в Китае наносится исключительно осознанно, — никаких случайностей здесь не бывает, и быть не может (примерно так же, как в нашей культуре не бывает случайным удар кулаком в лицо). Подобного рода действия противоречит китайской культуре: это агрессия и конфликт, которых всегда стараются избегать. Поэтому вы не должны позволять себе подобных действий, а если вы сами стали их объектом со стороны носителей китайской культуры (которыми бывают и европейцы, долго живущие в Китае) — не утешать себя пустыми отговорками, а дать отпор и задуматься, чем вызвано подобное нападение.

Иногда желание скрыть допущенный промах вынуждает китайцев идти на самые странные, самые невероятные отговорки, немыслимые в устах западного менеджера и не способные вызвать ничего, кроме недоумения. Столкнувшись с подобным, не стоит пытаться прямо разоблачить ложь собеседника: обычно это несложно, но, поставив его в неловкое положение, вы продемонстрируете недостаток как вежливости, так и заинтересованности в достижении общей договоренности. Вполне достаточно будет намекнуть на несостоятельность отговорок: ваш партнер, скорее всего, не подаст вида, но оценит и вашу зоркость, и вашу тактичность.

Иногда доходит до смешного. Вполне стандартной является ситуация, при которой вы, беседуя с руководителем, задаете ему какой-то узкоспециальный вопрос, ответа на который он не знает.

Рядом стоит специалист, который знает ответ, — но руководитель не переадресует ему вопрос, так как это значит признать свое незнание, а тот не будет отвечать вместо руководителя по собственной инициативе, чтобы не подчеркивать его незнание: в этом случае руководитель «потеряет лицо» и справедливо (в рамках китайской культуры) воспримет это как оскорбление.

В результате вы столкнетесь с тем, что руководитель попытается игнорировать ваши вопросы, переводя разговор на какие-то более удобные для него, но, возможно, совершенно не представляющие интереса для вас темы. Если ваши вопросы действительно значимы для вас, вы начнете невежливо настаивать на них, — и начнете получать в ответ совершенно бессмысленные отговорки, произносимые с совершенно безмятежным видом.

Упаси вас бог в этой ситуации обращаться напрямую к стоящему рядом специалисты — это будет оскорбление руководителю, который уже дал понять, что не знает ответов, и вынудит специалиста играть с вами в ту же бессмысленную игру, чтобы не дать «потерять лицо» своему начальнику.

Поэтому для ответа на узкоспециальные вопросы лучше просить руководителя представить вам соответствующего специалиста, чтобы «не отвлекать руководство мелкими мало что значащими деталями».

Разумеется, это правило и связанные с ним ограничения работает только в тех случаях, когда вы воспринимаетесь китайцами как человек и играете в их глаза одну из не слишком многих социальных ролей, доступных иностранцу в Китае (основные — «кошелек на ножках», «чужой дурак», «деловой партнер», «опасный враг» и самая лучшая, «мудрец»).

Вместе с тем может оказаться и по-другому, так как «отношение китайцев к «лаоваю» (иностранцу, «некитайцу»)… бывает даже покруче отношения к негру в вятской деревне[38]. И тут еще одна специфически китайская проблема, на которую обращали внимание люди бывалые. Зачастую отношение китайца-провинциала к «лаоваю», говорящему на китайском (пусть плохо, едва понятно, но все же) — это культурный шок и удивление прежде всего. Представьте себе, что на улице к вам обратилась лошадь с просьбой показать ей как пройти в библиотеку, к банкомату или гостинице. Уверен, вы, вместо того, чтобы ответить на вопрос, будете лихорадочно соображать, что надо бы позвать свидетелей, потому что вам никто не поверит, что вы видели лошадь, которая разговаривает по-русски, и надо скорее показать такое диво родственникам и сослуживцам, а не помочь бедному животному.

Вот примерно такое запросто может случиться, обратись длинноносая западная белая обезьяна на человеческом языке к жителю Китая».[39]

Понятно, что в этом случае на вас не распространяются практически никакие социальные ограничения: «лошадь», пусть даже и говорящая, может вести себя как угодно. Но и сотрудничать с нормальными людьми она просто по своему статусу не в состоянии, — и потому оказываться в таком положении неудобно даже обычному туристу.

Во всех остальных случаях правило недопустимости «потери лица» действует без каких бы то ни было ограничений.

Сами китайцы, оконфузившись, «сохраняют лицо» при помощи отработанного (опять-таки за тысячелетия) приема: они делают вид, что ничего не происходит.

Это универсальный метод: если китайцу что-то не нравится, а он не может или не хочет вмешаться, он просто начинает смотреть в сторону — с поразительным искусством, если неприятный процесс разворачивается у него прямо под носом. Мол, я этого не вижу — и, следовательно, этого не существует в природе.

Поэтому, если китаец совершил оплошность, но не переживает по этому поводу, а делает вид, что все в порядке, — верхом неучтивости будет обращение к нему с предложением помощи и словами утешения. Принятая им в целях самозащиты роль вынудит его, как бы хорошо он к вам лично не относился, посмотреть сквозь вас и деликатно осведомиться о том, что, собственно, произошло и чем вызвано ваше необычное поведение, — у него, мол, все в порядке.

Многие европейцы всецело переняли эту черту китайской культуры и просто не обращают никакого внимания на происходящие с ними неприятности; принимать ли этот метод на вооружение — решать вам, но, случись вам «потерять лицо» в Китае или при общении с китайцами, он является лучшим и, что особенно полезно, универсальным методом выхода из самой неприятной ситуации.

Принципиально важным следствием боязни «потерять лицо», о котором надо знать, является то, что китаец, даже если вы являетесь близким для него человеком, практически никогда, как бы от ни мучился, не будет жаловаться ни на что. Он может плохо себя чувствовать, страдать от смены часового пояса, находить пищу ужасной, а график работы невыносимым, но он не будет говорить о своих проблемах и трудностях, — по крайней мере.

Это особенно важно, когда вы сотрудничаете с ним на своей территории (например, он приехал к вам в гости или в служебную командировку). Если он вдруг по своей инициативе сообщит вам, например, о своем недомогании и о том, что нужно найти врача, — к этому надо отнестись с крайней серьезностью, так как будет означать, что он не может уже больше терпеть, а его положение, весьма вероятно, стало критическим.

Для исключения подобного рода проблем стоит периодически расспрашивать китайских гостей не о том, как они себя чувствуют (вы не получите в ответ ничего, кроме дежурной благодарности и заверений, как все хорошо), а о том, как лучше сделать то или иное действие: в какой ресторан пойти, как составить график работы, с какой скоростью вести машину и так далее.

3.4. Культурная двойственность

Китайцы очень четко отличают свою культурную парадигму от европейской и требуют от европейцев того, что кажется им европейскими ценностями, — сами предпочитая жить по своим правилам (или свободно переходить от одного набора ценностей к другому, выбирая то, что им нравится).

Это проявляется во всем, но прежде всего — в точности во времени.

Китаец может опоздать на встречу на четверть и даже на половину часа, не видя в этом ничего плохого и необычного, так как сознает свою принадлежность к культуре, в которой это вполне допустимо.

В то же время малейшее опоздание со стороны европейца будет вызывать напряжение и восприниматься как проявление несерьезности отношения к сотрудничеству, хотя в явной форме это никто из китайцев не продемонстрирует.

Китаец, встретив вас, может совершенно спокойно оставить вас ждать кого-то еще на четверть часа, — однако, если аналогичным образом поступить с ним, будет расценивать это как признак плохой организованности, скрытых проблем или неуважения к нему лично. Просто потому, что такое поведение не соответствует вашей культуре, — а для его культуры оно вполне органично.

Разумеется, длительное общение дает людям представление о привычках друг друга, и со временем, если все будет хорошо, ваш китайский партнер перестанет реагировать на подобные действия, если они вам свойственны, — однако в начале сотрудничества за них надо извиняться и их надо объяснять хотя бы для того, чтобы выглядеть вежливым и заинтересованным; хотя, конечно, лучше всего не допускать подобных неточностей.

Схожая ситуация складывается со многими другими культурными особенностями.

Самый яркий пример — коррупция. В Китае за нее жестоко карают, но самый законопослушный китайский бизнесмен за пределами Китая, как правило, с охотой будет давать взятки и выплачивать «откаты», если это соответствует местным обычаям. Китайцы совершенно не склонны прививать «варварам» китайские ценности и взгляд на вещи, для них характерно не западное культуртрегерство и воспитание, а наши поговорки «с волками жить — по-волчьи выть» и «со своим уставом в чужой монастырь не суйся».

Например, китайцы в силу особого строения носоглотки часто харкают и сплевывают под ноги (и даже специальные усилия правительства, связанные с Олимпиадой, имели в этой сфере лишь ограниченный эффект). Это вполне нормальное поведение: если они понимают, что это чуждо и неприятно вам, они могут стараться делать это как можно реже, — но они вполне могут и не понимать этого. А вот аналогичные действия с вашей стороны, если ваш партнер знает, что они не свойственны вашей культуре, будут восприняты как невежливость.

«Китайские церемонии» стремительно уходят в прошлое, так что наши дети уже не будут понимать, что это такое, точно так же, как великолепие нынешнего Шанхая заставило нас забыть старинное русское слово «шанхай», означавшие самовольные трущобные застройки на окраинах (аналог — «нахаловка», «самострой»).

Однако многое от них все еще остается. Так, при обращении, по крайней мере, пока ваше общение не станет теплым и сердечным, принято даже в устной речи обязательно указывать должность, звание или профессию (это похоже на немцев, которые обязательно указывают перед фамилией «доктор», «профессор» или «инженер», если у них есть соответствующие титулы; нечто похожее в меньшей степени наблюдается у американцев). Например, вежливо говорить (даже справляясь об отсутствующем человеке) «директор Ли», «профессор Ван» и так далее. Кстати, на китайском языке сначала идет фамилия, а затем имя, — и при вежливом обращении вместо имени произносится статусное дополнение.

Однако китайцы, ожидая этого от вас (если вы будете называть малознакомых людей по имени или без статусного дополнения, вам никто и ничего не скажет, но вас сочтут невеждой, — правда, это может и не помешать сотрудничеству), к вам будут обращаться в соответствии с нормами вашей культуры, как им проще и приятней. И могут очень быстро (причем без всякой помощи алкоголя) перейти от чинного «профессор Иванов» к коробящему наш слух простецкому «Вася».

Это в принципе нормально, хотя, если будет вызывать ваше неприятие, правильным будет вежливо попросить обращаться как положено, — помимо поддержания комфортной для вас обстановки, это будет умеренной и оттого полезной демонстрацией силы.

Но вот ваше представление другим китайцам должно происходить строго в рамках китайской культуры, в соответствии с вашим официальным титулом. Если переводчик сообщает вам, что вас назвали так же, как в прямой беседе, это обязательно необходимо уточнить: если он не упростил перевод для собственного удобства и экономии времени — вас жестоко и публично унизили. (Авторам настоящей книги, правда, в подобные ситуации попадать не приходилось ни разу, так что это, скорее, гипотетическая возможность.)

Европейская культура допускает возможность перебивания говорящего собеседника для дополнения, вопроса или даже прямого возражения. В Китае это невообразимая грубость, — по отношению к китайцу. Вас, принадлежащего к европейской культуре, перебивать в принципе можно, — хотя в обычной ситуации этого и постараются не делать. Однако, если у собеседников возникнет опасение, что высказываемая вами мысль уведет беседу от нужных им вопросов, они перебьют вас, и это не будет восприниматься ими как невежливость. Разумеется, вы свободны делать то же самое, — однако это будет восприниматься в лучшем случае как непонимание основ культурного общения.

Китайцы, как и представители многих других восточных культур, крайне чувствительны к телесным контактам. Поэтом твердое рукопожатие — максимум нормального в этой сфере (при этом, в силу плохой экологии и несбалансированного у многих питания, оно не должно быть слишком твердым, а привычка брать визитную карточку двумя руками с полупоклоном обычно делает излишним и его). Это не значит, что, если вы по французским обычаям попытаетесь чмокать в щечку представляемого вам человека, вас сочтут агрессивным гомосексуалистом, — но общаться с вами присутствующим станет неприятно.

Но вот китаец, демонстрируя к вам приязнь (искреннюю или притворную), вполне может через некоторое время после сотрудничества тепло обнять вас — в рамках уже вашей, европейской культуры. После этого можно обниматься с ним уже и по своей инициативе, — но упаси бог проявлять ее в первый раз самому.

Крайне распространенной ошибкой является попытка самому узнать должность и функциональные обязанности людей, пришедших на первую, ознакомительную встречу с вами (а во многих случаях — и на последующие). Это может поставить ваших партнеров в крайне неудобное положение, так как на этих встречах может присутствовать в прямом смысле слова кто угодно, по каким-то причинам важный для предприятия (или для его руководителей) и приглашаемый для поддержания личных отношений.

Встреча (особенно ужин) с иностранным партнером — это событие, и в рамках «гуаньси» приглашение на нее является ценной услугой, которая может принести пользу в будущем.

С другой стороны, это способ мотивирования персонала. Обычай приглашать на встречу личных водителей и секретарей, чтобы они сытно и вкусно поели, а также повысили свой социальный статус и самоуважение, продержался в некоторых провинциях аж до середины 2000-х годов, хотя к настоящему времени практически сошел на нет (а в туристических регионах гиды без особого приглашения не сядут с вами за один стол даже пить чай).

Наконец, на встречу с вами может прийти посмотреть на возможного партнера и владелец предприятия, с которым вы собираетесь иметь дело. Если он, как Гарун-аль-Рашид, решил поизучать вас инкогнито, он оденется попроще и будет молча скромно сидеть в сторонке, не на престижном месте.

В любой из этих ситуаций просьба рассказать о сфере деятельности каждого участника встречи поставит вашего собеседника в неловкое положение. Поэтому рациональней принимать те представления, которые ваши китайские коллеги делают вам сами; единственное исключение — ваш непосредственный партнер, с которым вы поддерживаете постоянный контакт.

Но при всем этом вас о ваших спутниках и партнерах будут расспрашивать подробно и безо всякого стеснения, стараясь выжать максимум информации обо всех сопутствующих деталях (включая организационную структуру вашей организации), — ведь в вашей культурной традиции это вполне нормально.

3.5. «Гуаньси» как способ общественной самоорганизации

«Гуаньси» — это налаживание человеческих отношений, при которых вы можете обратиться к знакомым с неформальной просьбой. Она может быть выполнена или нет, — но вам постараются сделать одолжение, так как после этого вы будете «должны услугу», и к вам можно будет обратиться за помощью, — иногда через несколько лет. Вы, в свою очередь, можете и не оказать ее, — но, чтобы не показать себя неблагодарным невеждой и не выпасть из ткани общественных отношений, вам придется очень подробно и аргументировано объяснить причины, по которым вы вот именно в этом отдельно взятом случае не можете сделать ответного одолжения. В этом неприятном положении лучше не оказываться, но, если уж вы в него попали, — правильно будет заверить невольно разочарованного вами человека (пусть даже полузнакомого) в ваших самых теплых чувствах и обещать ему всю возможную помощь в других делах.

Российские авторы, переводя «гуаньси» как «блат» или даже как его «мягкую форму», как представляется, по меньшей мере неточны.

Понятие «блат» возникло вскоре после Великой Октябрьской Социалистической революции, в начале гражданской войны, когда опорой Советской власти были латышские стрелки, многие из которых просто не понимали русский язык. Поэтому уговаривать их в тех или иных сложных ситуациях было бесполезно, — но они практически беспрекословно (в отличие от матросской анархической вольницы) подчинялись запискам от их командиров, которые служили и охранными грамотами, и стимулом к оказанию той или иной помощи.

По-немецки (на котором так или иначе говорили почти все латыши) «деловая записка», от наличия или отсутствия которой зависело порой не то что относительное благополучие, но и сама жизнь, называлась «das Blatt» (дословно переводится одновременно как «лист» и как «дело», «суть дела»). Отсюда и пошло название этого социального явления, сохранившегося (разумеется, в сильно смягченном виде) в нашей стране не то что до последних дней Советской власти, но, к сожалению, и до настоящего времени.

Принципиальной особенностью блата, оставшейся неизменной со времен революции до наших дней, является неформальное, основанное на личных контактах обращение к распределителю тех или иных благ (от еды до должности и самой вашей жизни), который является по отношению к вам более влиятельным в какой-либо иерархии. Иерархия может быть разной, вплоть до сложившейся в продуктовом магазине (где народный артист или чиновник является просто покупателем и потому заведомо младшим по отношению к продавцу), но «блат» — это всегда обращение снизу вверх, «по социальной вертикали».

«Гуаньси» же — это общение «по социальной горизонтали», общение не только нижестоящих с вышестоящими, но в первую очередь общение примерно равных или же принадлежащих к разным иерархиям.

В терминах советского общества, существенно ослабившихся, но сохранившихся в нынешнем российском, «гуаньси» соответствует не «блату», а «знакомству». «По знакомству» оказывали услуги не за деньги, а за ожидание встречных услуг, сохраняя в памяти и в социуме неформализованные, но, тем не менее, сложнейшие взаиморасчеты, тянувшиеся долгими годами и перераставшие часто в нормальные человеческие отношения.

Как и взаимодействие «по знакомству» в Советском Союзе, «гуаньси» сшивает социальную ткань современного китайского общества прочно, неформально и незаметно для стороннего наблюдателя. С его помощью решается огромное количество даже весьма сложных вопросов и, поскольку круг знакомств благодаря ему оказывается прямо пропорционален вашей влиятельности, китайцы стараются включить в круг своих знакомых как можно больше сколь-нибудь значимых людей, — в том числе и иностранных партнеров. Этому правилу придерживаются даже те китайцы, которые болезненно переживают «неправильное», «невежественное» поведение иностранцев и относятся к ним как к варварам.

Исключение составляют социальные верхи Китая: чиновники, топ-менеджеры, крупные собственники. Для них «гуаньси» работает в основном в их среде и, насколько можно судить, редко распространяется на людей, стоящих на социальной лестнице значительно ниже их. Если вы оказываетесь ниже их вдвойне — и по своему социальному статусу, и как иностранец (что для китайца практически всегда, если вы только не попадаете под категорию «иностранного мудреца», означает «варвар») — рассчитывать на отношения «гуаньси» с их стороны не следует.

Однако люди более низкого социального уровня, особенно обычные, с огромным удовольствием и даже энергией включают в свой круг «гуаньси» и вас, — и в обмен за совершенно ничтожные, по вашим меркам, знаки внимания, оказываемые им, вы сможете просить их (разумеется, неформально) об очень серьезных для вас услугах.

Поэтому готовьтесь, что даже малоизвестные вам люди в процессе общения вдруг с совершенно неуместными и неинтересными для вас деталями начнут рассказывать вам о своих достижениях, влиятельности, о своих связях, а также связях знакомых и родственников. Это не пустая и глупая похвальба перед залетным иностранцем (хотя бывает, безусловно, и такое), а деловое предложение — описание своих возможностей в достижении договоренностей, которые, возможно, когда-либо понадобятся вам.

Готовьтесь и к тому, что в начале делового сотрудничества ваш партнер, скорее всего, будет всячески пытаться оказать вам какую-либо услугу (обычно приятную и для его самого — вроде показа интересных мест в городе или торжественного ужина). После этого «счет любезностей станет в его пользу», и он перестанет приставать к вам с предложением чем-либо вам помочь, но через некоторое время обратится с просьбой помочь ему, причем для него эта помощь всегда будет более важной, чем те знаки внимания, которые ему удалось оказать вам (хотя для вас она и может выглядеть сущим пустяком).

Именно благодаря «гуаньси» первое, что обязательно делают китайцы, когда начинают какое-то дело, — это устраивают по этому поводу банкет, на который приглашают всех, кто хотя бы теоретически может как-то помочь в реализации проекта. На Западе банкет устраивают, чтобы отметить совместно достигнутые успехи, а в Китае — чтобы обеспечить работу по их достижению. При этом банкет для установления «гуаньси» ни при каких обстоятельствах не считается взяткой, хотя его организатор получает все основания надеяться на как минимум доброжелательное участие к себе его участников, которые в итоге оказываются ему хоть чуть-чуть, но обязаны.

В американской системе координат «гуаньси» — это классический пример «игры с ненулевой суммой» (или, иначе говоря, «взаимодействия win-win), при котором оба его участника получают больше, чем отдают (разумеется, по своим собственным шкалам ценностей, естественное несовпадение которых и обеспечивает общий выигрыш).

Разумеется, никакое взаимодействие, в том числе социальное, и в особенности неформальное, не обходится без погрешностей: оказанная вами услуга легко может быть забыта или вполне осознанно не «отдарена». Так случается, однако в среднем «гуаньси» работает и является весьма эффективным инструментом сотрудничества с китайцами. Его игнорирование не просто создаст вам дурную репутацию, но и исключит вас из неформальных кругов взаимопомощи, приходящей порой с самой неожиданной стороны, что может привести к серьезным убыткам, а часто и вовсе лишить вас возможности взаимовыгодного сотрудничества.

Разумеется, «гуаньси», как и всякое массовое неформальное взаимодействие, способно существенно ограничивать возможности государственной политики за счет вязкого сопротивления социальной ткани. Однако прочность этой ткани, гибкость и адаптивность общества, во многом обеспечиваемые именно «гуаньси», с лихвой компенсируют его негативные черты.

«Гуаньси» представляет собой тот предельно вырожденный случай коррупции, когда она почти перетекает в свою противоположность, оборачиваясь взаимовыручкой, — да, не вполне бескорыстной, но и не жаждущей немедленной наживы, вполне удовлетворяющейся туманными возможностями еще неясной будущей пользы.

* * *

Разумеется, в Китае есть и обычная коррупция, — и широко пропагандируемая борьба с ней в условиях бурного роста экономики и стремительного обогащения отдельных регионов и социальных групп позволяет лишь удерживать ее в некоторых, достаточно широких рамках.

Жесткость борьбы производит сильное впечатление. Конечно, с проворовавшихся чиновников уже не сдирают заживо кожу и не набивают чучела в назидание (причем в Средние века нередки были ситуации, когда чиновник брал взятки, сидя в кабинете с чучелами своих предшественников: деваться-то некуда), но смертная казнь за смехотворные по российским меркам хищения в несколько миллионов долларов является нормой.

Широко применяется двухлетняя отсрочка приговора: если взяточник активно сотрудничает со следствием и с лихвой возмещает нанесенный ущерб, ему по завершении этого срока часто заменяют смертную казнь пожизненным заключением. Правда, могут и не заменить, могут и не предоставить двухлетней отсрочки, — а при понимании того, что представляет из себя китайская тюрьма, пусть даже и современная, милость эта начинает производить не вполне однозначное впечатление.

Китайцы не могут себе даже представить, что разоблаченный и осужденный судом коррупционер может отделаться штрафом, что стало нормой в России после либерализации уголовного законодательства, проведенной в президентство Медведева.

Борьбой с коррупцией традиционно руководит пятый человек в китайской иерархии, что позволяет сделать круг даже теоретически «неприкосновенных» людей весьма узким.

Принципиальных отличий китайской коррупции от российской три.

Первое отличие — жесткая заинтересованность чиновников в исполнении своих обязанностей, в первую очередь в развитии экономики и социальном благополучии. Поэтому они берут деньги за помощь предпринимателям, за усиленное исполнение своих обязанностей, а не за помощь в преодолении специально для этого созданных ими же препятствий.

Второе отличие — несмотря на многие случаи обмана, коррумпированные чиновники, как правило, исполняют свои обещания и не переходят от них к вымогательству все новых и новых сумм из бизнесменов.

Наконец, третье и главное: китайская коррупция не носит системный характер, то есть не влияет (или влияет несущественно) на принятие принципиальных, ключевых, стратегических решений. Китайцам в принципе не понятен российский анекдот о руководстве страны, которое, получив предложение от «Кока-колы» взять в аренду государственный флаг, чтоб он соответствовал ее корпоративному красному цвету, пошло выяснять сроки действия контракта с «Аквафреш» (символом которого являются белая, красная и синяя полосы).

Вместе с тем, помимо «гуаньси» и традиционной коррупции, в Китае распространены самые обычные семейственность и кумовство, — и их масштабы и значение едва ли не превосходят масштабы и значение двух первых явлений.

Коррупцией, являющейся преступлением, за которое надо карать, для большинство китайцев является нанесение прямого ущерба государству (символом которого раньше был император — «Сын Неба», а теперь руководство КПК), а в последние десятилетия — и корпорациям.

Продвижение же «своих» людей по принципу «ну как не порадеть родному человечку» до сих пор является скорее общественной нормой, чем предосудительным действием. Большим прогрессом стало понимание необходимости хоть в минимальной степени соответствовать профессиональным требованиям, так как назначенный на должность заведомый тупица в условиях административной конкуренции и сам не удержится на ней, и «подставит» своего благодетеля. Однако китайское общество, как представляется, лишь начинает воспринимать семейственность и помощь землякам как проблему.

3.6. Изменение отношения к России

Весьма существенным для русских, — как предпринимателей, так и простых туристов, — представляется изменение отношения к России.

В целом китайское общество хорошо помнит как колоссальную помощь, оказанную Советским Союзом Китаю до фактического разрыва отношений в конце 50-х годов, так и изнуряющий страх перед советскими танками из Монголии, владевший Мао Цзэдуном, по крайней мере, с середины 60-х годов. Этот страх хорошо памятен китайцам старших поколений в том числе потому, что он привел не только к установлению дипломатических отношений с США и революционному визиту Никсона, но и к бессмысленному строительству циклопических укрепрайонов, расточившему огромную часть и без того скудных из-за хозяйственной разрухи ресурсов.

Советский Союз был для Китая значительно более развитым, более мощным и несравнимо более богатым соседом, — то помощником и спасителем, то чудовищной и неотвратимой угрозой.

Распад Советского Союза оказался полной неожиданностью не только для китайского руководства, по традиции занятого в основном внутренними проблемами, но и для всего мира. Однако именно в Китае в силу огромного символического значения нашей страны для тогдашнего поколения руководителей значительная часть дискуссии о будущих путях развития своей страны шла в форме изучения, анализа и обобщения опыта Советского Союза и демократической России.

Наиболее интенсивным это изучение было в середине и конце 90-х годов, однако окончательно этот этап был завершен в середине 2000-х. Лишь тогда в китайской исследовательской среде и в руководстве страны окончательно возобладало понимание позднесоветского и российского опыта как преимущественно негативного, которому нельзя следовать категорически, под угрозой уничтожения страны и чудовищных бедствий для народа.

Соответственно, менялось и восприятие нашей страны.

После распада Советского Союза Россия просто в силу того, что эти слова по-китайски, как и по-русски, принадлежат соответственно к мужскому и женскому роду, из «старшего брата» превратилась в «старшую сестру».

Для традиционной крестьянской культуры, которой остается китайская, это катастрофическое понижение статуса: если «старший брат» автоматически является для младшего брата не просто авторитетом, но и непосредственным руководителем, которому следует безоговорочно подчиняться, «старшая сестра» является, как и всякая женщина, человеком «второго сорта», которая не то что не смеет руководить и не обладает самостоятельным авторитетом, но и сама должна подчиняться брату, пусть даже и младшему, — если и не прямо сейчас, то чуть позже, когда он подрастет.

Осознание катастрофичности 90-х годов для России пришло к китайцам с большим запозданием: слишком велика была инерция могущества царской России и Советского Союза. По этим же причинам, несмотря на очевидность и предсказанность во всех деталях российскими СМИ как минимум за полгода, дефолт 1998 года оказался для китайского руководства полнейшей неожиданностью. Лишь после него Россия стала восприниматься не просто как «старшая сестра», но как «заболевшая», испытывающая серьезные проблемы.

В то же время премьерство близкого китайцам по духу и понятного по своей служебной карьере Примакова, последующая борьба с чеченским сепаратизмом, начало президентства Путина и разгром «ЮКОСа» воспринимались китайцами как медленный и мучительный, но обнадеживающий процесс выздоровления, процесс восстановления российской государственности после «вашего очередного Смутного времени».

Однако к середине 2000-х годов эти иллюзии развеялись, и сложившийся в России режим стал восприниматься как компрадорский и прозападный, постоянно сдерживающий и ограничивающий Китай в интересах его противников и потому часто даже прямо враждебный Китаю. Вероятно, решающую роль в этом сыграл вероломный, с точки зрения части китайских аналитиков, отказ России от строительства прямого нефтепровода «Ангарск — Дацин» в пользу более дорогого, протяженного, проходящего по тысяче километров сейсмоопасной зоны нефтепровода Восточная Сибирь — Тихий океан (ВСТО). Эта замена проектов обеспечила России возможность продавать восточносибирскую нефть не только Китаю, но и его стратегическим противникам (США и Японии) и конкурентам (Южной Корее). Кроме того, смена проектов существенно отсрочила получение Китаем российской трубопроводной нефти, а сам ВСТО был построен на 15-миллиардный китайский кредит.

Примерно в 2006 году драматическое изменение отношения к России в Китае, насколько можно судить, в целом завершилось: теперь она воспринималась не как «заболевшая сестра», которая, тем не менее, уже скоро, скорее всего, выздоровеет, а как «гулящая сестра» — вполне безнадежная, махнувшая на себя рукой и покатившаяся по наклонной, предающаяся пороку, спасти которую уже нельзя.

В дальнейшем это отношение постепенно расширялось, крепло и усугублялось. Конечно, специалисты по России профессионально любят свой предмет изучения и стараются (хотя бы ради поддержания собственного статуса) укреплять иллюзии об ее возможном возрождении и хотя бы о частичном восстановлении ее влияния и значения. Однако их усилия не способны преодолеть все более доминирующего восприятия нашей страны как пассивного и разлагающегося пространства, представляющего интерес лишь как добыча и как источник опасностей, связанных с его неизбежной в будущем гибелью.

Распространение такого подхода в аналитической элите и в руководстве Китая не лучшим образом отражается на динамике повседневного обыденного отношения к русским обычных китайцев.

Достаточно указать, что в весьма популярной и широко распространяющейся книге о неравноправных, кабальных для Китая договорах прошлого Россия занимает свое место не просто как один из колониальных агрессоров, — но как единственный колониальный агрессор, отторгнувший от Китая огромные территории. В них включают как минимум нынешнюю Монголию, которую китайцы считают своей (называя ее «Внешней», по аналогии с Внутренней Монголией, входящей в состав Китая), а также Приморский край. Добровольная, осуществленная в одностороннем дружеском порядке, ничем и никогда не компенсированная передача Советским Союзом Китаю части нынешнего Синцзян-Уйгурского автономного района, освобожденного от Чан Кайши в результате антикитайского восстания, как и возвращение реального контроля за всей Манчжурией и ряда крупных военных баз (например, Далянь — бывший Дальний, не говоря об обильно политом русской кровью Порт-Артуре), как это принято в международной политике по отношению к слабым ее участникам, в расчет категорически не принимается.

* * *

Принципиально важным является то, что в китайском обществе отношение интеллигенции к тому или иному явлению, определяя характер аналитического обеспечения власти, постепенно меняет восприятие последней и трансформирует ее позицию. А позиция власти, в свою очередь, — тоже не быстро, но практически неотвратимо, — трансформирует отношение общества.

Это отнюдь не однозначный процесс, так как мнения и настроения общества также весьма существенно влияют на власть, вынужденную, пусть и косвенно (чтобы не обнажить своей зависимости от общества), но реагировать на них.

Однако в случае нашего общества диалектика взаимодействия между позициями аналитического сообщества и общественных «низов» носит второстепенный характер, так как обе эти позиции меняются примерно одинаково: в сторону восприятия России как ничтожного, распадающегося государства, уничтожающего свой безропотно умирающий народ и несправедливо эксплуатирующего огромные стратегические ресурсы в интересах стратегических противников Китая.

Это весьма существенная и болезненная для нас трансформация, которую на частном, индивидуальном уровне надо как минимум учитывать.

Бизнесменам же из России следует понимать, что им нечего делать в Китае без надежного — доверенного и влиятельного — представителя-китайца и что, главное, в случае прямого конфликта, пусть даже в суде, им не стоит рассчитывать на сколь бы то ни было реальную защиту своих интересов в Китае. В том числе потому, что за ними нет никакой — ни реальной, ни символической — имеющей значение для китайцев силы, а сами они как представители России все чаще вызывают растущее презрение и даже враждебность, которая у молодежи приобретает порой агрессивный характер.

Разумеется, как и все происходящее, это не является абсолютной нормой и чувствуется далеко не повсеместно. В последние годы наблюдается даже улучшение отношений к русским, а фраза «Россия и Китай — очень хорошие друзья» произносится все чаще и со все более сильным ударением на слове «очень».

Отдельной причиной некоторого улучшения отношения к России является восхищение Путиным, которого самые разные китайцы, как правило, превозносят до небес. По опыту одного из авторов, попытки критиковать его политику вызывают самое искреннее недоумение и, в случае разъяснения причин этой критики, искреннее, но преходящее огорчение, — большинство собеседников приходят к выводу, что российский аналитик просто слишком пристрастен, хочет слишком много и слишком быстро и вообще забыл поговорку «от добра добра не ищут». Строго говоря, это отношение крайне выгодно для России.

Любовь к Путину вызвана тем, что после «дела “ЮКОСа”» китайцы считают его победителем олигархии, который прищемил хвосты «жирным котам» и заставил их в страхе и добросовестности служить обществу.

С другой стороны, Путин в глазах китайцев противостоит беспричинной, безудержной и всеразрушающей агрессии Запада во главе со США и прислуживающей ему Японией, что автоматически делает его партнером Китая. Кстати, не случайно китайские руководители, исключительно внимательные к терминам, категорически против характеристики наших стран как стратегических «союзников», жестко и последовательно ограничивая разговор исключительно стратегическими «партнерами».

С другой стороны, среди молодежи, особенно добившихся определенного успеха менеджеров, получивших западное (по типу, то есть в том числе и в Китае) образование, подобных позитивных для России настроений, насколько можно судить, почти нет.

Общей закономерностью является улучшение отношения к России по мере удаления от ее границ и мест скопления туристов, будь это «челноки» или отдыхающие (что относится, прежде всего, к Хайнаню): чем южнее, тем теплее к нам относятся.

Однако изложенный позитив отнюдь не распространяется на повседневные коммерческие отношения: некоторое (и весьма спорадическое) улучшение общего китайского отношения к России отнюдь не означает непонимания ее слабости, что прямо проецируется на положение российских участников двустороннего сотрудничества.

3.7. Договор: не более чем фиксация добрых надежд

В силу существенного снижения авторитета нашей страны и повышения в связи с этим уровня нашей повседневной, бытовой уязвимости для нас особенно важно хорошо понимать все, что связано с исполнением заключаемых нами договоров — как в устной, так и в письменной форме.

По причинам, описанным в конце предыдущего параграфа, все нижесказанное касается вас в неизмеримо большей степени, чем американца, немца или даже канадца, — и, соответственно, имеет для вас качественно большую значимость.

Прежде всего, описанная выше культурная двойственность ярко проявляется в китайском отношении не только к договоренностям, касающимся времени проведения встречи с вами, но и ко всем договоренностям в целом, в том числе зафиксированным на бумаге.

Как правило, ваш китайский партнер, каким бы добросовестным им ни был, будет категорично, жестко и без каких бы то ни было существенных уступок настаивать на дословном, точном, полном и своевременном исполнении вами всего, что написано в договоре, и всего, о чем вы договорились в устной форме. При этом во втором случае он будет настаивать на исполнении вами устной договоренности в том виде, в котором он ее понял, — даже если вы убеждены, что он понял ее совершенно неправильно или искажает понятое им в своих интересах.

Важно понимать, что отношение к разного рода «сертификатам подлинности» и «профессиональным сертификатам» в Китае диктуется прагматизмом и навыками производства подделок. Если вы пропишете в договоре, что те или иные работы должны выполняться человеком, имеющим соответствующий профессиональный сертификат, — Вы легко можете столкнуться с ситуацией, когда этот сертификат будет выдан ему по знакомству или за малую мзду и не будет гарантировать ни малейшего качества работы. В то же время оснований для предъявления формальных претензий у вас не будет.

Свои же обязательства даже по подписанному договору нормальный китайский бизнесмен рассматривает как заявление о намерениях и примерный план своей работы, в который можно вносить достаточно существенные произвольные изменения, — в том числе и не информируя об этом партнера (по крайней мере, в момент одностороннего внесения изменений).

Безусловно, из этого правила есть исключения, с которыми можно встретиться довольно часто, — но в масштабах Китая это, тем не менее, не более чем исключения.

Для нормализации своего кровяного давления при работе с китайскими партнерами крайне полезно выучить прекрасное арабское слово «иншалла»: дословно оно означает «если позволит Аллах», а содержательно, — «если мне ничего не помешает выполнить ранее перечисленные обещания, я обязательно постараюсь что-нибудь сделать».

Распространенность этого термина в повседневной и коммерческой жизни, являющаяся одной из причин нынешнего плачевного состояния еще недавно великой арабской цивилизации, связана, как представляется, с относительной молодостью ислама как религии. Молодая религия просто в силу своей молодости возлагает на Господа исключительные полномочия и трактует тезис «на все воля Аллаха» (или, в других случаях, «все в руце Божией») слишком прямолинейно, грубо, распространяя его на все явления.

Это не позволяет планировать свою деятельность, так как принятие на себя жестких обязательств означает подмену божественной воли своим намерением и, по сути дела, граничит с богохульством. В результате необязательность становится нормой, к которой быстро адаптируются люди, взаимодействующие с носителями великой арабской культуры.

В Китае отклонения от привычных нам представлений о нормальной точности существенно ниже, чем в арабском мире, и для более быстрого принятия китайских реалий лучше сравнивать их не с желаемым для нас, а с арабским опытом.

Принципиально важно понимать, что в Китае в силу жесткости внутренней конкуренции между людьми последние склонны всецело концентрироваться на своей основной деятельности. Это в Средние века чиновники могли «между делом» писать стихи (хоть это и считалось важным): сегодня они всецело заняты управлением, и на все остальное многообразие человеческой жизни зачастую просто не остается сил и времени. Ученые и исследователи изучают окружающий мир, студенты учатся, спортсмены тренируются, а коммерсанты — зарабатывают деньги.

И этому подчинено в их жизни (по крайней мере, в той ее части, с которой Вы столкнетесь) в прямом смысле слова все. Места для посторонних занятий — от написания стихов до кажущихся вам естественными моральных норм — по вполне объективным причинам просто не остается.

Поэтому вас они будут рассматривать исключительно с точки зрения извлечения из вас денег: если получится — «прибыли», которая в нашей системе ценностей ассоциируется с продуктом более-менее честной деятельности, но прежде всего — простой «наживы», которую проще всего получить прямым и вульгарным обманом.

Сотрудничающие с Китаем длительное время опытные предприниматели четко и однозначно предупреждают: большинство предприятий, с которыми вы будете иметь дело, и большинство ваших партнеров будут стараться обмануть вас, причем, даже если вы поймаете их на первой же попытке такого рода, они будут продолжать эти попытки снова и снова.

Вы должны в полном объеме и с беспощадной ясностью понимать: вы — иностранец, и вам никогда не стать китайцем, то есть вы никогда не будете в Китае человеком в прямом и полном, социальном смысле слова.

Вы — «кошелек на ножках», долгосрочное сотрудничество с которым отнюдь не всегда является ценностью: зачастую вас надо просто как можно быстрее опустошить.

Обман иностранца для обычного китайского бизнесмена не является нарушением моральных норм и проявлением недобросовестности: это обычная бизнес-операция, ничуть не менее нормальная и, что важно сознавать, с точки зрения большинства ваших китайских партнеров по бизнесу, ничуть не менее необходимая для повседневной коммерческой деятельности, чем производство продукта и его последующая продажа.

Более того: в силу остроты проблемы первоначального накопления капитала и отсутствия в ряде случаев цивилизованных возможностей его приобретения достаточно распространена практика получения соответствующих средств за счет обмана иностранных партнеров, не имеющих хороших связей в Китае, что делает подобные операции практически безнаказанными. Часть китайских предпринимателей совершает несколько обманов, просто чтобы «подняться»: получить капитал, достаточный для организации сколь-нибудь масштабной деятельности, — и уже потом начать работать по-честному. Но для тех иностранных партнеров, кто попадется им на этапе их становления, сравнительное благородство конечных намерений является заведомо недостаточным утешением.

Существенной проблемой взаимодействия с китайскими предпринимателями является огромное количество перекупщиков, перепродавцов и разного рода посредников. Сотрудничая с ними вместо конечного производителя, вы не просто будете переплачивать заведомо лишнее: вы еще и лишите себя возможности контроля за качеством закупаемого товара и своевременностью его поставок, так как посредник сам не может этого обеспечить, а часто просто и не заинтересован в этом, а также существенно повысите вероятность обмана (так как фабрика от вас никуда не убежит, и вы сможете хотя бы предъявить претензии, а найти сменившего офис посредника будет уже крайне затруднительно).

Весьма распространенной практикой является переупаковка продукции посредниками, которые таким образом маскируются под настоящих производителей: они делают свою упаковку, клеят свои фирменные этикетки, меняют названия. Однако, как и всякая маскировка, вносимые ими изменения носят лишь внешний характер: им невыгодно серьезно менять дизайн или переделывать программу, и потому следы настоящего производителя сохраняются всегда. Получив в руки образец потенциально интересующей вас продукции, вы должны, прежде всего, потратить время и силы на поиск проявлений оригинального производителя, — или убедиться, что вас не обманывают, и вы имеете дело с производителем, а не посредником.

Однако лучший, наиболее надежный способ защитить себя от посредников, заключается в настойчивом требовании, как только вы осознали свою заинтересованность в той или иной продукции, посещения производства. Наиболее желательно также общение с его руководством, в том числе и потому, что умный и опытный посредник в принципе может спокойно привести вас на экскурсию на производство, к которому на самом деле не имеет ни малейшего представления.

Если ваш китайский партнер по любым, самым благовидным причинам (вплоть до поломки автомобиля или производственной аварии) не показывает вам производство и не знакомит вас с его непосредственными руководителями, подтверждающими его статус и его прямую связь с производством, — перед вами посредник, которого надо всячески избегать. Как правило, производители не просто рады показать вам свое производство, но и сами, не дожидаясь ваших просьб, приглашают вас на него.

Существенно, что на производстве вам вместе с техническими специалистами разумно как можно более подробно ознакомиться не только с текущей деятельностью, но и с продукцией, которую оно выпускало в прошлом. Это позволит вам получить наиболее адекватное представление о реальном технологическом уровне данного производителя. Следует помнить, что в Китае достаточно распространена практика наращивания количественных характеристик изделий вместо сложного, а в китайской структуре цен — и более дорогого освоения качественно новых технологий (например, вместо использования более качественного пластика для получения прочностных характеристик делают изделие более массивным).

Принципиально важно, что, заключая договор, вы должны подписывать его именно с тем юридическим лицом, которое производит интересующие вас товары, и его от имени этого юридического лица должен подписывать именно тот человек, который имеет на это право. Использование псевдонимов и «бизнес-имен», а также иных адресов совершенно недопустимо, ибо, по сути дела, делает договор недействительным.

Весьма существенно, что счет компании, с которой вы заключаете договор, должен находиться в той же самой юрисдикции, что и сама компания. Китайские предприниматели любят просить перечислять им деньги за производство в Китае в другую страну или территорию с особым режимом регулирования (Гонконг или Аомынь) для минимизации налогов, однако это, как правило, будет серьезным нарушением китайских законов, в том числе и с вашей стороны, и заключать такие договора не следует (по крайней мере, без детального ознакомления с соответствующим механизмом и, в случае уверенности в его легальности, получением половины выгоды вашего партнера).

Существенно, что китайские производители имеют понятную нам привычку расслабляться и со временем понижать качество своей работы, — вплоть до порой совершенно неприемлемого уровня, граничащего с катастрофой. Поэтому вы должны обязательно вписать в договор свое право в любой момент проводить тщательные инспекции производства (разумеется, не в целом, а для контроля именно своего заказа) с привлечением всех нужных вам специалистов, как с вашей стороны, так и со стороны китайских коллег, — и, даже если все идет хорошо и качество продукции остается высоким, не менее раза в полгода действительно проводить такую инспекцию с тщательным анализом всего производства (включая то, не являются ли используемые комплектующие бывшими в употреблении или контрафактными). Готовую продукцию необходимо выборочно проверять до упаковки и обязательно после упаковки, уже перед самой отгрузкой; отдельные образцы, предоставляемые производителем, как правило, не значат ничего.

Это необходимо, чтобы показать твердость ваших намерений, вашу основательность как партнера и ваше серьезное отношение к качеству продукции, — в общем, для острастки, чтобы не создавать лишних поводов попытаться сэкономить именно на вас.

При этом любые проблемы, выявленные в ходе инспекций, должны фиксироваться на бумаге: устная договоренность легко может быть не выполнена.

Нельзя забывать, что для большинства даже безукоризненно честных по стандартам китайской этики китайских бизнесменов «введение партнера в заблуждение» — такая же естественная часть коммерческой деятельности, как для военачальника — введение в заблуждение его противника. Пресловутые стратагемы, рассматриваемые нами с точки зрения воинского искусства, применяются китайцами повседневно, буквально ко всему в их обыденной жизни.

В том числе и, — не сомневайтесь в этом, — и к вам.

При этом обман может быть как исключительно изощренным (вроде предоставления скидок для налаживания отношений с партнером, что может длиться годами, и бегством с полученным на производство крупной партии авансом), так и оглушительно простым, в стиле незабвенных в России 90-х годов.

Например, накануне подписания из весьма объемного полностью согласованного документа могут быть (разумеется, без оповещения вас) изъяты крайне важные для вас абзацы и даже целые страницы, содержащие затруднительные для китайских коллег положения. Если вы заметите это, перед вами извинятся, сославшись на простую техническую погрешность и заверив, что виновные будут жестоко наказаны,[40] и, скорее всего, вернут документ в согласованный вид. Но, если вы проявите недостаток бдительности (а накануне вас могут усердно и целенаправленно спаивать), — вы получите не совсем то (или не совсем тогда), о чем вы, как вам казалось, договорились.

Поэтому детальная проверка любого документа перед его подписанием должна стать нормой вашей жизни. Помните: «джентльменские договоренности», как правило, не работают! — хотя из любого правила, разумеется, бывают исключения.

Особым пунктом, который необходимо включать в любой договор с китайскими коллегами, что-либо производящими для вас, являются жесточайшие штрафные санкции за наличие скрытых недокументированных функций в поставляемой вам продукции (это, вероятно, единственный случай, когда со штрафами нельзя переборщить, вызвав описанную ниже негативную реакцию).

Первоначально это касалось лишь производителей телефонов, так как некоторые изделия без оповещения владельца регулярно направляли СМС-сообщения на платные номера, нанося ему регулярный, но малозаметный ущерб, который большинство списывало на дороговизну связи.

Однако в октябре 2013 года в Санкт-Петербурге была случайно перехвачена партия бытовой техники (не только телефоны и видеорегистраторы, но и утюги и электрочайники) со встроенными китайскими инженерами чипами, которые при включении изделия автоматически подключались к незащищенным паролем wi-fi сетям, начиная рассылать по ним спам и вирусы. Возможно, они выполняли и иные, шпионские функции, но об этом не сообщалось.

Российские специалисты отметили, что радиус действия чипа, встроенного в утюг, достигал 200 метров, в поддельный iPhone — 50–70 метров, что достаточно, например, для охвата подъезда дома. Директор российской компании-импортера отметил, что поставивший ему шпионящую бытовую технику китайский производитель является «проверенным» партнером.

Помимо само собой разумеющейся попытки заработать, обман является для многих китайских предпринимателей инструментом постоянного тестирования, проверки партнера: если он не разоблачает обман (и в особенности если он его замечает, но по каким-то причинам терпит), — он является слабым и неумным, и на нем необходимо наживаться, не просто тиражируя, но и наращивая обман, делая его все более разнообразным и разрушительным.

Письменный договор и тем более устные соглашения являются прежде всего сырьем для обмана: их нарушением можно получить деньги, и в этом их если и не главное, то, во всяком случае, весьма существенное значение.

Западный подход, в соответствии с которым договор должен быть тщательнейшим образом проработан для того, чтобы обеспечить его участникам полную безопасность и надежность, соответствует китайским реалиям ровно наполовину: договор обязательно должен быть тщательнейшим образом проработан как для того, чтобы на вас не взвалили совершенно лишних для вас обязательств, так и для того, чтобы вы имели основания предъявить китайскому партнеру претензии за нарушения его значимых положений.

Штрафные санкции за каждое из возможных нарушений должны быть прописаны максимально подробно, — а вот с жесткостью их важно не переборщить.

С одной стороны, если санкции будут недостаточно жесткими и подробными, вы покажете себя как слабый переговорщик, некомпетентный бизнесмен и недостаточно серьезный партнер. Если в отношении вас сложится такое мнение, вам проще будет бросить на стол кошелек и уйти: потери вам гарантированы.

С другой стороны, риски штрафов неминуемо учитываются при определении цены работ, которые вы намерены получить: чем выше и жестче штрафы, тем меньше ваша выгода, и о том, что кому-то удалось сломать эту закономерность на китайском рынке, авторы настоящей книги не слышали ни разу.

Кроме того, известны случаи, когда российские партнеры, овладев китайской техникой ведения переговоров или просто вызвав «личную неприязнь» своих партнеров, добивались для себя исключительно выгодных условий — сверхнизких цен или запредельных штрафов даже за незначительные нарушения — и разорялись, когда китайцы просто в отместку им полностью «заваливали» контракт и разрывали отношения.

Идти в китайский суд (и даже в международный) с предъявлением китайской компании претензий в здравом уме и твердой памяти способен только мазохист.

Известны исключения: если вы попадете «в случай», когда высокопоставленные чиновники или партийные функционеры по каким-то своим причинам (обычно внешнеполитическим) хотят продемонстрировать действенность своей судебной системы (или просто наказать соответствующего китайского бизнесмена), — суд примет решение в вашу пользу, да еще и (о чудо!) проследит за его исполнением.

Однако всерьез рассчитывать на это стоит с той же вероятностью, что в XVIII веке рассчитывать стать фаворитом императрицы: да, такие случаи известны и далеко не единичны, — но строить в ожидании одного из них свою жизнь способен только безумец.

Как правило, китайские суды демонстрируют ту самую «этническую солидарность», которая была описана выше.

Вы, конечно, можете предусмотрительно внести в договор пункт об урегулировании претензий в судах других стран, — однако, если вы имеете дело не с международным гигантом, а с локальным производителем (оборот которого может быть колоссальным по меркам России), это будет значительно менее продуктивным способом урегулирования споров, чем «методом Монте-Карло» — подбрасыванием монетки.

Дело в том, что производящие китайские компании, как правило, не представлены за пределами своей страны, а если и представлены, то работают через разнообразные «прокладки». Поэтому санкции, наложенные на вашего партнера судом, например, Швейцарии никак не отразятся на его продажи в этой стране, производимые через специализированного трейдера (или через фирму внука сестры подруги двоюродной бабушки владельца).

В настоящее время в принципе не существует международных механизмов взыскания с компаний, действующих на внутреннем китайском рынке, присужденных вам судами других стран денег, — и в ближайшее время подобные механизмы вряд ли появятся. Поэтому китайские компании, скорее всего, даже не потрудятся принять участие в судебном процессе за пределами Китая: у них другие проблемы, им надо «стричь» других иностранцев, а не тратить время на заведомую ерунду.

Поэтому идти в суд при нарушении китайским партнером договора — такая же глупость, что и бить посуду. Необходимо твердо и жестко предъявлять претензии, указывать на невыполнение взятых на себя обязательств, но не превращать ситуацию в прямой конфликт и тем более не давать партнеру «потерять лицо».

Разумно указывать на «недостаточность контроля», подчеркивать нанесенный вам ущерб и требовать его возмещения, — и лишь после изнурительных переговоров соглашаться на его возмещение в виде скидки на последующую партию товара или на оплату последующих работ.

Если Вы хоть раз добились от китайского коллеги выплаты вам в качестве штрафных санкций денег в полном объеме (да и, собственно говоря, просто денег), — вы можете гордиться собой: вы подлинный мастер, и ваш опыт и познания не имеют цены для миллионов людей по всему миру, сотрудничающих с Китаем.

Из всех событий новейшей истории своей страны китайские менеджеры едва ли не лучше всего усвоили попытку Apple получить от своего крупнейшего китайского подрядчика (и, кстати, одного из крупнейших частных предприятий Китая, — на ее заводах занято до миллиона человек) тайваньской Foxconn (Hon Hai Precision) «живые деньги» в качестве санкций за некачественно выполненные работы. Дело закончилось, как сообщают в назидание партнерам, исправлением допущенных ошибок за счет производителя и предоставлением скидки на следующую партию товара, — а глава Apple через некоторое время извинился за «высокомерие и жадность» своей компании в отношении китайских покупателей айфонов.

Подводя итоги, следует зафиксировать: человек, надеющийся на закон и договор и пренебрегающий ради этой надежды китайской спецификой (в первую очередь «гуаньси», но далеко не только), может быть успешен в Китае лишь по недоразумению.

Строго говоря, изложенное является отнюдь не только китайской спецификой.

Так, например, в США — наиболее развитой в экономическом отношении стране современного мира — учебники малого бизнеса порой прямо предупреждают, что главной проблемой бизнесмена является не заключение договора и не выполнение предусмотренных им работ, но получение заранее оговоренных денег за это.

Даже уважаемые американские структуры порой пускаются во все тяжкие (вплоть до отговорок «у нас бухгалтер отлучился, зайдите завтра»), чтобы избежать выплат совершенно смешных сумм — или, по крайней мере, оттянуть их.

А не менее уважаемые пособия по личностному росту и деловому успеху призывают своих читателей не только брать в долг (мол, «тогда вы все время будете думать о том, как его отдать, и это будет мотивировать вас к новым усилиям»), но и как можно дольше не исполнять свои обязательства перед другими. Мотивация проста и до боли откровенна: это, по сути дела, является бесплатным кредитованием и позволяет сэкономить на банковских процентах.

О повседневных реалиях нашей страны мы и вовсе умалчиваем: простое воспоминание о них дает исключительно широкий спектр весьма убедительных причин, по которым, несмотря на все сложности взаимодействия с Китаем, постоянно растущее число наших сограждан наращивает сотрудничество с ним, а многие (по имеющимся оценкам, около ста тысяч) и вовсе перебираются в него жить насовсем.

* * *

И, наконец, последнее.

Помните, что китайцы, хоть и кажутся нам на одно лицо, отличаются друг от друга ничуть не меньше, чем мы.

Многие из ваших китайских коллег не будут носителями некоторых (а то и многих) типических черт, о которых мы рассказали вам выше, — точно так же, как многие из нас не являются носителями классической русской деловой культуры. Все люди разные, даже в рамках одного общества, а мир меняется, и традиционная культура со всеми ее плюсами и минусами частью трансформируется во что-то новое, частью слабеет (особенно у молодежи), уходя в прошлое, как и пресловутые «китайские церемонии».

Доброжелательная внимательность к происходящему, постоянная переоценка рисков, терпение и разумная инициатива — Китай открывается этими ключами точно так же, как и весь остальной мир.

И, если вам вдруг случится полюбить его, — он неминуемо, так или иначе, но обогатит вас.

Приложение

Важные бытовые детали

1. Одежда

Несмотря на то, что пресловутые «китайские церемонии» в целом ушли в прошлое более столетия назад (еще в результате первой китайской революции), формальности играют чрезвычайно важную роль в повседневной жизни Китая, и следовать им важно, — хотя бы просто для того, чтобы не создавать себе лишних трудностей.

Безусловно, они не являются абсолютным правилом: если ваш партнер надеется получить от вас прибыль, в большинстве случаев он стерпит и неподобающий внешний вид, и странное поведение, и даже откровенную невежливость.

А при общении с «продвинутой» европеизированной молодежью (некоторые представители которой красят волосы в кислотные цвета, носят разноцветные — и, как искренне надеются авторы, смываемые — татуировки и одеваются весьма экстравагантно даже по меркам японских сверстников) строгий костюм, принятие визитных карточек двумя руками с полупоклоном, упоминание должности или титула вместе с фамилией и прочие стандарты китайской вежливости выглядят и вовсе неуместно.

Однако в обычных, наиболее распространенных случаях неуместное поведение может обойтись довольно дорого, — вплоть до сознательного коммерческого наказания европейца, явившегося на деловую встречу в неподобающем виде.

На рынке ходит достаточно историй о том, как приход на знакомство со своими потенциальными партнерами европейца в шортах и майке (или даже джинсах и цветастой рубашке с короткими рукавами), что нам кажется вполне оправданным в душную сорокаградусную жару, был воспринят его китайскими коллегами как неприкрытая демонстрация своего превосходства, причем превосходства этнического. Надо отметить, что в этом отношении китайцы, как и другие представители успешных в настоящее время народов, в прошлом находившихся в колониальной зависимости, весьма чувствительны. Результатом было враждебное отношение — вплоть до сочетания крайней любезности, согласования крайне выгодных для российского бизнесмена условий, а затем — холодного и безжалостного «кидания на деньги».

Причем причиной этого была отнюдь не склонность китайских партнеров к мошенничеству, но исключительно неправильное поведение их партнера, перепутавшего «форму одежды» или пренебрежительно отнесшегося к необходимости ее выбора.

Строго говоря, такое отношение к деловым формальностям в одежде характерно далеко не только для одних китайцев.

Так, в 1997 году первому вице-премьеру Немцову, считавшемуся тогда наследником Ельцина, из-за изменения графика более влиятельного тогда Чубайса внезапно пришлось встречать в аэропорту прибывшего с официальным визитом президента Азербайджана Гейдара Алиева. Немцов привык одеваться на работе неформально и оказался одетым в белые брюки и майку, — и то, что он снял с охранника спортивный пиджак с золотыми пуговицами, исправило ситуацию совершенно незначительно (правда, после этого он стал ходить в костюме). Президент Алиев, бывший в советское время руководителем республиканского КГБ, переживший опалу и крайне сложное возвращение к власти, — один из величайших людей в истории азербайджанского народа и исключительно мудрый человек. В ответ на жесткие (и отчасти обусловленные внутриполитической борьбой) претензии российской прессы к Немцову он сказал, что не простил бы такого нарушения протокола никому, кроме него.

В современном Иране официальные лица принципиально не носят галстуков, но даже при 50 градусах жары на любом официальном мероприятии крайне желателен темный (лучше всего черный) деловой костюм. Если же Вы не в силах носить пиджак (или встреча носит рабочий характер), но не хотите всячески подчеркивать свой свободный образ жизни, разумно вместе с брюками от делового костюма носить рубашку с длинными рукавами. Короткий рукав мужской рубашки — признак свободолюбия и либерализма, внутренней фронды, хотя на встречах с иностранцами так одеваются иногда даже чиновники МИДа (возможно, чтобы «сойти за своих»).

Впрочем, в современном Иране в некоторых учреждениях еще при Ахмадинежаде[41] даже не читали молитву перед началом рабочих совещаний, — что уж там говорить о смягчении делового этикета!

2. Визитки

Визитные карточки — необходимая часть любого делового общения, особенно в ситуации, когда из-за различного фонетического строя языков партнерам трудно правильно воспринять (не говоря уже о том, чтобы запомнить) имена друг друга «на слух».

Поэтому милая забывчивость, которая легко будет вам прощена в странах западной культуры (и собеседник даже протянет вам свою карточку, чтоб вы могли написать ему свои координаты и имя на ее обороте), в Китае изначально вызовет к вам настороженность, и ее лучше избегать.

Как и во всем развитом мире, визитные карточки с портретами, игрой цветами, большими яркими эмблемами не приветствуются и рассматриваются как весьма убедительный признак несерьезности и ненадежности.

Как и везде, визитки должны быть однотонными, в идеале — двуцветными (хотя и совсем не обязательно черно-белыми).

Точно так же, как и в большинстве сфер бизнеса в развитых странах, в Китае весьма скептически относятся к двусторонним визиткам. Однако, если на Западе это вызвано распространенной привычкой делать пометки на обороте Вашей визитной карточки, в Китае такое считается простым проявлением ненужного скупердяйства, проявлением «экономии на спичках». Делать же пометки на визитной карточке китайца в его присутствии не следует: как иностранцу вам это, само собой разумеется, простят, но «осадочек» от этой невежливости останется.

Визитки должны быть односторонними, и желательно на английском (или русском, если ваши партнеры владеют русским, но не английским; бывает и такое, хотя редко). Последнее связано как с трудностями перевода на китайский язык (в результате чего ваша фамилия может быть переведена недобросовестным переводчиком смешным или, что еще хуже, буквальным образом, — и тогда из «Гарри Поттера» вы легко превратитесь в «Харю Горшечника»), так и использованием в разных китайских странах разного написания иероглифов. В Гонконге, на Тайване и в Аомыне (Макао) используют классические иероглифы, в континентальном Китае и в Сингапуре — введенное в ходе реформы 50-х годов упрощенное их написание. Классические иероглифы понятны не всем китайцам, привыкшим к использованию упрощенных. Упрощенные же понятны всем без исключения, но являются свидетельством определенного пренебрежения к использующим классические иероглифы хозяевам, демонстрацией того, что они менее интересны вам, чем континентальный Китай и Сингапур.

Важной особенностью Китая (как, впрочем, и Японии) является необходимость помещения на вашу визитную карточку всех без исключения Ваших регалий: должностей, научных степеней, почетных званий, признаков членства в общественных советах и так далее. Чем их больше — тем более вы серьезный человек, тем лучше укоренены в социальную ткань своего общества, тем выше ваше влияние, пусть и неформальное (и, среди прочего, тем большую потенциальную ценность вы представляете с точки зрения «гуаньси»).

3. Коммерческие псевдонимы

Китайцы прекрасно понимают, что для европейского уха их имена звучат крайне странно. Но, в отличие от европейцев, настроенных на то, чтобы сосуществовать со своими проблемами и изучать их (или американцев, превращающих свои проблемы в проблемы других, или отечественных менеджеров, порой превращающих проблемы своих компаний в источник личного обогащения), китайцы с обескураживающей простотой стремятся проблемы решать.

Проблемы трудных имен решаются тем, что при вручении вам визитки с правильным китайскими именем вам сообщается его английский (или русский) вариант с просьбой называть вашего собеседника именно так. В коммерческой сфере бывают случаи, когда на визитке уже исходно стоит не настоящее китайское имя, а коммерческий псевдоним. Не надо удивляться: это простая вежливость, призванная упростить отношения с вами. При этом руководитель менеджера, представляющегося таким образом, как правило, знает его бизнес-имя, так что «в случае чего» проблем с предъявлением претензий у вас не возникнет.

Разумеется, наиболее вежливым будет настоять на том, чтобы называть вашего китайского коллегу, каким бы малозначимым на своем предприятии ни был, его настоящим именем. В конце концов, многие китайские фамилии и некоторые имена просты и не составляют никаких проблем. Однако, поскольку так все же бывает не всегда, вам в любом случае надо будет потренироваться в правильном произнесении имени вашего коллеги, — и здесь вас поджидает большая неприятность: дело в том, что обычный средний китаец никогда не будет исправлять вас, как бы сильно вы ни коверкали его имя. Что, разумеется, никоим образом не доставит ему удовольствия.

Поэтому, если вы действительно хотите быть вежливым, несколько раз сами, несмотря на уговоры о том, что у вас уже все хорошо получается, попросите его произнести свое имя, повторяя за ним и корректируя свое произношение самостоятельно.

Но, если вас будут при этом поправлять — радуйтесь: это уже проявление доверия, уже сотрудничество, взаимопомощь и демонстрация понимания того, что вы стремитесь к совместному достижению истины и общей пользы, а не к удовлетворению своего самолюбия и потому не будете обижаться на поправки.

Хотя проще всего, разумеется, «брать что дают» и спокойно использовать названное вам бизнес-имя.

Некоторые китайцы, подобно российским телефонным посредникам, называют себя разными европейскими именами при знакомстве с разными европейскими партнерами и ориентируются, кто к ним обращается и по какому поводу, уже по тому, как их называют.

Но гораздо чаще встречается иная практика: в коммерческих компаниях люди на определенных должностях (обычно связанных с заочным поддержанием контактов) всегда имеют одно и то же бизнес-имя — просто для удобства клиентов. И вы можете поддерживать контакты несколько лет, а потом узнать (или не узнать), что за это время под одним и тем же именем с фамилией и адресом электронной почты сменилось несколько общающихся с вами менеджеров.

Забавная история приключилась с деловым партнером одного из авторов, который, познакомившись с менеджером крупной компании, которая вела сотрудничество с ним, нашел ее весьма привлекательной и в электронных деловых письмах слегка (как ему казалось) флиртовал с ней. Он испытал довольно сильные эмоции, получив через несколько месяцев электронное письмо, в котором ему крайне вежливо сообщалось, что некоторое время назад работающий с ним менеджер сменился, и мужчине, да еще и женатому, стало крайне неловко читать послания своего уважаемого делового партнера.

4. Напитки

Для китайца стандартный способ продемонстрировать свое доверие к партнеру — напоить его чаем. Часто говорят даже «разделить с ним чай». Чай пьют везде, всегда, практически при любых встречах; его могут предложить (и тогда вы можете отказаться, предпочтя, например, воду), но очень часто просто приносят и ставят перед вами.

Многократное заваривание одной и той же заварки для настоящего китайского чая — норма. Лучшими считаются вторая, третья и четвертая заварки; всего же заваривают обычно шесть раз, а первую заварку в ресторане выливают (поэтому в ресторане не надо спешить отпивать ее, — хотя в офисе ее пьют с удовольствием).

Чай вам будут подливать бесконечно, поэтому, если вы не хотите пить его бесконечно много, — пейте маленькими глотками или просто прекратите его пить в какой-то момент. Это не будет признаком неуважения.

Интересно, что правильно подобранной последовательностью различных сортов чая можно ввести человека в состояние, весьма напоминающее опьянение, — однако через полчаса, максимум час после прекращения питья чая организм возвращается в норму. Правда, в реальной жизни Вы с этим, скорее всего, не столкнетесь, так как за едой пьют один, максимум два сорта чая.

Если Вы по каким-то причинам не хотите, чтоб Вам подливали, просто переверните пустую чашку вверх дном, — а вот прикрывать ее рукой сверху является крайней невоспитанностью, и делать так категорически не следует.

Многие сотрудничающие с Китаем сообщают о своих проблемах в связи с неумеренным потреблением чая, так как китайский чай обладает мочегонным действием (да и, строго говоря, выпивать огромное количество воды без соответствующей подготовки трудно). Авторам эти сетования, признаться, не вполне понятны, так как для взрослого человека нет ничего зазорного в том, чтобы поинтересоваться, где находиться туалет, и покинуть уважаемых коллег на пару минут.

Единственное, не следует пользоваться распространенным в России эвфемизмом и спрашивать, где можно «помыть руки»: в этом случае вас вполне могут, не выказывая удивления, отвести в комнату с прекрасной раковиной, горячей и холодной водой, — и без всяких признаков действительно необходимых вам удобств.

Впрочем, такой случай приключился с одним из авторов в областном комитете современного белорусского комсомола в Гродно, так что возможность подобного непонимания вряд ли является исключительно китайской спецификой.

Китайцам в целом свойственно демонстрировать причастность к западной культуре, и многие действительно тянутся к ней вполне искренне.

Среди внешних проявлений этой тяги (помимо ношения костюма темного цвета, галстука и демонстративного посещения западных фастфудов вместо великолепных китайских забегаловок) следует выделить потребление кофе и вина.

Весьма вероятно, что вам, как европейцу, предложат на выбор чай или кофе. До последнего времени кофе был, пожалуй, единственным продуктом западной цивилизации, копировать который китайцам категорически не удавалось: его вкус был поразительно ужасен даже по сравнению со вкусом картонных стаканчиков или кислого офисного кофе в Германии.

По одной из версий, популярное в Германии разбавление офисного кофе молоком под предлогом его вреда для сердца на самом деле было вызвано необходимостью любой ценой заглушить неудачный вкус эрзац-кофе, который практически вытеснил обычный к концу войны и которому после войны по своим детским и юношеским впечатлениям стали подражать производители растворимого кофе.

В последние годы в Китае появился целый ряд кофеен с вполне хорошим европейским или итальянским кофе, но вас вряд ли поведут в них, так как они специализируются именно на его потреблении. Вам стоит помнить, что наличие в офисе (или ресторане) даже самой современной кофемашины совершенно не гарантирует приемлемого вкуса и, если у вас нет особый предпочтений, следует выбирать чай, который если и не везде великолепен, то практически всегда хорош.

Предпочтения же тех китайцев, которые искренне любят свой кофе, а не свой чай, представляются авторам одной из и по сей день не решенных загадок великой китайской цивилизации.

Весьма схожей является ситуация с вином.

Китайцы приложили титанические усилия для развития своего виноделия, — насколько можно судить, в рамках общего стремления к обогащению себя достижениями западной цивилизации.

Несколько крупных фирм производят вино вполне удовлетворительного качества, хотя попытки употребления его за пределами Китая с блюдами европейской, а не китайской кухни приводят к существенным затруднениям.

Однако китайцы порой с большим удовольствием и гордостью потчуют своих европейских партнеров импортным вином, — и вот оно, как правило, отличается таким качеством, что потребление его можно объяснить лишь почти религиозным рвением и стремлением проникнуться западными ценностями. То, что считается в Китае хорошим импортным вином, долгие годы являлось (а во многих местах является и по сей день) красной жидкостью с умеренным содержанием алкоголя и мало для кого приемлемым вкусом, помещенной в бутылки с невоспроизводимыми этикетками и надписью «Made in France». При знакомстве с ней живо вспоминались эскапады многолетнего Главного санитарного врача России Онищенко по поводу разливавшихся в Подмосковье «грузинских» и «молдавских» вин, пригодных, по его компетентному мнению, преимущественно для покраски заборов.

Поэтому пить вино в Китае (по крайней мере, в обычных, не исключительно «пафосных» местах) следует лишь из этнографического любопытства.

Правильным будет потребление крайне разнообразной в различных регионах местной водки, которой, в отличие от 90-х, уже практически нигде нельзя отравиться. Существуют, разумеется, и общекитайские марки, — однако от покупки самой знаменитой водки Китая, любимого Мао Цзэдуном и ставшего легендарным «маотая» следует отказаться: с одной стороны, он нещадно и в чудовищных масштабах подделывается, с другой — подлинный «маотай» стоит совершенно неадекватных денег.

Китайская водка, как правило, обладает специфическим запахом ацетона, поэтому для знакомства с ней достаточно ограничиться пятьюдесятью граммами (если, конечно, Вы все еще настолько инфантильны, что употребляете крепкие спиртные напитки). Большинство людей, перешагнув первоначальный барьер, пьют дальше с колоссальным удовольствием (один из авторов регулярно ставит подобные бесчеловечные опыты на своих друзьях), и лишь меньшинство переносит первоначальное содрогание на всю свою последующую жизнь.

Лучшим же китайским алкогольным напитком является пиво, — легкое настолько, что его разливают в бутылки по 0,7 литра и пьют в весьма больших количествах. Наша «Балтика», кстати, пользуется значительной популярностью, в том числе, из-за своей относительной крепости.

Возможно, высокое качество пива (странное при плохой в целом воде) объясняется мощной традицией: первая пивоварня была построена русскими купцами в Харбине, вторая — немцами в их колонии в 1912 году, и до сих пор «Циндао» является фирменным китайским сортом, а харбинское пиво, пусть и менее известное, также почитается по всей стране. Разумеется, в каждом регионе производят собственное, обычно весьма интересное местное пиво, а в последнее десятилетие на общенациональный рынок буквально ворвалось несколько новых, весьма качественных сортов.[42]

Интересно, что китайское государство проводит жесткую ценовую политику, делая водку относительно более дорогой, чем пиво, и профилактируя, таким образом, алкоголизм. Побочным следствием этого оказываются повышение рисков для китайцев, приезжающих в Россию: столкнувшись с до сих пор относительно дешевой водкой, многие начинают пить ее интенсивно — и довольно быстро спиваются.

Среди других интересных напитков, которыми вас вряд ли будут угощать, но которые заслуживают знакомства с ними, следует выделить консервированные соки, в том числе экзотических для нас фруктов, в том числе с мякотью и газом, а также кокосовое молоко (они продаются в маленьких баночках и очень помогают в сильную жару).

Распространено в Китае и соевое молоко, но его редко предлагают европейцам и, с учетом неполного соответствия его вкуса нашим традициям, в общем, правильно делают.

Оно иногда продается на улицах разносчиками в стаканчиках с пластиковой крышкой за один юань: это настолько редкая гадость, что некоторые китайцы, несмотря на весь свой патриотизм, даже выражают готовность согласиться в этом со своими европейскими коллегами.

5. «Сиеста»

Когда-то на вопрос Кеннеди о секрете его политического (да и обычного) долголетия Черчилль ответил: «Вы должны некоторое время спать в перерыве между обедом и ужином, и никаких полумер, никогда! Снимите одежду и ложитесь в кровать. Я всегда так поступал. Не думайте, что так вы сделаете меньше работы: это ошибочное мнение людей, которые лишены воображения. У вас будет целых два рабочих дня в течение одного дня. Если не два, то полтора я вам гарантирую!» Подобное отношение к сну распространено во многих странах мира — от Испании до Абхазии. Характерно оно и для Китая, — по крайней мере, для его южных районов, наиболее развитых в экономическом отношении.

В китайских компаниях является нормой послеобеденный сон, — правда, не по-черчиллевски, со сниманием одежды и разобранной кроватью, а прямо на рабочем месте, причем рабочий день сотрудника, который спит после обеда, совершенно официально на час длиннее, чем у остальных.

В целом обед и последующий сон для многих китайцев является неотъемлемой частью жизни до такой степени, что, вынужденные какими-то причинами трудиться в обеденное время, они просто теряют работоспособность. Российские бизнесмены рассказывают о том, что попавший в подобные условия человек часто теряет самообладание, лишается возможности бороться с собой и может думать только о еде, о том, как быстрее, любой ценой и любым способом, пойти поесть и потом поспать.

Разумеется, из этого правила, как и из всех остальных, есть исключения. Молодая, бурно развивающаяся или просто состоящая из европейски ориентированных людей компания, скорее всего, ударно работает и в послеобеденные часы (а ее представители совершенно не обращают внимания на потенциального партнера, пришедшего на встречу не в деловом, а в обыденном костюме).

Но все же не стоит обижаться, если в большинстве фирм в это время активность полностью замрет. С вами не будут встречаться с часа до трех или даже четырех часов пополудни, — и, весьма возможно, не будут даже брать телефонную трубку.

Это время отдыха, которое не тратят на посторонних. Исключение возможно, лишь если сами китайские коллеги захотят что-либо сделать в это время, — но, скорее всего, вы окажетесь на прекрасном, но чрезмерно затянутом обеде, который никто не захочет портить обсуждением сложных и тем более спорных вопросов.

6. Деловой ужин

6.1. Необходимый элемент переговоров

Если Ваш китайский партнер настроен не на совместное приятное времяпрепровождение, а на напряженную работу ради достижения общего результата, ваш с ним обед, как правило, будет проходным мероприятием — просто совместным приемом пищи (часто весьма непритязательной), иногда отягощенным продолжением деловых (далеко и не всегда приятных и уж точно не позволяющих сосредоточиться на наслаждении едой) переговоров.

Подлинно значимым культурным явлением является лишь ужин.

Большинство деловых партнеров пригласит вас на ужин в первый же вечер вашего знакомства. Отказываться бессмысленно: в китайской системе поведенческих координат это будет воспринято как демонстрация нежелания сотрудничать, причем в оскорбительной форме, — а в этом случае непонятно, зачем вы вообще ехали в Китай? Разумеется, если вы по каким-то причинам чувствуете себя плохо, ужин можно перенести на следующий вечер, — но для вас это будет означать потерю времени.

Многие китайцы обожают начинать деловые переговоры сразу после вашего приезда, особенно если вы прилетели утром по китайскому времени и засыпаете на ходу. Отказ от таких переговоров — дело абсолютно понятное и совершенно нормальное, если вы его объясните.

А вот на ужин соглашайтесь: это форма сотрудничества, а для китайцев — еще и наиболее привычный способ всесторонне оценить вас и понять, насколько глубоким и искренним может быть сотрудничество с вами и какую именно выгоду из вас можно извлечь.

Готовьтесь к тому, что на первом ужине вас всеми силами постараются очаровать и сделать своим должником: это «гуаньси», и сначала вы познакомитесь с приятными сторонами этого явления. Постарайтесь быть таким же вежливым, обаятельным и предупредительным, что и ваш хозяин, и ухаживать за ним так же трепетно, как и он за вами: с одной стороны, всегда приятно быть культурным, пусть даже и в рамках чужих обычаев, а с другой — вы покажете, что «гуаньси» не чуждо и вам, и элегантно снизите свою задолженность в его рамках.

Для торжественного мероприятия с уважаемым гостем китайские коллеги обычно выбирают хороший ресторан в центре города. Если вас повезли на окраину, даже в небольшом городке (по китайским, разумеется, меркам: 100 тысяч населения для них — это крошечный населенный пункт), — это может быть связано лишь с какими-то специальными достопримечательностями, о которых вам следует аккуратно расспросить спутников.

С одной стороны, вы ненавязчиво продемонстрируете свое знакомство с китайскими обычаями и психологией, что всегда полезно и всегда повышает ваш авторитет в глазах собеседников. С другой стороны, вы больше узнаете о местах, где находитесь, что тоже полезно. Главное же в том, что вы страхуете себя от возможных неожиданностей, ибо «специалитет», который вам могут поднести, может оказаться совершенно неожиданным и совершенно неприемлемым для вас, — от ресторана традиционной сычуаньской кухни[43] (которую способны выдержать далеко не все китайцы) до эксклюзивного публичного дома по соседству.

Кстати, несмотря на традиционную враждебность к Японии (заметно усилившуюся в последние годы) и на то, что большинство китайцев предпочитают свою кухню и свои рестораны даже за границей,[44] многие из них считают японские рестораны заведениями более высокого уровня, чем собственно китайские; приглашение в японский ресторан следует трактовать как признак повышенного по сравнению с обычным внимания к вам.

В ресторане китайцы придирчиво (если они не были там раньше или не выбрали комнату при заказе) выбирают отдельную комнату с круглым столом, с вращающимся центром, на который постепенно ставят разнообразные блюда.

Важное значение имеет рассадка гостей: самые почетные садятся за стол лицом к двери. Другие участники рассаживаются по правую и левую руку от них в соответствии с иерархией: самому младшему, сидящему у двери, выпадает доля кричать в коридор «Фуэ!»,[45] чтобы позвать официантку (если, конечно, банкет не происходит в высококлассном ресторане, в котором официанты внимательно наблюдают за клиентами и сами регулярно интересуются, не нужно ли им чего).

Поэтому надо внимательно следить за рассадкой. Разумеется, если владелец компании, с которой вы начинаете сотрудничество, хочет посмотреть на вас инкогнито, он сядет где-нибудь сбоку, а не у двери; но, если вы сидите не лицом к двери, внимательно проверьте — достаточно ли значимое положение занимают те, кто занимает наиболее почетные позиции, действительно ли их социальных статус гарантированно выше вашего.

Если же вы оказались за столом со стороны двери, — либо вас пригласили на встречу исключительно влиятельных людей, и вам сказочно повезло, либо (что более вероятно) ваши хозяева не заинтересованы в сотрудничестве с вами, и вам следует ограничить его этим ужином или же добиться решительного перелома в отношениях, доказав свою перспективность прямо сейчас.

6.2. Что и как едят

Слухи о китайской еде, не совмещающейся с европейским желудком, сильно преувеличены; из почти двадцати лет постоянных контактов с китайцами, которые порознь осуществляли авторы этой книги, лишь один из нас и только один раз не смог съесть предложенный ему деликатес (зажаренного в кипящем масле огромного то ли жука, то ли таракана), — но это было на рынке не туристического городка, а отнюдь не в ресторане.

Если вы обладаете обычным средним пищеварением, — все, стоящее перед вами на столе, как бы экзотично оно ни выглядело и ни называлось, не повредит ему, особенно если вы будете запивать еду чаем (не говоря уже о пиве). Второе универсальное правило здорового пищеварения в Китае — есть как можно больше овощей, даже если они безвкусны и выглядят как разваренные зеленые тряпки: это так же важно, как в мясной кухне Кавказа есть как можно больше разнообразных трав, помогающих избегать сердечно-сосудистых заболеваний (вопреки распространенному заблуждению, наиболее частой причиной преждевременной смерти русских на Кавказе является не отравление свинцом, а чрезмерное потребление мяса без расщепляющих жиры трав, которые представители кавказских народов едят, откусывая от пучков, а не добавляя мелкие щепотки для вкуса).

А вот если вы сидите на какой-либо диете, — перед поездкой в Китай вам стоит всерьез задуматься о возможной смене маршрута. И дело не в том, что вы не найдете требующейся специфической пищи: найдете, в Китае «все есть» в значительно большей степени, чем в пресловутой Греции. Дело в другом: отказываясь от разнообразных, необычных и порой загадочных блюд, вы с высокой вероятностью ввергнете себя либо в депрессию, либо в варварское нарушение диеты.

Стандартное утешение «я все это попробую в хорошем китайском ресторане у себя в городе» годится лишь для вполне равнодушных к гастрономии людей, не интересующихся принципиальной разницей между тушенкой «Великая стена» и любой из бесконечно разнообразных по способам приготовления говядин, например, в кисло-сладком соусе. Ведь атмосфера приема пищи, — запахи, воздух, звуки, разговор, — не менее важны, чем продукты и способ их приготовления. Недаром многие китайские вина, прекрасные с китайской едой в самом Китае, кажутся совершенно несъедобными с такой же едой за его пределами.

Китай не только можно увидеть только в самом Китае, а даже не в «чайна-тауне»: его только в нем самом можно и распробовать.

Удержаться на диете в рамках китайской кухне нельзя по весьма простой причине: она представляет собой смесь самых разнообразных продуктов, причем часто даже в составе одного блюда: в прямом смысле слова «смерть раздельному питанию»! Но главное — настоящая китайская кухня (даже адаптированная к европейским вкусам, но самими китайцами и в Китае) настолько вкусна и оригинальна, что самоограничение, — если, конечно, оно не продиктовано категорическими требованиями здоровья, — представляется бессмысленной жестокостью по отношению к самому себе.

Китайцы — нация гурманов, несмотря на чудовищную историю массового голода, закончившегося, с исторической точки зрения, совсем недавно. Это единственные известные авторам люди, не считая французов, которые способны потратить на выбор ресторана и обсуждение меню больше времени, чем на сам ужин (хотя обычно его довольно быстро заказывает старший за столом, а иногда и вовсе выбирают имеющийся комплекс блюд).

Один из авторов данной книги из-за отмены авиарейса застрял со своими китайскими коллегами в Восточном Тибете (административно это был север провинции Сычуань) в небольшом (даже по российским меркам) поселке при аэропорте. Ночевали в гостинице для летного состава по двое в комнате (причем сосед автора выбил у руководства электроодеяла для себя и иностранца — было холодно, но отопление не включали, так как с календарной точки зрения отопительный сезон еще не наступил), а перед сном пошли поужинать.

На небольшой центральной улице, продуваемой ледяным ветром с дождем, было разбросано пять ресторанов, — и в каждом оказывался свой изъян: то не работал отопитель, то был скудный выбор, то грязноваты столы, то недостаточно любезен персонал, то не та кухня. Когда все они были обойдены по второму кругу, автор затосковал по судьбе Буриданова осла, вынужденного выбирать всего лишь между двумя охапками соломы; нервы его сдали, он в ультимативной форме потребовал сделать окончательный выбор, — и видя растерянность китайских коллег, почти насильно увлек их в тот ресторан, который понравился лично ему.

На счастье, нелюбезный первоначально персонал этого ресторана был настолько впечатлен, что залетные (в прямом смысле) гости «из Центра» (и даже с иностранцем), дважды обойдя все рестораны города, в конечном итоге признали лучшими их, что расстарался на славу — и ужин, несмотря на озноб и перспективы ночевки в холодной гостинице, получился незабываемым, а автор еще до электроодеяла согрелся в лучах славы и почета, которым озаряли его спутники, пораженные тем, насколько решительно и, главное, правильно был сделан выбор.

Через три недели после этих событий страшное Сычуанское землетрясение смело этот поселок с лица земли, как и многие другие; большинство из тех, кто принимал нас там и кто вызвал наши сомнения, вероятно, погибли.

Гурманство китайцев и повышенное их уважение к еде — дополнительный аргумент в пользу расспросов о том, что именно вы едите и как именно это готовят. Помимо удовлетворения личной любознательности, это прекрасный способ поддержать благожелательную беседу на нейтральные темы и дать хозяевам благоприятную возможность проявить свои глубокие познания и разностороннюю культуру. Правда, если последние не касаются кулинарной сферы, будьте готовы с благодарным и удовлетворенным видом выслушивать пояснения, что вы едите «эээ, овощи», «какое-то мясо» или «вероятно, рыбу», приготовленные «на огне», «в воде» или «с соусом». Ничего страшного: если это вызывает ваше недовольство, вспомните, знаете ли вы сами, как правильно приготовить огненный борщ по-украински или хотя бы классический салат «Оливье»?[46]

Одной из особенностей практически всех видов китайской кухни является сильная прожарка мяса (возможно, по гигиеническим соображениям). Китайцы, как правило, категорически не любят даже среднепрожаренного мяса, не говоря о полусырых бифштексах или вовсе сыром тартаре; это важно знать, если вы приглашаете их и заказываете еду.

Есть лучше палочками: помимо прочего, китайская еда приспособлена именно для них, и есть ее ими значительно более удобно, чем европейскими приборами. Кроме того, если вы чувствуете, что вас хотят споить, и по каким-то причинам не хотите этого, палочки дают вам значительно больше возможностей демонстрировать чрезмерную степень опьянения, чем нож (абсолютно ненужный в китайской кухне, где все блюда ставятся на стол мелко порезанными или же мягкими), вилка и ложка. Впрочем, если вы еще не освоили этого совершенно несложного искусства,[47] — попросите европейские приборы: в современном Китае они есть везде, куда вас могут привести на торжественный ужин, и даже в самолетах внутренних китайских авиарейсов.

Прежде всего, участникам ужина наливают чай (или пиво — по желанию), и вы чинно разговариваете за напитками, пока на стол ставят закуски и соусы. Правила приличия требуют, чтобы вы обратили на них свое благосклонное внимание и начали есть, лишь когда на столе окажется по меньшей мере четыре тарелочки, но в реальности очень часто они нарушаются из-за слишком долгого ожидания или просто потому, что участники встречи проголодались, или потому, что они уже являются хорошими друзьями, которым незачем обращать внимания «на все эти нелепые и устаревшие церемонии».[48] Следите только, чтобы первым нарушил это правило кто-то из китайцев, а не вы.

Российские китаисты часто учат, что китайцы не накладывают пищу себе в тарелку, а берут кусочки из больших блюд на столе и сразу едят; это мнение, как и многие заявления профессиональных знатоков,[49] не подтверждаются повседневной практикой.

Как правило, китайцы накладывают на тарелочки, которые стоят перед ними, понемногу разных видов еды и едят уже из этих тарелочек. Существенно, что кусочки мяса, рубленые с костями, просто затруднительно есть, не отделив сначала кости у себя в тарелке. При этом кости остаются в тарелке и, когда в ней уже почти не остается место для еды, официант меняет ее.

Разумеется, это не абсолютное правило, и достаточно часто китайцы едят прямо с общего блюда, не перекладывая предварительно еду себе в тарелку. Но это неудобно: едоки все время вращают центральную часть стола, перемещая к себе полюбившиеся блюда, и, съев один кусочек чего-нибудь вкусного, вы будут вынуждены некоторое время ждать. Поэтому разумней, как делает большинство, создать в своей тарелке маленький запас, — хотя кости вам придется складывать в нее же.

Пельмени — национальное китайское блюдо. По обычаю, они обеспечивают благополучное путешествие, поэтому их, как правило, едят накануне отъезда кого-либо из участников банкета. Однако приверженность этому правилу не стоит преувеличивать, иначе придется считать, что китайцы рассматривают в качестве трудного и полного опасностей путешествия даже возвращение из ресторана в отель.

Приготовленный на пару рис играет для многих (хотя, разумеется, и далеко не для всех) китайцев ту же символическую роль, что для нас хлеб; его заказывают целую плошку, и часто могут заказать и вам, совершенно не спрашивая вашего желания. Есть его совершенно не обязательно (хотя ритуально скушать горсточку из уважения к хозяевам стоит), но помните, что, совершенно безвкусный сам по себе, он бывает восхитительно вкусен с подливами от блюд, стоящих на столе, и, кроме того, прекрасно выводит из организма разнообразные токсины.

На большинстве банкетов вам будут подливать чай на всем их протяжении; однако, если принесут специальный чай (с распускающимся в чашке цветком хризантемы, или особого сорта, или просто в отдельных, новых чайниках), это будет означать завершение делового ужина.

Столь же неотвратимо указывает на него заказ сладкого (включая безвкусные вареные на пару пампушки), которое, в свою очередь, обычно подают после фруктов.

Счет банкета всегда и без каких бы то ни было исключений оплачивает приглашающая сторона; однако знакомые с традицией приглашенные часто с удовольствием играют в комедию приличий, всячески (вплоть до вырывания чека из рук) порываясь оплатить принесенный официанткой чек.

Если вы сами является организатором банкета или же вдруг по загадочной причине победили в борьбе за чек (как писал Кабаков по другому поводу, «так не бывает, но как чудо возможно»), — помните, что в Китае не дают чаевые официантам и те, как правило, не понимают подобных попыток.

Это один из безусловно приятных для потребителя «пережитков социализма».

6.3. Гигиенические опасения не оправданы

Категорически недопустима попытка заказать себе отдельное блюдо или снять с общего вращающегося круга в центре стола какое-то блюдо и поставить его перед собой, превратив его в свою исключительную собственность (даже если такое блюдо на этом кругу не одно). Это невероятная вульгарность и невоспитанность, вопиющее проявление неуважения ко всем остальным участникам трапезы.

Действительно, китайский ужин вызывает серьезные нарекания с точки зрения стандартных европейских подходов к гигиене. Помимо особенностей еды (из-за которой значительная ее часть почти неминуемо оказывается на скатерти), едоки, кладя в рот еду палочками, неминуемо облизывают их, — и, беря следующую порцию пищи, неминуемо заносят свою слюну в общее блюдо, в том числе и на куски, которые будут есть их коллеги.

Однако в данном случае следует просто отказаться от европейских представлений как о не соответствующих месту и времени. Отказ от общей трапезы, причем по китайским правилам, не позволит вам как-либо сотрудничать с китайскими коллегами. С другой стороны, случаев инфекционных заболеваний после таких трапез просто нет, и столетия сотрудничества нашей страны (да и Запада) с Китаем показывают беспочвенность всяких содержательных опасений на этот счет.

На фоне ряда своих соседей Китай производит впечатление исключительно чистой и опрятной страны с развитой массовой медициной и здоровым в плане инфекционных заболеваний населением (несмотря на, как правило, плохие зубы и очень часто — зрение, а также наличие большого числа аллергий; вероятно, это вызвано, прежде всего, плохой экологией).

Значительная часть сельского населения Китая не просто бедна, но и ведет, по сути дела, растительный образ жизни; тем не менее, в нем нет той оглушающей, чудовищной, шокирующей нищеты, которая до сих пор является нормой в Индии: социализм делает свое дело. По этой причине (а также из-за более серьезного климата) европеец не сталкивается в Китае с серьезной эпидемиологической опасностью, и потому требования к гигиене не отличаются от российских и не включают в себя ни запрет на потребление любой воды, кроме бутилированной, причем из собственной посуды или через соломинку (чтобы не касаться губами горлышка), ни необходимость посыпать всю еду колоссальным количеством перца и ежедневно принимать крепкие спиртные напитки для профилактики возможных инфекций.

Более того: китайцы, в незнакомом ресторане проверяющие чистоту посуды и палочек (если последние не одноразовые) и при неудовлетворительных результатах протирающие их бумажными салфетками, выглядят на общем китайском фоне болезненными перфекционистами, подчеркивающими свой высокий по сравнению с окружающим их миром статус. Хотя европейцам, конечно, разумно следовать их примеру.

Один из авторов книги ел на южном летнем базаре пирожки, начинка которых была сделана из висевшей тут же и покрытой слоем мух сизо-черной печени; несмотря на неприкрытый ужас присутствовавших при этом пекинцев и даже попытку выбить пирожок из рук, предпринятой от полного отчаяния, его достаточно хрупкое здоровье не пострадало ни в малейшей степени (правда, и пирожки оказались так себе). Хотя, разумеется, рекомендовать подобного рода эксперименты своим читателям авторы ни в коем случае не смеют, в том числе и из сугубо коммерческих соображений, — чтобы не рисковать радикальным сокращением числа читателей своих последующих книг.

Таким образом, никаких реальных угроз вашему здоровью от обычая есть палочками одно и то же блюдо на практике не существует; если же вы просто житейски брезгливы — идите в «Макдональдс» или съездите в соседнюю Индию на пару недель, и после этого все ваши теоретически возможные претензии к Китаю развеются как дым.

6.4. Дружеское потребление алкоголя

Первое впечатление одного из авторов данной книги от знакомства с китайскими коллегами заключалось в том, что их, вероятно, учили пить советские военные застойных, а то и сталинских времен. (Кстати, в северной части Китая это предположение, вполне возможно, соответствует истине).

Принципиально важной особенностью китайской кухни является физиологическая безнаказанность беспорядочного потребления алкоголя. Обеспечивается ли это специфическим способом приготовления еды, или какими-то видами продуктов, или большим потреблением чая, — тема исключительно интересная, ждущая своих будущих исследователей, но для нас важен практический результат: классические правила «не понижать градус» и «не смешивать разные сорта алкоголя» для большинства людей на территории Китая (включая его анклавы в виде ресторанов с аутентичной китайской кухней в других странах) перестают работать.

Китайцы, — и, что самое интересное, европейцы в Китае, — без каких бы то ни было особенных последствий для себя мешают спиртные напитки (и это при том, что плохие экологические условия весьма серьезно снижают стойкость и адаптивность организма большинства китайцев!) Сначала это было хаотическое, под настроение запивание в течение трапезы пива водкой и наоборот, от чего у бывалых людей из России буквально лезли на лоб глаза. Затем, по мере роста благосостояния и увеличения разнообразия спиртного, этот базовый ряд стал расширяться за счет сакэ и вина, а в случае богатого застолья — виски и в отдельных (правда, крайне редких случаях) коньяка и даже рома — с прежними последствиями (вернее, с прежним отсутствием оных).

Возможно, причиной является большое содержание в традиционной китайской кухне уксуса, возможно, какие-то иные специфические продукты или способы их приготовления. Убежденность многих, что причиной является неумеренное потребление китайского чая, не подтверждается личным опытом авторов данной книги, — даже если пить его в совершенно незначительных количествах, хаотическое смешивание разнообразных спиртных напитков остается практически безнаказанным все равно.

В Китае, как и в России, довольно распространена такая социальная технология, как спаивание партнера для того, чтобы он лучше «раскрылся», более полно проявил себя, а на завершающем этапе переговоров был бы более сговорчивым. Разумеется, спаивать человека пивом (особенно легким китайским) никто не пытается: для этого используется водка, которую пьют из маленьких емкостей — стаканчиков на севере, рюмочек на юге.

Как и у нас, это является универсальным приемом, применяемым отнюдь не только к иностранцам: сложились даже китайские поговорки «давать взятку печенью» и «мало пить — сделать маленькую карьеру».[50] При этом сами китайцы относятся к этому по-разному: иногда норовят подлить себе в рюмку воду, чтобы выпить поменьше, а иногда отдаются этому обычаю с неподдельным энтузиазмом.

Порой китайцы (особенно в присутствии своего пьющего начальства) стараются продемонстрировать свою добросовестность и в потреблении алкоголя. Это не всегда приятно, так как выросшие в регионах с плохой экологической ситуацией люди часто слабо переносят алкоголь, — зато китайцы будут весьма терпимы к вам, даже если вы (разумеется, в разумных пределах) утратите контроль над собой или вас стошнит: они оценят вашу искренность, добросовестность и стремление раскрыться перед ними.

Важно понимать, что китайская водка по крепости может превышать 60 градусов (хотя может составлять и 33), поэтому относиться к ней надо с уважением и осторожностью. Когда же вы пьете из маленьких южных рюмочек, емкость которых иногда ненамного превышает наперсток, вы неминуемо глотаете воздух, из-за чего пьянеете значительно сильнее, чем обычно. Потребление водки из слишком маленьких рюмок напоминает по последствиям такие молодецкие развлечения времен застоя, как потребление газированной водки или питье ее наперстками, — с той существенной разницей, что ее крепость может быть в полтора раза выше.

Подробное разъяснение вам, что по китайским традициям вы как уважаемый гость для правильного знакомства должны в обязательном порядке выпить с каждым из присутствующих и обязательно до дна, имеет такое же отношение к реальности, что и ставшая, по мнению некоторых российских туристов, национальным обычаем невинная абхазская игра «напои русского».[51]

Китайский тост «ганьбэй!», как и японский «кампай!», означает «до дна» только на словах. Китай — не выморочный поселок городского типа с умершим 20 лет назад заводиком: даже маленькую порцию спиртного совершенно не обязательно пить, вполне достаточно просто обмакнуть в него губы, демонстрируя при этом приязнь к присутствующим.

Китай, в отличие от России (которая, вопреки распространенным предрассудкам, представляет собой страну бальзамов, настоянных на травах: почти в каждом регионе свои! — и обычно великолепные), является страной разнообразных водок. Несмотря на наличие нескольких (и неуклонно расширяющих рынки своего сбыта) общенациональных сортов, в каждой провинции, а часто и в отдельных уездах есть свои собственные сорта водок с необычным вкусом, присущим только им. Это открывает широкие возможности для обогащения, ибо автор добросовестно написанного справочника «Некоторые[52] водки Китая» обречен стать миллионером, — однако до сих пор не нашлось желающих до такой степени безысходно платить за богатство своим здоровьем. Хотя с цинично потребительской точки зрения об этом можно только пожалеть.

В Китае курит очень большая часть населения. В последние годы приняты законы, жестко ограничивающие курение, и распространенность этой привычки, насколько можно судить, потихоньку пошла на спад, — но все равно будьте готовы к тому, что, начиная с середины ужина, когда присутствующие расслабятся и почувствуют себя как дома, они могут начать курить.

Если вы не выносите табачного дыма, это может стать проблемой, — но вам в любом случае следует как можно раньше извиниться за создаваемые неудобства и очень вежливо объяснить ситуацию, указывая на «аллергию» или «индивидуальную непереносимость» (фразы типа «во всем цивилизованном мире так не делают» совершенно недопустимы, так как являются прямым оскорблением и ваших коллег, и Китая в целом). Нормальные люди погасят сигареты и не будут вас мучить, а с остальными попросту не имеет смысла сотрудничать (правда, с таковыми авторы настоящей книги за долгие годы сотрудничества с Китаем не сталкивались ни разу, однако Китай — это большая страна, и в нем, если постараться, наверняка можно найти все).

Интересно, что в Китае долгие десятилетия существовали специальные сигареты, неофициально называемые «для подарков начальству». В отличие от легендарной «Герцеговины Флор» сталинских времен, отличавшейся, как рассказывают знатоки, неповторимым ароматом и вкусом, эти сигареты, как правило, производились из плохого табака (еще хуже, чем тот, который идет в Китае на подделки международных марок и из-за которого основная часть курильщиков предпочитает китайские сигареты), а цена в небогатую вторую половину 90-х достигала эквивалента 40, 60 и даже 80 долларов США (тогдашних!) за пачку. Эти сигареты не курили сами — их покупали как знак внимания и дарили руководству, а то передаривало их своему руководству; что делали с ними на тех недосягаемых высотах, куда они попадали в конечном счете, страшно себе даже представить, так как курить их (по крайней мере, без специальной подготовки) было практически невозможно. В частности, сигареты «Панда» ценились исключительно высоко потому, что их любил Дэн Сяопин.

Впрочем, уже во второй половине 2000-х годов этот милый в своей нелепости обычай практически сошел на нет (по крайней мере, насколько могут судить по своим наблюдениям авторы настоящей книги): с одной стороны, сыграла свою роль рационализация жизни и расставание с абсурдно усложненными «китайскими церемониями», с другой — борьба государства как с коррупцией, так и с курением.

Существенно, что, расслабившись за столом, многие китайцы забывают не только об абсурдно усложненных церемониях, но и о том, что мы привыкли считать обыденными правилами приличия. Иногда они могут вести себя весьма фамильярно и панибратски (похлопывать по плечу или даже без каких бы то ни было предисловий кидать через стол сигарету в качестве приглашения закурить), но это следует рассматривать как знак доверия, а не сознательную грубость в отношении вас и тем более не попытку публичного унижения.

Участники китайского застолья довольно часто говорят по нескольку тостов подряд, иногда даже не садясь. Это отличается от известного нам назначения тамады тем, что таких постоянно произносящих тосты людей может быть несколько, и они могут действовать по вдохновению.

Если собравшаяся компания велика, и дотянуться до каждого участника застолья невозможно, разумно, как говорят китайцы, «чокаться по Интернету»: постучать стаканом или рюмкой по краю вращающегося в центре стола (обычно стеклянного) барабана, на котором стоят блюда, и выразительно посмотреть на тех, до кого не смогли дотянуться.

Если же вы встанете из-за стола и специально подойдете к человеку, чтобы чокнуться с ним, — вы окажете ему огромную честь; другое дело, что потом придется чокаться со всеми, кто сидит рядом с ним и кого вы обходите по пути к нему, чтобы никого не обидеть.

7. Вечер: массаж, караоке, проститутки

При рассказах о каждой стране, — особенно о той, которую рассказчик искренне любит, — людям свойственно умалчивать о многих деликатных или неприличных сторонах жизни, даже если они являются ее существенной частью.

В полной мере это относится и к Китаю.

Проституция в нем официально запрещена законом, причем весьма суровое наказание предусмотрено не только для проститутки, но и для ее клиента. Однако на практике, к сожалению, в этой своей части китайские законы практически не исполняются: численность проституток огромна, а в промышленных зонах превышает все, что можно себе представить.

Формально-юридической причиной, позволяющей государству закрывать глаза на массовую проституцию, является возможность «внезапно вспыхнувшей любви» между «обычной честной массажистской» и ее клиентом, — однако нет сомнения, что подавляющее большинство даже владельцев салонов и правоохранителей, не говоря о рядовых проститутках и их посетителях, не имеет ни малейшего представления ни об этой формуле, ни о том, зачем вообще она им может понадобиться.

Китайское государство исключительно терпимо к проституции (в отличие, например, от коррупции) прежде всего вынужденно: из деревни уходят в город для работы на заводах и стройках прежде всего молодые мужчины (причем рабочих мест для женщин практически нет, и специально их, как правило, не создают), и сохранять их под контролем без надежного обеспечения их хотя бы минимальных сексуальных потребностей невозможно. С другой стороны, рабочих мест для женщин в традиционных отраслях явно недостаточно (что ведет к возникновению интересных форм разделения труда, когда муж, например, водит взятую в аренду в качестве такси машину ночью, а жена — днем: не только потому, что безопаснее, но и потому, что комфортнее).

Играют свою роль, конечно, и историческая традиция, и коррупция, и наличие развитого теневого бизнеса (который эффективно защищает всякую возможность проституции как прибыльного бизнеса), и сластолюбие руководителей и правоохранителей всех уровней, контроль за моральным обликом которых обычно символичен, — все силы государства уходят на борьбу с коррупцией.

Ссылка на китайскую традицию отнюдь не является пустой формальностью; так, в ней до сих пор считается если не нормальным и оправданным, то, во всяком случае, вполне понятным наличие у богатого человека второй семьи, — разумеется, с более молодой женой, которую он содержит и с которой живет наравне с первой.

В середине 90-х в Китае даже прошла общенациональная дискуссия о том, что именно считать семьей. Дело в том, что законными наследниками считалась, разумеется, только первая жена и ее дети; в результате, если с обеспеченным человеком что-либо происходило (например, его сажали за коррупцию, но с неполной конфискацией имущества), вторая семья оставалась без средств к существованию, и дети с повышенной вероятностью становились асоциальными элементами.

Эта проблема, какой бы ни были ее масштабы, была замечена не только обществом, но и государством (что является весьма внятным ответом на все разговоры об отсутствии в Китае демократии), — и возможные выходы из положения обсуждались в ходе общенациональной дискуссии в течение почти двух лет.

Результатом, как ни странно, стало введение правил в духе советского Семейного кодекса: семья стала определяться по совместному и регулярному, хотя и непостоянному проживанию и ведению общего хозяйства. В результате, в случае свидетельства соседей, вторая жена получила возможность обращаться в суд и отсуживать себе часть наследства, и дети вторых семей получили необходимую для поддержания стабильности общества правовую и социальную защиту.

Стоимость услуг проституток в Китае незначительна и сопоставима со стоимостью хорошего массажа. Как правило, публичный дом совмещен с массажным салоном (хотя значительная часть массажных салонов является обычными, «чистыми»), причем эти услуги оказываются в одном и том же месте одними и теми же женщинами.

Поскольку в рамках «гуаньси» приглашающая сторона на первом этапе сотрудничества делает все для того, чтобы гостю было хорошо, после ужина вас с высокой степенью вероятности пригласят на массаж или в караоке.

В первом случае китайские коллеги очень осторожно поинтересуются вашими предпочтениями, предпочитаете ли вы обычный или «специальный» массаж,[53] и в первом случае с удовольствием составят Вам компанию: это недорого, полезно и полностью соответствует китайскому образу жизни. Разнообразие обычного массажа бесконечно, но особо хочется выделить соляной массаж и массаж, при котором омертвелые частички кожи с Вашего тела скусывают в бассейне стайки маленьких рыбок (хотя такой массаж уже не дешев, и он является диковиной для большинства китайцев).

Отказываться от этого почти так же нелепо, что и от делового ужина — вся разница в том, что такой отказ будет воспринят всего лишь как странность, а не как обида на что-то и проявление нежелания сотрудничать.

Что касается «специального» массажа, — авторы, вынужденно признавая свою полную некомпетентность в этой сфере, не могут не отметить, что такое предложение обычно вызвано не избытком дружеских чувств и даже не личными предпочтениями ваших коллег, но стремлением получить материал для последующего шантажа. Шантаж этот, насколько можно судить по переговорам с участием попавших в «медовую ловушку» менеджеров российских (да и иностранных) компаний, будет мягким, сводящимся к намекам и, как правило, вполне позволяющим игнорировать его, но самому дарить своим партнерам компромат на себя в любом случае представляется несусветной глупостью.

Если вам свербит и вы не можете удержаться — ищите себе приключений на голову и другие части тела самостоятельно, благо соответствующие «массажные» салоны в большинстве китайских городов находятся, насколько можно судить, чуть ли не на каждом углу.

Помимо массажного салона (или перед ним), вам могут предложить продолжить вечер в караоке. Обширные кабинеты для него с необходимым оборудованием имеются в большинстве крупных ресторанов, среди песен обычно есть и русские (как правило, «Подмосковные вечера», известные почти всем когда-либо изучавшим русский язык китайцам, «Катюша» и несколько народных песен). Однако видеоряд подобран свой и, как правило, безо всякого учета содержания песни (хотя слова высвечиваются на экране по-китайски); в результате совершенно сногсшибательно выглядят кадры красавиц, резвящихся в прибое на песочных пляжах под сенью кокосовых пальм, иллюстрирующие, например, песню «Ой, мороз, мороз, не морозь меня» или «Степь да степь кругом».

В караоке работают обычные девушки, получающие долю от того, что выпьют или съедят гости, причем каждый гость выбирает из толпы выходящих к компании официанток спутницу, которая ухаживает за ним и всячески выражает свое восхищение тем, как он ест, поет, сидит, выглядит и так далее.

Значительная их часть, если не подавляющее большинство, по рассказам интересующихся этими вопросами людей, подрабатывает проституцией, однако, в отличие от публичного дома, в караоке необходима прелюдия, в ходе которой изображаются взаимный интерес и симпатия, причем совсем несимпатичному иностранцу вроде бы могут даже и отказать.

Существенно, что, если вы не будете проявлять повышенного интереса к выбранной вами спутнице, то вы, в свою очередь, гарантированы от каких бы то ни было проявлений чрезмерного интереса с ее стороны.

Многие китайцы предпочитают водить своих гостей в караоке не только в силу личных вкусов, но и потому, что это избавляет их от задавания щекотливого вопроса о «специальном массаже», а гость проявляет свои специфические склонности (если они у него есть) и предоставляет любезному хозяину материал для шантажа вполне самостоятельно, без всяких внешних побуждений.

Для сторонних же наблюдателей в караоке все мыслимые приличия соблюдаются совершенно безукоризненно в любом случае (если, конечно, перебравший гость не начнет вести себя грубо по отношению к официанткам).

8. Особенности общения

Если вам кивают, радостно улыбаясь и радуясь каждому вашему слову, — это совершенно не означает согласия с вашими словами: скорее всего, налицо просто рутинное соблюдение приличий. Прямое возражение, оспаривание ваших слов в явной форме, особенно без соблюдений речевых формальностей, — как правило, осознанная невежливость, и это отличие от Запада (где такое поведение является нормальной формой ведения дискуссии) необходимо сознавать.

В то же время резкий, агрессивный тон речи сам по себе не значит ничего. У нас распространены шутки о том, что обычный и даже дружеский разговор русских из-за повышенных тонов и резкости интонаций воспринимается европейцами как дикая ссора, которая вот-вот перейдет в поножовщину, — примерно так же и мы воспринимаем китайскую речь.

Это значительно более энергичный язык, чем наш (возможно, из-за своего тонового характера — одни и те же звуки, произносимые разным тоном, имеют разное значение), и, если отвлечься от лирических песен, напоминающих завораживающее журчание ручьев, иногда кажется весьма грубым. Поэтому никогда не реагируйте на тон, которым китайцы обращаются друг к другу и к вам (хотя при общении с иностранцами опытные люди стараются говорить с более мягкими интонациями): даже в напряженной ситуации дождитесь перевода.

В западной культуре пристальный взгляд в глаза вызывает неудобство и может даже восприниматься как невербальная агрессия; смотреть в глаза нужно лишь периодически и недолго, для установления и поддержания доверия. Китай в этом отношении напоминает нас: собеседнику надо смотреть в глаза как можно дольше, так как не делающий этого в китайской повседневной культуре a priori не заслуживает доверия. Не смотрящий в глаза собеседнику в Китае человек воспринимается даже хуже, чем у нас человек с бегающими глазами.

При этом вы постоянно будете слышать (при проникновенном и предельно искреннем, как вам кажется, взгляде «глаза в глаза») самую неумеренную лесть как в свой адрес, так и в адрес своего руководства. Упаси вас бог принять ее за чистую монету: как правило, это не более чем форма вежливости, общепринятый метод общения. В отличие от Запада, в Китае много похвал не бывает: «кашу маслом не испортишь».

Искренняя благодарность китайцев, идущая от сердца, как правило, сдержанна и немногословна; они стесняются ее так же, как и мы, и, выразив ее, стараются не задерживать на ней внимание.

Китайцы любят путешествовать: особенно ярко эта черта проявляется у государственных служащих и сотрудников государственных фирм, ездящих за казенный счет. Однако и сотрудники коммерческих структур, экономящих деньги, рвутся поездить по миру, в том числе и поработать в России, так как статус и зарплаты в нашей стране у них, как правило, выше, чем на таких же должностях в Китае (это, кстати, одна из причин того, почему китайцы, по крайней мере, из сотрудничающих с Россией структур, любят изучат русский язык).

Если вы оказались в роли принимающей стороны, ведите себя так же, как и китайские коллеги: продемонстрируйте гостеприимство и влиятельность. Закажите кабинет в самом лучшем и дорогом ресторане (и сделайте так, чтобы ваши гости поняли это), пригласите на деловой ужин своих влиятельных знакомых. При этом значение имеет не дороговизна блюд, а то, чтобы они казались вашим гостям вкусными, — и с ними нужно заранее проконсультироваться на эту тему, так как ваши вкусы в отношении некитайской еды могут различаться кардинально.

На экскурсии (и китайцы любознательны и с удовольствием смотрят все, что им покажут) не стоит задерживаться долго даже на самом интересном месте: скорее всего, ваши гости не любят длинных историй, им нужно «отметиться» в интересном месте, сфотографироваться на его фоне и побежать дальше, — и чем больше будет таких мест, тем лучше.

Когда китаец приезжает к вам в офис, встречайте его по-китайски: выйдите ему навстречу, причем не к дверям своего кабинета, а на улицу, к входу в здание. Поверьте, такая демонстрация расположения к нему и приверженности его традициям будет оценена в полной мере.

Смех и особенно хихиканье китайцев отнюдь не обязательно выражают веселье или высокую оценку вашей шутки. Очень часто так проявляется нервозность, смущение и стресс.

Перед тем, как пошутить, — хорошо подумайте.

Помните, что на любой язык труднее всего переводить шутки. У каждого народа, у каждой культуры свое отношение к юмору: смешное для одних для других будет непонятным и нелепым, а для кого-то и оскорбительным, и чем больше отличаются друг от друга культуры, тем сильнее отличия в юморе и его восприятии.

В Китае неудачная или неточно переведенная шутка может не только сорвать переговоры, но и разрушить уже, казалось бы, надежно установленные отношения.

Поэтому шутите только в том случае, если абсолютно убеждены в высочайшем мастерстве переводчика или хотя бы в том, что трудно переводимую шутку он не возьмется переводить, объяснив вашим собеседникам, что вы «сложно и по-доброму пошутили в своем национальном стиле».

Если ваши китайские коллеги говорят по-русски (или вы говорите по-китайски), шутить можно, если вы убеждены в их (или своем) тонком понимании чужого языка.

Классический пример крайне неудачного перевода, нанесшего серьезный ущерб бизнесу, дала такая крупная и в целом весьма продуманно действующая корпорация, как «Пепси-кола». На китайский язык ее рекламный слоган «Пепси вернет тебя к жизни» был переведен как «Пепси поднимет ваших предков из могилы», что в китайской культурной традиции является не просто нелепым, но и прямо оскорбительным.

Ни при каких обстоятельствах не надо шутить на первой, ознакомительной встрече, так как это, даже в случае полностью удачной шутки, тем не менее может быть воспринято как проявление несерьезности и поверхностности. Лучше подождать второй половины делового ужина, — иначе дело может просто не дойти до него. В этом одно из отличий китайской цивилизации от западной, в которой юмор является одним из наиболее эффективных способов налаживания коммуникаций даже на самых ранних этапах знакомства и даже между незнакомыми людьми.

Китайца в принципе можно сравнивать с обезьяной, но с собакой уже нельзя — ни в какой форме, даже кажущейся вам доброжелательной и льстивой: это прямое и явное оскорбление. Собака не вызывает у китайцев никаких свойственных нашей культуре позитивных ассоциаций, и они с удовольствием едят собачье мясо в корейских ресторанах.

Сравнить же китайца с черепахой — примерно то же самое, что послать по матери представителя кавказских народов, воспринимающих матерную ругань дословно.

В китайском идиоматическом ряду черепаха — это символ рогоносца и понимается единственным образом: пока она дойдет домой, более быстрый сосед успеет соблазнить жену. Неприятие этого образа таково, что не следует носить даже зеленую кепку или шапку (кроме военных и, в частности, форменной «маоцзэдуновской кепки»): это будет выглядеть значительно хуже, чем в нашем восприятии — мужчина с маскарадными рогами на голове.

Весьма существенным ограничением восприятия шуток заключается в том, что большинство китайцев не воспринимает юмора ситуации, — по крайней мере, в нашем его восприятии.

Китайцы исключительно высоко ценят интерес к своей стране и к своей культуре, а знание языка, пусть даже крайне слабое и поверхностное, и вовсе приводит их в восторг. Один из авторов данной книги, сидя в самолете, от скуки стал перерисовывать на бумажку иероглифы с рекламного объявления, размещенного на кресле прямо перед ним, — и, несмотря на понятную корявость результата и бессмысленность процесса, это вызвало искренний восторг сопровождающего и тех, кому он рассказывал об этом в течении нескольких следующих дней.

Однако при коммерческом общении в чатах или по электронной почте, особенно при первом обращении, использование китайского языка обычно вызывает нецензурную ругань и прекращение контакта. Дело не в ваших ошибках, а в том, что большинство китайцев считает в таких случаях, что имеет дело не с потенциальным иностранным партнером, а с прикидывающимся им китайцем-шпионом из конкурирующей фирмы.

Для налаживания нормальных заочных контактов обращайтесь по-английски (или, по-русски, если ваши партнеры могут использовать его без машинного перевода), — и лишь при личном контакте осторожно демонстрируйте знание китайского языка.

Поверьте, это вызовет живую радость ваших китайских коллег, хотя и лишит вас возможности понимать, что они думают про вас на самом деле (так как тогда они уже не будут обсуждать вас в вашем присутствии, как описывалось выше).

Часть II

Великая трансформация: окитаивание социализма

Глава 4

Предпосылки и предыстория социализма в Китае

Какие китайские коммунисты? Там какие-то националисты сидят

Сталин — Гарриману[54] во время войны

4.1. «Быть вместе», а не «иметь сообща»

Привычный нашему уху термин «социализм» звучит по-китайски как «шэхуйчжуи».[55] Его буквальное значение в силу грамматического строя китайского языка весьма существенно отличается от привычной нам «общественной собственности на средства производства».[56]

Первый иероглиф — «шэ» — несмотря на простоту своего звучания, состоит из двух частей и означают «организовывать землю согласно воле небес». Поскольку «земля» понимается здесь исключительно в сельскохозяйственном смысле слова, а иероглиф возник в допромышленные времена, его буквальное значение — «организовывать производство согласно воле небес».

Современное, повседневное значение проще — «производственное объединение»: от ассоциации до общины. Вместе с тем есть и другие значения: «божество полей», «храм земли» и даже «приносить жертву» (с учетом истории развития социализма в наших странах последнее не может не насторожить).

Второй иероглиф, неблагозвучный для русского слуха, в качестве модального глагола, означающего «быть в состоянии, мочь» является одним из самых распространенных в китайском языке. Однако он имеет и другие сходные значения: дословно — «собирать зерно» в значении «объединять», а более широко — «собираться, видеться, быть в согласии, договариваться». Как существительное он означает «общество», «группу», «компанию».

Выражение таких смыслов, как «общество» и «быть в состоянии» одним и тем же иероглифом наглядно проявляет глубину китайского коллективизма: «общество» оказывается органически связанным со «способностью», с силой. Человек сам по себе беспомощен (что вполне очевидно в ирригационных цивилизациях), а имеет возможность что-то делать только общество в целом.

В сочетании эти два иероглифа, частично дублируя и усиливая значение друг друга, составляют слово «шэхуй», которое обычно переводится как «общество, общественный и социальный». Однако мы видим, что его смысл значительно глубже и разнообразней механического перевода и включает в себя целую гамму понятий от общей работы как служения воле небес до обретения в рамках коллектива силы и реальных, а не мнимых возможностей.

Стоит еще учесть, что понятие «общество» в китайском языке связано не с нашим понятием «общий», а с термином «собрание»: это объединение не на основе общего имущества, но людей, обладающих каждый собственным имуществом (по терминологии времен обострения классовой борьбы — «мелких хозяйчиков»).

Поэтому термин «социализм» для китайцев уже на лексическом уровне, сам по себе подразумевал не объединение собственности и обобществление производительных сил, но объединение народа вокруг общего дела, его совместное бытие. Собственность же членов этого народа отнюдь не обязательно должна была быть объединена (разумеется, лишь по самому смыслу слов, а не по политической целесообразности и практике).

Уже это показывает как специфику китайской культуры, так и неизбежность самостоятельного и весьма глубокого переосмысления на ее основе западных теоретических положений. Даже простой, казалось бы, механический перевод базовых терминов весьма существенно изменил их смысл.

В свою очередь, культурная специфика в значительной степени определялась и определяется историческими нормами быта китайского народа, вырастая из его повседневной и, прежде всего, хозяйственной жизни.

Для понимания характера трансформации западных теорий, взглядов и социальной инженерии в Китае, их своего рода «окитаивания» необходимо понимать как культурную базу, на которой это «окитаивание» происходило, так и хозяйственный фундамент этой базы.

4.2. Объективная специфика китайского хозяйства

4.2.1. Бежать все быстрее и разнообразнее!

Анализ китайского опыта невозможен без понимания объективно обусловленных особенностей экономического развития этой страны, принципиально отличающих ее от подавляющего большинства стран современного мира.

Эти особенности вызваны, прежде всего, огромной численностью населения, проживающего на весьма ограниченной территории. Попытка изучения страны «по глобусу» играет с рассматривающим Китай такую же злую шутку, что и с рассматривающим аналогичным образом Россию. Ведь значительная часть огромных территорий, принадлежащих этим странам, на поверку оказывается непригодной или малопригодной для жизни: в нашей стране это тундра и тайга, в Китае — горы, пустыни и полупустыни.

В результате колоссальное и непрерывно растущее население Китая сконцентрировано в его историческом ядре, а также в Маньчжурии, окончательно переданной ему советскими властями уже после войны.

Интересно, что, по воспоминаниям советских специалистов, население Маньчжурии еще в начале 50-х годов было таким же редким, что и население советского Забайкалья и Дальнего Востока (а с учетом размещенных там частей Советской армии — даже более редким). Между тем, уже в конце 80-х они были значительно более населенными, страдающими, как и весь Китай, от переизбытка людей. Таким образом, полная колонизация этой обширной и некогда пустынной территории, для китайцев холодной и трудной для жизни, произошла в течение 35 лет — на протяжении жизни менее чем полутора поколений!

Это представляется наглядным и весьма суровым уроком для прекраснодушных пикейных жилетов, до сих пор вполне серьезно рассуждающих (в том числе и на государственные деньги) об органической неспособности китайцев колонизировать российские Сибирь и Дальний Восток из-за их чрезмерно холодного климата.

Скученность огромного населения, создавая постоянно нарастающее демографическое давление, порождает не только экспансию (которая, пока государство оставалось относительно слабым, неминуемо приобретала характер не захватнических войн, а массовой индивидуальной эмиграции), но и объективную потребность в постоянном наращивании экономической мощи.

Трудоспособное население ежегодно увеличивается более чем на 10 млн. чел., причем даже в 2000-е годы, когда экономика достигла весьма благоприятного положения, численность безработных и частично занятых вдвое превышало все население России!

В результате Китай постоянно находится перед выбором между форсированным развитием (причем после достаточно быстрого исчерпания ограниченных природных возможностей экстенсивного развития оно может быть лишь интенсивным, основанным на качественном преобразовании экономики и общества) и социально-политической дестабилизацией.

Мао Цзэдун, не будучи в состоянии организовать процесс развития общества и с безграничным цинизмом подчинивший несколько сот миллионов человек единственной задаче сохранения собственной власти, сделал последовательный и, как представляется, вполне осмысленный выбор в пользу цикличной дестабилизации.

Последующие руководители, потрясенные разрушительными последствиями этого выбора как для страны, так и собственных судеб, сделали единственным приоритетом развитие, принеся ему в жертву даже идеологические догмы, ставшие для некоторых из них частью их личности.

Однако, вне зависимости от политического выбора руководства этой огромной страны, категорическим, непременным условием социально-политической стабильности Китая является постоянное и быстрое развитие на основе все углубляющихся преобразований. Последние лишь вначале носят хозяйственный и технологический характер, но весьма скоро — как по необходимости, так и в силу неизбежности — становятся социальными и политическими.

Это подлинный парадокс, напоминающий «Алису в Зазеркалье» Льюиса Кэрролла: чтобы сохранять стабильность, надо меняться все быстрее и быстрее. При этом понятно, что скорость изменений огромного общества, весьма инерционного как в силу самих своих масштабов, так и в силу господствующей культурной традиции, не может нарастать бесконечно и в какой-то момент окажется недостаточной для поддержания социально-политической стабильности. Этот момент может совершенно неожиданно стать, безо всякого преувеличения, роковым для всего стремительно выросшего на наших глазах китайского колосса.

Часть аналитиков справедливо указывает на снижение рождаемости в Китае и, соответственно, ослабление демографического давления на него, принуждающего страну к развитию. Однако не меньшим фактором давления становится старение нации: необходимость кормить стариков, которых становится все больше, создает потребность в росте экономики ничуть не меньшую, чем необходимость занять социально приемлемой работой выходящую на рынок труда молодежь.

Кроме того, революция ожиданий, естественная после длительного периода массового улучшения жизни, с лихвой компенсирует демографическую революцию с точки зрения «принуждения к обновлению» как общества, так и власти.

Хотя этот момент еще не наступил, забывать о его неизбежности, пусть даже и в отдаленном будущем, не представляется разумным, — хотя бы потому, что социальные потрясения в Китае неминуемо окажут серьезное воздействие на его соседей, и в первую очередь таких богатых и слабых, как сегодняшняя и завтрашняя Россия.

Пока же Китаю в целом удается соответствовать потребности в постоянно ускоряющемся развитии, что уже создает трудно разрешимые трудности как для зарубежных, так и для собственно китайских аналитиков. Они попросту не успевают осмыслить скорость его изменения, — в результате многие (в том числе кажущиеся «задним числом» вполне очевидными) последствия «возвышения Китая» оказываются совершенно неожиданными не только для его соседей, но и для него самого.

Разумеется, это создает новые, дополнительные риски. Справедливости ради следует отметить, что, по крайней мере, с 2005 года (когда для Китая стала полной неожиданностью революция в Киргизии, в силу доминирования в ней китайских инвестиций во многом воспринимавшейся в нем как его «задний двор») эти риски в полной мере сознаются не только эффективной частью китайских аналитиков, но и китайским руководством.

Фраза «наше влияние в мире значительно опережает осмысление нами его последствий даже для нас самих» стала обычной для доверительных бесед с китайскими аналитиками, по крайней мере, после волнений в Тибете, приуроченных к Пекинской олимпиаде 2008 года, — а, осознав проблему, китайцы искренне, последовательно и целеустремленно стараются ее решить.

Кстати, отношение китайского руководства к проблемам, естественное с точки зрения здравого смысла, является весьма необычным для современного постмодернистского мира. В самом деле: российское руководство в заметной своей части превращает проблемы управляемого им общества в инструмент личного обогащения. Американское руководство раздувает свои национальные проблемы до глобального уровня и заставляет платить за них своих конкурентов и союзников (которые часто оказываются одними и теми же). Европейцы сживаются с проблемами и пытаются превратить их в элемент индивидуального комфорта или не замечать их. И только китайцы вполне искренне стремятся их решить.

Возможно, именно этим вызваны как их успехи, так и вызываемое этими успехами во всем остальном мире искреннее удивление и восхищение.

4.2.2. Двигаться все быстрее, поедать все меньше!

Скученное население Китая испытывает нарастающий, в отдельных случаях приобретающий катастрофический характер дефицит природных ресурсов.

Его недра исключительно богаты редкоземельными металлами (по оценкам, запасы составляют более трети мировых, по некоторым позициям Китай является монополистом), — однако переработка их руд крайне ресурсоемка и лишь усугубляет общее тяжелое экологическое положение.

Бурное экстенсивное развитие кардинально обострило эту проблему и привело к тому, что Китай начал буквально задыхаться от нехватки пахотных земель, питьевой (да и просто пригодной для орошения) воды и, лишь в третью очередь, энергии.

Тщательное комплексное исследование недр, проведенное с середины 90-х годов, не привело к открытиям, принципиально изменившим бы ситуацию.[57] (В отличие, скажем, от Ливии, в которой подземное море питьевой воды, найденное под песками Сахары, создало возможность превращения Каддафи в благодетеля всего региона, понятные политические последствия чего стали одной из причин формирования усилий Запада по его свержению.)

Негативное влияние обостряющегося дефицита природных ресурсов на социально-экономическое и человеческое развитие Китая не вызывает сомнений.

По оценкам, предельная антропогенная нагрузка на территорию современного Китая (то есть максимальное количество населения, которое может там жить без наступления экологической катастрофы, делающей ее непригодной для проживания человека) составляет 1,8 млрд. чел. Официальная статистика, по которой в Китае живет 1,36 млрд. чел., причем население с начала 2000-х годов растет незначительными темпами (примерно на 7 млн. чел. в год), не должна вызывать чрезмерный оптимизм. Насколько можно судить по осторожным высказываниям китайских коллег, реальное население Китая (из-за слабости его учета в отдаленных и сельских районах и массового стихийного сопротивления принципу «одна семья — один ребенок») несколько превышает 1,5 млрд. чел., — и находится, таким образом, в опасной близости от критического порога.

Последствия этого весьма наглядно проявляются и в повседневной хозяйственной деятельности.

Еще в середине 2000-х годов известны случаи закрытия комбинатов (в том числе как минимум одного крупного металлургического, инвестиции в который превысили 7 млрд. долл.), построенных региональными властями без согласования с национальными. Причиной закрытия были не административно-политические разногласия, а возникновение в случае функционирования этих комбинатов неприемлемой и не просчитываемой (или не просчитанной) с регионального уровня нагрузки на природную среду Китая в целом.

Ориентация китайской энергетики на наиболее дешевый в его условиях уголь уже в 2010 году привела к достижению железными дорогами на ряде направлений предельно допустимой нагрузки. Рост потребности в энергии из-за бурного развития привел к исчерпанию их пропускной способности и вынудил заняться как расширением использования газа и повышением эффективности электростанций и энергетики в целом, так и модернизацией железных дорог.

Даже на северо-востоке страны один из авторов данной книги видел обширные территории с руинами деревень, брошенных из-за засоления почв. С высоты земля казалась слегка присыпанной снегом или же тронутой инеем, так что пришлось приложить определенное интеллектуальное усилие, чтобы вспомнить, что на дворе август и, значит, за бортом самолета раскинулась не зимняя сказка, а подлинная экологическая катастрофа.

Один из пожилых ученых решил показать тому же автору пригородное водохранилище, в героическом выкапывании которого (разумеется, вручную) он принимал участие в студенческие годы. Надо было видеть растерянное лицо этого мудрого человека, когда он увидел огромное пространство глубокого, но практически пустого водохранилища, частью вообще высохшего, а частью превратившегося в мелкое болотце.

Он не просто осознал тщетность своих юношеских усилий, — он воочию убедился в том, что снабжение водой крупного города, в котором он живет, и сама его жизнь, и жизнь его семьи, несмотря на все выдающиеся успехи Китая, — а во многом как раз благодаря этим успехам, — висит на тонкой нити, практически никак не защищенной от превратностей судьбы.

Напряженность экологической ситуации не должна заслонять собой выдающихся успехов, достигнутых китайским народом в деле ее улучшения.

Ирригационные системы Древнего Китая отличались исключительным совершенством; китайские историки с гордостью рассказывают туристам, как проведенное советскими учеными их компьютерное моделирование показало невозможность их улучшения: они были (и остаются, так как многие функционируют и по сей день) практически идеальными.

В 50-е годы, сразу после прихода к власти коммунистов и, как говорят и сейчас, «создания нового Китая», жители Пекина стали проводить все свои выходные дни на субботниках, высаживая деревья и кустарник в его окрестностях.

Подлетая в наши дни к китайской столице и глядя вниз в иллюминатор аэробуса, вспомните: все без исключения деревья и даже кустарники, которые вы видите внизу, посажены вручную и являются, безо всякого преувеличения, результатом трудового подвига пекинцев, их исключительной стойкости и веры в способность построить лучшее будущее своими руками. Веры, проявившей себя, — напомню, — в далеко не наиболее подходящие для нее годы жестокого и при этом крайне нерационального маоизма.

Тем не менее, она принесла плоды: более полутора десятилетий никак не оплачиваемой работы миллионов пекинцев спасли их город от изнурявших его и подрывавших нормальную жизнь регулярных песчаных бурь. Нынешнее поколение столичных жителей даже не подозревает об этом не так давно привычном и регулярном бедствии.

Однако оно хорошо помнит, что еще в начале и середине 2000-х годов небо над Пекином было практически всегда закрыто плотным смогом. Его источниками являлись не только окрестные угольные электростанции и химические предприятия, но и колоссальные уличные пробки: несмотря на бурное развитие городских автомагистралей (в Пекине они образуют восемь колец, в то время как в Москве, например, — только четыре с учетом не имеющего особого транспортного значения Бульварного кольца, а точнее, полукольца), Пекин уверенно удерживает первое место в мире по их интенсивности.

Для здоровых «гостей столицы», не очень страдавших от загрязненности воздуха, это скорее приятно, так как смог рассеивает солнечные лучи и делает пекинское лето менее жарким и изнурительным. Однако для постоянно дышащих им плохой воздух создает серьезные и разнообразные медицинские проблемы, вплоть до заметного снижения иммунитета у детей.

Об интенсивности и постоянстве смога свидетельствует история в одной из детских садов, которая была описана журналистами и произвела сильное впечатление на китайское общество. Стандартная игра воспитательниц с детьми в называние цветов («какого цвета трава? — зеленая! Какого цвета кирпич? — красный! Какого цвета снег? — белый!) привела к совершенно неожиданному результату: на вопрос о цвете неба дети уверенно ответили «серый» и, когда воспитательница заикнулась о «голубом», подняли ее на смех, задав резонный вопрос — «да когда ты видела голубое небо?»

И воспитательница с ужасом осознала, что видела голубое небо только в своем раннем детстве, а всю остальную свою жизнь прожила под плотной пеленой смога.

Разумеется, не подобные истории сами по себе, а общее стремление к повышению качества жизни, неизбежно порождаемое ростом благосостояния, привели к серьезным государственным усилиям по улучшению экологической ситуации в Пекине, которые предпринимались как минимум с начала 2000-х годов. Как ни странно, комплексная политика принесла свои плоды: если еще накануне Олимпиады гостям столицы, увидевшим солнце, рассказывали, как им несказанно повезло с отсутствием смога (или с его слабостью), то после Олимпиады дни без смога стали обыденностью, пусть даже и не частой.

Сама Олимпиада и время непосредственно перед и сразу после нее не в счет, так как нормальная экологическая обстановка была достигнута чрезвычайными мерами — временной остановкой целого ряда промышленных предприятий и, насколько можно судить, существенным ограничением автомобильного движения в городе.

Вместе с тем нельзя забывать, что действительно впечатляющие успехи, достигаемые в области улучшения экологии, не только локальны, но и сами по себе не способствуют ослаблению дефицита ресурсов, который является органической особенностью всего нынешнего развития китайской цивилизации.

Этот дефицит и перенаселенность Китая предопределяет неизбежность его вынужденной экспансии в погоне за ресурсами и обеспечении безопасности путей их транспортировки. Частный случай такой экспансии — массовая, в значительной мере направляемая и организуемая государством[58] эмиграция, осуществляемая в первую очередь для демографической «разгрузки» своей территории, но неминуемо ведущая к усилению влияния Китая через кипящие энергией колонии своих соотечественников и через деятельность его бизнесменов.

Другое следствие ресурсной ограниченности — ограниченность возможностей экстенсивного развития, чрезмерно усиливающего антропогенное давление на окружающую среду, и объективная необходимость перехода к развитию интенсивному.

Стратегической проблемой, с которой уже начинает сталкиваться не только развитая часть человечества, но и Китай, заключается в трудосберегающем характере современных технологий: переход к интенсивному развитию резко сокращает потребность в рабочей силе, превращая огромную часть общества в прямом смысле слова «лишних» людей.

Это создает качественно новую задачу их социализации, вписывания в общество, обеспечения их мотивации и образа жизни, приемлемых, а в идеале и полезных для общества. Развитые страны не в состоянии справиться с этой проблемой, которая все более явно, несмотря на еще далеко не исчерпанный потенциал экстенсивного, количественного развития начинает проявляться и в Китае.

Принципиально важно, что, поскольку справиться с ней не удалось еще никому и никогда (первым столкнулся с ней Советский Союз, в котором она осознавалась в качестве «проблемы свободного времени», — и именно она в конечном итоге и разрушила его), Китаю предстоит найти свой собственный, полностью оригинальный метод ее решения.

Для цивилизации, гениально заимствующей и перерабатывающей чужой опыт, но рефлекторно, в силу собственного культурного кода подавляющей собственных творцов, это будет драматический вызов, ставящий под угрозу само ее существование. В то же время успешное решение проблемы социализации растущего числа «лишних людей», даже если в силу культурной специфики оно окажется заведомо неприемлемым для остального человечества, неминуемо и автоматически сделает Китай неоспоримым, безусловным лидером всего завтрашнего мира.

4.2.3. Государство как ключевой фактор рыночных отношений

Древний и средневековый Китай принадлежит к типу «ирригационных цивилизаций»: его существование требовало наличия и как минимум поддержания сложных ирригационных систем, по необходимости представлявших собой основу не просто хозяйственной жизни общества, но и его внутренней организации.

Управление ирригационной системой по совершенно объективным, неустранимым технологическим причинам было единым и, более того, тождественным управлению обществом. Государство вырастало не из военной силы или владения плодородной землей, а даже не столько из владения, сколько из управления водой. Государство являлось, по сути дела, единственно возможным источником человеческой жизни, — что и предопределяло его исключительно важную роль в «ирригационных цивилизациях»: для них было характерно тотальное огосударствление общественной жизни.

Никакая независимость индивида или социальной группы от государства не была возможна в них по естественно-природным причинам, — точно так же, как невозможна независимость личности от воздуха, которым она дышит, или силы притяжения, в котором она существует.

Эта ситуация диаметрально противоположна той самодостаточности личности, в которой развивалась и из которой вырастала цивилизация Запада: на Востоке, в «ирригационных цивилизациях» Египта, Междуречья и Китая, личность могла существовать исключительно в рамках государства. Поэтому личность в таких цивилизациях не эмансипировалась от коллектива и оставалась его частью, не ощущая в общем случае никаких противоречий этого слитно-роевого существования.

Кстати, это является наиболее глубокой, фундаментальной причиной технологического отставания «ирригационных цивилизаций» от Запада и их поражения в столкновении с ним: творцы не выживали в их коллективах (даже если и появлялись в них прихотью судьбы), и потому технологии частью не появлялись, частью не находили себе применения, будучи блокируемы государственной бюрократией. Не стоит забывать, как поразительные океанские плавания китайского флота были раз и навсегда прекращены решением императора. Возможности проявления значимой частной инициативы, подобной Ост-Индской и иным компаниям Запада, да и Русско-Американской компании, в органично коллективистском обществе были на том уровне развития невозможны в принципе.

Пример 1.

Русская цивилизация между Востоком и Западом: специфика и конкурентное преимущество

Даже самое беглое описание двух типов цивилизаций делает необходимым краткое отступление с описанием их третьего типа — нашей цивилизации.

Русская цивилизация не только географически, но и по самой своей природе является пограничной между Западом и Востоком, между мастерской и каналом. Наша специфика заключается в парадоксальном сочетании полной хозяйственной самодостаточности личности при полной же невозможности противостоять внешним военным и криминальным угрозам без защиты государства. Таким образом, западный характер хозяйственной деятельности сочетается в нашей культурной традиции с восточной традицией политической организации общества, а крайний индивидуализм личности с жесткой конкуренцией каждого с каждым — с привычкой к солидарности, одностороннему симбиозу с государством и до сих пор еще не вполне разрушенной «круговой порукой». Непосредственно это выражается через ставшее подлинной формулой русской жизни «индивидуальное исполнение коллективных обязанностей».[59]

В результате, оставаясь чуждыми по своей социальной природе и Востоку, и Западу, индивидуально стремясь ко второму, оставаясь коллективно в первом, мы тем не менее способны глубоко понимать и тех, и других, взаимодействуя с каждым в рамках его системы ценностей, — и это представляется нашим безусловным конкурентным преимуществом.

Принципиальным отличием Китая от других «ирригационных цивилизаций», наследники которых дожили до наших дней (например, Египта, Ирака и Средней Азии) заключается в том, что он даже не пытался тщетно и разрушительно отрекаться от своей национальной традиции, вошедшей в плоть и кровь общества и ставшей его культурной доминантой, а вполне успешно встроил ее в современные хозяйственные реалии.

Надо сказать, что централизованное плановое хозяйство и предельно жесткий, действительно тоталитарный государственный режим социалистической эпохи предоставляли для этого все возможности.

Наиболее очевидным результатом развития рыночных отношений в этой системе стало сохранение за государством «командных высот» экономики, в первую очередь банковской системы, что принципиально отличает Китай от, например, Советского Союза, утратившего контроль за своей экономикой в том числе из-за раннего и массового создания крупных частных банков (обслуживающих в том числе и счета государственных структур).

Однако не менее важным стало формирование специфического внутригосударственного рынка, на котором на рыночной основе взаимодействуют между собой корпорации, не только формально принадлежащие государству, но и (что принципиально отличает их от государственного сектора, например, России) находящиеся под действенным государственным контролем. (Стоит отметить, что и частный китайский бизнес с удовольствием выполняет указания государства и не только действует в рамках его политики, но и служит инструментом для достижения его целей.)

Этот контроль вынуждает их функционировать не в своих собственных интересах, но в первую очередь в интересах государства, служа, по сути дела, его эффективным продолжением в мире коммерции.

Невозможно представить себе независимость китайской госкомпании от государства, выраженную в хрестоматийной фразе директора государственного в те времена предприятия «”Рено” — это не Франция, “Рено” — это “Рено”!», равно как и российскую фактическую неподконтрольность госкомпаний государству.

Разумеется, далеко не все государственные предприятия эффективны: так, построенные при помощи Советского Союза крупные предприятия (прежде всего машиностроения) устарели и стали из-за снизившейся конкурентоспособности «головной болью» китайского правительства. Однако они в ряде случаев оказались весьма удобными для переоборудования с участием иностранного капитала и, как минимум, решают важную социальную задачу ограничения безработицы.

Крупнейшие же государственные корпорации, действующие на глобальном рынке, в силу сочетания государственной мощи и коммерческой энергичности стали одним из ключевых факторов стремительного возвышения Китая и резкого расширения сферы его влияния.

Однако необычным явлением, которое еще ждет своих тщательных исследователей, представляется именно функционирование рынка государственных предприятий, на котором весьма причудливо переплетаются государственная стратегия, государственный бюрократизм и железная логика коммерческого развития.

Еще более интересной сферой представляется взаимодействие этого внутригосударственного рынка с обычным, внегосударственным. На последнем действуют частные предприятия; государство же присутствует лишь как регулятор, а не непосредственно, через всех участников рынка (как это наблюдается на внутригосударственном рынке).

Принципиально важно, что при необходимости китайское государство совершенно не стесняется не просто организовывать рынок или выступать в качестве его стержня, как предписывает то стандартная экономическая теория, но и непосредственно заменять его собой и своими институтами. У многих его даже внешних и безупречно рыночных партнеров этот подход в силу его эффективности находит, несмотря на свою несовместимость с догмами либерализма, полное понимание, граничащее с восторгом, выражаемым не в обесцененных заявлениях, но в единственном для рынка критерии истины — непосредственной хозяйственной практике.

Так, в 1994 году был отменен двойной курс валютного обмена (ориентированный на сдерживание инфляции при стимулировании экспорта и иностранных инвестиций) и был фактически зафиксирован (хотя формально он был «плавающим под контролем государства» и колебался в пределах до 8,4 юаня за доллар) курс в 8,28 юаней за доллар. Это означало серьезную девальвацию юаня, подстегнувшую развитие экономики и ориентацию на экспорт.

После 2005 года, когда была проведена заметная ревальвация, курс юаня определяется Народным банком Китая, — формально исходя из соотношения 12 «реперных» валют (ежедневно, с изменением не более чем на 1 % в день), а реально исходя из потребностей китайской экономики. Более того: Народный банк осуществляет лишь оперативное управление курсом, а стратегические, принципиальные решения принимает институт, степень рыночности которого ярко характеризует его название — Валютная комиссия при ЦК КПК. Китайские коллеги стараются не упоминать о ней, чтобы не подчеркивать принципиальное отличие китайской экономики от остальных экономик мира и ее нерыночный характер, некоторыми из них все еще воспринимаемый как признак отсталости и вынужденное явление, которого стоит стыдиться, а некоторыми — как скрытое конкурентное преимущество, эффективность которого обратно пропорциональна его известности. Китаисты же стараются не демонстрировать пробелов в имеющейся у них информации и боятся ошибочно интерпретировать заведомо частичные данные, поэтому о том, что не кажется им вполне бесспорным, обычно просто умалчивают.

В результате один из ключевых инструментов регулирования китайской экономики, — и, соответственно, один из наиболее эффективных институтов такого рода в современном мире, — оказывается не то что недостаточно изученным, но и почти неизвестным широкой общественности.

Разумеется, Валютная комиссия при ЦК КПК действует не самостоятельно, не волюнтаристски, — отсутствие эшелонированной системы согласований и обсуждений противоречит самой сути китайской культуры.

Решения Валютной комиссии опираются на позицию специального «валютного комитета». В него, помимо ее членов, входят представители (формально главы и первые заместители, но на практике их непосредственное участие по сугубо административным причинам удается обеспечить, разумеется, далеко не всегда) всех органов государственного управления, имеющих отношение к валютному рынку (вплоть до статистического управления), крупнейших государственных банков и корпораций (включая CITIC Group — государственной корпорации, занимающейся покупкой и продажей иностранных активов). Кроме того, в этот комитет входят представители крупнейших частных китайских банков, действующих в особых территориях Китая или за его пределами: в Гонконге, Аомыне (Макао), Сингапуре, на Тайване, а в последние годы — и в Австралии.

Инвесторы не только Юго-Восточной Азии, но и всего мира, измученные обесценением и резкими колебаниями курсов основных мировых валют (не говоря о бесконечных слухах о разнообразных и не поддающихся корректировке проблемах эмитирующих их экономик), оказывают юаню все большее доверие.

Парадоксально, но административная система согласования и принятия решений на основе учета широкого круга информации и разнообразных интересов оказывается более привлекательной для субъектов рыночной экономики, чем не ограничиваемая ничем стихия глобальных валютных спекуляций.

Юань стал конвертируемым по текущим операциям не так уж и давно (Китай присоединился к ст. 8 Устава МВФ и заявил о введении конвертируемости юаня по текущим операциям 1 декабря 1996 года). Несмотря на всю мощь китайской экономики и все данные в последние годы обещания, переход к полной конвертируемости (то есть конвертируемости по капитальным операциям) на повестке дня пока не стоит (хотя еще в начале 2010-х это обещалось сделать «к 2015», то есть уже в 2014 году). Китайское руководство сознает, что это неприемлемо ослабит контроль государства за курсообразованием и сделает его заложником внешних, а со временем и внутренних спекулянтов.

Официальные заверения о стремлении китайских властей к достижению полной конвертируемости юаня[60] и расширении границ его колебаний носят не содержательный, но политический характер. Они призваны успокоить Запад и создать у него иллюзию интеграции Китая в мировой рынок на условиях создавших и контролирующих этот рынок развитых стран и выросшего до глобального уровня, но исходно их собственного бизнеса.

Китайское руководство может, конечно, через некоторое время после заявления о намерении сделать юань полностью конвертируемым, объявить о решении этой задачи и создать соответствующие институты. Однако за их фасадом, невидимые, неслышимые и, главное, не понятные для постороннего (и особенно западного) наблюдателя будут работать по-прежнему определяющие их реальное содержание механизмы государственного регулирования — подобно тому, как Валютная комиссия продолжает свою работу в рамках формально рыночного механизма установления обменного курса и свободной конвертации юаня по текущим операциям.

В условиях глобального экономического кризиса (когда Швейцария была вынуждена остановить укрепление своего франка введением максимального уровня его курса к евро, а власти Великобритании официально заявили о подготовке мер по ограничению притока и оттока спекулятивных капиталов в случае обострения кризиса зоны евро) такая перспектива выглядит вполне разумной, рациональной и естественной даже с точки зрения стандартов функционирования развитых западных экономик.

Реальная же задача Китая, которой глубоко проникнуты все поколения руководителей этой страны, заключается на первом этапе в создании собственного сегмента глобального рынка, развивающегося по китайским, а не по западным правилам (и, соответственно, предоставляющего фундаментальные неконкурентные преимущества китайскому, а не западному бизнесу). Вторым этапом видится преобразование всего глобального рынка, включая внешнюю политику влияющих на него государств, в соответствии с китайскими правилами и интересами.

На этом пути Китай старательно демонстрирует приятие всех западных рекомендаций, особенно прямо разрушительных для него, — и виртуозно маскирует позитивной риторикой их жесткое игнорирование и отторжение.

Специалисты миссий МВФ, в 80-х и 90-х годах навязывавших Китаю самоубийственные либеральные рецепты достижения макроэкономического равновесия путем полного уничтожения возможностей развития, и по сей день вспоминают, как роскошно их встречали, как велеречиво хвалили, как трепетно внимали малейшим намекам, как тщательно изучали предоставляемые рекомендации… чтобы потом сделать все строго наоборот.

Этот стиль взаимодействия в полной мере проявляется и в валютной сфере. Китайские руководители, бизнесмены и аналитики не устают (причем в отношении представителей двух последних категорий — порой искренне) заверять мир и друг друга в стремлении к развитию рыночных отношений, в том числе и в валютной сфере, и к неуклонному смягчению всех и всяческих административных ограничений.

На деле же «красные линии» проведены и отслеживаются весьма жестко, хотя нельзя полностью исключить вероятности того, что со временем правящий класс поверит в собственную ориентированную на Запад пропаганду и, поддавшись ей, своими руками разрушит свою страну.

Именно разумность, последовательность и жесткость государственного регулирования и обеспечивают как развитие, так и привлекательность китайской экономики, — в том числе и в валютной сфере, так как рост конкурентоспособности и мощи китайской экономики в условиях защищенности юаня от спекулятивных атак влечет за собой укрепление последнего.

Несмотря на отчаянное давление развитых стран, укрепление юаня осуществляется медленно и в целом соответствует уровню инфляции. Тем не менее, с июля 2005 года, когда был отменен (при увеличении на 2 % с заявлением о последующей плавной девальвации для стимулирования экспорта) просуществовавший с 1994 года фиксированный курс 8,28 юаня за доллар, обменный курс вырос почти на четверть.

Особенно важно для обычных, не занимающихся краткосрочными спекуляциями субъектов экономики, что это укрепление носит практически неуклонный характер, делая юань поразительно надежным инструментом инвестирования. Его обесценение, проведенное в 2014 году для «остужения рынка» и ослабления спекулятивного давления, не изменило ситуации.

В результате его доля в торговых операциях мира стремительно возрастает (что, правда, отражает также и переход расчетов с наличной на безналичную основу в самом Китае). По данным Международной межбанковской системы передачи информации и совершения платежей (SWIFT), с января 2012 по октябрь 2013 года[61] доля юаня в торговых расчетах выросла с 1,89 до 8,66 %. Юань обогнал евро, доля которого снизилась с 7,87 до 6,64 %. Впрочем, лидерство доллара остается неоспоримым: его доля в торговых расчетах снизилась с 85 до по-прежнему подавляющих 81 %.

В основном юань использует для оплаты торговых операций сам Китай: на него приходится 59 % сделок с ним, на Гонконг — 21 %, Сингапур — 12 %, Германию и Австралию — по 2 %.

Несмотря на очевидный успех, доля юаня в торговых расчетах лишь приближается к удельному весу Китая в мировой торговле, в то время как доля доллара значительно превышает удельный вес США в ней. Так, в том же октябре 2013 года, по данным ВТО, доля Китая в мировом экспорте и импорте товаров составляет 10,4 и 9,4 % соответственно; доля США — 8,0 и 12,3 %.

Таким образом, пока юань не в состоянии бросить вызов глобальному лидерству доллара даже в наименее значимой, торговой сфере. Однако следует учесть, что расширение сферы его использования вызвано не только переходом значительной части внутрикитайских торговых расчетов с наличной на безналичную форму, но и внешней экспансией.

Так, Китай начал активно использовать юань как средство расчета во внешней торговли лишь с 2009 года. Уже в 2012 году им обслуживалось 12 % внешней торговли Китая, а в 2013 эта доля достигла 20 %, что свидетельствует о безусловной привлекательности юаня.

Его доля в наиболее значимых с точки зрения глобального влияния капитальных операциях значительно ниже; в общем объеме мировых платежей юань находится на 12 месте (опережая рубль, но уступая не только австралийскому доллару, но и, например, тайскому бату), а его удельный вес, хотя и растет (с 0,12 % в январе 2012 и 0,63 % в январе 2013 года), составляет незначительные 0,84 % (лидируют доллар и евро — их доля составляет 38,12 и 34,69 %). Правда, следует учитывать широкое распространение (даже в развитых странах) неформальных китайских банков. Торговые расчеты и капитальные платежи, осуществляемые через них, разумеется, не отражаются никакими видами статистики, хотя их масштабы значительны даже для крупных мировых экономик (вроде современной российской).

Принципиально важным является то, что максимальное распространение юаня в мире почти сразу же после введения его конвертации по текущим операциям стало стратегической задачей китайского государства.

Накопив крупнейшие в мире, колоссальные валютные резервы (в настоящее время — 3,6 трлн. долл.), китайские власти пришли к выводу о бессмысленности их дальнейшего наращивания. Немалую роль, впрочем, сыграло и неумолимое обесценение этих резервов в силу антидепрессионной политики развитых стран: замещая сжимающийся коммерческий спроса государственным, они наращивают эмиссию национальных валют, что ведет к обесценению последних. Китайское руководство длительное время пыталось добиться от США гарантий от обесценения приобретенных китайским государством долларовых активов и, окончательно убедившись в тщетности своих попыток, с 2009 года прекратило приобретение таковых, медленно снижая вложения даже в государственные ценные бумаги (объем их незначительно превышает 1,1 трлн. долл.).

Соответственно, вектор развития был изменен на распространение национальной валюты в мир: сформулированный еще Дэн Сяопином принцип go global[62] коснулся и юаня, — причем не ради стремления к росту глобального влияния как такового, а, напротив, как вынужденный результат этого роста.

К 2013 году Китаю удалось отразить систематические обвинения США в ведении валютной войны, сопровождающиеся требованиями значительной ревальвации юаня. Это было вызвано не столько выдвижением (вполне абсурдных экономически, но весьма эффективных политически) «встречных требований» о гарантировании покупательной способности доллара и номинированных в нем активов (как минимум, приобретенных Китаем), сколько ростом взаимного влияния экономик двух стран. В конечном итоге даже американским руководителям стало понятно, что крах китайской экономики, к которому неминуемо приведет значимая ревальвация юаня, лишит США важного рынка сбыта своей продукции и, что значительно более важно, долларовых активов (спрос на которые предъявляет сейчас уже не государство, но частный сектор Китая и его работающие в рыночных условиях государственные компании), ударив тем самым бумерангом по самим США. Масштаб китайской экономики и ее связь с американской сделали ее практически неуязвимой от осознанных диверсий в стиле контролируемого американским казначейством МВФ 90-х и предшествующих годов.[63]

В этом, кстати, заключается принципиальное отличие Китая от также демонстрировавшей бурный рост Японии 70-х годов ХХ века: аналогичное давление на нее не оказалось для США разрушительным и было доведено до конца. Под ультимативным давлением ФРС иена была ревальвирована, что (наряду с принятием жестких требований банковского регулирования) послужило одной из существенных причин перехода японской экономики от бурного роста к длительной болезненной депрессии.

Один из четырех крупнейших банков Китая добился разрешения американских властей работать с юанем на территории США. Хотя масштабы таких операций сравнительно невелики, получение подобного разрешения — дело исключительно сложное; стоит отметить, что российские банки о такой возможности и не заикаются.

В настоящее время юань можно официально купить и продать почти в любой мало-мальски значимой в экономическом плане стране мира. В России юань уже более трех лет торгуется на ММВБ.

Энергичность и быстрота реакции в деле распространения юаня, в общем, совершенно не свойственная китайским властям в большинстве сфер их деятельности, позволяет предположить наличие достаточно подробно проработанного плана по увеличению его значимости в мировой экономике.

Представляется в высшей степени характерным, что, как только в октябре 2013 года правительство США приостановило свою работу из-за неспособности принять годовой бюджет, что вызвало определенную настороженность в мировых финансовых кругах, Народный банк Китая (Центробанк) заключил с Евробанком и Банком Англии дополнительные соглашения о валютном свопе, — соответственно, на 45 млрд. евро и 35 млрд. фунтов стерлингов.

* * *

Таким образом, исключительно важной особенностью китайской экономики является доминирование государства, обусловленное не только политическими, но и культурно-историческими факторами. Несмотря на последовательное расширение негосударственных секторов в ходе реформы, развитие экономики полностью определяется и регламентируется государством, и это положение будет сохраняться в обозримом будущем.

Государственный сектор не только занимал и занимает, но и будет занимать господствующие позиции в народном хозяйстве великой страны, а значимые решения принимаются (даже формально частными коммерческими структурами) на основе приоритетов, установленных государством, а не сугубо рыночных ориентиров.

При этом китайское государство, несмотря на все традиционные либеральные представления, воспринимается значительной частью рыночных контрагентов Китая как более рыночный субъект и, соответственно, как более надежный и конструктивный фактор, чем стихия формально рыночных спекуляций.

Принимаемые китайским государством решения, некоммерческие по своей сути, укрепляют и развивают рынок, ограничивая спекуляции и произвол монополистов. Поэтому государство является основой китайского рынка, — и здесь нет никакого противоречия точно так же, как его нет в регулировании дорожного движения на основе не частных, а общественных интересов.

Китайские руководители, начинавшие преобразования, вряд ли знали высказывание Рузвельта о том, что всевластие и произвол капиталистов является единственной реальной угрозой капитализму, — но практика государственного регулирования показывает, что они и по сей день прекрасно сознают смысл этой фразы.

Китайский рынок строится на основе государственных структур, государственных приоритетов и под жестким контролем государства.

Именно в этом заключается секрет его поразительной эффективности.

4.2.4. Характер труда: тщательная рутина

Человек создается не уровнем жизни и не достигаемыми целями, но образом действия.

Грубо говоря, вас формирует не то, что именно вы делаете, а то каким именно образом вы это делаете.

Вы можете изготовлять крайне сложные вещи, — но, если вы при этом занимаетесь простым трудом, — например, нажимаете кнопку на станке с числовым программным управлением, совершенно не интересуясь последствиями своих действий и тем, как и почему он работает, — вы с неумолимой неизбежностью будете деградировать.

Если же вы будете заниматься простым делом, — например, копать землю, — но по каким-то причинам длительное время станете делать его сложным образом, — вы будете умнеть и прогрессировать.

Это относится к человеческим обществам и цивилизациям еще в большей степени, чем к отдельным личностям.

Китайский национальный характер сформировался не просто в исключительно тяжелых условиях: на протяжении тысячелетий основным видом труда было выращивание риса, требующее не только колоссального трудолюбия и упорства, но и тщательности, а также точности, так как рассаду риса сажают руками, — каждый росток отдельно. При этом слишком частая или редкая посадка означает снижение урожайности: таким образом, повседневная жизнь на протяжении поколений приучала китайских крестьян к точности и тщательности монотонного изнуряющего труда.

В результате традиционные навыки и черты характера китайцев (как, впрочем, и представителей других сходных культур Юго-Восточной Азии) оказались идеально соответствующими требованиям конвейерного производства, в том числе, что особенно важно в современных условиях, высокотехнологичного.

Чудовищная потогонная работа на сборочных производствах для крестьян, привыкших поколениями пахать на себе и на себе же таскать воду для полива террасных полей оказывается едва ли не отдыхом, — причем неизмеримо лучше оплачиваемым и сопряженным с неизмеримо большим комфортом.

Отдаленным аналогом может служить труд северных корейцев в леспромхозах, расположенных на Дальнем Востоке России: несмотря на действие на их территории порядков КНДР, в 90-х и начале 2000-х годов северные корейцы в них, как правило, прибавляли в весе. Тяжелейший труд на лесоповале оказался более комфортным, чем повседневная жизнь в Северной Корее.

Именно способность и даже склонность к точным и при этом монотонным действиям стала одним из значимых факторов превращения Юго-Восточной Азии в «сборочный цех» всего мира, — а китайцы, в свою очередь, выиграли конкуренцию у своих соседей благодаря не только дешевизне рабочей силы, но и эффекту масштаба, и беспрецедентной активности китайского государства. Поэтому сейчас, когда по дешевизне рабочей силы Китай проигрывает конкуренцию Вьетнаму, перенос производств в последний носит весьма ограниченный характер.

Склонность к кропотливому, монотонному, точному труду является одной из неизгладимых цивилизационных особенностей китайского народа и потому должна в полной мере учитываться при оценке его перспектив. Представляется, что эта склонность станет серьезной проблемой в обозримом будущем, так как существенно затрудняет способность к творчеству и, соответственно, ставит естественные, культурные и потому не устранимые преграды конкурентоспособности Китая.

Пример 2

Русский способ производства

Стоит отметить, что подобные глубокие культурные особенности свойственны далеко не только народам Юго-Восточной Азии. Например, особенностью русской культуры является, наряду с органической неспособностью к монотонному рутинному труду (с блеском проявленная на советских конвейерных производствах), склонность к творческому подходу даже в рамках совершенно не приспособленных для этого технологий.

В начале ХХ века немецкие социологи выявили и описали эту особенность, которая поразила их до такой степени, что они назвали ее «русским способом производства».

В советское время она использовалась в массовом движении изобретателей и рационализаторов, которые, несмотря на ряд серьезных и дорогостоящих ошибок (самой известной из них стала замена в середине 80-х годов ради копеечной экономии медной детали пластмассовой с металлическим напылением в цветных телевизорах, из-за чего те горели и взрывались по всей стране), весьма существенно улучшили многие производственные процессы.

Однако главным, наиболее значимым ее проявлением стал феномен рабочих высшей квалификации — «шестого разряда», сосредоточенных в основном на предприятиях военно-промышленного и авиакосмического комплексов. Особенностью этих рабочих была способность за счет творческого подхода существенно и, что не менее важно, постоянно превышать точность изготовления деталей, предусмотренную используемым оборудованием.

Зарплаты их были вполне сопоставимы с зарплатами не только профессоров, но и министров. Как правило, их знали по имени-отчеству не только директора даже крупных заводов, но и более высокие начальники.

В силу неформализуемости своих навыков они часто передавали их прежде всего своим детям, что было одним из факторов складывания «трудовых династий» на производстве.

Это можно описывать поэтически, — мол, «мастер чувствовал душу станка», — но нам важен результат: на оборудовании, позволяющем изготовлять деталь с точностью, например, миллиметр, рабочий высшей квалификации обеспечивал точность в треть миллиметра, а порой и меньше.

В данном феномене заключается одна из причин того, что многие советские технологии, захватывавшиеся стратегическими конкурентами Советского Союза вместе с подробным описанием, а порой и с их разработчиками, так никогда и не удавалось воспроизвести.

В частности, одни из лучших в мире немецкие оружейники, несмотря на строжайший приказ Гитлера, до конца войны не смогли воспроизвести и запустить в производство не имевший равных по скорострельности авиационный пулемет ШКАС (1933 года изобретения!), захваченный в самом начале войны (правда, одной из причин этой неудачи стала особенность устройства стандартного немецкого патрона).

Точно так же американцы после разрушения Советского Союза так и не смогли воспроизвести технологию изменения стреловидности крыла стратегического бомбардировщика Ту-160[64], который остается самым крупным в истории сверхзвуковым самолётом и самолётом с изменяемой геометрией крыла, а также самым тяжёлым боевым самолётом в мире.

Склонность носителей русской культуры к творчеству при выполнении рутинных работ является потенциальным фактором повышения конкурентоспособности России, так как перспективы развития современных технологий связаны со снижением значения рутинного труда (и, в частности, конвейерных производств) и повышением роли творческого труда.

Вместе с тем реализация этой возможности «сама собой», конечно же, невозможна и требует значительных и осознанных усилий российского государства, на которые оно в своем нынешнем состоянии, насколько можно судить, не способно в принципе.

4.3. Специфика и распад компрадорского капитализма в Китае

4.3.1. Опиумный фундамент: враждебность к буржуазии

Описанная выше специфика китайского общества проявляется во всех сферах его жизни, в том числе и в политике. Механическое применение в нем теорий и институтов, порожденных совершенно иной, западной цивилизацией, невозможно в принципе: для того, чтобы быть реализованными, они должны пройти глубокую корректировку и адаптацию к совершенно иной культурной среде, по сути дела — коренную переработку и «переваривание» ею.

Классическим примером недооценки ее значимости и возможностей представляется сегодня послевоенная оценка американцами японской культуры. Вполне справедливо восприняв ее как совершенно нерыночную по своей природе и в принципе не совместимую с идеологией и практикой свободного рынка, они сочли это фактором, надежно и надолго обеспечивающим низкую конкурентоспособность Японии, — и потому развивали ее (как «непотопляемый авианосец» против Советского Союза и Китая) безо всяких опасений будущей конкуренции с ее стороны.

Реальность же, как мы знаем, оказалась строго противоположной: именно нерыночная по своей сути культура стала основой колоссальной японской конкурентоспособности, организационного, образовательного и технологического рывка, превратившего Японию в третью, а на некоторое время (между деградацией нашей страны в первой половине 80-х годов и возвышением Китая) — и вторую экономику мира.

Японцы смогли переработать основные рыночные принципы, адаптировав их к своей культуре (в том числе и при помощи широкого заимствования и переработки советских социальных технологий, в том числе технологий организации производства), — и за счет этого пробудили творческий и коммерческий потенциал народа, совершив колоссальный скачок в развитии.

Понимай американцы эту возможность в конце 40-х годов, развитие Японии было бы надежно заблокировано ими на уровне Турции 50-х: стратегические конкуренты не нужны никому.

Развитие капитализма в Китае остается крайне мало изученным процессом, — по крайней мере, на Западе, к которому на китайском фоне, безусловно, относится и Россия. Между тем это развитие, стремительно набиравшее ход с момента «вскрытия» его экономики в ходе опиумных войн, было не только крайне болезненным для тогдашнего китайского общества, но и крайне специфичным.

Его ключевыми элементами, значение которых за пределами Китая, насколько можно судить, осознается крайне недостаточно, была не просто «китайская компрадорская буржуазия», но ее ударные, ключевые элементы: финансисты Гонконга и криминальные структуры (в том числе знаменитые «триады»), которые, как бы они ни романтизировали себя, подобно западным мафиози, играли весьма значительную роль в наркоторговле, торговле людьми и связанными с ними видами бизнеса, включая транспорт, страхование и охранные услуги.

Роль этих двух структур как в китайской революции 1912 года, так и во всем последующем развитии Китая нуждается в тщательном исследовании и является отдельной, исключительно интересной темой, до сих пор, насколько можно понять, в должных объеме и глубине не нашедшей своих исследователей.

Когда в середине 2000-х годов влиятельная группа российских бизнесменов потеряла весьма существенные деньги, доверенные некоторым из гонконгских банкиров (причем последние даже не стали ждать второго транша), один из китайских коллег в утешение проинформировал представителей российской стороны, что гонконгские банкиры обманывали еще императрицу Цы Си. По этой версии, чтобы избежать ее гнева, они финансировали разнообразные протестные движения, тайные общества и военных феодалов, способствуя в конечном итоге революционному слому монархии в ходе буржуазной Синьхайской революции 1911–1912 годов.

Хотя, разумеется, данная параллель может быть не более чем аберрацией исторического зрения или способом успокоить слишком уж огорченных лаоваев.

Специфика китайского капитализма заключалась в том, что в огромной степени он «поднялся» на торговле опиумом, то есть на сознательном и последовательном уничтожении своего собственного народа. И то, что достававшаяся ему прибыль была существенно ниже прибылей организаторов этого чудовищного бизнеса, — например, британской королевской семьи, — ничуть не делало его роль менее разрушительной.

Уже это одно обуславливало как слабость положения китайской буржуазии, жаждущей свергнуть императорскую власть, но при этом совершенно беззащитной перед собственным народом, так и неминуемое ожесточение к ней со стороны этого народа: даже призрака «классового мира» по отношению к наркоторговцам и наркорантье, понятно, быть не могло.

Именно в силу чудовищного опиумного фундамента формирования капитализма в Китае, насколько можно судить, значительная часть китайской буржуазии стремилась защититься от народа грубой военной силой, вступая в рабские союзы с крайне некомфортными для нее в обычных ситуациях военными структурами, — от региональных властей периода ослабления центральной власти в 30-х годах, так называемых «милитаристов», являвшихся парадоксальной реинкарнацией феодалов эпохи раздробленности, до японских оккупантов.

Крайне интересна и по сей день мало изучена особая роль в рыхлой, клубящейся и постоянно переформирующейся заново коррумпированной китайской государственности такого явления, как «милитаристы». Эти группы военных, захватывавших и силой удерживавших власть над теми или иными территориями, часто действовали от имени центральных властей, на деле не подчиняясь им. По сути, это были пресловутые «полевые командиры», — длительное время властвовавшие, однако, над жизнью и смертью миллионов, а то и десятков миллионов людей.

Их отношения с центральными властями напоминало отношение западноевропейских «баронов-разбойников» к формирующимся абсолютистским монархиям. Многие ярчайшие события (вроде захвата «маленьким маршалом» Чжан Сюэляном в заложники не кого-нибудь, а самого Чан Кайши) сохранились в истории лишь благодаря влиянию этих событий на продвижение к власти Мао Цзэдуна и реакции на них Советского Союза. Вероятно, многие не менее выразительные эпизоды канули в Лету, так как не получили связи с последующей историей Китая.

Убийственный для народа характер развития китайского капитализма и острота порождаемых им противоречий позволяет лучше понять не только длительность и жестокость классовой борьбы в Китае, но и величие (насколько можно судить, во многом неосознанное) задачи обеспечения классового мира, впервые сформулированной Дэн Сяопином. Впрочем, в полной мере эта задача до сих пор так и остается не решенной: более того, несмотря на все усилия и локальные успехи, ее актуальность возрастает и постепенно становится зловещей.

4.3.2. Иностранный характер власти: лавирование Цы Си

Помимо слабости национального капитала и его объективной враждебности собственному народу, важной особенностью императорского Китая завершающего этапа его существования являлся иностранный характер существовавшей в нем власти.

Колониальный капитализм разрушал повседневную жизнь китайцев не только опиумом, но и наплывом дешевых фабричных товаров, буквально выжигавших местные ремесленные производства, а также изъятием крестьянских земель под железные дороги и промышленные объекты.

Это вызывало народный гнев против иностранных колонизаторов и иностранцев в целом (включая учивших покорности религиозных миссионеров), — однако не стоит забывать о том, что и правящая императорская династия Цин, маньчжурская по этническому составу, воспринималась китайцами как иноземная и оккупационная. Антиманьчжурские настроения, стремление восстановить собственно китайскую династию Мин были распространены исключительно широко, в том числе и среди крестьянства.

Ключевая задача маньчжурской династии в этой ситуации объективно состояла прежде всего в переключении нарастающей по мере роста производительных сил и национального самосознания освободительной борьбы китайского народа вовне, на «внешних» иностранцев: колонизаторов из Японии и Европы (включая, безусловно, и Россию), — чтобы отвлечь китайский народ от собственного иноземного характера.

Это удавалось до самого последнего момента существования империи, — в том числе и благодаря хронически недооцениваемому историками политическому мастерству Цы Си.

Пример 3

Цы Си: бесплодность мастерства интриг

Представляющие ее простым продуктом разложения отжившей и одряхлевшей косной феодально-сословной системы, насколько можно судить, находятся в плену политической пропаганды — исторически столь же обусловленной, сколь и необъективной.

Поднявшись с уровня наложницы низшего (пятого) разряда (что само по себе было редким для дочери маньчжурского мандарина: маньчжурские императоры предпочитали брать в наложницы китаянок, считая их более изысканными) до регентши при двух малолетних императорах, а затем и положения вдовствующей императрицы, сосредоточившей в своих руках всю возможную в то время полноту власти в Поднебесной, она была, безусловно, мастером (а то и гением) дворцовой и политической интриги. Придя к власти в 1861 году, в возрасте 26 лет, она уже не выпускала ее из рук до самой своей смерти в 1908 году, правя великой империей почти половину столетия (для сравнения: королева Виктория, давшая название эпохе истории Великобритании, находилась на престоле с 1837 по 1901 годы).

Вынужденная лавировать между разнообразными дворцовыми и политическими группировками, привлекать на свою сторону завтрашних врагов и беспощадно расставаться с утратившими силу союзниками, она являла собой пример всепоглощающей воли к власти. Эта железная воля сочеталась с обычным для такого рода режимов полнейшим равнодушием к судьбе и жизни своей страны. Народ же, которым она управляла, строго говоря, был для нее чужим, — причем не только с социальной, но и с культурно-национальной точки зрения.

Жажда власти делала Цы Си жестокой, — но, по китайским меркам того времени, отнюдь не столь чудовищно, как кажется нам из тепла, сытости и относительного покоя современности.

В личном общении она, как вспоминает ее немецкая компаньонка, оставившая о ней весьма теплые воспоминания, была доброжелательной и даже заботливой по отношению к слугам и их детям.

Она отнюдь не чуралась современной техники и была едва ли не первым фотографом в Китае; многие сделанные ею снимки до сих пор экспонируются в императорском дворце.

Однако полное равнодушие к судьбе своей страны (свойственное, впрочем, помимо маньчжурской аристократки Цы Си, и сыну хунаньского крестьянина Мао Цзэдуну) превратило ее в могильщика Китая как единой страны, потеряв Вьетнам и Корею, практически утратив реальный контроль над родной Маньчжурией.

После ее смерти Китай распался на ряд по-разному управляемых территорий. Несмотря на временные успехи Юань Шикая и Чан Кайши (которому удалось объединить Китай на целые 10 лет — так называемую «нанкинскую декаду», по названию столицы, с 1927 по 1937 год), окончательно территориальная целостность страны была восстановлена, — и то частично (за исключением Тайваня, Гонконга и Макао), — лишь коммунистами в 1949 году.

После поражения в безнадежной войне с уже модернизированной Японией, в тщетной попытке сохранить хотя формальный контроль над Кореей, понимание необходимости перемен стало всеобщим. Помимо попытки модернизации армии, молодой император Гуансюй в 1898 году начинает реформу государственного управления (так называемые «сто дней реформ»). Относясь к ним прохладно, Цы Си не препятствовала деятельности молодого императора и собравшегося при нем кружка реформаторов, так как не чувствовала угрозы своей власти, — но те быстро осознали невозможность модернизации Китая по тогдашнему японскому образцу, к чему они стремились в тени всемогущей императрицы.

Бесконечно далекая от реальности, упивавшаяся властью и бессмысленными расточительными церемониями (чего стоит строительство по всему Китаю в честь ее 60-летия дорог, — но не для путешествий и транспортировки грузов, а лишь для праздничных процессий), любившая титул «великая мать китайского народа», она представлялась непреодолимой преградой на пути любых прогрессивных преобразований.

Реформаторы решили убить ее и осуществить военный переворот, поставив во главе правительства знаменитого генерала, осуществлявшего в то время попытку реформирования армии,[65] — Юань Шикая.

Император Гуансюй вызвал его и полностью раскрылся перед ним, — после чего этот военачальник, вероятно, трезво оценив качество человеческого материала и прочность институтов с одной и другой стороны, немедленно отправился к Цы Си и полностью разоблачил перед ней заговор.

Не успевшие бежать реформаторы были уничтожены, а Гуансюй принужден к добровольному отречению от власти: сам подписал указ, которым объявил о своей непригодности к государственному управлению и возложил все его функции на Цы Си. Он прожил еще 8 лет под домашним арестом и был отравлен мышьяком накануне смерти Цы Си согласно ее воле, выраженной чеканной, вошедшей в историю формулой «Я не позволю императору Гуансюю умереть позже меня!»[66]

Сама же Цы Си окончательно сосредоточила в своих руках всю полноту не только реальной, но и формальной власти. Гуансюй считался императором, но появлялся лишь на самых важных церемониях и всегда молчал.

Она стала победительницей, — и торжественно обещала Китаю конституцию и модернизацию армии аж к 1922 году, явно собираясь жить почти вечно.

Однако резкое прекращение «ста дней реформ» при помощи, по сути дела, государственного переворота вызвало колоссальное разочарование в китайском обществе.

Его специфика уникальна: в социальных низах, среди крестьян на всем протяжении истории Китая были исключительно сильны тайные общества («хуэйданы»), всегда пронизывавшие и местное самоуправление, и, как минимум, нижний уровень государственного управления. Они постоянно были весьма существенным, хотя и всецело неформальным фактором как внутренней политики, так и повседневной жизни огромной страны, что в полной мере выражала китайская пословица «власть опирается на закон, а народ — на хуэйданы».

И в Древнем, и в Средневековом Китае широкое народное возмущение не раз и не два приводило к поражению государственной власти и к основанию лидером восставших собственной династии, — которая, разумеется, очень быстро отрывалась от народа и превращалась в его тягчайшего эксплуататора. Помимо общей и вполне понятной слабости (или порочности — кому что ближе) человеческой натуры это было обусловлено и вполне объективными причинами: в условиях ирригационного общества у новой династии просто не существовало никакой реальной альтернативы.

Таким образом, в китайском обществе традиционно существуют каналы «обратной связи» власти и народа. Другое дело, что если в настоящее время интенсивность крестьянских восстаний (число инцидентов, число участников и жертв) является важным, но отнюдь не единственным показателем социальной стабильности и ни в коем случае не инструментом корректировки государственной политики, в старом Китае «обратная связь» и корректировка государственной политики осуществлялась преимущественно именно путем широких (и неизбежно разрушительных) народных восстаний.

На все остальное традиционная императорская власть не то, чтобы не реагировала, — ничего другого она просто не замечала.

Общественное разочарование от насильственного прерывания реформ, крах связанных с этим надежд сдетонировал в восстании ихэтуаней. (Участники восстания были названы европейцами «боксерами» из-за перевода названия первоначально поднявшего его тайного общества — «Кулак во имя справедливости и согласия» — и изображения кулака на знаменах восставших. Члены общества верили, что мистические ритуалы и совершенствование тела сделают его неуязвимым для огнестрельного оружия.)

Восстание началось еще в апреле 1898 года и было направлено против «иностранного засилья»: экспансии иностранных капиталов и против иностранцев в целом. Непосредственной причиной стала массовая гибель местных кустарных производств, не выдерживающих конкуренции с фабричным импортом, изъятие крестьянских земель под строительство железных дорог и промышленных объектов, особенно в зоне германского влияния, а также передача значительных территорий в «аренду» и «концессию» Германии, России и Великобритании.

Так, в марте-апреле 1898 года были подписаны соглашения о передаче в аренду Германии на 99 лет бухты Цзяочжоу с городом Циндао, России — на 25 лет Порт-Артура и Ляодунского полуострова, Великобритании — Вэйхайвэя (сильно укрепленной крепости, базы китайского флота, уничтоженной японцами в ходе войны 1894–1895 годов). Германия получила также горные и железнодорожные концессии в провинции Шаньдун, Россия — согласие Китая на строительство железной дороги, соединяющей Харбин и Порт-Артур (в августе оно было дополнено подписанием соглашения на постройку КВЖД), а Великобритания потребовала передачи под ее юрисдикцию полуострова Цзюлун.

Восстание ихэтуаней на своем раннем этапе стало непосредственной причиной попытки реформ императора Гуансюя; насильственное прекращение последних 21 сентября 1898 года уже в октябре привело к официальному объявлению ихэтуанями восстания против династии Цин и иностранцев.

Цы Си боялась ихэтуаней значительно больше, чем иностранных колонизаторов, с которыми она умела торговаться и всегда могла договориться. Поэтому в ноябре 1898 года она фактически встала на сторону восставших, издав декрет губернаторам провинций с требованием «приложить все усилия для защиты своего дома и могил предков от грязных лап чужеземцев». Поскольку после подавления тайпинского восстания против маньчжурского господства (1850–1864 годов), в ходе которого восставшие смогли даже создать собственное государство, традиционная «восьмизнаменная» императорская армия, состоявшая из маньчжур, показала свою полную бесполезность, и опорой власти стали войска, подчиненные губернаторам провинций (основными местными группировками в собственными армиями стали Аньхойская и Хунаньская), этот декрет, по сути, предписывал армии воевать с иностранными колонизаторами на стороне восставших.

Правда, это было не более чем рекомендацией, — самостоятельность губернаторов в военных делах доходила до, например, прямого и официального отказа в помощи императорским войскам во время войны с Японией в 1894–1895 годах с формулировкой «а наша провинция с японцами не воюет».

Характерно, что уже через месяц после этого декрета, в декабре 1898 года, Цы Си назначила губернатором охваченной восстанием провинции Шаньдун генерала Юань Шикая, только что спасшего ее от угрозы убийства реформаторами, — и тот, не обращая никакого внимания на декрет назначившей его императрицы, повел столь энергичную борьбу с ихэтуанями, что уже в следующем месяце, в январе 1900 года, центр восстания переместился в столичную провинцию Чжили.

Понимая состояние своей армии, Юань Шикай действовал с предельной жесткостью: немедленной смертной казни подлежали любые лица, включая военных, даже за простое одобрение действий восставших, а также все военные (от командиров до рядовых солдат), которые не нападали на ихэтуаней при их появлении.

Однако в целом ряде случаев отряды цинской армии, подчиняясь указаниям Цы Си, сражались вместе с отрядами ихэтуаней против «иностранных захватчиков».

Правда, поскольку и цинские военачальники, и солдаты императорской армии стояли на стороне государства против бунтовщиков, не редки были случаи, когда шедшие в атаку ихэтуани попадали под перекрестный огонь: спереди по ним стреляли солдаты колониальных войск, а сзади — солдаты цинской армии.

26 мая 1900 года ихэтуани выступили в поход на Пекин, — и уже через день, 28 мая Цы Си обратилась к ним со специальным посланием, поддержав их движение.

Через две недели, 11 июня ихэтуани вступили в Пекин, — и уже через день начались поджоги зданий европейских миссий, христианских церквей, жилищ европейцев и кварталов, где жили китайцы-христиане. Осада посольского квартала и католического кафедрального собора продолжалась с 20 июня по 14 августа.

21 июня Цы Си официально объявила войну Великобритании, Германии, Австро-Венгрии, Японии, Франции, США, Италии и России, полностью одобрив то, что «отважные последователи ихэтуаней сжигают церкви и убивают христиан». Через день начались массовые убийства китайцев-христиан (до этого, за исключением мукденской резни в мае 1900, истреблялись преимущественно иностранцы), которым вспарывали животы и заживо сжигали с домах.

Лишь 3 августа экспедиционный корпус (13,3 тыс. чел., из которых 7 тыс. русских, 3 тыс. англичан, 2,5 тыс. американцев и 800 французов) под командованием русского генерала Линевича начал движение на Пекин для спасения посольского квартала. 13 августа он подошел к столице и на следующий день взял ее (правда, в императорский дворец войска вошли лишь 28 августа).

Цы Си, не сумевшая «оседлать» восстание ихэтуаней и поставить его под контроль (у разлагающейся императорской власти не было для этого ни военных сил, ни политического ресурса), бежала из Пекина буквально в последний момент, в день его штурма.

Прибыв в удаленный Сиань, она изменила свою позицию на 180 градусов и, решительно перейдя на сторону победителей, 7 сентября издала указ о беспощадной расправе с ихэтуанями, доведшими страну до иностранной интервенции и кровопролития (которое она официально одобрила за 2,5 месяца до того).

Восстание было подавлено, хотя даже в окрестностях Пекина ликвидация ихэтуаней была завершена лишь в мае 1901 года, а окончательно они были разгромлены русскими войсками лишь в декабре 1901 года.

Императорская власть ослабла до предела. Помимо новых территориальных потерь (Маньчжурия, например, была возвращена Россией под лишь формальный контроль китайских властей только через несколько лет, — и то ненадолго), китайские чиновники, например, были лишены даже права собирать налоги, войска колониальных держав официально остались в Китае, а между Пекином и морем ими были возведены «военные опорные точки».

Существенным эпизодом восстания ихэтуаней, о котором в современном Китае по мере сравнительного ослабления России все чаще припоминают нашей стране, стало так называемое «благовещенское купание».

Летом 1900 года ихэтуани проводили непрерывный двухнедельный артиллерийский обстрел Благовещенска, прекращенный лишь активным встречным огнем и неоднократным переходом российских войск на китайскую сторону; бои при этом носили предельно ожесточенный характер.

Надо сказать, что, несмотря на мирный характер совместного проживания китайских иммигрантов, селившихся вдоль границы, с местным населением, опасения перехлестывания восстания ихэтуаней с их зверствами в отношении иностранцев, включая женщин и детей, на российскую сторону границы были естественны. Военный министр Куропаткин (покрывший себя позором на полях Кореи в ходе русско-японской войны, но обеспечивший в военных целях высокий уровень школьного преподавания до нее, а на излете гражданской войны спасший крестьян вокруг своего поместья от присоединения к тамбовскому восстанию против Советской власти и тем самым от неминуемой гибели) издал директиву о решительных действиях против китайцев. В ее рамках губернатор Грибский выселил китайцев из Благовещенска.

Выселение осуществлялось силами казаков и без какого бы то ни было контроля со стороны властей, что превратило его в бойню: казаки загоняли китайцев в Амур, а те не умели плавать. В результате, по оценкам, погибло от 4 до 5 тысяч человек (что, правда, полностью померкло на фоне действий колчаковцев, во время гражданской войны порой расстреливавших китайцев не то что без приговоров судов, но даже без подсчета их числа).

Страх перед ихэтуанями во время восстания был так высок, что привел к отдельным убийствам китайцев и в некоторых других приграничных городах России.

Еще до окончательного подавления восстания ихэтуаней Цы Си поручила восстановление полностью разрушенной армии генералу Юань Шикаю, продемонстрировавшему наибольшее рвение в борьбе с восставшими. Затем он был назначен губернатором столичной провинции Чжили и командующим северной (Бэйянской) армией (одной из двух вооруженных по европейскому образцу армий Китая), власть над которой под его руководством полностью перешла от маньчжуров к китайцам.

Его усиление и, пусть осторожное, но все более очевидное вмешательство в политику встревожило Цы Си, и перед своей смертью в 1908 году она приказала уничтожить не только Гуансюя, но и Юань Шикая. Однако тот, верно понимая ситуацию, добровольно передал все свои посты регенту малолетнего императора Пу И и бежал в родную Хэнань, сохранив тем самым себе не только жизнь, но и возможность дальнейшей политической карьеры.

4.3.3. Затянувшаяся национально-освободительная революция: армия — источник власти

Винтовка рождает власть Мао Цзэдун

В 1910 году Япония аннексировала Корею, что вызвало шок в китайском обществе, воочию убедившемся в полном бессилии маньчжурской династии и ужаснувшемся аналогичной перспективой для всего Китая.

К тому моменту местная, китайская по национальности бюрократия практически освободилась от жесткого подчинения маньчжурской династии. Административная реформа 1906–1907 годов провалилась, а попытка переложить расходы по содержанию новых армий на провинции, предпринятая после смерти Цы Си, привела к тому, что войска южной (Наньянской) армии, а также спешно созданные «охранные войска» полностью перешли в реальное подчинение губернаторам провинций, став, по сути, независимыми от императорской власти.

В 1906–1908 годах власть подавила целую серию национально-освободительных восстаний, подготовленных революционерами Тунмэнхоя (Объединенного союза революционных организаций) в Центральном и Южном Китае. (Формирование революционных групп во многом было вызвано отменой в 1905 году традиционных императорских экзаменов на должности, что разрушило систему соподчиненности столичных и местных элит и вызвало массовый выезд отпрысков последних на учебу в развитые страны Запада и в Японию, где они ознакомились с идеями социализма).

Сычуаньское восстание сентября-октября 1911 года было с трудом, но подавлено цинскими войсками, — причем на сторону восставших, костяк которых составляли отряды тайных обществ, перешли посланные на их подавление части «новой армии».

Вспыхнувшее чуть позже (24 сентября) восстание в Учани подавлять оказалось уже фактически нечем. Характерно, что первоначально власти подавили отдельные выступления солдат и переловили революционеров, — после чего их смела сама армия, а возглавил восстание командир бригады «новых войск» Ли Юаньхун.

Затем начали восставать части Наньянской (второй «новой») армии, расположенные в других регионах, в результате провинции Хухань и Шэньси провозгласили независимость от Пекина. Колониальные державы отказали в помощи маньчжурам, которые в растерянности созвали в Пекине Верховную совещательную палату — своего рода «предварительный парламент». Однако она состояла из либералов-конституционалистов и потребовала срочного введения конституции и увольнения родственников императора с ключевых постов. А после резни в Ханькоу, устроенной после взятия этого ожесточенно сопротивлявшегося города 2 ноября еще верными маньчжурам частями Бэйянской (северной) армии, эта палата и вовсе перешла на сторону восставших, потребовав немедленного расследования событий и жестокого наказания виновных.

В этих условиях императорское правительство вело отчаянные переговоры с Юань Шикаем, требовавшим, по сути дела, всей полноты власти в обмен на подавление восстания. Генералу была нужна власть, а не справедливость; ради продления переговоров он даже приказал убить одного из командиров дивизий Бэйянской армии, переставших подчиняться маньчжурам. Он не отступал от своих требований, понимая, что время неумолимо работает на него.

Антиманьчжурские выступления ширились и поддерживались как частями Наньянской армии, так и властями провинций. Только с конца октября по 2 ноября императорским властям перестали подчиняться провинции Гуандун, Юннань, Цзянси, Аньхой; в Пекине это вызвало панику и массовое бегство: к началу ноября в Маньчжурию, «на историческую родину» бежало четверть миллиона маньчжурской знати и их обслуги.

В этих условиях императорский двор принял условия Юань Шикая, назначив его главой правительства и одновременно командующего в основном еще подчиняющейся маньчжурам Бэйянской армией. Характерно, что, получив официальное предложение императорского двора, Юань Шикай согласился не сразу, а лишь запросив согласия на это колониальных держав; правда, от Англии и США, не меньше маньчжуров надеявшихся, что он подавит антицинское восстание и восстановит колониальный порядок, согласие последовало практически мгновенно.

Между тем антиманьчжурское восстание нарастало. С 4 по 16 ноября 1911 года из подчинения Пекину вышли провинции Гуйчжоу, Цзянсу, Гуанси, Фуцзянь, Шаньдун, Фэнтянь, Цзилинь, Хэйлунцзян.

Получив всю полноту власти, Юань Шикай вывел из Пекина дворцовую гвардию, сделав императорский двор своим заложником, и начал торговаться с новыми республиканскими властями (состоящими, как правило, из либеральных представителей буржуазии и помещиков), складывающимися в провинциях, так же неспешно, как до того торговался с императорским двором. Эти переговоры перемежались спорадическими военными действиями против отдельных групп восставших, которыми Юань Шикай укреплял свою власть.

Его требования казались республиканцам чрезмерными, и для того, чтобы напугать его и сделать сговорчивей, собрание делегаций восставших провинций 29 декабря избрало временным, — до согласия Юань Шикая занять эту должность, — президентом Китайской республики руководителя Тунмэнхоя Сунь Ятсена, вернувшегося из эмиграции 26 декабря.

Реальной власти у «отца китайской демократии» не было, так как еще в 1907–1908 годах он во многом дискредитировал себя в революционной среде организацией целого ряда плохо подготовленных и потому не только жестоко, но и быстро подавленных восстаний, а в победоносных восстаниях 1911 года не принимал участия. Строго говоря, он был теоретиком китайской демократии, прихотливо объединявшим китайскую традицию с западной теорией, и именно в этом качестве оказывал на китайское общество огромное, но преимущественно идеологическое влияние.

Перефразируя Пастернака, «он управлял теченьем мыслей» огромного народа, но перейти от этого к непосредственному «управлению страной», в отличие от Ленина, так и не сумел. Характеристики его как «Конфуция реальной политики» отражают скорее желаемое, чем действительное, и нельзя исключить, что и к лучшему, — учитывая организационные способности, проявленные им при подготовке восстаний.

Сунь Ятсен сформулировал и закрепил во временной конституции Китая «три народные принципа» (национализм, народовластие и народное благосостояние), которые должно воплощать в жизнь идеальное демократическое государство, объединяющее пять ветвей власти: привычные нам законодательная, судебная и исполнительная были дополнены селективной (кадровой) и контрольной.

Под влиянием Великой Октябрьской социалистической революции он дополнил «три народные принципа» «тремя политическими установками»: поддержка рабочих и крестьян в их борьбе за демократизацию общественной жизни Китая, союз с коммунистами, тесное сотрудничество с Советским Союзом.

Существенно, что после поражения в гражданской войне и бегства на Тайвань Чан Кайши в духе первой политической установки (вторая и третья, конечно, были тактично забыты) резко демократизировал гоминьдан, доведя численность рабочих и крестьян в нем до половины, а специалистов — до 30 %, что во многом способствовало успешному развитию Тайваня.

С избранием Сунь Ятсена временным президентом во внутренней китайской политике возник стратегический пат, так как колониальные державы в силу революционности временного президента не признали Нанкинского правительства, не передали ему причитающихся Китаю части сбора контролируемых ими морских таможен и даже грозили интервенцией.

Однако Юань Шикай, увидев в результате избрания Сунь Ятсена, что его исходные требования действительно не приемлемы для буржуазных революционеров, уступил им, — и соглашение о передаче власти было достигнуто. 12 февраля под его давлением маньчжурский император отрекся от престола, на следующий день Сунь Ятсен поступил так же (правда, ушел с поста он лишь 1 апреля), затем Нанкинское собрание депутатов приняло его отставку, а 15 февраля избрало также временным (парламентариям понравилось иметь дело со слабыми лидерами!) президентом Китая Юань Шикая.

Сунь Ятсен еще успел добиться принятия 10 марта временной же конституции, рассматривавшейся буржуазными демократами как средство предотвращения военной диктатуры, однако она имела не больше реального политического значения, чем любой другой листок бумаги. В августе 1912 года он преобразовал Туньмэнхой в существующий до настоящего времени гоминьдан, но кандидат от него в премьеры был убит по приказу Юань Шикая в конце марта 1913 года.

А в конце апреля правительство Юань Шикая без согласования с парламентом взяло у банков колониальных держав займ в 25 млн. фунтов стерлингов.

Это было не рядовым превышением полномочий, вызванным служебным рвением или необходимостью быстро решить острую проблему, но сознательным, наглым и циничным попранием парламента, отрицанием его полномочий, — по сути дела, актом государственного переворота. И действительно: после этого Юань Шикай, убедившись в полной поддержке колониальных держав, провозгласил себя уже не временным, а пожизненным президентом и распустил Национальное собрание.

Его лидеры, в том числе и Сунь Ятсен, призвали народ ко второй революции, — на сей раз против Юань Шикая, — но восстание было подавлено уже в августе, а Сунь Ятсену пришлось вновь бежать в Японию.

Юань Шикай попытался восстановить сильный единый Китай, но бесконечные, непоследовательные, мало осмысленные репрессии, мания преследования и неспособность решать насущные проблемы страны оттолкнули от него даже целый ряд милитаристов. Когда же в декабре 1915 года он провозгласил себя императором, это вызвало уже массовое возмущение в народе и страх среди его соратников, а милитаристы Юга, не входившие в группировку самозваного императора, и вовсе объявили о выходе из состава Китая. После краха военной экспедиции против них Юань Шикай сложил себя полномочия императора и вскоре умер.

В хаосе войны за власть между различными военными группировками в июле 1917 года в Гуанчжоу Сунь Ятсен создал «военное правительство для защиты временной конституции 1912 года», опиравшееся на 100 членов первого парламента и серьезную военную группировку. Он успел даже стать генералиссимусом, но постепенно был вытеснен из собственного правительства военными.

После провала второй подобной попытки, предпринятой в Шанхае, он осознал невозможность опоры на чужие войска и категорическую необходимость иметь собственную армию.

В 1923 году, добившись помощи от Советского Союза[67] и опираясь на Коммунистическую партию Китая, он вновь получил контроль над правительством Гуанчжоу (Кантонское правительство) и начал создавать собственную армию, способную разгромить милитаристов и объединить Китай. В октябре 1924 года войска вставшего на сторону гоминьдана и получившего помощь Советского Союза милитариста Фэн Юйсяна взяли Пекин, но Сунь Ятсен не сумел воспользоваться политическими плодами этой победы: он умер в марте 1925 года.

Его дело завершил его преемник — ближайший соратник Чан Кайши, еще в момент создания гоминьдана, в августе 1912 года, занявшего в ней пост руководителя Управления делами, которого Сунь Ятсен в письмах звал своим братом. Помимо Сунь Ятсена, покровителями Чан Кайши были крупные шанхайские буржуа и представители криминального мира.

Чан Кайши возглавлял делегацию гоминьдана, которая в сентябре-ноябре 1923 года вела в Москве переговоры об оказании помощи Сунь Ятсену и изучала опыт Советского Союза в строительстве нового общества.[68] Знакомство с реалиями и политикой нашей страны после гражданской войны укрепила Чан Кайши в категорическом неприятии «советского опыта» и всей левой идеологии как таковой, в особенности ее интернационализма; однако, как грамотный политик, он достаточно эффективно скрывал свои чувства и убеждения ради перспектив получения значительной советской помощи.

В Кантонском правительстве Чан Кайши возглавил его ключевую структуру — «кузницу военных кадров» академию Вампу, аппарат военных советников которой возглавил герой гражданской войны, в будущем командующий Особой Дальневосточной армией и один из пяти «красных маршалов» В. К. Блюхер. Интересно, что академия была создана на базе того самого шанхайского арсенала, который Чан Кайши безуспешно штурмовал еще в июле 1913 года, во время попытки поднять Вторую революцию против узурпировавшего власть Юань Шикая, и затем еще раз, в октябре 1915 года.

Рост влияния КПК и в целом поддерживаемых Советским Союзом левых, а также нетерпимость советских военных советников к коррупции, которая уже тогда была нормой жизни Чан Кайши, не просто мешали его стремлению к безграничной власти, но и создавали вполне реальную угрозу утраты им своего положения. Кроме того, будучи националистом по своим взглядам, Чан Кайши с крайним недоверием относился к коммунистам, полагая, что они могут пожертвовать интересами Китая ради мировой революции, полностью игнорируя то, что до полного захвата власти этого противоречия в практической плоскости просто не существовало.

На руку Чан Кайши сыграли вводимые революционерами ограничения произвола милитаристов, помещиков и капиталистов в отношении крестьян и рабочих, находившихся, по сути, под двойным гнетом. Взяв под контроль сбор налогов, правительство существенно ущемило интересы военных группировок и капиталистов, недовольство которых выражало правое крыло гоминьдана, на которое опирался Чан Кайши.

Как начальник военной академии, он контролировал основную часть командных кадров, а через них — и всю армию. Интенсивное же насаждение культа Сунь Ятсена укрепляло авторитет Чан Кайши среди широких народных масс, в которых доминировали патриотические настроения.

В марте 1926 года он осуществил переворот, на время арестовав коммунистов, взял гоминьдан и армию под свой единоличный контроль и затем выдавил членов КПК с руководящих должностей в гоминьдане. Почти сразу по завершении консолидации власти в результате этого процесса, в июле 1926 года Чан Кайши начал Северный поход для подчинения военно-феодальных правителей и объединения страны, а также отмены кабальных договоров с колониальными державами.

Существенно, что, несмотря на действия Чан Кайши против коммунистов, Советский Союз не прекращал оказывать ему помощь: нашей стране, прежде всего, был нужен единый Китай как противовес Японии и нападавшим на него северным милитаристам, а идеологическая окраска в то время была делом второстепенным. В частности, план Северного похода был разработан под руководством Блюхера, который затем, по мере необходимости, вносил в него необходимые изменения.

Массовый энтузиазм населения, видевшего в армии гоминьдана своего освободителя, при финансовой, кадровой и материальной поддержке Советского Союза обеспечил ему успех: в 1927 году Китай был объединен (хотя, по воспоминаниям советских военных советников, Чан Кайши не проявлял не только личной храбрости, но даже стойкости военачальника[69]).

26 марта 1927 года войска гоминьдана (в котором к тому времени, в результате некоррумпированности коммунистов и остроты классовых противоречий, вновь возросло влияние КПК) взяли Шанхай. 1 апреля остававшееся в Ухани правительство лишило Чан Кайши поста главнокомандующего, но тот, всецело контролируя армию, не подчинился. Более того: проведя с помощью бандитских группировок зачистку гоминьдана от коммунистов (которая приняла в Шанхае характер резни, проведенной связанными с Чан Кайши местными бандитами), уже 18 апреля он провозгласил создание собственного правительства в древней столице Китая — Нанкине. Правда, на деле это правительство возникло существенно позже.

Переворот Чан Кайши и репрессии против коммунистов ослабили армию гоминьдана и усилили милитаристов, которые после ряда побед подошли к Нанкину. Спасая свою жизнь, Чан Кайши подал в отставку и удалился на родину своих предков, в горный район провинции Чжэцзян, а затем в Японию.

Через два года после смерти Сунь Ятсена Чан, спешно разведясь специально для этого, женился, уже в третий раз, на младшей сестре его вдовы. Девушка была очаровательна и умна, но, похоже, для Чан Кайши было важным прежде всего то, что она принадлежала к исключительно влиятельному в тогдашнем Китае семейству Сун, объединявшем богатство, родство с Сунь Ятсеном и связи с мощными финансово-бюрократическими кланами.

Наряду с неустанными интригами, женитьба серьезно упрочила его политическое положение. В начале января 1928 года он вернулся на пост главнокомандующего армией, в июле успешно завершил Северный поход, объединив Китай, и в октябре 1928 года стал главой его правительства.[70]

Под руководством Чан Кайши были проведены весьма разумные экономические преобразования, неразрывно связанные с восстановлением китайской государственности как таковой.

Так, уже в 1928 году на базе средств правительства был создан центральный банк Китая, а затем (также за его счет) — Крестьянский банк, что позволило правительству, контролируя финансовую сферу, проводить эффективную, целостную экономическую политику.[71]

В 1929 году Чан Кайши восстановил «таможенную автономию» Китая (то есть, по сути, вернул ему право самостоятельной таможенной политики) и ввел новый таможенный тариф, который в последующие годы повышался четырежды (в наибольшей степени на потребительские товары). Защита от внешней конкуренции способствовала развитию экономики,[72] как и создание в 1930 году единого внутреннего китайского рынка при помощи ликвидации внутренних таможенных барьеров. Великая депрессия, наиболее острая фаза которой пришлась на 1929–1933 годы, сильно ударили по Китаю. Правительство Чан Кайши поддерживало национальный капитал и не останавливалось перед национализацией банкротящихся частных предприятий, что привело к государственной монополизации ряда отраслей.

В 1933 году, опираясь на свои возросшие финансовые и политические ресурсы, правительство запретило использование в качестве средства обращения серебро в слитках (знаменитые «ляны») и ввело монополию на чеканку монеты.

В ноябре 1935 года была проведена кардинальная денежная реформа: все банки, включая иностранные, были лишены права денежной эмиссии, а единственным законным средством платежа стали государственные банкноты. Обмену на них подлежало все серебро в монетах и слитках.

Для развития внутреннего рынка Китая и поддержки национального капитала (который Чан Кайши справедливо рассматривал как свою социально-политическую базу) энергично развивалась транспортная инфраструктура. Активно шло строительство автодорог, торгового флота (в том числе океанского), железных дорог (существенно, что доля китайского капитала в их строительстве выросла с 10 % до двух третей). Была создана даже национальная гражданская авиация (хотя до авиационной промышленности дело так и не дошло).

Во многом в результате усилий созданного Чан Кайши государства промышленное производство за 1927–1936 годы выросло на 86 % (в среднем на 6,4 % в год), причем в основном за счет национального капитала.

Во время войны с Японией Чан Кайши обеспечил эвакуацию части предприятий в западные районы Китая, где ранее полностью отсутствовала промышленность, и создал новые промышленный районы. При этом, несмотря на усилия Чан Кайши по поддержке частного предпринимательства, произошло не только развитие частной олигархии, но и огосударствление экономики: государственные предприятия из второстепенного фактора превратились в основу народного хозяйства Китая. Это объективно подготовило почву для коммунистов и существенно ослабило социальную базу Чан Кайши: если до начала войны с Японией его опорой был, прежде всего, крупный национальный капитал, то по завершении этой войны в этой роли выступали лишь армия, полиция и бюрократия.

Тем не менее, Чан Кайши пытался использовать изменение структуры экономики для улучшения ее развития. Он весьма внимательно относился к планированию экономического развития Китая и сформулировал детальные ориентиры его развития на основе комплексной индустриализации на 10, 30 и даже 50 лет.[73]

4.3.4. Коммунисты на политической арене: от выживания к победе

В 1931 году Япония начала войну с Китаем ради оккупации Маньчжурии, в которой было сформировано марионеточное государство Маньчжоу-го. Хотя формально оно легитимно наследовало маньчжурской династии, о его характере исчерпывающе свидетельствует то, что посол Японии (которых за время существования этого «государства» сменилось шесть) мог наложить вето на любое решение императора (Пу И).

Вместе с тем нельзя не отметить, что с 1934 по 1945 год население Маньчжоу-го увеличилось почти в 1,6 раза, на 18 млн. чел., что свидетельствует об относительно благоприятных условиях жизни людей в марионеточном государстве (во многом благодаря политике ускоренной индустриализации этой территории и превращения ее в промышленную колонию, проводимой японцами.

Так, за время японского господства утроилась добыча угля и железной руды, впятеро возросли выплавка стали и чугуна, производство цемента увеличилось более чем вдвое, выработка электроэнергии — более чем в 22 раза (с 0,2 до 4,5 млрд. кВт/ч). Было развито машиностроение, в первую очередь военное, а также работавшие на японскую армию текстильная и бумажная промышленность. Правда, в отрасли, обеспечивающие потребление местного населения, японские инвестиции не направлялись в принципе: Маньчжоу-го развивалось как промышленная колония Японии[74]).

Чан Кайши вел ожесточенную борьбу за власть — не только с японцами, но и с местными центрами власти внутри самого Китая, одним из которых (а после его победы над милитаристами — наиболее серьезным) была Коммунистическая партия Китая. Порвав с коммунистами, он утратил поддержку Советского Союза (хотя и сохранил с ним тесные доброжелательные контакты) и начал опираться на поддержку Германии, офицеры которой готовили его армию и руководили строительством укрепрайонов.

В 1934 году, сконцентрировав силы, он окружил коммунистические районы на юге и в центре страны (в частности, крупнейший Центральный советский район в Цзянси) и начал планомерное наступление на них. Благодаря жесткой позиции Советского Союза (в котором находился, фактически в качестве заложника, под именем Николая Елизарова его сын Цзян Цзинго, будущий президент Тайваня) Чан Кайши не посмел вести войну на уничтожение КПК и ограничился ее вытеснением в Особый район в бедной северной провинции Шэньси.

Длительное и мучительное (несмотря на нейтралитет ряда губернаторов и военачальников, назначенных Чан Кайши, но проводивших свою собственную политику в интересах своих регионов) отступление, после которого из более чем 86 тыс. чел. (и примкнувших к ним по пути десятков тысяч человек) осталось не более 20 тыс. чел. (из которых лишь около половины участвовало в походе с самого начала), получило название Великого похода армии китайских коммунистов.

В его ходе Красная армия с почти непрерывными боями прошла более 10 тыс. км по территории 12 провинций, форсировала 24 крупные реки (не считая болот), преодолела 18 горных цепей.

Официальной целью этого вынужденного похода пропаганда КПК назвала переориентацию на войну с Японией, что было важно как для оправдания своего военного поражения, так и для обеспечения популярности в Китае. Кроме того, такая мотивация позволяла рассчитывать на получение советской помощи.

Именно во время Великого похода Мао Цзэдун стал единоличным лидером Китайской компартии и при помощи изощренных интриг избавился от реальной конкуренции, в том числе со стороны представителей Коминтерна. По свидетельству ряда источников,[75] он поддерживал контакты с приближенными Чан Кайши, который был заинтересован в ослаблении тех лидеров КПК, которые казались ему более опасными, чем Мао (с другой стороны, эти же люди в окружении Чан Кайши потом верно служили Мао Цзэдуну, помогая ему побеждать гоминьдан; так бывает с двойными агентами, у которых нет однозначных хозяев).

Чан Кайши продолжал войну с коммунистами, но в условиях расширяющейся японской интервенции (в 1935 году он практически передал японцам контроль за Северным Китаем) эта война становилась все менее популярной даже среди пользующихся большой независимостью губернаторов провинций и милитаристов.

В результате, когда в конце 1936 года он прибыл в Сиань, чтобы лично возглавить очередную карательную экспедицию против коммунистов, и собрался отстранить от должности за соглашательство с ними местного военачальника, «маленького маршала» Чжан Сюэляна, последний арестовал Чан Кайши и весь его штаб.

Это событие, вошедшее в историю как «Сианьский инцидент», вызвало резкий протест Советского Союза, так как в случае убийства или отстранения Чан Кайши, власть в гоминьдане перешла бы в руки откровенно прояпонских элементов, которые прекратили бы противостояние с Японией и сконцентрировали бы все силы на уничтожении коммунистов. (Мао Цзэдун и его окружение, надеявшиеся, насколько можно судить, на захват власти в Китае в случае устранения Чан Кайши, этого, похоже, не понимали, переоценивая свои силы).

Сианьский инцидент был урегулирован благодаря «челночной дипломатии» Чжоу Эньлая и разумному поведению Чан Кайши, который отказался от идеи уничтожения «красных бандитов» и по требованию Чжан Сюэляна пошел на создание с ними Единого фронта.

Правда, освободившись, он всячески тормозил его формирование до самого нового нападения Японии и перехода эпизодических боевых действий в полномасштабную войну в июле 1937 года.

Война с японцами сопровождалась острым соперничеством гоминьдана и КПК за власть, доходившим в июне-июле 1945 года до совместных карательных операций японской армии и гоминьдана против коммунистического Особого района и армии КПК.

В ходе войны глубокая коррумпированность режима Чан Кайши подорвала его авторитет не только в самом Китае, но и в США, власти которого были крайне разочарованы тем, как энергично он выпрашивал деньги и снаряжение, с одной стороны, и как пассивно вел военные действия против Японии, с другой. Трумэн обвинил руководство гоминьдана в хищении 750 млн. долл., заявив «все эти Чаны, Куны и Суны сплошь воры».[76]

В этих условиях американцы стали присматриваться к единственной альтернативе Чан Кайши — коммунистам, которые представлялись им прежде всего националистами. Положение последних по завершении Второй мировой войны было критическим: советские войска были выведены из Маньчжурии 3 мая 1946 года, и Чан Кайши, сконцентрировав высвободившиеся по завершении войны силы, начал решительно теснить коммунистов. Международная ситуация не позволяла Советскому Союзу оказать Мао военную помощь.

Существенным был и сдвиг советского руководства с узко классовых позиций в сторону общенациональных, произошедший в годы войны: хотя Советский Союз помогал во время войны прежде всего КПК, для него это была помощь сражающемуся с Японией народу Китая[77]. После победы, в представлении советского руководства, следовало по принципу, реализованному во Франции, Италии, Австрии и ряде стран Восточной Европы, сформировать с гоминьданом единое правительство народной демократии и лишь затем бороться с ним за власть в рамках общего правительства, — тем более, что во время войны формально уже существовал Единый фронт.

Эта позиция, отражающая как естественное для любой, в том числе и советской бюрократии стремление к унификации (мол, пусть в Китае реализуется та же политика, что в Европе) и минимизации конфликтов, так и стратегические проблемы Советского Союза во внешней политике (союзнические отношения с США стремительно сменялись отношениями «холодной войны», которая уже тогда в любой момент могла перейти в войну «горячую»: милитаризация нашей экономики после войны не просто не снижалась, но и вынужденно росла, о планах США по ядерной бомбардировке СССР в Кремле знали в деталях) была совершенно нереалистичной.

Она не учитывала специфику Китая: автономность региональных властей, слабость связи между провинциями, исключительную коррумпированность гоминьдана, наличие опыта совсем недавних вооруженных столкновений его частей с коммунистическими. Существенным было и то, что США имели наработанные связи с гоминьданом и, несмотря на все разочарование в нем, могли использовать их для установления своего контроля за всем Китаем.

Действуй КПК в рамках желаемой для советского руководства стратегии, ее ждала бы судьба тельмановской компартии Германии: Чан Кайши «удушил бы ее в объятиях», а затем вырезал бы все руководство и значительную часть рядовых коммунистов.

Мао Цзэдун, четко видя стратегическую перспективу, проигнорировал советскую позицию и пошел на последовательную конфронтацию с дискредитировавшим себя, охваченным коррупцией и разлагавшимся гоминьданом.

Но тот был еще силен: именно он единолично образовывал тогдашнюю официальную китайскую государственность, региональные правители, какими бы самостоятельными военными феодалами они бы ни были, формально (а часто и реально) входили в его состав, а тесная связь с США и их огромная материальная и финансовая помощь поддерживали не только коррупцию, но и доминирующее влияние гоминьдана на основной территории Китая.

На фоне гоминьдана коммунисты были откровенно слабы как в военном, так и в административном плане. Главное же заключалось в том, что их армия, несмотря на все (в том числе изуверски жестокие) попытки насаждения дисциплины, попросту разошлась, так как после победы на японцами крестьяне попросту не видели смысла в продолжении вооруженной борьбы и хотели вернуться в свои деревни.

Существенным было и то, что гоминьдан представлял собой легитимную центральную власть Китая не только на международной арене, но и в глазах большинства населения самого Китая. Пойдя на открытую конфронтацию с гоминьданом, коммунисты лишились казавшейся им естественной и ставшей уже привычной для них широкой народной поддержки и даже поддержки огромной части собственной армии, которая, по сути дела, распалась. Советские специалисты, впоследствии помогавшие КПК в Маньчжурии, поначалу принимали оставшиеся в составе Красной армии подразделения за разбойничьи шайки: так плохо они были обучены и экипированы, так слаба была дисциплина.

За первый же месяц после вывода советских войск гоминьдан захватил все города Маньчжурии, кроме Харбина; в отсутствие значимой советской помощи коммунистов ждало почти гарантированное уничтожение.

3 июня Мао Цзэдун уже отдал приказ сдать Харбин и перейти к партизанской войне, разделившись на мелкие отряды, как вдруг случилось чудо, — из тех чудес, какие хорошо знакомы всякому, сражавшемуся до конца в предельно неблагоприятных обстоятельствах и выжившему благодаря им.

Как ни парадоксально, китайскую армию спасли американцы.

Крайне раздраженные безумной коррупцией и бесконечным лукавством Чан Кайши (а денег, направляемых на помощь гоминьдану, в условиях послевоенного дефицита бюджета и роста государственного долга не хватало и им самим, и на других важных направлениях), они решили напугать его и сделать более управляемым при помощи создания ему ограниченной политической конкуренции внутри Китая.

Поразительно, но президент Трумэн хотел от Чан Кайши того же, чего Сталин хотел от Мао Цзэдуна: предотвращения гражданской войны и создания коалиционного правительства, объединяющего обе значимые политические силы китайского общества — гоминьдан и КПК. Вероятно, «со стороны», без тщательного анализа внутренней политики Китая и в состоянии послевоенной эйфории такое развитие событий представлялось как наиболее естественным, так и наиболее полезным для мира в целом и держав-победительниц в частности.

Для решения этой задачи в Китай был послан советник Трумэна, рекомендовавший ему применение атомных бомб против Хиросимы и Нагасаки (в качестве начальника штаба армии США и одновременно члена политического комитета по контролю за созданием атомной бомбы), будущий госсекретарь США Джордж Маршалл.

Вероятно, существенную роль сыграло и то, что в 20-е годы он три года работал в Китае, знал китайский язык и слыл в США знатоком этой страны. О важности миссии свидетельствует то, что Маршалл был отправлен в Китай практически немедленно (через неделю) после капитуляции Японии и своей отставки с поста начальника штаба армии США.

Однако будущего триумфатора, — Маршаллу еще предстояло войти в историю благодаря своему действительно великолепному плану восстановления (а заодно и экономического закабаления) Западной Европы, — в Китае ждал фантастический по своим последствиям провал. Правда, сложность поставленной задачи была признана Трумэном, который уже через месяц после бесславного возвращения Маршалла из Китая сделал его госсекретарем.

Единственным кандидатом на роль балансира, способного привести Чан Кайши (и особенно его жену) в чувство и вернуть их к реальности, в то время была КПК, — и американцы надеялись примирить ее с гоминьданом и организовать их работу в рамках одного правительства.

Маршаллу удалось достичь прекращения огня, — но оно было недолговечным, и уже в январе 1947 года он, доложив Трумэну о неудаче переговоров, настоял на выводе из Китая американских войск с тем, чтобы они не были вовлечены в представлявшейся неизбежной гражданскую войну.

Принципиально важно, что, общаясь в ходе своей миссии и с Чан Кайши, и с Мао Цзэдуном, Маршалл как истинный демократ и честный человек не мог не сопоставить отвратительную обстановку коррупции и разложения, царившей в окружении первого, с простотой и скромностью второго. Мао Цзэдун очаровал Маршалла, как ранее Чарльза Сноу и некоторых других западных либералов, аскетизмом[78] своего штаба, искренностью поведения, внешне товарищеским отношением между выше — и нижестоящими, отсутствием чванства, хамства и лицемерия.

Мао Цзэдун сумел убедить будущего госсекретаря США в том, что является не коммунистом, стремящимся искоренить частную собственность и эксплуатацию человека человеком, а обычным буржуазным демократом и патриотом, не приемлющим коррупции, жаждущим освобождения Китая от оков многочисленных феодальных пережитков, умеренной аграрной реформы и вдобавок являвшимся значительно более последовательным, чем Чан Кайши, врагом Японии в только что закончившейся войне.

В результате Маршалл, опираясь на авторитет США, попросту не позволил Чан Кайши уничтожить Коммунистическую партию Китая военными силами. Выиграв время, Мао Цзэдун сумел восстановить и отмобилизовать армию. (По ряду оценок[79], решающую роль в этом сыграли десятки тысяч японских военнопленных, переданных Советским Союзом в качестве инструкторов, медиков, технических специалистов, особенно в авиации, — надо понимать, что основу вооружения коммунистов составляла трофейная японская техника; некоторые из японских военнопленных даже принимали непосредственное участие в боевых действиях против гоминьдана).

В сочетании с прекращением американской поддержки гоминьдана это привело к перелому в противостоянии между коммунистами и националистами. Колеблющиеся элементы, в первую очередь огромное количество «двойных агентов» в руководстве гоминьдана, прекрасно разбиравшихся в стратегической обстановке и имевших свежую информацию, стремительно переориентировались на служение интересам Мао Цзэдуна и обеспечили ему целый ряд военных успехов.

Ситуация была усугублена множеством грубых ошибок, допущенных руководством гоминьдана в силу его полного равнодушия к судьбе китайского народа и обуявшего его и почти ничем не сдерживаемого стремления к личному обогащению, диктовавшего даже решения стратегической значимости.

Прежде всего, значительная часть армии после завершения войны с Японией была демобилизована. Огромной части снявших шинели солдат некуда было идти, у них не было средств к существованию и никаких представлений о том, как их добыть: по сути, они были выброшены на улицу, часто далеко от своих деревень, а часто — в ситуации, когда их семьи погибли, а хозяйства были полностью уничтожены.

Руководство гоминьдана не удосужилось даже задуматься о судьбе этих огромных человеческих масс, — и их значительная часть в поисках элементарного пропитания влилась в ряды коммунистической армии.

Существенно, что, не желая прилагать усилия для привлечения масс населения на свою сторону (так как это требовало сокращения спекуляций и направления на эти цели части богатств, в том числе и личных богатств руководителей), гоминьдан концентрировал свои силы на удержании крупных городов и транспортных узлов. Это позволяло минимизировать издержки при максимальном контроле за финансовой и в целом хозяйственной деятельностью, что позволяло обогащаться наиболее эффективно, — но было абсолютно проигрышной стратегией ведения войны.

Коммунистические отряды беспрепятственно передвигались по сельской местности, расширяли свою людскую и материальную базу, а при необходимости блокировали части гоминьдана в городах, перерезая транспортные артерии и добиваясь их капитуляции.

Одним из самых чудовищных эпизодов гражданской войны стала блокада «города вечной весны» Чаньчуня, который был практически выморен голодом (за пять месяцев осады численность гражданских сократилась с 500 до 170 тыс. чел.[80]; даже официальные источники КНР признают 120 тыс. умерших от голода мирных жителей). Аналогичная практика была применена еще в отношении нескольких городов.

Стремясь обуздать послевоенную, вполне естественную в условиях хозяйственной разрухи гиперинфляцию, правительство Чан Кайши, — вероятно, копируя действия Рузвельта в условиях Великой депрессии, — в августе 1948 года запретило гражданам владеть золотом, серебром и иностранной валютой.

Все ценности были принудительно обменены на так называемые «золотые сертификаты», однако в силу отсутствия должного контроля за их оборотом и нежелания обеспечивать финансовую стабильность в ущерб личным коррупционным интересам эти сертификаты полностью обесценились менее чем через год.

Результатом стала практически полная утрата режимом Чан Кайши своей социальной базы: ограбив именно обеспеченную часть китайского общества (по принципу «ничего личного — только бизнес»: у остальных грабить было нечего), он лишился сколь бы то ни было значимой поддержки в стране.

Массовое недовольство и решительный отказ защищать откровенно воровской режим гоминьдана привел к стремительному переходу Китая под контроль коммунистов. Пекин был без боя взят войсками Мао Цзэдуна 31 января 1949 года, хотя до самого конца сентября он со штабом находился на его окраине, в Западных горах (Сишань). Лишь когда огромный город был окончательно «зачищен», а риск антикоммунистических выступлений полностью устранен, Мао Цзэдун вошел в столицу и провозгласил создание нового Китая.

Этот день — 1 октября 1949 года — является главным праздником Китайской Народной Республики, датой ее основания.

В декабре того же года войска гоминьдана под руководством Чан Кайши вместе с беженцами (всего около 2 млн. чел.) и огромными богатствами эвакуировались на Тайвань (недавнюю японскую Формозу), население которого составляло 6 млн. чел. Судьба гоминьдана казалась предрешенной, так как разъяренный недееспособностью и продажностью режима Чан Кайши и чувствующий себя обманутым Мао Цзэдуном Трумэн объявил о невмешательстве во внутреннюю политику Китая.

Однако ситуацию в корне изменила война в Северной Корее.

Эта война была начата по настоятельным требованиям Мао Цзэдуна, стремившегося укрепить свое международное влияние (и вернуть Корею в традиционную сферу влияния Китая). Сталин, долго отказывавший Мао, дал на нее согласие перед лицом нарастания реальной угрозы нападения почти всемогущих тогда США на не оправившийся от войны Советский Союз: Корейская война стала способом «перемолоть» их наступательный потенциал и политическую волю к мировому господству в относительно малом конфликте и на чужой территории.

Однако она же спасла Тайвань от неминуемого захвата коммунистическими войсками: уже 27 июня 1950 года, через день после начала Корейской войны наступлением северокорейских войск, Трумэн объявил о направлении в Тайваньский пролив Седьмого флота США, что сделало вооруженное «решение тайваньской проблемы» попросту невозможным.

Глава 5

Значение Мао и революция Дэн Сяопина

Мао совершил Великую национальную революцию. Он заставил мир уважать китайцев.

Александр Панцов

5.1. Главный урок Мао: хаос рождает власть

5.1.1. Адский конвейер «перевоспитания»

Не тратя время на пересказывание и без того общеизвестных событий, связанных с продвижением Мао Цзэдуна к власти и к управлению им огромной державой, следует обратить особое внимание на то, что его борьба за власть была одновременно и борьбой за приспособление принесенных извне взглядов к китайской культуре, китайской народной среде, китайской «почве».

Недаром он постоянно, даже в походе, читал классические труды китайской литературы, — он старался перевести современную ему политику и знакомые ему основы (ибо никто и никогда не обвинял его в систематическом образовании) марксизма на язык традиционной китайской культуры. Это был единственный способ достичь понимания со стороны масс, на которые он стремился опираться, и овладеть их энергией, получив возможность по своему желанию направлять ее туда, куда казалось ему необходимым.

И в том, что это ему удалось, — одна из фундаментальных причин его исторической победы.

Важность задачи заключалась в том, что в развитии коммунистического движения в Китае исключительно высокой была роль внешних сил. Помимо интенсивной помощи Коминтерна Сунь Ятсену и коммунистической партии (доходившей не просто до направления советников и подготовки кадров, отрывавшихся в результате от китайских реалий, но и до непосредственного управления ее действиями), важным внешним фактором стала высылка в Китай огромной массы этнических китайцев, застрявших в России после Первой мировой войны.

Пример 4

Китайцы в России: первая волна

Заметное количество китайцев приезжало в Россию на заработки и до Первой мировой войны; находились на территории страны китайские купцы (включая легендарного Цзи Фэнтая, строившего укрепления в Корее и на переговорах о разграничении границы помогавшего России против Китая) и студенты.

После начала войны Россия, внезапно столкнувшись, как и другие державы, с острой нехваткой рабочей силы в тылу, стала, как и многие из них, энергично вербовать китайцев. С января 1915 по апрель 1917 года в страну было ввезено около 160 тыс. китайских рабочих (во Францию — 150, в Великобританию — 50 тыс.). Они использовались даже на строительстве железной дороги от Санкт-Петербурга до Николаева-на-Мурмане (затем Мурманск), где составляли 10 из 170 тыс. работающих.

Вследствие незнания языка и норм поведения китайские рабочие эксплуатировались особенно жестоко. В результате массовый характер приняло их бегство с работ, в силу чего царское правительство начало репатриировать из страны «бродячих китайцев». Временное правительство продолжило эту политику, и даже Советская власть до мятежа белочехов в мае 1919 года, прекратившего железнодорожное сообщение с Сибирью, успела эвакуировать около 40 тыс. китайцев.

Однако большинство привезенных на заработки китайцев в хаосе гражданской войны были брошены на произвол судьбы и, не имея средств, не зная языка, были вынуждены пробираться домой через всю необъятную пылающую страну. Ради пропитания, а часто и ради физического выживания они прибивались к участникам гражданской войны, в основном к красным, — в силу как их интернационализма, так и классового подхода.

Стойкость, скрупулезность, привычка к лишениям и отстраненность от российских реалий (что обеспечивало, помимо прочего, и необходимую в условиях гражданской войны чудовищную жестокость) сделала китайцев (наряду с латышами и пленными венграми) одной из военных опор Советской власти в самые критические моменты ее существования. Разрезавшие одной очередью корову китайские пулеметчики, сражающиеся до конца в любых ситуациях безответные «ходя-ходя» с винтовками, китайская охрана поезда Троцкого и китайский отряд в составе охранявших Кремль латышских стрелков стали символами гражданской войны. Память о них сохранилась и по сей день не только в литературе и мемуарах, но, несмотря на несколько волн переименований, и в названиях: во Владикавказе, столице Северной Осетии, до сих пор есть Площадь китайских революционеров, павших в боях за Советскую власть.

Менее известно, что на стороне красных партизан в Приморье и Приамурье сражались местные китайские бандиты — хунхузы, значительная часть которых затем ушла в Китай поднимать революцию там. (Справедливости ради надо отметить, что другие части хунхузов сражались и против Советской власти, а по завершении гражданской войны активно использовались для провокаций и «разведок боем» китайскими милитаристами, окопавшимися в Маньчжурии, а после ее оккупации — и японцами.)

Соответственно, белогвардейцы относились к китайцам с крайней жестокостью, часто рассматривая их как недочеловеков, а с середины гражданской войны — как неизбежных сторонников красных. В ряде случаев они истреблялись превентивно, включая женщин и детей.

В результате, по современным оценкам, в гражданскую войну в Красной армии и партизанских отрядах воевало до 70 тыс. китайцев (естественно, многие участвовали в боевых действиях эпизодически, — это специфика всякой гражданской войны).

По завершении гражданской войны, в середине 1921 года в европейской части России находилось около 90 тыс. китайцев, а в районах Сибири, контролируемых Красной армией, — еще около 30 тыс. чел.

На Дальнем Востоке число китайцев возросло с 50,2 тыс. в 1923 до 71,6 тыс. в 1926 году, но этот прирост мог быть объяснен не только бегством из Китая, но и внутрироссийской миграцией, и простым улучшением статистики по мере укрепления государственной власти.

А вот в последующее десятилетие произошло резкое, трехкратное сокращение численности китайцев, проживающих в Советском Союзе: со 101,7 тыс. чел. в 1926 до 38,5 тыс. в январе 1937 года. Основная причина этого сокращения (хотя шли, конечно, и ассимиляционные процессы) — возвращение в Китай, в котором как раз в это десятилетие сложилось, наконец, единое национальное государство: военные феодалы были подчинены Чан Кайши, а Япония еще вела себя относительно сдержанно.

Значительная часть китайцев, возвращавшихся на родину из России даже и в середине 30-х годов, несла с собой дух великой революции; многие сознательно ехали, чтобы освободить свою Родину и построить государство социальной справедливости. Существенным (по меркам китайской внутренней политики) был и поток профессиональных революционеров, обучавшихся в Советском Союзе: соответствующую подготовку прошли и Дэн Сяопин, и Чжу Дэ, и многие другие видные деятели Коммунистической партии Китая.

Приобретенные ими навыки, устремления и представления объективно нуждались в укоренении в китайской почве: в противном случае КПК была бы отторгнута народом как чужеродная сила и бесславно погибла бы.

Великая и совершенно не оцененная до сих пор заслуга Мао Цзэдуна заключается в решении этой исторической задачи: приспособления советского опыта и советской теории к тысячелетней китайской культуре.

Не стоит обольщаться: он действовал эгоистически и практически, стремясь к власти и вряд ли замечая что-либо кроме этой цели, — но он в полной мере выполнил труднейшую работу, необходимую для ее достижения.

Коммунистическая партия добилась власти в борьбе отнюдь не с японцами,[81] но с националистами, — и для победы над ними Мао Цзэдун должен был, формально оставаясь коммунистом, стать большим националистом, чем сам Чан Кайши: только при этом условии коррумпированность и спекулятивный характер режима Чана могли сыграть свою негативную роль.

Решение этой задачи и привело Мао Цзэдуна к власти.

Другая фундаментальная, базовая причина его победы — разработанная, может быть, и не им,[82] но совершенно точно им внедренная в масштабах сначала его армии, а затем и всего государства, исключительно жестокая технология системного «промывания мозгов», если пользоваться американским сленгом времен Корейской и Вьетнамской войн.[83]

Нуждаясь в стойких солдатах, готовых без рассуждения выполнить любой приказ и с легкостью идти на верную смерть, а также в преданных политических сторонниках, в принципе не способных задуматься о смысле, значении и последствиях безоговорочно выполняемых ими указаний, Мао Цзэдун создал и запустил масштабный конвейер переработки личностей.

Этот конвейер, эффективно работавший на всей контролируемой Мао территории, представляется уникальным и предельно бесчеловечным методом социальной инженерии, оставившим далеко позади и советский, и даже немецкий и американский опыт,[84] — при том, что создан был значительно раньше них.

Пример 5

Массовое хаотическое насилие как способ переработки личности

Впервые Мао Цзэдун опьянился массовым насилием, насколько можно судить по его обрывочным воспоминаниям и, главным образом, по его пространным докладам, во время крестьянского восстания в родной Хунани в 1926 году, сопровождавшегося исключительными зверствами. «Для исправления зла нужна решимость переходить границы разумного», — записал он тогда. «Избыток жестокости… необходим».[85]

Массовые пытки по итогам инспирированных им же самим доносов применялись им для захвата власти еще на раннем этапе.

Однако первым массовым опытом не уничтожения политических и административных конкурентов и не «чистки» от потенциально опасных элементов, а применения технологии «промывки мозгов», выражаясь современным языком — формирования сознания — представляется сегодня кампания борьбы с полностью выдуманным «союзом антибольшевиков», развернувшаяся с конца 1930 года в Жуйцзиньской базе, на территории первой Советской республики, и продолжавшаяся до 1935 года, когда Красная армия покинула ее, уходя под давлением гоминьдана в Великий поход.

Репрессии приобрели характер эпидемии, так как арестованных (часто по случайному доносу) людей терзали до тех пор, пока они не оговаривали как можно больше своих товарищей, — после чего начинали пытать каждого из них.

Жуйцзиньская база включала большие части провинций Цзянси и Фуцзянь; за несколько лет ее существования население этих провинций уменьшилось примерно на одну пятую. Оценку западных специалистов в 700 тыс. чел., погибших на этой базе менее чем за 4 года от террора (включая доведенных до самоубийство) и непосильного труда, можно считать преувеличенной, однако в 1983 году, после устранения от власти сторонников Мао, разоблачения «культурной революции» и разгрома «банды четырех», «мучениками революции» было вполне официально объявлены 238 тысяч 844 человека, погибшие в это время только в Цзянси, — при том, что лишь совершенно незначительная их часть пала в ходе военных действий. Это представляется признанием масштаба тогдашний репрессий, организованных на государственном уровне.[86]

Прошедшие эту адскую «школу» были, как правило, стойкими, преданными, не способными сомневаться, готовыми на любые жертвы, мучения и лишения ради того, чтобы сохранить доверие и уважение тех, кого они считали своими товарищами.

Следующим качественным этапом массового «переформатирования сознания» при помощи репрессий и изощренного психического воздействия стали кампании по «исправлению стиля» («чжэнфэн»), четыре волны которых были проведены в 1941–1945 годах в занятом коммунистами Особом районе Китая в провинции Юннань. Их объектом были руководители контролируемых КПК районов всех уровней, а целью было обеспечение власти КПК и, в первую очередь, создание абсолютного авторитета Мао Цзэдуна в среде китайских руководителей.

Террор сочетался с массовыми собраниями, на которых массы приходили в неистовство, а подвергшиеся нападками должны были публично проводить сеансы самоанализа и каяться, «выворачивая себя наизнанку».

Высшей точкой применения данных методов стала «культурная революция», соединившая массовую «промывку мозгов» с другой социальной технологией, связанной с именем Мао Цзэдуна, — погружением в хаос, лишением как отдельных людей, так и общества в целом сколь-нибудь внятных общественных и моральных ориентиров.

«Погружение в хаос» опишем дальше, а пока зафиксируем, что «культурная революция» оказалась настолько разрушительной и в социально-экономическом, и в политическом, и в моральном смысле, что следующих подобных кампаний уже не было.

Мао Цзэдун поддерживал свою власть, преимущественно при помощи удержания своих соратников в состоянии полной неопределенности,[87] — в значительной степени и потому, что сознание их уже было достаточно «промыто»: выжившие в многочисленных многоэтапных чистках люди во многом утрачивали способность самостоятельно и критично оценивать даже свою собственную жизнь.

Даже собственный личный опыт заменялся в сознании подвергшихся «проработке» частью ложными, «наведенными» воспоминаниями (о никогда не происходивших в действительности событиях, либо событиях, которые происходили, но не с ними), а частью жесткими, не подлежащими осознанию и оценке, догматическими шаблонами, превращенными из идеологических установок в условные рефлексы.

Ключевым элементом «промывки мозгов» являлся запуск механизма саморазрушения личности, в котором человек чувствовал себя виноватым перед коллективом, мучительно копался в своих действиях и, что особенно важно, мыслях, искренне пытаясь найти свою вину. Будучи не в состоянии сделать это, он жаждал, как высшей милости, конкретизации своего греха и указания на конкретные действия, при помощи которых он мог бы исправиться. Это сопровождалось формированием устойчивого чувства собственной порочности и неполноценности; «комплекс вины», особенно неопределенной, доводил людей до исступления и ставил на грань помешательства, а достаточно часто — и за эту грань.

Внушение человеку ощущения собственной порочности, «первородного греха» в той или иной его форме является эффективным инструментом манипулирования и управления как личностью, так и массами, — достаточно вспомнить христианскую догматику.

Механизм саморазрушения личности запускался при помощи массовых публичных репрессий: сочетания насилия в отношении каждого конкретного человека, принуждения его к участию в массовом насилии в отношении других людей и тяжких физических лишений (которые сами по себе снижают способность критической оценки происходящего). Не поддающиеся этому воздействию и демонстрировавшие сохранение самоконтроля (не говоря уже о чувстве собственного достоинства) последовательно объявлялись врагами и беспощадно уничтожались.

Принципиально важным представляется принудительное участие людей в массовых действиях, — вплоть до людоедства (известного как «банкеты человеческой плоти», практиковавшиеся в отношении классовых врагов, включая их детей, в провинции Гуанси во время «культурной революции»[88]).

Прелюдией к репрессиям и массовым зверствам обычно было принуждение людей к публичным воспоминаниям и публичному проживанию самых ужасных моментов своей тяжелой жизни, связанных с угнетением со стороны «классовых врагов» (которое весьма часто носило действительно зверский характер). Это эффективно вводило массы в экстатическое состояние, позволяющее буквально лепить коллективную (а с ней и индивидуальную) психику в соответствии с нуждами руководства, но оборачивалось тяжелыми психическими травмами для несчастных, публично растравливающих свои душевные раны. В официальных отчетах о подобных процедурах, например, на освобожденных после 1945 года от гоминьдана территориях, зафиксированы случаи, когда прошедшие эту процедуру люди необратимо теряли рассудок.

Зато свидетели этих публичных исповедей на всю оставшуюся жизнь становились совершенно непримиримыми к своим классовым врагам, отношение к которым как к людям становилось для них попросту невозможным.

Участие в жестоком публичном наказании «врагов» не просто повязывало массы людей кровью, но и необратимо меняло их психику, — равно как и менее жестокие коллективные «осуждения» и издевательства над «врагами» или «оступившимися». Публичные критика и выдвижение обвинений почти обязательно сопровождались «самокритикой», принудительным покаянием: задача заключалась в том, чтобы не просто растоптать достоинство подвергающегося наказанию, но и заставить его сделать это самостоятельно, с самим собой.

Следует понимать, что значительная часть руководителей Китая прошла через подобного рода процедуры и все без исключения участвовали в них сами, навсегда пропитываясь ужасом перед возможностью стать их жертвой.

При этом руководители хорошо знали и о непубличном аспекте обвинений — о широком распространении зверских пыток, особенно до прихода коммунистов к власти (на фоне которых зверства «культурной революции» кажутся проявлением гуманности), — и страх перед ними также выжигал их души и обеспечивал покорность Мао Цзэдуну и всем, действовавшим от его имени, даже перед лицом неминуемой смерти.

Сам Мао Цзэдун в 1957 году, когда основная часть жертв его правления была еще впереди, оценил число «контрреволюционеров», уничтоженных к тому времени в ходе разнообразных «кампаний», в 800 тысяч человек.

Пример 6

Публичное «выворачивание душ наизнанку» как эффективная социальная технология

Помимо репрессий и массовых действий, важнейшим методом не только выявления потенциальных врагов, но и подавления личности было постоянное написание подробнейших анкет и, главное, самоотчетов, в которых не только активисты и руководители, но порой и рядовые солдаты (как минимум — все без исключения члены коммунистической партии, но в ряде случаев круг обязанных писать его непредсказуемо расширялся) должны были сообщать руководству о малейших движениях своей души.

Заполнение анкет было общей технологией того времени, переносившего в социальную сферу навыки конвейерного производства: помимо станков, оборудования и других материальных ресурсов, в точной спецификации нуждались и ресурсы человеческие.

Система была отработана до тонкостей в Юннани во время кампаний «чжэнфэна»: люди лишались свободного времени и досуга, что разрушало их психику само по себе, но главное заключалось в письменном «мыслеанализе», которым они должны были заниматься в любую свободную минуту и который разрушал личность, вводя ее в режим одностороннего психологического симбиоза с коллективом и полностью подчиняя ее воле руководителей этого коллектива.

Справедливости ради стоит отметить, что китайские коммунисты не изобрели эту технику сами, а скопировали ее у своих врагов — японцев,[89] которые при ее помощи обеспечивали дисциплину, стойкость и высокий воинский дух.

Мао Цзэдун приказывал: «Заставьте всех вывернуть свои мысли наизнанку: пусть пишут три раза, пять раз, а потом еще и еще… Скажите каждому, что надо извлечь из глубин своей души все, о чем он когда-либо думал и что могло пойти во вред партии…»

Биографические анкеты и автобиографии были тщательнее и подробнее советских, заполнялись и писались значительно чаще, проверялись и сопоставлялись с прошлыми вариантами и с аналогичными документами людей, находившихся в то же время в тех же местах, до умопомрачения, и каждый должен был подробно отчитываться по самым мелким деталям — как перед собственными коллективами, так и перед офицерами безопасности. Разумеется, малейшая неточность тщательно проверялась, а даже потенциально компрометирующие детали брались на учет и использовались — часто вполне произвольно.

Но значительно более эффективной, чем заполнение формализованных анкет и написание также формализованных автобиографий, были регулярные «идеологические самоотчеты», в которых каждый должен был, рассказывая о своих мыслях и переживаниях, по сути дела, писать подробный и обоснованный донос на самого себя.

Скрыть недовольство и в целом «недостаточно восторженный образ мысли» при этом было значительно труднее, чем при ответе на стандартные вопросы, так как в обязательном порядке требовалось не только высказать свое отношение к важнейшим партийным решениям и событиям в жизни партии, но и описать свои чувства по этому поводу. Кроме того, обязательной была критическая оценка своих поступков и, что самое главное, мыслей: вполне официально требовалось, грубо говоря, «вывернуть свою душу наизнанку».[90]

При этом даже подозрение в неискренности само по себе могло повлечь за собой катастрофические последствия.

Данная социальная технология настолько трудно представима для носителя западной культуры с ее пусть формальным, но безусловным пиететом перед суверенитетом личности, что она просто прошла мимо внимания авторов целого ряда глубоких исследований. А между тем именно она представляется важнейшей социальной технологией Мао Цзэдуна — его вкладом в копилку адских технологий переработки и переформатирования человеческого сознания и самой личности, становящихся столь актуальными в наше формально демократическое время.

В результате ее применения в коммунистической армии, а затем и в маоистском Китае не было и практически нет до сих пор (в чем едины китайские и западные источники) шпионов гоминьдана и Запада,[91] — и, как оборотная сторона этого достижения, вполне закономерно не было и широкой инициативы масс, даже когда центральные власти пытались ее стимулировать.

Жесточайшее перевоспитание, кропотливое протравливание душ десятков миллионов людей дало принципиально новое качество — общество, к которому не применимы стандартные правила и закономерности. Это относится к коммунистическим районам Китая, а затем и ко всему маоистскому Китаю в значительно большей степени, чем к другим обществам, в которых в ХХ веке последовательно применялись массовые методы социальной инженерии (за исключением разве что Северной Кореи).

Наиболее популярным примером таких обществ (по политическим и пропагандистским причинам) является в настоящее время сталинский Советский Союз, хотя значительно более глубокую и интенсивную переработку захваченного ими общества провели немецкие нацисты. Наиболее же выдающийся с научной точки зрения пример социальной инженерии — Соединенные Штаты Америки — в силу относительной мягкости и формальной демократичности используемых методов (а также в силу неотвратимости возмездия за несанкционированное изучение) обычно вообще остаются вне рамок рассмотрения в этом контексте.

Во всей своей политической деятельности Мао опирался именно на «перевоспитанных» людей, чья воля и чувство собственного достоинства были в лучшем случае надломлены многолетним страхом, многочисленными проработками и разнообразными, но неизменно чудовищными личными трагедиями.[92]

Речь идет далеко не только о невозможности политического соперничества, о крайней затрудненности организации разного рода заговоров и даже простых контактов с неугодными Мао политиками. Речь о глубокой личной психологической зависимости от него руководителей страны, доходившей, по сути дела, до прямого рабства. Скажем, второй человек в позднемаоистском Китае, пользовавшийся огромным авторитетом в мире, Чжоу Эньлай, просто не смел лечиться от рака без разрешения Мао Цзэдуна, — который вполне цинично, в стиле императрицы Цы Си не давал этого разрешения, чтобы Чжоу умер раньше него.

Воспитанная жесточайшей психологической обработкой покорность китайского руководящего класса, его глубинный, рефлекторный, граничащий с ужасом страх перед малейшим движением вождя, ломающим судьбы и калечащим жизни, превратили Мао Цзэдуна в императора, обладающего абсолютной властью, которая даже и не снилась членам маньчжурской династии.

Знаменитый афоризм «винтовка рождает власть» был предназначен для внешнего употребления, для концентрации внимания на уже второстепенном к тому времени инструменте и отвлечения от главного открытия Мао Цзэдуна, не просто принесшего ему лидерство, но и качественно выделившего его из всех политиков ХХ века.

Мао строил свою власть на чудовищной психологической инженерии, плавно перерастающей в социальную. Его образ деятельности заключался в поставленной на конвейер переделке людей по отдельности, в сочетании с созданием социального хаоса и управления им.

5.1.2. Созидание неопределенности — ключ к концентрации власти

Описанный выше конвейер унификации и расчеловечивания личности, созданный Мао Цзэдуном, был для него надежным инструментом завоевания и удержания власти, позволяющим создавать и удерживать в беспрекословном подчинении (не говоря уже об обожании) огромные человеческие массы.

Однако не менее важным инструментом завоевания, а главное — удержания власти, поднятым Мао на недосягаемую высоту, был хаос, целенаправленно создаваемый им не столько в рядах, сколько в первую очередь в душах своих действительных или потенциальных конкурентов, вне зависимости от того, являлись ли они формально врагами или верными соратниками.

Этому не стоит удивляться: в конце концов, «мир отличается от войны тем, что враги одеты в твою форму», и военный противник может оказать огромную политическую услугу, уничтожив вашего политического конкурента (как это не раз подстраивал Мао Цзэдун, мало, впрочем, отличаясь в этом от классических персонажей традиционной китайской истории и литературы).

Вероятно, склонность к хаотизации окружающего, неприятие всякого порядка, не говоря уже об устоявшихся институтах, являлось важной личностной чертой Мао Цзэдуна. Можно предположить, что любые внешние рамки, пусть даже ранее установленные им самим, инстинктивно воспринимались им как посягательство на свою абсолютную власть, как отрицание ее неограниченного характера.

Так или иначе, практическая реализация этих личностных качеств в масштабах подвластной Мао Цзэдуну территории не раз погружало ее в хаос, — разрушительный и даже гибельный для миллионов китайцев, но всякий раз исключительно плодотворный для самого Мао как политика.

На этапе захвата власти, в аду гражданской войны (которая для Мао Цзэдуна не прекращалась никогда) он еще нуждался в устойчивых общественных институтах, ключевыми из которых были армия, партия и органы безопасности.

Они сохранили свою важность и тогда, когда главной задачей стал уже не захват власти, но ее удержание, то есть борьба не с внешними, но с потенциальными внутренними врагами. Однако внешние требования к эффективности системы резко ослабли, практически утратив свою значимость, — и стратегия последовательно организуемого хаоса накрыла весь Китай.

Ключевым инструментом укрепления власти при помощи методов социальной инженерии, используемым Мао Цзэдуном, были разнообразные «кампании чисток», направленные на уничтожение потенциальных противников его власти, но главное — на поддержание в обществе неопределенности, страха и покорности, основанной на массовой готовности населения в любой момент принять участие в любых действиях, включая репрессии (как по идеологическим причинам, так и попросту для того, чтобы самим не стать их жертвами).

В этих условиях общественные институты, даже важнейшие, носили формальный характер и, по сути дела, либо отменялись (пусть даже и временно) каждой очередной «кампанией», либо автоматически превращались в инструмент ее реализации.

По сути дела, одной из ключевых особенностей правления Мао было уничтожение или, во всяком случае, максимальное ослабление общественных институтов как таковое ради создания абсолютной личной власти.

Это создавало хаос, который (разумеется, с прилагательными типа «революционный» и «очищающий») наряду с «бунтом», официально объявленным «правым делом», многократно вполне открыто и официально приветствовал и призывал Мао.

Между тем, хаотизация жизненных обстоятельств является важнейшим инструментом социальной инженерии, так как человек в силу самой своей психологической природы хуже всего переносит неизвестность.

Изматывание ужасом неопределенности — страшнейшее испытание и тягчайшая казнь.

Люди, подвергающиеся этому на протяжении поколения (а в коммунистических районах Китая — полутора поколений), превращаются в исключительно послушный и податливый социальный материал.

Однако Мао Цзэдун использовал открытые столь страшной ценой возможности для решения не общенациональных, но исключительно личных задач, — в том числе ценой ограничения возможностей развития своей страны и своего народа.

Недаром Политбюро ЦК КПСС буквально молилось на Мао Цзэдуна в его поздние годы: он воспринимался как фактор, надежно обеспечивающий дезорганизацию потенциально великого Китая, а следовательно — его слабость и незначительность с точки зрения внешней политики.

Считалось, что в своем стремлении к власти даже умирающий и едва способный дышать Мао не допустит формирования в Китае никаких институтов, одновременно столь устойчивых и работоспособных, чтобы превратить Китай в реальную угрозу Советскому Союзу.

Мы видим, что эти оценки оказались вполне справедливыми.

Но оценки всей деятельности Мао с учетом предшествующей истории Китая, а не потенциальных возможностей, открытых ему национальным освобождением и переходом власти в руки народа, значительно менее однозначны.

5.1.3. Парадоксальные итоги безответственности

Удивительно, но, несмотря на жестокость и авантюризм Мао Цзэдуна, несмотря на колоссальные человеческие и материальные издержки его безграмотной и беспощадной политики, итоги его руководства Китаем в целом исключительно позитивны.

Главный показатель человеческого развития — демография: попав в благоприятные условия, человеческая популяция начинает увеличиваться, как и любая другая. В 1949 году средняя продолжительность жизни китайца составляла 35 лет! Те, кто просто не умер в этом возрасте благодаря приходу коммунистов к власти, испытывали к Мао Цзэдуну вполне естественную благодарность за это, несмотря на все несчастья своей жизни.

Население Китая выросло с 1950 по 1980 годы почти в 1,7 раза, с 580 до 980 млн. чел., причем численность занятых увеличилась опережающе, более чем вдвое, с 207,4 до 423,6 млн., — как в силу возрастных сдвигов, так и благодаря искоренению безработицы.

Была проведена индустриализация (и то, что Мао Цзэдун оперся при этом на помощь Советского Союза, получив его кредиты на значительно более льготных условиях, чем действовавшие для стран Восточной Европы,[93] свидетельствует о его успехе как государственного деятеля): в то время, когда численность занятых в сельском, лесном и водном хозяйстве выросла в 1,7 раза, а в транспорте и связи, торговле и сфере услуг — в 2,9 раза, ее рост в промышленности и строительстве превысил 5 раз.

Только в 50-е годы национальный доход Китая вырос вчетверо, а промышленное производство за 8 лет — в 7,7 раза! И это в условиях ведения кровопролитной войны в Корее, экономической блокады со стороны Запада, серьезных внутренних потрясений.

Главным фактором столь стремительного развития была советская помощь. 300 крупных объектов, построенных или реконструированных благодаря ей, производили все, что было нужно Китаю на первом этапе развития.

Только за первую пятилетку было создано или коренным образом модернизировано 18 предприятий черной и цветной металлургии, 19 электростанций, 24 машиностроительных (включая приборостроительных) завода. Открылась Академия наук и 40 научных центров, современные (разумеется, по тем временам) системы здравоохранения и образования, система охраны труда на производстве. Были созданы не только первый китайский автомобиль, трактор и самолет, но и первый детский театр, первая балетная студия.

В 50-е годы с учетом ротации через Китай прошло не менее 10 тыс. советских специалистов, включая лучших специалистов в области военной техники, в том числе ракетостроения. Восхищение и благодарность китайцев были так велики, что во время футбольного матча между сборной Советского Союза (ставшей накануне олимпийским чемпионом) и команды Пекина они хлопали нашим футболистам так же, как и своим.[94]

В результате бурного развития доля промышленного производства в ВВП поднялась с 9,9 % в 1952 до 34,7 % в 1978 году. Государственная промышленность давала 77,6 % продукции, находившаяся в коллективной собственности (в основном местного значения) — 22,4 %.

При этом масштабы централизованного распределения продукции были сравнительно невелики: если в Советском Союзе государство непосредственно управляло движением 60 тыс. видов товаров (10 тыс. — через Госплан и еще 50 тыс. — через Госснаб), то в Китае в 1978 году оно распределяло лишь 600 видов товаров — на два порядка ниже.[95]

Конечно, Китай остался аграрным обществом, — но доля крестьян, а также работников лесного и водного хозяйства в общем числе занятых снизилась с 83,5 до 68,7 %, а удельный вес работников транспорта и связи, торговли и сферы услуг увеличился с 9,1 до 13,1 %. Промышленный же рабочий класс и строительные рабочие стали значимой социальной силой не только в пропагандистских брошюрах, но и на деле: их доля выросла с 7,4 до 18,2 %,[96] и в ряде случаев они даже добивались корректировки политики официального Пекина (как это было, например, во время сопротивления рабочих Шанхая «культурной революции»).

Конечно, экономическое развитие из-за авантюр вроде «большого скачка» и «культурной революции» (а были ведь и менее масштабные вроде массового строительства укрытий на случай ядерной войны с Советским Союзом или насыпания заведомо бесполезных против его танковых армад «противотанковых гор») носило предельно неустойчивый характер.

В 1952 году, по официальным формулировкам, завершилось восстановление экономики Китая (после войны с Японией и гражданской войны). Затем «началось ускорение социалистических преобразований».

В 1953 году — первом году первой китайской пятилетки (а заодно и первом, за который есть относительно достоверная статистика) — бурное развитие экономики, индустриализация и аграрная реформа обеспечили увеличение ВВП на 14 %. Затем, из-за распыленности ресурсов, слабости координации усилий, желания сделать все и сразу темп роста снизился до 6 % в 1954 и 7 % в 1955 годах. В 1956 году рост ускорился до 14 %, — чтобы уже в 1957 затормозиться до 4 % (отчасти это было вызвано отменой частной собственности на землю в 1956 году и принудительной кооперацией).

Интенсификация социалистических преобразований в 1956 году (в частности, практически полное и во многом насильственное кооперирование деревни, обобществление собственности мелких и средних предпринимателей путем ее выкупа: им было обещано выплачивать 5 % годовых в течение 7 лет, но на деле выплаты шли дольше, — до 1966 года) были восприняты Мао Цзэдуном как закрепление победы социалистической революции в экономике; теперь пришло время борьбы за власть под видом активизации общественно-политической дискуссии.

Еще в начале 1956 года Мао выдвинул лозунг «пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ», но в реальности он был реализован лишь в конце апреля. С 8 мая по 7 июня была практически разрешена критика власти в СМИ, — и руководство Китая было шокировано ее остротой и интенсивностью, выявившимися масштабами и глубиной общественного недовольства ее политикой.

Критика очень быстро затронула идейную основу власти КПК — марксизм-ленинизм, а также роль Советского Союза в восстановлении Китая. Ее безнаказанность привела к нарастающему брожению среди студентов, — и последующему жесткому «завинчиванию гаек».

Фактически общественно-политическая дискуссия оказалась провокацией, позволившей выявить сохранившую относительное свободомыслие интеллигенцию и жестоко расправиться с ней, обеспечив абсолютную монополию партийного руководства на истину.

За следующие полгода было репрессировано несколько миллионов человек, в том числе около полумиллиона направлены в «лагеря трудового перевоспитания». Это была первая в истории КНР массовая расправа без суда и следствия.

Однако политическая и пропагандистская победа Мао Цзэдуна сопровождалась болезненным торможением экономического роста, которое никак не вязалось с его претензиями на лидерство в мировом социалистическом движении. В ноябре 1957 года на совещании коммунистических и рабочих партий социалистических стран в Москве он всерьез пытался поучать их руководителей не бояться «бумажного тигра» империализма и правильно проводить социалистическую революцию.[97] Но замыслы стать лидером всего социалистического мира Мао Цзэдун начал вынашивать значительно раньше.

Для реализации мечты о лидерстве надо было обогнать Советский Союз, и Мао оперся на единственный реальный ресурс Китая — огромные массы населения, которые надо было мобилизовать в кратчайшие сроки. Он утверждал, что Китай может построить социализм быстрее, чем строил его СССР, так как имеет более чем двадцатилетний опыт революционных войн и получает советскую помощь: «Советскому Союзу потребовалось 40 лет, чтобы производить не такое уж значительное количество продовольствия и других товаров… Хорошо, если наши 8-10 лет будут равнозначны их 40 годам. Так оно и должно быть, ибо у нас большое население и совсем другие политические условия, — у нас больше жизни и бодрости, больше ленинизма».

Еще в октябре 1957 года, только собираясь в Москву, на III пленуме ЦК КПК 8-го созыва Мао Цзэдун сумел добиться одобрения идеи резкого ускорения экономического роста за счет использования огромных масс населения. Он наметил два направления приложения его сил: масштабное ирригационное строительство, которое должно было качественно повысить урожайность, и создание массы средних и малых промышленных предприятий с высокой интенсивностью труда.

Уже тогда Мао начал говорить о необходимости за 15 лет догнать развитые страны по производству стали и чугуна, но его предложение создать множество небольших сталеплавильных заводов (как и идея о необходимости ликвидации по всей стране «четырех вредителей»: крыс, воробьев, мух и комаров) тогда еще не было поддержано.

А вот тезис о необходимости массовых ирригационных работ он сумел воплотить в жизнь еще осенью 1957 года, начав, таким образом, «большой скачок» до его официального начала: в ноябре на ирригационные работы было направлено свыше 60 млн. чел., а в январе 1958 года — уже около 100 млн. В отдельные дни только на строительство водохранилищ выходило до 150 млн. чел.

Воодушевленный своим политическим успехом, с начала 1958 года Мао Цзэдун с удесятеренной энергией стал навязывать свои планы высшему руководству КПК, — и оно дрогнуло под его натиском (виртуозно сочетаемым с идеологическими обвинениями: кампания «борьбы против правого консерватизма», ставшая реакцией на критику КПК в ходе кампании «пусть расцветают сто цветов», продолжалась, хотя и с меньшим ожесточением).

Существенно, что хозяйственная неграмотность политического руководства КПК делала предложения Мао Цзэдуна крайне заманчивыми. Он говорил, как о вполне реалистичной перспективе, о выполнении десятилетнего плана за три года и о достижении японского уровня развития сельского хозяйства за то же время, о возможности за 15 лет догнать Великобританию, а за 20 лет — США.

Уже 12 февраля 1958 года началась крупномасштабная кампания по борьбе с «четырьмя вредителями»: крысами, комарами, мухами и воробьями, предложение о проведение которой было тактично «не замечено» пленумом ЦК еще в октябре 1957 года. И если борьба с крысами была целиком оправданной и привела к значительному снижению эпидемиологического фона и укреплению общественного здоровья, то истребление за полгода 1,96 млрд. (по официальной статистике, вероятно, завышенной) воробьев привело к разрушению экологического баланса, бурному росту численности вредителей, уничтожающих урожай, и, в конечном счете, к анекдотическому импорту воробьев для восстановления их популяции.

Разжигая массовый энтузиазм, Мао Цзэдун требовал от местных властей и производственных объединений принятия на себя повышенных, а, как правило, и в принципе неисполнимых обязательств.

Однако для проведения этой политики на всей территории Китая необходима была санкция высших партийных органов. И в мае 1958 года по инициативе Мао Цзэдуна вторая сессия VIII съезда КПК одобрила «курс трех красных знамен». Ими стали «генеральная линия» (означающая на практике, что решения партии нельзя даже обсуждать, не то что ставить под сомнение), «большой скачок» и «народные коммуны».

Судя по тому, что второму человеку Китая, будущему мученику «культурной революции» Лю Шаоци пришлось публично обрушиваться на скептиков и маловеров, эти идеи не только встречали в предшествовавшие полгода, но и встретили на самой сессии довольно серьезное сопротивление партии.

Однако им помешал экономический успех: в 1958 году, первом году второй пятилетки, дело наконец пошло на лад: плановые органы наработали опыт, в экономику пришли компетентные специалисты, — а с другой стороны, принесло свои плоды и подстегивание энтузиазма масс, начавшееся в конце 1957 года, когда Мао начал аккуратно вводить в идеологическое обращение тезис о «большом скачке», и увеличение количественных показателей экономики, связанное с началом «большого скачка».[98]

В результате экономический рост в 1958 году ускорился до 22 %, которые и сегодня остаются вторым результатом за всю историю «нового Китая», — а с учетом социально-экономических тенденций последнего времени останутся таковым еще надолго.

Немедленным результатом этого (а также изменения структуры собственности: практически все «несоциалистические экономические элементы» были ликвидированы уже в 1955–1956 годах, и к 1958 году экономика оправилась от связанного с этим потрясения) стало «головокружение от успехов»: политика поэтапного развития была отброшена.

Вслед за принятием идей Мао о повышении производительности сельского хозяйства за счет возведения колоссальных ирригационных сооружений (новый пароксизм строительства которых начался летом, и Мао даже сам полчаса помахал лопатой перед объективами фото — и кинокамер) и об искоренении «четырех вредителей», руководство КПК приняло и его идею о резком ускорении темпов развития за счет наращивания производства чугуна и стали.

Выполняя указания руководства КПК, Госплан в авральном порядке скорректировал план второй пятилетки (1958–1962 годов), установив стране совершенно фантастические задания.

Промышленное производство должно было вырасти в 6,5 раза (увеличиваясь в среднем на 45 % в год), выпуск сельхозпродукции — в 2,5 раза (на 20 % в год). Выплавка стали должна была вырасти в 10 раз: с первоначально намечавшихся 10,5 млн. т (что тоже было крайне напряженным планом) до 80 млн.; на порядок должно было увеличиться и производство цемента.

К середине сентября к выплавке металла было привлечено более 20 млн. чел., а в октябре — уже 90 млн. Основная часть прироста металла выплавлялась в «дворовых печах» (объемом порой в 2–3 кубометра, в которых сжигали все, вплоть до входных дверей и даже стен жилищ). За 1958 год производство стали выросло вдвое, до 10 млн. т, однако из них около 3 млн. т было приписано, а еще столько же было непригодно к какому бы то ни было использованию; в результате вместо официального двукратного роста произошло сокращение производства стали приемлемого качества на 20 % — с 5 до 4 млн.т.

Стоит ли говорить, что некоторые «электростанции» топили соломой, а многие «шахты» представляли собой ямы и норы.

Официальный лозунг гласил: «Три года упорного труда — десять тысяч лет счастья»; мобилизован был практически весь Китай.

Между тем упразднение на ряде предприятий отделов технического контроля и главных инженеров, как сдерживающих требованиями соблюдения технологии революционный энтузиазм масс, привел к чудовищному падению качества и без того несовершенной продукции. Так, из 70 тыс. выпущенных в 1958 году станков 20 тыс. так и не удалось запустить вообще.

Весьма быстро стало ясно, что массовый энтузиазм сам по себе не обеспечивает безграничное повышение производительности труда; тогда Мао увидел выход в кардинальном изменении способа его организации.

Еще в мае, когда пленум ЦК утверждал идею «народных коммун» в качестве одного из трех «красных знамен», под ними подразумевались просто более крупные кооперативы, а отнюдь не качественно новое общественное устройство. Однако за лето Мао разработал концепцию «народной коммунизации» именно как основу принципиально нового, коммунистического общественного строя КНР, — и на расширенном заседании Политбюро ЦК КПК в Бэйдайхэ (морской курорт, традиционное место отдыха руководства Китая) навязал ее уже сдавшемуся под его натиском партийному руководству. При этом он нагло заявил, что «зерновая проблема» в Китае полностью решена, — и осмеливающихся оспаривать это безумное утверждение не нашлось.

16 августа 1958 года Мао Цзэдун провозгласил создание народных коммун, объединяющих в себе сельское хозяйство, промышленность, просвещение и военное дело, по всей стране. Обобществление всего имущества крестьян с военизированной организацией их труда и быта, натуральным уравнительным удовлетворением минимальных потребностей рассматривалось как панацея, способ мгновенного и кардинального ускорения развития экономики и повышения ее эффективности.

«Если сделать питание безденежным, это приведет к огромным переменам. Примерно в течение десяти лет продукция станет весьма обильной, а мораль — необычайно высокой, и мы сможем осуществить коммунизм, начиная с питания и одежды», — провозгласил Мао.

У крестьян отобрали деньги: они стали работать на трудодни. Как правило, они лишались и приусадебных участков; в их распоряжении обычно (но далеко не всегда) оставалась домашняя птица, дома и деревья, растущие рядом с последними. Правда, в ряде случаев у них отбирали даже металлическую посуду, которая шла на переплавку.

Уже к 1 октября, девятой годовщине создания нового Китая, официальные газеты отрапортовали о завершении объединения в народные коммуны всего крестьянства — более полумиллиарда человек. 740 тысяч кооперативов, включавших 120 млн. крестьянских дворов, были преобразованы в 26 тысяч народных коммун в среднем по 20 тыс. чел. в каждой.

Поскольку процесс объединения в народные коммуны села был завершен, к концу года их, в приступе энтузиазма и административного рвения, начали создавать в заводских районах и городах.

Очевидцы вспоминают о панике, охватившей Пекин: «Все со страхом ожидали конфискации личного имущества государством. Столица превратилась в гигантский вещевой рынок. Люди продавали драгоценности, дорогие вещи и старинную мебель в надежде сохранить хоть наличные деньги, когда все их имущество будет передано в собственность коммуны».

Осознанное уничтожение крестьянства как мелкобуржуазного класса (ликвидация личных приусадебных хозяйств, полное обобществление инвентаря и домашнего скота, а часто и всей домашней живности, переселение в общежития казарменного типа; в одной из провинций для строительства таких общежитий были разрушены дома в 500 деревнях; 70 % сельского населения питалось в общественных столовых) при принудительном увеличении сдачи зерна государству вызвало голод в ряде регионов уже в конце 1958 года, — уже через три с лишним месяца после громогласного заявления Мао Цзэдуна о решении зерновой проблемы.

Мобилизация крестьян на ирригационные работы, их принуждение к выплавке металла, кустарному производству и ремонту сельхозтехники и транспортных средств привели к прекращению обработки значительной части сельхозугодий. По имеющимся оценкам, к концу 1958 года сельхозпроизводство потеряло около 10 млрд. трудодней, то есть примерно треть времени, необходимо для производства минимально необходимого Китаю количества зерна.[99]

Чтобы скрыть реальное положение дел и отчитаться о достигнутых успехах (так как в противном случае их ждали беспощадные репрессии), местные власти были вынуждены идти на гомерические приписки.

Уже в конце ноября — начале декабря 1958 года на очередном пленуме ЦК партии было признано, что построение коммунизма — длительный и сложный процесс, а перескочить через социализм, пусть даже и в ходе «большого скачка», невозможно. Как положено, были «осуждены перегибы на местах» при организации народных коммун.

Стремясь заранее нейтрализовать критику в свой адрес и тем самым снять с себя ответственность, Мао Цзэдун подал в отставку с поста Председателя КНР, уступив его Лю Шаоци, кандидатура которого была единодушно одобрена, а в апреле 1959 года, как и положено, официально утверждена парламентом. Мао оставил за собой единственный, но зато главный пост — Председателя ЦК КПК.

Инициированный им «большой скачок» между тем продолжался, нанося невосполнимый ущерб китайской экономике и обществу.

Ирригационные работы велись исключительно кирками, мотыгами и лопатами. В ряде случаев не было даже тачек — вместо них использовались двери, снятые работниками с петель в собственных домах. Сгоняемые на работы крестьяне должны были приносить с собой не только еду и инструменты, но в ряде случаев и стройматериалы. Техника безопасности отсутствовала в принципе, как и инженерная проработка возводимых сооружений; все это вело к крайне низкому их качеству.

Направление всего угля на выплавку некачественного металла в «дворовых домнах» (а порой и просто в ямах) привело к перебоям в снабжении электроэнергией даже промышленных производств. (Так, из-за нехватки электроэнергии к концу пятилетки в ряде провинций индустриально развитого Северо-Востока полностью или частично прекратили работу предприятия наименее приоритетной с точки зрения государства легкой промышленности.)

В 1959–1960 годах ситуация была усугублена плохой погодой (в отличие от урожайного 1958 года): весной 1959 года голод стал охватывать целые провинции, и по стране прокатилась волна крестьянских выступлений протеста. Апрельский пленум ЦК КПК призвал «упорядочить» работу народных коммун, но ситуация не изменилась.

Авторитетный министр обороны маршал Пэн Дэхуай выступал против массовых приписок и завышения планов. Он даже организовал переброску зерна в наиболее бедствующие регионы армейским автотранспортом (правда, она не могла существенно повлиять на ситуацию из-за нехватки бензина).

На летнем совещании в Лушани (он же VIII пленум ЦК КПК) Мао смог одержать трудную победу, спровоцировав маршала на написание ему резко критического личного письма, которое он затем предал огласке. Однако, добившись отставки маршала с поста министра обороны и отставок ряда сочувствующих ему, он не смог изгнать его из Политбюро (хотя 17 сентября он и был взят под домашний арест), а его сторонников — из кандидатов в члены Политбюро, членов и кандидатов в члены ЦК.

При этом ему пришлось пригрозить присутствующим, что в случае несогласия с ним «он пойдет в деревню и возглавит крестьян, чтобы свергнуть правительство»,[100] а если армия не поддержит его, он создаст новую Красную армию. Эта угроза развязывания гражданской войны была страшной: Мао Цзэдун был богом или полубогом для большинства населения и даже управляющего класса Китая, и ни один из членов руководства страны не мог бросить ему публичный вызов. О степени его влияния свидетельствует то, что резолюция совещания, решившая судьбу Пэна и посмевших вслед за ним критиковать «большой скачок», была принята Мао Цзэдуном единолично, без даже формального голосования.

После Лушаньского совещания, по словам Дэн Сяопина, гонениям подверглись до 10 млн. чел., включая даже родственников низовых руководителей; на место последних «приходили люди, готовые исполнять жестокие приказы».[101]

В 1959 году спад сельхозпроизводства даже по официальным данным, с учетом всех приписок превысил 17 %, но за счет лихорадочной активности в других сферах во многом фиктивный экономический рост продолжился, составив 8 %, и лишь в 1960 году, после отзыва Советским Союзом своих специалистов, шокированных разгулом бесхозяйственности и массовым уничтожением материальных ценностей, в том числе и советской помощи, перешел в общий спад, первоначально достигший лишь 2 % (сокращение сельхозпроизводства превысило 18 % и распространилось на торговлю, сократившуюся на 10 %).

Впрочем, уже в 1960 году план был выполнен промышленностью (при всех огромных приписках и многочисленных пересмотрах первоначальных заданий в сторону уменьшения) лишь на 78 %, а сельским хозяйством и вовсе лишь на 52 %, причем производство хлопка, например, рухнуло до уровня 1951 года.

Даже по официальным китайским данным, численность населения сократилась в 1960 году на 10 млн. чел. и в 1961 — еще на 3,5 млн. чел. (правда, в это число, насколько можно судить, входят и жертвы наведения нового порядка в Тибете, и 2 млн. погибших в ходе катастрофического наводнения из-за разлива Янцзы). Западные демографы оценивают демографический ущерб «большого скачка» (преждевременно умерших и не родившихся) в 20–30 млн. чел. только за 1959–1961 годы. Со ссылкой на Лю Шаоци, второго человека в Китае того времени, распространяется оценка числа только умерших в «почти 38 млн. чел.»,[102] в том числе только в 1960 году и только от голода — 22 млн. (это максимальное число людей, погибших в один год в одной стране, во всей мировой истории).

В 1961 году, несмотря на официальное «приостановление» политики «большого скачка» уже в январе этого года (когда IX пленум ЦК КПК резко сократил масштабы капитального строительства за счет консервации большинства строек, разделил коммуны на бригады, вернул крестьянам приусадебные участки и право держать скот, начал возврат материального стимулирования и даже введение подворного подряда, принял решение о закупке зерна в Канаде и Австралии за счет снижения зарплат в городах), наступила подлинная общехозяйственная катастрофа.

Голод охватил даже армию.

Хотя сельское хозяйство и стабилизировалось на низком уровне, за счет дезорганизации и деградации всех остальных сфер (годовой спад в торговле составил 25 %, в транспорте превысил 35 %, в промышленности достиг почти 40, составив половину от уровня 1959 года, а масштабы строительства сократились почти втрое) ВВП упал на 30 %. Хотя о «большом скачке» после январского пленума ЦК старались не вспоминать, в 1962 году китайская экономика по инерции сократилась еще на 7 %.

Чтобы отвлечь народ от тягчайших бедствий при помощи вспышки патриотизма (а также в нелепой надежде на традиционную помощь Советского Союза, отношения с которым были уже испорчены донельзя), Мао Цзэдун развязал краткосрочную войну с Индией в Гималаях, отторгнув от нее плато Аксайчин, — высокогорную соляную пустыню, не имеющую никакого реального значения.

За время подлинной хозяйственной катастрофы — 1960–1962 годы — масштабы китайской экономики сократились более чем на 36 %. Хотя современные утверждения (пусть даже и со ссылкой на раскрытые архивы) о том, что в 1958–1962 годах от голода погибло 45 млн. чел. и представляются сознательным пропагандистским вымыслом,[103] масштабы жертв были исключительно велики. Страна даже по валовым показателям была отброшена на уровень ниже 1956 года.

Временное прекращение волюнтаристских экспериментов под лозунгом «урегулирования народного хозяйства»,[104] вызванное глухим негодованием партии и всей страны, привело к быстрому восстановительному росту: в 1963 году — на 11 %, в 1964–1966 годах — на 16–17 %. Последствия «большого скачка» первоначально предполагалось преодолеть за 2 года, но в реальности «урегулирование» продолжалось в 2,5 раза дольше, целую пятилетку, — с 1961 по 1965 годы.

Восстановление экономики позволило окрепнуть разнообразным политико-бюрократическим и хозяйственным группировкам, а с другой стороны — широкие народные массы, переведшие дух после чудовищных бедствий «большого скачка», не могли не начать задумываться о причинах этих бедствий и виновных в них. Авторитет Мао Цзэдуна пошатнулся и в партии, и в народе.

Предкризисный уровень 1959 года был превышен лишь в 1966, причем сразу на 12 %, — и это немедленно проявилось в новой политической авантюре: в июне этого года Мао Цзэдун решительно перевел «культурную революцию», первые призывы к которой были организованы в ноябре 1965, в русло массового террора. Уже в июле он подвергнул публичной критике своего потенциального конкурента, Лю Шаоци, и лишил его власти, после чего тот пропал бесследно.

Были подвергнуты репрессиям две трети членов ЦК КПК, 14 из 17 членов политбюро ЦК, 8 из 9 маршалов. О масштабах репрессий свидетельствует то, что в 1966–1967 годах перевозка хунвейбинов и «революционных масс» составила около 30 % объемов всех перевозок железных дорог Китая.

«Жэньминь жибао» (аналог советской «Правды») в 1979 году определила число пострадавших от «культурной революции» в 100 млн. чел., и с того времени эта оценка, несмотря на свой символический характер, является наиболее распространенной. Численность погибших столь же символично оценивается западными источниками в 1 млн. чел.

Для экономики хаос и кровь «культурной революции» обернулись спадом 1967 и 1968 годов — на 7 и 6 % соответственно. Сравнительно небольшой масштаб на фоне тотальной дезорганизации общественной жизни объясняется не только лукавством китайской официальной статистики (которое далеко превосходит все, что может вообразить себе носитель европейской культуры, а в ряде случаев откровенно стоит ближе к поэзии, чем к бухгалтерии), но и тем, что трудовые коллективы крупных предприятий, наиболее значимых для хозяйственной жизни, в целом ряде случаев не допускали на свою территорию (а часто и в города) отряды «революционной молодежи», порой даже вступая с ними в вооруженные столкновения.

После компенсационного роста в 1969–1970 годах, достигшем 20 и рекордных 23 %, экономика Китая росла неустойчиво: в 1971 году — на 7 %, в 1972 — на 3 %, в 1973 — на 8 %, в 1974 — лишь на 1 %, в 1975 — опять на 8 %, а в 1976 году, 9 сентября которого Мао Цзэдун умер, наблюдался экономический спад в 3 %.

Всего с 1953 по 1976 годы ВВП Китая, несмотря на все трудности, политические судороги и рукотворные катастрофы, увеличился в 3,7 раза — со среднегодовым темпом роста в 5,6 % в течение 24 лет, почти четверти века. Этот средний результат представляется весьма удовлетворительным по сравнению с другими развивающимися странами (даже социалистической ориентации), — хотя нет сомнений, что без стратегии удержания огромного народа в состоянии хаоса «китайское чудо» (даже с учетом времени, необходимого на подготовку управленческих и инженерных кадров) произошло бы как минимум на четверть века раньше.

* * *

Таким образом, продемонстрированные после Мао Цзэдуна возможности Китая показывают: жившие в его правление стали подлинным «потерянным поколением» в истории китайского народа.

Однако на фоне предшествующих периодов, несмотря на все трагедии и даже катастрофы, это время в целом было успешным и даже благополучным.

Китай обрел наконец полноценный суверенитет, стал в прямом смысле этого слова подлинно независимым государством. Огромные массы людей, несмотря на все бедствия и катастрофы (в основном устраиваемые для них властью), ощутимо улучшили материальные условия своей жизни. Главное же — они впервые обрели всемирно-исторический смысл своего существования, выходящий за рамки их частной жизни, и во многом были окрылены этим неизведанным чувством.

При Мао и во многом благодаря ему Китай стал самостоятельным фактором мировой политики: его пришлось уважать и с ним пришлось считаться другим странам, и это стало источником законной гордости его граждан.

Вместе с тем главным фактором этих успехов стало пробуждение народа к историческому творчеству, к овладению своей собственной судьбой, оседланное и во многом организованное коммунистами. Мао сумел стать символом этого во многом объективного процесса и извлек из него максимум выгод, но уже начиная с «большого скачка» стал, как представляется сегодня, преградой развитию китайского народа, чудовищным паразитом на его теле.

Оценка, данная Мао Цзэдуном Сталину в период хрущевской антисталинской истерии (основной задачей которой, как мы сейчас видим, было укрепление собственной власти и отвлечение внимания общества от личных преступлений Хрущева в период «большого террора») и затем примененная Дэн Сяопином к нему самому — «70 % делалось правильно, 30 % было ошибками» — представляется выражением политической целесообразности, но никак не исторической достоверности.

В обоих случаях задача политических лидеров, дававших данную оценку, заключалась, прежде всего, в поддержании стабильности собственной политической власти при помощи сохранения у людей уважения и благодарности к ее морально-идеологической основе, которой был успешный в целом опыт социалистического строительства: в первом случае — у «старшего брата», во втором — в собственной стране.

Однако, сравнивая Сталина и Мао с высот (или из заболоченных низин) современности, нельзя не отметить, что созданная Сталиным система функционировала в целом успешно (хотя после его смерти она и не смогла эволюционировать и приспосабливаться к новым условиям, а разрушение ее отдельных фрагментов привело к чудовищным бедам). От содержательной же части наследия Мао Цзэдуна — просто для выживания нации — пришлось в авральном порядке отказываться почти сразу же после его смерти.

Соотношение между этими политиками напоминает сегодня соотношение между глубоким стратегическим мыслителем и не задумывающимся о будущем политическим интриганом.

Хотя, возможно, в будущем баланс оценок изменится в очередной раз — под влиянием как новых знаний, так и новой политической конъюнктуры.

5.2. Дэн Сяопин: разворот от насилия к личному интересу

5.2.1. Отец современного Китая: завоевание власти

Отчаянная борьба за высшую власть в Китае развернулась по мере ухудшения здоровья Мао Цзэдуна, еще в начале 70-х годов.

«Культурная революция» практически выдохлась после того, как министр обороны Линь Бяо, обеспечивавший усмирение вышедшей из-под контроля молодежи силами армии (представители которой заняли большинство руководящих позиций в стране, так как гражданские управленцы были почти полностью репрессированы), почувствовал, что по мере решения этой задачи выходит из доверия Мао Цзэдуна. Это была личная катастрофа таких масштабов, что его сын даже замышлял убить Мао, однако маршал предпочел бежать из страны и погиб при перелете в Советский Союз в 1971 году (его самолет разбился на территории Монголии).

После этого военные руководители, озабоченные беззащитностью Китая перед лицом «северного соседа», лишились жесткой узды со стороны Мао и стали требовать укрепления обороноспособности, — что подразумевало уменьшение хаоса, вызываемого «культурной революцией», и ослабило группу, занимавшуюся ее проведением. (Первый удар по ней был нанесен почти сразу же после ее начала: поручив своей постылой и истеричной жене Цзян Цинь начать «культурную революцию» и дав ей таким образом дорваться до вершения высшей политики, Мао дождался, когда она скомпрометировала себя, и уже в 1966 году лишил ее политического влияния, в частности, полностью удалив от себя).

Ослабление будущей «банды четырех» означало укрепление не только военных, но и всей «регулярной» партхозноменклатуры: военные лидеры нуждались в гражданских политиках.

В это время, заболев раком и осознав свою обреченность, Чжоу Эньлай, этот «китайский Косыгин», пользующийся огромным авторитетом в народе и государстве, а главное — личным доверием Мао, — стал вести себя значительно свободней. В частности, он осмелился убедить последнего вернуть из ссылки (в которую он был направлен с началом «культурной революции» в 1966 году как один из трех главных потенциальных противников Мао) последовательного противника скачков и перегибов, прагматика Дэн Сяопина.

Мало кто знает, что свою историческую фразу «Не важно, черная кошка или белая: если она ловит мышей — это хорошая кошка», — Дэн Сяопин, будучи генеральным секретарем ЦК КПК, произнес еще в 1961 году, в процессе изживания последствий «большого скачка». Начать практическое воплощение этого принципа в политику государства ему удалось лишь через 18 лет.

Возвращение Дэн Сяопина состоялось на Х съезде партии в 1973 году, а в 1974 он стал заместителем Чжоу Эньлая. В 1975 году на пост министра обороны был возвращен последовательный сторонник прагматизма, один из первых маршалов КНР Е Цзяньин,[105] впавший в опалу в начале «культурной революции». Возник триумвират, который контролировал государство и ждал лишь смерти Мао, чтобы овладеть всей полнотой власти и формально.

Однако Мао до конца жизни, даже едва говоря и дыша, поддерживал баланс ненавидящих друг друга группировок, обеспечивающий его власть. В конце 1975 года Дэн Сяопин вынужден выступить с публичной самокритикой, — которую Мао не принимает и требует от ЦК обсудить его «ошибки» публично, что создало новую огромную опасность.

После смерти в январе 1976 года Чжоу Эньлая Дэн Сяопин оказывается лишенным покровителя, — и Мао санкционирует инициированную «бандой четырех» кампанию «критикуй Дэна и борись с правыми». Дэн Сяопин был выведен из аппарата партии, а затем в специальной директиве Мао, подтверждающей правильность «культурной революции», он был и вовсе назван не больше, не меньше, как внутренней проблемой всей страны.

В традиционный день поминовения усопших (5 апреля), ставший официальным праздником лишь в 2008 году, народное оплакивание Чжоу Эньлая переросло в массовые выступления против исполнителей «культурной революции» на площади Тяньаньмэнь. «Банда четырех» использует народный протест, чтобы «дожать» Дэн Сяопина: он обвинен в организации протестов (возможно, не вполне безосновательно), Мао Цзэдун снимает его со всех постов, и уже через день после «событий» он арестован и отправлен в ссылку. Его покровитель, Е Цзяньин, уволен с должности министра обороны под предлогом плохого здоровья, но сохранил контроль над армией в силу исключительного личного авторитета. Однако Мао не хотел и полной победы «банды четырех», а также боялся массового возмущения армии и народа: не исключив Дэн Сяопина из партии, он дал внятный сигнал о его неприкосновенности.

Политическое значение «маленького Дэна» было велико: когда по приказу «банды четырех» на место его ссылки были направлены убийцы из органов госбезопасности, военные по приказу Е Цзиньиня вынудили их улететь обратно, не позволив им даже выйти из самолета.

После смерти Мао Цзэдуна 9 сентября 1976 года Цзян Цинь предполагала править из-за кулис, используя в качестве марионетки своего ставленника — выдвинувшегося в ходе «культурной революции» безвестного аппаратчика Хуа Гофэна, назначенного в 1973 году главой министерства общественной безопасности, а после смерти Чжоу Эньлая и главой правительства. Он был истовым сторонником «принципа двух абсолютов»: «Мы должны неуклонно отстаивать все решения председателя Мао Цзэдуна. Мы должны неизменно следовать всем указаниям председателя Мао Цзэдуна».

Легитимность Хуа Гофэна подкрепляла собственноручная записка Мао «Пока ты у власти, я спокоен», хотя ее мало кто видел, написана она была Мао в то время, когда он с трудом мог даже дышать, да и вообще нет уверенности в том, что ее адресатом был именно премьер.

Однако Цзян Цин и ее подручные были не управленцами, а истеричными пропагандистами и разрушителями периода «культурной революции». Ее авторитет держался лишь на авторитете Мао; сама по себе она вызывала у политической элиты отвращение и ужас своей необузданной агрессивностью и жестокостью. По свидетельству врача Ли Чжисуя, на первом же заседании политбюро после смерти Мао она подверглась обструкции: когда она вошла, никто не то что не встал (что ранее было обязательным) — на нее попросту не обратили внимания. А когда она говорила (бесконечно долго и бессвязно, как обычно), ее демонстративно не слушали.

Прагматики же обладали глубокими и разветвленными связями в партийном аппарате и пользовались в целом заслуженным авторитетом как у бюрократии, так и народа.

Дэн Сяопин, хорошо понимая как близость смерти Мао Цзэдуна, так и неизбежность своего уничтожения в случае прихода к власти его вдовы (Цзян Цинь ненавидела его лично и была причиной всех его несчастий), активно готовился к борьбе за власть с момента своего низвержения.

Вскоре после его изгнания к нему в Гуандун выехал маршал Е Цзяньин, который взял на себя установление связи Дэн Сяопина с окружением Хуа Гофэна. А в июле 1976 года, еще при жизни Мао, в городе Цунхуа состоялось историческое тайное совещание Дэн Сяопина и широкого круга военачальников и партийных работников. Его участники, включая высокопоставленных сотрудников ЦК КПК, приняли план ликвидации ультралевой «банды четырех» — по сути дела, государственного переворота.

Величие Дэн Сяопина и секрет его политического успеха (да и простого выживания) заключалось в его глубочайшем практицизме, в стремлении улучшать ситуацию всеми мерами, какие возможны, при пренебрежении к идеологическим догмам (которые во многом выдумывались в преходящих и эгоистических целях межфракционной политической борьбы).

Именно нацеленность на улучшение жизни общества обеспечивала неизменное сочувствие к нему широких слоев чиновников и, как правило, народа и позволила ему за пять лет из ссылки не просто возглавить государство, но и привести к власти гонимую и запуганную часть партийного руководства.

Однако прагматизм — лишь внешняя сторона медали.

Главное же заключалось в создании благодаря этому прагматизму мощной социальной базы из главного в условиях распределительной экономики социального слоя — партхозноменклатуры (ганьбу). Противостоя разрушительным потрясениям, Дэн Сяопин, как в Советском Союзе Брежнев, выступал выразителем интересов этого слоя, складывающегося в господствующий класс и активно противостоящего попыткам лидеров государства при помощи разнообразных «встрясок» остановить этот процесс.

Мао Цзэдун, как и Сталин (еще во время войны назвавший ее «проклятой кастой»), и Хрущев, отчаянно воевал с партхозноменклатурой: все его кампании были нацелены на то, чтобы не дать ей сложиться в класс, сознающий свои интересы, — и тем самым сохранить неограниченную власть. О масштабах этой войны дает некоторое представление численность ганьбу, реабилитированных к концу 1982 года: 3 млн. чел.!

Стремление Дэн Сяопина к нормализации жизни и стабильности, отказ от чудовищных непрерывных идеологических проработок автоматически превратило его в лидера китайской партхозноменклатуры, обеспечивающего ее членам высокий уровень потребления, власть и гарантированные перспективы.

Принципиальным отличием Дэн Сяопина от Брежнева стала его способность неразрывно связать судьбу партхозноменклатуры с развитием страны и создать ее механизм самообновления. Это превратило ганьбу (по меньшей мере, на полтора поколения — до следующего цикла китайской истории, который должен начаться около 2019 года) в мотор общественного прогресса, а не в его могильщика (как в Советском Союзе и, особенно, в современной России).

Правда, замордованность хунвейбинами и хаотическими репрессиями лишила китайское чиновничество возможности сопротивляться его реформаторской воле и заблокировать преобразования из простой косности, свойственной любой бюрократии.

* * *

После смерти Мао Дэн Сяопин, несмотря на свой статус ссыльного, вернулся в Пекин и участвовал в похоронах (что было необходимо для подтверждения политического статуса в глазах партии и народа), — а Е Цзяньин провел встречу с Хуа Гофэном, который не хотел быть безвольной марионеткой вдовы Мао и страшился пасть жертвой ее непредсказуемых капризов.

В свою очередь, Цзян Цинь натолкнулась на неполное подчинение Хуа Гофэна своей воле: он не хотел отдавать ей все бумаги Мао Цзэдуна, несмотря на многочасовые споры! Более того: в ответ на ее жалобы и обвинения («Еще не успело остыть тело Председателя Мао, а Вы уже хотите вышвырнуть меня? Это так Вы благодарите Председателя за то, что он Вас выдвинул?») Хуа Гофэн, уже ощущающий за своей спиной силы армии и ветеранов партии, дал ужасающий ответ: «Живите мирно у себя в доме. Вас никто не собирается выбрасывать оттуда». По сути дела, эти исчерпывающие в своей простоте слова означали требование уйти из политики.

Разумеется, Цзян Цинь не могла согласиться с таким будущим и усилила личное давление на Хуа Гофэна, еще более испугав его и создав у него ощущение (вероятно, верное), что хочет лишить его власти.

Ее соратник в Шанхае упрекал Хуа Гофэна в непочтительном отношении к телу Мао, что было подготовкой к превращению в общественном мнении в противника покойного, что в то время являлось тяжким преступлением.

Наконец, 4 октября 1976 года на первой странице пекинской газеты «Гуанмин жибао» (аналог советской «Литературной газеты», в которой происходили относительно свободные идеологические дискуссии) появилась статья рупора «банды четырех» с минимально завуалированными нападками на Хуа Гофэна (хотя его имя прямо и не называлось).

Эта статья привела формального руководителя государства в ужас и подстегнула его решимость: он бросился к Е Цзяньину с классическим вопросом мятущихся интеллигентов «Что делать?» После не менее классического ответа профессионального военного: «Чего военный человек чаще всего остерегается, так это не упустить верного момента для наступления. Мы должны ударить первыми и тем самым одолеть, а также собственной расторопностью наказать их за медлительность. Иначе упустим удобный случай и лишимся инициативы», — Хуа Гофэн напрягся, но, осознав справедливость слов старшего товарища, перешел от слов к делу: «Маршал Е, когда нужно выступать? Ваше решение!»

Ответ маршала, который когда-то привел к власти Мао Цзэдуна, а теперь спокойно и уверенно вел к ней Дэн Сяопина, был прост: «Не позднее послезавтра».

Причина столь точного определения даты была проста: Цзян Цин была категорически против избрания нового руководителя партии (а значит, и Китая) на заседании Политбюро и требовала, чтобы, в соответствии с Уставом партии, его избрал ЦК партии. Возразить ей было нечего, а более широкий круг участников выборов давал вдове Мао и ее сторонникам, опиравшимся на авторитет «великого кормчего» и страх перед его именем, отчетливое преимущество.

Тянуть со сбором ЦК более двух дней было невозможно.

Удивительно, но оказалось, что у Хуа Гофэна, при всех его колебаниях, уже был план ареста «банды четырех»,[106] продуманный так хорошо, что менять в нем даже профессиональным военным практически ничего не пришлось. Хотя это и маловероятно, нельзя полностью исключить, что, если бы беседа с маршалом прошла чуть по-иному, по той же схеме арестован был бы он, Дэн Сяопин и их сторонники, — школа «культурной революции», которую прошел Хуа, стоила школы гражданской войны.

На этой же встрече Хуа Гофэн получил гарантии того, что он из заместителя станет председателем партии — разумеется, после восстановления на всех должностях Дэн Сяопина. Однако тот был восстановлен на посту заместителя председателя Госсовета Китая (вице-премьера правительства) лишь в июле 1977 года.

Следует отметить, что Дэн Сяопин еще во время своей отставки действительно пользовался любовью народа, а «банда четырех» вызывала отторжение. Видный синолог и выдающийся популяризатор китайского понимания стратегии Харро фон Зенгер вспоминает: «Демонстрации «культурной революции», проводившиеся еще при жизни Мао после отставки Дэн Сяопина в апреле 1976 года с его осуждением, произвели на меня тягостное впечатление. Туда нехотя стягивались усталые люди. Совершенно иначе воспринималось искреннее выплескивание чувств на произвольно возникающих демонстрациях после известия о падении “банды четырех”».[107]

«Банда четырех» была элегантно обвинена в подготовке «контрреволюционного переворота»: мол, увидев, как еще на похоронах Мао ее члены «всячески себя выпячивали», Хуа Гофэн начал расследование их деятельности и, получив неоспоримые доказательства, обратился к министру обороны, который и отдал указание об арестах.

О тогдашнем влиянии Е Цзяньина свидетельствует то, что чрезвычайное заседание Политбюро ЦК КПК, созванное вечером того же дня 6 октября 1976 года, прошло в его доме.

Хуа Гофэн стал спасителем партии и революции, возглавил редколлегию по изданию собрания сочинений Мао Цзэдуна и изменил прическу, чтобы хоть внешне походить на Великого Кормчего.

Он пытался маневрировать, ведя борьбу как против сторонников «заговорщиков из «банды четырех», виновных в перегибах культурной революции», так и против приведших его к власти ветеранов-прагматиков, находившихся в руководстве страны в меньшинстве. Наряду с критикой «банды четырех» в СМИ продолжалась и критика официально по-прежнему находящегося в ссылке Дэн Сяопина.

Однако армия оставалась армией, и ее политическое значение превышало значение ультралевой номенклатуры.

В феврале 1977 года руководство военного округа и партком провинции Гуандун направили Хуа Гофэну закрытое письмо, ставшее известным почти всему военному и партийному руководству страны.

Фактически это был ультиматум, причем заведомо неприемлемый для него. Руководителю страны предлагалось признать ошибки, совершенные Мао Цзэдуном (в первую очередь «культурную революцию», благодаря которой Хуа вошел в руководство Китая), реабилитировать репрессированных в ее ходе (включая Линь Бяо, сыгравшего ключевую роль на одном из ее этапов) и подтвердить на пленуме ЦК КПК назначения, полученные самим Хуа Гофэном.

На рабочем совещании ЦК КПК в марте требования были предъявлены открыто: «прагматики» потребовали от Хуа реабилитации Дэн Сяопина и признания правильности массовых выступлений на Тяньаньмэнь в День поминовения усопших.

А 10 апреле в ЦК с письмом обратился все еще опальный Дэн Сяопин. Указав на необходимость «верно понимать идеи Мао Цзэдуна в их неразрывной целостности», он предложил компромисс между «левыми» и «прагматиками» на основе частного вопроса — пересмотра событий на Тяньаньмэнь. Это был блестящий ход, так как такой пересмотр автоматически вел к реабилитации самого Дэн Сяопина, обвиненного в организации этих событий.

ЦК КПК согласился с предложениями Дэн Сяопина, — в силу как неприемлемой для всех его участников остроты внутриполитического противостояния, так и осведомленности об обещаниях в отношении Дэна, данных Хуа Гофэном Е Цзиньиню.

По сути дела, именно с этого согласия ЦК заканчивается поражение Дэн Сяопина в правах и начинается не просто его возвращение во власть, но и медленный отход всего государства от произвола как метода управления обществом, разрешение сомнений и размышлений о его развитии.

Уже через полтора месяца, 24 мая 1977 года Дэн Сяопин, как свидетельствует официальная хроника, встречается с «двумя руководителями ЦК» уже не как ссыльный и даже не как полноправный товарищ, но как наставник. Он указывает на «несоответствие марксизму» «теории двух абсолютов», что создает возможность критики его решений (и в первую очередь «культурной революции»), и подчеркивает необходимость создания внутри партии новой атмосферы, обеспечивающей уважение к знаниям и опыту кадров.

В мае Дэн Сяопин несколько раз выступал публично, и уважительное отношение к кадрам являлось ключевым элементом его риторики этого периода, которым он завоевывал сердца людей, измученных грубым произволом «культурной революции».

При этом он настойчиво подчеркивал значение науки, техники и особенно образования, без которого те не могут развиваться, привлекая на свою сторону инженерные кадры (а они в то время составляли основу партаппарата наряду с военными).

В июле 1977 года на пленуме ЦК КПК накануне очередного XI съезда ЦК КПК был оформлен предложенный Дэн Сяопином компромисс.

Хуа Гофэн был утвержден пленумом в должностях председателя ЦК КПК, военного совета ЦК КПК и премьера Госсовета.

Дэн Сяопин, воздержавшийся от попыток пересмотра политики Мао, был восстановлен на всех постах, которые занимал до апреля 1976 года: зампреда ЦК КПК, вице-премьера Госсовета и, главное, начальника генштаба армии. Высокие должности, причем во всех ключевых ветвях власти, дали ему возможность готовить массовую реабилитацию жертв «культурной революции», и в первую очередь своих сторонников.

В состав Политбюро были включены 4 маршала, 7 генералов и 5 других военачальников: в критической ситуации армия непосредственно бралась за рычаги управления страной, блокируя угрозу повторения «культурной революции» и чрезмерную активность маоистов уже и на аппаратном уровне. Однако выработать содержательные предложения по нормализации положения в стране военные не могли.

В августе прошел XI съезд КПК, на котором Хуа Гофэн проявил пугающую и нерациональную самостоятельность: внезапно объявил о продолжении «левого» курса «культурной революции» и, главное, пообещал новые подобные кампании. Поскольку экономика страны дышала на ладан, он провозгласил «четыре модернизации» Китая: сельского хозяйства, промышленности, обороны, науки и техники. Однако в качестве способов их достижения он мог лишь повторить давно забытые лозунги периода «большого скачка», вплоть до развития «народных коммун».

Однако реальным результатом съезда стало качественное усиление военных и гражданских «ветеранов» и «прагматиков» во главе с Дэн Сяопином, многие из которых (в том числе репрессированные в «культурной революции») были введены в состав ЦК. Не подвергая до поры публичному сомнению ни лидерство Хуа, ни повторяемые им маоистские догмы, они готовили изменение самого лица партии.

Дэн Сяопин выступил с великолепной выверенной речью «О работе в области науки и образования». Она не вызвала у маоистов тревоги и подозрений в его посягательствах на их власть (и даже произведшей впечатление его ухода из политики в решение конкретных задач по обеспечению «четырех модернизаций»), но превратила в его союзника всю китайскую интеллигенцию, в том числе и входившую в чиновничество.

Ставя заведомо недостижимые в то время, но необходимые с пропагандистской точки зрения задачи достижения Китаем мирового научного уровня, Дэн Сяопин подчеркнул необходимость не только кардинального увеличения финансирования науки и образования, но и создания творческой атмосферы в их учреждениях. Особо было отмечено, что образование должно служить не только развитию экономики, но и потребностям человеческой личности: более откровенно провозгласить ее самостоятельную ценность в то время было невозможно.

Именно благодаря неустанным выступлениям Дэн Сяопина, взявшим на себя «исправление ошибочных политических установок и налаживание правильной работы в области науки, техники и образования», с осени 1977 года начался пересмотр негативного отношения к интеллигенции, сформированного маоистами в ходе «культурной революции».

И та знала, кому она обязана этим. «Каждая речь Дэна была глотком свежего воздуха», — вспоминают ее представители о тех временах.

А ведь интеллигенция играет ключевую роль в развитии далеко не только нашего социума: то, о чем она сегодня шепчется на кухнях, завтра думает вся страна. (Именно поэтому Сталин, расстреливая и ссылая, покупал ее и заискивал перед ней и все силы положил на то, чтобы перековать ее в целях обеспечения общественного развития.)

Хотя после XI съезда Дэн Сяопин и его сторонники все еще были в меньшинстве на высших уровнях руководства партии, в течение полугода после съезда они за счет аппаратного мастерства и очевидной неспособности «левых» предложить стране сколь-нибудь приемлемую перспективу осуществили подлинную «кадровую революцию».

Началась широкомасштабная реабилитация жертв «культурной революции»; специфика Китая проявлялась в том, что в ее ходе все обвинительные материалы изымались из дел и сжигались.

В политическую жизнь были возвращены сотни тысяч репрессированных партийных работников, прошла замена около 80 % председателей провинциальных органов исполнительной власти и их заместителей. Формально чистка органов власти проводилась под предлогом изгнания из них сторонников «банды четырех», но на деле происходило освобождение от выдвиженцев «культурной революции» в целом.

Сосредоточившись на «кадровой революции», «прагматики» сознательно и последовательно устранились от обсуждения конкретных экономических проблем. Тем самым они предоставили маоистам во главе с Хуа Гофэном, которые в то время аппаратно были сначала сильнее, а потом просто сильны, возможность действовать самостоятельно и самим сломать себе шею. Ведь никаких представлений о реальной экономике и в целом о состоянии страны у этих пропагандистов, фразеров и насильников не было, — как, впрочем, и у большинства тогдашних «прагматиков».

На очередной пятой сессии ВСНП, прошедшей в феврале-марте 1978 года, Хуа Гофэн представил конкретизированный план «четырех модернизаций», провозглашенных им на съезде партии.

Это был новый вариант «большого скачка», который предполагалось совершить с опорой уже не на «собственные силы», — их у истерзанной страны просто не было, — а на западные кредиты, за счет которых предполагалось осуществить интенсивную закупку технологий у стран-кредиторов.

По сути дела, этот механизм был стандартным западным рецептом, обеспечивающим технологическую и финансовую зависимость от стран-кредиторов.

В тогдашней ситуации он был, скорее, благом, — и благом вполне возможным, так как отвратительные отношения с Советским Союзом в условиях уже завершавшейся разрядки позволяло руководству Китая надеяться на сотрудничество с Западом.

Однако это сотрудничество могло развиваться лишь поэтапно, — а времени у нового руководства Китая уже не было.

Не «идейно-теоретическое» и пропагандистское, а материальное наследие Мао Цзэдуна было чудовищным. Около 100 млн. чел. не обеспечивались одеждой и питанием, а страна опять находилась на грани экономической разрухи. Вера не то что в эффективность, но и в простую разумность партии и государства была разрушена. Люди отчаялись.

Сознавая критичность положения, Хуа Гофэн провозгласил совершенно нереальные планы. Он заявил о намерении за 8 лет увеличить производство стали с 20 млн. т в 1977 году до 60 млн. в 1985, а добычу нефти — со 100 до 350 млн. т. Для реализации 120 проектов в промышленности (в том числе 14 — в тяжелой) планировалось осуществить инвестиции, равные сделанным за предшествующие 30 лет.

Авантюризм и безграмотность в стиле Мао, не подкрепленные его авторитетом, интриганством и изворотливостью, были обречены; новый «большой скачок» беспомощно буксовал.

И, без потерь времени, уже весной 1978 года в китайских СМИ началась новая мощная пропагандистская кампания: старый лозунг Мао Цзэдуна «практика — единственный критерий истины» был направлен против Хуа Гофэна и других выдвиженцев «культурной революции». Логика кампании была простой и убийственно надежной: силы, столь убедительно доказывающие практикой свою неспособность обеспечить развитие страны, не имеют права оставаться у власти.

Ключевую роль в организации этой кампании играл Ху Яобан, бывший руководитель комсомола, репрессированный в ходе «культурной революции» и выдвинутый Дэн Сяопином на исключительно важный в идеологическом отношении пост руководителя Высшей партийной школы.

В апреле, в годовщину событий 1976 года на площади Тяньаньмэнь, эта кампания была подкреплена мощной волной дацзыбао, жестко критиковавших «культурную революцию» и даже лично Хуа Гофэна. При этом подчеркивание старой идеи Дэн Сяопина о важности профессионалов использовалось для отмены критерия социального происхождения как главного при назначении на должности и в целом оценки человека.

По мере очевидности провала «четырех модернизаций» «прагматики» все более полно убеждались в необходимости глубоких, качественных преобразований общества, а позиции маоистов во власти слабели.

В течение 1978 года массовая чистка партийного и государственного аппарата достигла уровня уездов, и уже к ноябрю обновленное партийное руководство регионов в целом поддерживало Дэн Сяопина: альтернатива в лице Хуа Гофэна и маоистов дискредитировала себя как содержательной импотенцией, так и политической слабостью.

Власть созрела и, хотя Дэн Сяопин формально еще и не обладал ей, на деле уже лежала в его руках.

Главным становился вопрос, что с ней делать.

5.2.2. Освобождение инициативы: спринтерский бег вслепую

Новое политическое руководство Китая решительно, последовательно и выстрадано всей своей жизнью отвергало авантюризм Мао Цзэдуна и пытавшегося следовать ему Хуа Гофэна, их высокомерное игнорирование социально-экономических реалий и насущных нужд населения, прикрытое выдохшейся ультрареволюционной фразой, вызывавшей отвращение уже в самых широких слоях народа.

Однако, прекрасно понимая, что для них неприемлемо, новые руководители не знали, что нужно делать. Не было даже примерной программы действий, — а экономика на глазах умирала, угрожая стране срывом в неконтролируемый хаос, как много раз бывало в ее истории.

На рубеже 70-х и 80-х годов в структурном кризисе находился весь тогдашний развитый мир. США переживали разрушительную стагфляцию — высокий рост цен при практическом отсутствии экономического роста, а Советский Союз был охвачен вторым после 1969 года (когда появился такой феномен, как «колбасные электрички») потребительским кризисом: почти на трети территории РСФСР, например, было введено нормирование потребления — карточки на дефицитные продовольственные товары.

США вышли из кризиса в 1981 году при помощи «рейганомики»: подавления иждивенческих настроений сокращением социальных расходов, стимулирования экономики ростом военных расходов и кардинальным наращиванием кредитования благодаря резкому смягчению норм обеспечения кредитов.

Советский Союз резко ослабил дефицит массированным потребительским импортом в связи с Олимпиадой 1980 года, однако неизжитость внутренних проблем, вызвавшее перенапряжение сил вторжение в Афганистан, наглядная беспомощность стареющего руководства разрушили его имидж всесокрушающего победителя, сложившегося после победы во Вьетнаме и подписания Хельсинских соглашений.

Соответственно, традиционные взгляды на социализм дискредитировали себя, — и не только внутри-, но и внешнеполитические обстоятельства диктовали необходимость кардинального пересмотра казавшихся китайским руководителям незыблемыми фундаментальных теоретических основ.

Некоторая стабилизация экономики в результате напрашивавшихся мер по «урегулированию» наиболее острых проблем лишь несколько отложила необходимость принятия стратегических изменений; избежать ответственности за коренное изменение ситуации становилось невозможным.

В этой ситуации, добившись перевеса в кадровой сфере, Дэн Сяопин приступил к подготовке насущных качественных экономических преобразований. После сентябрьской поездки в Северную Корею он провел инспекционные поездки по четырем провинциям и Тяньцзину (городу центрального подчинения), призывая к «правильной оценке фактов» (то есть пониманию того, что «культурная революция» разрушила экономику) и подчеркивая, что социалистическая система должна реализовывать свои преимущества в удовлетворении растущих потребностей масс.

После этого в начале октября на встрече с корреспондентами ФРГ Дэн Сяопин провозгласил «политику открытости», подчеркнув, что для реализации «четырех модернизаций» Китай будет импортировать передовые технологии.

А на следующий же день на съезде профсоюзов заявил, что технического переоснащения производства недостаточно для реализации «четырех модернизаций»: нужна «организационная реформа», то есть преобразование самой системы государственного управления.

В конце октября неделю провел в Японии: формальная причина — обмен документов о ратификации Договора о мире и дружбе, исключительного в истории Китая. По некоторым источникам, одновременно было проведено зондирование отношения японского руководства к возможному нападению Китая на Вьетнам — с более чем удовлетворительными результатами.

Пленум ЦК КПК в декабре 1978 года стал закономерным триумфом Дэн Сяопина и окончательным переломом в его борьбе за власть. В своем программном выступлении он подчеркнул, что условием «четырех модернизаций» является «раскрепощение сознания кадровых работников и народных масс», а для «раскрепощения сознания», в свою очередь, необходима «демократия».

В силу угрожающего социально-экономического положения партия официально решила прекратить растрачивать силы в политических кампаниях (в которых были сильны маоисты) и сконцентрировать все внимание на экономическом развитии, с которого начали снимать чрезмерные ограничения. Дэн Сяопин провозгласил необходимость «разрешать той части районов и предприятий, той части рабочих и крестьян, которые добиваются больших успехов за счет усердного труда, увеличивать доходы и повышать свой жизненный уровень раньше других».

Это было осиновым колом в могилу маоистской уравниловки.

Тогда же был принят основной принцип китайских реформ: проведение территориально ограниченного, но всякий раз масштабного эксперимента, анализ его результатов и, в случае успеха, — быстрое тиражирование в масштабах всей страны.

Надо отдать должное: «прагматики», действовавшие ощупью и не имевшие целостного образа желаемого будущего, мало что понимали в экономике, — однако за счет здравого смысла, внимательности к жизни и сочувствия к обычным людям они все равно на голову превосходили маоистов в этой сфере.

Принципиальным стало закрепление в решениях пленума отрицания одного из фундаментальных требований маоистов (с которым выступал Хуа Гофэн еще на прошлом пленуме) — опоры на деятельность «народных коммун» в сельском хозяйстве. Соответствующий опыт был признан неудачным, что подорвало авторитет Хуа Гофэна ничуть не слабее, чем прямая критика на пленуме его провалившейся политики по осуществлению нового «большого скачка».

В порядке уступки маоистам пленум оправдал «культурную революцию» как таковую, но реабилитировал наиболее известных деятелей, имевших репутацию ее последовательных противников или невинных жертв. В руководство партии вошли новые сторонники Дэн Сяопина (включая Ху Яобана), а его реабилитация была окончательно завершена официальной высокой оценкой его деятельности до апрельского митинга на Тяньаньмэнь, который (вместе с сопутствовавшими ему волнениями) стал именоваться «великим революционным движением масс».

Принципиальной победой Дэна стало переподчинение (как водится, в форме «реорганизации») охраны высших должностных лиц (так называемая «воинская часть 8341», арестовывавшая членов «банды четырех» и их союзников) верным ему людям.

Политические предпосылки для нормализации социально-экономической жизни были созданы, но что делать, по-прежнему оставалось непонятным для победителей почти так же, как и для побежденных.

Однако к этому времени основные пути преобразования и качественного повышения эффективности сельского хозяйства были уже нащупаны «на местах» — их надо было лишь увидеть и поддержать «сверху».

Региональные и местные власти, непосредственно сталкивавшиеся с проблемами и угрозами, растущими как снежный ком по мере разрушения экономики, и, по сути дела, предоставленные в условиях политической борьбы в верхах сами себе, пытались ощупью найти выход из отчаянного положения, — и порой им это удавалось.

Непосредственным источником угроз были крестьяне, вымиравшие, разбегавшиеся и пугавшие возможностью бунтов (на обычное недовольство уже не обращали внимания, — оно было практически всеобщим). Однако они же порой и подсказывали решения проблем: ведь находящиеся с ними лицом к лицу местные власти не имели иного выхода, кроме как «слушать народ», — в силу как простого инстинкта самосохранения, так и сохранявшейся идеологической догматики, обязывающей чиновников служить этому народу (несмотря на его беспощадное подавление, которым на практике оборачивалась государственная политика в те годы).

Классовый инстинкт либеральных российских реформаторов, a priori считавших неправильным («популистским») почти любое социально-экономическое решение, если оно служило интересам населения и поддерживалось им, китайским коммунистическим чиновникам был абсолютно чужд.

Уже с конца 1978 года в селах, насколько можно понять, эпизодически вводится семейный подряд (при котором земля коммуны делится между обрабатывающими ее семьями), а в городах проводится эксперимент по расширению прав госпредприятий на самостоятельное хозяйствование.

Пример 7

Рынок ради физического выживания

Символом преобразования села стали события в провинции Аньхуэй.

Осенью 1978 года ее власти приняли решение, в принципе позволяющее крестьянам выделять свое хозяйство из коммуны и переходить к семейному подряду.

А в декабре 1978 года, во время триумфального для Дэн Сяопина пленума ЦК, оно нашло совершенно неожиданный для властей отклик снизу: двадцать одна крестьянская семья беднейшей коммуны в уезде Фэнъян, в прямом смысле слова спасаясь от голодной смерти (перед этим в бригаде от голода скончалось 60 человек), приняла решение о разделе земли своей бригады по дворам и об ее семейной обработке.

По сути дела, это был бунт, — отчаянный самозахват земель, вызванный последней стадией отчаяния.

При этом крестьяне в письменном виде поручились своими головами («Если мы не сдержим слова, согласны поставить… под заклад наши головы», — написали они в расписке), что не будут просить у государства денег и отдадут ему часть урожая в виде продовольственного налога. При этом они сделали знаменательную оговорку, пообещав это лишь в том случае, если у них будут силы обрабатывать землю.

Крестьяне стремились к простому физическому выживанию: ради этого они хотели пойти на необходимый минимум изменений, — по сути дела, только в методах организации своего труда. Никакую приватизацию и даже аренду они, замученные голодом и замордованные недавней «культурной революцией», не могли себе и представить.

Тем не менее, созданный ими подворный подряд стал фактическим стартом социально-экономического реформирования Китая (хотя китайцы тогда всячески избегали термина «реформа»), коренным образом преобразовавшего не только село, но и весь огромный китайский мир. С 1978 по 1980 годы на семейный подряд перешло 14 % крестьянских семей Китая, а уже к 1984 году их доля возросла до 99 %.

Весьма знаменательно, что первоначально партийная бюрократия не обратила внимания на почин пытавшихся избежать голода крестьян, хотя на словах в январе 1979 года ЦК КПК и поддержал предпринимавшиеся на местном уровне попытки восстановления приусадебных участков, подсобных промыслов и даже сельских рынков. В условиях жестокой внутриполитической борьбы и подготовки войны с Вьетнамом было не до того.

Более того: первоначально перепуганные провинциальные власти даже вызвали войска для подавления бунта, и лишь потом сообразили, что сами до этого приняли революционное решение, поощряющее «хозяйствование членов бригад на небольших приусадебных участках».

Однако аньхуэйский эксперимент показал фантастический результат: практически сразу же была устранена угроза голода! В результате уже через полгода после его начала, в июне 1979 года первый секретарь аньхуэйского комитета партии Вань Ли посетил отчаянных экспериментаторов и поддержал их.

Затем про эксперимент узнали в Пекине — и немедленно подняли его на щит. КПК одобрила, возглавила и организовала стихийный в своей основе отказ от коллективной обработки земли и возврат к индивидуальным хозяйствам, единственно эффективным в условиях практического отсутствия средств механизации.

Этот случай стал волнующей легендой и символом реформ, но он был отнюдь не единичным: другие попытки такого рода просто не получили огласки (а некоторые и были раздавлены партхозаппаратом, боящимся перемен).

Понимание эффективности частного производства, важности частной инициативы, значения рынка как стимула для производства осуществило подлинный переворот в сознании руководства КПК.

Правда, он был существенно упрощен личным опытом многих из них, включая Дэн Сяопина: в начале 50-х годов рыночные отношения активно использовались для восстановления народного хозяйства после гражданской войны, а в первой половине 60-х (правда, лишь в сельском хозяйстве) — для преодоления последствий «большого скачка» и тотальной «коммунизации» деревни.

Существенным отличием новой эпохи было в том, что элементы рыночных отношений, в прошлом рассматривавшиеся как вынужденные и неизбежно временные отступления (как некое подобие ленинского НЭПа), теперь начинали восприниматься как самостоятельная ценность, не как пережиток проклятого прошлого, а прообраз светлого будущего.

Это коренное идеологическое изменение не могло быть быстрым и заняло все 80-е годы, в течение которых руководство Китая ощупью углубляло демонстрирующие прекрасные результаты рыночные отношения и меры стимулирования частной инициативы в спасенном ими сельском хозяйстве и постепенно распространяло их на остальные сферы экономики.

«Урегулирование» экономики, предпринятое после смерти Мао, смягчило остроту хозяйственного кризиса, обеспечило выигрыш времени и позволило реформаторам не торопиться, осмысливая зарубежный опыт и проводя разнообразные эксперименты. Это, в свою очередь, существенно смягчило негативные последствия реформы, развернувшей колоссальную страну практически на 180 градусов. (Чего стоил один лишь отказ от привычного принципа «производство ради производства» в пользу «производства ради потребления»: сейчас это кажется самоочевидным, а тогда было пугающе революционным, и первые выдвигавшие эту идею специалисты отнюдь не были уверены даже в личной безопасности!)

Основным принципом стало не традиционно навязываемое Западом своим жертвам либеральное «пропасть нельзя преодолеть в два прыжка», а совершенно противоположное «медленно переходить бурный поток, ногами нащупывая камни».

При этом наиболее назревшие, диктуемые снизу и интуитивно понятные реформы в сельском хозяйстве обеспечивали выигрыш во времени и создавали запас ресурсов — от продовольствия до народного доверия — для реформирования остальных сфер общественной жизни.

Здравый смысл и давление крестьянства диктовали однозначные, хоть и частичные решения, которые были утверждены очередной сессией ВСНП в июне-июле 1979 года.

Три года (1979–1981) были названы временем экономического «урегулирования» — термин, впервые примененный еще для описания политики преодоления хозяйственной разрухи, возникшей в результате «большого скачка». Теперь «урегулирование» означало форсирование развития легкой, в первую очередь текстильной промышленности за счет резкого сокращения инвестиций в тяжелую и военную промышленность. Состояние последней было ужасным: достаточно сказать, что производимые в первой половине 70-х боевые самолеты, как правило, не могли даже подняться в воздух! — и это при том, что военное авиастроение было одним из ключевых приоритетов лично Мао Цзэдуна.

Теперь деградировавшая военная промышленность в рамках конверсионных программ решительно переводилась на выпуск разнообразной (поначалу простой) бытовой техники.

Существенное повышение закупочных цен на сельхозпродукцию сопровождалось переориентированием машиностроения (в том числе военного) на выпуск сельхозинвентаря и оборудования для ирригационных сооружений.

Понятно, что столь резкое снижение статуса военной промышленности не могло встретить поддержки военных, бывших надежной опорой Дэн Сяопина на пути к власти. Однако общий враг — маоисты — еще сохранялся у власти и оставался реальной угрозой; кроме того, политическая случайность, как это обычно бывает, помогла смелому и энергичному.

Пример 8

Нападение на Вьетнам: способ ослабить военных союзников

Верный союзник маоистского Китая — «красные кхмеры» Кампучии (ныне Камбоджа) — истребляли собственное население. Людям было запрещено жить в городах, читать и писать. Использование любого языка, кроме кхмерского, каралось смертью (и это при наличии значительных этнических меньшинств, включая вьетнамцев и китайцев), равно как и принадлежность к какой-либо религии. Число погибших за 3,5 года оценивается от 1,2 до 3,3 млн. чел. из 7-миллионного населения (в настоящее время принята оценка 1,5–1,7 млн. чел.).

Насколько можно судить, в 1978 году в целях получения необходимых материальных ресурсов режим Пол Пота активизировал экспроприацию (сочетавшуюся с физическим истреблением) сравнительно зажиточных вьетнамцев, живших вдоль границы. Одновременно, по мере наращивания кампучийской армии, произошло усиление нападений на вьетнамскую территорию (в ходе одного из которых было истреблено 3 тыс. мирных жителей — все население деревни до последнего человека).

Вьетнам обладал в то время лучшей в Азии армией, отмобилизованной почти непрерывной жестокой 30-летней войной и только что победившей (хотя и не на поле боя) ведущую державу мира — США.

В результате, заручившись в ноябре 1978 года поддержкой Советского Союза, с которым он заключил долговременный договор о дружбе и сотрудничестве, в декабре Вьетнам силами двух бригад уничтожил камбоджийскую армию и загнал «красных кхмеров» в джунгли.

Это было болезненным ударом для Китая, поддерживавшего Пол Пота и в 1972–1973 году выигравшего «конкуренцию» за него у все тех же северных вьетнамцев. Помимо прочего, Кампучия поставляла в Китай возрастающие объемы риса (в 1976-150, а в 1977-480 тыс. т в год[108]) и, учитывая сочетание относительно малого населения с огромными площадями плодородной заливной земли, могла стать для Китая подлинной житницей. По планам «красных кхмеров», экспорт риса должен был быть увеличен до 1,3 млн. т в год.

Интерес представляли и другие виды сырья: так, поставки каучука из Кампучии в Китай возросли с 7 тыс. т в 1977 до 20 тыс. т в 1978 году.

Главное же — новые стратегические возможности, которые открывались Китаю при использовании ее территории. По оценкам, к осени 1978 года благодаря нескольким тысячам китайских специалистов и военных советников была удвоена пропускная способность морского порта Компонгсоам, отремонтирована соединявшая его с Пномпенем железная дорога, строилась новая железная дорога вблизи вьетнамской границы, реконструировался аэропорт Пномпеня.

Число дивизий было увеличено с 6 до 26, большинство которых базировались на границе с Вьетнамом. Только в последние месяцы 1978 года «красные кхмеры» получили от Китая 200 танков, 300 бронемашин, 300 орудий и другую военную технику.

Крах надежд, связанных с возможностью стратегической опоры на Кампучию, был болезненным, и китайские военные переживали его остро.

Насколько можно судить, Дэн Сяопин как минимум не пытался сдерживать их в попытке «преподать урок» (по его собственной публичной формулировке) Вьетнаму в ходе пограничной войны в феврале-марте 1979 года. Более того: в ходе своего триумфального визита в Вашингтон (с 28 января по 6 февраля), по итогам которого США и Китай заявили о совместном противостоянии «гегемонизму третьих стран» (то есть Советского Союза), он прозондировал отношение американцев (вслед за японцами) к будущей войне, которое расценил как «пособническое» (точно так же, как в октябре — отношение японского руководства).

Война обернулась провалом, — если не принимать в расчет, конечно, срыва якобы разработанных планов Советского Союза по объединению Лаоса и Кампучии в единое федеративное государство Индокитай под руководством Вьетнама, о котором пишет Киссинджер.[109] Впрочем, сообщение об этом плане производит впечатление сознательной дезинформации или же галлюцинаций руководства США: тогдашнее обюрокраченное руководство Советского Союза, совсем недавно, в 1971 году не пожелавшее воспользоваться банкротством США, уже не мыслило себе наступательной глобальной политики.

Несмотря на внезапность нападения, четвертьмиллионная китайская армия (а общая численность собранных в приграничных районах войск составляла 600 тыс. чел.) в ожесточенных боях с менее чем 100-тысячной вьетнамской группировкой смогла лишь несколько «продавить» оборону последней и, понеся значительные потери, после бессмысленных зверств в отношении захваченного мирного населения отступила на свою территорию.

Характерно, что Китай объявил о выводе войск после захвата стратегически значимого города Лангшон, откуда открывалась дорога на Ханой: сознавая стратегическую угрозу, руководство Вьетнама объявило всеобщую мобилизацию, и китайское руководство поняло, что в этих условиях обречено на поражение.

Самым оскорбительным для Китая было то, что поражение ему нанесли вьетнамские пограничники в сочетании с наскоро собранным местным ополчением (боеспособность которого, правда, существенно превосходила боеспособность китайской армии): регулярная армия Вьетнама в боевые действия не вовлекалась, оставаясь в стратегическом резерве, и лишь некоторые ее подразделения приняли участие в отдельных локальных столкновениях.

Дэн Сяопин вполне очевидным образом использовал войну с Вьетнамом, позволив «горячим воякам» проявить инициативу и, взяв на себя всю полноту ответственности, потерпеть никем и никогда в Китае не признаваемое, но вполне очевидное сокрушительное поражение.

Тем самым он наглядно показал даже самым консервативным элементам в армии необходимость проповедуемой им модернизации (и модернизация вооруженных сил, действительно, началась после войны).

Но главное — дав военным заниматься подготовкой к войне, он отвлек их от участия в подготовке экономических реформ, наносивших существенный урон военной промышленности, а затем позволил им дискредитировать себя военным поражением (хотя в Китае оно, разумеется, официально было объявлено победой), после которого они уже не могли сопротивляться задуманным им мерам.

Таким образом, Дэн Сяопин, предоставив военным свободу рук и даже подтолкнув их, дал им возможность самим ослабить себя и тем самым подавил в зародыше саму возможность их весьма вероятного в противном случае сопротивления социально-экономическим преобразованиям.

Уже через две недели после завершения войны, 30 марта на совещании ЦК КПК по вопросам теоретической работы Дэн Сяопин, воспользовавшись изменением внутриполитического баланса в свою пользу. По сути дела, он провозгласил новый этап освобождения от идеологических шор, закрепив лишь четыре незыблемых принципа: «Социалистический путь развития, демократическая диктатура народа, руководство компании Китая, марксизм и развивающие его идеи Мао Цзэдуна».

Все остальное подлежало проверке практикой и могло подвергаться сомнению. Со времен кампании «пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ» это было беспрецедентное раскрепощение общественной мысли, — однако весьма характерным и для Китая, и для Дэн Сяопина оказалось его совмещение с организационным разгромом тогдашнего демократического движения.

Возникшее на волне массовых выступлений протеста против «культурной революции» на площади Тяньаньмэнь в апреле 1976 года, оно было окрылено высказываниями Дэн Сяопина в поддержку интеллигенции и получило огромную подпитку благодаря раскрепощению частной инициативы.

Зарождение легального предпринимательства создало стремительно расширяющийся слой активных людей, не зависящих от государства, не надеющихся на его помощь, самостоятельно организующих свою жизнь и в силу этого энергично предъявляющих государству принципиально новые, совершенно неожиданные, а часто и неприемлемые для бюрократии требования.

Стремление к демократизации всех сфер жизни, естественным образом порожденное хозяйственной реформой, не могло не вступить в жестокий конфликт с представлениями государства о допустимых границах общественной самодеятельности.

Нанеся при помощи неудачной войны политическое поражение военным, Дэн Сяопин тем более не мог терпеть негодование в связи с этой войной, выражаемое другим полюсом общества, — демократической интеллигенцией, поддерживаемой и укрепляемой нарождавшейся сельской буржуазией.

Поэтому одновременно с провозглашением «четырех основополагающих принципов» Дэн Сяопин санкционировал разгром демократического движения, наиболее видные участники которого уже в октябре 1979 года в ходе политического процесса были приговорены к длительным срокам тюремного заключения.

Руководство Китая наглядно показало: общественная дискуссия допускается лишь как инструмент выработки государственной политики, но не как способ формирования альтернативной государству политической силы.

Тем не менее, теоретические догмы коммунистических начетчиков более не могли быть преградой социально-экономическим экспериментам. Уже тогда Дэн Сяопин выдвинул совершенно новую для Китая идею о том, что в рамках социалистического строя вполне можно развивать и рыночные отношения, сделав в 1980 году следующий аккуратный шажок вперед в виде закрепления в общественном сознании «взаимосвязанности планового и рыночного регулирования экономики».

Но в 1979 году до этого было еще далеко.

Внедрялась новая организация сельхозпроизводства, аккуратно и идеологически нейтрально именовавшаяся «системой производственной ответственности». Лишь в 1982 году результаты разнообразных экспериментов были обобщены и сведены в систему «доведения производственных заданий до отдельного двора»: бессмысленные централизация и укрупнение сельхозпроизводства были устранены, основной производящей единицей из народных коммун стали семейные хозяйства, между которыми были разделены пахотные земли. Часто крестьяне получали те же самые участки земли, которые принадлежали им до коллективизации.

Получив землю, каждая семья заключала с руководством «производственной бригады», в которую формально входила и которое представляло интересы государства, договор, обязуясь выплатить государству сельхозналог и продать часть урожая по заранее установленной цене. Все излишки поступали в ее распоряжение; при этом закупочные цены были не просто увеличены, но и были тем выше, чем больше сверхплановой продукции сдавалось государству.

После закрепления в июне-июле 1979 года на сессии ВСНП основных направлений экономической политики, Дэн Сяопин продолжил «дожимание» своих политических конкурентов.

На пленуме ЦК КПК в сентябре он добился однозначного осуждения «культурной революции». Пленум утвердил официальный доклад Маршала Е Цзяньина (в то время заместителя председателя ЦК и председателя постоянного комитета ВСНП), посвященный 30-летию Китайской Народной Республики, оценивающего «культурную революцию» как «потрясающее, чудовищное бедствие», насаждение «диктатуры насквозь прогнившего и самого мрачного фашизма с примесью феодализма».

Хотя столь жесткие формулировки больше никогда не применялись, выдвиженцы «культурной революции» потерпели политическое поражение и были обречены.

На следующем пленуме в январе-феврале 1980 года был восстановлен секретариат ЦК КПК; пост генерального секретаря, который когда-то занимал Дэн Сяопин, занял его сторонник Ху Яобан.

Затем Дэн Сяопин выдвинул идею разделения партийного и государственного руководства, и в августе заседание политбюро ЦК КПК обязало высших партийных деятелей сложить с себя обязанности руководителей правительства (Госсовета). Правда, Дэн Сяопин, не дожидаясь его, заранее заявил о желании уйти с работы в исполнительной власти, — а вот Хуа Гофэну пришлось исполнить решение партии и в августе 1980 года уступить пост председателя Госсовета верному стороннику Дэн Сяопина Чжао Цзыяну.

Пример 9

Осуждение политических покойников: четыре года спустя

Лишь после вывода Хуа Гофэна с Олимпа китайской власти, сосредоточив в своих руках ключевое влияние в государстве, почти через четыре года после ареста «банды четырех», Дэн Сяопин начал суд над ними.

21 октября 1980 года были опубликованы официальные обвинения (в 48 различных преступлений, включая покушение на жизнь Мао Цзэдуна), в ноябре начался процесс.

Его вели специально созданная прокуратура и специально созданный суд; процесс был закрытым, в том числе для сокрытия реальной вины Мао, авторитет которого в народе был велик и служил фундаментом авторитета государства, за разоблачаемые преступления прошлого. Телевидение и печать предоставляли общественности лишь краткие репортажи.

На скамье подсудимых были объединены представители двух люто враждовавших за лидерство в «культурной революции» группировок — «банды четырех» и военных сторонников погибшего в 1971 году при попытке бегства из страны Линь Бяо. Это подчеркивало принципиальный характер суда: он велся не против тех или иных политических оппонентов «прагматиков», а против «культурной революции» как таковой (в которой, по данным обвинения, подверглись гонениям 750 тыс. чел., 34 375 из которых погибли) и, по сути дела, против Мао.

Однако в целях сохранения общественной стабильности нападки на последнего не выдвигались; более того, была сформулирована позиция, отголоски которой встречаются и по сей день, что в последние годы своей жизни Мао Цзэдун «боролся против» «банды четырех». Полные материалы рассмотрения дела так и не были преданы огласке, хотя телевидение вело трансляцию из зала суда.

Девять из десяти обвиняемых были членами ЦК КПК; объявленные в начале 1981 года приговоры были суровы (хотя оба смертные были сначала отложены на два года, а затем заменены на пожизненное заключение).

Одновременно в ходе обычных судебных процессов были осуждены тысячи рядовых активных участников «культурной революции», но абсолютное большинство из них было амнистировано в 1983–1984 годах.

Затем на пленуме ЦК КПК была принята новая версия новейшей истории страны — «Решение по некоторым вопросам истории КПК со времени образования КНР». Мао Цзэдун был признан выдающимся политиком, руководство которого привело китайских коммунистов к победе. «Большой скачок» и жестокие репрессии были признаны трагическими ошибками, которые, однако, «занимают второстепенное место» в исторической оценке его личности.

После ухода с поста Госсовета Хуа Гофэн еще оставался председателем ЦК КПК, но на протяжении 1980 и 1981 годов он подвергался периодически нарастающей критике. Его обвиняли в участии в «культурной революции», в изгнании Дэн Сяопина в 1976 году, в подавлении выступлений на площади Тяньаньмэнь, в провале экономической политики.

В июне 1981 года на пленуме ЦК Председателем ЦК КПК был избран Ху Яобан, который затем, когда пост председателя был упразднен (как слишком сильно напоминающий о Мао), возглавил партию в качестве генерального секретаря. Дэн Сяопин в 1981–1989 годах возглавлял ключевой орган — Военный совет при ЦК КПК; на XII съезде партии в сентябре 1982 года разгром маоистов был — правда, очень мягко, — завершен понижением уже утратившего реальную власть Хуа Гофэна до рядового члена ЦК КПК.

Между тем, изменение экономической политики обеспечило в 1980–1981 годах существенное увеличение выпуска потребительских товаров, резкое ослабление их дефицита (наряду с ростом их экспорта), началось оздоровление денежного обращения. Снижение уровня жизни сменилось его восстановлением по всей стране, в том числе и в нищей забитой деревне, которая начала выходить из состояния безысходности.

Оздоровление экономической и особенно социальной ситуации в стране стали фундаментом политической победы Дэн Сяопина над маоистами и дали руководству «кредит доверия», необходимый для дальнейших преобразований.

Реформаторы внимательно прислушивались к голосу крестьянства и совершенствовали политику в соответствии с его интересами.

Первоначально контракт на обработку земли заключался с семьями на небольшой срок, но очень быстро стало ясно, что это стимулирует крестьян жить одним днем и не заботиться ни о бережном использовании земли, ни, тем более, о повышении ее плодородия. В результате аренда не просто приобрела долгосрочный характер, но превратилась, по сути дела, в наследственное владение семьи. Одновременно был разрешен открытый наем батраков (раньше они могли работать только под видом дальних родственников) и свободная закупка сельхозтехники. Последнее в сочетании со сравнительно высокими закупочными ценами на сельхозпродукцию привело к тому, что ко второй половине 80-х уже две трети всех сельскохозяйственных тракторов Китая работали в индивидуальных хозяйствах.

Раскрытие возможностей для частной инициативы, раскрепощение предприимчивости привело к уверенному и неуклонному росту урожайности и, соответственно, сельхозпроизводства. Только за первые четыре года реформ сбор зерновых вырос почти на 90 млн. т, то есть более чем на четверть, — до 407 млн. т в 1984 году, что не имело аналогов за все 35 лет существования нового Китая. Доходы же крестьянства в силу снятия с него как административного, так и фискального бремени, подскочили в первой половине 80-х по сравнению с дореформенным периодом втрое.

Были отменены продовольственные карточки, Китай удовлетворил потребности населения в предметах первой необходимости (к которым были отнесены, например, велосипеды).

В официальной же риторике акценты сменялись медленно: в 1982 году, при выдвижении на XII съезде КПК курса на сочетание планирования и рынка,[110] подчеркивалось вспомогательное значение последнего, и лишь в 1984 году на пленуме ЦК в форме «товарная экономика с элементами планирования» было признано доминирование рынка.

Тогда же, завершив преобразование сельского хозяйства и убедившись в его успешности, государство взялось за оздоровление государственных предприятий. Ключевым элементом стала реформа цен: неуклонное сокращение сферы применения фиксированных цен, расширение сферы применения цен рыночных.

5.2.3. Модернизация: созидание служащего обществу капитала

Разрешение крестьянам продавать продукцию, произведенную ими сверх государственного задания, на свободных рынках, концентрация у крестьян значительных средств, направляемых ими на покупку орудий труда и потребление, потребовало (во избежание появления товарного дефицита, возникновения инфляции и социально-политической напряженности) ослабления государственного контроля за частным предпринимательством (которое первоначально целомудренно именовалось «индивидуальным») и вне сельского хозяйства — сначала в торговле, а затем и в промышленности, отдельные эксперименты в которой проводились с самого начала 80-х.

Ее черед наступил сразу же после успешного преобразования сельского хозяйства и торговли: на октябрьском 1984 года пленуме ЦК КПК были подведены итоги экспериментов, и начался второй этап реформы: она была распространена на государственный сектор. Целью был перевод государственной промышленности (форма собственности под сомнение все еще не ставилась) на хозрасчет; для этого резко сокращалось вмешательство государства в управление производствами и, соответственно, сфера директивного управления.

Власть на предприятиях перешла от парткомов к директорам, которые получили право определять число занятых и уровень их оплаты, а также устанавливать цены на часть производимой продукции. Основные фонды оставались под жестким контролем государства, но все остальное перешло в полное распоряжение руководителей предприятий.

Промышленные предприятия вслед за сельскохозяйственными получили право реализации части продукции по свободным ценам. Число директивно распределяемых видов промышленной продукции, сокращенное за время реформы впятеро, было уменьшено еще вдвое: со 120 в 1984 до 60 в 1986 году, причем доля директивно планируемой продукции промышленности в общем объеме ее производства сократилась с 40 до 20 %.

Количество обязательных показателей в сфере материального обращения рухнуло на порядок: с 256 до 26; директивное планирование производства и обращения продукции, производимой в незначительных в масштабах страны количествах, было прекращено полностью. По мере увеличения сельхозпроизводства число товаров, распределяемых по карточкам, сократилось с 44 до 2 — зерновых и растительного масла.

Стремительно расширялась доля рыночной торговли, в том числе и средствами производства. Число видов продукции в планово управляемой торговле сократилось со 188 в 1979 до 23 в 1987 году. Уже в 1986 году доля государства в розничной торговле уменьшилась до 39,4 %, коллективного сектора выросла до 36,4 %, индивидуального — до 16,3 %, доля крестьян составила 7,6 %, а совместных предприятий — 0,3 %.

Новые частные структуры крепли и весьма быстро из «малого бизнеса» вырастали в средний. К концу 80-х вне государственного централизованного контроля работало более половины занятых только в городской промышленности; в промышленных предприятиях, размещенных в поселках и в сельской местности, эта доля была существенно выше. Четверть городских работников трудилась на частных предприятиях.

Руководители Китая старались направить освобожденную частную инициативу в русло технологического обновления. Поскольку техническая отсталость страны была ужасающей, ставку сделали на привлечение на льготных условиях иностранного частного капитала в «специальные экономические зоны» (СЭЗ), становившиеся обнесенными колючей проволокой островками капитализма во все еще социалистической стране.

Первая (и крупнейшая) СЭЗ Шэньчжэнь площадью более 300 кв. км была создана вокруг рыбацкой деревушки на границе с Гонконгом, еще бывшим в то время колонией Великобритании. В ее рамках форсировано копировалась модель развития Гонконга: сначала развертывались предприятия легкой промышленности, затем заработанные ими средства вкладывались в производство электроники на экспорт.

Иностранные инвесторы получали почти бесплатную рабочую силу, инфраструктуру, почти безукоризненную организацию логистики и существенные льготы, Китай — животворный поток валюты, направляемой на закупку новых технологий, и обученные кадры. СЭЗ изначально создавались как «очаги» индустриализации, которая затем должна была распространиться на всю территорию страны.

Теоретическое осмысление этих вполне естественных с коммерческой точки зрения практических шагов породило идею «открытости» для остального мира, провозглашенную Дэн Сяопином и ставшую, наряду с раскрепощением частной инициативы и переориентацией экономики на потребление, третьим принципиально новым для Китая краеугольным камнем реформы.

Дело было не только в экономике, привлечении капиталов и технологий: для успешного развития, для решения еще неизвестных завтрашних проблем необходимо было сломать заскорузлый, затхлый, средневековый по своей сущности мирок смертельно испуганных людей, оставленный после себя «великим кормчим». Поэтому под открытостью миру понималось не только развитие хозяйственных отношений, но вся полнота человеческой активности. Помимо научных и культурных связей, Китай решительно открывался для иностранных журналистов и туристов (не говоря уже о бизнесменах); предпринимались усилия по организации китайского туризма за границу, сдерживавшиеся чудовищной нищетой Китая.

Политика «открытости» естественным образом вырастала из прагматизации всей деятельности китайского государства, из стремления поставить на службу модернизации все, в том числе и внешние, ресурсы. Качественный перелом в сфере внешней политики, изживание доктринерства времен «культурной революции» и обновление китайского восприятия мира был зафиксирован на XII съезде КПК в 1982 году.

Однако еще и в 1984 году Дэн Сяопин, восставая против многовековой китайской традиции и фундаментальной ценности авторитаризма, был вынужден указывать: «Современность требует широких и разнообразных контактов. Именно замкнутость Китая сделала его отсталым. После создания Китая нас блокировали, но мы и сами не предпринимали должной активности. Наш более чем 30-летний опыт доказывает: добиться развития за закрытыми дверями невозможно».

Отношения с нашей страной начали восстанавливаться после прихода к власти Горбачева и были подстегнуты провозглашенной им политикой перестройки и демократизации. Основными этапами[111] стали:

• визит Горбачева в Пекин (когда он жил окнами на площадь Тяньаньмэнь, где уже разворачивались массовые волнения, участники которых апеллировали и к нему);

• исправление Ельциным ошибки, совершенной в 1992 году (насколько можно судить, с подачи вице-премьера Лобова) с официальным признанием Тайваня;

• визит Ельцина в Китай в апреле 1996 года. Тогда китайцы высоко оценили не только стремление России к доверительным отношениям и равноправному стратегическому сотрудничеству, но и сам факт этого визита, свидетельствующего об исключительном значении, придаваемом российским руководством Китаю: он был совершен в преддверии тяжелейших президентских выборов и несмотря на откровенно плохое состояние здоровья Ельцина.

По итогам первого этапа реформы, уже к середине 80-х, резкий рост деловой активности, вызванный раскрепощением крестьянства, создал около 70 млн. новых рабочих мест.

К концу 80-х, в течение которых среднегодовой промышленный рост уверенно превышал 10 %, среднедушевые доходы выросли более чем вдвое по сравнению с дореформенным периодом (с 250 до 500 долл. в год, благодаря чему Китай преодолел символическую «границу нищеты», установленную ООН на уровне в 1 доллар на человека в день). Общий рост среднедушевых доходов был значительно меньший, чем на селе, — но и уровень жизни перед началом реформ в городах был несравнимо более высоким.

Огромные масштабы экономики позволили Китаю, наращивая достигнутые успехи, в первой половине 90-х выйти на первое место в мире по сбору зерновых и хлопка, добыче угля, производству мяса, цемента, телевизоров. В середине 90-х объем внешней торговли Китая вырос до 200 млрд. долл., а иностранные инвестиции превысили 100 млрд. долл.

Однако движение к этим результатам было крайне тяжелым и сопровождалось огромными структурными диспропорциями и внутренними напряжениями, вылившимися в жестокий политический кризис в первое же десятилетие реформы.

После бурного развития сельхозпроизводства в первой половине 80-х его рост резко замедлился: эффект от высвобождения хозяйственной инициативы был практически исчерпан, и село уперлось в объективные ограничения, обусловленные малоземельем и низким уровнем технологического развития (как это было и в Советском Союзе на излете НЭПа). Более того: не имея долгосрочных прав на обрабатываемую землю, крестьяне, как правило, не поддерживали ее плодородия, — и оно уже начало падать из-за хищнической эксплуатации.

Снижение смертности из-за улучшения условий жизни усилило давление избыточного сельского населения, а колоссальный рост надежд на лучшее будущее, «революция ожиданий», вызванная бурным развитием первой половины 80-х, сталкивались с неутешительной перспективой, порождая социальное напряжение и рост недовольства.

В силу предоставленной крестьянам свободы выбора возникла реальная опасность массового прекращения выращивания зерновых в пользу более выгодных культур или организации малых производств, что периодически ставило под сомнение главный результат реформ — преодоление угрозы масштабного голода.

На практике эти трудности преодолевались при помощи периодического усиления государственного давления на крестьянство, однако китайское руководство прекрасно понимало, что это лишь паллиатив: выигрыш времени, но не само решение проблемы.

Однако главной трудностью реформ оказалась неэффективность государственного сектора экономики в первую очередь в промышленности, а также в транспорте, связи и строительстве. Преобразования второй половины 80-х, предоставившие государственным предприятиям значительные экономические свободы и окунувшие их в рынок, обнажили их массовую нерентабельность, которая стала острейшей проблемой.

Массовое их закрытие и санирование (простейшим, но далеко не единственным инструментом которых являлась приватизация) были невозможны как по социальным причинам, так и в силу значимости убыточных предприятий для экономики Китая. Закрытие их значительной части означало бы ее обрушение, разрыв технологических связей и деградацию наподобие происходившей в первой половине 90-х годов в выбравшей этот путь России.

Китайские реформаторы предпочли путь оздоровления убыточных предприятий государственного сектора государственными же усилиями, — медленный, трудный и затратный, но наименее болезненный с социально-политической и хозяйственной точек зрения.

Этот подход нашел свое идеологическое оформление в концепции «двухколейного развития экономики». Помимо теоретического обоснования множественности курсов юаня (возникшей к тому времени из жесточайшей практической потребности и стремления любой ценой стимулировать экспортные производства), она предусматривала создание условий для развития частного бизнеса при сохранении за государством не только «командных высот» в виде банковской системы, но и количественного доминирования в народном хозяйстве благодаря сохранению в его собственности наиболее крупных и современных в технологическом отношении предприятий, являющихся фундаментом национальной экономики.

Повышение закупочных цен на сельхозпродукцию, увеличение ее объемов, поддержка крупных убыточных предприятий промышленности в сочетании с концентрацией значительных финансовых средств в руках предпринимателей и неизбежному в этих условиях возникновению спекуляций привели к разбалансированию денежного оборота и, соответственно, к скачку инфляции.

Рост цен особенно болезненно ударил по наименее обеспеченным слоям общества, в том числе по студенчеству, обладающему огромной энергетикой, мобильностью и уверенностью в своих правах, переходящей в завышенное самомнение. При этом население было совершенно не подготовлено к тому, что рыночные реформы и широкомасштабное материальное стимулирование могут привести к разбалансированию товарно-денежного обращения и скачку цен (правда, по вполне уважительной причине, — реформаторы, имевшие, как правило, весьма смутное представление об экономических закономерностях, в массе своей сами об этом не догадывались).

Падение уровня жизни из-за ускорения инфляции резко обострило проблему коррупции, прежде всего в партийном и государственном руководстве. С одной стороны, она бурно развивалась по мере развития рыночных отношений (повседневная традиционная китайская культура рассматривает взятку не столько как преступление против государственности, сколько как нормальную деловую транзакцию), — а с другой, снижение реальных доходов значительной части населения многократно обостряло ее массовое восприятие.

Не стоит забывать и о том, что развитие рыночных отношений еще только начинало преобразовывать китайское общество, которое тогда оставалось по своему духу безусловно социалистическим, ставящим идею справедливости значительно выше идеи личной наживы. Использование партхозноменклатурой реформ для собственного обогащения в условиях общего обеднения вызывало в этих условиях особенно яростное негодование, вызванное не только материальными, но и моральными факторами.

Широкие слои партхозноменклатуры восприняли призыв Дэн Сяопина «становиться зажиточными» с непристойным энтузиазмом. Коррупция была тесно связана как с преступностью, так и с родственниками высших руководителей. Достаточно указать, что в 1983 году внук легендарного маршала Чжу Дэ был казнен за бандитизм! Общественное возмущение вызывал и тот факт, что дети самого Дэн Сяопина отправились учиться за границу в числе первых и заняли в итоге важные позиции в бизнесе и государственном управлении.

Пример 10

Первая попытка демократизации: «проба пера»

Протест против коррупции и болезненного роста цен в конце 1986 года вылился в студенческие демонстрации, которые в целом поддерживались населением крупных городов.

Квинтэссенцией протеста были требования большей демократии, допуска к управлению государством образованной части народа: именно это воспринималось в качестве лекарства от коррупции.

Первые демонстрации состоялись в начале декабря 1986 года в провинции Аньхуэй (родине китайской экономической реформы, что символично) и были немногочисленными: в них участвовало около 5 тыс. чел. Однако они выбросили лозунг «Без демократии нет реформ» — и он нашел живой отклик в стране: демонстрации быстро охватили Ухань, Шэнь-чжэнь и даже Шанхай, где к протесту присоединились рабочие и где он перерос в схватки с полицией.

Призывы покончить с бюрократией и коррупцией перемежались с требованиями свободы слова, а также демократизации выборов, увеличения представительства во власти интеллигенции и студенчества; дошло до восхвалений Сунь Ятсена, что при всей внешней невинности было в коммунистическом государстве страшной крамолой.

Протесты нарастали стремительно: уже в конце декабря, то есть менее чем за месяц, волнение перекинулось на Тяньцзинь и Пекин; всего в демонстрациях участвовали студенты 150 вузов в 17 городах.

Отчасти демонстрации были вызваны примером студенческих волнений в соседних странах — Южной Корее, на Филиппинах (где в феврале 1986 года студенческие демонстрации привели к падению режима Маркоса) и на Тайване, где в их результате возникла первая оппозиционная партия, а затем было отменено действовавшее на протяжении всей его истории военное положение.

Как правило, в Китае народное движение становится заметным, если соответствует интересам той или иной группировки правящей бюрократии и потому получает он нее разнообразную «подпитку» — от интеллектуальной до финансовой и военной.

Народные протесты декабря 1986 года не были исключением: начавшись стихийно, они были неявно поддержаны наиболее радикальными реформаторами китайского руководства во главе с генсеком Ху Яобаном. Единству «прагматической» фракции, сложившейся в борьбе с последышами Мао, пришел конец: надвигался тяжелейший политический кризис.

Радикалы предполагали ослабить политические ограничения, кардинально уменьшив контроль КПК за жизнью общества, так же, как были ослаблены ограничения экономические, полагая, что финансовые диспропорции порождены прежде всего перекосом между этими ключевым сферами: опережением экономических реформ по сравнению с политическими.

Подобное самоубийство совершила КПСС, — но в Советском Союзе ключевым фактором стало влияние КГБ, всерьез боровшегося с партией за власть и инициировавшего ради ее дискредитации не только демократическое, но и национальное движение, не говоря уже о культурной и политической активности криминалитета.

В постмаоистском Китае подобная самостоятельность госбезопасности (или другой силовой структуры) была невозможна: после смерти единоличного лидера прошло слишком мало времени, и различные фрагменты государственной бюрократии просто не успели обрести собственного самосознания.

Да и новые лидеры Китая, которые, в отличие от позднесоветских вождей, прошли страшную школу тоталитаризма только что, а не поколение назад, и в массе своей лично участвовали в чудовищной гражданской войне, были жестокими и зоркими: они заметили бы подобную самодеятельность и ни при каких условиях не простили бы ее.

Уже в середине января 1987 года, менее чем через полтора месяца после начала протестов, генеральный секретарь ЦК КПК Ху Яобан был отправлен в отставку. Характерно, что против него были выдвинуты обвинения не только в поддержке «буржуазной либерализации», но и в чрезмерном форсировании экономической реформы: руководство Китая вполне отчетливо сознавало, что катализатором политического недовольства стали в первую очередь экономические ошибки.

Связь протестов с высшим политическим руководством страны наглядно иллюстрируется их прекращением после отставки Ху Яобана.

Возможность политических преобразований была обсуждена лишь в сентябре 1987 года, — на очередном, что подчеркивало в пропагандистских целях отсутствие серьезных проблем, XIII съезде КПК.

Устранив политического противника, руководители Китая, как положено, взяли на вооружение конструктивную часть его подходов: было официально заявлено, что экономические преобразования и раскрепощение частной инициативы должны сопровождаться построением «социалистической политической демократии». Под последней понималось строгое разделение партийного и хозяйственного руководства, реструктуризация аппарата управления ради изживания бюрократизма, изменение системы подбора и продвижения кадров.

Чжао Цзыян провел решение о законодательном разделении всех госслужащих на административных (полномочия которых и контроль за которыми оговаривались в конституции) и профессиональных, назначаемых на открытом конкурсе по итогам экзаменов, деятельность которых должна была регламентироваться законом о госслужбе.[112]

По поручению руководства прорабатывались даже планы демократизации механизмов формирования представительной власти, — вплоть до альтернативных выборов их низших уровней с участием самовыдвиженцев. Съезд особо подчеркнул необходимость «демократических» выборов.

Понятно, что все это вызвало глубокую настороженность партхозноменклатуры по отношению к Чжао Цзыяну, ассоциировавшему себя с соответствующими переменами (Дэн Сяопин, опиравшийся на ганьбу как ключевую политическую силу, в данном потенциально опасном вопросе предусмотрительно пропустил вперед своего ставленника), и сыграло серьезную отягчающую роль в его последующей судьбе.

Но, как и у Сталина в 1936 году, до реализации политических реформ не дошло, хотя и по иной причине. Плавность преобразований и их первоначальная отработка на нижних уровнях управления, хотя и вызывали тревогу, не создавали непосредственной угрозы партхозноменклатуре и потому не спровоцировали ее восстания и энергичного уничтожения потенциальных конкурентов, ставшего основным содержанием советского Большого террора 1937–1938 годов.

Однако победа над политическим противником, продвижение на ключевые посты своих верных назначенцев (генсеком стал следующий выдвиженец Дэн Сяопина — покинувший ради этого назначения кресло премьера Чжао Цзыян), затухание протестов создало у руководства Китая своего рода «головокружение от успехов».

В результате, занявшись стратегической перспективой, оно не преодолело текущих экономических проблем, бывших глубинными причинами протеста, что сделало неизбежным их повторение.

Однако на XIII съезде ситуация еще казалась вполне благоприятной.

Было констатировано, что к 1990 году за счет удвоения среднедушевого ВНП по сравнению с 1980 годом удастся решить проблему обеспечения населения продовольствием и одеждой. Задача достичь уровня «обогреть и накормить каждую семью» («вэньбао шуйпин») являлась тактической, и ее решение представлялось очевидным.

В среднесрочном плане была поставлена казавшаяся тогда амбициозной задача за счет экономических преобразований еще раз удвоить, уже к 2000 году по сравнению с 1990 среднедушевой ВНП, что должно было позволить построить на этой базе общество «малого благоденствия на уровне семьи» («сяокан шуйпин»).

С 2000 по 2020 год предполагалось осуществить переход от создания «малого благоденствия на уровне семьи» к «малому благоденствию на уровне всего общества» — «сяокан шэхуэй».

К 2030 году было намечено повысить среднедушевой доход до уровня среднеразвитых стран, что позволило бы создать общество «всеобщей зажиточности» («гунтун фуюй»). Это рассматривалось как признак решения «в основном» задачи модернизации страны и общества.

Ставя эту стратегическую задачу и делая ее частью ключевых партийных документов, Дэн Сяопин не постеснялся использовать конфуцианский термин «сяокан», в 50-е годы примененный Чан Кайши для формулирования цели модернизации Тайваня. Это стало впечатляющей демонстрацией стремления к внутрикитайскому примирению, к сотрудничеству с недавними врагами, в боях с которыми участвовала значительная часть тогдашнего китайского руководства, — и было оценено по достоинству во всем китайском мире, включая как Китай, так и Тайвань.

За пределами же этого мира данный сигнал оказался попросту не замечен.

Даже и сейчас, даже в нашей стране, славной выдающимся уровнем китаеведения, употребленный Дэн Сяопином в качестве цели экономической реформы термин «сяокан шуйпин» сплошь и рядом переводится «в лоб», дословно, на недопустимо для аналитика суженном уровне обыденного сознания — как «уровень среднезажиточной жизни».

Между тем, в рамках конфуцианской традиции (а и китайские руководители, и партхозноменклатура, к которой они обращались, и тем более интеллигенция, которая связывала их с обществом, в основном являлись и являются ее носителями) термин «сяокан» характеризует не столько уровень жизни как таковой, а достижимое уже живущим поколением людей, при всем его несовершенстве, идеальное устройство общества, воспринимаемого в Китае (как, впрочем, и у нас) в форме государства. Благосостояние, «среднезажиточность» являются лишь частным проявлением, следствием этой достижимой несовершенными людьми идеальности, — причем далеко не самым значимым.

Таблица 1. Этапы подъема народного благосостояния КНР

Таблица 2. Основные критерии общества сяокан

* Коэффициент Энгеля — доля расходов на приобретение продовольствия, выраженная в процентах от общего объема.

Источник: С. Шорохова «Куда идет Китай?» «Континент-Казахстан», № 2, 2004. http://www.continent.kz/2004/02/13.htm

Вводя в активный политический оборот термин «сяокан» именно в значении «достижимого сейчас идеального общества»,[113] Дэн Сяопин сделал синонимом последнего свою цель — рыночный социализм. В силу тогдашнего настороженного отношения к термину «рынок» его предпочитали обтекаемо называть «социализмом с китайской спецификой».

Однако нарастание социально-политической напряженности скоро отодвинуло идею построения «идеального общества» на второй план (хотя после преодоления политического кризиса, в условиях бурного экономического роста ее как ни в чем не бывало вспомнили и вновь «подняли на щит»).

В начале 1988 года началась реформа заработной платы: регулирование было ослаблено, зарплаты благодаря усилению материального стимулирования выросли, и сбалансированность потребительского рынка была разрушена. Возник серьезный дефицит товаров.

Чтобы исправить ситуацию и восстановить сбалансированность рынка, в мае 1988 года Дэн Сяопин и Чжао Цзыян настояли на необходимости решительной реформы цен, и летом была официально обнародована программа перехода на полностью рыночное ценообразование. Это вызвало потребительскую панику и массовую скупку товаров. Реформаторы были вынуждены пойти на попятный, введя двухлетний мораторий на реформу цен и объявив об отказе от радикального подхода к ней.

Однако инфляция резко ускорилась, что вновь больно ударило по наименее обеспеченным слоям общества, наиболее активным из которых было студенчество. По итогам 1988 года рост цен ускорился более чем втрое — до 27,9 % (по сравнению с 8,9 % в 1987 и 6,6 % в 1989 году, после «завинчивания гаек»)

Руководство Китая вернулось к идее отказа от форсирования экономической реформы ради нового «урегулирования» экономики, то есть преодоления возникших разрушительных дисбалансов. Сам возврат к термину «урегулирования», применявшемуся для обозначения усилий по нормализации хозяйственной жизни после смерти Мао Цзэдуна, подчеркивал осознание и признание государством серьезности положения, — однако одного осознания оказалось мало.

Управление экономикой всецело перешло в руки премьера Ли Пэна, стремившегося ужесточением финансовой политики сбить инфляцию. Однако негативные социальные последствия такой политики проявлялись раньше позитивных макроэкономических.

В результате высокая инфляция, возникновение товарного дефицита и возвращение в ряде регионов нормированного снабжения по карточкам (наблюдавшееся в то время и в Советском Союзе), а также растущая коррупция, раздражая общество, подняло новую волну народного, прежде всего студенческого движения с требованиями демократизации политической системы.

Государство же было, по сути дела, парализовано высоким дефицитом бюджета.

5.2.4. Кризис на Тяньаньмэнь: спасение от советского пути

В отличие от 1986 года, протесты начались не в отдаленных провинциях, а непосредственно в Пекине (а также в других крупнейших городах, включая Шанхай и Гуанчжоу), что делало их особенно опасными. Непосредственной причиной стала смерть 15 апреля 1989 года опального Ху Яобана, ставшего для интеллигенции и студенчества символом демократизации, успешных преобразований и жертвой консерваторов.

Вновь, как в день поминовения умерших в апреле 1976 года, люди собрались на площади Тяньаньмэнь. Тогда они поминали Чжоу Эньлая — и связывали свои надежды с Дэн Сяопином: протестующие вешали на ветви деревьев маленькие бутылочки, название которых по-китайски созвучно с его именем.

Теперь люди поминали Ху Яобана, за 13 лет до этого бывшего верным соратником Дэна, и требовали его реабилитации. Сам же Дэн Сяопин стал в глазах активной части общества олицетворением реакции и символом консерватизма: теперь вышедшие на площадь публично разбивали маленькие бутылочки.

Демонстрации быстро приобрели массовый характер: они проходили под лозунгами демократизации и борьбы с коррупцией. Многих участников подвозили из других регионов страны, в том числе централизованно.

22 апреля, в день похорон Ху Яобана, на площади Тяньаньмэнь собралось уже 50 тысяч человек. Студенты передали правительству требование встречи с премьером Госсовета Ли Пэном. После его отказа студенты провели массовый «Марш к центру Пекина»; к началу мая на площади Тяньаньмэнь возник постоянный палаточный городок студентов.

Через некоторое время студентов начали поддерживать уже не только интеллигенция и «городские маргиналы», как элегантно формулируют китайские источники, но и рабочие промышленных предприятий Пекина, что создало непосредственную политическую угрозу власти КПК.

Дэн Сяопин, к тому времени уже бывший патриархом китайского государства и по мере необходимости вызывавший государственных руководителей к себе домой, узнал о беспорядках лишь 25 апреля, но побоялся разгонять протестующих за две недели до визита Горбачева, который должен был стать (и стал) его личным триумфом в отношениях с «северным соседом».[114]

Дело ограничилось жесткой редакционной статьей в «Жэньминь Жибао», которая содержала оценки Дэна без ссылок на него и в результате лишь подлила масла в огонь. Не дождавшись организационных выводов после нее, протестующие сочли это признаком испуга и растерянности власти, и их численность выросла на порядок.

Чжао Цзыян, вернувшийся из поездки в Северную Корею, в официальных выступлениях 3 и 4 мая практически поддержал студентов, заявив, что «они не выступают против основ нашей системы». Будучи приглашен к Дэн Сяопину домой, он, несмотря на его увещевания, настаивал на этой оценке, полностью противоречащей позиции Дэна, который с самого начала выступлений считал студентов «бунтарями», грозящими существованию Китая.

Дэн Сяопин, который последовательно поддерживал стремящегося к политическим реформам Чжао, полагая, что отказ от политических реформ затормозит развитие экономики, после этого разговора окончательно изменил свое отношение и к нему, и к политическим реформам.

Демонстрации между тем начали перерастать в студенческие забастовки. Большая группа студентов 13 мая объявила на Тяньаньмэнь голодовку с требованием прямых переговоров с правительством (на самом деле они хотели, прежде всего, привлечь внимание приезжавшего через день Горбачева). Демонстрациями к тому моменту был охвачен 51 город.

Как и в прошлый раз, движение протеста не только апеллировало к радикалам в руководстве КПК (включая Чжао Цзыяна и его окружение), но и во многом направлялось ими. Насколько можно судить, вчерашними верными соратниками Дэн Сяопина, помимо сугубо идеологических соображений, двигали и вполне прагматические интересы борьбы за власть. Чтоб стать полновластными хозяевами страны, им надо было освободиться от его влияния, и они рассчитывали достичь этого при помощи форсирования реформ и пробуждения политической активности народа, в том числе в ходе антикоррупционной борьбы.

Кульминацией интриги стал визит Горбачева 15–18 мая, который, по некоторым данным, даже жил в гостинице, выходившей окнами на площадь (окна сопровождавшего его Е. М. Примакова на площадь выходили точно, и участники протеста устраивали под ними адресные митинги, обращаясь к нему персонально).

Вдохновленные советской «перестройкой и демократизацией» студенты (а традиции уважения к «старшему брату» сохранились в китайском обществе, несмотря на десятилетия маоистской пропаганды и террора) приветствовали ее отца, — и Горбачев, по некоторым данным, даже порывался выйти к ним для неформального общения, как делал это во многих местах мира.

Он прекрасно понимал, что это вызовет форсирование протестов, но не возражал против прихода к власти в Китае демократов, рассчитывая на более простые отношения с ними, чем с Дэн Сяопином. Если верить сообщениям об этом, удержал его от вмешательства во внутренние дела Китая Е. М. Примаков.

Правда, отношение Горбачева к протестам как таковым было резко негативным: «Вот тут некоторые из присутствующих подкидывали идею пойти китайским путем. Мы сегодня видели, куда ведет этот путь. Я не хочу, чтобы Красная площадь походила на площадь Тяньаньмэнь». (Надо отметить, что принципиальное нежелание навязывать свои принципы и ценности другому обществу были оценены китайским руководством и сыграли огромную роль в последующем улучшении двусторонних отношений, несмотря на всю разницу стратегий и взглядов. О глубине расхождений свидетельствует следующий эпизод: когда в ходе встречи с Дэн Сяопином Горбачев примиренчески заявил: «Вы начали преобразования с экономики, а мы — с политики, но в итоге придем к одному результату», — Дэн лапидарно возразил: «Мы придем к разным результатам». Но сказал он это так, что Горбачев никогда ни слова не упомянул о данном эпизоде ни в своих мемуарах, ни в многочисленных личных беседах).

Утром 16 мая, на другой день после прилета, Горбачев встретился с Дэн Сяопином (который ради такого случая выехал из своего дома в здание ВСНП) и закрепил нормализацию отношений, по сути дела, на условиях Китая. Это вряд ли пришлось ему по вкусу, — тем более что Дэн не постеснялся напомнить ему о несправедливостях, которые терпел Китай от царской России и от Советского Союза, и Горбачев стерпел это, наверняка дискредитировав себя этим в глазах патриарха китайской государственности.

Общение же с демократически ориентированным Чжао Цзыяном, которого уже тогда звали «китайским Горбачевым», вечером того же дня было для него значительно более комфортным. Китайский генсек сам заговорил с советским о студенческих волнениях, выступил в поддержку многопартийной системы, а закончил беседу довольно циничным в свете сказанного указанием на то, что за все, происходящее в Китае, отвечает лично Дэн Сяопин.

Воодушевленный поддержкой Горбачева и полным (как ему казалось) взаимопониманием с ним, Чжао Цзыян, похоже, списал своего учителя и наставника со счетов. Практически немедленно после встречи с Горбачевым собрав заседание руководства, он потребовал дезавуировать редакционную статью «Жэньминь жибао» с оценками студенческих выступлений, данных Дэном, и опубликовать официальное заявление в поддержку студентов.

Следующим же утром, 17 мая Дэн Сяопин, видя, что ситуация выходит из-под контроля, вызвал к себе домой руководителей Китая. Представители консервативной части руководства КПК, стремившиеся к сохранению управляемости ситуацией, констатировали, что массовое движение грозит государственному строю и порождает хаос. Поскольку экономическая реформа, уже принесшая бесспорные положительные плоды для всего народа, была безусловной ценностью, объединяющей не только руководство КПК, но и все общества, недопустимость разрушения государства и нарастания хаоса обосновывалась тем, что это помешает проводить экономическую реформу. В последующем данная позиция стала официальной.

Поддержка либеральной позиции Чжао Цзыяна на этом совещании была минимальной, и его участники приняли решение подавить волнения сразу после отъезда Горбачева. Чжао отказался быть причастным к намеченному насилию и утратил власть: на него просто перестали обращать внимание, хотя формально он все еще оставался генсеком.

Исключением (не считая дни его отставки и ареста) стал его визит на площадь Тяньаньмэнь рано утром 19 мая, сразу после отъезда Горбачева. Он слезно просил собравшихся демонстрантов, численность которых уже превысила миллион человек, прекратить голодовку и разойтись, обещая выполнить их требования (притом, что, в отличие от них, он прекрасно знал, что у него уже нет власти выполнить свое обещание).

Визит Чжао Цзыяна лишь продемонстрировал студентам их силу и подстегнул протест, а не ограничил его.

Это жалкое зрелище транслировалось по телевидению, — вероятно, по указанию самого Чжао, — и Дэн Сяопин, увидев его, не смог сдержать негодования (что бывало с эти закаленным жизнью человеком крайне редко).

В тот же день 19 мая, сразу после отъезда Горбачева и позора Чжао, правительство Китая запретило все манифестации.

Участники протеста отказались подчиниться им, и 20 мая Ли Пэн впервые в истории КНР перевел Пекин на военное положение: стратегические объекты города перешли под охрану военных частей, забастовки были запрещены. Это резко снизило накал протеста (численность собравшихся на Тяньаньмэнь снизилась более чем втрое — до 300 тыс.), однако голодовка на площади и постоянный митинг сочувствующих ей продолжался.

Пример 11

Подавление протестов на Тяньаньмэнь: хроника

Менее чем за неделю, к 26 мая к Пекину со всего Китая было переброшено почти полмиллиона солдат.

Сохранение лагеря протеста демонстрировало беспомощность власти и потому было недопустимым для нее. 30 мая была предпринята попытка вытеснить протестующих с площади Тяньаньмэнь мирными методами, простой демонстрацией силы, однако протестующие блокировали колонны бронетехники «на дальних подступах» и не пропустили их даже в центр столицы.

В тот же день на площади студенты художественного института соорудили из гипса огромную скульптуру — вариацию на тему статуи Свободы в Нью-Йорке, названную Богиней Демократии.

Убедившись в том, что протест лишь ослаблен и локализован, но не прекращен и в любой момент может усилиться, Дэн Сяопин отдал приказ о силовом разгоне палаточного лагеря на Тяньаньмэнь.

Это решение далось ему дорогой ценой. Даже Мао Цзэдун не применял армию (не говоря уже о танках) против собственного народа, тем более в центре столицы. Надо учитывать и сакральной значение Тяньаньмэнь — «площади небесного спокойствия» — для традиционного китайского сознания.

Недаром Дэн Сяопин дал приказ любой ценой не допустить пролития крови непосредственно на площади. Разгром баррикад, воздвигнутых протестующими на самой Тяньаньмэнь и на подступах к ней, уничтожение палаточного лагеря и вытеснение студентов с площади началось днем 3 июня. Первоначально военные пытались выполнить свою миссию без применения оружия, но студенты, у которых отбирали мечту о лучшем и справедливом мире, оказали отчаянное сопротивление. За день они сожгли несколько десятков единиц техники, включая танки; против солдат применялись арматура, булыжники, бутылки с бензином, отставших забивали палками насмерть, — и армия была вновь остановлена еще на подступах к Тяньаньмэнь.

В ночь на 4 июня, дав протестующим последнюю возможность разойтись, армия применила слезоточивый газ и открыла огонь на поражение. Но даже несмотря на это, войска смогли прорваться к площади и окружить ее лишь к середине ночи. Окончательно протестующих выдавили с нее танками к утру 4 июня, — и в переулках вокруг Тяньаньмэнь воцарился кровавый ад. Утром 4 июня были заняты войсками университетские городки и общежития, но сообщение о подавлении «контрреволюционного мятежа» было зачитано по радио лишь 5 июня, а зачистка столицы армейскими подразделениями продолжалась на протяжении всего дня.

Мировую печать обошла фотография так и оставшегося неизвестным молодого мужчины с портфелем, вставшего 5 июня на пешеходном переходе через бульвар Сиань на пути колонны танков, — и колонна, несмотря на уже пролитые в Пекине реки крови, ждала полчаса, пока его не увели.

Официально правительство объявило о 241 погибшем, но так никогда и не опубликовало их список. Оценки жертв среди гражданского населения колеблются от 400–800 чел. (ЦРУ, уровень компетентности которого не позволяет рассматривать эти данные всерьез) до 2,6 тыс. чел. (китайский Красный крест); наиболее вероятно, что их было больше тысячи. Точные данные о погибших военнослужащих даже не сообщались; минимальные оценки указывают на десятки солдат и офицеров. Численность раненых обычно оценивается в 7-10 тыс. чел., ряд источников говорит о 3 тыс. гражданских и 6 тыс. военных (сама пропорция говорит об ожесточенности сопротивления митингующих).

Арестовано было несколько десятков тысяч человек, включая лидеров и активистов первых этапов протеста, которые отошли от него в ходе его радикализации.

Негодование образованной части общества было огромным; в первую годовщину событий в городке Пекинского университета в знак протеста против Дэн Сяопина, «который убил наших детей и которому мы это никогда не простим», вновь публично били маленькие бутылочки. Но уже во вторую годовщину под влиянием трагических событий, набиравших силу в Советском Союзе, оценка многих студентов и преподавателей, даже непосредственно участвовавших в беспорядках, изменилась на противоположную: осуждая жестокость власти, они признавали ее вынужденный характер и, в конечном счете, оправдывали тем, что без нее не удалось бы сохранить государство.

Подавление протеста на Тяньаньмэнь с неопровержимой ясностью вскрыло не только его организованный характер, но и прочные связи протестующих с частью руководства КПК. Достаточно указать, что шедшие на площадь войска потеряли в самом Пекине и еще на подходе к нему около четырех десятков бронетранспортеров и даже танков сожженными не только «коктейлями Молотова» и пропитанными бензином одеялами, которые набрасывали на воздухозаборники двигателей, но и выстрелами из гранатометов.

Не известно ни одного случая, когда военные открыли бы ответный огонь и попытались бы подавить огневые точки, часто расположенные в жилых домах; как правило, они бросали горящую технику вместе с экипажами (значительная часть которых обрекалась этим на гибель) на дорогах, спеша к центру столицы.

Для восстановления полного контроля над ситуацией и нормализации жизни Пекина потребовалось несколько дней. Отдельные столкновения с войсками происходили в разных районах города и после окончательного разгона протестующих на Тяньаньмэнь.

Пленум ЦК КПК, посвященный анализу трагических событий, собрался лишь в конце июня. Ответственность за политический кризис была возложена на Чжао Цзыяна, который был снят с поста генерального секретаря и заменен на мэра Шанхая Цзян Цзэминя, за два года до этого жестко подавившего студенческие протесты в Шанхае. Дэн Сяопин не только сохранил, но и упрочил своей авторитет в партии, окончательно заняв позицию абсолютного, непререкаемого лидера, чье мнение не подлежало сомнению и обсуждению. (Это позволило ему на следующем, ноябрьском пленуме ЦК КПК уйти с последнего из занимаемых им формальных постов — председателя Военного совета ЦК КПК — сохранив при этом практическую полноту власти.)

Хотя протестующие не выступали против социализма как такового, официальным выводом из «событий на Тяньаньмэнь» стало постулирование недопустимости «буржуазной либерализации», которая неминуемо разрушила бы государственный строй, отменила бы руководящую роль КПК, ликвидировала бы доминирование государства в экономике и в итоге перевела бы Китай с социалистического на капиталистический путь развития.

Строго говоря, именно подавление фактического восстания и извлечение из него политического урока окончательно не позволило Китаю пойти по советскому пути, неминуемо увенчавшемуся бы национальной катастрофой.

Решив вопрос о власти, июньский пленум ЦК КПК не принял содержательных решений об изживании социально-экономических причин протеста: в разгар острого политического кризиса, в ситуации национального шока от антипартийных выступлений огромных масс молодежи и пролитой крови было просто не до того.

Однако было ясно, что экономические реформы достигли объективных пределов, связанных прежде всего с невозможностью автоматического «вписывания в рынок» крупных государственных предприятий и с исчерпанием возможностей экстенсивного, пусть даже и рыночного развития преимущественно мелкотоварного сельского хозяйства. Активизация реформ в этих условиях означала усиление экономических дисбалансов и рост социально-политического напряжения.

Осмысление новой ситуации было проведено на V пленуме ЦК КПК в ноябре 1989 года. Название его резолюции — «О дальнейшем урегулировании, упорядочении и углублении реформы» — маскировало практический отказ от углубления рыночных преобразований в пользу политики «урегулирования».

Главной целью периода до 1992 года, который стал третьим этапом китайских реформ, было названо преодоление социальной напряженности. Социальная справедливость достигалась за счет резкого торможения развития рыночных отношений и усиления идеологизации общественной жизни — вплоть до возобновления прочно забытых к тому времени маоистских призывов к «возрождению духа Яньани» (коммунистической территории времен гражданской войны), «обострению классовой борьбы», «следования образцам Дацина и Дачжая» (то есть к самоотверженному интенсивному труду без материального вознаграждения). Однако в новую эпоху эти призывы так и остались призывами: их цель заключалась не более чем в «стравливании пара», в смягчение социальной напряженности за счет временного разрешения революционной риторики (которая, кроме того, запугивала сторонников рыночных отношений, парализуя их возможный протест против фактической приостановки реформ).

Ноябрьский пленум завершил организационные и кадровые изменения, вызванные трагедией на Тяньаньмэнь, официальным уходом Дэн Сяопина. Как военный руководитель Китая, он жестко подавил гражданский протест, против которого оказались бессильны гражданские и партийные, и государственные власти. Его отставка с должности председателя Военного Совета ЦК КПК стала и неявным покаянием за принесенные на алтарь стабильности жертвы, и внятным обозначением того, что произошедшее ни в коей мере не является военным переворотом, и военные по-прежнему не претендуют на политическую власть.

Вместе с тем его влияние ослабло. Публично пролитая кровь вызвала шок и проклятия в китайском обществе, а руководство, несмотря на проявленную непреклонность, было потрясено свершившимся. Свободный доступ публики на Тяньаньмэнь, закрытую под предлогом ремонта на долгих 11 лет, был вновь открыт лишь в декабре 2000 года. Тогда за 2,5 часа присутствия на ней одного из авторов за попытки протеста полиция весьма жестко задержала 11 протестующих (двенадцатым стал сам попавший «под горячую руку» автор, правда, там же освобожденный, как иностранец), — и это далеко не в первый день ее открытия!

Новые руководители сдержанно относились к экономическим реформам, справедливо полагая произошедший политический катаклизм их закономерным следствием. Премьер Госсовета Ли Пэн,[115] приемный сын Чжоу Эньлая, был давним противником Чжао Цзыяна (еще в 1981 году последний, будучи премьером, длительное время препятствовал назначению Ли Пэна, четверть века проработавшего в отрасли и имевшего прекрасное образование, министром энергетики, так что назначение состоялось лишь после вмешательства ряда партийных руководителей старшего поколения), поддерживавшегося Дэн Сяопином вплоть до начала мая 1989 года, и возглавлял фракцию «консерваторов».

Цзян Цзэминь, возглавивший партию благодаря энергичному подавлению студенческих волнений в Шанхае, мэром которого он был, и безоговорочной поддержке, оказанной им Дэн Сяопину в политическом кризисе апреля-мая 1989 года, также не был пламенным сторонником экономических реформ.

В результате Дэн не только лишился формальных постов в государстве, но и оказался если и не в идеологической изоляции, то, во всяком случае, в идеологическом одиночестве.

Во время проведения политики «урегулирования» государство официально призывало к «чистоте идеологии» и защите основ социализма, что на практике означало ограничение развития частного сектора. Представители левацкого, консервативного крыла китайского руководства, потрясенные и напуганные событиями на Тяньаньмэнь, считали, что экономические реформы, начатые Дэн Сяопином, уничтожают социализм, и настойчиво требовали сворачивания реформ, в первую очередь — прекращения политики привлечения иностранных инвестиций (превращающей Китай в «придаток международной буржуазии») и ликвидации специальных экономических зон, рассматриваемых прежде всего не как «валютные цеха» огромной страны, а как «рассадники буржуазной идеологии». На горизонте маячила реальная угроза возобновления идейно-политических чисток.

Торможение экономических реформ, переориентация государства на достижение социальной справедливости и подавление инфляции при помощи ужесточения финансовой политики резко затормозили хозяйственный рост. Если в 1987–1988 годах ВВП увеличивался соответственно на 11,6 и 11,3 %, то в 1989 упал до 4,1 %, в 1990 — до 3,8 %, и лишь в 1991 году (когда Китай уже получил позитивный эффект от доступа к ресурсам и рынку распадавшегося Советского Союза) увеличился до 9,2 %.

Развитие частного бизнеса было существенно ограничено политикой «урегулирования». Так, по регистрационным данным, в 1993 году в Китае существовало 286 тыс. частных предприятий (хотя министерство промышленности и торговли утверждало, что их более 300 тыс.) — лишь 3,2 % от общего их числа, на долю которых приходилось 2,5 % рабочих и служащих. Выпуская 1,2 % продукции промышленности, они обеспечивали 1,5 % розничного товарооборота, выплачивая при этом 8,2 % промышленно-торговых налогов.

Частники выплачивали около 50, а в отдельных регионах — до 80 видов налогов и обязательных сборов почти 30 ведомствам, при этом реальная сумма поборов превышала величину официальных выплат в 3–4 раза. Стремясь избежать поборов и налогов, а также защититься от репрессий в случае резкого ухудшения политики, бизнесмены маскировали свою деятельность: в Китае появились «шесть ложных» видов предприятий, служащих для маскировки частного бизнеса: государственных, коллективных, иностранного капитала, школьных, инвалидов, «грамотной молодежи». С их учетом количество частных предприятий оценивалось китайскими специалистами в 4-10 больше официально зарегистрированных.[116]

Важным фактором, сдерживающим развитие частной инициативы, стал рост численности чиновников: в 1992 году она достигла 11,5 млн. чел., а расходы на содержание госаппарата росли максимальными за все время существования нового Китая темпами. С 1978 по 1992 годы они выросли с 4,9 млрд. до 43,7 млрд. юаней, а их доля в государственном бюджете — более чем в два раза, с 4,4 до 9,7 %. И это не считая расходов на госаппарат по внебюджетным статьям расходов.

Но и бюджетные расходы на государственное управление почти равнялись расходам на просвещение — в ситуации, когда в 1992 году в стране насчитывалось 178 млн. школьников и студентов, а малограмотность, несмотря на это, оставалась острейшей проблемой.

По данным четвертой переписи населения, проведенной летом 1990 года, малограмотными или полностью неграмотными было 15,9 % населения старше 15 лет (180 млн. чел.). Более 37 % населения старше 15 лет имели лишь начальное образование, 23,3 % — неполное среднее, 8 % — полное среднее и только 1,4 % — высшее образование.

Интеллектуальным трудом было занято лишь 8,5 % экономически активного населения (48 млн. чел.), 4 % (22 млн. чел.) являлись дипломированными специалистами со средним специальным и высшим образованием.[117]

Экономическое положения Китая было тяжелым, но в 1992 году, после распада Советского Союза, открывшего колоссальные рынки сбыта китайской продукции и доступ к огромным запасам разнообразного сырья, Дэн Сяопин увидел: его время снова пришло. Политические и экономические последствия катастрофы на Тяньаньмэнь к тому моменту были в целом преодолены, политика «урегулирования» выполнила свои задачи и полностью исчерпала себя: значит, настала пора форсировать экономические реформы и захватывать открывающиеся новые рынки.

В середине января 87-летний старец, вспомнив политическую технику Мао Цзэдуна, отправился в поездку по наиболее экономически развитым, южным регионам Китая, посетив Гуаньчжоу, Шэньчжэнь, Чжухай и встретив китайский Новый год в Шанхае.

В ходе поездки, задним числом названной «инспекционной», он провел огромное число встреч с местными руководителями и выступлений, в которых с юношеской энергией проводил мысль о важности экономических преобразований и политики «открытости», настойчиво критикуя их левых противников. Разумеется, для сбалансированности Дэн Сяопин никогда не забывал о призывах противостоять и правой, буржуазной идеологии.

Китайские СМИ находились под контролем оппонентов Дэна и потому поначалу полностью игнорировали его поездку. Если бы не незначительная поддержка Цзян Цзэминя, «южное турне» вообще могло быть сорвано его политическими противниками в самом начале, но и в его ходе он не мог даже публиковать статьи под своим именем. Лишь под псевдонимом Хуан Фупин он, в конце концов, смог разместить несколько своих статей в поддержку экономической реформы в шанхайской газете «Цзефан жибао».

Только после того, как жители посещаемых Дэн Сяопином городов, начав узнавать о его поездке, стали стихийно выражать ему широкую и активную поддержку, Цзян Цзэминь, наконец, открыто и безоговорочно высказался в его пользу. Но все равно информация о «южном турне» была опубликована центральными китайскими СМИ лишь через несколько недель после его завершения.

Восторг и облегчение, с которыми китайское общество восприняло идеи Дэн Сяопина, хорошо выражают процитированные в одной из первых публикаций, прорвавших информационную блокаду вокруг него, строки танского поэта Ли Хэ: «Прилетел ветер с Востока, раскрыл глаза весне».

В результате частное мнение председателя Всекитайской ассоциации игры в бридж (это единственный официальный пост, который оставил себе архитектор китайских реформ), энергично поддержанное широкими слоями общества, было воспринято руководством крупнейшей политической партии мира: уже осенью 1992 года XIV съезд КПК провозгласил новый этап реформ: курс на строительство «социалистической рыночной экономики».

Сторонники Дэн Сяопина (в основном уже новые) начали подниматься на ключевые высоты государственного управления, но главное — регулируемый государством рынок стал восприниматься не как угроза стабильности, а как естественный инструмент построения социалистического общества. Экономический рост вновь ускорился: в 1992 году он достиг 14,2 % и уверенно превышал 10 % во все последующие годы вплоть до 1997, когда начался глобальный кризис неразвитых экономик.

Определение социально-экономической цели преобразований, не сдерживающей, но, напротив, стимулирующей развитие рыночных отношений и повышение эффективности экономики и снимающей, пусть и всего лишь на уровне формулы, противоречие между развитием частного капитала и сохранением власти коммунистической партии, было исключительно важно для тогда все еще глубоко идеологизированного китайского общества. Путь к этой формуле был долог и извилист, — от «плановой экономики с элементами рыночного регулирования» через «сочетание плана и рынка».

Генсек ЦК КПК и председатель КНР Цзян Цзэминь четко зафиксировал, что новый виток реформ ни в коей мере не является отказом от прошлого, позволившего построить «начальную стадию социализма», а служит лишь улучшением и дальнейшим развитием уже созданного. Эта конструкция позволила использовать экономические преобразования для укрепления легитимности власти КПК, — по крайней мере, на пропагандистском уровне.

5.2.5. Стратегический фундамент для будущего созидания: наследие Дэн Сяопина

В отличие от «идей Мао Цзэдуна» (у которого действительно были отдельные разрозненные «идеи»), «теория Дэн Сяопина», воспеваемая в Китае, — понятие условное и имеющее мало отношения к реальности.

Великий практик и прагматик, Дэн Сяопин не интересовался не только выстраиванием теорий, но и простым теоретическим обоснованием собственных действий: видя цель, он просто шел к ней, более или менее аккуратно и вовремя обходя в изобилии встречавшиеся на пути препятствия и произнося идеологически приемлемые для элиты и народа слова.

Формулу «теория Дэн Сяопина» ввел в массовый политический оборот и активно пропагандировал наследовавший ему Цзян Цзэминь. Цель была по-дэновски прагматична: укрепить собственный авторитет (весьма шаткий из-за поощрения все более раздражавшего страну обогащения), представив себя воплотителем в жизнь теоретических заветов великого и всеми почитаемого предшественника.

Именно поэтому Дэн немедленно после своей смерти в 1997 году был официально провозглашен «великим марксистом, великим пролетарским революционером, государственным деятелем, военачальником и дипломатом; одним из главных руководителей Коммунистической партии Китая, Народно-освободительной армии Китая и Китайской Народной Республики; великим архитектором китайских экономических реформ и социалистической модернизации».

По сути дела, «теорией Дэн Сяопина» (или, как минимум, ее краеугольными камнями) объявлены два метода, которыми он активно пользовался на протяжении всей жизни. Первым был «практика — единственный критерий истины» (воплощенный не только в знаменитой формуле «неважно, какого цвета кошка, если она ловит мышей», но и в категорическом приказе «не спорить по вопросам теории», «не вдаваться в дискуссии»), вторым — «метод нащупывания» (воплощенный в формуле «переходить реку надо медленно, по очереди нащупывая подводные камни как точки опоры»).

По сути, Дэн Сяопин «заменил «общественную по характеру собственности экономику и доведенную до крайней степени концентрацию политической власти» (то есть «Маркс плюс Цинь Ши-хуан-ди»,[118] или «экономика на основе общественной собственности плюс политика на основе крайнего тоталитаризма») капиталистической экономикой. При этом он сохранил ту часть формулы Мао Цзэдуна, которая относится к тоталитаризму».[119]

Однако именно он, несмотря на неустанную заботу о сохранении жесткой политической власти, придал государственному аппарату гибкость и создал систему поэтапной сменяемости высших руководящих кадров, при которой даже лидер страны обладает всего лишь наибольшим влиянием, но занимает только часть ключевых позиций и потому всегда может быть одернут, а то и смещен своими коллегами.

Безусловной исторической заслугой Дэн Сяопина представляется сохранение управляемости огромной разнородной страны при осуществлении колоссального хозяйственного переворота. Он отнюдь не был одержим властью, пусть даже моральной: он просто слишком хорошо, на собственном опыте и опыте своих близких знал запредельную цену и ужасы социальных катаклизмов.

Дэн Сяопин показал, сколь многое можно сделать на основе простого здравого смысла, опираясь на всепобеждающий, преодолевающий все личные трагедии исторический оптимизм.

Его мудрость проявлялась в том, что он никогда не торопился, пока это было возможно, и в полном соответствии с китайской исторической и культурной традицией исходил из абсолютного доминирования стратегических соображений над тактическими нуждами. Он полностью соответствовал черчиллевскому определению политика как «мыслящего поколениями». Классическое проявление этого — ответ на вопрос в связи с 200-летием Великой Французской революции: мол, ей еще рано давать оценку, так как прошло слишком мало времени. Стремясь выражать свои мысли максимально просто, ясно и лаконично, почетный председатель Всекитайской ассоциации игроков в бридж, похоже, даже не подозревал о том, что его ответ может быть воспринят всего лишь как лукавая шутка. А мы искренне смеялись над ней два десятилетия, восторгаясь сухим и тонким юмором патриарха, — пока не замерли перед действительно простодушной, но глубокой крестьянской мудростью, когда в научный оборот были введены факты, неопровержимо свидетельствующие о колоссальном, выражаясь языком Ленина, «субъективном факторе» Великой Французской революции, о том, что она, помимо объективных причин, была вызвана и сознательным и при том внешним вмешательством, став первым в истории современного человечества результатом масштабного применения технологий социальной инженерии.

Правда, нельзя исключить и того, что Дэн Сяопин попросту не понял вопроса, спутав Великую Французскую революцию, как полагают современные американские аналитики, со студенческими волнениями во Франции в мае 1968 года.

Формула его успеха — сохранение «командных высот» государства в экономике и управляющей структуры (в случае КНР — коммунистической партии) в политике как залог сохранения стабильности — является, похоже, универсальным правилом не только для перехода от централизованно планируемой экономики к рынку, но и вообще для всех масштабных общественных преобразований.

Этот вывод из его практических действий вполне достоин того, чтобы лечь в основу если не всеобъемлющей, то, во всяком случае, комплексной теории социальной инженерии, — подобно тому, как действия Рузвельта и его администрации по вытаскиванию Америки из тисков Великой депрессии были осмыслены величайшим экономистом нового времени Дж. М. Кейнсом и легли в основу названной его именем теории.

Кстати, из выдающихся политиков ХХ века Дэн Сяопина можно сравнить разве что с Рузвельтом: добившись власти в растерянной и разоренной стране, он оказывал на нее постоянное и огромное моральное влияние. Дав своему народу сплотившие его четкие и простые ориентиры, он создал устойчивые, успешно самовоспроизводящиеся и уверенно развивающиеся и после него экономические и управленческие механизмы и институты.

Дэн создал современный Китай, как Рузвельт — современные США и, как Рузвельт Америке, придал Китаю импульс, обеспечивший тому прогресс в самых разнообразных и самых тяжелых условиях на протяжении долгих лет после его смерти.

США стали величайшей державой, лидирующей в мире и доминирующей в нем, благодаря Рузвельту.

Китай уверенно идет к мировому лидерству и до ожидающих его неизбежных потрясений, вероятно, еще успеет достичь его именно благодаря Дэн Сяопину.

5.3. Обретение могущества и нарастание диспропорций

После возобновления в 1992 году активных экономических преобразований Дэн Сяопин практически не вмешивался в государственное управление Китаем, оставаясь высшим общественным и политическим авторитетом.

Ранее государство говорило лишь о дополнении плановой системы рынком, призванным играть вспомогательную роль; с 1992 года формула «строительство социалистической рыночной экономики» делало целью уже рынок. Превращение социализма из смысла существования государства во вспомогательный инструмент рыночной экономики и стало сутью периода развития Китая, на который пришелся последний этап жизни Дэн Сяопина.

5.3.1. Вытеснение социализма рынком на ценностном уровне

Постепенный характер перехода к «социалистическому рынку» проявлялся в том, что никто всерьез и не пытался сразу, с ходу и полностью заменить плановую систему рыночной: после потрясений эпохи Мао такой «большой скачок наоборот» в принципе не мог быть принят даже самыми либеральными слоями общества.

Этому способствовала и традиционная китайская система ценностей, по которой наибольшее почтение в обществе вызывали ученые и чиновники (обычно эти понятия совмещались), находившиеся на верху социальной иерархии. Дальше следовали крестьяне (значительная часть которых находилась, по сути дела, на положении свободных фермеров[120]), дальше ремесленники и лишь на последнем месте находились торговцы.

В ходе страшных бедствий ХХ века социальный статус крестьянства резко снизился; экономические реформы, в свою очередь, резко повысили статус бизнесмена: наряду с учеными и чиновниками, а также военными они оказались на самом верху социальной лестницы. Ниже них стоят люди «свободных профессий», далее — наемные работники, и в самом низу — крестьяне.

Однако, несмотря на кардинальный характер реструктуризации общества, бизнесмены до самого последнего времени не могли навязать ему ни свои ценности, ни свою приоритетность как социальной группы. Причины этого заключались не только в инерционности социальной психологии, но и в сохранении всей реальной полноты власти у государственной бюрократии: каким бы высоким ни был уровень потребления успешных бизнесменов и каким бы стремительным — рост их социального статуса, их судьба все равно всецело зависела от политических решений, принимаемых партией и осуществляемых органами государственного управления.

Государственная политика заключалась в постепенном и жестко контролируемом развитии рыночного сектора «в тени» государственного. По мере его укрепления, наращивания конкуренции и опыта саморегулирования прямые государственное управление и контроль заменялись косвенным государственным стимулированием и мерами макроэкономической политики.

Вместе с тем одной из основных целей реформ был отказ от социализма как метода организации экономики; характерная для него государственная собственность даже на уровне лозунгов (например, «создать на месте государственных предприятий систему современных (конкурентных) предприятий») неявно рассматривалась как архаичная причина неэффективности, являющаяся проблемой, подлежащая устранению.

Использование самого термина «социализм» в провозглашенной в качестве цели государства «социалистической рыночной экономике» отражало лишь необходимость поставить создаваемую рыночную экономику на службу обществу, то есть являлось характеристикой не самой создаваемой новой экономики, а лишь цели, которой она должна была служить.

Очевидность порождаемого этим противоречия не вызывала озабоченности ни у «великого прагматика» Дэн Сяопина, ни у его преемников: они решали текущие проблемы, великодушно оставляя потомкам игры в идеологические бирюльки (как обычно кажется практикам, с головой погруженным в творение нового мира).

К 1992 году основные механизмы экономической реформы были уже сформированы. Практическое их применение очень быстро привело к переносу центра тяжести усилий на организацию внешнеэкономической экспансии.

В 1994 году была отменена множественность курсов юаня, и введение его единого фиксированного курса было существенной девальвацией. В условиях слабой зависимости от импорта и низкого внешнего долга она не привела к существенному повышению цен, но подстегнула экономическое развитие.

Дополнительным фактором, подстегнувшим экспансию, стало успешное подавление инфляции, осуществленное премьером Ли Пэном при помощи жесткой финансовой политики. Побочным следствием стала дефляция (снижение цен) середины 90-х: на внутреннем рынке подстегиваемое государственной политикой предложение многих товаров превысило спрос на них, подавляемый ради сдерживания цен. Широко распространенным явлением стала вынужденная распродажа товаров ниже себестоимости; рентабельность многих производителей упала ниже банковского процента.

Это сделало избыточными многие производственные мощности, опасно снизило инвестиционный рост, болезненно ударило по зарплате.

Новое обострение социальных проблем подорвало огромные надежды, порожденные успехами первого десятилетия реформ, и вызвало опасное для государства разочарование.

Основная часть населения, особенно в деревне, несмотря на все усилия, не могла вырваться из нищеты; в городах росла безработица. На этом фоне особенно болезненно воспринималась резкая поляризация доходов, возникновение «новых богатых», а также бурное и едва ли не повсеместное развитие коррупции. В этих условиях лозунг Дэн Сяопина о «строительстве социализма китайского образца» терял не то что привлекательность, но и просто смысл и оборачивался в глазах все большей части населения в наглядную иллюстрацию отрыва руководства страны от реальности. В качестве пародии на него широко распространился лозунг «Социалистическими методами строить капитализм китайского образца!», который все меньше воспринимался как шутка.

Всемерное наращивание экспорта стало естественным направлением движения избыточной товарной массы и единственным выходом для попавшей в ловушку перепроизводства огромной экономики.

Масштабы структурных изменений были колоссальны: в 1995 году доля сельского (и лесного) хозяйства в ВВП снизилась по сравнению с началом реформ (с 1978 годом) с 28,4 до 20,6 %. Доля промышленности и строительства практически не изменилась, составив 48,4 % по сравнению с 48,6 %, — а вот удельный вес сферы услуг подскочил с 23,0 до 31,1 %.

В структуре занятости доля сельского хозяйства упала с 70,5 до 52,9 %, промышленности и строительства выросла с 17,4 до 22,9 %, сферы услуг увеличилась почти вдвое — с 12,1 до 24,1 %.

Финансовый кризис неразвитых стран 1997–1999 годов бросил китайской экономике новый вызов: резкое сжатие спроса на ряде внешних рынков качественно осложнило ситуацию с перенасыщением рынка внутреннего, окончательно знаменовав собой смещение центра тяжести экономических трудностей Китая из области производства в область сбыта. Укрепление рыночных отношений и их широкое развитие окончательно превратило рынок продавца в рынок покупателя, создав при этом глубочайшую, неискоренимую, несмотря на все последующие попытки китайского государства, зависимость огромной страны от мирового рынка.

5.3.2. Экспортный рывок и реорганизация промышленности

Однако до этого предстояло пройти еще долгий путь.

Между тем через пять лет после активизации экономических реформ, в сентябре 1997 года на XV съезде КПК, который состоялся через два месяца после возвращения Гонконга Китаю (что, несмотря на серьезные социально-экономические трудности, автоматически сделало его «съездом победителей» и способствовало атмосфере национального воодушевления и оптимизма), были осуществлены поистине революционные кадровые изменения.

Средний возраст членов ЦК КПК снизился почти на одну пятую — с 69 до 56 лет, а доля обладателей высшего или среднего специального образования подскочила с 73 до 96 %. Удельный вес военных (занявших почти все управленческие посты после сворачивания Мао Цзэдуном репрессий в ходе «культурной революции», так как гражданские управленцы всех уровней были репрессированы почти поголовно) несколько сократилась — с 25 до 21 %, но это небольшое в количественном плане уменьшение сопровождалось драматическим ослаблением их политических позиций.

Съезд начал военную реформу, заключавшуюся в модернизации армии: в повышении уровня ее технического оснащения и квалификации военнослужащих при сокращении их численности на 17 % — с 2,9 до 2,4 млн. чел. (что, понятным образом, снижало ее социальную, а с ней — и политическую роль). При этом власти Китая призвали Тайвань возобновить прерванный после «ракетного мини-кризиса» 1996 года[121] диалог на основе принципа единства Китая. Цзян Цзэминь сделал важный шаг вперед, выразив готовность обсуждать (хотя и непременно в рамках этого принципа, но их можно было трактовать весьма широко, а главное — по-разному) любые интересующие Тайвань вопросы.

Важным событием XV съезда стало выведение из состава Политбюро ЦК председателя Всекитайского собрания народных представителей (ВСНП) Цяо Ши, последнего из сторонников либерализации политической системы Китая; на следующий год его место во главе парламента занял непопулярный технократ, премьер Госсовета Ли Пэн.

Это стало внятным сигналом о принципиальном отказе руководства Китая даже от обсуждения возможности демократизации внутренней политики. Хотя формально научная дискуссия о последствиях горбачевской перестройки и демократизации еще продолжалась, практические выводы из опыта Советского Союза были сделаны руководством Китая окончательно.

Скорее всего, в судьбе Цяо Ши злую шутку сыграло письмо бывшего генерального секретаря Чжао Цзыяна. Вероятно, обнадеженный смертью Дэн Сяопина, скончавшегося за полгода до начала работы съезда, его опальный оппонент попытался добиться от съезда своей реабилитации. Он указал, в частности, что, поскольку студенческое движение было направлено против коррупции и призывало к ускорению политических преобразований, официальная оценка событий на Тяньаньмэнь в 1989 году как «контрреволюционного мятежа» была неверна и нуждается в коренном пересмотре.

Письмо показывало, что «китайский Горбачев» практически утратил связь с реальностью: раны от политического кризиса восьмилетней давности еще были слишком свежи, а посткризисное развитие (как Китая, так и Советского Союза) убедительно доказало правоту Дэн Сяопина, раздавившего протест и пользовавшегося и после смерти огромным уважением как партии, так и народа. В результате оно не было вынесено на рассмотрение съезда, а Чжао Цзыян получил от руководства КПК официальное порицание и ужесточение режима домашнего ареста, под которым он находился с 1989 года.

В качестве публичной части неявного ответа непосредственному виновнику кризиса 1989 года Цзян Цзэминь традиционно подчеркнул необходимость «демократической диктатуры народа» как инструмента «борьбы против всех факторов, подрывающих стабильность, необходимость борьбы против буржуазной либерализации, подрывной и раскольнической деятельности внутренних и внешних врагов».

Упоминания «политической реформы» были ограничены призывами усилить контроль общества за бюрократией и создать правовое государство, в котором органы управления действовали бы исключительно на основе норм закона. Последнее было исключительно важным, но непосредственного отношения к демократизации не имело.

Дэн Сяопин же был практически канонизирован съездом: Цзян Цзэминь в своем докладе поставил его в один ряд с Сунь Ятсеном и Мао Цзэдуном, а его «теория построения социализма с китайской спецификой» получила статус «руководящей идеологии партии» наряду с марксизмом-ленинизмом и «идеями Мао Цзэдуна». Для закрепления этого положения в программу КПК было внесено специальное добавление о том, что сущность «теории Дэн Сяопина» заключается в его тезисе о «необходимости раскрепощения сознания и производительных сил».[122]

Разумеется, после смерти Дэн Сяопина новый китайский руководитель просто для поддержания своего авторитета не мог не дополнить его «теорию». Этого требовали и все более острые противоречия между декларируемыми целями партии и государства, с одной стороны, и повседневной практикой государственного управления, с другой. Все глубже становилась пропасть между идеями социализма и справедливости и практикой энергичного развития рыночных отношений, ведущих к социальному расслоению, усилению эксплуатации человека человеком и появлению «новых богатых» с раздражающим общество показным потреблением.

Подробно рассмотрев концепцию состояния Китая как «начальной стадии построения социализма», выдвинутой на пленуме в сентябре 1986 года и зафиксированной через год в решениях XIII съезда КПК, Цзян Цзэминь отодвинул в неопределенное будущее вслед за коммунизмом и сам социализм. Его построение было описано не как некий результат, но как «весьма продолжительный этап исторического развития», который может длиться в течение «нескольких поколений или даже нескольких десятков поколений».

Отодвигая реализацию социалистических идеалов в отдаленную перспективу, руководство Китая развязало себе руки для продолжения отступления от его принципов в интересах экономического прогресса, весьма прагматично и совершенно недвусмысленно сформулировав: «Наш приоритет — развитие».

Поэтому главным содержанием решений XV съезда стало углубление экономических реформ. Главным сигналом к этому стали не столько заявления, сколько последовавшее после съезда (в марте 1998 года) назначение премьером Госсовета вместо возглавившего ВСНП Ли Пэна его заместителя Чжу Жунцзи — «рабочей лошадки» хозяйственных преобразований.

Потомок свергнутой (в 1662 году маньчжурами, сновавшими династию Цин) династии Мин, с 1970 по 1975 года проходивший «перевоспитание физическим трудом», в 1989 году Чжу Жунцзи сменил Цзян Цзэминя на посту руководителя парторганизации Шанхая. Сохранив при этом за собой пост мэра (на который был назначен за год до этого), он, по сути, стал хозяином города. Заслужил огромное уважение не только развитием особой экономической зоны Пудун (ставшей символом модернизации Китая и сегодня ассоциирующейся со всем современным Шанхаем), но и введением прозрачности и открытости всех городских тендеров.

Его назначение знаменовало собой смену ключевой задачи китайской хозяйственной политики. Жестокая монетарная политика Ли Пэна (умерявшаяся лишь необходимостью стимулировать развитие экономики, в чем заключалось ее принципиальное отличие от либеральной политики в рамках Вашингтонского консенсуса) обеспечила достижение макроэкономического равновесия. На повестку дня встало повышение эффективности обширного государственного сектора в промышленности: без сокращения его дотирования нельзя было ни сохранять макроэкономическое равновесие, ни продолжать поступательное социально-экономическое развитие, ни, главное, обеспечить качественный технологический рывок, к пониманию необходимости которого для поддержания конкурентоспособности страны уже пришло китайское руководство.

На протяжении всех 20 лет после смерти Мао Цзэдуна руководство КПК практически постоянно принимало решения о реформировании государственной промышленности, лежавшей все более тяжким грузом на бюджете страны. Однако всякий раз эти решения оборачивались лишь косметическими изменениями: слишком велика была социальная цена решительного повышения ее эффективности, слишком сложные управленческие и технологические задачи требовалось решить для этого.

В результате в начале 90-х годов доля убыточных предприятий достигла 40 %, причем только та часть их убытков, которая была конвертирована в «плохие долги» банковской системы, превысила 10 % ВНП.

Ко второй половине 90-х ситуация качественно усугубилась: две трети из 120 тыс. крупнейших государственных предприятий были хронически убыточными, а «избыточная рабочая сила» на них, превратившаяся бы в безработных при повышении их эффективности, оценивалась более чем в 200 млн. чел. При этом социальное обеспечение, каким бы скудным оно ни было, в основном финансировалось крупными государственными предприятиями: повышение их коммерческой эффективности переложило бы соответствующие расходы на бюджет либо лишило бы городских рабочих огромной части их реальных доходов, получаемой в виде социальных гарантий, а не зарплаты.

Тем не менее, дальнейшее промедление становилось уже невозможным, — и главным содержанием доклада Цзян Цзэминя на XV съезде КПК стала именно реформа государственного сектора промышленности. Авторитет Дэн Сяопина укреплялся в том числе для того, чтобы опереться на него в условиях проведения этой реформы, обещавшей быть и технологически сложной, и социально болезненной, и политически опасной.

Предполагалось сначала акционировать, а затем приватизировать предприятия, — причем Цзян Цзэминь, стремясь застраховаться от критики со стороны приверженцев левой идеологии, «на голубом глазу» заявил, что, поскольку акции будут распространяться среди народа, это не изменит характера «общенародной собственности» на промышленные предприятия.

После съезда на целом ряде совещаний была разработана конкретная программа реорганизации государственного сектора промышленности, включавшей не только банкротства, слияния и закрытие неэффективных производств, но и ударную государственную поддержку наиболее важных и наиболее технологически передовых компаний.

Из более чем 300 тыс. госпредприятий было отобрано около 500, на долю которых в совокупности приходилось 40 % внутреннего спроса и 85 % налоговых поступлений. Именно эти предприятия подлежали акционированию в первую очередь, и именно они получили основную часть государственных инвестиций.

При этом каждому работнику государственных предприятий было обещано право на медицинское обслуживание (на страховой основе) и пенсию вне зависимости от предприятия, на котором он работал. Таким образом, вместо системы социального обеспечения, создававшейся каждым госпредприятием отдельно для своих сотрудников, государство начало формировать единую общенациональную систему.

В результате в наибольшем выигрыше оказались крупнейшие и наиболее технологически оснащенные предприятия, и до акционирования демонстрировавшие более высокую эффективность. Реорганизация и акционирование сравнительно неэффективных государственных предприятий, как правило, повышало их результаты незначительно или не оказывало на них влияния вовсе. Весьма часто государственные органы из страха перед негативными социальными последствиями вообще отказывались от реорганизации убыточных предприятий.

При этом даже акционирование и приватизация на первом этапе, как и обещалось, носили частичный и мало что менявший характер: как правило, государственный пакет акций предприятий оставался самым крупным, а работники предприятий не имели возможности продавать полученные ими акции на рынке.

В результате эффект от реформы как таковой был на ее первом этапе незначительным.

Однако она сопровождалась значительными и весьма продуманными инвестициями в модернизацию китайской экономики, осуществляемую в преддверии присоединения к ВТО (произошедшем в 2001 году).

Усилия по технологической, организационной и управленческой модернизации наряду с ориентацией на экспорт стали ключевым стратегическим фактором, позволившим Китаю без существенных потерь преодолеть кризис 1997–1999 годов.

5.3.3. Кризис 1997–1999 годов: толчок к переходу от количественного прогресса к качественному

Ущерб, нанесенный китайской экономике финансовым кризисом, был значительно меньше, чем у большинства других развивающихся стран, в силу специфики проводимой политики модернизации.

Прежде всего, юань оставался неконвертируемым по капитальным операциям; соответственно, иностранные спекулятивные капиталы были незначительны и не мобильны: их вывод из страны был связан с существенными трудностями.

Как следствие, иностранные инвестиции в Китай носили, как правило, долгосрочный характер.

Неконвертируемость юаня по капитальным операциям сыграла для китайской экономики ту же защитную роль, которую для экономик Малайзии и Чили сыграл налог на вывод спекулятивных капиталов. Характерно, что эти диаметрально противоположные по своей экономической политике страны (первая была классическим примером авторитарной модернизации с огромным государственным участием, вторая — примером модернизации либеральной, на основе привлечения иностранного капитала) выбрали одинаковую антикризисную политику, — и оказались единственными неразвитыми странами с относительно открытой экономикой, избежавшими разрушительной девальвации.

Избежав удара спекулятивного «финансового цунами», Китай пострадал от кризиса из-за сокращения экспорта в затронутые тем страны (прежде всего, Юго-Восточной Азии) — как из-за сокращения их спроса, так и из-за девальвации валют, что снизило конкурентоспособность китайского экспорта на их внутренних рынках. Однако, несмотря на это, торговый баланс Китая оставался положительным даже в разгар кризиса, а значительный и, что не менее важно, неуклонно растущий внутренний спрос являлся мощным стабилизатором. Благодаря теснейшим связям с континентальным Китаем удалось избежать девальвации своей валюты и отразить мощнейшие спекулятивные атаки Гонконгу, который не только сохранил свое положение крупного финансового центра, но и существенно укрепил его (хотя за одну неделю октября 1997 года фондовый рынок и рухнул на 23 %, пошатнув фондовые рынки всего мира). Тем не менее, валютная стабильность Гонконга составила разительный контраст с соседями; даже Тайваню с его избыточными капиталами пришлось пойти на 15 %-ю девальвацию.

Экономический кризис заметно усилил и без того быстро увеличивавшуюся по мере развития рыночных отношений социальную и региональную дифференциацию.

За время реформ численность бедных сократилась на 260 млн. чел. Однако богатая часть общества увеличивала свои доходы опережающими темпами, в результате чего сокращение бедности сопровождалось резким усилением неравенства.

Даже по официальным данным, коэффициент Джини (при нуле все население имеет одинаковые доходы, а при 1 все доходы общества получает один человек) вырос с предреформенных 0,21 в деревне и 0,16 в городах в 1978 году до, соответственно, 0,34 и 0,29 в 1999 году.

При этом официальные данные существенно занижались; так, даже премьер Китая Чжу Жунцзи признал, что в 1999 году коэффициент Джини по стране в целом приблизился к 0,39, а государственное информационное агентство Синьхуа сообщило о его уровне в 0,458.

К середине 90-х 9 % городского населения имело доходы ниже уровня бедности (установленного тогда в 217 долл. США в год, то есть ниже критерия ООН «один доллар в день»), однако в отдельных городах с населением выше миллиона человек таковых было более 30 % (Хиань, население 2,7 млн. чел.) и даже 60 % (Шуаньшань, население 1,8 млн. чел.).

Стремительно рос разрыв между городом и селом: если в 1984 году доход горожанина превышал доход крестьянина в 1,7 раза, то в 1999 году — уже в 2,65 раз.

Однако в целом финансовый кризис 1997–1999 годов, оказавшийся фатальными для многих экономик (так, в Индонезии рупия рухнула более чем втрое, а в считавшейся более развитой Южной Корее девальвация составила почти полтора раза), был преодолен Китаем не просто успешно, но образцово. Это резко улучшило конкурентное положение Китая и качественно повысило его авторитет. Пройдя тяжелые испытания, которые не выдержало большинство развивающихся стран, КНР доказала всему миру (но прежде всего себе самой) правильность проводимой политики.

Однако значительно более важным, чем достигнутые успехи и качественно улучшившееся положение, стало изменение подхода китайского руководства к общественному развитию. Наглядно, на примере многих стран убедившись в принципиальной ограниченности возможностей традиционного экстенсивного развития, анализируемого при помощи количественных показателей, оно осознало необходимость совершенно иного, интенсивного развития, направленного на осуществление в первую очередь глубоких качественных преобразований.

Пример 12

Как кризис сделал Хайнань центром туризма

Примером такой «смены парадигмы» стала судьба Хайнаня, долгое время бывшего милитаризованной зоной, своего рода «непотопляемого авианосца» Китая (по аналогии с тем, чем Япония была для США).

Ослабление напряженности, превращение Тайваня в важнейший источник инвестиций для континентального Китая и корректировка внешней политики привели к ликвидации режима закрытой военной зоны (при сохранении отдельных военных баз) и вовлечению Хайнаня в экономическую жизнь страны.

Сейчас это невозможно представить, но первоначальные планы заключались в превращении его в район интенсивного развития тяжелого машиностроения. Предполагалось, что близость (по сравнению с внутренними районами Китая) к потенциальным рынкам сбыта и возможность использовать один лишь морской транспорт, без железнодорожной перевалки грузов, станет дополнительным конкурентным преимуществом и позволит превратить его в еще один экспортный центр.

Понятно, что реализация этих планов уничтожила бы основную часть как прекрасной природы, так и богатейшего рекреационного потенциала этого тропического острова. Однако «не было бы счастья, да несчастье помогло»: кризис 1997–1999 годов привел к нехватке для успешной реализации этого проекта средств как у китайского государства (на инвестиции), так и у потенциальных потребителей соответствующей продукции.

В результате Хайнань все равно стал экспортным центром Китая, но в совершенно новой для его экономики сфере услуг. Оказалось, что длительное существование в режиме закрытой зоны, блокируя хозяйственную активность, превратило остров в единственное место Китая с нетронутой, доступной человеку и при этом крайне комфортной для него природой.

Осознание этого привело к тому, что после преодоления кризиса 1997–1999 годов, как только стало ясно, что Китай и только что воссоединенный с ним Гонконг выстояли в этом катаклизме, началось ударное развитие Хайнаня как туристического центра. Интересно, что первоначально, когда туристическая инфраструктура еще находилась в процессе создания, в России Хайнань был ориентирован не на Москву, а на Санкт-Петербург (туристы которого, вероятно, считались китайцами менее требовательными): первые беспосадочные рейсы были запущены именно оттуда, и лишь после заметной паузы — из Москвы.

Наряду с кризисом 1997–1999 годов, важным фактором переосмысления проблематики экономического развития Китая стал вступивший как раз в те годы в свою завершающую фазу процесс его присоединения к ВТО (завершившийся в декабре 2001 года).

Переговоры длились 17 лет, за которые усердно модернизировавшийся Китай превратился в совершенно иную страну: заметно ухудшившиеся за это время условия присоединения стали для него вполне приемлемыми, в то время как в начале процесса переговоров более мягкие условия оказались бы смертельными.

Экспортноориентированная экономика Китая приобрела от присоединения значительно больше, чем потеряла, хотя тщательно просчитанный тремя тысячами специалистов баланс выгод и убытков существенно отличался для разных провинций и отраслей. Помимо производства высокотехнологичной продукции (благодаря чему вскоре начался экспорт легковых автомобилей в развитые страны Евросоюза), заметные выгоды получила легкая промышленность, именно благодаря присоединению к ВТО захватившая рынки стран Юго-Восточной Азии. (Это буквально подкосило экономики некоторых из них; достаточно вспомнить, что политическая дестабилизация Таиланда началась именно после присоединения Китая к ВТО).

Огромное воздействие на ставший ее основной жертвой Китай и его политику (слава богу, прежде всего психологическое) оказала эпидемия атипичной пневмонии, начавшаяся в 2002 году.

Незначительность масштабов (в 32 странах погибло 808 человек, а общее число заболевших было менее 8,5 тыс., что выглядит недоразумением на фоне действительно масштабных эпидемий) отчасти была вызвана беспрецедентными мерами безопасности, предпринятыми китайским руководством. В ряде мест вводился карантин, больных свозили в специальные госпитали (иногда построенные специально для этих целей), и даже в аэропортах были, наравне с таможенными и пограничными, установлены специальные санитарные пропускные пункты (причем въезжающие в Китай были обязаны, помимо обычной таможенной декларации, заполнять декларацию о состоянии своего здоровья).

Атипичная пневмония привела даже к нескольким восстаниям против властей, причем как минимум в одном случае разгневанные местные жители попытались сжечь специализированный госпиталь, спешно возведенный рядом с их населенным пунктом.

Большинство китайцев было абсолютно уверено, что атипичная пневмония совершенно безопасна для европейцев; мнение о том, что она представляла собой созданное и примененное американцами биологическое оружие, поражающее исключительно китайцев, также было широко распространено в обществе.

Тем не менее, к иностранцам, посещавшим Китай во время эпидемии, относились с исключительным уважением, считая их приезд актом личного мужества и выражением солидарности с народом Китая даже тогда, когда они чистосердечно признавались, что не слышали об эпидемии или не придавали ей никакого значения. Их принимали на более высоком уровне (как государственном, так и корпоративном), чем тот, на который они даже теоретически могли рассчитывать, а устанавливаемые в ходе этих встреч контакты носили прочный характер и имели для китайцев самостоятельную ценность.

Психологический эффект от эпидемии атипичной пневмонии был несравнимо сильнее ее непосредственных материальных последствий. В китайском обществе качественно усилилось ослабшее было за время реформ враждебное отношение к Западу и в первую очередь к США, но главное — и народ, и руководство страны осознали хрупкость и неустойчивость достигнутых ими позитивных результатов.

Совершенно неожиданная трагедия, заставившая переживать почти каждого китайца, наглядно показала великой стране: развитие должно быть не только количественным, но и качественным и непременно должно ликвидировать технологическое отставание от Запада. Ведь в противном случае любые достижения Китая могут быть отняты у него беспощадным, а главное — совершенно непредсказуемым образом подобно тому, как это произошло во второй половине XIX века.

Насколько можно судить (на эту тему практически не делалось громких публичных заявлений), острое ощущение возросшей собственной уязвимости, охватившей огромный народ и его руководство, оказало колоссальное воздействие на всю политику государства и мнение общества и способствовало привлечению огромного внимания уже не к количественной, а к сугубо качественной стороне прогресса.

Предъявление в результате кризиса 1997–1999 годов, присоединения к ВТО и, в немалой степени, эпидемии атипичной пневмонии качественно новых требований к экономической политике Китая оказало огромное влияние на политику нового поколения руководителей, вошедшего в высшую власть в 2002 году.

Принадлежащий к «третьему поколению» (после Мао Цзэдуна и Дэн Сяопина) Цзян Цзэминь, бывший мэр Шанхая, выдвинувшийся за счет жесткого подавления студенческих выступлений в своем городе накануне события на Тяньаньмэнь (которые доказали не только эффективность, но и гуманность именно жестких действий) уступил место бывшему руководителю Тибета Ху Цзиньтао.

Значительная часть населения и элиты Китая ненавидели «шанхайский клан жирных котов», считая его невероятно коррумпированным и глубоко презирающим нужды простого народа. Весьма характерно, что протест против него имел не только морально-правовую, но и, что характерно для рыночных отношений, сугубо коммерческую мотивацию. Коррупция вызывала негодование не только как акт нарушения закона и ограбления общества, но и как серьезное препятствие для развития не связанного с соответствующими властными структурами «самодеятельного и самостоятельного» бизнеса.

Безусловно, отчасти негодование против «шанхайской мафии» было вызвано естественной реакцией общества на резкий рост неравенства в результате бурного развития рыночных отношений: нахождение у власти представителей одного из наиболее богатых и бурно развивающихся деловых центров само по себе являлось мощным раздражающим фактором.

Не менее очевидно, что стремительное развитие Китая на основе рыночных отношений и сознательное насаждение в и без того коммерционализированном по своей культуре обществе культа денег (для более успешного развития экономики) создали как большие ресурсы для коррупции, так и большую терпимость (в том числе в среде руководства) к этому явлению.

Однако, весьма вероятно, окружение Цзян Цзэминя действительно не было свободно от выдвигавшихся в его адрес обвинений в значительно большей степени, чем считалось нормальным в китайском обществе того времени.

Шедший ему на смену Ху Цзиньтао был руководителем одного из не только беднейших, но и наиболее проблемных регионов Китая, — Тибета, что составляло решительный контраст с «шанхайскими жирными котами» Цзян Цзэминя. (Ходили слухи, что его отправили в Лхасу из-за того, что он с трудом переносил пребывание на высоте, — для проверки его волевых качеств, которую он с честью выдержал.)

«По контрасту» со своим предшественником Ху Цзиньтао получил колоссальный кредит доверия китайского общества, хотя его действия и особенно политическая риторика вызвали в памяти Горбачева.

Тем не менее, в экономическом плане его действия были точны и технологичны.

Прежде всего, было зафиксировано, что в ходе форсированного экономического роста возникли глубокие диспропорции. Традиционная для Китая склонность населения к накоплению не только создала прочный источник масштабных инвестиций, но и весьма существенно сдерживала развитие внутреннего рынка, а с ним — и ориентирующихся на него производств. В первую очередь это тормозящее воздействие ощущалось сельским хозяйством, которое на глазах превратилось из «локомотива реформ» в «наиболее слабое звено» и даже «ахиллесову пяту» Китая.

Замедленный рост внутреннего рынка усугублял перекос в сторону экспортной ориентации и усиливал драматичный социально-экономический разрыв в уровне развития регионов, прежде всего — ориентированных на экспорт и на удовлетворение потребностей внутреннего рынка.

Ху Цзиньтао выдвинул лозунг «гармонизации», под которой понималось прежде всего сокращение региональной дифференциации, уменьшение неравенства между городом и деревней, смягчение накопившихся социальных проблем, в том числе связанных с разрушением из-за быстрого роста экономики окружающей среды, а также сбережение все более дефицитных ресурсов (в первую очередь энергии).

Китай должен был стать более однородным и менее страдающим от обостряющихся внутренних противоречий.

Помимо количественных показателей, государство стало уделять пристальное внимание качеству экономического роста, под которым понимались изменения в структуре экономики, глобальная конкурентоспособность и восприимчивость к новым технологиям.

В 2003 году Третий пленум 16-го созыва ЦК КПК прямо зафиксировал недопустимость сведения развития к одному лишь экономическому росту. Ключевым по своему значению стал показатель капиталоотдачи, наиболее полно, как казалось, отражающий качественные аспекты экономического роста.

При этом качество экономического роста скрупулезно оценивалось по 40 показателям, объединенным в 8 групп, характеризующим уровень рентабельности экономики, благосостояния, инноваций, информатизации, маркетизации (глубины развития рыночных отношений), урбанизации, качества человеческого капитала и состояния окружающей среды.

В качестве основных целей было зафиксировано:

• доведение уровня урбанизации (то есть доли населения, проживающего в городах) до 55 % и создание рациональной системы расселения по населенным пунктам разных типов;

• обеспечение 65 % прироста ВВП за счет инноваций;

• вхождение Китая в число 15 наиболее информатизированных и наиболее конкурентоспособных по мировым рейтингам стран;

• уменьшение энергоемкости: доведения потребления энергии на каждые 10 млн. юаней ВВП к 2010 году до 800 тонн условного топлива, в 2015 году — 600, а к 2020 году — 300 тонн условного топлива.

При постановке задачи «обгоняющей модернизации» руководство Китая весьма бегло очерчивало его конкурентные преимущества (максимальные в мире человеческие ресурсы и ресурсы в научно-технической сфере, а также самый большой в мире потенциальный рынок). На конкурентных же недостатках оно останавливалось весьма подробно, тщательно живописуя незначительность природных ресурсов на душу населения, несовершенную (по его мнению) систему макроэкономического регулирования, недостаточность опыта работы на международных рынках, незавершенность процесса формирования китайских транснациональных корпораций и «групп выдающихся предпринимателей».

Пример 13

Эволюция инновационной политики

Следует подчеркнуть, что китайское руководство проводило четкую и последовательную инновационную политику на всем протяжении реформ, — просто на их начальных этапах эта политика была заслонена более масштабными и впечатляющими преобразованиями.

Так, с самого начала экономической реформы, с 1979 года специальные экономические зоны использовались как «пылесос», втягивающий из окружающего мира не только капиталы, но и технологии, управленческий опыт и знания как таковые. После адаптации к китайским условиях в рамках СЭЗ инновации, в том числе и в управленческой сфере, активно применялись по всей стране.

Государственная программа «Ключевые технологии» определила основные направления развития тогдашнего высокотехнологичного сектора; восстанавливалась материально-техническая база науки, причем средства изначально концентрировались на наиболее значимых, ключевых участках.

Этот этап, — по сути дела, восстановление научно-технологической базы, — был завершен в 1985 году. В следующие 15 лет, на втором этапе своего развития, инновационная политика государства приспосабливалась к стремительно расширяющимся и углубляющимся рыночным отношениям.

Главным результатом этого этапа стало создание многоуровневой и достаточно гибкой системы сотрудничества между государством, частными корпорациями, традиционными НИИ и университетами. Уже к концу 1990 года функционировали 53 «национальные зоны развития высоких технологий» (по сути дела, технопарков), создаваемые решениями Госсовета Китая, 30 университетских и 50 региональных технопарков, а также 465 бизнес-инкубаторов.

Началась реализация целого «букета» инновационных программ (включая программу по распространению в Китае имеющихся научно-технических достижений), стимулирующих проведение исследований, помогающих Китаю повышать свою конкурентоспособность на глобальных рынках, и создание высокотехнологичных предприятий.

Но главный результат интеграции науки и рынка был достигнут позже, уже на следующем этапе развития инновационной политики: доля частных средств в финансировании НИОКР китайских университетов выросла с 36 % в 2003 году до 71 % уже в 2006 (19 % давало государство и 9 % — сами университеты). Бизнес стал основным заказчиком новых разработок после принятия государством политики принуждения к инновациям: часть прибыли освобождалась от налога при условии ее использования на инновационные цели.

Третий этап инновационной политики был начат в 2001 году: его особенностью стало определение информационно-коммуникационных технологий в качестве главного направления долгосрочного развития инноваций. Это было не столько волевое решение, сколько осознание доминирующего как в мире, так и в самом Китае тренда развития, — и правильная поддержка помогла стране достичь выдающихся успехов.

Уже к 2004 году Китай опередил США и стал крупнейшим в мире экспортером продукции информационно-коммуникационных технологий: их экспорт достиг 180 млрд. долл.

Если в начале второго этапа инновационного развития, в 1985 году Китай не входил и в число 25 крупнейших экспортеров высокотехнологичной продукции, то в 1998 году он занял 11 место, к 2004 году высокотехнологичный экспорт превысил импорт, а к 2006 году внешнеторговый оборот высокотехнологичной продукции достиг 500 млрд. долл.

Этот успех открыл новый, четвертый этап инновационной политики: в 2006 году Госсовет принял «Государственный план среднесрочного и долгосрочного развития науки и техники на 2006–2020 годы», известный также как «План-2020». Он объявил развитие на основе инноваций национальной стратегией Китая. В частности, доля расходов на НИОКР в ВВП к 2020 году должна вырасти до 2,5 %, а зависимость от импортных технологий — снизиться до 30 %.

План-2020 предполагает преодоление одной из основных проблем китайской культуры, не поощряющей новаторство: он предусматривает переход от подражания к самостоятельному массовому созданию высоких технологий. Поставлена задача войти в число пяти стран с наибольшим числом выдаваемых патентов и наибольшим числом научных публикаций.

Но главной содержательной целью является массовое производство продукции на основе китайской интеллектуальной собственности, прежде всего в биоинженерии и здравоохранении, а также информационно-коммуникационной отрасли.

Эта задача представляется вполне решаемой даже с учетом того, что ключевой для будущего Китая вопрос о возможности преодоления отторжения творцов, свойственного китайской культуре, остается открытым.

Характерно, что китайское государство сознает эту проблему и уже длительное время активно и целеустремленно работает над ее решением. В частности, с самого начала 2000-х годов проводится массированная (и часто хаотическая) скупка иностранного интеллекта: специалисты во всех сферах, от филологии до математики, всеми силами завлекаются в Китай на возможно более долгие сроки и используются для энергичной подготовки собственных специалистов.

5.3.4. Расставание с социализмом: от цели — лишь к средству возрождения великого Китая

Не менее значимым изменением 2002 года, чем перенос центра внимания с количественных аспектов развития общества на качественные, стало завершение длительного процесса пересмотра (или, если угодно, «ревизии», — на традиционном языке коммунистических бюрократий) значения социализма и места социалистической идеи в прогрессе китайского общества.

Развитие рыночных отношений, необходимое для сохранения стабильности общества, обеспечения его прогресса и возрождения Китая, неумолимо, в силу самой своей природы подрывало идеалы социальной справедливости, — а с ними и социалистическую идеологию (по крайней мере, в той форме, в которой она существовала в Китае и в которой ее исповедовали как народ, так и его руководство).

Естественным отражением этого процесса в идеологической сфере, неизбежными этапами его осознания стало далеко не только размывание и трансформация самого понятия «социализма» как такового и социалистической идеи в ее классическом виде, но и постепенный отказ от них. Переосмысление этих понятий, наполнение их неким специфическим китайским смыслом и было формой и методом этого отказа, их незаметной подмены иными, более прагматичными, традиционными для Китая ценностями.

В этом отношении нельзя не отметить неожиданную правоту марксистских начетников и схоластов, всегда истерически протестовавших против попыток осовременить марксизм и боровшихся с ними именно из страха его выхолащивания.

Однако в целом, если не замыкаться исключительно на частном примере Китая, такое выхолащивание и перерождение, как представляется (и как показало развитие мировой мысли), отнюдь не является неизбежным следствием развития марксизма и его модернизации. Подобный приговор ему опровергается самой недавней историей, демонстрирующей эффективность именно его методов и подходов к изучению современного, глобализированного мира, и не поддерживается сегодня даже наиболее циничными из его принципиальных врагов.

В Китае ползучий, предельно медленный, затянувшийся почти на десятилетия отказ от социализма был вызван сугубо практическими причинами, прежде всего — вынужденным отказом руководства страны от социалистического принципа справедливости ради принципа эффективности и, соответственно, глубоким разочарованием широких масс в лозунгах социальной справедливости, с каждым днем успешных реформ неумолимо утрачивавших связь с реальностью.

Идея построения социализма плавно заменялась восстановлением традиционной, глубоко укорененной в национальную психологию и ставшей, по сути дела, ее неотъемлемой частью идеи национального возрождения, если дословно — «великого возрождения нации Китая» («чжунхуа миньцзу»).

Уже в 1987 году XIII съезд КПК отодвинул построение социализма, до того бывшее близкой и вполне осязаемой целью, в неопределенное будущее, оформив концепцию «начального этапа социализма», — столетнего строительства во всех сферах общественной жизни «полного социализма». При этом содержание этого длительного периода было, по сути дела, освобождено от социалистической идеологии: оно рассматривалось как время «великого возрождения китайской нации настойчивыми усилиями всего народа».

Однако в то время национальное возрождение еще было средством достижения большей по масштабу, всеобъемлющей цели — построения «полного социализма».

Через 10 лет, в 1997 году, ситуация изменилась: на XV съезде КПК под «начальным этапом социализма» подразумевался всего лишь этап «возрождения нации Китая», осуществляемого на данном этапе на основе социализма.

Таким образом, социализм из цели стал всего лишь средством национального возрождения на одном-единственном, строго ограниченном этапе. Даже вся деятельность Коммунистической партии рассматривалась с точки зрения не собственно коммунистических идеалов, но прежде всего задачи национального возрождения.

Наглядным проявлением произошедшего принципиального изменения стала официальная оценка восстановления государственного суверенитета КНР над Гонконгом (Сянганом) и Макао (Аомынем) как достижения не социалистического строя, а именно процесса национального возрождения.

Еще через пять лет, в 2002 году XVI съезд КПК рассматривал партию всего лишь как инструмент национального возрождения «на путях социализма китайского образца»: по ее собственным оценкам, ее историческое предназначение заключалось именно в этом.

Вся деятельность партии и приводимого ею в движение государства, — достижение «малого процветания» (сяокан), «исторические шаги» и развитие «трех представительств», — рассматривались исключительно через призму обеспечения национального возрождения, по ставшей официальной формулировке — «великого возрождения нации Китая».

Экспортная и в целом внешняя (в 2002 году еще преимущественно внешнеэкономическая) экспансия, выраженная девизом «идти вовне», стала восприниматься как форма реализации этой исторической задачи, которая прочно заменила собой прежнюю, классовую идею.

Глобальная стратегия внешнеэкономического наступления была нацелена на превращение Китая в самую экономически мощную державу мира уже к 2020–2030 годам. XVI съезд КПК поставил задачу четырехкратного увеличения ВВП к 2020 году: хотя прямо это и не говорилось, это позволяло, по оценкам китайских аналитиков, обойти США и стать крупнейшей экономикой мира.

Таким образом, идея национального возрождения нашла свое конкретное воплощение: «догнать и перегнать» мирового лидера, вернуться к естественному для китайского самосознания (но очень странному для самосознания Запада) положению Китая как наиболее развитого и цивилизованного общества мира, являющегося для всех остальных естественным образцом и идеалом для подражания.

Слабость идеи национального возрождения более всего проявлялась в том, что оно воспринималось и оценивалось на основе внешнего для Китая критерия, не имеющего непосредственного отношения к его собственному развитию, — состояния американского общества. Таким образом, «великое возрождение нации Китая» оказывалось зависимым от его стратегических противников.

Тем не менее, резкое сокращение времени, отводимого на решение этой задачи (Дэн Сяопин говорил о достижении «должного» уровня развития экономики к 2050 году или даже после него), свидетельствует о головокружительном даже для самих китайцев темпе их общественного развития.[123]

При этом не следует забывать, что практическая реализуемость поставленной цели, как это обычно бывает для документов на стратегическую перспективу (неизбежно идеологизированных по своей природе в силу невозможности достаточно точного прогнозирования), уходит в тень на фоне самой цели, оказывающей колоссальное влияние на все развитие общества. (За 2002–2014 годы ВВП был увеличен в 3,4 раза, то есть график достижения поставленной задачи по его учетверению выполняется даже с учетом предполагаемого резкого замедления темпов его роста.)

Таким образом, окитаивание социализма в начале третьего тысячелетия закончилось — вместе, строго говоря, с самом социализмом.

В 2002 году Ху Цзиньтао официально выдвинул невозможный в Китае еще за десятилетие до него лозунг «человек превыше всего» (что вызвало отчетливые и смертельно опасные для него в политическом отношении ассоциации с Горбачевым), выражавший, пусть и в неявной форме, обещание государства уменьшать негативные социальные последствия реформ.

Данный лозунг стал эффективным политическим инструментом, так как позволял разрешить противоречие между сторонниками развития общества на основе законов, заранее регулирующих все стороны общественной жизни, и на основе обычаев и традиций, закрепленных в сфере общественных отношений конфуцианством и трактуемых от имени государства судьями либо иными просвещенными чиновниками. Весьма болезненное для Китая, оно недооценивалось носителями западной культуры с их болезненной верой в верховенство закона, заранее написанного и призванного предусмотреть все возможные проблемы будущего, хотя являлось обычным проявлением противоречия между властью книги и властью толкования. (В исламе это противоречие проявляется через противоречие между суннитами и шиитами, в самой западной цивилизации — через противоречия между католиками и протестантами, а главное — между континентальной и англо-саксонской, основанной на прецеденте, моделями права.)

Основой решения данного противоречия было нахождение общего фундамента в конкурирующих системах ценностей законников (легистов) и конфуцианцев: и те, и другие искренне считали высшей ценностью благополучие людей (если быть юридически точными — китайцев), на основе которого только и могло строиться величие китайской нации. Провозглашая эту общую ценность главной ценностью и всей деятельности государства, последнее получило возможность выступать приемлемым для обеих сторон арбитром и обеспечивать достижение ими конструктивного компромисса.

Демонстрируя стремление к гуманизации развития и к большему учету потребностей населения, в декабре 2004 года Ху Цзиньтао выдвинул идею построения в Китая все еще «социалистического», но в первую очередь уже «гармоничного общества»: место рыночных отношений, хотя бы формально, заняла традиционная для китайской культуры гармония.

Обеспечивающее движение к восстановлению величия Китая «гармоничное общество» понималось не только в социальном, но и в ноосферном плане. С одной стороны, отдавая дань нарастающей глобализации и ее осмыслению как процесса трансформации взаимодействия человека и окружающего мира, а с другой, — сталкиваясь с ростом экологических проблем и ограничений развития со стороны природы, китайское руководство рассматривало необходимость достижения гармонии на всех уровнях: и межличностного общения, и взаимодействия личности и общества, и взаимодействия человека и природы.

На следующий год Ху Цзиньтао зафиксировал шесть конкретных направлений построения «гармоничного общества»:

• демократия и порядок (что, вопреки западной практике, в китайском понимании не отрицает, а подразумевает и то, и другое);

• равенство и справедливость (традиционное в китайской традиции объединение двух взаимоотрицающих явлений подразумевает, что они будут поддерживаться в динамическом равновесии, дающем новое, не называемое непосредственно до его достижения качество);

• доверие и дружелюбие;

• творчество (указание на которое свидетельствует о понимании основной преграды развития, заключающегося в отторжении творцов китайскими коллективами и в затрудненности свободы индивидуального мышления);

• стабильность и слаженное сосуществование человека и природы.

При всей понятной лозунговости этих направлений они отражали качественный переход китайской политики от развития экономики к попытке сознательного развития всего общественного организма как целостности. Понятно, что эта задача требовала кардинального изменения не только структуры, но и характера государства; понятно, что, как это обычно бывает не только в Китае, ее фактическое выполнение началось до ее официального провозглашения, но шло медленно и противоречиво и после него.

Однако само по себе ее выдвижение представляется крайне значимым явлением.

Еще через два года, в 2007 году идея достижения «социальной гармонии» на XVII съезде КПК была интегрирована в выдвигавшиеся ранее идеологемы и стала рассматриваться как неотъемлемый элемент «борьбы за полное построение среднезажиточного общества» и важный атрибут «социализма с китайской спецификой».

Тем не менее, именно Ху Цзинтао покончил с социализмом как с формальной целью общественного развития Китая.

Выдвижение на передний план концепции «гармоничного общества» (хэсе шэхуэй) знаменовало собой, по сути дела, окончательный и официальный отказ китайских коммунистов от концепции классовой борьбы.

Место классовых противоречий как официально провозглашаемого двигателя общественного развития заняло «основное противоречие социализма» между растущими материальными и культурными потребностями народа и отстающим от них производством, решать которое надлежало, прежде всего, путем «социального развития с упором на улучшение жизни народа», то есть развития общества, — а развитие производства стало всего лишь одним из инструментов этого (пусть даже и главным).

Открыто признаваемой и провозглашаемой целью стало величие Китая. Старейшая и крупнейшая цивилизация современного человечества вернулась к своей исторической траектории, отклонившись от нее на 70 лет в целях обретения необходимых для ее поддержания инструментов: национального возрождения, воссоединения территории, восстановления мощного и эффективного государства.

Однако возврат на историческую траекторию, даже с сугубо формальной точки зрения, означал восстановление действия исторических закономерностей развития китайского общества, в том числе и таинственной, но неумолимой цикличности, в рамках которой за возвышением неумолимо следовало падение в раздробленность, упадок и деградацию.

По ряду оценок, перелом исторической траектории в соответствии с этой закономерностью должен произойти в Китае в 2017–2019 годах; характерно, что многие документы и стратегии[124] проработаны китайскими специалистами именно до этого рубежа.

Корни «китайского чуда», обеспечившие в последние десятилетия беспрецедентное по длительности, скорости и интенсивности развитие китайского общества, на глазах исчерпывают свои возможности.

Глава 6

Корни китайского чуда

В силу уникальности и беспрецедентной значимости китайского взлета для других стран (и в первую очередь для нашей) причины и уроки китайского взлета следует рассмотреть отдельно, в концентрированном виде, а не в рамках стандартного описания исторического процесса.

6.1. Китайский взлет: масштабы и модель

На протяжении последней трети века, то есть более чем жизни целого поколения Китай служит беспрецедентным примером рекордно высокого и при этом устойчивого роста огромной по масштабам и исключительной по внутренней неоднородности экономики. За 15 лет, предшествующих началу глобализации в ее современном виде, условно принимаемому за 1990 год, он увеличил свой ВВП почти в 3,2 раза (а за время глобализации — 1991–2014 годы — еще почти в 10 раз, если точно — в 9,96 раза), развиваясь значительно быстрее мира в целом (за те же периоды времени нарастившего ВВП, соответственно, менее чем на две трети и на 88,9 %).

Обострение глобального кризиса в конце 2008 — начале 2009 годов, перенесенное им значительно лучше остального мира (его экономический рост всего лишь затормозился с 14,2 % в 2007 до 9,2 % в 2009 году, в то время как мировая экономика перешла за то же время от увеличения на 3,9 % к спаду на 2,1 %), способствовало еще большему закреплению его уникального положения. При этом он выступил в качественно новой для себя роли спасителя всей глобальной экономики, своего рода нового Атланта, удержавшего на своих плечах весь остальной мир.

В последующий период восстановления и вероятного сваливания (с 2012 года) как минимум в новую рецессию, если не депрессию, он также развивался качественно быстрее остальных стран, даже наиболее успешных: среднегодовые темпы его роста составили в 2010–2014 годах 8,5 %, в то время как мира в целом — лишь 3,0 %.

Китай стал единственной крупной экономикой мира, существенно ускорившей развитие в первые шесть лет глобализации — между распадом СССР и первой волной кризиса глобальной экономики. (Она обычно политкорректно именуется «азиатским финансовым (или валютным) кризисом 1997–1999 годов», хотя кризис вышел далеко за пределы Азии, став, по сути дела, прежде всего долговым кризисом всех неразвитых стран).

Это время, когда в ходе головокружительного, взрывного освоения постсоциалистического мира транснациональными корпорациями, превращавшимися в ходе этого освоения в глобальные монополии, складывались механизмы глобализации и формировались новые правила, а мир с трудом приноравливался к относительно свободной, не стесненной биполярным противостоянием жизни, стало для Китая моментом фантастического рывка. Почти в полтора раза ускорив рост экономики, он за шесть лет почти удвоил ее масштабы.

В очередной раз заговорить о «китайском чуде» позволило то, что ускорение это происходило на фоне двукратного замедления роста мировой экономики. В результате в первые шесть лет глобализации Китай развивался уже не вдвое, как в предыдущие 15 лет, а более чем вшестеро быстрее человечества в целом!

И, хотя затем этот рост не раз замедлялся, — вследствие как увеличения масштабов китайской экономики, так и последующих трудностей,[125] включая нарастание внутренних структурных проблем, — Китай продолжал и продолжает развиваться уверенно опережающими весь остальной мир темпами.

Глобализация принесла ему качественное увеличение разрыва в темпах роста по сравнению с остальным миром: если в 1976–1990 годах он опережал его более чем вдвое, то в 1991–2014 годах — уже более чем на порядок!

Если за 15 лет перед глобализацией Китай не то что не увеличил, но даже ощутимо снизил свою долю в мировой экономике[126] — с 2,5 до 1,7 %, то за первые четверть века глобализации она выросла более чем в 7,7 раз — до 13,1 % (см. табл. 3). Уже в 2000 году Китай вышел на шестое место в мире по масштабам экономики (по рыночному курсу, а не по паритету покупательной способности), обогнав, например, Италию (его ВВП в 2000 году составил 1080,0 млрд. долл. против итальянских 1077,6), не говоря уже о Канаде. В 2007 году он перегнал Германию, став третьей национальной экономикой мира, в кризисном 2009 году почти догнал Японию, а в 2010 уверенно опередил ее, выйдя на второе место и уступая с того времени лишь США.

При сопоставлении же экономик по паритету покупательной способности (то есть без учета сопоставления страновых рисков с точки зрения американского бизнеса), при всей условности этого показателя, он с 2012 года опережает и США.

В 2014 году ВВП Китая по рыночному курсу превысил 10 трлн. долл. Его отставание от американского выросло с 9,4 раз в 1980 до 14,2 раз в 1985 и 15,3 раз в 1990 году, однако затем разрыв между величинами национальных экономик неумолимо сокращался: до 10,5 раз в 1995, 8,6 раз в 2000, 5,8 раз в 2005, 2,5 раз в 2010 и, наконец, до 1,75 раз в 2014 году, что превратило опережение континентальным Китаем США в зримую и вероятную геоэкономическую и, главное, геополитическую перспективу.

Таблица 3.

Доля наиболее развитых стран, Китая, России и Индии в мировом ВВП, в %

Источник: МВФ, World Economic Outlook.

Примечание. Вопреки распространенным представлениям, сопоставление удельного веса стран в мировой экономике следует осуществлять на основе рыночного (обменного) курса валют, а не паритета покупательной способности.

Причина — в рыночном характере мировой экономики, в которую погружены и в которой конкурируют отдельные страны. Их сопоставление будет корректным, лишь если оно будет соответствовать природе среды, в которой осуществляется сопоставление, то есть опираться на рыночный курс. Оценка же по паритету покупательной способности абстрагирована от уровня развития рынка в данной экономике; фактически это оценка ее величины, какой бы она была, если бы рыночные отношения в ней были развиты на уровне США (так как сопоставление осуществляется в долларах США). Такой предположительный характер оценки не только делает ее заведомо неточной, но и недопустимым при анализе реальной, а не возможной при реализации некоторых не реализованных на практике предпосылок ситуации.

Отличие между рыночным (обменным) курсом национальных валют и их курсом на основе паритета покупательной способности — наиболее полное и объективизированное выражение соотношений страновых рисков. Понятно, что при оценке места экономики в мире уровень странового риска как важная характеристика экономики, влияющая на ее положение, должен учитываться в полной мере. Применение рыночного (обменного) курса валюты позволяет не просто отражать страновые риски, но и выражать их полностью, в стандартной и сопоставимой стоимостной форме.

Погрешность этого подхода заключается в том, что, поскольку сопоставление стран осуществляется в долларах США, страновые риски сравниваются с точки зрения американских капиталов.

Рывок Китая, в отличие от успехов развитых стран в период после уничтожения Советского Союза, вызван в первую очередь не освоением его «наследия» в Юго-Восточной Азии и на самой территории бывшего СССР (хотя эти факторы и важны), но успешным использованием возможностей глобализации в целом. Имевшиеся объективные предпосылки были с блеском дополнены эффективной, хотя и консервативной системой государственного управления.

О позитивных отличиях китайской модели развития от японской, восторжествовавшей в остальных странах Юго-Восточной Азии, свидетельствует таблица 4. Фактически единственное естественное преимущество Китая, не являющееся результатом сознательного и четко реализованного выбора управляющей системы, — наличие огромных резервов рабочей силы.[127]

Все остальные преимущества полностью рукотворны. Так, пресловутая управляемость китайской экономики вызвана в первую очередь разумной последовательностью допуска частного капитала: государство передавало в его руки реальный сектор, сохраняя за собой финансовую систему. Контроль за ней не допустил разрушительных спекуляций и направил энергию частного бизнеса на созидание, причем в наиболее значимых для страны отраслях и регионах. (Правоту Китая подчеркивает пример позднегорбачевского Советского Союза, разрешившего создание крупных и не зависимых от государства частных банков на первых же этапах либерализации экономики, а не в качестве одного из последних ее шагов. Результат — почти мгновенная утрата управляемости и разрушение экономики, а затем и самого государства).

Однако при всех преимуществах китайская модель в основе своей представляется доработкой японской модели «догоняющей модернизации». Вызов Китая состоит прежде всего в том, что его высокоэффективной (в том числе в силу соответствия национальному характеру) системе управления еще только предстоит преодолеть (или не преодолеть) тактический и стратегический пороки этой модели: от высокой доли невозвратных кредитов до мобилизационного характера построения экономики и всего общества. Последний наряду с традиционной для восточных обществ «ирригационной» культурой, обуславливающей полное подчинение личности коллективу и растворение в нем, объективно препятствует массовому свободному творчеству, которое является категорическим условием конкурентоспособности в современных условиях.

Таблица 4.

Недостатки «азиатской» модели развития

6.2. Иностранные инвестиции в Китае: не только экономический, но и этнический феномен

Для понимания причин возвышения Китая и его стратегических перспектив надо отрешиться от традиционного «географического» подхода к экономическому и политическому развитию и перестать ограничивать их рассмотрение теряющими значение по мере упрощения коммуникаций и во многом искусственными государственными границами.

Такой подход правомерен лишь по отношению к народам, энергия которых ограничена этими границами; применение же его к анализу обществ, обладающих влиятельными диаспорами, ведет к их опасной недооценке, классический пример которой дают Израиль и Армения.

Величайшая заслуга китайских руководителей, преимущественно последней четверти ХХ века, — создание прочных механизмов экономического взаимодействия континентального Китая со всем китайским миром и складывание (пока еще не завершенное) на основе этого взаимодействия новой общности, условно называемой Большим Китаем.

Видимые экономические успехи континентального Китая — лишь внешнее и далеко не полное выражение кардинального расширения сферы его экономического и политического влияния, равносильного безболезненному и незаметному хозяйственному присоединению огромных территорий с сотнями миллионов жителей и разнообразными (и потому в целом устойчивыми в самых различных ситуациях) экономическими и политическими организмами.

Разрабатывая программу модернизации в середине 80-х годов, руководство Китая столкнулось с вечной проблемой всех модернизаций: отсутствием инвестиций. Средства транснациональных корпораций (тогда еще не ставших в результате уничтожения Советского Союза глобальными монополиями) и более мелких международных инвесторов были очевидной «отравленной пилюлей». Объективная общность интересов с развитыми странами Запада, прежде всего США (а часто и их прямой контроль) в принципе не могла позволить этим инвесторам создавать стратегического конкурента развитым странам.

Более того: предлагаемые международными финансовыми организациями инструменты и условия финансирования (в том числе политические и организационные) объективно вели не к модернизации экономики и росту ее конкурентоспособности, но, напротив, к ее переходу под финансовый контроль транснациональных корпораций и развитых стран через дезорганизацию и дестабилизацию общества. Собственно, это и наблюдается в большинстве относительно значимых и внутренне неоднородных экономик Африки, Латинской Америки и Юго-Восточной Азии, реализующих рецепты международных финансовых организаций.

Преимуществом Китая, позволившим ему найти источник финансирования модернизации и сохранить экономическую независимость, стало наличие нескольких относительно небольших некоммунистических китайских государств с эффективными рыночными экономиками, а также диаспор, пронизавших к тому времени хозяйственные структуры целого ряда стран.

Китайское руководство сделало ставку на инвестиции диаспоры, представители которой — «хуацяо» — стали ключевым источником развития как минимум на первом этапе модернизации. При сохранении государственного контроля за финансовой системой, транспортной инфраструктурой и крупными промышленными предприятиями эффективно стимулировалось создание совместных и иностранных предприятий. Только за 1989–1993 годы за счет инвестиций почти в 40 млрд. долл. (тогдашних; инфляция доллара только на внутреннем рынке США составила с 1993 по 2014 годы, по, как уже практически не вызывает сомнения, драматически заниженным официальным данным МВФ, 67,0 %) в Китае было создано 24 тысячи иностранных предприятий с 23 млн. занятых.[128] Три четверти из почти 40 млрд. долл., создавших эти предприятия, поступили из «внешних китайских экономик» — Тайваня, Сингапура, Гонконга и Аомыня (Макао). Доля китайских инвестиций в иностранных была еще выше, так как значительная часть остальной четверти инвестиций шла от бизнеса этнических ханьцев в иных государствах.

Эффективные китайские экономики (и бизнес «хуацяо») за пределами Китая, зарабатывая деньги на экспорте и обслуживании внешней торговли, инвестировали их в хорошо известную и культурно дружественную им континентальную экономику, играя роль «воронок», через которые в Китай вливались финансовые ресурсы всего мира.

Категорическое неприятие Китаем дипломатического признания Тайваня другими странами вызвано не только историко-политическими причинами, но и тем, что отсутствие такого признания затрудняло тайваньские инвестиции в третьих странах, повышая сравнительную привлекательность инвестиций по сохранившимся родственным и дружеским каналам в Китай (сама тайваньская экономика давно уже переинвестирована). С конца 80-х годов эти инвестиции составляли десятки миллиардов долларов, осуществлялись во многом на основе «серых схем» и шли преимущественно через третьи страны.

В 2001 году власти Тайваня, столкнувшись с ухудшением экономической конъюнктуры, сняли последние ограничения на инвестиции в Китай, упразднив лимит в 50 млн. долл. и ограничения на движение капитала между тайваньскими банками и их филиалами в Китае. Только за 2000–2001 годы и только официально разрешенные частные тайваньские инвестиции в Китай выросли почти вдвое, до 76 млрд. долл.

И сегодня огромную часть иностранных инвестиций в Китай осуществляет китайская диаспора, в том числе бизнесмены Тайваня и Сингапура, а также Гонконга и Аомыня (Макао), сохранивших хозяйственную обособленность и после воссоединения с КНР. Развитие высокотехнологичных и особенно информационных производств в этих экономиках сопровождается переносом индустриальных производств, не требующих высококвалифицированной рабочей силы, «на материк», где она дешева и ее ресурсы не ограничены. По мере формирования в Китае квалифицированной рабочей силы с 2000-х годов осуществляется перенос и высокотехнологичных производств; стандартной становится ситуация, когда при создании производств в Китае их управляющие и финансовые центры выносятся в прочие китайские государства для минимизации издержек и рисков, в том числе и политических.

Вместе с тем существенно, что со второй половины 90-х годов «роль инвесторов некитайского происхождения в финансировании китайской экономики последовательно снижается»,[129] причем не только в силу объективных причин, но и в результате целенаправленных усилий китайского государства.

Разумеется, имеет место и обратная связь: китайские бизнесмены вне Китая, сознавая себя китайцами, при эффективном сотрудничестве с ними континентальных властей являются мощным инструментом воздействия на весь мир.

Наибольшим влиянием китайцы обладают, конечно, в Юго-Восточной Азии, хотя численность их в этом регионе относительно невелика. Кроме исторически китайских (Тайваня и Сингапура,[130] а также Гонконга и Аомыня) территорий, в странах Юго-Восточной Азии проживает более 30 млн. китайцев — от нескольких процентов до трети их населения.[131] Однако эта группа занимает «командные высоты» в ряде крупных экономик, контролируя не менее половины национального богатства Филиппин, до 70 % — Малайзии[132] и Индонезии, до 80 % — Таиланда. Страны региона формально независимы, но их ключевые экономические структуры либо зависят от Китая, либо и вовсе регулируются им.

Чтобы понять, насколько значим этот контроль для Китая, достаточно даже беглого рассмотрения динамики экономики Большого Китая (с учетом перечисленных примеров, а также Сингапура, Тайваня, Гонконга[133]).

В 1980 году, на заре реформ, когда капиталы хуацяо неуверенно, с большой опаской и частично (несмотря на все официальные заверения) нелегально начинали проникать в континентальный Китай, масштабы экономики Большого Китая превышали масштабы континентальной экономики в 1,7 раза (508,4 против 303,4 млрд. долл.).

Большой Китай отставал от США (их ВВП в 1980 году составлял 2.862,5 млрд. долл.) в 5,6 раза, от Японии (1.087,0 млрд. долл.) — в 2,1 раза и составлял 4,6 % мировой экономики.

По итогам первого этапа реформ, в 1992 году, когда Дэн Сяопин предпринял поездку по южным провинциям и провозгласил завершение «заморозки» после событий 1989 года на Тяньаньмэнь и новый этап рыночных преобразований, Большой Китай опережал континентальный уже в 2,3 раза (1.120,8 против 488,2 млрд. долл.).

На этом этапе развитие сугубо рыночных китайских структур обеспечило значительно более быстрое развитие экономик его соседей, не отягощенных значительными внутренними диспропорциями, свойственными тогдашнему Китаю. Понятно, что опережающее развитие соседей Китая шло в то время во многом и за его счет.

В 1992 году отставание Большого Китая от США осталось практически тем же, что и на заре реформ, и даже несколько усилилось — до 5,8 раз, отставание от стремительно развивавшейся в 80-е годы Японии резко выросло — до 3,4 раз. Доля в мировой экономике еле заметно снизилась и осталась на уровне 4,6 %.

Через 10 лет, когда был провозглашен новый этап развития Китая, стало ясно: процесс «сосредоточения» и внутренней реструктуризации и упорядочивания, занявший 80-е годы, в целом закончен и принес свои плоды: в следующее десятилетие, подстроившись в необходимых пределах под рыночные отношения, Китай начал уверенно реализовывать свои преимущества.

Это проявилось и в резком сокращении масштаба отрыва экономики Большого Китая от континентального (он стал ниже уровня 1980 года, составив 1,6 раза, и в дальнейшем только снижался), и в сокращении отставания Большого Китая от США и Японии (до соответственно 4,6 и 1,7 раза), и в увеличении его доли в мировой экономике до 7,0 %.

В 2002 году Большой Китай занимал в мире не 6-е, как континентальный Китай, а третье место, уступая лишь США (10.980,2 млрд. долл.) и Японии (3.980,8 млрд. долл.)!

В 2008 году за счет опережающего развития континентального Китая ВВП Большого Китая превысил его лишь в 1,4 раза (6.153,8 и 4.520,0 млрд. долл. соответственно) и составил 9,9 % мировой экономики. При этом, если континентальный Китай оставался по масштабам своей экономики на третьем месте в мире, то Большой Китай уже вырвался на второе после США (14.720,3 млрд. долл.), уверенно обогнав Японию[134] (4.849,2 млрд. долл.). Отставание от США сократилось до 2,4 раз, опережение Японии превысило четверть.

В 2014 году отрыв Большого Китая от континентального составил уже менее четверти (1,24 раза); масштабы его экономики превосходили масштабы экономики Японии (ВВП которой в долларовом выражении даже чуть сократился по сравнению с 2008 годом) в 2,6 раза и уступали масштабам экономики США лишь в 1,4 раза. Удельный вес Большого Китая в мировой экономике вырос до 16,2 %.

Конечно, это сопоставление приблизительно, а материковый Китай имеет на остальные части китайского мира хотя и преобладающее, но все же опосредованное экономическое и политическое влияние, но ведь и влияние национальных правительств на национальные корпорации тоже далеко не абсолютно и тоже опосредуется собственными интересами последних.

Возможные преувеличения при проведенном сопоставлении, скорее всего, с лихвой покрываются исключением из него «китайских экономик» других стран региона и Австралии, не говоря уже о развитых странах и государствах бывшего Советского Союза, включая Россию, Казахстан и Туркмению, интересы Китая в которой стали преобладающими. Осознание это даст нам наиболее приближенное к реальности понимание масштабов китайской экономики.[135]

Наличие столь мощной в экономическом плане и безусловно лояльной диаспоры обеспечивает исключительность положения Китая в Юго-Восточной Азии. Даже относительно легкий доступ к колоссальным инвестиционным ресурсам, не обусловленный какими бы то ни было условиями, при всей уникальности этого для современного мира, играет на этом фоне второстепенную роль.

Всякое ухудшение мировой экономической конъюнктуры или положения стран Юго-Восточной Азии заталкивает китайский бизнес региона в материковый Китай, служащий ему естественной «инвестиционной гаванью»,[136] что буквально накачивает Китай с его емким внутренним рынком инвестициями за счет других стран Юго-Восточной Азии. Их ослабление в ходе этого в сочетании с ростом управляемости китайских капиталов в них (так как непокорные инвесторы могут ведь и не быть допущены в Китай) закрепляет уже не только хозяйственное, но и политическое доминирование в регионе континентального Китая.

Недаром соотношение масштабов экономики китайской диаспоры в Юго-Восточной Азии и континентального Китая устойчиво меняется в пользу последнего: если в 1990 году, по оценкам, экономика диаспоры была больше почти на четверть, то к 1996 году их масштабы сравнялись, а к рубежу третьего тысячелетия Китай уже уверенно обогнал свою диаспору,[137] после чего разрыв начал необратимо увеличиваться.

Наличие у китайского бизнеса объекта для инвестиций с гарантированно благоприятным климатом дает ему конкурентные преимущества, в полной мере проявившиеся при ухудшении конъюнктуры во второй половине 90-х годов. Если в 70-е и 80-е годы преобладающая часть инвестиций в Юго-Восточную Азию шла в Японию и Южную Корею, то в 2000 году из 8 тысяч корпораций, открывших в ней свои представительства, 35 % пришли в Гонконг, 30 % — в Сингапур и лишь 9 % в Японию.[138] Во многом эти инвестиции носили этнический характер: китайский бизнес из одних стран Большого Китая вкладывал средства в его другие страны.

В дальнейшем Китай стал главным центром притяжения инвестиций и создания производств, в том числе высокотехнологичных, причем не только региона, но и всего мира.

Характерен отказ Стива Джобса на личное предложение президента Обамы оказать государственную поддержку переносу производств корпорации из Китая в США. Создатель Apple убедительно разъяснил президенту США невозможность этого маневра, так как США больше не обладали должным количеством рабочих и инженеров должной квалификации и ни при каких объемах финансирования не могли подготовить их в разумные сроки.

Тем не менее, начиная с обострения глобального кризиса осенью 2008 — весной 2009 года, наметилась тенденция как возврата части производств из Китая в развитые страны (из-за роста важности транспортных издержек, трудностей дистанционного контроля за качеством и увеличения значимости культурных различий при усложнении производимых изделий), так и переноса их в другие страны Юго-Восточной Азии, прежде всего Вьетнам (из-за удорожания квалифицированной части китайской рабочей силы).

Тем не менее, данные тенденции не имеют шанс стать доминирующими в обозримом будущем: Китай сохраняет исключительную (хоть и постепенно снижающуюся) привлекательность для инвесторов, в том числе и глобальных, и является основным центром приложения их активности в мире.

6.3. Гармонизация экспортной ориентации и емкого внутреннего рынка

Несмотря на безусловно экспортную ориентацию экономики Китая, его преимуществом является отсутствие критической зависимости от экспорта, достигаемое огромной емкостью последовательно расширяемого внутреннего рынка. Нелишне вспомнить, что обеспечение гражданам Китая ежедневного одноразового питания в 50-е годы было реальной выдающейся победой в деле повышения уровня жизни!

Традиционно высокая норма сбережений, поражающая воображение, является надежной основой национальных инвестиционных ресурсов. Так, в 80-е годы норма внутренних сбережений составляла 32–37 % ВВП, в 90-е повысилась с 39 до 44 % и, снизившись из-за кризиса 1997–1999 годов до 36 % в 2000 году, выросла до 53 % в 2008 году. После прокола спекулятивного пузыря в США она сократилась до 50 % ВВП в 2013 и 2014 годах.

Почти все сбережения направляются на инвестиции; лишь в отдельные моменты (вроде бума спекуляций перед обострением глобального кризиса в 2008–2009 годах) разрыв между сбережениями и инвестициями составлял 11 процентных пунктов. В целом норма инвестиций составляла 32–38 % ВВП в 80-е, 36–44 % в 90-е, 35–48 % в 2000-е и 48–49 % ВВП в 2011–2014 годах.

Возможность осуществления колоссальных инвестиций за счет национальных ресурсов делает зависимость от импорта капитала в принципе незначительной (основное значение иностранных инвестиций заключается в технологиях производства, управления и работы на внешних рынках).

Как ни парадоксально, на руку Китаю долгое время играла относительная примитивность его экспорта. Производители развитых стран сосредотачивают усилия на высокотехнологичных товарах с высокой добавленной стоимостью, уходя с рынков технологически простых товаров и способствуя снижению как конкуренции на этих рынках, так и защитных мер против их импорта. В результате рынки части примитивных товаров относительно доступны, и Китай прорывался на них за счет дешевизны рабочей силы и организованности внешней экспансии.

Дешевизна рабочей силы (даже на фоне стран Юго-Восточной Азии) — долговременный фактор конкурентоспособности из-за исключительного количества легко высвобождаемого сельского населения. Только полностью или частично безработные, то есть «резерв рабочей силы первой очереди», превышают 140 млн. чел. (по ряду оценок — 260 млн.). Благодаря дешевой рабочей силе производительность труда в Китае в середине 90-х почти вдвое превышала уровень Малайзии и Тайваня и более чем в 3,5 раза — Южной Кореи.[139]

Важный фактор успешности китайского экспорта — то, что добавленная при производстве примитивных товаров стоимость, какой бы небольшой она ни была, остается в стране (или у китайских экспортеров, создающих основную часть добавленной стоимости при перепродаже примитивных товаров). При производстве же транснациональными корпорациями технологически сложных товаров в странах Юго-Восточной Азии подавляющая доля добавленной стоимости вывозится из стран-«производителей» в виде платы за комплектующие, технологии и особенно интеллектуальную собственность, монопольное завышение цены которой служит ТНК инструментом присвоения стоимости, добавленной их контрагентами.

Это своего рода «парадокс низких технологий»: в эпоху контроля за высокими технологиями и присвоения монопольной интеллектуальной ренты производство примитивных товаров может оказываться не менее, а в долгосрочном плане — и более выгодным, чем производство сложных товаров, не дополненное контролем за технологиями. Именно поэтому такой контроль является одной из стратегических целей Китая, достижения которой он добивается со всем присущим ему упорством. «Парадокс низких технологий» долгое время (пока китайский экспорт оставался примитивным) делало его устойчивее экспорта других, в то время более развитых стран региона. Но и в последующем, когда Китай перешел к экспорту значительных объемов продукции высоких технологий, он сохранил устойчивое положительное сальдо внешней торговли с большинством значимых для себя стран.[140]

Сравнительно небольшое отрицательное сальдо внешней торговли товарами и услугами (официальная китайская статистика, как и российская, предпочитает сосредотачиваться на торговле товарами, — не только из-за сравнительной простоты счета, но и в силу постоянного отрицательного сальдо торговли услугами) до реформ и на их заре, составившее, например, в 1980 году символический (хотя в то время и весомый) 1 млрд. долл., в начале реформы резко усугубилось. Приток инвестиций привел к увеличению инвестиционного импорта, а работа на насыщение внутреннего рынка на первом этапе не предусматривала соответствующего роста экспорта, — и отрицательное сальдо внешней торговли товарами и услугами выросло в 1985 году уже до 12,5 млрд. долл.

Но это был лишь временный эффект: в 1990 году положительное сальдо составило 10,6 млрд. и, хотя и снизилось в 1992 до 8,6 млрд. (возможно, именно на это затухание наступательного порыва китайской экономики и отреагировал Дэн Сяопин, пришпорив реформу своим знаменитым «броском на юг»), уже в 1995 году составило 18,4 млрд. долл.

Дальше рост носил стремительный характер: 2000 год — 28,9 млрд., 2002 (когда было принято решение о стимулировании внешней экспансии) — 37,4 млрд., в 2004 году был преодолен рубеж в 40 млрд., а уже в 2005 году (как демонстрация фантастически успешного исполнения этого решения) положительное сальдо достигло казавшихся тогда невероятными 124,4 млрд. долл..

Далеко не все шло так гладко, как кажется порой из нынешнего исторического далека: в начале 2003 и 2004 годов сальдо внешней торговли (даже одними товарами, без учета услуг, импорт которых устойчиво превосходит экспорт) было даже отрицательным, — однако к середине года Китай всякий раз выправлял ситуацию.

В 2008 году положительное сальдо внешней торговли почти достигло 350 млрд. долл. (составив 348,7 млрд.); именно тогда, столкнувшись с непредставимой совсем недавно проблемой инвестирования заработанных средств, Китай вложил колоссальные средства в государственный долг США, став его крупнейшим иностранным держателем.

Затем за счет обострения глобального кризиса, ревальвации юаня и сдерживающих экономику мер государства сальдо начало снижаться: в тяжелом 2009 оно составило 220,1 млрд., в 2010-223, а в 2013 году, когда Китай с товарооборотом только товарами в 4,16 трлн. долл. стал крупнейшим участником мировой торговли, оттеснив США на второе место,[141] положительное сальдо внешней торговли товарами и услугами в рамках политики гармонизации было уменьшено до «всего лишь» 0,14 трлн. долл..

Наиболее значимые направления экспорта Китая (в том числе через Гонконг) — Евросоюз и США, причем, если встречный европейский импорт превышается китайским экспортом лишь примерно в полтора раза, то американский — почти втрое. Это обеспечивает Китаю значительный «запас прочности» как в глобальной экономике, так и в мировой политике и надежно защищает его от попыток давления со стороны США (которые, в конце концов, были вынуждены позорно оставить свои попытки принудить Китай к ревальвации юаня, официально признав, что тот, хотя и полностью игнорирует их домогательства, все же не является «валютным манипулятором»). Дефицит двусторонней американской торговли с Китаем превысил торговый дефицит с Японией еще в 1996 году и с тех пор остается постоянной головной болью американцев. Значительное положительное сальдо Китай постоянно поддерживает и в торговле с Евросоюзом, в то время как с Японией, Южной Кореей и странами АСЕАН его импорт превышает экспорт.

Структура экспорта стремительно улучшается. Если до начала реформ доля сырьевых товаров в нем составляла 55 %, а промышленных — 45 % (при незначительном объеме самого экспорта), то уже в 1980 году их доли примерно сравнялись, и это соотношение сохранялось до 1985 года, после которого начался стремительный рост доли промышленных товаров. В 1990 году она достигла трех четвертей, а с 1990 года уверенно превышает 90 %; по этому показателю структура китайского экспорта вполне соответствует структуре экспорта высокоразвитых стран.

Доля сельхозпродукции в экспорте Китая упала с 24,3 % в 1980 до 16,5 % в 1990 и жалких 3,3 % в 2010 году; доля топлива и минеральных ресурсов, соответственно, — с 27,5 до 10,8 и 2,3 %. В то же время удельный вес продукции обрабатывающей промышленности вырос с 48,2 % в 1980 до 72,7 % в 1990 и 93,7 % в 2010 году.

С 1985 по 2001 год экспорт машиностроения и электроники вырос более чем в 75 раз (уже в 1995 году это стало главной статьей национального экспорта), к 2007 году — еще почти в 6 раз; их доля в общем объеме экспорта увеличилась с 6 % в 1985 до 44,6 % в 2001 и 56,6 % в 2007 году, после чего остается примерно на этом уровне. Из нетто-импортера этой продукции Китай уже в 2006 году превратился в нетто-экспортера, став в прямом смысле слова «мастерской мира» (чего стоит импорт легковых автомобилей в Европу, не говоря о России, наводненной еще и китайскими автобусами!).

Доля высокотехнологичного экспорта в общем объеме китайского экспорта выросла с 5 % в 1992 году до 9 % в 1995, более чем 14 % в 2000, 28 % в 2005 году и с того времени колеблется вокруг этого уровня (в том числе из-за постоянного обновления понятия «высокие технологии» в силу стремительного прогресса и морального устаревания прежних достижений).

Удельный вес Китая в мировой торговле продукцией машиностроения вырос с 3 % в 2000 до 12 % в 2012 году — во многом за счет США, доля которых снизилась за то же время с 25 до 17 %, и Японии (уменьшение с 21 до 16 %). Таким образом, Китай стал четвертым по величине участником мировой машиностроительной продукции — после указанных стран и лидера, Евросоюза, доля которого за «нулевые» годы выросла с 34 до 37 %.

Китай превзошел США и Евросоюз по объему экспорта высокотехнологичных товаров (разумеется, с учетом собираемой в нем продукции глобальных западных корпораций); объем такого экспорта вырос за последние 20 лет с 10 до 500 млрд. долл.

Производительность труда в китайском машиностроении составляет сейчас примерно половину европейского, но с начала XXI века она растет в среднем более чем на 12 % в год, кардинально опережая США, Евросоюз и тем более Японию (где она снизилась).

Увеличение экспорта машин и оборудования значительно опережает рост их импорта, в результате чего дефицит внешней торговли в этой сфере сократился с 2000 года с 70 до 5 млрд. долл. и в ближайшее время сменится профицитом.

Китайское машиностроение обеспечивает все большую часть потребности страны; удельный вес импорта на внутреннем рынке машиностроительной продукции снизился с 36 до 15 %, что значительно ниже, чем в Японии, Евросоюзе и США (в которых он достигает 38 %).

При этом доля импорта продовольствия в общем объеме китайского импорта уже в 2007 году составляла лишь 1,7 %. Доля растительных и животных масел, жиров и воска составляла 0,6 %, а напитков и табака — 0,2 %; таким образом, Китай практически освободился от зависимости от импорта продовольственных товаров. Главная статья товарного импорта (почти 40 %) — машины и оборудование.

Стремительный рост Китая в условиях ограниченности его собственной ресурсной базы во все большей степени обеспечивается внешними поставками сырья. На его долю приходится, в частности, две трети мирового импорта железной руды (что представляется нонсенсом, так как значительно эффективнее организовать ее переработку «на месте», — однако обеспечение занятости для Китая по-прежнему важнее обеспечения эффективности, как коммерческой, так и экологической), половина импорта соевых бобов и треть — металлов.

Естественно, расширение импорта (за которым идут китайские капиталы, стремящиеся приобрести соответствующие источники поставок) ведет к неуклонному росту экономического, а за ним и политического влияния Китая (другой причиной расширения его иностранных инвестиций является, как было отмечено выше, необходимость рационально использовать зарабатываемую страной и при этом неуклонно обесценивающуюся валюту).

В частности, в Африке китайские корпорации вошли в круг крупнейших инвесторов в горнодобывающую промышленность и инфраструктуру (в последней на их долю приходится 12 % подрядных работ), а в Латинской Америке конъюнктура внутреннего китайского рынка уже давно рассматривается как значимый фактор экономического цикла. Например, по оценкам МВФ, резкое торможение промышленного роста в Китае (так называемая «жесткая посадка») приведет к удешевлению ключевых сырьевых товаров на 20–30 %, что вызовет замедление экономического роста (а то и переход в экономический спад), бюджетные и долговые кризисы в целом ряде стран Латинской Америки. Последствия этого для региона будут вполне сопоставимы с последствиями обострения глобального кризиса после краха Lehman Brothers в сентябре 2008 года.[142]

Принципиально важно, что Китай, развиваясь в целом в рамках адаптированной к современности и национальной культуре советской модели, прилагает титанические усилия для обеспечения своей экономической независимости, что в первую очередь выражается в настойчивой и последовательной политике импортозамещения, причем далеко не только в высокотехнологичных секторах. В частности, одним из предметов гордости китайцев является неуклонное снижение зависимости от импорта продовольствия (в 2013 году коэффициент самообеспечения продовольствием достиг 97 %, а импорт зерна упал до жалких 14 млн. т с лишним, — правда, благодаря хорошему урожаю).

Поэтому потенциальным экспортерам не стоит питать иллюзий относительно возможностей развития за счет доступа на его стремительно расширяющийся и кажущийся необъятным рынок: туда можно прорваться (в прямом смысле слова: с большим трудом и не обязательно надолго) только с товарами, не поддающимися воспроизводству в китайских условиях, — например, качественными и при том недорогими винами.[143]

Благодаря этой политике вторая (а по некоторым оценкам, основанным на пересчете по паритету покупательной способности — уже и первая) экономика мира занимает в мировом импорте потребительских товаров лишь около 2 %. Принципиально важно, что, если эта доля вдруг начнет увеличиваться, это станет наглядным признаком неспособности китайского государства реализовать собственные приоритеты и, соответственно, признаком предстоящего краха как китайской экономики, так и цивилизации. (Правда, периодический крах является ее неотъемлемой особенностью и с точки зрения исторического развития, а не переживаний отдельных личностей, представляется скорее нормой, чем болезненным ее нарушением.)

Пока же политика импортозамещения и укрепления экономического суверенитета Китая остается, несмотря на надежды конкурентов и злопыхательство их пропагандистов от аналитики, в целом успешной. При всей огромной (и растущей!) зависимости от импортного сырья, удельный вес Китая в мировом импорте в долгосрочном плане снижается и стал заметно меньше его доли в мировом потреблении.

Методов импортозамещения достаточно много, они разнообразны и, как правило, носят неявный характер (например, трудности бюрократических обычаев и создание внутрикитайских крупных розничных и распределительных сетей, что является весьма серьезным, хотя и не признаваемым в этом качестве торговым барьером). В результате зарубежные производители стараются переходить к производству внутри страны, чтобы приспособиться к потребительским предпочтениям китайцев и быть ближе к потребителю.

Однако в целом уже не вызывает сомнений: «Сдвиг доли мирового потребительского спроса в сторону Китая не будет автоматически означать пропорционального увеличения мирового импорта потребительских товаров». Корпорации третьих стран могут получить выгоды от увеличения китайского потребления прежде всего не прямым импортом в Китай, но лишь вхождением в технологические цепочки собственно китайских фирм, работающих на национальный внутренний рынок.[144]

Принципиально важным представляется то, что Китай осуществил коренное оздоровление структуры своей внешней торговли не на традиционных для неразвитых стран кабальных условиях, но с сохранением значительной (хотя и небольшой по сравнению с развитыми странами, получающими львиную долю прибыли за счет разработки технологических принципов, дизайна и маркетинговых легенд) части добавленной стоимости на территории Китая. С конца 90-х годов последовательно сокращается экспорт товаров, требующих специальных лицензионных квот или предполагающих совместное распоряжение произведенным продуктом.[145]

Неуклонно повышается степень локализации экспортируемой продукции. Так, специалисты Всемирного банка и Университета Тафтса провели тщательный анализ деятельности 5,3 тыс. китайских компаний, занимающихся процессинговым экспортом (сборка изделий из преимущественно импортных комплектующих с последующим экспортом) — на его долю приходится половина экспорта Китая, а в машиностроении — 80 %. По их оценкам, только за 2000–2006 годы удельный вес добавленной стоимости в процессинговом экспорте Китая увеличился с 35 до 49 %, а в целом в экспорте страны — с 58 до 67 %.

По оценкам Р. Купмана из ITC, использующего иные методики, доля добавленной стоимости в экспорте Китая выросла с 50 % в 2002 (что было одним из самых низких показателей для крупнейших экспортеров) до 60 % в 2008 году. В процессинговом экспорте национальная доля добавленной стоимости выросла с 21 до 37 %, в том числе до 35 % в потребительской электронике и 17 % — в компьютерной технике.[146]

В целом значимость внешнеэкономических связей для Китая вполне естественно стремительно выросла во время реформ, связанных с привлечением технологий и интенсификацией экспорта (см. табл.5).

Таблица 5.

Динамика доли экспорта и импорта товаров и услуг в ВВП Китая, %%

Максимального уровня эта зависимость достигла накануне обострения глобального кризиса в конце 2008 — начале 2009 года; кризис естественным образом привел к уменьшению масштабов внешней торговли (в том числе за счет существенного снижения) цен, однако и выход из него сопровождался снижением зависимости китайской экономики от внешней торговли. Экономический рост все в большей степени обеспечивался внутренним спросом, а также (о чем ни при каких обстоятельствах не следует забывать) интенсификацией трансграничного движения капитала: экспансия товаров частично заменялась не менее энергичной экспансией китайского капитала.

Конечно, сыграли свою роль и конъюнктурные изменения (вроде удешевления китайского экспорта при удорожании импорта), и сжатие по мере развития глобального кризиса основных рынков сбыта. Так, в начале 2000-х годов вклад экспорта машин и оборудования в США в рост совокупного экспорта Китая составлял 10–15 %, а после обострения глобального кризиса осенью 2008 — весной 2009 года этот вклад сократился лишь до 5 % из-за сжатия частных инвестиций в США, особенно в жилье. Импорт же сырья Китаем в тот же период увеличился как из-за развития экономики, так и благодаря увеличению государственных расходов для поддержания экономической активности.[147]

Однако главной причиной ослабления зависимости Китая от внешней торговли стала все же ребалансировка его экономики: движение от развития за счет экспорта к модернизации на основе внутренних ресурсов.

Принципиально важным фактором успешного развития Китая в 2000-е годы стало восстановление с 2001 года, после кризиса неразвитых экономик 1997–1999 годов и драматического балансирования США на грани рецессии, роста прямых зарубежных инвестиций, превысившего 20 %. Компенсирование ухудшения ситуации во внешней торговле за счет импорта неспекулятивного капитала — улучшенный вариант «американской модели» развития, позволяющей ускоренно развивать технологические сектора экономики и служащей единственным известным путем к мировому лидерству.

Импорт неспекулятивного капитала подтверждает то, что при сохранении в целом экспортной ориентации китайской экономики ее зависимость от экспорта снижается и уже не является абсолютной. Основным механизмом экономического роста стал переток по-прежнему почти неограниченной рабочей силы из деревни на промышленные объекты.

Он сопровождается ощутимым повышением доходов населения и стимулирует увеличение емкости потребительского рынка. Динамика розничного товарооборота Китая уверенно превышает 10 % (в 2010 году, например, он вырос на 14,8 %, в 2013 и 2014 — на 13 %) и сопровождается не только количественным ростом потребления, но и оздоровлением его структуры, в первую очередь за счет жилья, автомобилей и туризма. Увеличение потребления населения обеспечивает неуклонно растущую часть экономического роста Китая.

Вместе с тем по мере усложнения производимой Китаем продукции и роста общего технологического уровня значение аграрного перенаселения как резерва экономического роста стремительно снижается, так как необученный вчерашний крестьянин, строго говоря, уже перестал быть рабочей силой. Для того, чтобы использовать его на производстве, его сначала надо обучить довольно сложным операциям, — причем без всяких гарантий, что это обучение, в конечном счете, закончится успехом.

Однако, пока доля технологически простых производств (в том числе растущих) остается высокой, излишние рабочие руки на селе остаются ресурсом производства и, по мере их вовлечения на предприятия, способствуют росту потребления как фактору уверенного экономического роста.

6.4. Стимулирование развития высоких технологий

Помимо привлечения иностранных (в основном китайских) инвестиций, повышения емкости внутреннего рынка, наращивания экспорта и оздоровления его структуры ключевыми источниками роста экономики служат государственные программы, направленные на глубокие структурные преобразования. Ключевыми целями государства являются создание сначала единой общекитайской, а затем все более современной инфраструктуры, а также форсирование развития высокотехнологичных производств.

Список технологических приоритетов Китая состоит из 141 подотрасли, причем приоритеты не существуют только на бумаге, к чему привыкли россияне, но энергично и достаточно эффективно реализуются государством, что отражается, в частности, в описанном в прошлом параграфе оздоровлении структуры экспорта. Благодаря бурному экономическому и технологическому прогрессу Китай является наиболее быстрорастущим мировым рынком информационных технологий, причем эта тенденция сохранится и в обозримой перспективе.

Значительный вклад в развитие высокотехнологичных отраслей Китая сыграло его присоединение к ВТО в декабре 2001 года после 17 лет напряженных переговоров (начавшихся еще по поводу возможного присоединения к предшественнику Всемирной торговой организации — Генеральному соглашению по тарифам и торговле (ГАТТ)). Эти переговоры, по времени практически совпавшие с реформированием Китая, позволили ему выиграть время для модернизации, сделавшей его конкурентоспособным.[148] Присоединение к ВТО не до, а лишь после создания высокотехнологичных и конкурентоспособных отраслей облегчило выход Китая на рынки высокотехнологичной продукции, ограничивая в то же самое время возможности сдерживания его низкотехнологичного экспорта при помощи инструментов ВТО.

Важным результатом стало и повышение конкурентоспособности по отношению к странам Юго-Восточной Азии, с которыми он конкурирует примерно за одни и те же рынки. Присоединение к ВТО освободило Китай от значительной части ограничений, которые не действовали в отношении стран Юго-Восточной Азии, давно являющихся членами этой организации.

В силу специфики Китая описанные выше преимущества с лихвой покрыли убытки, связанные в основном с облегчением доступа глобальных корпораций развитых стран на внутренний китайский рынок.

Пример 14

Присоединение Китая к ВТО: завершающий бросок

На завершающем этапе переговоров о присоединении к ВТО китайское руководство столкнулось с серьезной политической проблемой: сессия парламента — Всекитайского собрания народных представителей — заканчивалась в августе 2001 года, за четыре месяца до завершения переговоров. В это время окончательные условия присоединения, определяемые в ходе напряженных переговоров, оставались еще неизвестными, и, более того, не было уверенности даже в том, что присоединение вообще состоится. Между тем, заключенные соглашения вступали в силу лишь после ратификации парламентом.

Ждать его очередной сессии — значило терять драгоценное время, которое в глобальной конкуренции является синонимом даже не денег, а конкурентоспособности. Собирать внеочередную сессию — не только хлопотно, но и «политически неправильно»: это стало бы доказательством чрезвычайного значения, придаваемого китайским государством присоединению к ВТО.

Найденный выход стал потрясающим свидетельством дисциплинированности китайской элиты, не допускающей, несмотря на развитие информационных технологий, ни малейшей утечки информации даже о самых поразительных и важных для страны событиях.

В августе 2001 года Всекитайское собрание народных представителей на закрытом заседании ратифицировало в виде соглашения о присоединении Китая к ВТО около 900 чистых листов бумаги. В результате достигнутое китайской делегацией соглашение о присоединении de jure вступило в силу немедленно после его заключения, в декабре 2001 года, о чем китайцы и сообщили в Женеве шокированному подобной трактовкой парламентской демократии руководству ВТО.

Поскольку удорожание сырья и продовольствия, шедшее перед обострением глобального кризиса в 2008–2009 годах, наносило Китаю возрастающий ущерб, который грозил развитию, а население Китая, хотя и с замедлением, но приближалось к экологическому пределу (1,8 млрд. чел.), руководство Китая инициировало форсированное ускорение технологического прогресса в виде массового заимствования и совершенствования технологий и подготовки собственной научной и технологической базы.

Первый этап, связанный в основном с освоением зарубежных технологий и привлечением иностранных специалистов, начался в 2000 году; в 2008 году, по завершении Олимпиады начался второй этап, связанный с развитием собственной технологической базы за счет еще большего, качественного увеличения инвестиций, в первую очередь государственных, в эту сферу.

Фактически речь идет о новом «большом скачке», но на сей раз достаточно хорошо подготовленном, стратегически спланированном, соответствующем стратегическим потребностям экономики и общества и потому в принципе реализуемом.

6.5. Смягчение структурных диспропорций

Быстрое развитие объективно усиливает внутренние диспропорции. Главные из них — неэффективность крупных промышленных предприятий, остающихся в государственной собственности, и разрыв в уровне развития и образе жизни между прибрежными районами и остальной территорией Китая.

Сохранение крупных неэффективных государственных предприятий было осознанным выбором, неоднократно подтвержденным в 90-е и 2000-е годы. В отличие от обслуживающих интересы западного глобального бизнеса либеральных фундаменталистов с их бухгалтерским подходом, китайские аналитики и руководители оценивали значение крупных госпредприятий не только по приносимой ими прибыли, но и в целом по их значению для экономики. В эту интегральную оценку входили выплачиваемые ими зарплаты и налоги, а главное — альтернативные расходы государства на решение социально-политических и технологических проблем, возникающих при простой ликвидации этих предприятий из-за их неэффективности.

Существенным аргументом в пользу временного сохранения основной части этих предприятий было и их значение как костяка, совокупности структурообразующих элементов внутренней части Китая, относительно слабо затронутой модернизацией.

Наличие крупных государственных предприятий на этих территориях обеспечивало сохранение их высокой управляемости, исключительно важной на первых этапах реформы. «Для достижения поставленных задач важно наличие инфраструктуры для их реализации, а показатели эффективности начинают приобретать значение уже по достижению неких запланированных рубежей, когда идет накопление ресурсов для нового рывка».[149]

Крупные предприятия остаются и инструментом регулирования двух важнейших процессов развития Китая: перетока в город сельского населения (доля которого за годы реформ снизилась, грубо говоря, с 80 до 50 %) и сдерживания растущего разрыва между приморскими регионами и остальной территорией страны, где проживает немногим более половины населения (разрыв в уровне жизни достигает 2,5 раз).

Переток населения из деревень в города не сопровождается появлением ставших знаковыми для Африки и особенно Латинской Америки трущоб и возникновением значимой социально-политической напряженности именно благодаря абсорбирующей роли крупной промышленности (и, отчасти, системы высшего образования), обеспечивающей относительную плановость этого стихийного по своей сути процесса.

Снижение разрыва в уровне развития приморских и внутренних регионов также не допускает механического закрытия крупных неэффективных предприятий, сконцентрированных именно во внутреннем Китае (в первую очередь в Маньчжурии). Оно требует прямо противоположного — индустриализации внутренних регионов, так как сегодняшний их уровень не позволяет развертывать там сразу высокотехнологичные производства и тем более информационные технологии.

Вместе с тем китайское руководство в полной мере сознает экономическую невозможность сохранения крупных государственных предприятий «в неприкосновенности» на сколь-нибудь длительный срок.

Их неэффективность проявляется, прежде всего, в неуклонном росте убытков. Потери компенсируются займами у государственных банков, которые способствуют снижению рентабельности последних до уровня, недостаточного для устойчивой работы, а также наращиванием задолженности соответствующих провинциальных бюджетов. Понятно, что объем «плохих долгов» в последовательно и жестко направляемой государством экономике можно наращивать значительно дольше, чем в полностью рыночной, — но все же отнюдь не до бесконечности.

Именно «поддержание на плаву» крупных государственных предприятий — основная причина того, что государству приходится периодически поддерживать банковскую систему миллиардами долларов.

Создание стимулов для оздоровления крупных промышленных предприятий идет осторожно, без намеков даже на тень «шоковой терапии», уничтожившей в интересах западных конкурентов некогда развитую промышленность бывших социалистических стран и постсоветского пространства. Так, реакцией на рост официальных банкротств госпредприятий стало в начале 2000-х годов распоряжение Верховного суда, запрещающее провинциальным судам рассматривать дела о банкротстве госпредприятий с активами более 6 млн. долл. без его специальных указаний.[150]

Тогда же премьер Госсовета Чжу Жунцзи заявил о необходимости прекращения распродажи государственных предприятий по заведомо заниженным ценам. Это показало: китайское руководство смогло осознать как собственный опыт, так и опыт постсоциалистических стран и понять, что всячески рекомендуемая либералами дешевая приватизация стимулирует спекуляции и разрушение предприятий. Отношения же к приходу эффективных собственников и модернизации производства она не имеет, — в том числе потому, что новые производства, вынужденные закладывать в цену своей продукции средства для окупаемости сделанных инвестиций, часто оказываются неконкурентоспособными по сравнению со старыми, доставшимися приватизаторам почти даром и потому эксплуатируемыми ими «на убой».

Основными инструментами давления на государственные предприятия для создания у них мотивации к повышению эффективности стали постепенные ограничения условия их льготного кредитования, принуждение к возврату просроченных кредитов и снижение бюджетного финансирования (которое, собственно, и стимулировало их к получению новых кредитов в государственных банках).

Происходит поэтапное ужесточение правил торговли акциями, в том числе нерентабельных компаний, что приводило даже к падению котировок Шанхайской фондовой биржи и временной дестабилизации мировых фондовых рынков.

Магистральным путем замещения неэффективных крупных госпредприятий является привлечение частных инвестиций во внутренний Китай, уже в начале 2000-х годов сменившее концепцию их привлечения «любой ценой», приведшей к их концентрации в наиболее удобных прибрежных районах.

Преимущества внутренних регионов — дешевая даже по китайским меркам рабочая сила и аренда земельных участков, наличие водных ресурсов[151] и полезных ископаемых (в том числе дефицитных в Китае нефти и газа, а также редкоземельных металлов, по запасам ряда которых он занимает первое место в мире). Недостаток — слабость, а то и отсутствие инфраструктуры, в первую очередь транспортной, а также низкий уровень квалификации рабочей силы.

Китайское руководство осознает эту проблему. Еще в 1997 году была принята трехлетняя программа развития инфраструктуры внутренних провинций. Когда стало ясно, что кризис 1997–1998 годов не дает реализовать ее (хотя ряд проектов и был успешно завершен; так, уже весной 2000 года было закончено строительство Южно-Синьцзянской железной дороги протяженностью почти полторы тысячи километров), руководство Китая сместило центр своего внимания на привлечение иностранных инвестиций.

Еще в 2000 году на Международном инвестиционном форуме в Пекине и на форуме «Запад Китая — 2000» были сформулированы четыре фундаментальные и оставшиеся неизменными до сих пор направления развития внутренних регионов:

• расширение государственного финансирования проектов развития инфраструктуры (в 2000 году на их нужды направлялось 70 % льготных кредитов, предоставляемых правительству Китая международными организациями) и экологических мероприятий;

• развитие сферы обслуживания бизнеса (банковской и страховой систем, современной связи и т. д.);

• создание максимально благоприятных условий,[152] в том числе предоставление значительных налоговых льгот, для иностранного капитала в приоритетных отраслях (электроэнергетика, транспорт, сбережение воды, и в первую очередь — новые технологии);

• подготовка квалифицированного персонала, в первую очередь за счет усилий государства.

Государственная политика в области развития инфраструктуры континентальных районов, финансируемая в основном внутренними займами, исключительно масштабна и продуманна.

Ключевое направление — строительство транспортных коридоров, соединяющих приморские регионы Китая с Европой, на первом этапе через территорию Средней Азии. Первым этапом, «пробным камнем» стало введение в действие в сентябре 2000 года крупнейшей в Азии стратегической автомобильной магистрали Ташкент — Ош (Киргизия) — Кашгар (Китай) — Пекин — восточное побережье Китая.

После создания автомобильной магистрали пришел черед более дорогих, но и сориентированных на более протяженные перевозки железнодорожных проектов (в среднем грузовые автоперевозки эффективны в настоящее время на расстояние до 800 км). Практически речь идет о создании трансъевразийской железнодорожной магистрали, обеспечивающей контейнерные перевозки на главном транспортном пути современного мира — между Европой и побережьем Юго-Восточной Азии. Такие перевозки позволяют не только отказаться от дорогого строительства новых портовых мощностей в Европе, но и переориентировать их часть на более короткие и более эффективные маршруты.

Первый этап создания трансъевразийской железнодорожной магистрали, обеспечивающий сквозное движение из Китая в Среднюю Азию без кардинального увеличения пропускной способности, уже функционирует. Однако попытки расширить эту магистраль столкнулись с трудностями преодоления большого числа разнообразных страновых рисков, в результате чего возобладала идея возврата к трансъевразийской магистрали через территорию России.

К 2013 году эта концепция оформилась в идею «экономического пояса Шелкового пути», проходящего по территории России и обеспечивающего гарантированный (в отличие от морских путей, потенциально блокируемых американскими флотами) доступ китайских товаров в неумолимо беднеющую (в том числе в силу предстоящего создания трансатлантической зоны свободной торговли) и потому все более интересующуюся ими Европу.

Пример 15

Как Китай ускорил свержение Януковича

Рамочное соглашение Китая с Януковичем в феврале 2014 года, предусматривающее создание мощного перевалочного центра на основе глубоководного порта в Крыму, имело смысл лишь как инструмент обхода «экономическим поясом Шелкового пути» стран Восточной Европы.

Зависимые от США более, чем от европейских властей, они в принципе могли по команде из Вашингтона блокировать транзит китайских товаров. Транспортный центр в Крыму, позволяя диверсифицировать направления товаропотока, гарантировал тем самым надежный доступ на рынки Евросоюза, так как заблокировать выгодный транзит одновременно через все причерноморские страны очевидным образом непосильно даже США.

Насколько можно судить, это соглашение стало главной причиной немедленного форсирования американцами свержения Януковича в ходе нацистского переворота, до того намечавшегося (как следует из многочисленных интервью бандеровских боевиков) лишь на лето 2014 года.

Второе по важности направление развития китайской инфраструктуры — строительство нефте- и газопроводов. Помимо российской системы ВСТО и строящегося газопровода «Сила Сибири», исключительно важны газопроводы из Туркмении (первые две ветки начали работу в декабре 2009 года, третья ветка — 31 мая 2014 года, и общий объем поставок газа к концу 2015 году достигнет 55 млрд. куб. м в год; в 2014 году начато строительство четвертой ветки мощностью 25 млрд. куб. м в год), проходящие по всем странам Средней Азии и надежно привязывающие их к Китаю, превращая их в его «стратегический тыл».

Система газопроводов «Восток — Запад», строящаяся с начала XXI века (первая очередь введена в строй в 2004 году), обеспечивает поставки среднеазиатского (в основном туркменского, а также узбекского) и собственно китайского газа (с месторождений Синьцзян-Уйгурского автономного района) в регионы основного его потребления и наибольшего платежеспособного спроса.

Руководство Китая считает одной из основных проблем удаленность энергоресурсов от основных потребителей, сконцентрированных в приморских регионах. Переброска туда газа и нефти будет ограничена несколькими стратегическими трубопроводами; магистральное направление — замещение транспортировки энергоресурсов более дешевой и экономичной передачей электроэнергии.

Для решения этой задачи в Китае создана единая энергетическая система по образцу существовавшей в Советском Союзе. (После его распада Россия так и не смогла соединить Европейско-Уральскую и Сибирскую энергосистемы, так как это привело бы к удешевлению электроэнергии, неприемлемому для энергетического лобби; более того, в 2004 году в результате либеральной реформы, разработанной и проведенной под руководством Чубайса, Единая энергосистема России была фактически уничтожена, что привело к головокружительному росту энерготарифов и ряду болезненных аварий.)

Формирование единой энергосистемы Китая завершила грандиозная ГЭС «Три ущелья»,[153] которая начала работу уже в 2008 году (за счет ввода дамбы на 10 месяцев раньше первоначально намеченного срока), через несколько лет после фактического уничтожения либеральными реформаторами российской электроэнергетики как единого технологического и управленческого комплекса.

Значимым направлением ускоренного развития Китая является государственное управление урбанизацией. Как и индустриализация, она диктуется демографическими процессами и является для Китая категорической необходимостью. «Если города не будут расти быстрее, чем деревня, причем не будут расти за счет деревни, то на селе быстро наступит демографический перегрев и малоземелье преодолеет допустимую технологическим уровнем сельскохозяйственного производства грань. Деревня станет носителем… огромной… безработицы».[154] Необходимость любой ценой избежать масштабных социальных потрясений обрекает Китай на ускоренный индустриальный рост — и на столь же ускоренную урбанизацию.

Индустриальный рост направляется государством через привлечение бизнеса в континентальные провинции за счет создания инфраструктуры и благоприятного правового режима, а урбанизация — при помощи программы строительства «10 тысяч городов». В первые три года ее реализации только в районах, примыкающих к казахской границе, «на пустом месте» было построено три полумиллионных города, и строительство новых городов продолжается.

Помимо «впитывания» сельского населения, новые города выполняют еще как минимум две важные функции:

• сдерживают миграцию сельских жителей континентального Китая в большие города приморских провинций, противодействуя усугублению перекоса в развитии между «двумя Китаями» (многие города целенаправленно размещаются в районах, откуда идет наиболее интенсивная миграция в перенаселенные приморские районы);

• так как создание новых городов в этнически некитайских районах сопровождается переселением в них значительного числа ханьцев, градостроительство обеспечивает ассимиляцию некитайского населения (прежде всего в Тибете и частично переданном Китаю Советским Союзом Синьцзян-Уйгурском автономном районе, в котором в конце 80-х произошло восстание мусульман, после подавления которого было разрешено строительство мечетей; волнения, в том числе ханьского населения, протестующего против агрессивного поведения мусульман, происходили в 2008–2009 и 2013–2014 годах).

В 2002 году XVI съезд КПК, на котором было обновлено руководство страны (от власти была отодвинута «шанхайская группа», вызывавшая неприязнь у основной части китайской элиты и заметной части общества) принял решение об увеличении ВВП Китая вчетверо к 2020 году (по сравнению с 2000-м). Для этого был нужен среднегодовой рост всего лишь чуть ниже 7,2 %, — существенно ниже уровня как 90-х годов, так и всех последующих лет (несмотря даже на замедление роста до 7,5–7,7 % в 2012–2014 годах).

Задача замедления роста (решить которую не удавалось вплоть до обострения глобального кризиса осенью 2008 — весной 2009 годов) была поставлена не столько из-за ощутимой нехватки ресурсов, опасной деградации природной среды и «наглядного перегрева экономики» (приведшего-таки в 2007 году к резкому ускорению пренебрежимо низкой до того инфляции до 6,5 % и упавшей уже в следующем году до 1,2 %), сколько в первую очередь для решения проблемы снижения региональной и социальной дифференциации.

XVII съезд КПК в 2007 году подтвердил абсолютную приоритетность этой задачи, даже в официальных документах зафиксировав ее не по-китайски жестко и конкретно. При этом основной идеей развития официально стала уже не эффективность экономики, но достижение справедливости, — и вчетверо к 2020 году будет обещано увеличить уже не общенациональный, а среднедушевой ВВП.

На XVIII же съезде в 2012 году, зафиксировав успешное выполнение планов, к 2020 году будет намечено удвоить реальные среднедушевые доходы китайцев, — причем и в городах, и в деревнях, — по сравнению с текущим уровнем. И набранные темпы роста, даже с учетом вызванного глобальной депрессией торможения (при условии, разумеется, некоторого сокращения социального неравенства) вполне позволят это сделать.

Однако в 2002 году анализ ресурсной обеспеченности по китайским меркам даже весьма умеренных темпов развития вызвал шок у нового руководства страны. Оказалось, что собственных энергоресурсов Китая (уголь, нефть, газ), включая достоверно разведанные, но в то время еще не освоенные, хватит примерно на 10 лет. Даже запасы редких и редкоземельных металлов, по которым Китай занимает первое место в мире, из-за хищнической эксплуатации и массового экспорта сократились за 90-е и 2000–2001 годы на треть, а по некоторым видам сырья — и в 2 раза.

В связи с этим руководство Китая поставило задачу кардинального расширения контроля за зарубежными месторождениями полезных ископаемых, в первую очередь энергоносителей. Из-за отсутствия стратегических ресурсов для действий на значительном отдалении было первоначально определено два основных направления «сырьевой экспансии»: северное (Средняя Азия и азиатская часть России) и южное (Юго-Восточная и Южная Азия). В качестве наиболее наглядного проявления неэффективности китайской сырьевой политики в прошлые годы, вызвавшего критику со стороны китайского руководства, называлось то, что Китаю не удалось, несмотря на все усилия, установить свой контроль ни за одним месторождением нефти в России.

Китайские специалисты еще тогда справедливо решили, что уверенное развитие Китая и Индии, несмотря на повышение эффективности использования сырья, в частности, энергоносителей, обеспечит рост мирового спроса на него и с лихвой компенсирует на первое десятилетие XXI века общую тенденцию сравнительного удешевления сырья, сформировавшуюся в 70-х — 90-х годах.

Более того: рост спроса может вызвать даже глобальный дефицит сырья, что обеспечит жесткую конкуренцию за контроль за его источниками. По мнению китайских специалистов, США еще в 2001 году вступили в гонку за установление такого контроля, за ними устремилась Япония (создавшая реальную угрозу лишения Китая нефти Восточной Сибири[155]), и Китай должен вступить в стратегическую «гонку за сырьем» как можно быстрее, так как уже недопустимо запаздывает.

Выделение северного направления «сырьевой экспансии» означало качественное изменение «российской политики» Китая. Впервые его руководство поставило задачу освоения российской территории (и добилось ее юридической реализации в ходе принятия в 2009 году программы совместного с Россией освоения ее зауральской части на период до 2018 года) и, более того, рассматривало это освоение как стратегический приоритет. Однако связанные с этим тревоги в минувшие годы не нашли значимого подтверждения: экспансия Китая в Россию при всех ее пугающих масштабах и интенсивности остается в целом стихийной и не стимулируется его центральными властями. (Даже с учетом изменений конца «нулевых» — начала десятых годов она не стимулируется так, как экспансия в Африку, Латинскую Америку и на Средний Восток, не говоря уже о Юго-Восточной Азии, США и Европе, ставших в последние годы стратегическими приоритетами Китая.)

Главные результаты китайской экспансии, как это часто бывает в гибких управляющих системах, были достигнуты за рамками формально установленных приоритетов. Сегодня мы видим, что руководство Китая в 2002 году фантастически недооценило свои стратегические возможности (что характерно для него, так как китайская элита вышла на глобальную арену слишком рано и чувствует себя на ней неуверенно).

Успехи на северном направлении оказались более чем ограниченными и свелись, по сути дела, к эффективной экономической экспансии в Среднюю Азию с резким снижением влияния в ней Запада и России. В то же время в стратегическом плане экспансия в Африке, Южной и Центральной Америках достигла непредставимых результатов. Китай уверенно вытесняет Запад из Африки за счет советской стратегии освоения, включающей развитие технической и социальной инфраструктуры, что особенно ценно, когда Африка брошена и вымирает.

Китай стал стратегическим партнером (и во многом ресурсом прочности) Ирана и Пакистана. Он занимает все более значимые позиции в Латинской Америке (и отнюдь не только в Венесуэле), Евросоюзе и даже Белоруссии. Кроме того, китайский бизнес (разумеется, формально никак не связанный с китайским государством и Коммунистической партией) еще с 1997 года играет ключевую роль в управлении Панамским каналом,[156] ненавязчиво контролируя тем самым жизненно важную для США стратегическую транспортную артерию!

6.6. Финансирование модернизации

Финансовая политика Китая с самого начала реформы направлена на стимулирование внутреннего спроса. Китайские руководители хорошо понимали «золотое правило» глобальной конкуренции, впоследствии сформулированное М. Портером: эффективные транснациональные корпорации могут вырасти лишь на емком внутреннем рынке своей собственной страны.

Поэтому уровень монетизации китайской экономики всегда был велик; отношение денежной массы М2 к ВВП уверенно превышало 100 %, а в последние годы вплотную приблизилось к 200 %.

С 1997 по 2002 годы рост денежной массы составлял в среднем 17 % в год, причем благодаря в целом эффективному контролю за ее структурой ее рост стимулировал не инфляцию, но производство и рост банковских вкладов, в первую очередь населения.[157] Характерно, что именно этот период стал периодом наименьшего роста цен: с 1997 по 2002 год дефляция наблюдалась в 4 годах из 6, а в целом составила 1,0 %.

В 2003–2006 годах (когда прирост денежной массы составлял 15–22 % в год) среднегодовая инфляция была равна 2,4 % и только в 2007 году (после роста денежной массы 2006 года в 22 %) ускорилась до рекордных с 1996 года 6,5 %. Из-за этого 2008 год был объявлен «годом борьбы с инфляцией», что привело к ее снижению до 1,2 % и 1,9 % в 2009; в 2010 и 2011 годах она составила соответственно 4,6 и 4,1 %, в 2012 и 2013 — по 2,5 %, в 2014-3,0 %. Темп роста денежной массы вырос с 16,7 % в 2007 году до 28,4 % в кризисном 2009 году и затем плавно затухал до 13 % в 2014 году.[158]

Последствия ужесточения денежно-кредитной политики в Китае

* Чистый прирост финансирования из различных источников Источники: CEIC, BNP Paribas Investment Partners (Азия)

После замедления роста китайского экспорта под действием кризиса 1997–1999 годов ключевым инструментом стимулирования роста стало увеличение денежной массы при контроле за ее структурой. Эта политика позволила успешно компенсировать ухудшение внешней конъюнктуры, а после обострения глобального кризиса в 2008–2009 годах позволила постепенно изменить сам характер развития Китая, снизив его зависимость от мирового спроса и существенно повысив значение в качестве фактора роста китайской экономики ее внутреннего спроса.

Существенное ужесточение финансовой политики (см. график) с начала 2010 года, сразу по завершении кризисного периода, в сочетании с общим курсом на либерализацию экономики проводится (по крайней мере, пока) грамотно и аккуратно, так, чтобы не привести к возникновению «денежного голода», и потому не оказывает негативного воздействия на развитие страны.

Как свойственно общественному развитию Китая, механизмы увеличения реальной денежной массы можно объединить в два взаимодополняющие контура, выполняющие принципиально разные задачи.

Первый контур, планомерно сдающий свои позиции, поддерживает старый, но пока необходимый для сохранения стабильности и управляемости хозяйственный механизм. Он в основном обеспечивает кредитование государственными банками государственных же предприятий и подпитывается как государственной поддержкой, так и вкладами населения (подобно тому, как это имеет место в японском Почтовом банке и российских Сбербанке и ВТБ).

Второй, последовательно расширяющийся контур, нацелен на модернизацию и связан с неуклонным развитием фондового и других финансовых рынков Китая. Помимо корпоративных эмиссий, на его функционирование существенно влияют государственные займы. Государство во все большей степени финансирует модернизационные проекты за счет выпуска ценных бумаг на внутренний рынок.

Таким образом, прирост денежной массы во многом создается в ходе поддержки неэффективного государственного сектора, а затем изымается с финансового рынка при помощи займов, обеспечивающих эффективные модернизационные проекты. В итоге одни и те же средства проходят по обоим финансовым контурам, максимально используя их при сдерживании инфляционного эффекта.

Именно благодаря политике стимулирования инвестиций через государственные займы удалось качественно ускорить инвестиционный рост.

В первой половине 2000-х годов огромная армия китайских инвесторов опасалась одномоментного выброса на фондовый рынок значительного количества акций госпредприятий в ходе приватизации последних, что неминуемо привело бы к его обвалу. В результате значительная часть инвесторов покинула рынок.

Однако в 2005 году был предложен тщательно проработанный план постепенного вывода на фондовый рынок акций госпредприятий, что позволило возродить интерес граждан к нему. В 2006 году китайские граждане впервые получили возможность инвестирования в зарубежные активы (через институт «квалифицированных внутренних институциональных инвесторов»).

В результате за 2006–2007 годы капитализация подскочила в 6 раз, превысив ВВП на 31 %, и осталась высокой даже после прокалывания образовавшегося таким образом спекулятивного «пузыря» (за полгода до обострения глобального кризиса в 2008 году, то есть по преимущественно внутренним причинам).

Активизация фондового рынка позволила расширить негосударственное финансирование модернизационного контура, в том числе и за счет контура стабилизации (так как на рынок акций стали уходить сбережения населения и из государственных банков, до того финансировавших за их счет преимущественно государственные предприятия). Дополнительным стимулом к расширению фондового рынка стали ограниченность иных способов вложения капитала и высокая рентабельность операций. В результате в операциях на фондовом рынке, несмотря на его по-прежнему низкую прозрачность, участвует значительная часть городского населения.[159]

В то время как стержнем экономической успешности Китая является его разумная и взвешенная финансовая политика, символом ее эффективности служит головокружительный рост золотовалютных резервов: за 2005–2007 годы они выросли более чем втрое, причем в начале 2007 года превысили 1 трлн. (и Китай занял первое место в мире, опередив Японию), а по итогам года — уже 1,5 трлн. долл..

К 2013 году золотовалютные резервы Китая выросли еще более чем вдвое (до 3,4 трлн. долл.), а к 2014 году достигли 3,9 трлн. (соответственно, его доля в мировых резервах выросла за 2013 год с 28,4 до 31,8 %). Занимающая второе место Япония имела лишь 1,3 трлн. долл. международных резервов, а располагающаяся на третьем месте еврозона сократила свои резервы более чем одну пятую — с 917,0 до 755,5 млрд. долл.

Рост золотовалютных резервов был настолько стремителен, что в конце сентября 2007 года в Китае для повышения отдачи от них была создана Инвестиционная корпорация Китая — государственный инвестиционный фонд с капиталом в 200 млрд. долл., ставший одним из один из крупнейших инвесторов мира.

Огромное и устойчивое положительное сальдо внешней торговли Китая, способствуя стремительному росту его валютных резервов, создало уникальную для современного мира проблему их инвестирования.

Наращивание актива, считающегося наиболее надежным, — американский государственный долг, — почти прекратилось еще в 2010 году после того, как США, несмотря на настойчивые предложения, категорически отказались даже рассматривать вопрос о гарантировании хотя бы сохранения покупательной способности китайских инвестиций (хотя и на 1 июля 2014 года Китай оставался крупнейшим иностранным инвестором в американские гособлигации: на него приходилось 1,27 трлн. долл. из 17,5 трлн. общей величины госдолга США; на втором месте Япония с 1,22 трлн., на третьем — Бельгия с 364,1 млрд. долл. инвестиций[160]).

Понятно, что обесценение иностранных вкладов (на которые американцы приобретают полноценные работающие активы по всему миру, укрепляя свое могущество) является одним из важнейших источников доходов США, однако Китай это по понятным причинам не устраивает.

Выходом стала масштабная программа инвестирования по всему миру, для которой были созданы специальные государственные корпорации (однако и частные китайские фирмы и даже отдельные семьи занимаются этим же с колоссальной энергией). Китайское государство последовательно превращает приток иностранной валюты в китайские инвестиции за рубежом. Премьер Госсовета Ли Кэцян отметил, что в течение пяти лет (2014–2018 годы) объем китайских инвестиций, накопленных за пределами континентального Китая достигнет 500 млрд. долл.

Об этом свидетельствуют темпы роста прямых внешних инвестиций Китая (без Гонконга) в нефинансовую сферу: в 2012 году — 18 %, в 2013 — около 20 %. Гордившийся тем, что стал первым в мире по объему привлечения прямых иностранных инвестиций (правда, в 2013 году он вновь уступил США), в 2012 году Китай стал третьим в мире по объему прямых зарубежных инвестиций страной-инвестором, уступив лишь США и Японии, и сохранил это положение в 2013 году.

В 2013 году китайские инвестиции в США удвоились, достигнув рекордных 14 млрд. долл.; вложения в английскую экономику в 2012 году превысили 6 млрд. фунтов стерлингов (около 10 млрд. долл.). Премьер Великобритании Кэмерон во время официального визита в Китай признал, что число китайских инвесторов в его страну за предшествовавшие визиту полтора года превысило их число за предыдущие три десятилетия.

В погоне за дешевой рабочей силой, отсутствием протекционистских барьеров со стороны развитых стран и наличием свободной транспортной инфраструктуры для экспорта (ибо в Китае почти полностью загружены как основные морские порты, так и подъезды к ним) китайские инвестиции все в большей степени устремляются в страны Юго-Восточной Азии.

Так, прямые инвестиции китайского бизнеса во Вьетнам (при прекрасной взаимной памяти о жестокой войне 1979 года) выросли в 2013 году впятеро, до 2,3 млрд. долл. Только в Камбодже и только в производстве одежды китайские инвестиции создали к началу 2014 года более 300 тыс. рабочих мест (что более чем серьезно для страны с населением 15,6 млн. чел.). Даже в США китайский бизнес создал в 2013 году более 70 тыс. только официальных рабочих мест, что в 7 раз выше уровня предкризисного 2007 года.

6.7. Региональная экспансия и новое позиционирование в глобальной конкуренции

Ход реформ свидетельствуют не только об устойчивости китайской экономики, но и о долгосрочном, перспективном и при этом эффективном характере планирования ее развития. Для иллюстрации этого планирования достаточно задать простой вопрос: зачем в регионе, в 1997–1999 годах охваченном всеобщими девальвациями, Китай поддерживал (и поддерживает, осуществляя даже его постепенную ревальвацию) стабильность юаня, в том числе и вопреки интересам собственной текущей конкурентоспособности?

Простейший и все еще распространенный ответ — в неповоротливости и неграмотности китайской бюрократии, которая тратит на представительские обеды до двух миллиардов долларов в год и либо вообще не способна мыслить в категориях конкурентоспособности, либо поступается соображениями эффективности ради устаревших представлений о престиже, ассоциируемыми со стабильностью валюты.

Однако этот ответ слишком прост и слишком похож на механическую экстраполяцию реалий России (и некоторых иных стран) на качественно иные условия Китая (тем более, что представительские расходы в последнее десятилетие резко сокращены, — после того, как не одна сотня чиновников поплатилась за них своими постами). Высокомерное же презрение западных бюрократов и аналитиков к восточным основано на чем угодно, кроме знаний — как характера работы китайского государства так и, что особенно важно, ее результатов.[161]

Стабильность и постепенное реальное (с учетом инфляции) удорожание юаня — результат осознанного выбора государства. Ограниченная конвертируемость (являющаяся, похоже, категорическим условием стабильности для относительно слабо развитых стран) в сочетании с огромными золотовалютными резервами позволяет ему определять динамику обменного курса не только в кратко-, но и в среднесрочной перспективе.

Похоже, оно поддерживает стабильность юаня, оценив опыт США по превращению доллара в мировую резервную валюту и связанные с этим преимущества. Его стратегическая, хотя и не провозглашаемая публично цель, — превращение юаня в региональную резервную валюту Юго-Восточной Азии и завершение этим переориентации региона с США и Японии на Китай при максимальном распространении юаня в остальном мире и, затем, превращении его в резервную валюту, равноправную с долларом и евро. В долгосрочной перспективе прорисовывается и возможность формирования в Юго-Восточной Азии валютного союза на основе юаня.

Сохранение долговременной стабильности юаня — условие реализации этой стратегии, а конъюнктурные жертвы в ее рамках оправданы и являются по сути дела сверхрентабельной инвестицией в национальное будущее.

Ключевой перелом в позиционировании Китая, сделавший описанную перспективу реальной, произошел накануне кризиса 1997–1999 годов (когда никто не предвидел не то что его масштабы и значение, но даже возможности) и был связан не только с экономическими, но и с военно-политическими факторами. Летом 1996 года в ходе ракетного «мини-кризиса» китайские вооруженные силы, отстававшие от американских в лучшем случае на целое поколение военной техники, выиграли у них «войну нервов», вынудив отказаться от первоначальных намерений провести «демонстрацию силы» в поддержку властей Тайваня.

Хотя это противостояние и касалось глубоко частного вопроса, первое со времен Вьетнама военно-политическое поражение США было в полной мере оценено рядом стран Юго-Восточной Азии.

Еще большее впечатление на них произвело восстановление китайского суверенитета над Гонконгом в следующем, 1997 году. Сейчас уже прочно забыто, насколько неожиданным для мира, да и для самих китайцев оказалась приверженность англичан заключенным в незапамятном прошлом договорам, из-за которой[162] они отказались от своего владения. Отражением нашей силы слишком часто оказывается слабость наших противников.

Китай стал едва ли не единственной страной мира, осуществившей легитимизированные всем мировым сообществом территориальные приобретения после Второй мировой войны (кроме таких специфических случаев, как воссоединение Германии и Вьетнама, передача Крыма входившей в состав Советского Союза Украине, а также объединение некоторых развивающихся стран — например, Танганьики и Занзибара в Танзанию, а Египта и Сирии в Объединенную Арабскую республику — в постколониальную эпоху).

Не случайно одним из самых ожесточенных сражений «финансовой войны» в 1997–1998 годах стала именно спекулятивная атака на гонконгский доллар: ее успех мог не только дискредитировать Китай, но и покачнуть его экономическую и политическую систему. Однако она была отбита — в том числе и за счет объединения финансового потенциала Гонконга с экономическим и политическим влиянием Китая.

Присоединение Гонконга (с юридической точки зрения — воссоединение с ним) стало переломным моментом развития современного Китая, который впервые после длительного скрытого развития эры Дэн Сяопина отбросил конспирацию и сделал заявку на лидерство — формально в масштабе региона, а реально — и всего мира.

Присоединив Гонконг, — финансовое сердце Юго-Восточной Азии и всего Тихоокеанского региона, — Китай взял под прямой административный контроль важнейший ресурс тогдашнего мира — финансовые потоки[163] (с начала 2000-х годов таковым представляются уже информационные потоки, определяющие стратегическую «повестку дня»), показав, что ему мало колоссальных золотовалютных резервов и инвестиций, вливающихся в него через «финансовую воронку» Тайваня, — ему необходим уже контроль за финансовыми потоками и рынками вне его территории.

Эта заявка, равно как и способность к силовому противостоянию не с кем-нибудь, а с самими США, была в полной мере воспринята лидерами Юго-Восточной Азии. Они резко изменили свою внешнеполитическую ориентацию с преимущественно проамериканской на во многом прокитайскую,[164] заложив уже не экономическую, но и политическую основу постепенного формирования «зоны юаня» (подобной планировавшейся, но не возникшей из-за жесткого противостояния США «зоне иены»).

Стратегические планы китайского руководства нашли отражение в устремлениях лидеров региона. В условиях ослабления Японии и немотивированной агрессивности США АСЕАН все больше смотрит на мир глазами не входящего в нее Китая, превращаясь в региональную организацию не полицентрической интеграции, но интеграции вокруг Китая.

Эти устремления были усилены глобальным экономическим кризисом, начавшимся в 2000 году. Больно ударив по экономикам Юго-Восточной Азии, ориентированным на экспорт в развитые страны, он содействовал переориентации части производителей на Китай с его колоссальным внутренним рынком. Кризис еще более усилил влияние в странах Юго-Восточной Азии этнического китайского бизнеса, сохранявшего стабильность благодаря прочным связям с Китаем.

Укрепление регионального, да и глобального положения Китая в ходе кризиса 1997–1999 годов вызвало революцию в сознании китайской элиты. Китай стал осознавать себя уже не как единственное законное китайское государство, что подразумевало концентрацию на сомнительности иных китайских государств, но как лидер всего китайского сообщества, как государство всех китайцев, где бы они ни проживали.

Снижение положительного сальдо внешней торговли в начале 2000-х годов вынудило китайцев предлагать своим традиционным торговым партнерам в Юго-Восточной Азии вместо привычного для них кредитования в долларах кредитование в юанях (ибо долларов для этого просто не оказалось). Китайцы были потрясены энтузиазмом, которое вызвало это предложение: стабильно крепнущий юань, несмотря на нерыночный характер формирования его курса, пользовался и пользуется и сейчас (несмотря на демонстративное ослабление в начале 2014 года для остужения спекулятивных настроений) растущей популярностью. Его стабильность привела к постепенному переводу с 2006 года на национальные валюты части торговли и с Россией; в 2015 году предполагается перевести на национальные валюты половину двусторонней торговли.

Реагируя на выгодные для Китая изменения как в Юго-Восточной Азии, так и в самосознании китайских элит, в 2002 году, на XVI съезде КПК новое руководство приняло ряд стратегических решений, ускоряющих региональную интеграцию вокруг Китая и изменяющих в связи с этим модель экономического развития.

По этим решениям уже в 2003 году Китай начал успешно пользоваться плодами некоторой дезорганизации развитых стран и перетягивать на себя потоки иностранных инвестиций с рынков, лишившиеся привычных объектов вложения из-за нестабильности в США, депрессии в Японии и внутренних проблем в Евросоюзе. Китай взял весомую часть «бесхозных» инвестиционных ресурсов мира, утративших привычные для себя объекты вложения в развитых странах.

Результат — превращение Китая в 2002 и 2003 годах в крупнейший в мире объект прямых иностранных инвестиций (в этом он обошел США тогда и, как было показано выше, с переменным успехом соперничает в этом качестве с ними до настоящего времени).

Вторая стратегическая задача, установленная XVI съездом КПК, — замыкание на китайскую экономику производителей третьих стран (не только Юго-Восточной Азии, но и Латинской Америки), ориентированных на экспорт в развитые экономики, но страдающих от снижения спроса в них. Вслед за деньгами, уплаченными за товарные поставки, во многие из этих стран направился мощный поток китайской эмиграции и, что не менее важно, китайских капиталов.

Оба тезиса были новы сами по себе и дополнили, надстроили стратегию построения в Китае самодостаточной экономики, не зависящей от мировой конъюнктуры (условно говоря, стратегии «развития континентального Китая»), и стратегию региональной интеграции Юго-Восточной и Средней Азии идеей глобальной экспансии китайского бизнеса (стратегия «Большого Китая»).

Существенно, что сама по себе задача глобальной экспансии ставилась еще Дэн Сяопином, считавшим ключом к успеху в глобальной конкуренции (выражаясь современным языком) освоение наиболее емких рынков, в первую очередь США и Европы. Но она не была ключевым элементом государственной стратегии, хотя «стратегия просачивания» китайского бизнеса и китайских систем сбора информации никогда не ограничивалась одной лишь Юго-Восточной Азией.

Пример 16

Стратегия «просачивания» как элемент повышения конкурентоспособности и стабилизации общества

Вне зависимости от оправданности конкретных обвинений, предъявляемых Китаю американскими властями в ряде шпионских скандалов (наиболее громкий из которых был связан с именем Ван Хо Ли, работавшего в Лос-Аламосе[165]), нельзя не испытать глубокой зависти к продуманности и терпеливости китайской стратегии в области организации взаимодействия с развитыми странами на уровне отдельных людей. Наиболее полное выражение она получила в сфере обучения за границей специалистов и студентов.

Она представляет собой применение во внешней политике специфической, свойственной только китайскому обществу стратегии «просачивания». (Устав НОАК[166] единственный в мире предусматривает, помимо трех традиционных видов ведения боевых действий: обороны, наступления и встречного боя, — еще и четвертый, «просачивание»).

Строящий коммунизм Китай десятилетиями (после смерти Мао Цзэдуна) направлял студентов и специалистов на обучение в развитые страны. Доля возвращавшихся иногда падала до 30 % — в том числе и потому, что к семьям «невозвращенцев», как правило, не применялось серьезных репрессий (в том числе в силу исторически терпимого отношения к эмиграции и рассмотрения ее как способа улучшения демографической ситуации). В итоге значительная часть интеллектуального потенциала нации систематически покидала страну.

Однако тогдашние внутренние условия Китая не способствовали интеллектуальной деятельности, и отток интеллекта из страны наносил ей незначительный ущерб: большинство уехавших не могло применить, а в целом ряде случаев — даже проявить свои таланты на своей недостаточно развитой родине, и попытка сохранения интеллекта на территории Китая, скорее всего, вела бы к его уничтожению.

В то же время постоянный приток китайских специалистов привел к формированию в ведущих корпорациях и исследовательских центрах развитых стран целого слоя этнических китайцев, достигших в том числе и весьма высоких постов. Не рассматривая вопрос о влиянии этого положения на степень информированности руководства Китая, отметим, что оно само по себе превращает китайское общество, а как минимум — этнических китайцев в нечто знакомое и интуитивно дружественное для топ-менеджеров развитых стран. Результат — рост эффективности международного сотрудничества с Китаем.

Вплоть до конца 90-х годов Китаю не удавалось создать эффективного «китайского лобби», подобного современному еврейскому, а до него — итальянскому и ирландскому лобби в центре управления процессами мирового развития — США. Однако эволюция взглядов и перефокусировка активности ряда авторитетных американских специалистов, в частности, непосредственно организовывавшего дипломатическое признание Китая со стороны США Г. Киссинджера, свидетельствует об значительных успехах в этом направлении.

Терпимость к эмиграции иллюстрирует еще и выработанную китайским обществом стратегию «социальных ниш», обеспечивающую низкий для общества, переходящего к рынку, уровень внутренней социально-психологической напряженности. Суть стратегии состоит в сочетании хотя и затрудненной, но все же имеющей место территориальной мобильности населения с формированием в разных регионах разных типов социального климата, соответствующих разным типам «социального темперамента» населения.

Это наблюдалось и в Советском Союзе, где реальный уровень политического давления и общественных свобод резко различался по регионам. (Достаточно указать на незначительное количество колхозов в Сибири и фактическое разрешение частного предпринимательства в Грузии со времен руководства ею Берия, вызванного затем в Москву для внедрения хозрасчета в народное хозяйство и вынужденного возглавить НКВД лишь в силу глубокого политического кризиса и отчаянной внутриэлитной борьбы.)

Ярко это проявлялось и в царской России, национальные окраины которой имели свои суды, судившие по своим законам все преступления, кроме политических и особо тяжких, — а Финляндия, помимо парламента, имела еще и свою валюту.

Но только в Китае сложилась ситуация, когда человек может решить противоречие между своим «социальным темпераментом» и общественно-политической обстановкой за счет простого перемещения в более или менее рыночную часть страны.

Относительно спокойное отношение властей к эмиграции молодежи было еще и инструментом поддержания социального спокойствия и идеологической однородности. Части молодежи просто позволялось находить себе «нишу» и за его пределами, — тем более, что в рамках концепции «Китай там, где живут китайцы» выезд из континентального Китая означает не потерю им людей, но лишь расширение Большого Китая, иначе называемого «китайским миром».

Постановка задачи прочной кооперации с производителями Латинской Америки — признак принципиально нового этапа китайской экспансии. Помимо региональной интеграции и освоения наиболее емких рынков она начинает включать поиск возможностей в глобальном масштабе, в том числе и в традиционных сферах влияния США (испанские капиталы, игравшие огромную роль в испаноязычных странах Латинской Америки, были во многом «вычищены» из них американцами в ходе кризиса 1997–1999 годов, но затем массовый приход к власти левых патриотических правительств серьезно ограничил влияние уже и США).

Таким образом, строя систему региональной интеграции в Юго-Восточной Азии, Китай с начала 2000-х годов рассматривает себя как глобальную, а не региональную державу.

Это соответствует американским подходам, по которым ключевым выражением эффективности китайской политики стали даже не экономические успехи, а незначительность как политического, так и хозяйственного влияния США на Китай. Американцы остро переживают свою неспособность не то что оказывать воздействие на сознание китайского общества, но даже решать локальные задачи вроде получения информации о его состоянии и лоббирования выгодных для себя действий его руководства.

Несмотря на титанические усилия, США не удалось сломать Китай и запустить в нем центробежные механизмы, разорвавшие Советский Союз. Еще в 1992 году оглушенные своим нежданным геополитическим успехом американские геополитики и их либеральные российские помощники с восторгом рассуждали об «исторической неизбежности» распада Китая до конца ХХ века.

Однако, как показывает практика, время работает на Китай, который не просто эффективно сдерживает американскую экспансию, но уже сформировал зону своего экономического влияния и неуклонно расширяет его.

Параллельно с этим растет влияние Китая на США. Уже ближайшие годы могут, несмотря на сопротивление различных слоев американской элиты, увенчаться созданием эффективного эшелонированного политического лобби.

Американские аналитики уже со второй половины 90-х годов склонны рассматривать Китай как ключевую стратегическую угрозу американскому доминированию в мире, как не регионального, но глобального конкурента.

Самое ужасное для них — отсутствие реалистических представлений о механизмах подрыва и торможения этого конкурента, управление которого в целом эффективно и успешно.

Стратегической опасностью — своего рода «ловушкой могущества» — для Китая, как ни парадоксально, является широкомасштабный выход его капитала на финансовые рынки США или осуществление значительных инвестиций в США для завоевания их национального рынка.

Именно таким образом японский капитал во многом утратил свою национальную ориентацию и самоидентификацию: преодолевая жесткие ограничения США на экспорт японских товаров, в первую очередь автомобилей, японские компании построили свои заводы в самих США. Этот прорыв во многом превратил японский крупный бизнес в американский: он начал ассоциировать себя не только с Японией, но и с США и учитывать интересы не столько Японии, сколько США. В результате он во многом утратил свое значение как инструмента повышения конкурентоспособности японской экономики в ее борьбе с американской. Слишком глубоко интегрировавшись в американскую экономику, он стал одним из инструментов, которыми американское общество осуществляло пагубную для Японии корректировку сознания японской элиты.

Попадание китайского капитала в «японскую ловушку» поможет Китаю в его экспансии, но обречет его на стратегическое поражение, подобное понесенному Японией, и перечеркнет его стремление к ключевому положению в мире.

Однако пока стратегия китайского государства и его уверенное доминирование над национальным бизнесом, в том числе и выходящим на глобальный уровень, позволяет успешно избежать этой ловушки — возможно, во многом и неосознанно.

Часть III

На грани драматического перелома: 2014–2018 годы

Глава 7

Исчерпав возможности рыночных отношений

7.1. Попытка торможения ради экономии

Как отмечалось выше, уже в начале 2000-х годов китайскому руководству стало очевидно, что сохранение сложившихся темпов экономического роста уже в обозримой перспективе приведет к исчерпанию природных ресурсов, доступных Китаю, и к катастрофе — в первую очередь экологической, а затем и социально-политической.

Нехватка воды, плодородной почвы и, лишь в третью очередь, энергетических ресурсов неумолимо нарастает. При этом объемы потребления традиционного для Китая угля вплотную приблизились к технологическому пределу: железные дороги страны с конца 2000-х годов перегружены его перевозками, что объективно требует изменения используемых в энергетике технологий.

Однако первой реакцией стала внешняя экспансия. Китай энергично стал наращивать внешнеэкономические связи, в том числе и с весьма удаленными странами, в кратчайшие сроки став значимым фактором развития не только Средней Азии, но и Африки, и Латинской Америки.

В частности, Китай смог стать основным стратегическим союзником Пакистана и, несмотря на целый ряд демонстративных убийств своих специалистов, построил там огромный порт Гвадар для перевалки иранской нефти. Насколько можно судить, в настоящее время принято решение о строительстве в районе этого порта крупной китайской военно-морской базы — первой за пределами Китая.

Однако уже в Африке китайская экспансия, внешне успешная (так, он уже в 2006 году опередил развитые страны Запада по объемам импорта нефти из, например, Анголы), натолкнулась на весьма серьезные и глубокие ограничения.

Выяснилось, что китайский подход, основанный на строительстве инфраструктуры силами китайских рабочих, затем остающихся в осваиваемых регионах на постоянное место жительства, не устраивает элиты целого ряда африканских стран.

Безусловным плюсом для них является получение развитой инфраструктуры, однако Китай, в отличие от многих глобальных корпораций, не склонен давать взятки (по крайне мере, значительные) и брать местных политиков на постоянное содержание, что далеко не везде и не всегда встречает в их среде понимание.

Отсутствие контроля за местными элитами ведет к тому, что страх местного населения перед вытеснением значительным числом китайских рабочих получает политическую поддержку и сдерживает экспансию Китая.

Пример 17

Катар: стратегический антикитайский инструмент США

Имеет место, конечно, и стратегическое противодействие ей со стороны США, одним из направлений которого является стратегическое усиление Катара.

Первоначально США рассматривали Катар лишь как свою региональную опору: сначала место расположения регионального центра АНБ, затем — страну базирования «Аль-Джазиры», которая стала эффективным инструментом манипулирования общественным мнением — как арабского мира, так и мира в целом при помощи воздействий, осуществляемых от имени грамотно спровоцированных арабов.

Однако затем Катар получил серьезную поддержку США в своей экспансии в Африке.

Первоначально это могло трактоваться как своего рода плата верному союзнику за неприятную историю, связанную с последствиями «сланцевой революции», в ходе которой США лишились потребности в газе, добываемом Катаром на шельфе.

В результате последнему пришлось переориентировать свой экспорт на европейский рынок, что оказалось достаточно болезненным не только для «Газпрома», частично выдавленного в результате с этого рынка, но и для самого Катара: рентабельность этого экспорта газа оказалась близкой к нулю, и значимую прибыль приносило лишь использование сопутствующих углеводородов. Результатом стало замораживание Катаром освоения новых шельфовых месторождений до 2016 года.

Однако версия, согласно которой США компенсировали своей стратегической поддержкой коммерческие потери Катара, не выдерживает критики — и не только потому, что они обычно не считают нужным демонстрировать благодарности своим союзникам, искренне полагая, что служение их интересам само по себе является высшей наградой. Главный аргумент заключается в неожиданности результатов, масштабов и темпов «сланцевой революции» для самих США.

Когда она развертывалась, американское государство как целое не предвидело ее значения;[167] соответственно, оно гарантированно (нужно учитывать еще и бюрократическую инерцию!) не могло заранее принять меры для хотя бы частичного исправления ее последствий.

Поэтому стратегическая помощь Катару в его экспансии в Африку со стороны США представляется не благодарностью и не компенсацией, но совершенно самостоятельным действием, — направленным, прежде всего, на противодействие китайской экспансии.

Политики многих африканских стран в частных беседах отмечали привлекательность сотрудничества с Катаром по сравнению с Китаем и значительно большую готовность его представителей «идти навстречу» пожеланиям местных элит. Кроме того, Катар охотно использовал местную рабочую силу и даже подрядчиков, в то время как Китай склонен к выполнению работ своими силами с оставлением по их завершении китайских рабочих в принимающей его инвестиции стране, что создает значительные культурно-психологические, а часто и политические проблемы.

Таким образом, сотрудничество с Катаром вследствие его относительной слабости в ряде случаев оказывается более выгодным для африканских стран (даже без учета корыстных интересов их элит), чем с Китаем.

Во многом именно поэтому Катар выиграл борьбу на африканское «наследство Каддафи» — значительное количество зданий, построенных в различных странах Африки для культурных центров Ливии, и осуществлявшихся ливийским правительством инвестиций в самые разнообразные проекты.

Эти активы представляли огромный коммерческий интерес, однако, созданные по политическим мотивам, управлялись, как правило, из рук вон плохо, — и оказались колоссальным, хотя и малоизвестным призом для «победителей Каддафи».

Хотя свою роль, конечно, сыграла и стратегическая поддержка США: Катар не случайно оказался единственным арабским государством, руководство которого официально похвасталось участием своей армии в ливийской войне.

Тем не менее, даже успешная экспансия Китая могла лишь несколько смягчить нехватку энергоносителей и отчасти ослабить внутреннее демографическое давление. Решить проблему нехватки воды и почвы простой активизацией внешнеэкономических связей и выполнением, пусть и на качественно новом уровне, завета Дэн Сяопина «идти вовне» было нельзя.

Первой реакцией на осознание этого стала попытка сдержать слишком быстрое развитие китайской экономики с тем, чтобы ограничить темпы роста ее потребности в природных ресурсах.

Однако эта попытка, предпринятая в 2000-х годах, потерпела полную неудачу: несмотря на все разговоры об опасности «перегрева» и даже на прокалывание ряда спекулятивных «пузырей» (на самых разнообразных рынках — от фондового рынка до рынка чеснока), экономика не только не затормозила свой рост, но и качественно ускорилась.

Главная, фундаментальная причина этой неудачи заключалась в органической неспособности государства отказаться от огромного количества разнообразных выгод, которые несло ему (и управляющим им бюрократам) бурное экономическое развитие. Эта неспособность парализовала его усилия «в каждой точке» и не дала пойти дальше отдельных деклараций о необходимости смены экспортной ориентации экономики на развитие за счет внутреннего рынка.

Прежде всего, именно бурный экономический рост увеличивает «совокупную мощь» (этот классический китайский показатель практически не используется в других странах) Китая и является непосредственным выражением его «возвышения». Именно он обеспечивает государству влияние, авторитет и стабильность, — и потому государство в принципе не имеет сил отказаться от него по собственному желанию.

Существенно, что китайская социально-политическая стабильность держалась тогда и держится сейчас на успешной и притом непрерывной «революции ожиданий»: обретя на рубеже 70-х и 80-х способность непрерывно улучшать жизнь народа, китайское государство получило его безоговорочную поддержку и свыклось с ней, став тем самым ее заложником.

Оно обязано непрерывно улучшать условия жизни основной массы китайцев просто потому, что в противному случае обманет их ожидания и вызовет гнев, который способен в самом лучшем случае дестабилизировать общество.

Между тем, замедление экономического роста приведет к существенному сокращению того «прироста общественного пирога», которым нужно удовлетворять неуклонно растущие аппетиты общества. Придется существенно менять систему распределения: меньше оставлять богатым, больше передавать бедным и крепнущему «среднему классу». А это не просто вызовет сопротивление богатых, но и может ослабить их стимулы к деятельности, — вплоть до неконтролируемого затухания деловой активности.

Кроме того, сокращение потребления богатых немедленно ударит по зависящим от них слоям общества, — а это значительная часть активного, грамотного и эффективного «среднего класса», недовольство которого может создать уже ощутимые политические проблемы.

Да и без них перенос вопроса об обеспечении социальной справедливости в практическую плоскость может привести к сокращению потребления не только богатых бизнесменов и топ-менеджеров, но и верхов партийно-государственного аппарата, что неприемлемо по сугубо эгоистическим соображениям.

Наконец, легко сказать «изменить систему распределения»: сделать это без изменения самой социально-экономической модели, без глубокой трансформации общественного производства, скорее всего, не получится. Ни механизмы, которыми следует осуществлять эту трансформацию, ни ее характер и последствия не понятны, — а стоит только сделать первый серьезный шаг, как придется делать и все остальные… добро, коли просто в неизвестность, — а если в пустоту?

Невозможность бесконечного продолжения форсированного развития Китая, — в силу ограниченности как внешнего спроса, так и внутренних ресурсов, — была очевидна, но и прекращение его по своей воле, а не в силу непреодолимых внешних обстоятельств, как оказалось, превышает силы человеческие.

Поэтому бурный экономический рост Китая за счет экспорта продолжался до тех пор, пока его не начало существенно ограничивать расширение и углубление глобального кризиса.

Однако до того момента китайское руководство успело совершить еще одну попытку сдержать рост потребления ресурсов, совершенно неожиданную и исключительно важную для понимания не только Китая, но и всего современного этапа человеческого развития, если не наиболее осознанным, то, во всяком случае, крупнейшим и активнейшим элементом которого он является.

7.2. Технологический и инфраструктурный рывок 2008 года

Страдая от острой и неумолимо нарастающей нехватки ресурсов, понимая невозможность длительного развития за счет экспансии и видя свою неспособность сознательно переориентироваться с экспорта на внутренний рынок как ключевой фактор развития, китайское руководство в середине 2000-х годов приняло логичное, но крайне трудное для любой бюрократической системы и поистине удивительное, уникальное для китайской культуры решение о технологическом рывке.

Разумеется, никаких подобных слов, памятуя катастрофические последствия «большого скачка» Мао и трагикомические — «четырех модернизаций» Хуа Гофэна (которые потом слились в общественном восприятии с реформами Дэн Сяопина и были реабилитированы их успехом) — в явном виде руководителями не произносилось.

Однако вроде бы разрозненные действия и частичные решения, принимавшиеся по отдельным вопросам, слились в середине 2000-х годов в единый комплекс национальных усилий, который, возможно, и не осознавался отдельными его участниками, однако со стороны выглядел предельно целостно и вполне убедительно.

Казавшаяся безукоризненной логика была примерно следующей: нам не хватает ресурсов — и, раз масштабы их потребления не удается снизить замедлением развития, проблему надо решать путем изменения самого характера этого развития.

Оно должно стать менее ресурсоемким, но сделать это можно единственным способом: за счет решительного и комплексного изменения технологического базиса, то есть перехода к на порядок менее ресурсоемким технологиям.

Преимущество Китая перед странами, до него прошедшими путем ресурсосбережения, в первую очередь «старой Европой» и Японией, заключалось в наличии в мире уже готовых ресурсосберегающих технологий и социально-управленческих решений: их не нужно было выдумывать «с нуля» и изобретать заново, а вполне достаточно было просто найти у близких или дальних соседей, адаптировать к китайским реалиям, обкатать на экспериментах (обязательность которых является сильнейшей стороной управляющей системы всего постмаоистского Китая) и затем тиражировать в масштабах всей страны.

Однако эта очевидность представляла собой лишь ложку меда в бочке дегтя.

Трагическая трудность замены ресурсоразрушающих технологий 50-х и 60-х ресурсосберегающими технологиями 90-х и «нулевых» (не говоря уже об опережающих, прорывных, «передовых» в прямом смысле слова технологий) заключалась для Китая в неминуемо нерыночном характере этой замены.

Структура китайских цен делала массовый переход к современных технологиям экономически неэффективным, попросту нерентабельным,[168] так как наибольшую прибыль приносили примитивные «живопырки» образца 60-х, а то и 50-х годов, а сложные современные ресурсосберегающие механизмы стоили слишком дорого и окупались, если вообще окупались, значительно медленнее (одной из проблем была необходимость квалифицированного обслуживания, возможного далеко не всегда и не везде).

Изменить же структуру цен, приведя ее в соответствии западной, Китай с его не менее чем сотней миллионов крестьян, по-прежнему балансирующих на грани физического выживания, и примерно 280 млн. лишенных постоянной работы (что, между прочим, вдвое превышает население России!), просто не мог. Ведь это лишило бы нищую часть общества средств к существованию и привело к чудовищной социальной катастрофе. Пересадить же их на шею государства, резко расширив сферу социальной защиты, было попросту немыслимо как по сугубо финансовым, так и по фундаментальным культурно-политическим причинам.

Поэтому процесс, который на Западе произошел сам собой, автоматически при удорожании энергоносителей в ходе «нефтяного кризиса» 1974 года, в Китае пришлось осуществлять мерами государственной политики, по сути дела — прямым административным и политическим принуждением к технологическому процессу.

Это было историческим событием в масштабах всего человечества, продемонстрировавшим исчерпанность, неработоспособность рыночной парадигмы: стране, явившей собою наиболее наглядное торжество этой парадигмы за весь ХХ век, пришлось принять важнейшее стратегическое решение о своем будущем развитии на принципиально антирыночной основе.

Пример 18

Антирыночность стратегии: новый глобальный тренд

Аналогичным по характеру была программа развития альтернативной энергетики, принятая Евросоюзом и предусматривавшая доведение доли альтернативной энергии до 20 % энергобаланса расширенного Евросоюза к 2020 году.

Это было полностью антирыночным решением, так как почти вся альтернативная энергетика Евросоюза (кроме ветряков в Нидерландах и солнечных батарей в ряде южных регионов) в той или иной форме дотировалась государствами, и на момент принятия программы не существовало никаких сколь-нибудь обоснованных надежд на изменение этой ситуации.

Однако Евросоюз принял стратегическое решение, носившее принципиально антирыночный характер (и бывшее неисполнимым, но это не столь важно: при определении стратегии направление развития несравненно важнее конкретных целей).

Непосредственной причиной был страх перед глобальным изменением климата, — однако сама его связь с человеческой деятельностью так никем и никогда не была доказана. Более того: достоянием гласности стала электронная переписка климатологов, из которой стали очевидны колоссальные фальсификации данных, призванных запугать человечество угрозой изменения климата, — однако на решение Евросоюза эта «утечка» не повлияла.

Причина настойчивого игнорирования европейцами фактов (а точнее, их вопиющего отсутствия) заключалась в категорической необходимости для них нового общего дела, заново сплачивающего если и не весь мир, то хотя бы западную цивилизацию.

Новый фактор сплочения был нужен прежде всего США — для оправдания своего доминирования (ибо смысл сверхдержавы заключается в получении ею коммерческих преимуществ в обмен на военно-политическую защиту или иную форму проявления безусловного интеллектуально-технологического лидерства). При этом интеллектуальное преимущество США проявляется и в том, что европейская элита, привыкшая в рамках трансатлантического партнерства перекладывать ответственность за все сколь-нибудь значимые действия на США, практически лишилась способности к принятию самостоятельных решений (характерно, что сами США последовательно отказывались от всех самоограничений в рамках климатологической вакханалии и даже не присоединились к Киотскому протоколу). Она действует всецело в рамках американского интеллектуального поля, — в том числе, как показало уничтожение Югославии и создание криминального государства Косово, и в прямой и безусловный ущерб самим европейским интересам.

Однако, помимо реализации сугубо американских интересов, сплочение западной цивилизации необходимо и по фундаментальным причинам: чтобы преодолеть длительный кризис идентичности (оборачивающийся в том числе медленным, но неуклонным уничтожением Европы этнической миграцией) и вернуть своим обществам смысл человеческого существования, утраченный после исчезновения угрозы ядерного уничтожения и обретения вожделенного комфорта.

После разгрома Советского Союза в «холодной войне» на роль нового «фактора сплочения» пробовались все, кому ни лень: от исламских террористов до болезней и астероидов, — и все попытки оказались тщетными. Наиболее серьезной была попытка, связанная с «международным терроризмом» (и сопровождавшаяся масштабной и драматичной даже для президента США постановкой 11 сентября 2001 года), — однако очень быстро выяснилось, что террористы, как и блохи, у каждого свои, и при этом их большинство очень неплохо управляется (или, как минимум, контролируется) соответствующими спецслужбами. Поэтому они годятся только в качестве универсального инструмента запугивания и растормаживания (для облегчения манипулирования им) общественного сознания, но ни в коем случае не в качестве источника иррационального и непреодолимого ужаса, сплачивающего раздробленные и конкурирующие национальные элиты.

В конце концов, «методом механического перебора» фактором сплочения Запада было выбрано глобальное изменение климата (термин стал общеупотребительным, когда оказалось, что одним из проявлений «глобального потепления» порой оказывается беспрецедентное похолодание), отвечающее как минимум двум очевидным критериям: безусловной опасностью и иррациональным характером (так как не только причины, но и масштаб, и даже основные формы и закономерности его проявления остаются толком не известными).

В силу фундаментальной важности этого явления для стратегического развития Запада он превратился в фетиш, практически в религиозный символ, используемый для формирования сознания всех современных западных обществ и в этом качестве, по сути дела, встал вровень с демократией, «правами человека» и агрессивным навязыванием гомосексуализма.

Однако борьба с глобальным потеплением принципиально отличается от этих традиционных западных фетишей своей универсальностью и позитивной обращенностью в будущее. Поэтому никакие значимые сомнения в этом краеугольном камне западной цивилизации невозможны (а если они и появляются, то практически не транслируются и тем самым эффективно глушатся); приоритетность же его над интересами текущей выгоды абсолютна и проявляется в том числе в открыто нерыночном характере решений, принимаемых на его основе.

Забавно, что своеобразной пародией на антирыночность стратегических решений Китая и Евросоюза стал выбор национальными элитами Польши, стран Прибалтики и, в 2014 году, нацистской Украины самой оголтелой русофобии в качестве основного принципа и фундамента всей государственной политики.

С экономической точки зрения это представляется нонсенсом, так как экономические организмы соответствующих стран исторически ориентированы на сотрудничество с Россией, а для развитых стран Европы представляли интерес преимущественно в качестве рынков сбыта (причем в случае Прибалтики — крайне незначительных рынков в силу малого населения и низкого из-за разрыва с Россией уровня его благосостояния).

Однако это социально-экономическое безумие с политической точки зрения было продуманным, принципиальным и, более того, объективно обусловленным выбором. Ведь следование самоочевидным национальным хозяйственным интересам автоматически вело к интеграции с Россией, которая в перспективе означала вхождение в ее состав.

Национальные же элиты, желая максимально комфортного потребления для себя и будучи вполне безразличными к судьбам своих народов, стремились любой ценой отделиться от этих народов (обычно глубоко презираемых ими) и стать частью европейских элит, для чего надо было полностью пресечь возможность интеграции с Россией в будущем.

Условием «европейского выбора» верхов было, таким образом, разжигание в своих обществах костра неутолимой ненависти к России. Она обрекала массы соответствующих народов на безысходную бедность и даже нищету, но зато являлась инструментом создания принципиально новых наций, не способных вследствие патологической русофобии на сотрудничество с носителями русской культуры и потому обеспечивавших принятие своих верхов Европой — пусть даже и в качестве заведомо младших партнеров или политической прислуги.[169]

Разрыв отношений с Россией был для элит Польши и Прибалтики (а теперь и нацистской Украины) инструментом переформатирования собственных народов, важнейшим средством строительства в своих странах новых наций, — и плата за это разрушением хозяйства этих наций и их едва ли не вечной нищетой представлялась элитам более чем приемлемой.

Антирыночная политика, таким образом, последовательно и энергично осуществлялась в этих странах для достижения высших стратегических целей, — как в Китае и Евросоюзе, хотя и на качественно меньших человеческих массах.

Антирыночный характер поставленной перед Китаем задачи стремительного вывода экономики на качественно новый технологический уровень существенно смягчался тем самоочевидным, но не популяризируемым и потому не слишком известным фактом, что технологический прогресс, строго говоря, и сам является нерыночным по своей природе.

Безусловно рыночный характер имеет лишь практическое применение тех или иных технологических принципов, недаром весьма наглядно именуемое их «коммерционализацией».

Стержень же технологического прогресса — открытие этих принципов, — несмотря на длительные усилия по созданию самых разнообразных организационных форм, остается принципиально нерыночным занятием.

Пример 19

Антирыночность технологического прогресса

В самом деле: представьте себя инвестором, собравшимся вкладывать свои кровные, весьма дорогой ценой доставшиеся средства в самое главное для человечества — в открытие новых технологических принципов.

К вам приходит за деньгами ученый, и первое же, что он сообщает (если, конечно, он действительно честен), — что на самом деле он не имеет ни малейшего представления о том, сколько денег ему понадобится.

Ведь раз его работа нацелена на открытие новых технологических принципов, она носит прорывной характер и касается по-настоящему неизвестных вопросов. Поэтому при начале работ совершенно не ясно, принесут ли они успех или нет, а если и принесут, то когда, — и, соответственно, сколько денег потребуется для его достижения.

Более того: как показывает опыт развития науки, при начале действительно прорывных исследований, как правило, нельзя предвидеть даже то, каким именно будет их успех, если он все-таки будет.

Недаром в науке говорят, что «отрицательный результат не менее важен, чем положительный», — но коммерчески ориентированного инвестора подобный подход вряд ли сможет утешить.

Таким образом, будь вы хоть тысячу раз «бизнес-ангел» или фонд венчурных инвестиций, риски подобных проектов слишком велики и слишком очевидны: в рыночной экономике инвестировать в открытие новых технологических принципов можно лишь «под дулом пистолета».

А это принципиально антирыночный подход.

Он великолепно работал по время «холодной войны»: «дуло пистолета» в виде постоянной угрозы гарантированного взаимного уничтожения в ядерной войне в сочетании с жестким и никогда не прекращавшимся противостоянием двух сверхдержав было приставлено ко всем вискам в мире без исключения.

Но уничтожение Советского Союза сняло эту угрозу; страх как внерыночный фактор технологического прогресса исчез — и открытие новых технологических принципов практически прекратилось. Наука стремительно выродилась в инструмент коммерционализации прежних открытий, с одной стороны, и поддержания значимого для общества социального уклада, с другой, а обслуживающее ее образование — во вполне средневековый инструмент социального контроля.

Попытки найти новый внеэкономический фактор развития, способный восстановить мотивацию к инвестициям в условиях крайней неопределенности, продолжаются и по сей день. Наиболее рациональной (и вызывающей подлинную гордость за человеческую настойчивость и изобретательность) была попытка заменить быстрый страх смерти в войне отложенным страхом смерти от болезней — с переносом фокуса исследований с разработки новых видов оружия и физики на продление активной жизни и биологию.

Увы: человек оказался еще менее совершенным существом, чем сам думает о себе, и эта попытка в конечном счете провалилась: мотивация оказалась непозволительно слаба, и медико-биологические исследования выродились в значительной степени в такую же прикладную работу и получение заранее спрогнозированных результатов, что и остальная наука.

Уникальность Китая проявилась и в наличии у него собственного, особого, исключительно китайского источника внерыночный мотивации к технологическому прогрессу: всепоглощающей экологической угрозы.

Правда, открывать новые технологические принципы для ее ослабления ему было не только не нужно (так как задачу решало значительно более простое и дешевое заимствование технологий), но и невозможно. Ведь китайский тип культуры, сформированный жизнью в условиях масштабных ирригационных систем и использования сложного иероглифического письма, как отмечалось выше, в силу своего принудительного и всеобъемлющего коллективизма, несмотря на все усилия, всё ещё практически не позволяет создавать и массово применять что-либо принципиально новое.

Китайская культура (и культура Юго-Восточной Азии в целом, как мы видели на примере сначала Японии, а затем Южной Кореи) идеальна для массового копирования и глубокого усовершенствования, однако творцы просто не выживают в соответствующих коллективах цивилизаций, использующих иероглифическое письмо (даже если они, как корейская, исторически не принадлежат к ирригационным цивилизациям).

Справедливости ради следует отметить, что китайское государство не просто осознало эту закономерность как одну из важнейших стратегических проблем Китая (наряду с недостатком природных ресурсов), но и предприняло весьма серьезные меры для ее решения.

Начиная с 2000 года в Китае включился подлинный «пылесос», буквально высасывавший из всего мира (далеко не только из России) самых разнообразных специалистов в самых разнообразных сферах человеческой жизни. В качестве непосредственной причины этого вполне честно называлась категорическая необходимость в «исторически кратчайшие» сроки создать и укоренить в китайском обществе принципиально новые для него виды массовой деятельности. «Нам нужен спорт высоких достижений, нам нужен европейский театр, нам нужен современный кинематограф, нам нужно разбираться в западной филологии», — не стесняясь, говорили китайские руководители и бюрократы всех уровней и наперегонки выписывали на работу в Китай всех зарубежных (прежде всего постсоветских, в силу их дешевизны, а также западных) специалистов, до которых только могли дотянуться.

Эти специалисты добросовестно учили китайцев, те дополняли их знания и адаптировали их к китайской культуре, — и уже добились выдающихся успехов (весьма убедительных, например, в спорте, кинематографе и музыке).

Однако главная, фундаментальная причина массового привлечения иностранных специалистов была, как представляется, значительно глубже и заключалась в необходимости имплантировать в китайское общество не отдельные достижения и даже целые отрасли современной человеческой деятельности, а саму способность к творчеству как таковую.

Речь шла, таким образом, не больше и не меньше, как о фундаментальном изменении самой тысячелетней китайской культуры.

В качестве «программы-минимум» рассматривалось использование в качестве «островков творчества» самих иностранных специалистов и их ближайших китайских помощников, в качестве «программы-максимум» (на реализацию которой китайское руководство, вполне сознававшее ее принципиальную сложность, готово было потратить бесконечно долгие в условиях обострения глобальной конкуренции и качественного ускорения общественной динамики десятилетия) — прививание способности к творчеству самим китайцам, которые должны были скопировать и заимствовать ее так же, как образцы западной техники или привычку к потреблению кофе и вина (а затем и качественного кофе и вина).

Пример 20

Приятие неприемлемого: к жизнеспособности китайской культуры

Для китайского руководства, прошлые поколения которого спасли страну и превратили ее в одного из мировых лидеров, рыночные отношения в середине 2000-х годов, на пике экономического роста были своего рода фетишем, — и оно прекрасно сознавало антирыночный характер предполагавшегося им рывка.

Стоит воздать должное как глубине отчаяния этих людей, не видевших иного выхода, кроме отказа от привычного механизма, долгое время обеспечивавшего им личный успех, а их стране — прогресс и процветание, так и твердости их духа и степени их интеллектуального мужества, позволившего им это сделать.

Более того: эксперты, готовившие решение о технологическом рывке, не скрывали от китайского руководства непонятность последствий столь масштабных антирыночных действий для рыночной в своей основе экономики Китая. Китайская культура в целом и китайская культура управления в частности в принципе не приемлет шагов с неопределенными последствиями: такие шаги воспринимаются как высшая степень безответственности и считаются совершенно недопустимыми.

То, что руководство Китая сознательно пошло на них, свидетельствует не только о масштабе и глубине проблем страны, с которыми оно столкнулось и которые оно смогло понять.

Значительно более важно иное: данное нетипичное поведение является неоспоримым доказательством, полученным в ходе случайно произошедшего натурного эксперимента, способности китайской культуры к глубоким изменениям, доказательством способности ее носителей при наличии осознанной крайней необходимости нарушать ее каноны, кажущиеся незыблемыми, и выходить за рамки, кажущиеся непреодолимыми.

Если в середине 2000-х китайское руководство оказалось в состоянии решиться на действия, пусть даже и вынужденные, но ведущие к неопределенным последствиям, — нельзя исключить, что через поколение значимая часть китайского народа окажется способной к массовому творчеству или, как минимум, к поддержке и поощрению творческой инициативы (носителей которой немного всегда и везде).

Таким образом, нетипичное решение китайских руководителей свидетельствует о качественном повышении жизнеспособности китайского общества, не только подтвержденном в своей возможности, но, судя по всему, и произошедшем прямо на наших глазах.

Тем не менее, несмотря на всю стратегическую важность технологического рывка для Китая, его практическую реализацию пришлось отложить на сентябрь 2008 года. Ведь ни одна управленческая система, — и тем более централизованная китайская, — не может заниматься двумя важнейшими делами одновременно, а для Китая в середине 2000-х годов главной задачей, абсолютным приоритетом было проведение Олимпиады в Пекине в августе 2008 года.

А в сентябре 2008 года предвыборным крахом Lehman Brothers, обеспечившим приход к власти в США Обамы, этого первого президента информационных технологий и социальных сетей, наступил принципиально новый этап развертывания глобального кризиса.

«Передышка двухтысячных» закончилась, уступив место «тряске десятых»; казавшиеся еще накануне безответственными художественными преувеличениями термины «беспрецедентная неопределенность» и «глобальная нестабильность» стали банальностями финансовых отчетов.

Несмотря на готовность руководства на технологический рывок с непонятными последствиями, китайская культура плохо переносит неопределенность: она значительно менее комфортна для ее носителей, чем, например, для западных людей.

Едва-едва начав переход от проведения Олимпиады к организации технологического рывка, Китай столкнулся с необходимостью выживать в условиях резкого сжатия внешних рынков. Перспективы развития ситуации были не просто «неопределенны», но и полностью неизвестны, причем и по теоретической, и по практической причине.

С одной стороны, господствовавшая либеральная экономическая теория, выродившаяся в простой инструмент обслуживания интересов глобальных монополий (и в первую очередь глобальных спекулянтов), не то что не могла обеспечить прогнозирование ситуации, но даже в принципе отрицала саму возможность подобного кризиса. Поэтому его наступление вызвало у наиболее авторитетных адептов этой теории шок, бессвязное лепетание и советы из области ситуативного реагирования на уровне более чем среднего фондового аналитика.

«Перестав видеть за деревьями лес, они решили проблему переходом к изучению отдельных листьев»,[170] как это уже случилось во время кризиса 1997–1999 годов. Поскольку публичные адепты либерализма выполняли необходимую для глобального бизнеса пропагандистскую функцию, они сохранили свое социальное положение, влияние и авторитет, — но помочь никому и никак не могли, ибо сами в силу своей идеологической зашоренности понимали происходящее не просто плохо, а едва ли не хуже всех.

С другой стороны, кризис усугублялся полной непонятностью структуры приобретаемых даже крупными и авторитетными участниками финансовых рынков активов: деривативы (производные ценные бумаги), как правило, были совершенно непрозрачны даже для инвестора в них, — что в принципе не позволяло даже оценить не только структуру рисков, но попросту и их величину!

В условиях ужасающей неизвестности, особенно разрушительной для носителей китайской культуры, ответ китайского руководства на вызов глобального кризиса был великолепен в своей простоте, элегантности и функциональности: комплексная модернизация инфраструктуры.

Столкнувшись с полной утратой определенности, китайское руководство стало само творить будущую определенность для своей страны и своего народа самым непосредственным и материальным образом: в виде новых путей сообщения и коммуникационных магистралей.

«Впечатляющая ответная реакция экономической политики Китая на глобальный финансовый кризис, в центре внимания которой находилась инфраструктура, то есть автомагистрали, скоростные железные дороги и усовершенствования, облегчающие сообщения между внутриконтинентальными территориями и побережьем, способствовала резкому повышению уровня инвестиций. В процентном отношении к ВВП расходы на инвестиции в Китае возросли с 41 % до кризиса до 48 % к 2009 году. После того как программа стимулов пошла на убыль и расходы на инфраструктуру стали уменьшаться, энергичная деятельность частного сектора в обрабатывающей промышленности и строительство социального жилья обеспечили сохранение инвестиций на уровне, близком к 50 % ВВП, в 2011 году».[171] В 2012–2014 году инвестиции «по инерции» данной политики сохранялись на исключительно высоком даже для Китая уровне 47,7-48,7 % ВВП.

Все крупные страны мира вынуждены были для избежания срыва в депрессию (в этом отношении уроки конца 20-х были выучены назубок, — за исключением разве что совсем убогих рыночных фундаменталистов вроде российских) компенсировать сжатие коммерческого спроса, это естественное проявление загнивания глобальных монополий и оползания мира в глобальную депрессию, увеличением спроса государственного.

Но во всем огромном мире только Китай (да еще Россия, до сих пор, в отличие от него, так и не реализовавшая эту возможность) мог осуществлять это увеличение государственного спроса на преимущественно рыночной основе — за счет комплексной модернизации инфраструктуры.

Развитые страны потому и признаны «развитыми», что уже обеспечили высокий уровень своей экономики, решив основные задачи обеспечения общественной эффективности и комфорта; соответственно, возможностей для массового применения в них государственных средств и, в частности, пространства для государственных инвестиций просто не осталось. Практически все значимые задачи обустройства их внутренней жизни были решены; именно поэтому, например, чудовищная катастрофа в Фукусиме в конечном итоге подстегнула японский экономический рост (переломив даже противоположное воздействие от серьезного удорожания энергии из-за закрытия АЭС): масштаб как прямых разрушений, так и выявленных сопутствующих проблем[172] оказался настолько значительным, что государство получило огромное пространство для рыночно обоснованного (то есть коммерчески эффективного) вмешательства в экономику в сферах, где частный бизнес по определению был бессильным или же убедительно доказал к тому времени свою контрпродуктивность.

Принципиально важно, что, несмотря на сказанное, возможности для рыночно эффективных и при том масштабных государственных инвестиций есть во многих развитых странах. Самым ярким примером служат США, инфраструктура которых, по меткому замечанию советских диссидентов, «поизносилась» после победы над Советским Союзом; это касается как энергетической инфраструктуры и гидросооружений (что с категорической убедительностью проявилось в катастрофическом наводнении в Новом Орлеане), так и легендарных некогда американских автомобильных дорог.

Тем не менее, господствующая в социально-экономической политике либеральная идеология, отражающая интересы глобального (в первую очередь спекулятивного) бизнеса, не позволила американскому руководству, как и руководству других развитых или просто относительно обеспеченных стран, даже задуматься о масштабной модернизации инфраструктуры: основные средства в рамках увеличения государственного спроса получили (как и в России) финансовые спекулянты. Схожая, хотя и менее выразительная ситуация наблюдалась и в Евросоюзе.

Предоставление средств спекулянтам было частным, внешним выражением глобальной закономерности, в соответствии с которой частный бизнес, каким бы мощным он ни был (даже глобальным), «при прочих равных» условиях в принципе не может инвестировать в классическую инфраструктуру доинформационной эпохи. Ведь по самой ее природе инвестирует одна фирма, а эффект достается всем, — и, если плата за пользование инфраструктурой поднимается до уровня, достаточной для коммерческого успеха инвестора, она оказывается запретительно высокой для пользователей.

Снижение стоимости энергии за счет организации «сланцевой революции», позволившей начать реиндустриализацию США и, за счет этого, оздоровление их социальной структуры и заметное ускорение экономического развития, было осуществлено сравнительно незначительными инвестициями и льготами, находившимися на периферии государственной политики и носившими, строго говоря, почти случайный характер.

Обустроенность жизни в развитых странах стала даже заметным тормозом технологического прогресса во многих из них (по крайней мере, в «старой» Европе): новые технологии просто не имеют достаточно места для применения, так как для этого понадобится уничтожать уже существующие производства или инфраструктуру, что нерентабельно.

В результате новые технологии оказывается возможным применять лишь в относительно неразвитых странах, — «в чистом поле» или же замещая ими безнадежно отсталые, устаревшие технологии, что обеспечивает рыночную эффективность.

Китай являл собой пример второго рода.

Конечно, к обострению глобального кризиса 2008 года было сделано уже очень и очень многое. Достаточно упомянуть, что создание китайской Единой энергетической системы, позволяющей существенно экономить ресурсы, окончательно завершилось как раз в 2008 году. Железнодорожное сообщение было доведено до столицы Тибета, высокогорной Лхасы, — причем вагоны скорого поезда были герметичны, и в них поддерживалось высокое давление, чтобы пассажиры не страдали горной болезнью.

Однако в целом модернизация инфраструктуры оказалась прекрасной возможностью не просто увеличить государственный спрос до размеров, позволяющих противостоять угрозе срыва в депрессию, но и сделать это во многом на коммерческой, рыночной основе, обеспечив рентабельность инвестиций в целом (конечно, не в масштабе отдельных фирм,[173] а в масштабе общества в целом).

Эта возможность оказалась колоссальным преимуществом Китая перед всем остальным миром и позволила ему весьма серьезно упрочить свое геополитическое и экономическое положение во время обострения глобального кризиса.

Однако она же, придав второе дыхание развитию на основе рыночных отношений (рассматриваемых, разумеется, в масштабе всей страны — с точки зрения «эффективности общества», но ни в коей мере не «эффективности фирмы»), отодвинула на второй план идеологию «технологического рывка любой ценой».

В самом деле: зачем осуществлять «любой ценой» то, что при минимальной корректировке обеспечивает очень неплохую даже по китайским меркам прибыль?

Разумеется, экономически эффективной оказалась отнюдь не вся инфраструктура, созданная Китаем в рамках антикризисной программы.

Строго говоря, китайский ответ глобальному кризису, — строительство асфальтированного шоссе в каждую без исключения деревню с асфальтированием как минимум центральной улицы, — и не предполагал быстрой окупаемости каждого такого шоссе по отдельности: вполне достаточно было, чтобы они окупились в масштабе всей страны в целом.

Более того, расчет был, скорее, на минимизацию убытков, — на то, что доход от коммерческой деятельности, стимулируемой созданием эффективной части инфраструктуры, в максимально возможной степени компенсирует текущие убытки от создания и поддержания той инфраструктуры, которая могла принести результат лишь в долгосрочной до полной неопределенности перспективе.

Однако, даже если стратегия массированного создания инфраструктуры и не окупилась (что само по себе весьма спорно), не окупившаяся часть инвестиций, то есть чистые убытки общества, как минимум на порядок меньше того потенциального убытка от обострения глобального кризиса, который был предотвращен этой стратегией.

Таким образом, она полностью оправдалась не только в геополитическом и социальном, но и в узко экономическом плане: даже если и не оказалась прибыльной, она свела убытки от внезапного обострения глобального кризиса к неимоверному, не представимому в его начале минимуму.

Пример 21

Антикризисные инфраструктурные проекты Китая: некоторые понятные неудачи

Разумеется, как и всякая масштабная программа, спешно осуществляемая в чрезвычайных условиях, да еще и в припадке бюрократического энтузиазма, антикризисное развитие инфраструктуры обернулось и большим количеством феерических заведомо неэффективных проектов, изначально обреченных на провал и поражающих воображение масштабным расточением общественных ресурсов.

Классическим примером такого провала представляется строительство «под ключ» благоустроенных городов, в которые в силу отсутствия привлекательной работы и должных организационных усилий никто не захотел переезжать. Программа строительства таких городов реализовывалась, как отмечалось выше, с начала 2000-х годов, первоначально в целях изменения этнического баланса в Синьцзян-Уйгурском автономном районе, а в середине 2000-х была применена и ко всему Китаю, — как для повышения качества жизни, так и для ускорения темпов экономического роста и повышения «совокупной мощи экономики» за счет государственных инвестиций.

Далеко не все эти города удалось заселить. И, хотя наиболее часто приводимый в качестве примера крошечный по китайским меркам город Тиандученг в 170 км от Шанхая (построенная в 2007 году копия центра Парижа, включая Эйфелеву башню, была рассчитана на богатых шанхайцев, которые так и не приехали, предпочитая искусственному Парижу настоящий) является ошибкой не государственной, а частной инвестиционной политики, заметная часть построенной инфраструктуры, включая жилье и автомобильные дороги, оказалась безусловно избыточной.

Ярким примером чрезмерной реакции уже на обострение глобального кризиса 2008–2009 годов представляется введенный в строй около Гонконга в 2012 году аэропорт Шэнчжень Баоань площадью 4,3 млн. кв. м, рассчитанный на 45 млн. пассажиров в год. В него было инвестировано 1,1 млрд. долл., но через год после открытия его мощности были загружены лишь на 0,01 %: он принимал один рейс из Хельсинки и один (грузовой) — из Анкориджа на Аляске.[174]

Тем не менее принципиально важно, что создание значительной части избыточной в современных условиях инфраструктуры убыточно лишь с тактической точки зрения, исходя из кратко — и лишь в худшем случае среднесрочных соображений.

В долгосрочном же плане качественная инфраструктура создает стратегические возможности развития, ибо свобода есть не более чем избыток инфраструктуры, позволяющей двигаться в любом желаемом направлении с любой желаемой скоростью и заниматься практически любой деятельностью.

Конечно, часть инфраструктуры, обреченная обветшать и прийти в негодность невостребованной, является избыточной не только с тактической, но и со стратегической точки зрения. Однако она значительно меньше, чем не востребованная лишь в первые годы после своего создания, а самое главное — не востребованная, так и оставшаяся всего лишь потенциальной возможность все равно заметно содействует развитию, создавая в обществе бесценную для творчества атмосферу широкого свободного выбора (пусть даже и не в области политики).

Разумеется, как и в развитых странах, государственное (в широком смысле, то есть не только из бюджета, но и за счет эмиссии средств центральным банком) финансирование избыточной инфраструктуры оборачивается ростом ничем не обеспеченных долгов.

Однако в Китае, в отличие от развитых стран Запада, эти долги являются лишь меньшей частью общего объема государственного финансирования. Если в США, Евросоюзе и Японии (кроме расходов, связанных с восстановлением после Фукусимы) увеличение государственного спроса носит преимущественно спекулятивный характер (так как экономики в основном отстроены, и возможностей для массового создания новых контуров получения прибыли просто нет), то в Китае оно преимущественно производительно, даже несмотря на все погрешности в виде избыточной инфраструктуры и возникающих спекулятивных капиталов.

Соответственно, проблема «плохих долгов» возникает и в Китае, усугубляясь объективными особенностями «азиатской» модели модернизации (см. выше). Однако необеспеченные долги локализуются в государственном секторе и на уровне провинциальных бюджетов, то есть остаются лишь структурной проблемой, которой изобретательная, разнообразная и энергичная государственная политика, как бы ни поражали воображение ее отдельные провалы, в целом не позволяет превратиться в системную.

Тем самым китайская экономика удерживается в состоянии хотя и крайне неустойчивого, но все же динамического равновесия, подрываемого лишь неумолимым углублением глобального экономического кризиса.

7.3. Глобальный кризис: вынужденные преобразования

7.3.1. Что с нами происходит

Суть современного глобального кризиса заключается в загнивании глобальных монополий, естественным образом сформировавшихся на глобальном рынке, возникшем после уничтожения Советского Союза.

Загнивание глобальных монополий качественно усугубляется по сравнению со всеми известными нам историческими процессами принципиальным отсутствием какой бы то ни было противодействующей им силы.

С одной стороны, глобальный характер рынка по самой своей всеобъемлющей природе («в силу недостаточной развитости межпланетных сообщений») подразумевает полное отсутствие внешней конкуренции, способной создать для глобальных монополий угрозы их доминированию и, соответственно, стимулы развития.

С другой стороны, внутренний фактор создания конкуренции глобальным монополиям — технологический прогресс — блокируется как по объективным, так и по субъективным причинам.

Объективные причины связаны, прежде всего, с его нерыночной природой, что делает нерациональным в условиях рыночной экономики (особенно развитой) инвестиции в создание новых технологических принципов.

Не менее важна и современная трансформация самого развития человечества: его переориентация с изменения окружающего мира на управление сознанием, с одной стороны, впервые за всю историю человечества снижает познаваемость мира, а с другой — подрывает социальную значимость знания. И то, и другое делает менее нужной науку (кроме узких отраслей, связанных с управлением сознанием), вырождающуюся в итоге в способ поддержания определенного образа жизни, и обслуживающее ее образование, вырождающееся во вполне средневековый инструмент поддержания социальной стабильности.

Субъективные же причины — сознательная политика глобальных монополий, сознающих технологический прогресс как своего могильщика и потому либо блокирующих его (например, превращением права интеллектуальной собственности в инструмент злоупотребления монопольным положением и разрушением системы образования), либо удерживающих его внутри собственных организационных структур.

Загнивание глобальных монополий делает принципиально неизбежным разрешение нынешнего глобального кризиса в виде обрушения мира в глобальную депрессию с распадом ряда глобальных рынков и формированием относительно самодостаточных макрорегионов. Понятно, что распад сложившихся кооперационных связей будет сопровождаться разрушением ряда сложных технологических систем и безвозвратной утратой частью макрорегионов ряда современных технологий.

Скорее всего, это приведет к огромным (как минимум многомиллионным, а, возможно, и миллиардным) человеческим жертвам и драматическому снижению уровня и качества жизни даже в наиболее благополучных макрорегионах.

Очевидная катастрофичность срыва мира в глобальную депрессию позволяет оттягивать его, самое меньшее, с начала 2000-х годов. (Теракт 11 сентября 2001 года в Нью-Йорке в сочетании с последующим «экспортом хаоса» на Ближний и Средний Восток, Север Африки и даже Украину рассматривается, как правило, в качестве продолжающейся стратегической спецоперации, позволившей существенно укрепить американское общество и экономику на мобилизационной основе, а затем обеспечить финансирование американского долга разнообразными спекулятивными капиталами, что оттягивает срыв в катастрофу не только США, но и всей современной экономики, стержнем и опорой которой они являются.)

Однако оползание развитых стран к этому срыву, представляющемуся неминуемым, продолжается вполне очевидным образом.

Непосредственное проявление загнивания глобальных монополий, как было показано выше, — все более острая нехватка спроса. Экономически развитые страны решают ее не только государственным стимулированием спроса (которое в условиях отсутствия возможностей для крупных производительных вложений оборачивается все менее приемлемым ростом безнадежных долгов), но и усилением протекционистских мер, защищающих их национальные рынки от внешней конкуренции (именно в этом в первую очередь непосредственно проявляется сползание мира к глобальной депрессии и распаду глобального рынка на макрорегионы).

Ритуальные заклинания в защиту свободной конкуренции и проклятия в адрес протекционизма более всего напоминают морализаторские выступления против добрачного секса. Разумная часть и аудитории, и выступающих вполне сознают их бредовость и «политическую обусловленность», а некоторая часть ораторов еще и является скрытыми развратниками-педофилами, желающими пользоваться наивностью и неискушенностью своих жертв (в нашем случае — стран, принимающих неприятие протекционизм всерьез и раскрывающих свою экономику перед внешней недобросовестной конкуренцией).

За время после обострения глобального кризиса осенью 2008 года Россия, социально-экономическая политика которой, как и в 90-е годы, полностью направляется обслуживающими интересы глобальных монополий либеральными функционерами, стала единственной из всех стран — членов «большой двадцатки», которая не усилила интегрального уровня протекционистской защиты своего национального рынка.

Все остальные в той или иной форме эту защиту заметно усилили, — и, хотя Китай, в отличие от нашей страны, не стал исключением из общего правила, для него, как для экспортно-ориентированной экономики, даже сравнительно небольшое усиление протекционизма развитых стран стало не только угрожающим сигналом, но и источником весьма серьезных текущих трудностей.

Стало ясно, что дальнейшее продолжение успешного развития за счет наращивания экспорта невозможно — и не только из-за близости к исчерпанию «запасов прочности» природы самого Китая и ограниченности мирового спроса как такового, но и в силу неминуемого дальнейшего усиления протекционистских ограничений в отношении китайских товаров, а возможно, и китайских капиталов.

Дополнительно усложнила ситуацию «сланцевая революция» в США, уже приведшая к началу реиндустриализации крупнейшей экономики мира. По оценкам, до 2020 года США вернут себе не менее четверти производств, выведенных из страны с начала 90-х годов, — и основная их часть вернется «домой» из Китая. Потеря рабочих мест и производственных мощностей усугубится и потерей соответствующих рынков — причем не только в одних лишь только США, но и в некоторых других странах, которые неминуемо (в том числе и по сугубо политическим причинам) переориентируются с китайского на американский импорт (или на товары, производимые американскими корпорациями в третьих странах).

Перспективные позиции Китая в его противостоянии с США, прекрасно сознаваемое элитами обеих стран и глобального бизнеса в качестве главного межгосударственного противостояния современности (несмотря на всю тесноту экономических взаимосвязей между ними), потенциально ослабляются в этой ситуации далеко не только из-за его внутренних проблем и укрепления американской экономики.

Принципиально важным является и повышение стабильности и жизнеспособности американского общества из-за весьма существенного оздоровления его социальной структуры. Ведь, как показывает практика, занятые в индустриальных производствах в целом демонстрируют значительно больший уровень мотивации, солидарности и патриотизма, чем занятые в сфере услуг.

7.3.2. Сланец: первая революция третьего тысячелетия

Уникальность «сланцевой революции» заключается в ее источнике: применении качественно новых технологий компьютерной обработки данных.

Принципиальная новизна не коснулась ни бурения, ни геофизики: гарантированно и в массовом порядке извлекать газ и нефть из сланцевых пород стало возможным благодаря изощренному компьютерному моделированию.

Это первый (перед началом широкого распространения 3D-принтеров) масштабный технологический прорыв в обычных, индустриальных технологиях за счет их интеграции с технологиями следующей эры — информационными технологиями.

Именно поэтому можно говорить о «сланцевой революции» как о начале нового периода в развитии человечества: информационные технологии будут качественно повышать эффективность обычных индустриальных технологий за счет выявления и использования их скрытых возможностей и, в конечном счете, за счет их глубокого, коренного преобразования.

Пример 22

Российскому научному сообществу оказалось некем воспринять сланцевую революцию

Именно в информационной революции, как ни прискорбно для нашего общества, заключается причина позорной недооценки сланцевых технологий современными российскими специалистами: люди, способные разбираться в прикладном компьютерном моделировании, в основном покинули Россию, и соответствующих специалистов в российских вузах, как правило, просто не готовят — некому.

Да, технологии компьютерного моделирования, позволившие практически гарантированно добывать газ и нефть из сланца (как, впрочем, и технологии моделирования общественно-политических процессов, и некоторые другие), выросли из «математики неопределенности», созданной советскими учеными.

Эта школа сохранилась в России, — но все ее силы уходят, насколько можно судить, лишь на самоподдержание; прикладное применение ее открытий блокируется как олигархическими монополиями, не заинтересованными в технологическом прогрессе, так и либеральной реформой образования, открыто поставившей задачу заменить творцов и специалистов «квалифицированным потребителем», способным взять потребительский кредит, но ни в коем случае не способным задуматься ни о нужности приобретаемой на него вещи, ни о его реальной стоимости, ни о том, как он будет его возвращать.

Российские геологи и геофизики в массе своей просто не поняли «сланцевой революции», так как либо сами принадлежали к еще докомпьютерному поколению, либо были обучены представителями этого поколения и в итоге просто не представляли себе возможностей современных компьютерных технологий.

С другой стороны, российские экономисты концентрировались преимущественно на микроуровне. Рассматривая эффективность «сланцевых технологий» на уровне отдельных фирм, они справедливо фиксировали как короткий срок их применения, так и балансирование наиболее известных (хотя и далеко не всех) компаний, работающих в этой сфере, на грани убыточности, а то и банкротства.

Доминирование либеральных догм и подходов не позволило отечественным экономистам подняться с микро — на макроуровень и увидеть за низкой коммерческой эффективностью отдельных производств государственную стратегию повышения национальной конкурентоспособности за счет удешевления энергии.

В настоящее время уже не вызывает сомнений, что масштабы и реальное влияние «сланцевой революции» в США были существенно переоценены в середине 2013 года под влиянием падения американских цен на газ и политических факторов точно так же, как они были недооценены несколькими годами ранее — после первых сообщений об успешной коммерционализации соответствующих технологий.

Действительно, оптимисты и энтузиасты не учли, что освоение новых месторождений начинается, как правило, на самых лучших участках, что ведет к падению качественных показателей по мере расширения масштабов добычи и не позволяет экстраполировать результаты начальной стадии освоения на сколь бы то ни было продолжительный промежуток времени (попытки такой экстраполяции ведут, как показывает опыт, к серьезным финансовым ошибкам, вплоть до банкротства).

Хотя, по ряду сообщений, доля «сланцевого газа» в общем объеме газодобычи США и выросла с 5 % в 2005 до более чем 20 % в 2013 году,[175] предположения ряда экспертов о том, что к 2035 году его доля достигнет магических 49 %,[176] пока представляются в лучшем случае неправдоподобно смелой и необоснованно рискованной саморекламой.

Тем не менее, даже «остаточные» результаты «сланцевой революции», не вызывающие сомнений в среде самых отъявленных скептиков, представляются существенными не только для всего мирового рынка энергоносителей, но и для глобального развития в целом.

Ведь все технологические проблемы добычи сланцевого газа, широко популяризуемые в последнее время, являются таковыми лишь с точки зрения фирмы.

С точки зрения общества все по-другому: государство поддержало довольно сомнительное начинание и способствовало направлению на него нескольких миллиардов долларов банковского кредита. Эти деньги в основном были потеряны, — но, даже если через разнообразные механизмы страхования и судебных исков государству и придется выплатить их часть, они выглядят сущими копейками на фоне не только триллионных средств, вливаемых в американскую экономику, но и стимулирующих программ собственно бюджета.

Однако, потратив совершенно незначительные и, строго говоря, не свои деньги (а деньги частных банков), США получили резкое снижение стоимости энергоносителей на внутреннем рынке, начало реиндустриализации и вызываемого ею оздоровления социальной структуры общества.

Таким образом, крайняя неэффективность для отдельно взятой фирмы в полном соответствии с классическими примерами советского управления оборачивается огромной выгодой для страны в целом.

Разумеется, бесконечно осуществлять такую политику невозможно: дешевая энергия не стимулирует инвестиции в нее. Однако, с одной стороны, многие корпорации связаны долгосрочными соглашениями, вынуждающими их продолжать добычу энергоносителей даже себе в убыток; задача государства в их отношении сводится к тому, чтобы поддерживать их на плаву, тратя миллиарды для достижения триллионного эффекта.

С другой стороны, многие фирмы и сами научились «держаться на плаву», получая прибыль за счет утилизации разного рода примесей, являющихся ценным сырьем для газохимии (подобно тому, как Катар получает основную часть прибыль не от экспорта сжиженного природного газа, а от добычи на тех же месторождениях газового конденсата).

И, наконец, когда обнажение преувеличенности надежд на сланцевый газ начнет становиться достоянием общественности и рынков, — ничего не стоит поднять новую волну энтузиазма (и, соответственно, частных инвестиций) вокруг какого-либо нового проекта наподобие сланцевого газа. Сейчас в его роли с успехом дебютирует сланцевая нефть (благодаря которой США в конце июля 2014 года впервые за 40 лет года начали экспорт нефти), — и можете быть уверенными: она поддержит дешевизну энергоносителей на внутреннем рынке США еще на несколько лет. Что в условиях оползания мир в глобальную депрессию почти равнозначно вечности.

Благодаря резкому росту добычи нефти (до того снижавшейся на протяжении 30 лет) и газа с 2008 года доля импорта энергоносителей в американском потреблении упал вдвое — с 60 % в 2005 до 30 % к началу 2014 году. В 2013 году добыча нефти впервые за последние десятилетия превысила импорт, а в 2015 году, по, вероятно, чрезмерно оптимистичным прогнозам Международного энергетического агентства, США перегонят по этому показателю и Россию, и Саудовскую Аравию, став мировым лидером.

Снижающиеся благодаря сланцевой революции на американском рынке цены на газ (до самого низкого уровня в мире — менее 100 долл. за тыс. куб. м) и быстрая переориентация на него энергетики потянули за собой цены на уголь и на нефть. В результате снижение цены энергии на либерализованном американском рынке, хотя и оказалось заметно меньше пикового, достигнутого в апреле 2012 года (68 долл. за тыс. куб. м газа — при том, что за несколько лет до этого пиковые максимумы на отдельных рынках превышали 600 долл.), в целом производит впечатление устойчивого. Этот эффект, хотя, вероятно, и в меньших масштабах, чем в настоящее время, сохранится (в том числе в силу мер государственного регулирования: пока администрация США одобрила лишь два проекта по экспорту сжиженного природного газа) даже в маловероятном случае начала широкого экспорта американского газа.

Удешевление энергии не просто заметно поддерживает конкурентоспособность США в условиях приближения острой фазы глобального кризиса, но и способствует их реиндустриализации, создавая условия для реализации соответствующей государственной программы. По имеющимся оценкам, около четверти промышленных производств, выведенных из США в другие регионы с начала 90-х годов, до 2020 года вернутся на их территорию.

Применение сланцевых технологий в Европе (включая Польшу и Украину), несмотря на принятое Великобританией решение, разрешающее их применение примерно на половине территории страны, включая заповедники,[177] в настоящее время маловероятно — как из-за существенного ущерба, наносимого поверхности земли, и угрозы землетрясений (что позволяет вести полноценную разработку месторождений лишь в малонаселенных районах), так и из-за сложности самих технологий, объективно ограничивающих число способных эффективно применять их специалистов. В Польше разведывательное бурение, проводившееся в крупном Подляшском бассейне в 2010–2011 годах, показало: сланцевый газ содержит там лишь 20 % метана, что практически не позволяет использовать его (да и обычный газ, имеющийся в Польше, содержит слишком много азота и углекислого газа)[178]. В других польских бассейнах содержание метана в газе может быть выше, но пока нет сообщений даже о сколь-нибудь масштабном успешном разведывательном бурении; обширный опыт бурения 50 разнообразных скважин к настоящему времени в целом отрицателен.

Характерно, что и украинское руководство в последний год существования режима Януковича успело переориентироваться в своих обещаниях «светлого будущего» и «энергонезависимости от России» со сланцевого газа на использование водоугольного топлива по советским технологиям, доработанным в Китае и в настоящее время принадлежащим китайским компаниям. Намерения некоторых украинских политиков опереться на собственный газ (в 2013 году обеспечивавший лишь 20 из 48 потребляемых Украиной млрд. куб. м) по-прежнему представляются иллюзорными как из-за ограниченности доступных ресурсов и технологий, так и из-за низкокалорийности основной части украинского газа. Даже американская Shell, с планами которой по освоению сланцевого газа многие связывали нацистский государственный переворот, организованный США на Украине, и спровоцированную ими гражданскую войну (хотя значительные запасы сланцевого газа, по оценкам, находятся и в районах, не затронутых боевыми действиями), под благовидным предлогом объявила в середине 2014 года о приостановке работ по освоению украинских сланцевых месторождений.

Благодаря локализации — по крайней мере, в течение обозримого будущего — «сланцевой революции» в США, глобальный рынок энергоносителей сегментировался (а по сути дела, распался как единый рынок), как и предполагалось аналитиками (в том числе Института проблем глобализации) еще в начале 2000-х годов. Неточность тогдашних прогнозов заключалась лишь в причине сегментации: она оказалась не военно-политической (при которой США выполняли бы волевое решение обеспечивать продажу энергоносители своим потребителям и, возможно, партнерам по дешевой «внутренней» цене, а всем остальным по высокой мировой), но более глубокой и фундаментальной — сугубо технологической. Несмотря на эту неточность, результативная часть тогдашних прогнозов оказалась верной: США превращаются в «зону дешевой энергии» подобно той, какой был когда-то Советский Союз и получающие от него энергоносители страны СЭВ.[179]

Цена газа в регионах мира

Источник: МВФ, расчеты РИА-Рейтинг

«Сланцевая революция» стала первой технологической новацией нового времени, связанной с информационными технологиями, которые, интегрируясь со старыми индустриальными технологиями, коренным образом преобразуют их, обеспечивая принципиально новое качество.

Однако это — лишь начало новой эпохи.

Причина ее наступления — не только продолжающаяся коммерциализация технологических принципов, открытых «на излете» холодной войны, но и неумолимая логика развития глобального экономического кризиса.

«Старая модель отмирает», «капитализм исчерпан» и даже кажущееся нелепым «частная собственность умерла» — лишь внешние проявления общей закономерности: загнивание глобальных монополий, описанное выше и являющееся сутью современного глобального кризиса, будет продолжаться беспрепятственно вплоть до своего логического завершения, — срыва мира в глобальную депрессию.

Она будет страшнее Великой депрессии, начавшейся в 1929 году, так как будет порождать войны, но не заканчиваться ими.

Ведь из Великой депрессии мир вышел благодаря Второй мировой войне потому, что в ее ходе количество макрорегионов сократилось с пяти (США, Британская империя, объединенная Гитлером Европа, Советский Союз, японская тихоокеанская «зона сопроцветания») до двух (американский Запад и советский «социалистический лагерь»). В результате расширения этих двух макрорегионов в каждом из них усилилась конкуренция, существенно снизив уровень монополизма, ограничив возможности монополий и дав им новые пространства для освоения.

Поражение Советского Союза в холодной войне привело к захвату советского макрорегиона американским и дало последнему два десятилетия развития, в ходе которого его монополии, ставшие глобальными, захватывали новые ресурсы (в том числе технологические) и рынки, становясь глобальными.

Однако новая, глобальная депрессия, в которую сорвется мир, будет сопровождаться не укрупнением имеющихся макрорегионов (глобальный рынок один, укрупняться некуда), а, наоборот, распадом большинства глобальных рынков (понятно, что, например, глобальный рынок связи и Интернет, скорее всего, сохранятся) на макрорегионы. Таким образом, ее характер будет качественно отличаться от Великой депрессии: разрушения будут вызваны не загниванием монополий на имеющихся рынках, а их раздроблением, разъединением, уменьшением в размерах.

Одно из неприятных следствий этого — почти неизбежная утрата значительной части сегодняшних технологий, требующих для своего нормального применения значительного числа потребителей. Например, не имеет смысла строить заводы (даже сборочные) по производству легковых автомобилей для рынка с населением менее 50 млн. чел., производить дальнемагистральные самолеты для рынка с населением менее 800 млн. чел. и так далее.[180]

Из-за неуклонного усложнения и удорожания традиционных технологий численность населения, необходимая для их нормального развития и применения, неуклонно увеличивалась; это стало одной из причин фактического прекращения открытия новых технологических принципов после формирования единого глобального рынка (дальнейшее усложнение и удорожание технологий стало невозможным, так как число их потенциальных потребителей уже не могло увеличиваться).[181] С распадом же глобальных рынков на макрорегионы произойдет утрата ряда технологий, так как многие макрорегионы будут иметь недостаточно даже потенциальных потребителей не только для создания новых, но и для простого сохранения на рыночной основе старых, сегодня еще функционирующих технологий.

Понятно, что при такой утрате технологий жизнеобеспечения неизбежны грандиозные катастрофы (включая масштабные эпидемии), способные привести к сотням миллионов, а то и миллиардам жертв и весьма существенно сократить численность населения.

Конечно, макрорегионы могут сохранить жизненно необходимые технологии за счет перехода на нерыночный характер их функционирования и развития. Однако такой маневр объективно требует высокой эффективности управления, прежде всего на государственном и межгосударственном уровне (так как надгосударственный уровень глобального бизнеса по определению является сугубо рыночным и на нерыночные действия по самой своей природе не способен в принципе), на котором его качество катастрофически снизилось (причем практически во всем мире, за исключением разве что Китая[182] и нескольких иных стран) именно во время глобализации, так как лучшие управленческие кадры были всосаны сформировавшимся в результате глобализации глобальным управляющим классом.

Поэтому, по крайней мере, ряд макрорегионов, на которые будут распадаться глобальные рынки, утратят часть сегодняшних технологий, в том числе жизненно важных, и пройдут через крайне болезненные, а то и чудовищные техногенные катастрофы и социальные катаклизмы.

Разумеется, это не значит, что технологический прогресс остановится: насколько можно судить в настоящее время, он в принципе неостановим и является одним из неотъемлемых характеристик человечества.

Произойдет всего лишь болезненное изменение его направления, изменение сути развития технологий: они будут совершенствоваться уже не за счет механического усложнения (предел в этом направлении положен ограниченностью численности населения Земли и, соответственно, численности участников глобального рынка), а за счет применения качественно новых принципов, в настоящее время блокируемых монополиями.

Ведь разделение глобального рынка на макрорегионы парадоксальным образом ослабит монополизм, как ранее ослабляло его укрупнение макрорегионов: если раньше его уровень снижался из-за расширения рынков и, соответственно, усиления конкуренции, теперь он снизится из-за прямого разрушения части глобальных монополий и резкого ослабления (из-за уменьшения масштабов деятельности со всего мира до отдельных макрорегионов) другой их части.

Сегодня уже видны основные очертания технологий нового, посткризисного мира, мира глобальной депрессии.

Их основные характеристики — резкое упрощение и удешевление в сочетании с качественным скачком производительности, обеспечиваемые применением либо новых физических принципов (в частности, переходом от механического воздействия на материал к воздействию на него при помощи различных полей), либо новых материалов (в частности, композитов и материалов с заранее заданными свойствами), либо «умного железа» (интеграции информационных технологий с индустриальными, кардинально преобразующей последние, как в случае «сланцевой революции»), либо сочетания этих базовых признаков ожидающей нас новой технологической революции.

Пример 23

Закрывающие технологии: стратегическая перспектива

Многие технологии такого рода были созданы в рамках советского военно-промышленного комплекса (исследования для нужд которого не ограничивались, в отличие от западных, рыночной целесообразностью) и развивались после разрушения Советского Союза. Наблюдение за ними и (неизбежно локальными) эффектами их применения породило термин «закрывающие технологии», так как их доступность (дешевизна и простота) в сочетании со сверхпроизводительностью делали ненужными, избыточными целые традиционные отрасли.

Естественно, в условиях относительной стабильности социально-политическая цена их применения была совершенно неприемлемой: неуклонное усложнение и удорожание традиционных технологий обеспечивало вполне приемлемые темпы обычного прогресса, и рисковать, создавая вполне реальную угрозу общественного катаклизма, никто не то чтобы не хотел, а даже попросту не мог.

Однако после распада части глобальных рынков на макрорегионы ситуация будет принципиально иной: традиционные, современные технологии, в том числе и жизнеобеспечения, в силу сужения рынков уже невозможно будет применять на рыночной основе.

Часть обществ, утратив эти технологии, рухнет в чудовищные катаклизмы с огромными человеческими жертвами, часть вынужденно перейдет на нерыночное применение этих технологий (что в силу почти всеобъемлющего характера их применения потребует кардинальной перестройки этих обществ), но победителями в будущей конкуренции станут те, кто сумеет заранее овладеть технологиями завтрашнего дня — сверхпроизводительными, простыми и дешевым.

* * *

Второй технологией будущего, еще не получившей, в отличие от добычи сланцевых газа и нефти, широкого распространения и в силу этого пока не приведшей к изменениям в структуре глобальной конкуренции, является так называемая 3D-печать (она же «трехмерная печать»).

Предельно упрощая производство значительной части товаров, она позволит индивидуализировать и, главное, перенести его в непосредственную близость к потребителю.

Как отмечается в докладе Аналитического центра при правительстве России, «в трехмерную печать включают четыре основные технологии: стереолитография (SLA), послойное наплавление (FDM), выборочное лазерное спекание (SLS/SLM/EBM) и 3D-печать (3DP)… Предмет изготавливается из гомогенного сырья на управляемой компьютером установке посредством выборочного затвердевания, наплавления, выдавливания, спекания или проклейки в соответствии с трехмерной моделью (такие установки неофициально называются трехмерными принтерами). SLA и FDM печатают только специальным пластиком, SLA использует фотополимер, SLS и аналоги могут печатать как пластиком, так и металлом. В отличие от традиционных методов трехмерная печать способна обеспечить создание предметов практически любой формы и с контролируемой внутренней структурой без раковин, заусенцев, литейных швов и других микродефектов.

Массовое распространение трехмерной печати последних лет… связано не с тем, что мы научились делать устройства для трехмерной печати. Эта технология доступна уже с начала 1990-х годов. Причина, как это часто бывает, имеет не технологический, а юридический характер: ключевой патент на технологию FDM, наиболее пригодную для массового использования, был выдан в 1992 году, и в 2009 году истек. Как результат, FDM-принтеры стремительно пошли в народ и принесли трехмерной печати не только известность, но и массовость — пока только среди инженеров, дизайнеров и любителей-умельцев… В 2014 году кончается патентная защита технологии SLS. Хотя ее владельцы и принимают все меры, чтобы еще немного протянуть свою монополию — скоро SLS-принтеры будут производиться не только их единственным разработчиком…

Филипп Старк в этом (2014 — примечание авторов) году открывает магазин трехмерной печатной мебели в Сан-Паулу, Бразилия…»[183]

Весьма вероятно, что уже в обозримом будущем 3D-печать обеспечит человечество почти любыми предметами любой внутренней структуры без подвижных элементов по соответствующим современному уровню ценам. Это приведет к вытеснению традиционного промышленного производства 3D-печатью, так как необходимые товары можно будет печатать непосредственно на месте их потребления (скажем, вместо стула вам привезут разборный 3D-принтер, который напечатает его прямо у вас дома).

Дизайнеры и инженеры, конкурируя с неимоверным количеством любителей, будут разрабатывать стандартные модели изделий и программы для их трехмерной печати.

Потребитель будет выбирать их в Интернете или на выставках готовых изделий, после чего операторы будут «распечатывать» их непосредственно на месте потребления, например, у него дома или в офисе (понятно, что производство изделий с разнообразными деталями, — например, диванов, — проще осуществлять на производственных базах с последующей доставкой уже готового изделия, но и эти базы будут приближены к потребителям, как сейчас приближены к ним базы оптовой торговли).

В результате производство, основанное на 3D-печати, переместится обратно к потребителю: производить в Юго-Восточной Азии посуду или мебель для развитых стран станет невозможно, и ее ждет заметная деиндустриализация, а мировые грузоперевозки — сокращение.

Для Китая данная перспектива представляется исключительно болезненной, однако его аналитики частью считают ее делом слишком отдаленного и потому неопределенного будущего, а частью рассматривают ее как дополнительный аргумент в пользу неизбежности сегментации рынков, распада значительной части нынешних глобальных рынков на макрорегионы и, соответственно, необходимости переориентация китайской экономики с развития за счет экспорта на развитие за счет внутреннего рынка.

7.3.3. Переориентация с экспорта на внутренний рынок: драматические последствия

Принципиально важным является изменение самого характера внутреннего рынка: если в 2000-е годы наряду с ростом потребления весьма значимой частью внутреннего спроса являлись расходы на создание современной инфраструктуры, то к концу первого десятилетия XXI века эта задача была в целом решена, — и, соответственно, этот источник поддержания роста оказался исчерпан.

Китай создал современные энергетическую, транспортную и информационную инфраструктуры в общенациональном масштабе, — и ресурсом развития за счет внутреннего спроса стал исключительно рост потребления населения: как за счет увеличения его благосостояния, так и за счет снижения нормы сбережений (что создало потенциальную угрозу для инвестиционного роста, которой в силу ее отдаленности пренебрегли китайские аналитики).

Окончательно разработанный в 2010 и принятый в марте 2011 года 12-й пятилетний план (на 2011–2015 годы) нацелен на принципиальное изменение характера экономического роста: сначала определявшийся экспортом, а затем — созданием современной общегосударственной инфраструктуры, теперь он должен определяться потреблением домашних хозяйств.

Остальные ресурсы развития уже не могут обеспечивать необходимый Китаю темп развития: высокая капитало- и ресурсоемкость экономики, снижение темпов создания рабочих мест, уменьшение доли трудовых доходов и медленный рост глобальной экономики делают потребление населения последним резервом развития, доступным Китаю.

Разумеется, первая задача — повышение его реальных располагаемых доходов. Для этого повышена минимальная зарплата занятых в городах и принято исключительно важное правило по ее повышению теми же темпами, что и зарплаты квалифицированных работников. Обсуждается возможность снижения налогов, взимаемых из фонда заработной платы на нужды социального обеспечения (в ряде случаев фискальная нагрузка на этот фонд превышает 40 %).

Одновременно с этим развивается система социальной защиты, которая призвана сократить традиционно высокие сбережения китайцев «на черный день» и тем самым повысить их потребление, стимулирующее экономику. Расширяются государственные программы медицинского страхования, повышается подготовка работников здравоохранения, целенаправленно создаются стимулы для переезда медиков на работу в деревню.

Обсуждается возможность упрощения все еще сложных нормативов пенсионных программ (население участвует в них тем охотней, чем они понятней) и расширение субсидий на образование (что позволит направить на потребление деньги, которые сегодня сберегаются для этих целей).

Китайское руководство сознает, что увеличение потребления населения требует относительного снижения инвестирования и, полагая современную экономику переинвестированной, считает этот маневр безопасным как в средне-, так и в долгосрочном плане.

Государственные субсидии и в целом сдерживание роста стоимости производственных ресурсов (в первую очередь капитала, энергии и земли) способствовали увеличению капиталоемкости экономики. Это было позитивным отличием Китая от других развивающихся стран, не восприимчивых к технологическому прогрессу в силу распространения там прежде всего трудоемких производств, и способствовало совершенствованию технологий и укреплению экономики в целом, однако в конечном счете рост капиталоемкости приобрел чрезмерный характер и создал болезненные структурные диспропорции.

Стоимость производственных ресурсов, включая капитал, будет постепенно повышаться, что приведет к сокращению, а затем и прекращению чрезмерных инвестиций и к преодолению «перегрева» китайской экономики. Усиление конкуренции как на рынке кредитования, так и на рынке финансовых инструментов, доступных для населения, мелкого и среднего бизнеса, повысит эффективность инвестиций, увеличит капитальные доходы населения, а с ними — и потребление.

В то же время реформирование корпоративного управления не только повысит эффективность крупных предприятий, в том числе и государственных, но и увеличит выплачиваемые ими дивиденды за счет сокращения аккумулируемой прибыли, что также способствует росту потребления населения.

Таким образом, предполагается стимулировать потребление за счет умеренного сокращения инвестиций и снятия инвестиционного «перегрева» экономики, а также уменьшения положительного сальдо внешней торговли (так как для сдерживания инфляции допускается возможность ревальвации юаня, усиливающей импорт).[184]

Вместе с тем ключевым фактором национальной конкурентоспособности, — а значит, и динамики доходов населения, — является достижение технологической независимости.

Китайское руководство жестко противодействует всем попыткам чрезмерной либерализации внешнеэкономической деятельности, — как торговли, так и в особенности движения капитала, — так как прекрасно сознает неизбежность технологического закабаления относительно неразвитых и при том открытых экономик глобальным бизнесом.

Китайские аналитики многократно отмечали, что популярная в последние годы тема обсуждения западных аналитиков, — «ловушка средних доходов», заключающаяся в невозможности дальнейшего роста благосостояния для общества, достигшего среднего уровня, — является всего лишь отражением технологической зависимости, в которые попадают такие общества из-за чрезмерной для их уровня развития открытости экономики.

Используя технологии, разработанные и принадлежащие глобальным монополиям, базирующимся в развитых странах, поднявшиеся до уровня среднего дохода страны просто не могут наращивать свое благосостояние, так как их развитие сдерживается владельцами используемых ими технологий.

Такие страны не могут освоить новые рынки, так как на них, как правило, уже работают другие представители глобальных монополий, и не могут заработать слишком много, так как «чрезмерные» доходы изымаются у них владельцами используемых ими технологий за счет злоупотребления своим монопольным положением (пусть даже и освященным «правом интеллектуальной собственности»).

Единственный способ избежать технологически обусловленной «ловушки средних доходов» заключается в поддержании минимального протекционизма, достаточного для создания собственного, национального технологического базиса и обретения за счет этого технологической независимости от глобальных монополий.

Задача, поставленная в связи с этим, заключается в кардинальном повышении сложности китайских производств и, соответственно, в качественном увеличении производимой Китаем добавленной стоимости.

Сегодня она порой ужасающе низка. По оценке К. Крамера из Калифорнийского университета, в 2010 году при цене собираемого в Китае iPhone 4 в 549 долл. и себестоимости 149 долл. (что означало рентабельность в 368,5 %: прибыль составляла 400 долл. с каждого смартфона, что наглядно иллюстрирует масштаб злоупотребления монопольным положением, прикрытым правом интеллектуальной собственности) на саму сборку тратилось лишь 4 долл. — 0,7 % от его розничной цены. И лишь за счет производства аккумуляторов и «финальных операций» с сенсорным экраном Китай получал значительно больше — аж целых 10 долл. с каждого произведенного смартфона, или более 1,8 % от его розничной цены. (Правда, следует сразу подчеркнуть, что в целом по китайскому производству потребительской электроники его доля в добавленной стоимости, как было показано выше, значительно больше, хотя все равно остается до обидного малой.)

Это отражает современную модель глобальной экономики: основную прибыль получает не производитель продукта, а его изобретатель, дизайнер и организатор производства. Само же производство обходится в копейки, в том числе и благодаря жесткой, в первую очередь ценовой конкуренции в этом сегменте, которую ведут неразвитые и развивающиеся страны за право встроиться в технологические цепочки глобальных корпораций.

Конкуренция производителей значительно острее, чем конкуренция поставщиков сырья; разработчики же новой высокотехнологической продукции на первом этапе практически не встречают конкуренции, а в дальнейшем весьма ограниченная конкуренция ведется лишь глобальными монополиями, не опускающими свою прибыль ниже запредельно высокого обозначенного выше уровня.

Для выхода из тупиковой конкуренции производителей, загоняющей страну в технологическое рабство и «ловушку средних доходов», в сверхприбыльную конкуренцию разработчиков Китаю необходимо создание своей собственной, национальной полноценной технологической пирамиды (или, иначе, полных производственных цепочек от разработки до системы реализации и обслуживания продукции), включая ее высший этаж — открытие новых технологических принципов.

И к решению этой задачи (требующей в том числе преодоления ограничений, накладываемых на свободное творчество самой китайской культурой) китайское государство идет со всеми свойственными этой культуре упорством, настойчивостью и последовательностью.

Помимо перехода от экспортной и инфраструктурной ориентации к развитию за счет потребления домашних хозяйств, новая модель экономики, которую намечено создать за годы 12-й пятилетки (2011–2015), предусматривает качественную активизацию технологического прогресса, в частности, расширение использования экологически эффективных, в первую очередь энергосберегающих технологий.

Основными направлениями форсированного развития (за счет фокусировании на них промышленной политики и, в частности, инвестиционных потоков) стали семь стратегически значимых и при этом только нарождающихся отраслей. Это биотехнологии, новые источники энергии, производство высокотехнологичного оборудования, защита окружающей среды (включая энергосбережение), отдельно выделенные экологически чистые транспортные средства,[185] новые материалы и новое поколение информационных технологий. Их совокупная доля в ВНП Китая в 2015 году должна доставить не менее 8 %.

Основой технологического прогресса Китая должно стать уже не заимствование технологий или даже еще не воплощенных в производство инноваций, но их самостоятельная разработка. Целью промышленной политики стал переход от достигнутого уровня «сделано в Китае» к качественно новому и кардинально более прибыльному уровню «разработано в Китае».

Для этого национальные расходы на НИОКР будут повышены с 1,7 % ВНП в 2007 году до 2,2 % ВНП в 2015 году; число патентов на 10 тыс. чел. населения должно вырасти до 3,3.

Технологический рывок призван, насколько это возможно, сгладить социальные последствия переориентации экономики с внешнего и государственного на внутренний частный спрос.

Как было отмечено выше, такая ориентация будет крайне болезненной, так как неминуемо приведет к существенному уменьшению средней рентабельности коммерческой деятельности.

На внутреннем рынке, где естественная алчность бизнеса неизбежно, в том числе и вопреки стремлению к его развитию, ограничивается государством исходя из соображений социально-политической стабильности, норма прибыли в целом меньше, чем на внешних рынках, где национальный капитал, как правило, не сталкивается с подобными ограничениями. (К слову сказать, в сфере строительства инфраструктуры за преимущественно государственный счет эти ограничения значительно слабее, так как государство в целом слабо контролирует свои деньги, и выдвигаемые им бюджетные ограничения в условиях заметной коррупции носят неминуемо мягкий характер.[186])

Поэтому смена вектора национального экономического развития с хрестоматийного go global на прочно забытый go inside становится для китайского бизнеса трагическим событием.

Понятно, что снижение рентабельности хозяйственной деятельности станет системным шоком для всей китайской экономики; в частности, сравнительная (по сравнению с прибыльностью коммерческой деятельности) дешевизна государственного кредита сойдет на нет или, по крайней мере, снизится, что подорвет действенность государственного кредитования (и в целом государственной поддержки) как инструмента стимулирования экономического развития.

Экономическое развитие страны неминуемо замедлится, что вызовет провал привычно растущих потребительских ожиданий и рост социальной напряженности как в средних и высших слоях, привыкших непрерывно наращивать потребление, так и в социальных низах общества, надеющихся на выход из бедности, а то и кромешной беспросветной нищеты.

С другой стороны, «богатые плачут громче всех»: снижение рентабельности коммерческой деятельности неминуемо вызовет протест бизнеса, который будет качественно усилен ретранслированием его средним классом и интеллигенцией. А бизнес становится весьма значимой политической силой и сам по себе: в связи с обсуждением XVIII съезда КПК многократно отмечалось, что из его 2268 депутатов предприниматели составляли лишь 1 %, в то время как доля частного сектора в ВВП выросла за десятилетие втрое — с 20 % в 2002 до 60 % в 2012 году.

Это создаст серьезные социально-политические проблемы и требует превентивной реакции государства.

Негодование бизнеса, олицетворяющего стремление к эффективности (пусть даже и на уровне одной лишь фирмы, часто контрпродуктивное для общества) можно сдержать только активизацией стремления масс, включая средний класс и в особенности интеллигенцию, к справедливости.

Привлечение последних совершенно необходимо: именно они являются ключевыми факторами, определяющими в мирных условиях результат всякого принципиального общественного противостояния.

Средний класс, особенно в относительно бедной стране (а уровень жизни большинства китайцев, несмотря на все успехи, остается низким относительно развитых стран), влияет силой доступного примера: он олицетворяет собой привлекательное будущее, причем, что исключительно важно, не слишком отдаленное от жизни большинства стремящихся к нему бедняков. Оно осязаемо, понятно и достижимо: на него в принципе можно заработать, — и это «лидерство без барьера» превращает средний класс в коллективный пример для подражания, в, как правило, не осознаваемый, но бесспорный моральный авторитет.

Интеллигенция же является питательной средой, постоянно производящей и ретранслирующей идеи, которые затем, по-марксистски овладевая массами, становятся главными силами общественного развития (или деградации).

Сталин, расстреливая и запугивая интеллигенцию, одновременно выкармливал и выращивал ее, ибо понимал: этот социальный слой, вне зависимости от того, как к нему относиться, действительно является коллективным «инженером человеческих душ»: то, что сегодня шепчут на кухнях интеллигенты, завтра будет думать вся страна.

Для привлечения основной массы населения на свою сторону против корыстных интересов бизнеса, стремящегося любой ценой вернуть потерянные высокие прибыли, государство должно активизировать стремление к социальной справедливости — причем не только на риторическом, но и на сугубо практическом уровне повседневно принимаемых решений.

Однако средний класс и тем более интеллигенцию стремление к социальной справедливости скорее оттолкнет, чем привлечет: средний класс по своей природе склонен бояться, что его заставят делиться с бедными (и в этом отношении он уже является классическим буржуазным слоем, пусть даже и мелкобуржуазным), а интеллигенция, как правило, стремится прежде всего к индивидуальной свободе (в первую очередь самовыражения), а отнюдь не к хрестоматийному «благосостоянию для всех».

Поэтому пропаганда социальной справедливости и усилия по ее обеспечению должны сопровождаться (что и наблюдается на практике) борьбой с коррупцией как способа не только обеспечения самой этой справедливости, но и успокоения среднего класса: он будет понимать, что ресурсы для перераспределения в рамках обеспечения социальной справедливости будут отнимать не у него, а у коррупционеров, грабящих в том числе и его, так что его положения от этого улучшится, а не ухудшится.

Вторым вынужденным сдвигом в результате переориентации с экспортного и инфраструктурного развития экономики на ее развитие за счет внутреннего потребления является демократизация общественной жизни. Помимо того, что она является важным инструментом обеспечения социальной справедливости (и, с другой стороны, ее непосредственным проявлением), а также эффективным средством борьбы с коррупцией, демократизация совершенно необходима для привлечения интеллигенции на сторону государства против бизнеса, разочарованного снижением прибыльности при переносе центра развития с внешних на внутренние рынки. Более того: демократизация является важнейшим инструментом ограничения монопольных злоупотреблений бизнеса точно так же, как и инструментом ограничения коррупционных злоупотреблений чиновничества.

Следует учитывать, что рост благосостояния населения в целом сам по себе способствует (хотя и не всегда непосредственно и быстро) усилению его влияния на управление государством, расширению политического представительства и, таким образом, к демократизации общественной жизни. (Часто забывается, что рост благосостояния наблюдается даже при росте потребления при сохранении доходов на прежнем уровне, за счет простой переориентации части сбережений на потребление, так как снижение тревожности и укрепление уверенности в завтрашнем дне, без которого подобная трансформация невозможна, сами по себе существенно повышают качество жизни, даже если ее уровень остается прежним.)

Существенно, что объективная необходимость демократизации означает историческую обреченность леваков, поднимающих на щит времена Мао и потому вынужденно выступающих против нее как «капитуляции перед буржуазными элементами» и «политическим выражением капиталистического перерождения». Какую бы популярность ни заслуживали бы «новые левые» Китая своей пламенной риторикой в условиях действительно кошмарного роста социального неравенства, они вынуждены выступать против категорически необходимой государству и обществу демократизации — и потому исторически обречены, что в тактическом плане обуславливает их слабость (и при столкновении либералов и патриотов, являющемся основным содержанием почти всякой внутренней политики эпохи глобализации, парадоксально превращает их в решающую силу).

Колоссальный политический сдвиг, подобный описанному, разумеется, не может проходить безболезненно, — и XVIII съезд КПК, равно как и предшествующие ему драматические события, неожиданно приоткрыли традиционную завесу над ожесточенной политической борьбой в высшем руководстве Китая, что произвело на отвыкших от этого наблюдателей почти шоковое впечатление.

* * *

Первоначально XVIII съезд КПК был намечен на середину октября 2012 года, причем среди осведомленных аналитиков вполне серьезно обсуждалась возможность его открытия на месяц раньше — 18 сентября. Однако на практике он был проведен значительно позже — с 8 по 15 ноября 2012 года.

К началу 2012 года в китайском руководстве сложились три основные группы влияния, отражающие три основные представления о желаемой стратегии развития Китая:

• либералы (разумеется, по китайским, а не по российским или американским меркам), стремящиеся к углублению рыночных реформ и возглавляемые тогдашним Председателем КНР Ху Цзиньтао (в российской аналитике их часто называют «комсомольцами» — в силу как их исторического генезиса, так и, что представляется основной причиной, аллюзий с поздней советской историей), исторически и идейно наследующие генсеку ЦК КПК Ху Яобану (а ранее, вероятно, Чжою Эньлаю), стремившемуся к либерализации еще в середине 80-х годов (его смерть стала катализатором трагических событий на площади Тяньаньмэнь в 1989 году);

• патриоты (иначе «националисты»), лидером которых стал будущий руководитель Китая Си Цзиньпин (лидерство которого, однако, оставалось под вопросом еще в первой половине сентября, когда он внезапно исчез из поля зрения СМИ, отменив даже принципиально важную встречу с госсекретарем США Х. Клинтон), идейно наследующие Дэн Сяопину (а ранее, вероятно, Лю Шаоци) с его приоритетом возрождения национального величия Китая за счет активизации частной инициативы (в российской аналитике их часто называют «принцами», так как ядро клана составляли наследники «революционеров старшего поколения», пострадавших в культурной революции);

• леваки, апеллирующие к «истинной идеологической чистоте» коммунистического учения времен Мао Цзэдуна и использующие его как символ для опоры на стремление масс к социальной справедливости (в российской аналитике часто ассоциируются с «партийцами» из шанхайской группы Цзян Цзэминя, которые на фоне либерального клана перестали восприниматься как олицетворение всепоглощающей коррупции).

Соотношение между этими группами отнюдь не является простым; так, ставший печально знаменитым Бо Силай (на XVIII съезде он должен был быть избран в состав Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК, став одним из 9 высших руководителей Китая, но был изгнан из партии по обвинению в превышении полномочий и коррупции, а его жена была приговорена к смертной казни за отравление британского бизнесмена средней руки) после своей громкой опалы в марте 2012 года по своим взглядам и политическому образу действий принадлежал к левакам, но в силу происхождения относился к «принцам»-патриотам.

Поэтому его низвержение было ударом далеко не только по левому крылу руководства, но отчасти и по патриотическому клану. Нельзя исключить, что оно сыграло свою роль (хотя, разумеется, и не главную) в упрочении их союза, — хотя не стоит забывать и о том, что не склонный к командной игре Бо Силай был для своих партнеров на высшем уровне китайской политики едва ли не большей головной болью, чем для своих формальных противников.

Леваки в виде нынешнего клана (в то время они были, скорее, деидеологизированными партийными администраторами, стремящимися к контролируемому развитию рынка, в том числе и в личных интересах) вышли на авансцену китайской политики в 1989 году, решив исход столкновения либералов и националистов в ходе событий на площади Тяньаньмэнь в пользу последних; собственно, этим и было вызвано возвышение Цзян Цзэминя и его превращение в лидера «третьего поколения» руководителей Китая.

В 2012 году китайские либералы пошли в отчаянное наступление, стремясь сократить число членов Постоянного комитета политбюро с 9 до 7 человек (что качественно усилило бы их влияние в силу ухода по возрасту главы клана националистов, ответственного за весь силовой блок Чжоу Юнкана).

Они также планировали сохранить практику, при которой председатель КНР, уходя со своего поста, оставлял за собой на несколько «переходных» лет пост председателя Военного совета ЦК КПК (он же Центральный военный совет КНР), то есть Верховного главнокомандующего, являющегося высшим лицом иерархии китайской власти. (Последнее отражает исключительную роль армии, подчиняющейся партии, а не государству, в китайской системе управления, которая была создана Мао Цзэдуном по завершении «культурной революции»: столкнувшись с отчаянной нехваткой кадров на всех уровнях гражданского управления, он заместил соответствующие должности армейскими офицерами).

Более того: предполагалось, заменив либерала Ху Цзинтао патриотом Си Цзинпином, дополнительно ограничить права и возможности последнего так, чтобы реальным руководителем Китая оставался Ху.

Ответом националистов на скандал с Бо Силаем стало предание огласке (хоть и ограниченной) тщательно замалчивавшейся ранее истории о сыне ближайшего помощника Ху Цзинтао, заведующего Общим отделом ЦК КПК Лин Цзихуа. Полураздетый молодой человек в компании с двумя девицами насмерть разбился в Ferrari в центре Пекина; то, что отпрыски партийной элиты ездят в машинах за 320 тыс. долл. в стране, средний гражданин которой зарабатывает 9 долл. в день, производило шоковое впечатление. Несчастье произошло 18 марта 2012 года, и контроль был таков, что блогерам Китая даже запретили употреблять слово Ferrari (содержащие его публикации просто блокировались социальными сетями). Однако в августе того же года скандал был предан гласности, а ключевой человек в аппарате ЦК КПК по требованию престарелого Цзян Цзэминя был с позором переведен на менее ответственную работу.

Но окончательно атака либералов была по-китайски элегантно сорвана перед самым съездом: когда националисты поняли, что даже при досрочном, на месяц раньше запланированного, проведении съезда они не смогут противостоять давлению либералов, Си Цзиньпин внезапно ушел в тень, — а представители его клана развязали китайско-японский кризис вокруг островов Дяоюйдао (что и привело к отсрочке съезда сначала до 1, а затем и до 8 ноября, позволив заодно сопрячь его ход, вплоть до избрания 15 ноября нового руководителя Китая, с итогами президентских выборов в США).[187]

Страсти были стремительно накалены до такой степени, что любой исход, не связанный с однозначной победой и установлением Китаем контроля за островами означал для китайского государства «потерю лица». Приказ о соответствующих действиях (как минимум, размещении на спорных островах полноценного китайского гарнизона) должен был отдавать только Ху Цзиньтао, — но как ответственный руководитель он в принципе не мог начинать столь острую и неконтролируемую конфронтацию (особенно с учетом того, что также оказавшиеся в безвыходном положении США официально подтвердили, что их договор с Японии об обеспечении безопасности последней распространяются и на спорные острова).[188]

Однако, не захватив острова, Ху Цзиньтао в определенной степени «потерял лицо» — и уже не смог сохранить пост председателя Военного совета ЦК КПК. В результате Си Цзиньпин (очень своевременно пославший чеканной формулой «Не лезьте не в свои дела!» куда подальше американского министра обороны, явившегося в Пекин) сразу сосредоточил в своих руках ключевое по китайским меркам влияние, став формальным руководителем и гражданской, и военной власти в один день, без всякого переходного периода.

Дополнительным ударом по либералам стала антикоррупционная волна: буквально за две недели до открытия съезда «Нью-Йорк Таймс» (имеющая значение именно для либерального клана) обвинила верного соратника Ху Цзинтао, одного из самых заметных членов либерального клана, премьера Вэнь Цзябао в коррупции, указав, что за 10 лет пребывания либералов у власти его семья сколотила огромное состояние. По оценкам газеты, родственники премьера владели активами минимальной стоимостью в 2,7 млрд. долл.

Другим элементом информационного наступления на них, насколько можно судить, стали протесты жителей города Нинбо на востоке Китая против строительства химического завода. Протесты продолжались несколько дней, в них участвовало до 10 тыс. чел., в столкновениях с полицией несколько десятков протестующих были жестоко избиты, — и это было наглядным и убедительным доказательством того, что развитие бизнеса само по себе, отстаиваемое либеральным кланом, не позволит Китаю не только достичь амбициозных задач, но даже сохранить социальную стабильность.

Доминирование патриотов в союзе с поддержавшими их леваками проявилось в кадровых решениях: либералам удалось добиться реализации своего предложения о сокращении числа членов Постоянного комитета до 7 человек, — и оказаться в нем в абсолютном меньшинстве.

Трое его членов (включая руководителя страны Си Цзиньпина) представляют патриотический клан, причем двое других его членов занимают ключевые позиции кураторов силовых структур (председатель Комиссии по административным и юридическим вопросам) и борьбы с коррупцией (председатель Комиссии по проверке дисциплины).

Левый клан представлен двумя руководителями ключевых регионов: богатого, стремительно развивающегося и высокотехнологичного Шанхая, ставшего символом Китая в мире, и Чунцина, в котором отработана модель государственного капитализма, ориентированная (в отличие от исповедуемого либералами «социалистического рынка») прежде всего на обеспечение социальной стабильности и максимальной управляемости.

Либералов также двое — против пяти членов сотрудничающих против них патриотического и левого кланов: руководитель секретариата ЦК и премьер госсовета Ли Кэцян. Должность последнего исключительно высока, — но в силу этого и исключительно уязвима: по сути, премьер в Китае, как и в России, вынужден отвечать за все внешние колебания и внутренние проблемы экономики, включая те, которые находятся гарантированно за пределами его компетенции.

Учитывая нарастание глобального кризиса и структурных проблем внутри Китая, либерал Ли Кэцян занимает «расстрельную» должность, что вряд ли стоит считать большим успехом представляемого им клана.

Таким образом, правящий политический клан потерпел болезненное поражение (что отразилось и на личной судьбе Ху Цзинтао, сошедшего с авансцены китайской политики и вышедшем даже из ЦК КПК[189]); по сути дела, в китайском руководстве произошел глубокий внутренний переворот.

Разумеется, политическая победа патриотического клана отразилась и в решениях XVIII съезда, торжественно провозгласившего завершающий этап китайской модернизации.

К 2020 году Китай должен стать «могущественным, гармоничным, модернизированным социалистическим государством».

Несмотря на все внимание к сугубо экономическим проблемам, реальный приоритет отдается более понятной (особенно в условиях роста неопределенности) военной силе, по-американски венчающей «мягкую силу», накопленную в предыдущие периоды: необходимо «создание могучих вооруженных сил, соответствующих новому (!) международному статусу Срединного государства».

При этом Китай должен стать великой океанской державой: семь авианосцев с соответствующим изменением военной доктрины призваны уравновесить десять авианосцев США (правда, в ноябре 2013 года вводом в строй качественного нового «Джеральда Форда» американцы начали смену их поколений). Помимо этого, Китай к 2020 году должен иметь военный самолет пятого поколения, качественно обновленные ракетные войска, полноценные космические войска и эффективные средства ведения кибернетической войны. Вооруженные силы должны гарантировать ему победу в любом вооруженном столкновении на всех потенциально возможных близлежащих театрах военных действий: в Средней, Северо-Восточной и Юго-Восточной Азии.

Создание социального государства, ориентированного на внутреннее потребление в большей степени, чем на внешний спрос и государственные инвестиции, является, несмотря на все огромное внимание, уделенное ему, лишь второй по важности стратегической задачей (хотя таких задач всего две).

Однако эта перспектива имеет свое измерение и в свете достижения подлинного исторического величия Китая: обычно игнорируется тот факт, что «удвоение реального располагаемого среднедушевого дохода одновременно с удвоением ВВП» в 2020 году по сравнению с уровнем 2010 года неминуемо сделает Китай крупнейшей экономикой мира, обогнавшей по своему масштабу США (и, соответственно, превратит внутренний рынок Китая в наиболее привлекательный внутренний рынок мира).

О четком осмыслении этой перспективы не только с экономической, но и с внешнеполитической и глобальной точек зрения свидетельствует одна из вспомогательных задач, сформулированных китайским руководством, — суметь «быть снисходительным к США» и не допустить ситуации, при которых последние «потеряют лицо», что может привести к ненужной конфронтации, дезорганизующей глобальное развитие и развитие Китая, которое к тому времени должно стать его стержнем (хотя бы в силу масштабов последнего).[190]

* * *

На этом фоне исключительно тревожное ощущение вызывает провозглашение третьим пленумом ЦК КПК 18-го созыва (то есть пленумом ЦК, избранным XVIII съездом) в ноябре 2013 года верховенства рыночных отношений над сугубо политическими целями и мотивациями. В частности, Си Цзиньпин подчеркнул невиданную ранее решающую роль рынка в распределении ресурсов: победа над либеральным кланом, как часто бывает в истории, позволила победителям взят на вооружение содержательную программу побежденных (разумеется, не полностью, а исключительно в экономических вопросах: в конкурентном противостоянии с США позиция либералов остается неприемлемой для союза патриотов с леваками, что утешает последних, компенсируя для них углубление рыночных приоритетов).

Следует понимать, что третьи пленумы каждого созыва в Китае, как правило, носят четко установленный технологический характер: они определяют конкретные пути реализации решений прошедшего съезда, окончательно дорабатывают скорректированный с учетом прошедшего первого года работы «по-новому» план их выполнения.

Поэтому данное заявление — отнюдь не простая пропагандистская уловка, призванная подсластить горечь поражения все еще уважаемым и влиятельным представителям либерального клана, но принципиальная, стратегическая установка, способная в один миг перечеркнуть все выдающиеся достижения и проработанные планы великого Китая.

Она подтверждена решениями пленума, до дрожи напоминающими вползание в китайский аналог советской «катастройки». Пленум принял «дорожную карту», рассчитанную на десятилетие и подробно описывающую нынешний, пятый этап китайской реформы и получившей название «60 пунктов либерализации Китая».

Ключевые пункты совершенно недвусмысленно говорят сами за себя:

• существенное сокращение государственного вмешательства в распределение ресурсов (и кардинальное увеличение доли ресурсов, распределяемое на сугубо рыночной основе, рыночными механизмами, то есть частным капиталом без участия государства — и в интересах этого капитала, а не общества в целом);

• смягчение государственного контроля за тарифами на ключевые ресурсы, дефицитные во многих регионах Китая: воду, энергию, топливо (что, по идее, должно подстегнуть энергосбережение, вот только необходимые для него инвестиции могут быть сделаны не везде);

• разрешение и расширение доступа частного капитала к целому ряду отраслей; в частности, он впервые получит право создавать малые и средние банки, а также иные финансовые структуры (что означает частичный допуск его государством на «командные высоты» экономики — в его финансовую систему);

• предоставление права выпуска облигаций (то есть свободного заимствования на открытых финансовых рынках) даже местным администрациям (что повысит их самостоятельность и не только создаст возможность банкротства населенных пунктов, а также разнообразных злоупотреблений, но и существенно ослабит государственную власть в Китае);

• двукратное (с нынешних 15 до 30 %) повышение налогообложения прибыли китайских предприятий к 2020 году с направлением полученных средств на рост благосостояния и повышение качества жизни (мера, прямо противоречащая общему курсу на либерализацию и служащая решению задач переориентации роста с развития бизнеса как такового на увеличение потребления населения);

• предоставление крестьянам права залога и продажи земли (точнее, права пользования землей, так как она в Китае принадлежит государству);

• постепенное снятие ограничений на внутреннюю миграцию (несмотря на относительную слабость этих ограничений, они являются важным фактором сдерживания усиления разрыва в уровне развития различных регионов);

• совершенствование систем и инструментов управления, борьбы с коррупцией, а также борьбы с бюрократизмом, расточительством и гедонизмом (что является отнюдь не только популистскими мерами, учитывая ясное осознание руководством Китая того, что разгул коррупции прямо угрожает самому существованию их страны);

• либерализация уголовного законодательства, в частности, ликвидация лагерей трудового перевоспитания (в которые помещают граждан Китая без решения суда на срок до 4 лет; созданы в 1957 году, сейчас функционирует более 300, в которых находится 260 тыс. чел.), сокращение перечня караемых смертной казнью преступлений, продолжение работы по недопущению жестокостей и неправовых действий государства;

• принятие, хоть и частичное, западного примата защиты прав человека против доминировавшего в Китае примата защиты прав общества; данный переход не только со временем создаст для Запада возможность легально вмешиваться во внутренние дела Китая и оказывать давление на его руководство, но и будет способствовать внутреннему ослаблению китайского общества, так как его члены все сильнее будут сознавать примат своих прав над своими обязанностями, являющийся прямым следствием примата прав человека над правами общества;

• смягчение политики «одна семья — один ребенок»; в частности, китайским семьям впервые с начала 70-х разрешат завести второго ребенка, если хотя бы один из родителей был единственным ребенком в семье (что представляется реакцией как на угрожающее старение населения, так и на становящуюся уже политическим фактором асоциальность многих членов поколения «маленьких императоров»);

• сокращение численности вооруженных сил (в первую очередь за счет сокращения небоевых структур), их реструктуризация и превращение в войска «нового типа».

Помимо этого, Си Цзиньпин проинформировал пленум о направлениях углубления реформы финансово-налоговой системы, а также о создании качественно новых структур управления — Совета государственной безопасности (призванного, насколько можно судить, помимо обеспечения комплексности управления в условиях обострения глобального кризиса, еще и дополнительно снизить влияние военных) и Центральной руководящей группы по всестороннему углублению реформ (что позволит ему фактически управлять экономикой в обход сохраняющего полную ответственность за ее состояние премьера Ли Кэцяна, представляющего враждебную ему либеральную группировку).

Решения пленума, резко ограничивающие регулятивные возможности государства и во многом высвобождающие «свободную игры рыночных сил», соответствуют интересам бизнеса, как китайского, так и международного, — и вполне закономерно вызвали восторг выразителей их интересов, в первую очередь представителей глобальных монополий.

Причина «новой либерализации» Китая заключается не только в содержательной необходимости любой ценой подстегнуть теряющую драйв китайскую экономику, но и в политическом изменении соотношения сил внутри страны.

Китайское руководство не может не реагировать на рост значимости и влиятельности китайского бизнеса. Да, оно само вывело его на глобальный уровень и эффективно способствует его вхождению в глобальный управляющий класс, — но он остается бизнесом, и его интересы остаются его собственными интересами, отличными от интересов ограниченного своей границей континентального Китая.

С Китаем происходит, хотя и с отставанием, то же, что и с США: крупный национальный бизнес, становясь глобальным, начинает оказывать на национальную бюрократию все большее влияние, и его интересы становятся для государственных структур не менее (а часто и более) важными, чем интересы их страны и их народа.

Китай находится лишь в начале этого пути, — но влияние его бизнеса, в первую очередь его глобального бизнеса на его руководство уже совершенно очевидно.

Это создает реальную угрозу повторения горбачевского кульбита от служения руководящей структуры благу общества к его откровенному попранию ради личных корыстных мотивов правящего класса, сливающегося с бизнесом.

Да, в Китае этот процесс занял значительно большее время, почти 40 лет, и кульбит все еще не совершен, — но его угроза уже выкристаллизовалась с предельной откровенностью.

Именно поэтому говорить о будущем Китая исключительно в терминах XVIII съезда КПК представляется так же странным, каким было бы в 1981 году рассмотрение будущего Советского Союза лишь через призму решений XXVI съезда КПСС.

Впереди — глубочайшие структурные изменения, и 2017–2019 годы в соответствии с таинственной магией циклов китайского развития станут рубежом между качественно различными периодами истории великой китайской цивилизации.

Глава 8

Социальная трансформация: некоторые внутренние разрывы

Бурный экономический рост, тем более продолжающийся свыше протяжении жизни целого поколения (25 лет), практически неизбежно ведет к накоплению значительного числа диспропорций, наиболее болезненно проявляющихся в социальной сфере.

Китай является одновременно блистательной и пугающей иллюстрацией этой закономерности.

8.1. Социальная напряженность: вяло кипящий социум

Социальное расслоение китайского общества стремительно ускорилось за время реформ. Так, по официальной статистике коэффициент Джини[191] вырос с 0,31 в 1980 и 0,33 в 1990 году (при том, что общественный протест против возросшего неравенства стал одной из причин событий на площади Тяньаньмэнь и последующей трехлетней «заморозки» реформ) до 0,41 в 2000 году и максимального уровня в 0,491 в предкризисном 2008 году. Затем он начал снижаться, — частью из-за антикризисной политики государства, частью из-за его сознательных усилий по снижению неравенства, — и в 2011 году составил 0,477 (сравнявшись с американским показателем, который, в отличие от китайского, увеличивается), в 2012-0,474, а в 2013 году достиг минимального за девять лет уровня 0,473.[192]

Наиболее болезненным было то, что после резкого уменьшения численности бедных на первом этапе реформ в дальнейшем их число сокращалось медленно. Богатые богатели все быстрее, средний класс все сильнее отрывался от основной массы общества, а бедные, хотя и жили все лучше, по-прежнему оставались бедными; во многом это оказывалось оборотной стороной последовательного стремления китайского руководства к максимальной занятости.

Осознание остроты ситуации китайским руководством привело к выделению наиболее обездоленным слоям населения 50 млрд. евро на пять лет и созданию системы медицинского страхования, которая должна была охватить 95 % населения. Однако коррупция резко снизила эффективность этих мер, а по ряду оценок — и вовсе парализовала борьбу с бедностью. В результате, как ни гордились Ху Цзинтао и премьер Вэнь Цзябао количеством людей, вырванным из нищеты в 2002–2012 годах, и расширением системы социальной защиты, социальная напряженность оставалась угрожающе высокой во время проведения XVIII съезда и остается таковой и сейчас. В 2012 году 169 млн. китайцев жили менее чем на 1 евро в день, — а число миллионеров, по оценкам, достигло 2,7 млн. чел.

По данным Всемирного банка, в Китае 1 % семей владеет 41,4 % национального богатства (в России — 71 %, в США с 1976 года этот показатель вырос с 9 до более чем 20 %).[193]

О глубине социального расслоения Китая свидетельствует и наличие специального НИИ рынка предметов роскоши. По его официальному доклады, в 2013 году Китай стал их крупнейшим потребителем: его доля на мировом рынке предметов роскоши, емкость которого достигла в 2013 году рекордных 218 млрд. долл., составила 46,8 % (102 млрд. долл.)!

В 2013 году Китай вышел на второе место в мире по числу миллиардеров; в 2014, по данным Forbes, в нем их было 152, и еще 45 в Гонконге, являющемся его административной единицей (в США, сохраняющих уверенное лидерство по этому показателю, живет 492 миллиардера).

При этом значительная часть партийного руководства Китая, насколько можно судить по просачивающимся данным, переродилась в новую буржуазию, живущую ради потребления и вполне удовлетворенную его уровнем. По данным социологов, до 80 % современной китайской буржуазии является близкими родственниками высокопоставленных чиновников. Деловая элита страны, таким образом, является продолжением ее партийной элиты.

В этой ситуации крайне маловероятно, что последняя всерьез будет поднимать среднюю заработную плату для наращивания внутреннего спроса, так как это невыгодно бизнесу, являющемуся ее неотъемлемой частью.

Высокий уровень социального расслоения, отражая все более болезненно переживаемое бесправие основной части населения, отражается в росте протестов (правда, увеличению их числа способствует и то, что китайские власти неуклонно снижают жестокость подавления протестов, вызванных социальными, а не национальными конфликтами).

По данным профессора университета Цинхуа Сунь Липина, число социальных волнений (беспорядков, демонстраций и иных гражданских выступлений) выросло с 87 тыс. в 2005 до 180 тыс. случаев в 2010 году. Другие аналитики указывают на рост численности массовых выступлений (с участием от нескольких десятков до нескольких тысяч человек) с примерно 9 тыс. в 1993 году до примерно 100 тыс. в год в 2011–2013 годах, причем общая численность участников выступлений неуклонно растет.

О более чем 100 тыс. коллективных выступлений в год пишет и западная пресса, — но соответствующая статистика засекречена, и соответствие подобных оценок действительности невозможно установить. Фактом, однако, является то, что в 2010 году, до начала масштабной модернизации вооруженных сил, бюджетные расходы на правоохранительные структуры превысили военные расходы Китая.

Основные причины массовых волнений:

• изгнание крестьян и мелких фермеров с обрабатываемой ими земли, забираемой под инфраструктурное, жилищное или промышленное строительство (китайские законы позволяют платить им сущие копейки, порой в 70 раз меньше цены, за которую изъятая земля перепродается застройщикам);

• экологические проблемы (например, в августе 2011 года в уезде Ляньхуа в провинции Цзянси тысячи крестьян блокировали въезд на химический завод, выбросы которого создали угрозу посевам и рыболовству; после ареста десятка участников, при котором были ранены женщины, протестующие перекрыли национальное шоссе; незадолго до этого в Даляне в протесте по аналогичным причинам приняло участие около 10 тыс. чел.);

• низкая зарплата и нечеловеческие условия труда на промышленных предприятиях (включая прямой обман работников их администрацией).

В частности, в начале 2013 года более тысячи рабочих шанхайской фабрики, принадлежащей компании с японским капиталом Shinmei Electric Company, более суток удерживали в заложниках 10 японских менеджеров и 8 китайских специалистов. Причина протеста — мизерная оплата труда, введение за первое опоздание штрафа в 8 долл. и увольнения за второе, а также ограничение посещения туалета 2 минутами. Характерно, что после штурма фабрики (в котором участвовало 300 полицейских, а часть рабочих получила легкие ранения) ее руководство отменило драконовские дисциплинарные правила и повысило зарплату.

Разумеется, играет свою роль и грубость полиции, а также официальных лиц. Правда, в этих вопросах при расследовании причин беспорядков власти Китая достаточно часто ограничиваются символическим наказанием протестующих и по всей суровости закона карают доведших их до протеста госслужащих.

В Шанхае дружинники в 2011 году в перепалке сбили с ног торговку каштанами, не имевшую лицензии; в результате на них напало около сотни человек, разбивших их автомобили.

Протесты не носят политического характера и, в частности, не направлены против КПК. Однако рядовые китайцы все более остро переживают свою повседневную незащищенность и все более склонны протестовать против нее.

В августе 2011 года во время официального визита вице-президента США Байдена в Китай в ходе его пребывания в Сычуани в аудиторию, где он читал лекцию, попытались прорваться около 50 человек. Они были задержаны, но им была предоставлена возможность общаться с журналистами. Одна из участников прорыва сделала весьма характерное заявление: «Я не собиралась протестовать. Я просто хотела, чтобы два высокопоставленных лица — Си Цзиньпин (тогда заместитель председателя КНР) и Байден увидели, что на нашу долю выпадает… Сколько бы они ни рассуждали о правах человека, у меня их нет».

В последние годы стало заметно новое поколение рабочих, активно использующих Интернет и социальные сети, имеющих информацию о положении трудящихся в других странах, наладивших контакты с «новыми левыми» интеллектуалами (обычно маоистами).

Характерно, что в последние годы китайский Интернет переполнен сообщениями о социальных протестах, и энергичная цензура просто не успевает выявлять и удалять соответствующие материалы.

Часто выступления в разных регионах координируются через социальные сети для достижения большего эффекта; так, 21 января 2013 года в Китае прошло 30 крупных протестных акций, сопровождавшихся активной пропагандой в социальных сетях.

В 2014 году в социальных сетях 1 января распространялась информация о проведении в этот день 57 акций протеста, 2 января — 67, 6 января — 108, а 17 января (в преддверии китайского Нового года) — уже 134 акций.

Протестные настроения усиливаются проблемами трудоустройства даже образованной молодежи. Несмотря на усилия государства по обеспечению максимальной занятости, по данным проведенного в 2013 году социологического опроса, не могут найти работу около 16 % выпускников вузов. Острота проблемы только растет — вместе с увеличением численности студентов: за 10 лет она выросла вчетверо.[194]

В то же время введенный по настоянию Си Цзиньпина (что подчеркивается в ряде комментариев и, вероятно, представляет собой элемент межклановой политической борьбы) режим бюджетной экономии и реструктуризация предприятий способствует высвобождению рабочих рук на производстве: так, в 2012 году уровень увольнений на китайских предприятиях достигал 30 %.

Однако ключевой элемент социальной напряженности — не бесправные трудящиеся, представители малого бизнеса и даже студенчество, а сравнительно благополучный средний класс, по численности существенно превышающий население России.

Его представители интенсивно обсуждают будущее Китая, прежде всего в социальных сетях (где наиболее ярко представлены националисты, леваки и либералы), однако основная часть среднего класса (как и населения в целом) пока остается полностью равнодушной к идеологии.

Это положение сохранится, пока КПК сможет по-прежнему гарантировать населению (и в первую очередь наиболее активной его части, то есть среднему классу, молодежи и интеллигенции, а прежде всего — «социальной закваске»: образованной молодежи мегаполисов) быстрый рост благосостояния в условиях надежной стабильности и уверенности в завтрашнем дне.

Весьма существенно, что социальная стабильность Китая базируется на негласном «договоре об общественном согласии»: китайцы готовы трудиться за невысокие зарплаты в тяжелых условиях ради уверенности в том, что их дети будут жить качественно лучше их самих. Торможение экономического развития, исчезновение уверенности в гарантированном социальном прогрессе вызовут кризис несбывшихся ожиданий, которые могут дестабилизировать самую населенную страну мира.

Между тем глобальный кризис и внутренние структурные диспропорции Китая (да и то, что второй «золотой миллиард», к превращению в который стремится китайское общество, Земля просто не вынесет) приведут к описанному кризису уже в обозримом будущем. Тогда китайскому руководству придется на опыте собственной страны убедиться в том, что люди протестуют «не от нехватки хлеба, а от недостатка масла»: не против низкого уровня жизни, а против отставания его роста от общественных ожиданий.

Данная ситуация представляется не просто вероятной, но и, увы, практически неизбежной.

8.2. Региональное неравенство

Все фантастическое разнообразие континентального Китая с экономической точки зрения весьма жестко делится на прибрежные и внутренние регионы, граница между которыми проходит примерно в полутора сотнях километров от моря.

Исторически (по крайней мере, со времен его «вскрытия» Западом) вовлечение Китая в мировую торговлю ведет к немедленному расцвету прибрежного региона за счет постепенного впадения в запустение внутренней части страны, превращаемой в источник ресурсов для успешно развивающихся прибрежных районов и высасываемого ими.

Противоречие между богатым и развитым побережьем, с одной стороны, и бедными стагнирующими внутренними районами, с другой, красной нитью проходит через всю новую историю Китая.

Коммунисты первоначально пытались развивать революционное движение в наиболее развитой прибрежной части страны, опираясь на портовый и нарождающийся промышленный пролетариат, сосредоточенный в центрах деловой активности.

Однако там же были наиболее сильны и колониалисты, и компрадорская буржуазия, что проявилось в жестоком истреблении коммунистов в Шанхае в 1927 году.

После этого Мао Цзэдун добился отказа от коминтерновского левацкого начетничества и переориентации коммунистов на поддержку крестьянства и реализацию его интересов. Центр тяжести революционной борьбы был перенесен во внутренний Китай, — и победа коммунистов стала, в том числе, и его исторической победой над побережьем.

Новый Китай, создававшийся в отрыве от морской торговли (советская помощь поступала в основном по суше, и новая промышленная база Китая создавалась, прежде всего, в Маньчжурии, на основе созданной японцами индустрии), был освобожден от противостояния между прибрежными и внутренними районами, — но ценой крайней бедности и постоянных жестоких социальных экспериментов.

Прошедший горнило длительной гражданской войны, ведшейся в том числе внутренним Китаем против прибрежного, Дэн Сяопин был, насколько можно судить, патриотом прежде всего внутренних регионов.

На первом этапе реформ специальные экономические зоны создавались на побережье для привлечения иностранных технологий и капитала лишь как плацдарм для последующей модернизации внутреннего Китая.

Однако необходимая для этого переброска ресурсов не удалась. Даже робкая попытка приступить к ней в 80-е годы привели к противодействию, с одной стороны, обогатившихся прибрежных регионов, не желавших расставаться со своим богатством ради развития внутренней части Китая, а с другой — идейных маоистов (в первую очередь из этой его части), страшащихся развития рынка как пути к буржуазному перерождению партии и государства.

Это противодействие достигло пика во время событий на площади Тяньаньмэнь, в ходе которых реформаторское руководство Дэн Сяопина оказалось между молотом и наковальней: против него решительно выступили как сторонники, так и противники реформ.

Символично, что кризис был преодолен именно благодаря группе Цзян Цзэминя, затем выросшей в хрестоматийных «шанхайских жирных котов»: прибрежные регионы спасли государство, продиктовав ему в качестве платы за это принципиальное изменение вектора развития страны.

После Тяньаньмэнь прибрежные регионы стали самостоятельной ценностью: они развивались уже не для последующей передачи наработанных ресурсов остальному Китаю, а в своих собственных интересах, а внутренний Китай, как и при прошлых режимах, стал их ресурсным придатком, в первую очередь — источником дешевой, дисциплинированной и трудолюбивой рабочей силы.

Не случайно попытки перенести центр приложения иностранных инвестиций во внутренние регионы, как правило, проваливались, несмотря на усилия по созданию инфраструктуры и правового обеспечения. И дело не только в силе привычки, обычаях и культурных отличиях: прибрежные регионы не хотели делиться инвестициями, — этим источником богатств, — с остальным Китаем, а обязанное им спасением государство не могло принудить их к этому.

Однако концентрация развития в прибрежных регионах, хоть и привела к колоссальному перекосу, не вызвала недовольства: энергичные и предприимчивые люди, как и в целом ориентированные прежде всего на зарабатывание денег, сравнительно легко могли перебраться туда и найти себе применение. В различных регионах Китая сложились различные социально-экономические модели, и носители разных социальных темпераментов, как было отмечено выше, могли найти себе место, наиболее соответствующее их склонностям и представлениям о справедливости (как это имело и имеет место в других больших и внутренне дифференцированных экономиках — США, Евросоюзе, бывшем Советском Союзе и нынешней России).

Китай был в целом доволен — и не заметил, как незаметно для себя разделился на две, по сути дела, разных страны. Еще в 80-е разрыв между прибрежными и внутренними регионами был сравнительно невелик: экономика была сравнительно однородной, и ею можно было управлять, как единым целым.

В результате бурного развития 90-х и особенно 2000-х, несмотря на формирование общенациональной информационной, транспортной и энергетической инфраструктуры, две части Китая разошлись так далеко, что объективно требуют разных принципов и механизмов управления. На одни и те же управленческие импульсы они будут реагировать совершенно по-разному.

Это внутреннее разделение отнюдь не означает неизбежности распада: в конце концов, принципиальное различие органов организма не отрицает, но, напротив, подчеркивает и обеспечивает его целостность.

Однако глубина различий между «двумя Китаями» обеспечивает и коренное различие их интересов, являющееся одним из скрытых движущих противоречий современной китайской политики.

Сейчас, после 35 лет рыночных преобразований, сглаживание разрыва между прибрежным и внутренним Китаем остается одной из важнейших задач государства. Наряду с поддержанием социальной стабильности вынужденное стремление к территориальной сбалансированности жестко ограничивает возможности извлечения прибыли, повышения эффективности и в целом развития рыночных отношений.

Стремление к социальной справедливости и попытка переориентации с экспорта на потребление населения означает неминуемый возврат к курсу раннего Дэн Сяопина, до его призыва «идти вовне». Вне зависимости от желания тех или иных политических лидеров и даже целых группировок, вынужденным, объективно обусловленным приоритетом Китая становится развитие его внутренних районов. «Нагулявшие жир», переинвестированные, богатые и развитые прибрежные районы становятся для них всего лишь источником капитала и технологий: из цели они превращаются всего лишь в ресурс нового этапа развития страны.

Если им удастся защитить свои интересы, не дать поменять их местами с внутренними регионами и избежать «раскулачивания», пусть даже и мягкого, — они заблокируют развитие Китая и столкнут его в пропасть социально-политического хаоса.

Несмотря на по-прежнему высокую управляемость китайского общества, такой сценарий развития (если, конечно, китайское государство не сможет внезапно осуществить резких изменений условий развития своего общества) представляется весьма вероятным.

8.3. Культурные разрывы

Исторической особенностью Китая является его глубочайшая этническая и языковая разнородность. Несмотря на то, что формально 90 % населения страны является этническими ханьцами, принадлежность к различным народностям, политически объединенным в это понятие, остается значимой и в повседневной жизни, и в управленческой практике.

Современный китайский язык на базе пекинского диалекта, общий для всей страны, стал таковым исторически совершенно недавно — лишь после провозглашения нового Китая (кстати, объединивший страну общим языком Мао Цзэдун им не владел: он говорил по-хунаньски, что создавало большие трудности в понимании его слов).

Но и сегодня китайцы с севера и юга резко отличаются по своему внешнему виду (северяне заметно выше ростом, у южан темнее кожа); язык же сильно различается порой даже у соседних провинций.

Эти противоречия несколько сгладились в результате внутренней миграции огромных масс населения при строительстве крупных промышленных и инфраструктурных объектов, а также благодаря длительному уверенному экономическому подъему прибрежной зоны; однако в то же время они кардинально усугубили неравномерность роста и несправедливость распределения общественного богатства. Ведь понятно, что получившие доступ к тем или иным ресурсам (в данном контексте неважно, путем самоотверженного труда, интенсивного развития бизнеса или оголтелой коррупции) в первую очередь делились ими (в том числе привлекая к сотрудничеству и используя в качестве помощников) с этнически и культурно близкими им людьми.

В результате внутриханьские этнические различия в культурном плане сгладились незначительно, а в социальном, по-видимому, даже усилились.

Углубились и социальные различия с малыми (по меркам КНР) некитайскими народами (прежде всего с монголами и корейцами): в силу отсутствия у них политического лобби (так как они воспринимаются как чужаки) их территории развиваются относительно слабо, а ассимиляция их представителей затруднена стихийно-этническим характером китайского общества.

В Тибете же и Синьцзян-Уйгурском автономном районе коренные народы и вовсе противостоят ассимиляционной политике китайского центра, что неоднократно приводило к волнениям, столкновениям и даже восстаниям, — и экономическое развитие, связанное, прежде всего, с ханьцами, лишь усиливает напряжение.

Один из авторов, побывавший в Лхасе за год до волнений 2008 года, обнаружил среди сувениров в киоске на ее центральной площади никелированный патрон от крупнокалиберного пулемета, украшенный иероглифической надписью «Привет из Лхасы». Двусмысленность такого сувенира, ориентированного именно на китайских туристов, представляется вполне очевидной.

Следует отметить, что китайское государство не проводит репрессивной этнической политики. Более того: оно стремится к сохранению малых народов, которые могут исчезнуть в силу стихийной ассимиляции. Так, ограничение рождаемости не распространяется на их представителей, — в том числе и на представителей народов, которые слишком малы для того, чтобы иметь возможность отстаивать свои права или просто никогда не демонстрировали сколь-нибудь заметной антиханьской политической активности. Поэтому исключение из репрессивной демографической политики неханьского населения вызвано не его протестами, а, напротив, заботой о нем китайского государства.

Распространенные представления о жестоком отношении китайского государства к неханьским народам, проживающим в Китае, в целом неверны; за исключением подавления политических протестов и решения вопросов власти государство, скорее, существенно смягчает бытовой ханьский национализм, носители которого по исторической традиции воспринимают все остальные народы как варваров, лишенных истинной культуры и навыков правильной жизни, — и, соответственно, не имеющих права претендовать на равноправие, по крайней мере, в чувствительных сферах общественной жизни.

Классическим примером преувеличения репрессивной и недооценки цивилизующей роли китайского государства является завоевание Тибета.

Пример 24

Независимый Тибет: теологический ад Средневековья

Оккупация китайскими войсками Тибета прошла удивительно легко.

В 1951 году после поражения в одном-единственном сражении (численность всех китайских войск, направленных на Тибет, составляла лишь 20 тыс. чел.) тибетские власти подписали договор о «мирном присоединении» де-факто независимой тогда территории к Китаю, по которой Тибет лишался права внешней политики, а на его территории размещалась китайская армия. Кроме того, китайцы настояли на снижении ссудного процента, строительстве больниц и дорог. Все остальные нормы жизни оставались без изменений.

В 1959 году восстание тибетцев закончилось поражением и полной оккупацией, — однако ни в первом, ни во втором случае не было ни серьезного сопротивления, ни партизанской войны, естественной для в значительной степени кочевого народа, живущего в горах.

А ведь китайцы крайне плохо чувствуют себя в условиях высокогорья, — и, несмотря на все преимущества регулярной армии и перевес в технике, просто должны были понести большие потери против горцев, сражающихся за свою свободу у себя дома (стоит помнить, что кочевники, как правило, имеют стрелковое оружие и прекрасно умеют его использовать).

Однако этого не произошло: сопротивление в обоих случаях было крайне слабым.

Причина, насколько можно понять, кроется в характере тибетской власти, — теологической диктатуры, средневековой по своей сути и настолько жестокой, что ее просто некому оказалось защищать. Она сохраняла практически полную автономию от Китая и при императоре, и во время буржуазно-демократической революции, при Чан Кайши: принадлежность к единому государству носила почти исключительно внешнеполитический характер, так что в 1951 году Мао Цзэдун просто восстановил многовековое статус-кво. Новым было размещение войск, — однако оно, скорее всего, было вызвано активностью внешних сил (в то время в первую очередь Великобритании) и попыткой тибетской верхушки создать государство, независимое от Китая не только реально, но и формально.

В XIII веке внук Чингисхана Хубилай даровал одному из буддистских руководителей официальный титул наставника китайского императора (именно это означал исторически титул далай-ламы) и поручил ему управлять Тибетом. Далай-лама соединял в себе абсолютную светскую и абсолютную духовную власть; тем не менее, в Средние века за 170 лет пятеро далай-лам были убиты представителями высшего духовенства или собственными придворными в ходе дворцовых переворотов.[195]

После смерти предыдущего далай-ламы новый властитель Тибета избирался руководителями монастырей, которые определяли, в кого именно переселялась его душа. Часто она переселялась в детей, которые были послушным орудием в руках своих наставников, приведших их к власти (так, в 1954 году далай-ламе, посетившему Пекин и на протяжении полугодового визита встречавшегося с Мао Цзэдуном не менее дюжины раз, было лишь 19 лет).

Структурной единицей тибетского общества был монастырь, который владел не только землей и скотом, но и крестьянами, а также светские землевладельцы. И монастыри, и землевладельцы вели торговлю и занимались ростовщичеством, жестоко эксплуатируя своих крепостных и последовательно загоняя их в долговую кабалу; не имея возможности расплатиться, крестьяне обращались в рабов, в принципе лишенных каких бы то ни было прав.

Поскольку одного ламаизма (течения буддизма, требующего беспрекословного повиновения далай-ламе и в целом всем остальным ламам) для удержания крестьян в повиновении было недостаточно, с ними обращались с чудовищной, парализующей волю жестокостью.

Даже в середине 50-х годов ХХ века обычными наказаниями было заковывание в тяжелые колодки (в том числе группами), отсечение или ломание руки или ноги, вырывание языка, ослепление, отрезание носа (понятно, что большинство лишившихся в результате экзекуций возможности трудиться умирало от голода). Распространенным видом казни было закапывание заживо. Специальные крошечные наручники надевали даже на детей.

Специфическим видом национального искусства были разнообразные поделки монахов из черепов казненных рабов, обереги от отрубленных рук и ступней, которые следовало носить у пояса (особо уважаемые ламы носили несколько слоев таких оберегов), выделанная человеческая кожа (возможно, гитлеровцы позаимствовали этот способ утилизации своих жертв именно у тибетских лам, с которыми они развивали отношения). Среди подарков далай-ламе на день рождения, захваченных после его бегства в 1959 году, были высушенные головы, человеческий желудок, человеческая кровь, высушенная кожа младенца.

Крепостные жили чуть лучше рабов, но не могли не только передвигаться, но и жениться без разрешения ламы или землевладельца. Они обкладывались налогами буквально на все: свадьбу, рождение, смерть, помещение в тюрьму и освобождение из нее, посадку дерева, содержание животных, танцы, игру на музыкальных инструментах, религиозные праздники, безработицу, переход в другую деревню в поисках работы. При нехватке денег они должны были брать их под 20–50, а то и 80 %; невыплаченные долги наследовались, невозможность выплаты по ним позволяла по желанию кредитора обратить должника в рабство, искалечить или убить.

Из чуть менее 1,3 млн. чел. населения Тибета по переписи 1953 года (иногда говорится о 2 млн. чел.) в 50-е годы более трети было крепостными, треть рабами, около 200 тыс. — ламами и монахами. Велико было число нищих, существовало и незначительное количество свободных фермеров. Лишь около 10 тыс. тибетцев, — лично свободных торговцев и квалифицированных самостоятельных ремесленников, — представляло собой слабый аналог среднего класса.

Монахи, забираемые в монастыри в детском возрасте, также были лишены реальных прав: они обладали относительно высоким уровнем жизни, но находились в полной личной зависимости (вплоть до сексуальной эксплуатации) от настоятелей монастырей.

Власть последних, опиравшихся (как и крупные землевладельцы) на личные вооруженные отряды, была абсолютна, — однако эти отряды были призваны собирать налоги, подавлять волнения безоружных и, как всякие каратели, не могли ничего сделать с регулярной армией.

Рост аппетитов лам и их карательных отрядов вызывал рост налогов, разрушавших деловую активность (в 20-е годы дошло до введения налога на уши: у кого не оказывалось достаточно денег, их просто отрезали).

В ситуации острой нехватки денег из-за деградации хозяйства монастыри после «мирного присоединения» 1951 года приняли помощь китайцев, направивших в Тибет врачей, ветеринаров, агрономов и иных специалистов, работа которых способствовала повышению продуктивности полунатурального хозяйства и, в конечном итоге, обогащению монастырей и землевладельцев.

Эта практика стала масштабной, когда в 1955 году в Тибет была проложена первая автомобильная дорога (по которой, в частности, приехал посетивший его великий советский журналист Всеволод Овчинников). Тактика китайцев характеризовалась ими самими как «добрыми делами обретать друзей»:[196] доходы монастырей росли, но значительно сильнее росла приязнь к китайцам простых тибетцев, которые видели, что эти чужие люди несут им облегчение от страданий и улучшение жизни.

Вероятно, в первой половине 60-х годов китайская политика привела бы к мирному размыванию власти лам и к ликвидации Средневековья при помощи навязанных китайцами, но получивших бы поддержку тибетцев реформ; по крайней мере, в 1958 году Чжоу Эньлай в письме к далай-ламе указывал на отказ руководства Китая от проведения реформ в Тибете во время второй пятилетки (в 1958–1962 годах) с всего лишь возможным их началом в последующие годы.

Понимание неизбежности реформ и боязнь роста симпатий рядовых тибетцев к помогающему им Китаю толкнули лам на организацию сначала партизанских отрядов, нападавших на китайцев в 1956–1957 годах, а затем и направляемого США восстания 1959 года (ЦРУ обучало сотни боевиков и организаторов; были организованы многочисленные воздушные мосты).

Разумеется, усилия лам опирались на реальное недовольство жителей Тибета.

После строительства автомобильных дорог (вторая была проложена в 1956 году) китайские власти начали внедрять китайские законы в районах Западного Китая, примыкающих к Тибету и населенных тибетцами. Формально они не относились к Тибету и потому не могли претендовать на его льготное положение, но до строительства дорог были практически недоступны и жили по своим, а не китайским законам. Изъятие продовольствия и оружия вызвали восстание, для подавления которого пришлось применять авиацию.

В 1958 году политика «большого скачка» привела к резкому росту реквизиций сельхозпродукции по всему Китаю, в том числе и в указанных районах; вызванные этим восстания вновь подавлялись, и общая напряженность росла.

Таким образом, к концу 1958 года правители Тибета имели прекрасную возможность, воспользовавшись широким недовольством подвластного им населения, организовать масштабное восстание, — а, с другой стороны, не могли не понимать, что гуманитарное и технологическое давление Китая, улучшая жизнь большинства тибетцев, в уже близкой перспективе неминуемо лишит их власти.

Об эффективности китайской политики мягкого выдавливания средневекового зверства свидетельствует то, что второй по рангу духовный лидер Тибета, панчен-лама, несмотря на всю жесткость китайцев, приветствовал не только введение китайских войск на его территорию, но даже и подавление восстания в Лхасе в 1959 году (а сам далай-лама как минимум не поддерживал восстание)!

Выбора у сторонников сохранения теологического феодализма, по сути дела, не было, — и восстание вспыхнуло в Лхасе 10 марта 1959 года. Однако оно не получило широкой поддержки: в конечном итоге в активных нападениях на органы власти и на китайские армейские части приняло участие лишь 7 тыс. чел.,[197] хотя в народных восстаниях 1956 и 1958 годов участвовало большее число людей, а в начале 1959 года Мао Цзэдун в своем дневнике писал о «десятитысячной повстанческой армии правителей Тибета».

Это наглядно свидетельствует о нежелании большинства тибетцев защищать чудовищно жестокую власть лам.

Заявления далай-ламы времен восстания создают уверенность в том, что он не был его организатором и даже сторонником; вначале он даже пытался остановить насилие, — но затем был вынужден подчиниться стихийной логике событий. Захваченный восставшими ламами, он не мог выступить против них (в том числе и потому, что Китай в глазах тибетцев превратился в захватчика), вместе с ними и тысячами их сторонников бежал в Индию и жил затем на средства противостоявших Китаю стран Запада. (В частности, США в 1998 году рассекретили материалы о том, что в 60-е годы тибетские эмигранты получали от ЦРУ 1,7 млн. долл. в год. После этого организация далай-ламы признала, что в 60-е получала миллионы долларов от ЦРУ на подготовку вооруженных боевиков и их засылку в Тибет. Лично далай-лама получал в год 186 тыс. долл. (отказавшись обсуждать, сотрудничал ли он с ЦРУ лично), что сопоставимо с оплатой президента США, — 200 тыс. долл. в год, начиная с 1969. Возможно, другие ведомства и страны относятся к деликатной информации более щепетильно, чем американцы; как минимум, известно, что тибетскую эмиграцию финансировала и индийская разведка).[198]

Подавив восстание, китайцы отменили рабство (Тибет стал последним местом на Земле, где это произошло официально[199]) и крепостную зависимость, отменили налоги и передали крестьянам землю, скот и иное имущество, отобранное у участвующих в мятеже монастырей (у остальных они были выкуплены по текущим, то есть низким ценам). Однако, поскольку организаторы тибетского сельхозпроизводства частью бежали за границу, частью боялись активно действовать, а в целом были лишены стимулов к работе, доведенные к тому времени до положения животных крестьяне не смогли наладить хозяйство.

Главная же беда заключалась в массовом изъятии продовольствия, без которого задыхался остальной Китай, уже бившийся в то время в судорогах «большого скачка». Воспринимая тибетцев как мятежников, китайцы изымали и необходимое продовольствие, что вызвало жестокий и массовый голод, невиданный во времена рабовладения.

Ситуацию усугубил и управленческий хаос: далеко не все китайцы хотя бы просто понимали тибетский язык; обычаи же и нормы поведения тибетцев и вовсе им были даже не чужды, а попросту непонятны.

Столкнувшись с дезорганизацией производства, китайцы, что естественно для условий подавленного мятежа, острой классовой борьбы и эйфории борьбы за светлое будущее, провели коллективизацию, совпавшую с катастрофическим «большим скачком» на остальной территории Китая. В ее ходе в ряде случаев обобществляли даже посуду, оставляя крестьян без мисок, которые в феодальном Тибете были даже у нищих. Были запрещены отправления всех религиозных процедур, включая похороны.

Коллективизация на первом этапе своего проведения (при неизбежных массовых «перегибах») еще больше дезорганизовала экономику, усугубила голод и привела к массовым жертвам. Хотя заявления далай-ламы и его младшего брата о 1,2 млн. погибших, то есть то ли всего, то ли 60 % населения Тибета (равно как и о «половине взрослых мужчин, брошенных в тюрьмы, где они умерли от непосильного труда»[200]) представляются очевидным преувеличением, самоубийства (прямо противоречащие буддийской традиции) впервые стали обыденностью; отмечались случаи штурмов лагерей и тюрем тибетцами, пытавшимися добиться заключения в них ради обеспечения пропитания.

Этот голод, а также репрессии времен «культурной революции», затмили в памяти значительной части тибетцев чудовищные зверства «своих» феодалов и надолго заронили семена вражды между двумя народами.

Однако со временем хозяйство было восстановлено и существенно улучшилось, — благодаря как личному освобождению людей, так и правильным технологиям, не говоря о государственных инвестициях (около 6 млрд. долл. за полвека).

С началом рыночных реформ, уже в 1980 году тибетцам разрешили заниматься частным предпринимательством в сельском хозяйстве, а также свободно посещать родственников (даже бывших участников восстания 1959 года) в Индии и Непале. Ламы получили возможность путешествовать по Китаю и выезжать за границу, в том числе в религиозных целях. Правда, все монахи обязаны подписать обязательство не использовать свой религиозный статус для подрывной деятельности (под которой понимается, например, и распространение фотографий далай-ламы).

За 50 лет средняя продолжительность жизни тибетцев выросла почти вдвое — с 36 до 67 лет, а население приблизилось к 3 млн. чел. (тибетцам, как и другим нацменьшинствам, разрешено иметь не одного, а трех детей, причем наказания за рождение четвертого носят нерегулярный характер и различаются по районам; обычно это не штраф, как у ханьцев, а лишение «лишних» детей государственной помощи или отдельных ее видов). При этом китайцев в середине 2000-х годов было около 90 тыс. (менее 3 %): в основном это специалисты, причем большинство и по сей день не рискует жить в условиях высокогорья более 2 лет. Правда, с началом функционирования железной дороги этнический баланс начал меняться.

Более 90 % детей ходят в школу, причем учатся на родном языке; работает 4 вуза, включая университет.

Китайское государство оплачивает 70 % стоимости дома, который его граждане (вне учета национальности) строят для себя в Тибете. Правда, на каждом жилом доме должен развеваться государственный флаг, — и во время своей поездки по Тибету один из авторов книги видел не только замазанные сепаратистские лозунги вдоль современной автострады, но и то, что по мере удаления от Лхасы эти флаги становились все старее и все более выцветшими; в ряде же дальних деревень они выглядели так, будто их специально обмакивали в грязь, а кое-где отсутствовали и вовсе.

Тем не менее, экономический потенциал Тибета вырос за полвека впятеро, в том числе сельхозпроизводство — втрое (сбор зерновых достиг 700 тыс. т в год, поголовье скота приблизилось к 25 млн.).

Внутренние культурные разрывы, связанные с этническими и региональными различиями, по мере уверенного экономического и технологического роста Китая были дополнены и усилены разрывами, связанными с распространением в китайском обществе современной западной (особенно молодежной) культуры (включая многие субкультуры), а также информационных технологий.

Вовлеченность заметной части населения в деятельность глобального бизнеса (пусть даже и безупречно китайского по происхождению и корпоративным ценностям) привело к широкому распространению либеральных мировоззрения и идеологии.

Разумеется, характеризующая современных либералов убежденность в том, что государство должно служить прежде всего глобальному бизнесу, а отнюдь не собственному народу, сдерживается традиционным китайским патриотизмом (включая его националистическую составляющую).

Однако экономические успехи, практически неуклонно продолжающиеся на протяжении жизни почти полутора поколений,[201] способствовали довольно широкому распространению в Китае крайне наивной формы либерализма (погибшей в России в зародыше именно из-за наглядных социально-экономических провалов), согласно представлениям носителей которой бизнес в своем свободном развитии значительно лучше справляется с удовлетворением потребностей общества, чем громоздкое, коррумпированное и забюрокраченное государство.

Дополнительным фактором, создающим внутренние культурные разрывы в китайском обществе и все менее позволяющим рассматривать его как некую целостность, представляется стремительное распространение информационных технологий.

Постоянное взаимодействие с компьютерной логикой (усугубившееся с середины «нулевых» годов возможностью практически полностью жить в социальных сетях), как правило, весьма существенно трансформирует человеческую личность. Многочисленные жалобы пользователей и менеджеров компаний на «вывихнутые мозги» (не говоря о «пофигизме и безответственности») программистов, системных администраторов, веб-дизайнеров и других специалистов информационно-компьютерной сферы всего лишь иллюстрируют глубину и однозначность этой трансформации.

Характерный для всех технологически развитых стран мира, связанный с этим культурный разрыв в полной мере свойственен и для Китая.

* * *

Экономический и технологический рост, как и во всем мире, способствует внутренней фрагментации китайского общества. Однако беспрецедентная скорость и интенсивность этого роста ведет к тому, что китайское общество, и без того весьма неоднородное, разделяется внутри себя угрожающе быстро, — заметно быстрее, чем успевает осмыслить этот процесс.

8.4. Демографическая политика Китая: цена победы

Но их бедой была победа:

За ней открылась пустота.

Наум Коржавин

С формальной точки зрения демографическая политика Китая, без всякого сомнения, поразительно успешна: замедление роста населения делает достижение экологически обусловленного предела в 1,8 млрд. чел. (при всей понятной условности этого показателя) невозможным, даже если население Китая в начале 2010-х годов составляло не признаваемые официально 1,3, а называемые иногда 1,5 млрд. чел.

Естественно порождаемое жесткими запретами социальное напряжение сдерживается как формальными, так и неформальными послаблениями, — от выдачи разрешений на рождение второго ребенка наиболее социально успешным семьям до относительной слабости контроля за рождаемостью в сельской местности и отсутствием прямых ограничений рождаемости в отношении национальных меньшинств.

Но главная, стратегическая цель демографических ограничений — стабилизация экологической нагрузки на приемлемом уровне — не решена, причем по причинам, не имеющим к ним отношения: стремление расширяющегося «среднего класса» к западным стандартам потребления неумолимо повышает нагрузки на экосистему страны (не говоря уже о мировых рынках энергоносителей и продовольствия).

В стратегической перспективе современному Китаю по-прежнему не хватит воды, почвы и энергии. Уже не вызывает сомнений, что и поражающая воображение технологическая революция, и глобальная экспансия (то есть сброс населения вовне) лишь отдаляют экологический кризис, выигрывая время для реализации по-прежнему еще непонятных решений. О степени растерянности аналитиков в связи с этим свидетельствует, например, все более широкое распространение упования на надвигающуюся глобальную депрессию, порождаемые которой катаклизмы приведут к катастрофическому падению уровня жизни, в том числе и в Китае, — и, соответственно, снижению нагрузки последнего (как и всего человечества в целом) на экосистему.

В то же время успешное сокращение рождаемости, как и всякое насильственное ограничение человеческой природы, естественно, имеет серьезные негативные последствия. Переход от крестьянского к индустриальному типу семьи, рост демографической нагрузки на детей по мере старения родителей делает неизбежным качественно новые, значительные, долговременные и неуклонно растущие в ближайшее десятилетие социальные расходы. Не случайно, столкнувшись с неизбежностью их увеличения при одновременном сокращении численности рабочей силы, китайское руководство приняло решение о существенном смягчении демографических ограничений и фактической отмене принципа «одна семья — один ребенок».

Вынужденные успехом демографической политики дополнительные социальные расходы могут подорвать конкурентоспособность Китая, который в условиях глобального кризиса держит на своих плечах весь мир, и стать самостоятельным фактором сваливания человечества в глобальную депрессию. (Правда, скорее ее вызовут более «быстрые» процессы вроде укрепления юаня или сжатия спроса Евросоюза и США).

Стоит учитывать и то, что старение населения снижает энергетику, предприимчивость и новаторский потенциал общества, повышает его инерционность и, среди прочего, существенно замедляет демократизацию (как, впрочем, и другие процессы изменений).

Уже начавшееся вхождение во взрослую жизнь поколения единственных детей в семьях, многодетных еще в прошлом поколении, — «маленьких императоров» (подробней их психологические особенности будут рассмотрены в следующей главе), — будет способствовать дополнительному внутреннему разделению, вплоть до атомизации общества, снижению не только социальной, но и национальной солидарности.

Поскольку в китайской крестьянской традиции мальчик как будущий работник был значительно более ценным ребенком, чем девочка, запрет на рождение второго ребенка автоматически привел в по-прежнему крестьянской по своей психологии стране[202] к резкому увеличению доли рождающихся мальчиков.[203]

Последствия демографических перекосов подобного рода представляются исключительно серьезными. Дефицит мужчин, возникший в Советском Союзе в результате страшных потерь во время войны, привел к формированию инфантильного поколения, не сумевшего защитить в критических обстоятельствах разложения советской системы ни себя, ни свою страну.

Значительное число мужчин, даже сугубо статистически не имеющих никакой возможности найти себе женщину, кардинально повышает агрессивность общества (когда его традиционная психология не позволяет его членам найти выход в массовом гомосексуализме). Естественным стремлением любого политического руководства, стремящегося к стабильности и порядку, будет направление этой агрессивности вовне с тем, чтобы она не разрушила само китайское общество, — и нет никакой гарантии, что эту вынужденную экспансию удастся удержать в мирных формах (прежде всего, обычной миграции).

Дефицит женщин автоматически повышает их значимость (как и любого дефицитного ресурса) и усиливает их влияние — вплоть до матриархата (сколь угодно неформального, что естественно в условиях доминирования крестьянской в своей основе психологии).

Уже сейчас китайские женщины все чаще занимаются предпринимательством и, взвалив на свои плечи руководство бизнесом, обеспечивают благосостояние семей, не обращая особого внимания на проявляющих никчемность (или, по крайней мере, пассивность) мужчин. Все чаще именно они принимают окончательные решения, хотя и организуют ситуацию так, что последнее слово формально остается за полностью манипулируемым им мужчиной; для общества с традиционной крестьянской психологией эта перемена, без преувеличения, является революционной.

Представляется, что повышение общественной влиятельности женщин весьма существенно повысит конкурентоспособность китайского общества в современных условиях, увеличивающих значимость свойственных им внелогических типов мышления.

Пример 25

Эволюция сознания: к внелогическому мышлению

Одна из базовых тенденций развития современного человечества, — расширение и упрощение доступа к компьютерам, — делает людей все более равными по доступу к формальной логике, олицетворением которой является компьютер. Биологизация интерфейса уже в обозримом будущем приведет к ликвидации барьера между человеком и компьютером, к возникновению ситуации, когда мы будем задавать им вопросы столь же непринужденно и неформально, что и друг другу (соответствующие сервисы уже существуют, — например, у Google; вероятно, через некоторое время они научатся не только воспринимать вопросы, но и генерировать удовлетворительные ответы).

Таким образом, развитие компьютеров сделает людей равными по доступу к логическому мышлению примерно так же, как развития Интернета уже сделало нас равными по доступу к неструктурированной[204] и непроверенной информации.

А, следовательно, конкуренция людей и коллективов уже в обозримом будущем не будет вестись на основе формальной логики, так как конкурировать на основе ресурса, одинаково доступного всем участникам конкуренции, невозможно в принципе.

Логическое мышление уступит свое место ключевому для успеха в конкуренции мышлению внелогическому — творческому, а для тех, кому оно окажется недоступным, мистическому.

Даже очевидные последствия этого слишком глубоки и разнообразны для рассмотрения в рамках настоящей книги;[205] на являющуюся ее предметом конкурентоспособность Китая повлияет неминуемое снижение общественной роли мужчин, которым в силу их психофизиологических особенностей свойственно теряющее ценность в силу интеграции человека с компьютером логическое мышление, и увеличение общественной роли женщин, которым свойственно мышление внелогическое (в соответствии с известном формулой «мужчина узнает, женщина знает»).

Повышение влиятельности женщин в силу демографических причин практически одновременно с повышением их соответствия новым технологическим требованиям, безусловно, повысит эффективность китайского управления, а значит, и конкурентоспособность Китая.

Вместе с тем высказываемые порой надежды на то, что повышение общественной значимости женщин будет способствовать гуманизации управления и хотя бы отчасти компенсирует увеличение агрессивности, порождаемое принудительным одиночеством значительной части мужчин, представляются заблуждением.

Практика показывает, что женщины, пройдя горнило борьбы за власть, в значимой части случаев становятся даже более жестокими, чем мужчины, и привносят в общество не гармонизацию и умиротворение, но, напротив, стремление к крайним мерам.

В китайской истории наглядными примерами служат как императрица Цы Си, так и «красная императрица», последняя жена Мао Цзэдуна Цзян Цин, ставшая одним из наиболее агрессивных деятелей «культурной революции», сказавшей о себе: «Я была псом председателя Мао: он говорил, я кусала».

Вне Китая можно вспомнить начавшую либеральную революцию 80-90-х годов Маргарет Тэтчер, из-за бескомпромиссной асоциальности политики которой Великобританию покинуло более 15 тыс. интеллектуалов (от чего она, судя по интеллектуальному уровню преемников Тэтчер, так никогда больше и не оправилась), Индиру Ганди, первый раз потерявшую власть в том числе из-за введения в практику принудительной стерилизации не за уголовные преступления (всего было стерилизовано 2 млн. индусов, что было расценено Западом как «фашистская акция»), турецкого премьера Тансу Чиллер и дважды премьера Пакистана Беназир Бхутто, обвинявшихся в коррупции,[206] внесшую колоссальный вклад в уничтожение украинской экономики[207] и самой государственности Юлию Тимошенко, поддержавшую нацистский переворот на Украине во время третьего подряд срока пребывания на посту канцлера Германии Ангелу Меркель…[208]

Перечень можно продолжать достаточно для того, чтобы зафиксировать: распространенные представления о том, что женщина обязательно приносит в политику мир, гуманизм и гармонизацию, являются понятной лестью и простительным заблуждением, но ни в коей мере не истиной.

Поэтому увеличение роли женщин в управлении китайским обществом, повысив эффективность этого управления в предстоящие нам суровые и неопределенные времена, ни в коей мере не будет означать его гуманизации.

Глава 9

Новое поколение: проявления новой культуры

Новое поколение китайцев еще только выходит на арену общественной жизни, что затрудняет оценку их особенностей и перспектив, — по крайней мере, для сторонних наблюдателей, которыми являются авторы настоящей книги. Однако ряд их существенных особенностей, которые неминуемо окажут значительное влияние на будущее Китая (в том числе и на самое ближайшее) представляется очевидным уже сейчас.

9.1. Единственный сын: путь к безответственному агрессивному инфантилизму

Наиболее известный феномен, связанный с выходом на арену общественной жизни нового поколения и изменением общественной психологии, — вступление во взрослую жизнь «маленьких императоров». Принципиально важным представляется тот факт, что при этом происходит разрушение традиционных основ не только китайской семьи, но и всего китайского общества.

Новое поколение не просто чувствует себя более свободным и не просто является вестернизированым. В отличие от молодежи других восточных стран, пожинающей плоды бурного развития рыночных отношений и перехода от традиционного крестьянского общества к индустриальному и информационному городскому, оно столкнулось с принципиальным изменением своего места и своей значимости в своих собственных семьях.

Общественная пирамида, место на верху которой занимали наиболее старые и опытные из дееспособных представителей рода, а молодежь была их в лучшем случае помощниками (а то и совершенно бесправными слугами, которыми помыкали и которым без интереса к их желаниям и склонностям предписывалось почти все, вплоть до того, когда и с кем сочетаться браком) перевернулась в течение жизни одного поколения, — перевернулась, по социально-историческим меркам, только что, буквально на наших глазах.

Главным членом семьи внезапно для всех стал ребенок, — и этот ребенок в угрожающе большом количестве случаев оказался испорчен избыточным вниманием даже не одной отдельно взятой семьи, а всего огромного разветвленного рода.

Более всего это касается единственных сыновей (не зря речь идет именно о «маленьких императорах», а не «императрицах»), хотя для устойчивости и жизнеспособности общества не менее опасна избалованность единственных дочерей.

Избалованные дети выросли, но так и не повзрослели: они привыкли, что все вокруг потакают им и беспрекословно выполняют их малейшие прихоти. Инфантильная молодежь не готова к общественной конкуренции, не способна проявлять настойчивость, изобретательность, упорство и самопожертвование в достижении цели, а также другие ставшие привычными для нас позитивные черты китайского характера.

Ее представители под предлогом учебы и «поиска своего места в жизни» не желают отвечать за свои поступки и свою жизнь в целом и, когда это возможно, со вкусом сидят на шее родителей. Они мало склонны сдерживать себя; им свойственна безответственность и агрессивность, что в социальном плане превращает их в весьма взрывоопасный материал — особенно в ситуации объективной нехватки девушек.

Поколение «маленьких императоров» представляется символом предстоящего Китаю краха завышенных ожиданий: искренне считая себя «пупом земли», которому все должны и который не должен прилагать усилий для удовлетворения своих стремительно растущих потребностей, они не только не готовы к предстоящим трудностям, но и, скорее всего, окажутся не способны продуманно и конструктивно отреагировать на них. Их наиболее вероятная реакция — неконтролируемая бессодержательная истерика, которая в масштабах целого поколения может поставить под вопрос всю будущность Китая.

Весьма характерной для его перспектив представляется ситуация, в которую попал сотрудник одного из авторов данной книги, профессиональный китаист. Не успев закончить обсуждение деловых проблем со своей знакомой китаянкой, руководящей средним бизнесом, он получил приглашение заглянуть к ней домой для продолжения беседы (никаких личных отношений у них не было и не предполагалось, — это была сугубо деловая встреча, назначенная исключительно из соображений удобства руководителя), но попал в неподходящий момент ее ссоры со своим 18-летним сыном.

Сын кричал на мать так, что было слышно за дверью квартиры, — и, открыв дверь, не только не замолчал, но и начал кричать на пришедшего русского (которого он видел первый раз в жизни), обвиняя его, насколько можно было понять, в первом, что пришло в голову, — в оккупации Приморского края и разграблении его природных ресурсов, «по праву принадлежащих Китаю».

Мать попыталась сдержать его, но он грубо оборвал ее и, выкричавшись, ушел, хлопнув дверью, в свою комнату.

В результате уважаемая предпринимательница, ведущая в одиночку сложное и требующее постоянного напряжения дело и несущая ответственность, помимо своей семьи, за десятки занятых на ее предприятии, была готова провалиться перед своим подчиненным сквозь землю от позора за своего невоспитанного сына и от того, что потеряла лицо (да еще перед варваром-иностранцем). Сын же ее, как показали последующие встречи, не чувствовал ни малейшей неловкости от своего свободного самовыражения, рассматривая его как нечто должное и совершенно естественное.

Понятно, что в рамках традиционной культуры сын, даже взрослый, не может даже представить себе возможности не только кричать на свою мать, но и просто не подчиниться ей.

Тем более невозможно продолжать семейную ссору в присутствии посторонних и кричать на них.

Конечно, такое поведение является ненормальным и для сегодняшних китайских реалий, — однако симптоматично уже то, что оно вообще стало возможным.

Смена поколений в обществе естественным образом распространяется и на системы управления. Конечно, «маленькие императоры» в силу избалованности и неспособности к конкуренции (за редким исключением), не говоря уже об относительной молодости, как правило, пока не имеют возможности достичь заметных управленческих постов, — однако в системе управления заметны иные, потенциально не менее тревожные изменения.

9.2. Смена руководства: от инженеров к финансистам

По мере развития рыночных отношений все большую роль для корпораций играют финансисты и маркетологи: производство становится относительно простой задачей, а коммерческий успех зависит от умения привлечь деньги под идею и продать получившуюся продукцию. «Все проще произвести, все сложнее продать».

Соответственно, общественная роль инженеров по вполне объективным причинам постепенно снижается, а финансистов и маркетологов — растет.

Эта смена относительной общественной важности влияет и на состав управленческих кадров, включая высшие: вместо инженеров и военных (последнее — китайская специфика) на ключевые посты приходят финансисты, специалисты по исследованию рынков и манипулированию ими.

Безусловно, инженеры не являются идеальными управленцами: каждая специальность накладывает определенный отпечаток для занимающегося ей человека, и любые «профессиональные искажения» имеют как позитивные, так и негативные стороны.

Позитивные стороны финансового мышления обеспечивают его носителям победу над инженерами, — но эта победа отнюдь не приводит к созданию идеальной, свободной от пороков ситуации.

Одно из принципиальных отличий финансового мышления от инженерного заключается в отношении к рискам: если для инженера они, как правило, носят неприемлемый характер, а их реализация является катастрофой, то для финансиста риски — нормальный объект повседневного управления, реализация которых является не более чем страховым случаем.

Данные подходы являются нормальными, пока носители обоих типов сознания остаются в пределах своей компетенции, — однако при выходе на уровень управления корпорацией или иным общественным институтом, требующим интегрального подхода, профессиональная ограниченность обоих проявляется порой весьма болезненным образом.

Инженерное сознание стремится к перестраховке, обеспечению избыточной для общественного организма прочности (в этом отношении характерна часто шокирующая европейцев американская повседневная культура, исходящая из того, что незначительную ошибку дешевле и проще исправить, чем предупредить: она свойственная финансисту, а европейский перфекционизм — инженеру), что оборачивается не только избыточными расходами, но и инерционностью, неприятием часто необходимого риска.

Финансовое же сознание, работая с вероятностями реализации рисков, часто просто не воспринимает того факта, что некоторые риски (например, техногенных катастроф) могут быть неприемлемы в принципе, а некоторые ресурсы являются невосполнимыми.

Ярким примером проявления неадекватности финансового сознания служит, например, реакция руководителя правительственной Корпорации по запасам каучука Джесси Джонса на известие о гибели в пожаре в октябре 1941 года 20 тыс. т исключительно дефицитного в условиях Второй мировой войны сырья. «Каучук полностью застрахован», — заявил сей достойный джентльмен, совершенно не интересуясь тем фактом, что других запасов этого уникального материала у экономики не было, и речь шла не о финансовой потере, а о безвозвратной утрате важнейшего производственного ресурса.[209]

В наше время, возглавив корпорацию, носитель финансового сознания, как правило, берется за широко рекламируемое различной бизнес-литературой сокращение издержек, стремясь любой ценой улучшить краткосрочные финансовые показатели компании. Рынок воспримет это как успех, что приведет к скачку котировок ее акций и позволит компании привлечь значительные средства (которые в том числе могут и компенсировать последствия чрезмерного уменьшения расходов), а руководителю — улучшить свою репутацию и получить возможность перейти на более высокооплачиваемую работу в другую, еще более крупную и успешную корпорацию.

Однако сокращение издержек, осуществляемое без глубокого понимания технологии (которому просто неоткуда взяться в условиях относительного обесценения инженерного знания), обычно ведет к снижению надежности и накоплению тех самых технологических рисков, которые кажутся носителю финансового сознания вполне приемлемыми, но могут в случае своей реализации привести к дезорганизации производства.

Важной особенностью инженерного сознания является понимание наличия объективной реальности, не поддающейся изменению при помощи нахождения новых аргументов и точек зрения, а также изменения поведения наблюдателя. Этим он разительно отличается от финансиста и маркетолога (не говоря уже о рекламисте или специалисте по связям с общественностью), которые в своей повседневной работе взаимодействуют не с объективной, а как раз с субъективной реальностью и занимаются влиянием на действительность при помощи изменения ее общественного или группового восприятия.

В силу этого последним порой требуются значительные усилия для понимания того, что те или иные проблемы не исчезают от рассмотрения их «в позитивном ключе» или простого игнорирования. Привыкнув к тому, что правильное толкование имеющихся трудностей способно переломить восприятие их рынком или деловыми партнерами, они часто переносят этот подход и на объективные, в том числе технологические процессы, доводя управляемые ими структуры до серьезных потерь.

Еще большие, хотя и в принципе аналогичные проблемы возникают из-за недооценки финансистами не технологических, а социальных факторов.

Поэтому финансист во главе корпорации (равно как и государственной структуры) представляет собой постоянную потенциальную угрозу ее функционированию: он склонен отказываться от совершенно необходимых расходов, если те приносят результат лишь в долгосрочной, а порой даже и в среднесрочной перспективе.

Это общемировая, далеко не специфически китайская тенденция, — однако в силу бурного развития китайского бизнеса, заключающегося в том числе в стремительном укрупнении и расширении сферы его деятельности, а также перевода китайского государства на рыночные рельсы (доходящего до официального провозглашения приоритета интересов рынка над политическими интересами), способствующего распространению именно финансового типа мышления, наибольшую опасность в сегодняшнем мире она представляет именно для Китая.

9.3. Трагедия на высшем уровне: от патриотов к топ-менеджерам

Вступление во взрослую жизнь поколения «маленьких императоров» и замещение инженеров финансистами на руководящих постах сопровождается и еще одним, значительно более важным для судеб общества и при этом менее заметным изменением: место закончивших национальные вузы (а то и вовсе прошедших одну лишь «школу жизни» с последующими ускоренными партийными курсами переподготовки) руководителей занимают люди, получившие западное образование.

Одним из важных элементов модернизации, одним из ключевых факторов успеха китайских реформ стало всемерное привлечение и поощрение специалистов. Когда-то, в конце 70-х, Дэн Сяопин начал размывание маоизма с провозглашения ценности специалистов в противоположность партийным начетникам; сейчас уже трудно представить, что тогда это казалось смелостью, граничащей с безрассудством.

Китайская цивилизация, главной чертой которой является возведенный в абсолют прагматизм, с трепетом относится к образованию и твердо знает: хорошее современное образование — ключ к успеху, и для отдельного человека, и для фирмы, и для страны, и для китайской цивилизации в целом.

В сегодняшнем мире «хорошее современное образование» — это образование западное.

Стремясь к повышению качества специалистов, китайское государство всячески стимулировало получение молодыми китайцами западного образования и обучения их в китайских вузах западными специалистами, по западным программам и в целом в духе западной системы образования.

Это представляется вполне естественным: после конфликта с Советским Союзом, а затем и поражения последнего в холодной войне прогресс, как технологический, так и социальный, однозначно ассоциируется с Западом, — и далеко не только в Китае.

Ориентация на Запад стала магистральной для образования в сфере не только естественных, но и гуманитарных наук, в том числе и управления. Доходило до того, что на ряд вакансий, в том числе даже в органах государственного управления, могли претендовать лишь выпускники западных вузов! И, строго говоря, это было вполне логичным: раз многим специальностям (в том числе государственного управления) учили только на Западе, — логично ориентироваться на получивших образование «у первоисточников», а не у их китайских копий, неминуемо более слабых, чем оригиналы.

В результате уже в начале 2010-х годов практически все среднее и основная часть высшего звена китайского государственного управления (включая, разумеется, и партийные структуры) состояли из людей, получивших западное по духу и стилю образование (пусть даже и в китайских вузах) и, соответственно, сформировавшихся как личности под его воздействием.

Си Цзиньпин представляется последним руководителем Китая, принадлежащим к «старой когорте» управленцев: уже его преемником, скорее всего, станет руководитель, сформированный не суровой и рискованной жизнью, а западными стандартами образования.

Пример 26

«Красный принц»: память о репрессиях

Си Цзиньпин, имя которого не случайно означает «стремящийся к справедливости», — сын одного из верных соратников Мао Цзэдуна, «старых коммунистов» и «героев революции», что позволяет аналитикам включать его в категорию «партийных принцев», забывая порой об отличии норм и условий жизни представителей это категории от обычных принцев.

Когда Си Цзиньпиню было девять лет, его попавший в жернова репрессий отец, тогда вице-премьер Госсовета, был обвинен в антипартийном заговоре, через 4 года был сослан в отдаленную провинцию, а еще через год, с началом «культурной революции», на 10 лет лишен свободы. Семья оказалась в тяжелейших условиях нищего крестьянского быта, по сути дела, постоянно балансируя на грани выживания в полной безысходности.

По некоторым данным, когда будущему руководителю Китая исполнилось 14 лет, он пытался бежать с поселения, но был пойман и приговорен к полугоду лишения свободы и принудительных работ.

Китайская пенитенциарная система и сейчас славится впечатляющими условиями содержания преступников (представители Китая регулярно разъясняют в ответ на протесты правозащитников, что создание в местах лишения свободы мало-мальски человеческих условий неминуемо вызовет стремление в них значительной части беднейшего крестьянства и, соответственно, скачкообразный рост преступности), а во времена Мао Цзэдуна и вовсе более всего напоминала ад.

В 16 лет он был отправлен на поселение в нищую деревню, где быстро стал лидером комсомола, а через пять лет, в 1974 году, вступил в партию. В силу ослабления режима из-за ухудшения здоровья Мао это уже не требовало для него отречения от репрессированного отца. В дальнейшем он сделал партийную карьеру, опираясь в основном на собственные силы.

В середине 80-х женился на популярной певице, которая до самого его вхождения в круг высших партийных чиновников оставалась значительно более известной в Китае, чем он; такой союз не мог не вызвать сплетен, пересудов и интриг.

Таким образом, Си Цзиньпину, помимо обычной борьбы за власть, не предусматривающей соблюдения каких бы то ни было правил, пришлось пройти через безысходность и репрессии, проявив склонность к риску и способность поступать наперекор господствующему мнению.

Его характер во многом сформирован школой упорной борьбы и поражения, — главной школой человеческой жизни для тех, кто сумел выйти из нее не сломленным.

А его преемник, скорее всего, будет всего лишь выпускником престижного университета.

В западном образовании как таковом нет ничего плохого за исключением того, что оно, в отличие от суровой, полной тяготы, невзгод и бедствий жизни, готовит менеджеров, а не политиков и патриотов.

Руководители Китая первых пяти поколений (включая самого Си Цзиньпина), пройдя такую школу (и, как правило, страх физического уничтожения, необходимый для формирования любому руководителю сколь-нибудь значимой страны), служили Китаю просто потому, что это Китай: их родина, их среда обитания, единственный мир, в котором они хотели бы жить.

Они были патриотами, — а на смену им идут менеджеры, которые служат Китаю не потому, что это их единственный мир, а потому, что это выгодно.

А если вдруг баланс выгод и рисков изменится, — для них как носителей западного образования станет правильным сменить образ жизни и найти себе другого работодателя (вплоть до начала работы на стратегических конкурентов или даже прямых врагов Китая).

Однако дело даже не во вполне реальной угрозе измены правящего класса своей родине (как это случилось, например, в Советском Союзе или Восточной Европе периода евроинтеграции) в случае ухудшения конъюнктурных условий, а в принципиальной смене характера управления.

На смену патриотам практически везде, кроме узкого самого верхнего слоя управления, пришли менеджеры, — и в перспективе это кардинально снижает гибкость и устойчивость управляющей системы, а значит, и стратегическую конкурентоспособность Китая.

Пример 27

Израиль: путь от патриотизма в ничтожество

Качественное снижение эффективности государственного управления и, более того, перерождение самой государственности при смене поколения патриотов поколением менеджеров наглядно видно на примере Израиля.

Это государство, созданное после Второй мировой войны во многом в результате направления туда Сталиным в «командировку в один конец» огромного количества одиноких фронтовиков-евреев[210] (в первую очередь, конечно, офицеров), создавалось отчаянными патриотами, готовыми в одиночку противостоять всему миру.

Привыкшие отстаивать свое достоинство в дворовых драках, а часто и бандитских разборках, так или иначе ощутившие на себе дыхание Холокоста, они с беспощадной ясностью понимали, что, как в свое время сказала Голда Меир, «никто в мире не прольет ни одной слезинки по рекам еврейской крови».

Они знали, что их жизнь не представляет ценности ни для кого, кроме них самих — и не ждали от мира ничего, кроме враждебности и угрозы.

Они привыкли бороться за выживание — и эта привычка была главным ресурсом жизнеспособности Израиля, пока в силу возраста они не сошли с исторической сцены, передав эстафету поколению получивших прекрасное образование «эффективных менеджеров».

И на этом история израильского успеха закончилась.

Менеджеры не боролись за жизнь любой ценой, а работали по правилам.

Не воплощали в жизнь мечту поколений своих предков о Земле Обетованной, а повышали капитализацию и рентабельность.

И, умея прекрасно использовать тактические возможности, оказались совершенно беспомощными перед стратегическими угрозами.

Ярче всего это проявилось летом 2006 года в войне против ХАМАСа в Южном Ливане, обернувшейся, несмотря на наличие полноценной военной машины, эффективной разведки и деятельной дипломатии, кошмаром на всех уровнях, от стратегического (вместо подавления ХАМАСа агрессия способствовала распространению его деятельности с Южного на весь Ливан) до тактического (когда израильские танкисты продемонстрировали полную неспособность, например, к подавлению расположенных во дворах жилых домов огневых точек: пока они получали разрешение на их подавление, те успевали отстреляться и сменить позицию).

А в июне 2009 года свежеизбранный президент Обама, авансом получивший Нобелевскую премию мира, произнес историческую речь в Каирском университете перед аудиторией, в первых рядах которой сидели специально приглашенные на нее представители запрещенной тогда в Египте организации «Братья-мусульмане». Смысл лекции был прост: США выбирают в качестве своих стратегических союзников, обеспечивающих нужную им дестабилизацию мира, радикальных исламских фундаменталистов, утрачивая благодаря этому стратегическую потребность в Израиле.

А «эффективные менеджеры», сменившие отмороженных патриотов в Тель-Авиве, не только не смогли противодействовать смертельно опасной для своей страны смене американской стратегии, но просто не поняли смысла исторической речи Обамы. Даже, во время «арабской весны», начавшейся менее чем через полтора года после этого программного выступления, они, справедливо признавая, что для Израиля та обернется «длительной и холодной исламской зимой», тем не менее, приветствовали ее просто потому, что «демократия — это хорошо».

Таким образом, смена патриотов менеджерами в высшем руководстве страны лишает ее исторического иммунитета и создает ей реальную угрозу уничтожения.

Вчера это случилось с Израилем.

Завтра это может ожидать Китай.

Часть IV

Перспективы Китая в глобальной конкуренции

Глава 10

Мир сорвет в глобальную депрессию именно Китай?

Человеку, — нормальному человеку, не мазохисту и не алармисту, — свойственно инстинктивно не верить в страшное.

А поверив — пытаться решать проблему путем отказа от размышлений о нем.

Это нелогично и немного смешно, но нормально (как, впрочем, и почти все в нашей жизни — достаточно попробовать посмотреть со стороны на, например, сексуальные отношения): большинство из нас устроено именно так.

В самом деле: мы твердо знаем, что умрем… и столь же твердо решаем эту проблему простой декларацией того, что завтра этого, скорее всего, не случится. (Так действуют даже многие истово верующие люди, несмотря на свое неубиваемое преимущество перед атеистами).

Странно было бы ждать, чтобы в общественной жизни мы действовали по-иному, чем в частной. И верно: отношение современного человечества к надвигающейся на него глобальной депрессии ничуть не отличается от отношения большинства из нас к предстоящим неприятностям. Разница лишь в том, что временная мощь государственных и корпоративных страусов позволяет им успешно прятать голову не только в песок, но даже и, совершенно неожиданно для посторонних наблюдателей, в асфальт.

Напомним очевидное.

В настоящее время человечество совершает всеобъемлющий качественный переход. Его суть — приведение всех общественных отношений (от личных до глобальных), приспособившихся за прошлые века к индустриальным технологиям, к потребностям новых, информационных технологий. Существенно, что, если информационный бум плавно перейдет в бум биотехнологий, этот переход еще более затянется, так как приспособившиеся к информационным технологиям общественные отношения, не успев окостенеть, начнут заново приспосабливаться к новым, уже биологическим технологиям.

Одно из экономических проявлений этого перехода — загнивание глобальных монополий, являющееся основным содержанием современного экономического кризиса. Лишенные в силу глобальности рынка источников внешней конкуренции и успешно сдерживающие грозящий их доминированию технологический прогресс (в том числе злоупотреблением правом интеллектуальной собственности), глобальные монополии сталкивают мир в глобальную же депрессию, создавая нехватку спроса.

Крупнейшие экономики мира (США, Китай, Евросоюз, Япония), помня кошмарный урок 1929 года, сопротивляются оползанию в депрессию, замещая государственным спросом сжимающийся коммерческий спрос. К сожалению, максима «все прекрасное имеет конец» применима не только к мужчинам, но и к кейнсианству: чрезмерно долгая реализация его принципов неминуемо ведет к долговому кризису. А США, например, успешно реализуют их с 1981 года, — с «военного кейнсианства» Рейгана, принесшего Западу победу в «холодной войне»!

Сдерживание депрессии ведет к всеобщему долговому кризису, превратившемуся в самостоятельную проблему. Поскольку признание безнадежности долгов (которые невозможно уже даже обслуживать) и их честное списание практически гарантирует срыв в депрессию, в конце «нулевых», под влиянием кризисного ускорения роста цен в рамках обычной интеллектуальной практики провозглашения проблемы некоей новой нормой возникла идея размывания их при помощи ускорения инфляции. Если учесть ускорение инфляции из-за денежной накачки крупнейших экономик, эта идея представляет собой практически идеальное перекрашивание вынужденного зла в инструмент добродетели.

Однако примирение с неприятной действительностью достаточно для решения одних лишь морально-психологических, но никак не реальных проблем. С одной стороны, допустимая, пусть даже и повышенная, инфляция никак не успевает за нарастанием (в основном уже вынужденных) долгов и потому в принципе не способна их обесценить, а может лишь несколько замедлить нарастание их вала, несколько продлив агонию и отсрочив неминуемый все равно срыв в глобальную депрессию. С другой стороны, даже если инфляция и сможет решить каким-то волшебством проблему долгов, после этого она сама по себе неминуемо станет проблемой. А ее обуздание ужесточением финансовой политики (так как глобальная будущая инфляция, в отличие от нынешней российской, будет носить монетарный характер) практически неизбежно столкнет мировую экономику в ту же самую депрессию, которую она тщилась избежать при помощи повышенной инфляции.

Единственный способ хотя и не спасения от глобальной депрессии, но хотя бы временного поддержания жизнеспособности мировой экономики, — и при этом очевидный для всех ее участников самое позднее со времен забытых «плана Миядзавы» и «валютной змеи» Лафонтена (то есть аж с 1998 года), — ограничение движения спекулятивных капиталов.

Характерно, что единственные неразвитые страны, устоявшие в долговом кризисе 1998 года и избежавшие разрушительной девальвации, — самая экономически либеральная и самая экономически авторитарная страны того времени: Чили и Малайзия, — спаслись одним и тем же способом: введением налога на вывод этих капиталов.

В полном соответствии с законом политического предпочтения глобальные медиа (и ведомые ими «аналитики» и «эксперты») распяли за это власти Малайзии (а заодно и поддержавшего их тогда еще не Нобелевского лауреата Пола Кругмана), тактично и политкорректно не обратив внимания на аналогичные в принципе действия властей Чили.

Однако это лишь подчеркнуло убедительность результата: когда крайности сходятся, они открывают истину, — но противоречащая интересам истина пугает, а отнюдь не воодушевляет.

Само собой разумеется, что ограничение движения спекулятивных капиталов нанесет существенный ущерб не только им, но и странам их базирования (в первую очередь США, во вторую — Великобритании, а также многим странам еврозоны). Поскольку финансовые спекуляции в последние два десятилетия были едва ли не наиболее прибыльным видом бизнеса, соответствующие страны качественно, еще более усилили свое влияние. И они просто не могут допустить само собой очевидного и категорически необходимого регулирования глобальных спекулятивных капиталов, потому что этим нанесут значительный ущерб прежде всего сами себе.

Критической формой это противоречие достигло для наиболее влиятельной страны — США — которая в полной мере вкусила выгод, а сейчас начинает вкушать и парализующие ее проблемы, вызванные участие на мировых рынках в качестве одновременно ключевого регулятора и ключевого участника. Ведь играющий судья не может не только проиграть, но и остановиться, — даже когда усталые зрители уже ушли, а тотализатор закрылся за очевидностью всех результатов.

Лидер, нанесший своей стране ущерб подписанием сколь угодно насущных и назревших с глобальной точки зрения соглашений об ограничении движения спекулятивных капиталов, будет немедленно и вполне демократично, в соответствии с единодушным требованием общества (импичментом либо снайперской винтовкой), отрешен от должности, а решения его — дезавуированы.

Просто потому, что его работа действительно заключается в оптимизации в первую очередь именно национальных, а отнюдь не глобальных процессов. И существующие в настоящее время институты, исторически сложившиеся на национальном уровне, на глобальном уровне, на котором и развертываются современные кризисные явления, попросту не работают, подчиняясь действующим на нем более сильным и более эгоистичным игрокам (вполне способным организовать в своих интересах, в том числе и ошибочно понятых, новую глобальную катастрофу, превышающую по масштабам и Первую, и Вторую мировые войны) — и потому обречены на заведомую беспомощность.

В силу изложенного стратегический выбор в условиях глобального кризиса будет делаться современным человечеством неосознанно, стихийно, разрозненными шагами, направленными на решение отдельных, не связанных друг с другом текущих проблем.

Да, этот слепой подход весьма разрушителен. Стоит вспомнить, как именно таким путем, — маленькими шажками в разных направлениях и по разным поводам, — соскользнуло человечество, ведомое интересами только нарождавшегося тогда глобального финансового капитала, в чудовищную Первую мировую войну, которой не желали лидеры ни одной из ее основных стран — участниц.

Поэтому сегодня для понимания состояния и ближайших перспектив человечества первоочередное значение приобретают именно «маленькие шаги», которые порознь и, скорее всего, незаметно для себя, при помощи совершенно разных институтов делают народы двух ключевых экономик современного мира — США и Китая. (Инерция и идеологизация европейской бюрократии, равно как и глубокая внутренняя дифференциация Европы, надежно исключает возможность европейских народов делать какой бы то ни было выбор даже в отношении своей собственной европейской экономики, третьей из определяющих судьбу человечества.)

Пока ситуация обнадеживает: несмотря на стратегическую безысходность, ни один из «маленьких шажков», делаемых сегодня ключевыми странами мира, не создает видимой угрозы их превращения в «большой шаг для всего человечества», срывающий его в пропасть глобальной депрессии. И мир балансирует на этой грани, по крайней мере, с 2001 года: на протяжении более чем половины жизни целого поколения.

Правда, методы сохранения относительной финансовой стабильности и поддержания осыпающейся на глазах глобальной финансовой инфраструктуры, без всякого преувеличения, чудовищны.

Для финансирования неконтролируемо разрастающегося (из-за противостояния кризису глобальных монополий и угрозе срыва в депрессию) государственного долга США нужно загнать в свои ценные бумаги деньги всего мира.

У Европы бюджетный кризис: денег нет.

Китай приостановил вложения, пока не получит гарантий от обесценения своих долларовых вложений, — а это невозможно, так как для США в этом весь смысл эмиссии долларов с покупкой на них полноценных активов и последующим обесценением долларов, уже находящихся в руках и покупателя.

Япония, едва оправившись от Фукусимы, начала послушно финансировать американский госдолг, но ее активов не хватает.

Совершенно внезапно крупным инвестором стала Бельгия, задыхающаяся в кризисе, — и есть подозрения, что через нее просто прокручиваются средства, эмитируемые ФРС.

Остаются глобальные спекулятивные капиталы: чтобы они купили американский госдолг, США создавали сначала нарастающую нестабильность, а после уничтожения Ирака в 2003 году, — уже и разрастающийся хаос, чтобы напугать их и заставить, сломя голову и пихаясь локтями, бежать к ним, в единственную «тихую гавань» на Земле.

Однако в Сирии эта политика, похоже, сломалась, наткнувшись на отчаянное сопротивление огромной части народа (которая увидела, что его ждет физическое истребление), — и расширение зоны хаоса потребовало прямой американской интервенции, против перспектив которой начало восставать даже зомбированное американское общество.

Предложив мирный выход из положения, Путин, по сути, спас Обаму, которому пришлось бы выступить либо против всесильной финансовой олигархии США, либо против массового недовольства новой войной: и то, и другое означало бы для него как минимум политическую гибель. Это слишком по-русски — стремиться помогать всем, не понимая, что некоторых следует просто бросать, предоставляя их собственной судьбе и аморальности.

После того, как в Сирии политика хаотизации мира перестала работать, политика хаотизации мира выработала свой ресурс: от наращивания долга требуется переходить к его списанию, от расширения зоны хаоса — к полномасштабной катастрофе.

Соответственно новой задаче, на мировую арену уже почти в открытую вышел новый игрок, по своей силе превосходящий любые государства, включая США, — глобальный бизнес.

Глобальный бизнес, состоящий из загнивающих глобальных монополий и действующий во многом инстинктивно, нуждается в сжигании накопленных им безнадежных долгов, пока те не обрушились и не раздавила его. Но, чтобы безнаказанно сказать, «кому я должен, всем прощаю», нужен не «локальный конфликт малой интенсивности», — нужна настоящая, Третья мировая война.

И ее разжигают, и цель России — отпихнуть ее из своих границ, выпихнуть из Русского мира, чтобы она занялась не на Украине, от которой неминуемо полыхнет и Россия (как, похоже, и задумывалось), а где-нибудь в Саудовской Аравии.

В настоящее время наиболее вероятным путем следует считать мобилизацию политического суннитского ислама (еще в Каирском университете провозглашенного Обамой, по сути, инструментом американской политики) на уничтожение Израиля и последующее его натравливание на Иран.

Слабейшим звеном отжившей, государственной организации исламского мира является Саудовская Аравия: смерть (формально от старости) ее нынешних руководителей позволит при помощи драматических терактов (например, во время хаджа) превратить ее в ядро качественно нового социума, способного при структурирующей роли саудовских военных стать «новыми кочевниками» и непосредственно решать серьезные региональные, а косвенно — и глобальные задачи.

Китай успешно дистанцируется от этих глобальных угроз.

Действительно: будь сильным, выгляди сильным — и никто не посмеет попытаться поджечь твой дом.

Он становится все более важным фактором по сохранению хотя бы временной стабильности по мере того, как возможности США, этой формально все еще крупнейшей экономики мира, и базирующегося на ее территории глобального бизнеса по сдерживанию срыва человечества в глобальную депрессию приближаются к исчерпанию.

Стоит отметить, что его руководство контролирует в той или иной степени не только континентальный, но и весь Большой Китай, являющийся крупнейшей национальной экономикой мира по сути, а не по неизбежно отстающим от реальности формам международной отчетности.

Современная экономическая политика Китая заключается прежде всего в решительном изменении характера организации развития: как отмечалось выше, центр тяжести переносится со стимулирования развития бизнеса при помощи поощрения экспорта и создания современной инфраструктуры на решение социальных проблем.

Этот перенос не носит искусственного, волюнтаристского характера и является реакцией не на какие-то политические (или даже социально-политические) процессы, но в первую очередь на исчерпанность прежних моделей стимулирования национальным экономики.

Новым ключевым источником роста должен стать спрос населения: именно поэтому, как представляется, китайское руководство и подтверждает с бросающейся в глаза настойчивостью курс на повышение его благосостояния, построение «среднезажиточного» общества.

С его помощью предполагается решить вторую стратегическую задачу китайского руководства — преодоление накопившихся за десятилетия стремительного экономического рывка социальных и региональных разрывов, повышение степени внутренней однородности общества и обеспечение за счет этого его «гармоничности».

Эта задача политически трудна, ибо объективно ухудшит положение (по крайней мере, во внутрикитайской конкуренции) главных (до последнего времени) выгодоприобретателей китайской модернизации: бизнеса, наиболее развитых регионов, связанных с ними бюрократии и интеллигенции.

Кроме того, по мере роста благосостояния усиливается стремление к справедливости и, более того, к самореализации, в том числе и в политической сфере, а значит, — и к демократии. Это стремление будет использоваться для повышения качества управления, в первую очередь — для ограничения коррупции.

Представители китайского руководства прямо говорят о коррупционном перерождении не только органов госуправления, но и самой коммунистической партии (и это в Китае, где слово руководителя значит значительно больше, чем в Европе, не говоря уже о современной России!), называют победу над коррупцией своей главной политической задачей и подчеркивают, что это — вопрос жизни и смерти для всего Китая.

В борьбе с коррупцией предполагается опираться не столько на традиционные политические и современные технические меры, но в первую очередь на активность граждан. Для ее повышения осуществляется значительная, хотя и медленная, после отработки соответствующих механизмов на экспериментах, демократизация общественной жизни — вплоть до выборов мэров городов. (Нельзя исключить, что через некоторое время Китай обгонит Россию и по реальному уровню демократичности общественного устройства, — по крайней мере, нашу страну внедрение вместо избираемых мэров института назначаемых и, насколько можно судить, в принципе не ответственных ни за что и ни перед кем «сити-менеджеров» ведет в диаметрально противоположном направлении.)

Пример 28

Бирманский путь

Китайский ответ на глобальный кризис и связанный с развитием технологии «вызов демократии», при всей его внутренней логичности (и следовании примеру многих других стран, например, Южной Кореи), отнюдь не является единственно возможным.

Примером принципиально иного подхода к указанному вызову уже длительное время служила, например, соседняя Мьянма (до сих пор более известная как Бирма), находящаяся под сильнейшим политическим влиянием Китая.

Ее военные правители вполне правильно осознали, что развитие технологий (и даже не только современных, но и индустриальных) совершенно неизбежно ведет к формированию национальной интеллигенции, которая, столь же объективно, в силу своей необходимости для обслуживания технологий, обеспечивает демократизацию.

Однако они сделали из этого понимания также вполне логичный, хотя и глубоко оригинальный вывод о категорической политической недопустимости развития в Мьянме технологического прогресса как такового и длительное время вполне успешно реализовывали соответствующие подходы на практике.

Мы видим, что китайские лидеры ведут свою страну более традиционным и более европейским, но отнюдь не совершенно обязательным (по крайней мере, для их региона) путем.

* * *

Человечество скользит к глобальной депрессии, — как нам кажется, неотвратимо, но при этом достаточно медленно, цепляясь практически за каждую возможность удержаться. И душу греет слабая надежда, что, продолжая откладывать катастрофу (которой, безусловно, будет не только срыв в глобальную депрессию, но и все ее протекание), как мы делаем это уже более 12 лет, каким-то неясным пока образом ее все же удастся избежать.

Совсем.

Как с отстраненным интересом естествоиспытателя отметил однажды Черчилль, «большинство войн в истории удавалось избежать, просто отложив их».

Тем не менее, сегодня возможность подобного «конструктивного откладывания в бесконечность», как это ни прискорбно, попросту не просматривается.

В последнее десятилетие, помимо активных стратегических действий США, мир спасает от падения в бездну глобальной депрессии Китай. Он выступает своего рода атлантом, на растущем спросе и дешевом производстве которого держится сейчас экономическая стабильность практически всего глобализованного мира.

Принципиально важную роль играют по-прежнему сравнительно высокие, несмотря на начавшееся снижение, темпы его роста, — последний источник рыночного оптимизма, категорически необходимого как для поддержания фондового рынка, так и для продолжения технологического прогресса (даже в форме коммерционализации открытых еще в ходе «холодной войны» технологических принципов).

Однако представляющееся неизбежным в ближайшие годы замедление роста китайской экономики до «нормальных 4 %» (а то и до более высокого уровня), приведет к прекращению им исполнения функций глобального стабилизатора и общечеловеческого генератора хозяйственных надежд (и совершенно необходимых рынку иллюзий).

Глобальная стабильность сохранилась под ударом «американского» кризиса деривативов осенью 2008 года и более продолжительного «европейского» кризиса государственных долгов в начале 2010-х в первую очередь именно из-за стабилизирующего воздействия Китая.

Прекращения исполнения им этой роли (даже без третьего, «китайского» витка кризиса, а просто в силу замедления развития) приведет к разрушению этой стабильности, срыву мира в глобальную депрессию и распаду глобальных рынков на макрорегионы.

Просто в силу своей значимости именно Китай завершит современный, глобальный этап истории человечества.

Китайское руководство, насколько можно судить по отдельным его заявлениям и локальным действиям, прекрасно понимает эту перспективу, старается отодвинуть ее на как можно более поздний срок и напряженно готовится к ее реализации.

Сегодня практически не вызывает сомнений, что Китай будет поддерживать современную глобальную стабильность своим спросом буквально до последней возможности, выигрывая время для решения двух важнейших для выживания в условиях глобальной депрессии стратегических задач: вхождения в глобальный управляющий класс, укоренения и повышения своего влияния в его составе, а также формирования собственного, как можно более крупного макрорегиона, являющегося зоной гарантированного сбыта (а значит, и извлечения прибыли)[211] и гарантированного же обеспечения необходимыми ресурсами.

Экономический масштаб такого макрорегиона (богатство, уровень технологического и в целом социального развития, обеспеченность ресурсами и населенность) будет во многом определять устойчивость Китая в условиях глобальной депрессии. Объективной задачей является его максимальное расширение на некитайский мир, за пределы Большого Китая: на Среднюю Азию, ресурсно значимые регионы Африки и Латинской Америки, политически значимые районы Ближнего и Среднего Востока.

Исключительно важной (хотя и трудной, и противоречащей нашим интересам) объективной задачей Китая является включение в его макрорегион России, что качественно повысит его эффективность и жизнеспособность. В то же время в силу отношений стратегического партнерства между нашими странами такая задача не только никогда не может быть признана официально, но и должна замалчиваться, а если не удастся — категорически отрицаться на всех уровнях.

Важным инструментом формирования и расширения будущего китайского макрорегиона представляется концепция «экономического пояса нового Шелкового пути». Только предусматриваемый ею прямой, не контролируемый США (ни военным, ни политическим образом) и не имеющий технологических ограничений пропускной способности выход потока китайских товаров на рынки беднеющей Европы позволит юаню гарантированно стать третьей глобальной резервной валютой, наряду с долларом и евро.

Глава 11

Прорыв в глобальный управляющий класс

11.1. Новый властелин мира

Кардинальное упрощение коммуникаций в ходе глобализации объективно способствует сплочению представителей различных имеющих глобальное влияние управляющих систем (как государственных, так и корпоративных) и обслуживающих их деятелей спецслужб, науки, медиа и культуры на основе общности личных интересов и образа жизни. Люди, образующие этот класс «новых кочевников», как назвал его один из его бесспорных интеллектуальных лидеров Ж. Аттали, живут не в странах, а пяти — (и более) звездочных отелях и закрытых резиденциях, обеспечивающих минимальный для них (и запредельный для обычных людей) уровень комфорта вне зависимости от страны и даже континента расположения, а их общие интересы обеспечивают высокоэффективные частные наемные армии.

Этот глобальный управляющий класс, мощь которого превосходит возможности любого государства, предельно открыт: если человек обладает значительным (то есть заметным на глобальном уровне или представляющим тот или иной интерес на этом уровне) влиянием, высокой мобильностью и личной энергетикой, глобальный управляющий класс почти неизбежно «всасывает» его, используя для расширения своих возможностей, пусть даже и потенциальных. С другой стороны, утративший хотя бы одно из этих трех качеств с неизбежностью покидает его.

Это не столько структура, сколько социальный вихрь, но технологии и капитал делают его устойчивым, а в центральной и верхней части — и структурированным. Легкость входа и выхода из него характерна, скорее всего, для его низшей части, «членство» в которой определяется личными качествами человека.

На более высоком уровне главным становится влияние, обусловленное прежде всего институционально, — и вихрь становится весьма и весьма структурированным.

Швейцарские ученые обнаружили, что основная часть серьезного бизнеса Запада концентрируется под контролем (который уже давно несравненно важнее прямого владения и даже управления, ибо задает им рамки допустимого и определяет их возможности) немногим более чем тысячи компаний.

Но это лишь поверхностный взгляд; на деле уровень концентрации значительно выше. Так, финансовая группа Vanguard оказывается ключевым владельцем и Google, и одной из двух монополий в области производства ГМО Monsanto, и целого ряда иных, самых разнообразных структур из самых различных сфер деятельности, казалось бы, никак не связанных между собой, — но при необходимости внезапно и без каких бы то ни было формальных договоренностей начинающих действовать, как единое целое.[212]

На более высоком уровне число самостоятельных участников глобального управляющего класса, по всей видимости, крайне ограничено.

Но в целом глобальный управляющий класс неформален по своей природе; он не принимает решений — он вырабатывает общую повестку дня и «правила игры», предопределяющие как решения, которые порознь и, как правило, совершенно самостоятельно вырабатывают его члены, так и результаты конкуренции между членами этого класса, с одной стороны, и между ними и представителями окружающего мира, с другой.[213]

Общность интересов и единство приоритетов, вызванные единством образа жизни, предопределяют высокую однородность принимаемых ими решений: они погружены в общее информационно-энергетическое поле.

Для понимания развития человечества принципиально важно сознавать, что объективные закономерности технологического и социально-экономического развития реализуются во многом непубличными и неформальными взаимодействиями. Это естественно: в силу самой своей природы они надежнее публичных и формально зарегулированных взаимодействий защищены от внешнего, «постороннего» влияния и уже хотя бы только поэтому являются более эффективными.

Масштабы влияния на реализацию этих объективных закономерностей со стороны неформальных взаимодействий, в том числе теневых транснациональных структур, достаточно велики. Скажем, в конце 20-х годов ХХ века массовое распространение конвейерного производства и мировая экономическая депрессия (вызванная неспособностью тогдашних управляющих систем справиться с монополизмом, новый уровень которого также был вызван распространением конвейера) предопределили общую потребность национальных управляющих систем в авторитарном социализме.

Конкретные формы реализации этой потребности (различие которых, скажем, в США, Великобритании, Венгрии, Италии, Германии и Советском Союзе представляется очевидным) определялись особенностями национальной культуры и текущего экономического положения.

В то же время понять причины формирования конкретных отношений, например, режимов Сталина и Гитлера (или английской и немецкой управляющих систем того же времени, или сваливания мира в Первую мировую войну) без учета неформального взаимодействия теневых транснациональных структур попросту нельзя.

История, при всей своей ограниченности в этом вопросе, знакомит нас с огромным разнообразием теневых транснациональных управляющих систем. Однако, поскольку «в тени» действуют те же объективные исторические закономерности, что и «на свету», характер этих систем был и остается, в общем, отражением закономерностей, проявляющихся в деятельности публичных и формализованных управляющих структур (которые являются предметом изучения официальной истории).

Первоначально, в дорыночную эпоху, когда ключевые официальные управляющие структуры человечества носили религиозный характер, теневые управляющие структуры также были преимущественно религиозными (хотя свое место занимали и хозяйственные, и чисто преступные структуры).

Однако по мере развития рыночных отношений в теневых взаимодействиях, как и в публичных, на первый план выдвигались хозяйственные, а точнее — торгово-финансовые структуры (как наиболее гибкие и наименее уязвимые).

Исследователи конкретных исторических обстоятельств весьма часто признают существование Финансового (он же «Черный», он же «Капиталистический») интернационала, в том числе в противовес и в дополнение Коммунистическому, но по понятным причинам (как из-за его чрезмерной влиятельности, так и в силу вульгарного недостатка информации) стесняются его исследовать. Так, например, в лучшем на взгляд авторов исследовании феномена Гитлера[214] говорится о «Золотом» и о «Красном» Интернационалах как об одинаково реальных и бесспорных явлениях.

Как обычно, ожесточенная свободная конкуренция на макрорынках вела к формированию монополии: в Европе это была группа Ротшильдов, в США — Рокфеллеров. Именно эти два клана (а со второй половины 90-х годов ХХ века — еще и прорывающийся «в высшую лигу» китайский глобальный капитал, переплетенный с государством не слабее, чем Ротшильды с британским королевским домом) являются высшим воплощением глобальных сетевых управляющих структур.[215] Именно они являются ядром и высшим уровнем описанного в начале данного раздела глобального правящего класса «новых кочевников».

В «эпоху государств», наступившую с началом Великой Депрессии, когда главными субъектами исторического развития человечества (на период до краха Советского Союза) стали государства, они отвоевали значимую роль для своих собственных теневых структур — спецслужб и контролируемых ими корпораций. Однако с завершением этой эпохи «государственные» теневые структуры частью рассыпались, частью обособились от своих прежних хозяев, попав в «силовое поле» влияния названных выше основных глобальных теневых структур и вполне подчинившись ему.

Весьма существенно, что теневые взаимодействия (да еще и трансграничные) по самой своей природе не регулируются формальным правом. Поэтому трансграничные теневые структуры, испытанные временем, с одной стороны, носят семейный характер (ибо отсутствие писаного закона и формальных процедур его поддержания требует компенсации в виде исключительно высокого уровня доверия), а с другой стороны — в наиболее значимых для себя аспектах действуют принципиально без учета законодательства. Это не только более чем роднит их с организованными преступными группировками, но и, более того, почти предопределяет тесное сотрудничество с ними.

Формой существования описанных финансовых трансграничных теневых структур на всем протяжении их истории было взламывание заскорузлых административных и политических границ, препятствующих свободному развитию хозяйственной деятельности (в первую очередь их собственной). Таким образом, извлекая в силу своего трансграничного характера максимальную прибыль именно из наличия указанных границ, эти структуры на протяжении всей своей истории последовательно шли к подрыву основы своего собственного существования.

По сути, на всем протяжении своей истории они представляли собой инструменты интеграции человечества — столь же объективные, что и рыночные отношения, чьим проявлением и формой реализации которых они являются.

11.2. Финансовые интернационалы Запада перед выбором

Таким образом, вся история человечества в ХХ веке заключается в непримиримой в силу самой его природы борьбе Финансового интернационала за интеграцию, за преодоление и необратимое устранение всех экономических границ. Сначала эта борьба «на уничтожение» велась против колониальных империй (в парадоксальном союзе сначала с разрозненными группами революционеров, а затем и с Коммунистическим Интернационалом, и со сталинским СССР), а после их краха — с обособленными от единого мирового рынка национальными государствами (в первую очередь с Советским Союзом).

Крах последнего, ставший непосредственным началом глобализации, знаменовал собой их окончательную победу — и, соответственно, выполнение, то есть исчерпание ими своей исторической миссии.

Мировая экономическая депрессия, глобальный кризис перепроизводства, вызванный загниванием глобальных монополий, представляет собой просто другое выражение этой исчерпанности, которая превращает их в по-настоящему реакционную, то есть противодействующую развитию, направленную на консервацию прошлого общественно-историческую силу. Именно они являются непосредственными выразителями стремления глобальных монополий к блокированию технологического прогресса и разделению человечества на расы глобализированных «господ», непосредственно обслуживающего их персонала разной степени квалифицированности и излишней и потому деградированной «биомассы», вымирающей в надежно изолированных от «чистого» мира резервациях.

Правда, несмотря на это, полный консенсус в данном вопросе, даже в самом глобальном управляющем классе, все еще, насколько можно судить, не достигнут, так как привычная человеческая мораль в целом еще жива даже среди их руководителей и интеллектуальных лидеров, хотя давление объективной потребности исключительно велико.

Причина этой потребности заключается в сверхпроизводительности информационных технологий,[216] которая делает избыточным существование значительной части человечества, в первую очередь «среднего класса» развитых стран. С точки зрения извлечения прибыли эти люди просто перестают быть производящим ресурсом и становятся чистыми издержками; соответственно, их потребление также становится для глобальных корпораций чистыми издержками, подлежащими неукоснительному сокращению, — особенно в условиях кризисов.

Это создает огромные и чисто экономические проблемы, связанные с потенциально существенным сжатием совокупного спроса (так как «лишние» люди постепенно неизбежно сокращают свое потребление), которые, тем не менее, второстепенны по сравнению с социальными.

Квинтэссенция социальных проблем заключается в том, что относительно цивилизованное существование не просто значительной, но основной части человечества становится нерентабельным.

В настоящее время видится лишь два принципиальных выхода из этой ситуации.

Если целью существования человечества остается получение прибыли (то есть оно продолжает существовать в рамках рыночной парадигмы и доминанты поведения), главная задача, которая объективно стоит перед ним, заключается в сначала социальном редуцировании (то есть минимизации потребления), а затем и в физическом истреблении собственной нерентабельной части. Именно в истреблении, так как поддержание любого, сколь угодно нищенского существования миллиардов людей, не имеющих возможности приносить прибыль глобальным корпорациям, означает для последних непроизводительную трату ресурсов.

Побочными, вспомогательными задачами является поддержание если не довольства, то хотя бы покорности уничтожаемых, а также (что не менее важно) видимости гуманизма этого процесса, чтобы непосредственно осуществляющие его менеджеры не чувствовали себя людоедами. Насколько можно судить, способом решения второй задачи как раз и является пресловутый «экспорт демократии» и «общечеловеческих ценностей», позволяющий возлагать на сами уничтожаемые общества ответственность (в том числе и в их собственных глазах) за все, что творят с ними глобальные корпорации и управляющие системы.

В настоящее время, насколько можно судить, никто в управляющих системах развитых стран (и тем более в глобальных управляющих системах) не намерен отказываться от наживы как смысла существования (как человечества, так и своего собственного) — и, соответственно, стихийно решается именно задача массового истребления людей.

В разных регионах Земли в зависимости от культурных доминант сложившихся там обществ сформировались три базовые модели ее решения.

Население Африки (по этому же пути движется «Большой Ближний Восток») удерживается в нищете, социальном хаосе и истребляется болезнями (от СПИДа до лихорадки Эбола): это путь «биологической утилизации».[217] Его суть заключается в снижении уровня индивидуального потребления до незначительного для глобальных корпораций уровня, во многом компенсируемого за счет нелегальной коммерческой деятельности (нерегулируемых торговли оружием[218] и добычи природных ресурсов, наркоторговли, а также использования бандитов — например, сомалийских пиратов и нигерийских повстанцев — для корректировок глобальных процессов при помощи кризисов).

Второй путь решения описанной выше задачи — социальная утилизация: бывший «средний класс» превращается в «людей трущоб», поведение которых описывается уже не столько социальными, сколько биологическими закономерностями. Это реалии Латинской Америки и, в меньшей степени, Восточной Европы, включая Россию и другие страны СНГ.

В обоих случаях уровень потребления утилизируемого населения сводится на столь низкий уровень, что глобальные монополии не ощущают это потребление как значимый убыток или упущенную прибыль. В то же время слабость инфраструктуры (в том числе социальной) делает положение населения соответствующих регионов крайне уязвимым, и его резкое сокращение может не только произойти из-за техногенных, экологических или социальных катастроф, но и пройти незамеченным общественностью развитого мира.[219]

Наиболее остро задача утилизации внезапно ставшего убыточным «среднего класса» стоит в развитых странах, где эта категория населения наиболее многочисленна и обеспечена, а значит, ставшие неоправданными для глобальных монополий расходы на него являются максимальными.

Развитая часть Европы, как обычно, решает вставшую перед ней историческую задачу наиболее комфортным способом; помимо сокращения населения за счет его комфортабельной индивидуализации, это развитие наркомании.

Важным шагом на этом пути, насколько можно судить, стало исступленная поддержка европейскими государствами (а отнюдь не только одними США) независимости Косово,[220] что де-факто означало придание государственного статуса наркоторговцам (да и в целом наиболее жестокой в Европе этнической организованной преступности).

Другим инструментом истребления европейского «среднего класса» при помощи его форсированной наркотизации представляется масштабная, проводимая Всемирной организацией здравоохранения и многими национальными правительствами кампания по распространению метадона (синтетического заменителя героина, потребляемого без риска заразиться СПИДом или гепатитом С и D). Эта кампания, по сути дела, означает физическое уничтожение наркоманов: если с героина при помощи интенсивной (и дорогостоящей) терапии можно «вернуть» примерно 30 % его потребителей, то метадоновый наркоман в принципе не имеет никаких шансов на излечение.

Таким образом, глобальная экономическая депрессия, ускоряя обеднение американского и европейского среднего класса (при том, что в США этот процесс идет значительно дольше и быстрее, чем в Европе), создает предпосылки для ускоренной утилизации нерентабельной части населения Земли. Принципиально важно, что утилизация эта будет происходить в первую очередь не столько в и без того уже нищих, сколько в первую очередь в развитых странах. Причина проста: именно они, как было отмечено выше, обладают наиболее массовым и обеспеченным (и, соответственно, наиболее затратным с точки зрения глобальных корпораций) «средним классом».

Над конкретными механизмами «окончательного решения» (если пользоваться нацистской терминологией) вопроса его утилизации, насколько можно судить по целому ряду обсуждений и контактов в мировой аналитической среде, уже бьются лучшие умы глобального управляющего класса «новых кочевников».

Единственная альтернатива этой людоедской перспективе — изменение цели, а значит, и самой парадигмы развития человечества: переход массового индивида от существования ради прибыли к существованию ради совершенствования и саморазвития.

К сожалению, этот путь представляет собой зияющую неизвестность в прямом смысле этого слова.

Дальше всех по нему прошел Советский Союз, — но его попытка, несмотря на колоссальные достигнутые успехи (ибо «новая историческая общность людей — советский народ» все же существовала, хотя и была создана «железом и кровью»), трагически провалилась. Китай, зайдя на этом пути в чудовищный и кровавый тупик, свернул с нее сам ради национального возрождения, пути к которому его руководство искало на сравнительно традиционных направлениях.

Сегодня механизмы и даже массовые индивидуальные (не говоря уже о коллективных) мотивы движения по этому пути остаются пугающе неопределенными. Человек в массе своей по-прежнему остается хотя и общественным, но животным, причем снижение среднего морального и интеллектуального уровня в последние три десятилетия в Европе и Америке вполне заметно. Не только способы, но и мотивы обуздания звериной части природы каждого из нас при движении к столь неопределенной цели, как «личное самосовершенствование», непонятны.

Однако эту проблему, под грузом которой надломилась и рухнула советская цивилизация, придется решать — под страхом наступления новых «темных веков» и драматического снижения численности человечества. В ходе которого и мы, и наши дети можем умереть значительно раньше отведенного нам природой срока, а наша культура может быть полностью утрачена.

Все более ясное понимание этого пугает интеллектуальную часть развитых обществ и, в том числе, интеллектуальную часть глобальных управляющих сетей Запада. Насколько можно судить по ряду косвенных признаков, в них продолжаются глубоко скрытые дискуссии о выборе между сохранением привычной мотивации при превращении в людоедов или же сохранением привычной морали при превращении в столь же пугающее либеральных интеллектуалов подобие коммунистов.

При этом все сколь-нибудь значимые глобальные сетевые структуры, включая оба основных финансовых клана, оказались разделенными примерно пополам. Многочисленные открытые или рассчитанные на якобы нежелательную огласку призывы к выбору людоедской альтернативы, к физическому устранению «лишней» части человечества, доступные стороннему наблюдателю и производящие на него глубокое впечатление, свидетельствует о жесткой внутренней дискуссии, ибо адресованы внутренним оппонентам, просто невидимым извне.

Прошлый раз подобное наблюдалось во время подготовки и начала агрессии США и их сателлитов по НАТО против Югославии в 1999 году. Тогда все управляющие и значимые политические системы Запада также были расколоты на сторонников и противников этого нападения примерно поровну, что не позволило дискуссиям вырваться за их пределы и обусловило решающее влияние внешнего (сначала американского, а затем российского коллаборационистского[221]) воздействия.

Подобное «внесистемное» разделение — признак близящегося слома старой системы управления. Он показывает, что выбор, делаемый в ее организационных рамках, содержательно перестает укладываться в них и требует себе нового структурного выражения (которое, впрочем, так может и не быть найдено, как показывает «постюгославский» опыт западных обществ).

Впрочем, в рассматриваемом нами случае принятие решения существенно упрощается естественной склонностью финансистов к сохранению чисто рыночной мотивации: им значительно легче стать рыночными людоедами, чем внерыночными гуманистами — второе будет означать для них принудительное перерождение, в то время как первое сохранит их природу, самооценку и мироощущение.

Вторым важным фактором, толкающим глобальные финансовые сети западной цивилизации к стратегической поддержке людоедства против гуманизации, представляется погружение развитой части человечества в глубокий моральный кризис, а точнее — его освобождение от пут традиционной морали, последовательное и уверенное расчеловечивание.

Пример 29

Расчеловечивание Запада

Проявление морального кризиса современной западной цивилизации и, шире, всего человечества может наблюдать каждый из россиян, тесно соприкасающийся с экспатами.[222] Как правило, одно из наиболее ярких и неожиданных впечатлений от их значительной части — отсутствие у них внутренней, собственной морали: они легко принимают правила игры обществ, в которые погружаются, и совершенно не стыдятся испытывать удовольствия, обычные для этих обществ, но запрещаемые их собственной моралью.

Отсутствие у значительной части развитых обществ внутренней, собственной морали, которой они уверенно следовали бы без внешних институциональных подпорок подтверждает чудовищный опыт трагедий, разыгрывающихся в районах стихийных бедствий (как, например, во время затопления Нового Орлеана в 2005 году).

Таким образом, мораль является для значительной части развитых обществ исключительно внешним, но не внутренним, институциональным, не личностным фактором стабилизации общества — и, как всякий внешний для личности фактор, она вырождается и теряет не только эффективность, но и простую адекватность.

Внутреннее освобождение личности от всякой морали, происходящее в современных развитых обществах, делает в конечном счете неизбежным и ее внешнее освобождение от нее, от есть разрушение внешних институтов морали и расчеловечивание, дегуманизацию этих обществ не только ко внешнему миру (что, в общем, уже произошло), но и по отношению к самим себе и к своим членам.

Вероятно, завершение процесса дегуманизации произойдет под давлением кризиса пенсионной и социальной систем развитых стран (предвестие этого красочно и вполне убедительно описал бывший спичрайтер Клинтона Кристофер Бакли в книге «День бумеранга»), который будет ставить каждого индивидуума в положение бескомпромиссного выбора между личным и коллективным благосостоянием[223] и тем самым разрушать внутреннюю солидарность соответствующих обществ.

11.3. Китайский сетевой дракон и его проблемы

Образование неформальной глобальной управляющей сети на основе ресурсов современного Китая не просто облегчается, но и прямо диктуется самим характером китайской культуры и истории.

С одной стороны, даже если не рассматривать опыт средневековых китайских мореплаваний, «вскрытие» Китая колониальными державами в последней четверти XIX века, создав в нем колоссальные социальные проблемы, привело к массовой эмиграции китайцев, интенсивность которой вынудила, например, США ввести жесточайшие ограничения ради сохранения этнокультурного баланса американского общества (да и просто рабочих мест).

Способствовала эмиграции и длительная война с Японией, и гражданская война, тем более, что обе сопровождались чудовищными массовыми зверствами (вроде нанкинской резни или блокады Чаньчуня), и итоговая победа коммунистов. При этом с началом экономических реформ эмиграция не наказывалась (как из демографических, так и, насколько можно понять, из стратегических соображений): скажем, семья студента, уехавшего учиться за границу и не вернувшегося, не подвергалась сколь-нибудь значимым репрессиям.

Понятно, что длительный опыт жизни не просто «в рассеянии», но и в тесной связи с зарубежной диаспорой не просто существенно облегчает формирование транснациональных хозяйственных сетей, но и предопределяет его. В этом отношении китайцы весьма близки евреям и армянам, а скорее всего, значительно превосходят их.

Даже само слово «эмигрант» на китайском языке означает не «отрезанный ломоть», как на нашем, но, напротив, — «мост на Родину». Таким образом, эмиграция изначально воспринимается китайской культурой (в том числе современной культурой управления) не как сборище потенциально опасных врагов, но как зарубежное продолжение Китая, как способ осуществления влияния далеко за его пределами.

С другой стороны, — во многом благодаря наработанной за столетия культуре эмиграции, — китайское общество является сетевым по самой своей природе, что в полной мере выражается афоризмом «Китай не огражден государственными границами; Китай там, где живут китайцы».

Весьма существенно и то, что одной из исторически присущих Китаю форм самоуправления и самоорганизации являются тайные общества; эмиграция усилила историческую традицию по их созданию и сделала многие из них транснациональными, а затем и глобальными.

Формирование эмигрантами из Китая собственных замкнутых сообществ, живущих по собственным законом и не допускающих внешнего вмешательства в свои дела, прямо предопределяет неформальность управляющих систем. Эта неформальность общественных связей является одной из важнейших черт не только эмигрантской, но и всей китайской культуры, в том числе культуры управления.

Китайская цивилизация накопила колоссальный исторический опыт именно неформальных взаимодействий и не собирается отказываться от него, ибо он является одной из ее ключевых особенностей, одним из ее принципиальных конкурентных преимуществ. Исторические описания даже формально непримиримых противоборств[224] кишит эпизодами не только совместных действий вроде бы принципиально противостоящих друг другу сил, но и, что представляется даже более важным, — согласованными действиями «по умолчанию». В этих действиях ненавидящие друг друга и жестоко воюющие друг с другом стороны достигают общей цели без всяких даже теневых контактов, демонстрируя тем самым высочайший уровень взаимопонимания.

Так, по воспоминаниям китайских официальных лиц, приведенных Г. Киссинджером в его «О Китае», обстреливая тайваньские острова через день, а не постоянно, власти континентального Китая передали тайваньским властям сигнал о нежелательности их отступления с островов, которые не были приспособлены для обороны, так как находились у берегов континентального Китая, далеко от Тайваня. Это было необходимо властям КНР для поддержания напряженности и вовлечения в конфликт США для сохранения возможности влиять на них и манипулирования ими. Руководство Тайваня поняло этот сигнал правильно и не вывело свои войска с островов, несмотря на потери.

Сетевой и неформальный характер управления, свойственный китайской культуре, не только качественно повышает эффективность китайского государства (так как неформальные сети, включая даже преступные, сравнительно легко превращаются в проводников его политики), но и накладывает на него дополнительные, порою весьма обременительные обязанности.

Так, когда после обеспечения видимого успеха экономических реформ (на первом этапе заключавшихся, по сути дела, в привлечении денег эмигрантов в континентальный Китай) китайскому государству удалось обеспечить серьезное влияние на общины эмигрантов, ему, насколько можно понять, пришлось длительное время использовать это влияние отнюдь не для достижения каких-либо содержательных целей своей политики. Главной его задачей оказалось, насколько можно судить, миротворчество: недопущение резни между враждующими общинами выходцев из различных регионов континентального Китая, которые оказались соседями в различных фешенебельных районах США и некоторых других тихоокеанских стран.

Тем не менее, уже в начале 2000 годов как крупные диаспоры за пределами Китая, так и основные тайные общества, за исключением Фаньлунгун, довольно эффективно — и, разумеется, также скрытно — контролировались китайскими властями.

Наличие разветвленных и в основном неформальных китайских глобальных сетей, как коммерческих, так и технологических, и политических позволяет рассматривать нынешнее руководство Китая как глобальную финансовую управляющую сеть, потенциально равнозначную группам Ротшильдов и Рокфеллеров, а может быть, и им обоим, вместе взятым. Практически полная непрозрачность, затрудняющие понимание ее образа действия и мотиваций, цивилизационные отличия, а также молодость (исключающая наличие даже исторических исследований ее особенностей) существенно повышают ее эффективность.

Поэтому, несмотря на стратегический союз с группой Ротшильдов, китайский глобальный капитал вполне может до начала кризиса Китая или в его ходе достичь самостоятельности и стать как минимум одной из трех доминирующих сил современного мира.

В то же время китайская глобальная финансовая управляющая сеть, пользуясь терминами Гегеля, является таковой еще «в себе», а не «для себя»: она далеко не полностью осознает как свои возможности, так и ограничения, накладываемые на нее ее растущей мощью.

Это вызвано невероятной скоростью ее развития и, в особенности, усиления. Возвышение Китая, его выход на авансцену глобальной политики был и остается стремительным, далеко опережающим все мыслимые планы. Не стоит забывать, как в середине 2000-х годов китайское руководство безуспешно пыталось снизить темпы экономического роста хотя бы до 8 % во избежание «перегрева» экономики. В результате рост влияния Китая далеко обогнал возможности его управляющих структур даже не по использованию, а хотя бы по пониманию этого влияния.

Сегодняшнее китайское руководство напоминает актеров, которые, благодаря длительным титаническим усилиям прорвавшись на первый план, чтобы играть главные роли в пьесе, совершенно неожиданно для себя обнаружили, что пьеса-то не написана, и придумывать ее предстоит им самим, прямо по ходу стремительно разворачивающегося действа.

Китайские аналитики признают, что сознание современной китайской управляющей системы в целом отстало от расширения сферы ее влияния и увеличения совокупной мощи последнего. В результате она, влияя в ходе решения своих текущих задач на весь мир не осознаваемым ею образом, вызывает столь не представимые ею заранее и оказывающиеся неожиданными (а часто и болезненными) обратные воздействия.

Этот феномен «внезапной обратной связи» является одной из основных проблем современной китайской управляющей системы, совершенно неожиданно для себя оказавшейся глобальным игроком с региональным сознанием.

Специфика китайской культуры, жестко утилитарной, прагматичной и склонной воспринимать (в том числе не осознаваемо) некитайскую часть человечества как варваров, способствует упрощению трудного положения китайской элиты путем постановки китайской глобальной мощи исключительно на службу решения текущих собственно китайских проблем. Учет глобальных последствий своих действий (кроме грозящих китайским интересам непосредственно) в этом случае не производится принципиально: основной недостаток просто начинает восприниматься если и не как достоинство, то просто как одна из характерных черт, имеющих полное право на существование.

Это существенное упрощение ситуации для китайского управления уже в ближней перспективе угрожает превращением его в потенциально разрушительный фактор для Китая, — а значит, и для всего мира.

11.4. Публичность как маскировка и национальный ренессанс

Болтун. Всегда молчит.

А. и Б. Стругацкие

Непубличность, скрытость — естественная специфика деятельности глобальных финансовых сетей. Тайна многократно увеличивает силу — и не только возможностью совершения внезапных действий, обладающих вследствие внезапности большими шансами на успех, но и, что порой бывает не менее важным, провоцированием у конкурентов либо противников совершенно безосновательных страхов.[225]

Между тем наше время недаром называют временем принудительной открытости: упрощение коммуникаций не только создает объективные технологические предпосылки транспарентности, но и делает ее категорическим условием эффективности в новой, современной реальности.

Таким образом, глобализация ставит финансовые управляющие сети в противоречивое положение: привыкшие к непубличным действиям и, более того, привыкшие использовать свою скрытность в качестве одного из основных конкурентных преимуществ, они оказались в ситуации, в которой прозрачность воспринимается как абсолютная норма, как не подлежащий обсуждению стандарт.

Выход был найден, как обычно в таких случаях, в извращении стандарта, — в том, что еще Ленин описывал словами «формально верно, а по сути издевательство».

Сочетание формальной прозрачности с эффективным сокрытием содержательной информации (актуальной еще и потому, что факт существования глобальных финансовых управляющих сетей к началу глобализации стал достоянием общественного сознания) достигается целым рядом разнообразных инструментов. Почетное место среди них занимает «белый шум»: распространение колоссального объема разнородной и интересной самой по себе, но совершенно не относящейся к делу информации.

Пример 30

«Гламур» как инструмент сокрытия информации

Частным случаем «белого шума» относительно глобальных управляющих сетей является информация о светской жизни: терабайты мельчайших незначимых подробности из мельтешения мириадов персонажей разнообразных тусовок надежно хоронит под своими завалами случайно просачивающуюся информацию о передвижениях и встречах тайных властителей нового мира. Да и о них гораздо проще узнать кличку и даже меню их любимого пуделя, чем хотя бы меню их собственных обедов.

Забавно, что официальные лица, возможности которых существенно сужены по сравнению с представлениями о них основной массы граждан, подражают представителям глобальных управляющих систем в этом отвлечении общественного внимания на мелочи. Представляется, что причиной этого является не только политика информационной безопасности, но и элементарное чванство: стремление подражать заведомо более влиятельным людям, власть которых часто неизвестна широкой общественности, но хорошо известна им самим.

Помимо «белого шума», важным проявлением извращенной прозрачности является фиктивная демократичность — возведение формальных демократических институтов в абсолют, полностью извращающий их существо и надежно отграничивающий основную массу граждан даже развитых стран от реального принятия наиболее значимых для их будущего решений.

Когда Джавахарлал Неру в конце 50-х и начале 60-х годов прошлого века провозглашал, что «Индией управляют управляемые», он, скорее всего, сам верил в это или, по крайней мере, искренне стремился к этой цели.

Однако в настоящее время в большинстве случаев такие публичность и демократизм не более чем эксплуатируют хорошо известные психологам «технологии вовлечения». Они создают у управляемых иллюзию участия в принятии и даже самостоятельной выработки решений — и тем самым возлагают на них (причем в их собственных глазах!) ответственность за последствия реализации этих решений. По сути дела этого всего лишь способ обеспечить согласие угнетаемых с угнетением, эксплуатируемых — с эксплуатацией, а в перспективе — и согласие утилизируемых со своей незавидной судьбой.

Именно поэтому демократия не как содержательное явление (общественное устройство, позволяющее максимально полно учитывать существующие в обществе мнения и интересы), но именно как заведомо формальный набор институтов стала подлинным фетишем развитых обществ.

Наиболее полным выражением, подлинным апофеозом извращения прозрачности к настоящему времени представляется «политическая игротехника» первой избирательной кампании Обамы.

Целый народ — причем народ наиболее развитой в мире страны — был вовлечен, по сути дела, в игру, в которой люди действовали, даже не пытаясь осознавать ответственности за свои действия. В результате президентом США стал человек, о котором всем было известно практически все, — кроме главного: чьи интересы и каким именно образом он намеревался выражать.

Да, возможно, это не было известно даже ему самому (людей, играющих предназначенные им роли, далеко не всегда извещают о предстоящих им судьбах), — однако глобальные управляющие сети (и не только крупнейшие, которые названы выше) возлагали на него определенные надежды и строили связанные с ним определенные планы. Эти надежды и планы и есть его стратегия — пусть даже и вынужденная, — и люди, открыто и публично избравшие этого самого открытого и публичного из всех политиков США (если вообще не мира), не знали о них практически ничего!

Таким образом, формальная публичность стала к настоящему времени эффективным инструментом сокрытия намерений и манипулирования обществами, применяемыми в первую очередь глобальными управляющими сетями (просто потому, что их положение наиболее соответствует требованиям применения этого инструмента).

А это значит, что, к сожалению, формальная демократия, основанная на стандартном наборе демократических институтов, не способна ограничить скрытое влияние и, более того, разрушительный произвол глобальных управляющих сетей. Она ведь сама является не только средством реализации ими своих интересов (при помощи извращения публичности), но и, более того, средой существования этих сетей.

Их сдерживание объективно требует ограничения стандартных демократических институтов, отступления от формальной демократии ради восстановления демократии содержательной (неуклонные попытки чего, собственно говоря, и наблюдаются в США после 11 сентября 2001 года).

Опорой в сдерживании глобальных управляющих сетей должны стать все те национально и культурно обособленные силы, которые в силу самого своего существования воспринимаются представителями этих сетей, этими глобальными «кочевниками», новым глобальным правящим классом как непримиримые враги, подлежащие уничтожению.

Это фундаментальное противоречие глобализации является объективной предпосылкой для восстановления национального единства, ибо противоречия между интересами народов и глобальных сетей или, выражаясь классовым языком, между глобальным управляющим классом и отдельными обществами, низведенными до положения объектов эксплуатации этим классом, неизмеримо глубже и острее, чем классовые противоречия внутри обществ.

Основной проблемой каждого общества оказывается способность выявить внутри себя «пятую колонну» представителей глобального управляющего класса и освободиться от ее влияния возможно более гуманным по отношению к ним способом (хотя главным критерием успеха и, более того, продолжения существования обществ и народов будет именно лишение этих людей всякого влияния).

Исчерпание возможностей дальнейшей интеграции и неминуемый, хотя и частичный, откат к протекционизму создает объективные экономические предпосылки (необходимые, но и в коем случае не достаточные!) для успеха нового витка «национально-освободительной войны» в этом, современном, глобализированном виде, — против «новых кочевников».

И Китай, принципиально не приемлющий формальную демократию по западному образцу (в том числе и в силу горького исторического опыта эпохи Чан Кайши) и жестко защищающий свою внутреннюю жизнь от внешнего влияния, неминуемо станет не только одним из центров глобального управляющего класса, но и одним из флагманов этой войны.

Исход этого противоречия, как и процесс его развертывания, представляется в настоящее время в высшей степени неопределенным.

Глава 12

Культурные барьеры и таинственная цикличность истории

На протяжении своей 4700-летней практически непрерывной письменной истории Китай регулярно переживал периоды возвышения и падения.

Строго говоря, принципиальное отличие от других цивилизаций заключается не в самой цикличности развития (диалектику, в конце концов, никто не отменял), а в способности Китая неуклонно, раз за разом выживать в своих падениях, которая и позволяет проявиться этой цикличности наглядным и однозначным образом.

Расцвет цивилизации, как правило, сопровождался накоплением богатств и усложнением социума.

Первое вело к росту социальной напряженности, так как бесправные и удерживаемые на грани выживания низы начинали требовать своей доли общественного пирога (при этом разнообразные тайные общества, опирающиеся на беднейших крестьян, но имеющие заметное политическое влияние, исторически являются такой же естественной и неотъемлемой формой самоорганизации китайского социума, что и семья).

Второе способствовало усложнению и разбуханию бюрократии, которая становилась слишком масштабной и потребляла чрезмерную часть общественного продукта, но при этом в силу сложности своей структуры запутывалась в себе самой и утрачивала эффективность.

В результате рост протестов накладывался на падение эффективности управления, его качественное удорожание и рост интриг внутри него, что создавало полноценный кризис, иногда разрешаемый внешним завоеванием.

При этом качество китайской культуры (включая, разумеется, управление и производство) было настолько высоким, что завоеватели, будь они варварами-маньчжурами (как в случае последней династии), или соседями, или восставшими крестьянами не заменяли ее своей, но старались максимально использовать, вливая свое вино в китайские имперские мехи и весьма быстро перерабатываясь в соответствии с их стандартами.

Китайская культура, включая механизм управления, таким образом, переваривала все внутренние и внешние разрушающие влияния, сохраняя себя в целости и медленно совершенствуясь, несмотря на действительно чудовищные социальные катаклизмы и колоссальные жертвы.

Как шутят синологи (но, разумеется, всего лишь только шутят в расчете на не интересующуюся темой аудиторию), первая безупречно мирная передача власти за всю историю случилась в Китае в 2002 году, — «возможно, из-за общего эмоционального шока, вызванного терактами 11 сентября предыдущего года».

Накопление значительного количества внешних вызовов и внутренних диспропорций позволяет предположить, что в настоящее время Китай приближается к моменту качественного перелома, традиционной смены тенденции от возвышения к новому провалу и погружению во внутреннюю смуту.

Самые разнообразные показатели — от динамики экономического развития до перерождения правящей элиты из патриотов в менеджеров и смены общественной психологии — вместе с рядом профессиональных синологов указывают на 2017–2019 годы как на период возможного драматического катаклизма.

Разумеется, он далеко не предопределен, и Китай теоретически может не только преодолеть, но и попросту не допустить его. Вместе с тем по ряду направлений своего развития, — и далеко не только по рассмотренным выше экономическим, экологическим и социально-психологическим параметрам, — Китай вплотную приблизился к пределу своих возможностей, кажущемуся объективным.

Прежде всего, бурное, уверенное и, что не менее важно, независимое развитие Китая поневоле превратило его во второе по значимости и влиянию государство мира после США.

Стремление же обеспечить безопасность своего развития от возможных американских ударов властно диктует ему превращение по вторую сверхдержаву — и, начав формирование семи крупных авианосных соединений (флотов, по американской терминологии), а также создание надежного транспортного трансъевразийского пути на европейский рынок («новый Шелковый пояс» или «путь» по наиболее распространенной исторически обусловленной, но лексически неточной трактовке), Китай встал на этот путь и начал уверенное и быстрое движение по нему.

Возвышение Китая, превращение его во вторую мировую державу и происходящий на наших глазах возврат от «однополярного мира» тотального американского доминирования к новой биполярной системе (при которой история заключается в стратегическом противостоянии сколь угодно тесно связанных друг с другом экономически США и Китая, сдерживаемом «акторами второго уровня» в виде Евросоюза, Японии, Индии и, если удастся, России) автоматически превращает его в альтернативу американскому пути развития и Западу в целом, в некую новую надежду для всего мира.

Парадокс заключается в том, что Китаю это категорически не нужно: играть роль примера для всего человечества он не хочет и не может, в первую очередь потому, что оно ему глубоко безразлично.

Китайская скромность (до самого последнего времени его руководители официально провозглашали его бедной страной, ссылаясь на ВВП на душу населения, и получали соответствующую помощь ООН) и категорическое нежелание играть какую бы то ни было глобальную роль вызваны далеко не только завещанным Дэн Сяопином стремлением экономить силы для развития и избегать конфликта с американскими «хозяевами мира» до тех пор, пока в этом конфликте Китаю не будет гарантирована победа.

Значительно более важным является то, что Китаю действительно глубоко безразличен весь остальной мир: китайская культура предельно китаецентрична, и лидерство в мире, населенном варварами, является несчастьем и трагедией, но в принципе не может быть целью.

Поэтому китайские специалисты не только маскируются и стремятся накопить силы, не ввязываясь в преждевременные конфликты, когда отрицают претензии Китая на глобальное лидерство и отказываются даже обсуждать конфликты, не затрагивающие непосредственно интересы Китая (правда, по мере развития последнего и расширения его влияния таковых становится все меньше).

Глобальное лидерство действительно не является и просто не может быть целью носителя китайской культуры по той же причине, по которой большинство взрослых не может прельщать лидерство в группе дошкольников.

Стремление Мао Цзэдуна к превращению Китая в лидера «третьего мира» и к всемерной популяризации своих идей за пределами своей страны было не более чем проявлением давно изжитого современным Китаем постколониального синдрома, стремления доказать (в том числе и самому себе) свое равноправие с «великими державами». Цель была достигнута мирным путем — успешным социально-экономическим развитием, — и о ней забыли.

Китай смотрит внутрь себя, и его стремительное расширение, вызванное погоней за истощающимся спросом, а затем и ресурсами, поставило его в глубоко противоестественное, противоречащее всем его диктуемым его культурой склонностям положение, чреватое постоянным внутренним напряжением.

Хотите смутить китайца — выразите свой восторг движением Китая к глобальному лидерству. Когда это сделал президент Путин, китайские комментаторы буквально разрывались между желанием не обидеть его (что они понимали как свою политическую ошибку) и необходимостью исправить допущенную им ошибку содержательную: Китай думает о себе, а отнюдь не об отношении к себе окружающего мира, по-прежнему глубоко безразличного ему.

Вместе с тем Китай не может и игнорировать окружающий мир. Одним из парадоксов его стремительного возвышения является качественное усиления влияния на него внешних влияний, — и китайское руководство с середины «нулевых» годов прекрасно отдает себе отчет в том, что не может не то что контролировать, но даже и просто прогнозировать реакцию остального мира на свои успехи.

Развиваясь в соответствии со своими внутренними потребностями, Китай осуществляет мощную и разнообразную экспансию, изменяя окружающий мир, — но в силу культурно обусловленной замкнутости на себя и свои интересы не может в полной мере оценивать последствия своих действий для мира и, соответственно, его ответную (в том числе и стихийную реакцию) на свои собственные действия.

Сначала китайские специалисты полагали это «болезнью роста», результатом слишком быстрого увеличения масштабов деятельности Китая, которая временно опередила его аналитические возможности. Однако сохранение данной ситуации на протяжении вот уже почти целого десятилетия порождает подозрения в том, что не универсалистская, а этнически ориентированная культура Китая сдерживает (по крайней мере, пока) его возможность понимать представителей остальных культур и прогнозировать их массовое поведение, в том числе и в значимых для Китая направлениях.

Это создает трудности для повседневного развития, но, главное, кладет вряд ли преодолимую преграду его превращению в мирового лидера.

Помимо того, что Китай не хочет им быть, он по тем же самым культурным причинам и не может им быть, ибо мировой лидер невозможен без универсальной ценности, предлагаемой им всему остальному миру и которую тот в принципе может принять.

Этноцентричность китайской культуры, ее принципиально ориентированный на саму себя, не мессианский характер исключает возможность ее превращения в глобальную альтернативу универсалистским и экспансионистским идеологиям вроде западного либерализма, арабского политического ислама или остающегося потенциальной возможностью коммунизма.

Китай существует для китайцев, — а китайцем, при всем желании, нельзя стать: им можно только родиться. Поэтому Китай, подавая всему миру пример успешного развития вопреки давлению глобального бизнеса, на основе своих собственных сил, остается лишь примером и не может объединить мир вокруг себя в альтернативный проект.

Национализм китайской культуры ставит жесткую и вряд ли преодолимую преграду возможности превращения Китая в глобального лидера: ему нечего предложить остальному, некитайскому миру в силу собственного равнодушия к нему. Этот мир, строго говоря, не представляет для него непосредственного интереса и потому не может быть превращен в его продолжение.

Другое ограничение, рассмотренное выше, — сдерживание свободы творчества рамками культурно обусловленного коллективизма. Китайское руководство вот уже скоро полтора десятилетия прилагает титанические усилия для преодоления этого барьера, но нет никакой уверенности в том, что народ, пусть даже сколь угодно великий, сможет преодолеть ограничение, порождаемое его собственной повседневной культурой.

Между тем, не начав в массовом порядке самостоятельно открывать новые технологические принципы и создавать на основе этих открытий свои собственные технологии, Китай не сможет стать полностью, технологически независимым от Запада.

Не создав собственных технологий, он будет вынужден пользоваться технологиями своих конкурентов, что не позволит ему ни освободиться от их влияния, ни победить их в глобальной конкурентной гонке. Постоянное совершенствование новых технологий порождает технологический монополизм: их обладатель получает основную часть доходов от их использования, а главное — удерживает всех пользователей (даже контрабандных, не платящих за их применение) в рамках своей технологической парадигмы и связанных с нею стандартов (в том числе управления), не позволяя им разрабатывать оригинальные подходы и самим получать связанную с этим сверхприбыль.

Ограничение доходов, с одной стороны, и доступных технологических решений, с другой надежно удержит Китай в зависимости, символом которой стала так называемая «ловушка высоких технологий».

Это значит, что, не решив задачу обеспечения массовой свобод творчества, Китай не сможет стать полностью суверенным и будет, хоть и слабо по сравнению с другими странами, но зависеть от своих стратегических конкурентов, которые в силу сохранения технологического монополизма так и останутся более развитыми и богатыми, чем он.

Таким образом, беспрецедентно долго и успешно развиваясь, Китай стремительно идет к положению глобального лидера, не желая этого и не имея возможности стать им в полной мере — ни в культурно-политическом, ни в технологическом плане.

Эта поразительная ситуация драматического противоречия реальности не только с желаниями, но и с возможностями крайне опасна для него.

Стремясь к достижению независимости от Запада, к окончательному искуплению своего длительного колониального позора и к возвращению естественного для своей культуры положения наиболее мощной цивилизации мира, Китай не может предложить человечеству войти в свою цивилизацию в силу ее этнического, а не политического или идеологического характера. Тем самым он создает предпосылки для стратегического противоречия, причем не с одним лишь глобальным угнетателем в лице глобальных монополий или «золотого миллиарда», но со всем остальным миром.

С другой стороны, его движение к могуществу сможет быть успешным лишь в случае достижения технологического суверенитета, что требует (для обеспечения массового свободного творчества) определенного преодоления собственной культуры, — скорее всего, невозможного.

Таким образом, стремительное и уверенное возвышение Китая наталкивается сегодня не только на недостаточность его экологического потенциала или совокупного спроса, который может предъявить человечество на его товары, но, что значительно более серьезно, на ограниченность его собственной цивилизационной природы, — на барьеры, воздвигаемые его собственной культурой.

Столкновение с этими барьерами, вынуждая Китай пытаться преобразовать собственную социально-психологическую природу, грозит ему огромным и пока не осознаваемым в полной мере перенапряжением, способным в очередной раз привести эту великую цивилизацию к, разумеется, временному, но от этого отнюдь не менее болезненному и разрушительному (в том числе и для всего остального мира) краху.

Таким образом, существует значительный риск того, что в 2017–2019 годах Китай обрушится в глубокий системный кризис, что, скорее всего, приведет к быстрому (хотя и не молниеносному) срыву человечества в глобальную депрессию.

Данное развитие событий представляется наиболее вероятным, хотя, разумеется, невозможно полностью исключить других вариантов развития событий, — в частности, срыва мировой экономики в глобальную депрессию до 2017 года по причинам, не связанным непосредственно с Китаем, или удержания финансовой стабильности при помощи тех или иных экстраординарных мер в течение некоторого времени и после снижения темпов его экономического роста ниже 4 %.

Пример 31

От сяо кана к да туну:

Китай всего лишь сосредотачивается

Справедливости ради следует отметить, что китайское традиционное сознание, напротив, связывает период 2017–2019 годов со столь же кардинальным, но при этом крайне позитивным изменением: переходу от «приемлемого», по конфуцианскому учению, общественного устройства «малого процветания» (сяо кан, задачу достижения которого ставили после решения наиболее насущных хозяйственных проблем и Чан Кайши на Тайване, и Дэн Сяопин в КНР) к следующему, еще невиданному уровню развития общества, — «идеальному» «великому единению» (да тун).

Общество сяо кан представляется китайцам максимальным уровнем общественного развития, доступным на основе прагматизма, всеобщего стремления к личной индивидуальной выгоде.

Переход к да тун предполагает коренное преобразование самой природы как общества в целом, так и отдельно взятого человека, который станет воспринимать себя единым целым с обществом, неразрывно связанной с ним его неотъемлемой частью, а управление будет осуществляться на основе уже не интересов, но этики.

Весьма существенно, что жалобы носителей западной культуры на «расчеловечивание» индивидуума в связи с развитием информационных технологий, на утрату суверенитета личности, этого главного достижения эпохи Просвещения, на возвращение личности в характерное для Средних веков слитно-роевое существование с точки зрения взаимодействия личности и общества в китайской традиции представляются предвестием их «великого единения», то есть не угрозой, а возможностью.

Как отмечает российский синолог А. Девятов (П. Гваськов), «китайцы в своей истории несколько раз доходили до рубежа, когда должны были перейти к нему (от сяо кана к да туну — прим. авторов), но так и не переходили. Уже семь раз Китай переживал цикл малого процветания. Восьмой — для китайцев значит самое богатое, самое успешное. Это и есть «китайская мечта», о которой говорит председатель Си. И она должна наступить к 2019 году».

Таким образом, наблюдаемый извне качественный рост проблем Китая самим Китаем, возможно, видится совершенно иначе, — как нарастание новых качеств, подготавливающих переход общества на принципиально новый, еще никогда не достигавшийся им уровень совершенства.

Пока весь мир, реагируя на китайскую экспансию, ожидает от Китая глобальной стратегии и сознательных усилий по преобразованию мира, сам Китай по-прежнему сконцентрирован лишь на собственном развитии и совершенствовании. Он действует во внешних для себя пространствах лишь по мере необходимости, рассматривая эти действия лишь с точки зрения подготовки (в том числе концентрации ресурсов) к своему переходу в качественно новое состояние личности и общества, — состояние, которое, возможно, в принципе нельзя будет понять извне.

Часть V

Китай для России: ключевой партнер и постоянный вызов

Глава 13

Углубление сотрудничества как категорический императив

Китай принципиально не вступает в союзы: это противоречит самой его культуре (то есть мировосприятию и образу деятельности), предельно прагматичной и ориентированной исключительно вовнутрь, на собственные интересы и, соответственно, его стратегии.

Тем не менее, близость (хотя, как это ни прискорбно, далеко не общность) стратегических интересов России и Китая предопределяет необходимость взаимовыгодного углубления и развития сотрудничества наших стран. Даже вероятные в них (хотя и по принципиально разным причинам) социальные потрясения и политическая дестабилизация не отменят действия базовых, объективных факторов, обуславливающих нашу совместную работу, — и потому сохранят взаимную потребность в совместном развитии.

13.1. Общие интересы в глобальной политике

Новый глобальный класс собственников и управленцев объективно, вне зависимости от желаний и пристрастий отдельных своих членов противостоит разделенным государственными границами обществам не только в качестве одновременного владельца и управленца (нерасчлененного «хозяина» сталинской эпохи, что, кстати, является приметой глубокой социальной архаизации), но и в качестве глобальной, то есть всеобъемлющей структуры.

Этот глобальный господствующий класс не привязан прочно ни к одной стране и не имеет внешних для себя обязательств: у него нет ни избирателей, ни налогоплательщиков. Акционеры же его в массе своей не имеют возможности влиять на управление формально принадлежащей им собственностью и, главное, не хотят влиять: по сути дела они хотят быть не акционерами, а пенсионерами, что им в целом и удается.

В силу самого своего положения «над традиционным миром» он враждебно противостоит не только экономически и политически слабым обществам, разрушительно осваиваемым им, но и любой национально или культурно (и тем более территориально) самоидентифицирующейся общности как таковой, — и в первую очередь традиционной государственности.

Под влиянием формирования этого класса, попадая в его смысловое и силовое поле, государственные управляющие системы перерождаются. Верхи государственного управления начинают считать себя частью не своих народов, а глобального управляющего класса. Соответственно, они переходят от управления в интересах наций-государств, созданных Вестфальским миром, к управлению этими же нациями в его интересах, то есть в интересах конгломерата борющихся друг с другом глобальных сетей, объединяющих представителей финансовых, политических и технологических структур и не связывающих себя с тем или иным государством.

Естественно, такое управление осуществляется в пренебрежении к интересам обычных обществ, сложившихся в рамках государств, и за счет этих интересов (а порой и за счет их прямого подавления). Именно переход к такой модели «внешнего» по сути, хотя и по-прежнему государственного по форме управления грозит Китаю при завершении процесса смены поколений управленцев, описанного выше.

На наших глазах и с нашим непосредственным участием мир вступает в новую эпоху, основным содержанием которой становится национально-освободительная борьба обществ, разделенных государственными границами и обычаями, против всеразрушающего господства глобального управляющего класса.

Это содержание с новой остротой ставит вопрос о солидарности всех национально ориентированных сил — ибо традиционная разница между правыми и левыми, патриотами и интернационалистами, атеистами и верующими теряет значение перед общей перспективой социальной утилизации, разверзающейся у человечества под ногами из-за агрессии «новых кочевников».

Практически впервые в истории теряют значение и противоречия между патриотами разных стран, в том числе и прямо конкурирующих друг с другом. Они, как правило, оказываются совершенно незначительными перед глубиной общих противоречий между силами, стремящимися к благу отдельно взятых обществ, и глобального управляющего класса, равно враждебного любой обособленной от него общности людей. В результате появляется объективная возможность создания еще одного, — как ни парадоксально, патриотического Интернационала, объединенного общим противостоянием глобальному управляющему классу и общим стремлением к сохранению естественного образа жизни и суверенитета своих народов.

Прообразом и зародышем этого патриотического Интернационала, пусть и чрезмерно бюрократизированным, представляется БРИКС, идеологическим и содержательным стержнем которой являются, на взгляд авторов, именно Россия и Китай.

Наши страны и народы совместно не приемлют комплексной системы диктата глобальных монополий, маскирующегося под диктат США и получившего шокирующего образованного человека своей содержательной нелепостью наименование «однополярного мира».[226]

Уничтожение этого диктата возможно только за счет появления новых «центров силы», неминуемое соперничество между которыми, к сожалению, сделает мир более хаотичным и опасным, напоминающим межвоенный период «борьбы всех со всеми» значительно сильнее, чем упорядоченную послевоенную эпоху «борьбы двух систем».

Однако близость стратегических интересов России и Китая позволят (и уже позволяет) нашим странам и народам (как и другим членам БРИКС) тесно координировать свои действия и помогать друг другу, существенно уменьшая как глобальную нестабильность и неопределенность, так и конкретные риски для нас.

Принципиально важно, что сотрудничество России и Китая бросает вызов не только материальной, но и идеологической гегемонии Запада. Исторически легитимность этой гегемонии опирается на присвоение западной цивилизацией всего античного наследства: она представляет себя единственной наследницей Древней Греции и Древнего Рима, а с ними — и всей европейской культуры, последовательно и принципиально отказывая в этом наследии России и, более того, прилагая поистине титанические усилия для ее всяческого унижения и оскорбления.

Россия же искренне воспринимает Москву как Третий Рим, причем не столько в узко-религиозном, сколько в универсально-культурном плане, считая себя неотъемлемой частью европейской цивилизации (и равноправным с Западом наследником ее древности), а в последние годы, по мере дегуманизации европейских обществ, — и единственным наследником подлинно европейских ценностей, все более последовательно отрицаемых США и самой Западной Европой.

Возвышение Китая кардинально расширяет пространство культурной, цивилизационной по свой природе конкуренции. В силу незападной природы ее нового, китайского фактора укрепление последнего объективно играет на руку России, вынужденной поневоле противостоять нежно любимому ею Западу и получающей наглядное подтверждение того, что внеевропейскость (энергично и последовательно навязываемая ей Западом в конкурентных целях) отнюдь не означает второсортности.

Помимо культурного и цивилизационного аспекта этого процесса, важен и аспект геополитический: укрепление Китая (и вероятное превращение его в океанскую державу) взрывает традиционную геополитику и буквально выворачивает ее наизнанку.

Партнерство России и Китая восстанавливает единство едва ли не мистического «хартленда» Евразии, создавая новую влиятельную в мировом масштабе и, более того, самодостаточную после распада глобальных рынков целостность. Принципиально важно, что ее внутренние структуры окажутся в недосягаемости для традиционных для Запада деструктивных воздействий (по крайней мере, для той их части, которая безопасна для самого Запада).

В частности, вне досягаемости США окажутся внутренние транспортные пути Евразии, что сделает их сравнительно безопасными и обеспечит качественно новой, сухопутной глобализации, возможность которой олицетворяется в настоящее время Россией и Китаем, конкурентное преимущество перед глобализацией морской, ставшей синонимом США.

Прямой доступ китайских товаров в Европу, скорее всего, приведет к завоеванию ее рынков (благодаря в первую очередь ее деиндустриализации и обеднению по восточноевропейской модели из-за «вскрытия» ее экономики американцами в результате создания трансатлантической зоны свободной торговли). Однако этот же процесс может обеспечить Евразии как целому экономическую самодостаточность, — в отличие от США, которые лишатся в результате глобальной депрессии как финансового, так и политического доминирования.

В результате США из всеобъемлющей морской державы вроде Британской империи превратятся в большой остров, уже не доминирующий над «Большой Землей», но, наоборот, отрезанный от нее и лишенный необходимого ему для выживания контроля за ней.

Финансово-инновационная цивилизация США, в отличие от производящего Китая (и Евразии в целом), в принципе не способна к самодостаточности; поэтому развитие событий по описанному сценарию неминуемо приведет к ее болезненному краху и устранению с мировой арены наиболее страшного сейчас участника глобальной конкуренции.

Принципиально важно, что сближение и координация внешнеполитических действий России и Китая качественно усиливает позиции сторонников международного права, последовательно и публично отрицаемого США (по крайней мере, со зверских бомбардировок Югославии в 1999 году).

Нарушая международное право всегда, когда им это нужно (особенно яркие примеры — уничтожение Ирака в 2003 году, серия государственных переворотов в виде «цветных революций», организация войн в Ливии и Сирии, привод к власти нацистов на Украине), извращая его по своему усмотрению и широко используя самую откровенную ложь, США и их сателлиты по НАТО к настоящему времени, по сути дела, разрушили международную правовую систему.

Конечно, право всего лишь закрепляет тот или иной баланс сил, — и резкое изменение последнего после уничтожения Советского Союза не могло не привести к соответствующему изменению и международного права.

Проблема заключается в том, что США, опьянев в 90-е годы от своего доминирования и безнаказанности, не изменили сложившиеся к тому времени правовые нормы, а попросту отбросили их как досадную и не имеющую смысла помеху свободе их произвола.

Между тем такие нормы категорически необходимы для нормального развития, и произвол США стал одним из факторов сдерживания развития всего человечества.

Естественно, этот произвол начал все в большей степени наталкиваться на сопротивление — сначала неперсонифицированной политической среды, а затем уже и самоорганизующихся ее элементов, в том числе в форме укрепления взаимодействия России и Китая.

Надо отметить, что помещение Китая в «стратегическую изоляцию» является давней и хорошо осознаваемой китайским руководством задачей американской внешней политики, нацеленной на максимальное затруднение развития главного конкурента США.

В частности, знаменитая «перезагрузка» российско-американских отношений, всячески разрекламированная американской стороной, на практике свелась к ультимативному требованию к России в одностороннем порядке, без каких бы то ни было компенсаций и обоснований разорвать стратегическое партнерство с Китаем и максимально сократить контакты с ним.

Когда представители российского руководства выразили недоумение такой постановкой вопроса и попросили американцев хотя бы обосновать свою позицию, те смертельно обиделись и, насколько можно судить, совершенно искренне расценили такое поведение как осознанно враждебное и направленное на провоцирование конфронтации между Россией и США.

Укрепление взаимодействия России и Китая даже самим своим фактом (и тем более сознательным сотрудничеством по стабилизации ситуации) сдерживает разгул американского произвола и служит, таким образом, фактором нормализации международных отношений, создавая предпосылки для перевода их на правовые основы и восстановления таким образом международного права.

Для России это выгодно еще и заблаговременным закреплением ее позиций в мире, к которому движется современное человечество и который отчасти уже сформирован. Его основа — противостояние США и Китая, острота и разрушительность которого сдерживаются «державами второго уровня»: Евросоюзом, Японией, Индией и, возможно, Россией (если наше руководство будет достаточно эффективным). Все остальные страны не будут играть практически никакой самостоятельной роли, и их перспективы, как правило, весьма незавидны.

Сотрудничество с Китаем (но, разумеется, лишь в рамках стратегического партнерства, то есть без отказа, даже частичного, от своих интересов) увеличивает потенциал России и повышает ее шансы остаться, несмотря на все предстоящие нам сложности, в ряду «держав второго уровня», сохраняющих свое влияние на развитие всего человечества.

Для понимания перспектив взаимодействия с Китаем исключительно важной представляется взаимодополнямость наших экономик: каждая из них имеет в изобилии ресурс, дефицитный для его партнера. Так, Россия имеет значительные запасы в целом плохо используемого сырья, а Китай — колоссальное количество рабочей силы (хотя допустить ее оседания на наших территориях совершенно недопустимо, так как это может привести к утрате последних) и практически неограниченные свободные капиталы.

Однако значительно более существенно, что наши экономики взаимно дополняют друг друга не только по имеющимся ресурсам, но и по специфике культуры.

Прежде всего, иероглифический характер китайской письменности и характерная для «ирригационной цивилизации» массовая культура объективно сдерживают творчество, жизненно необходимое для конкурентоспособности в современном мире. Россия же в силу не только своей истории и текущих политических обстоятельств, но прежде всего в силу особенностей культуры является подлинным конвейером по производству самого дефицитного человеческого «сырья» — творцов и революционеров.

Кроме того, китайская культура способствует исключительной тщательности и кропотливости при выполнении монотонных операций. Согласно распространенному мнению, это исторически связано со спецификой крестьянского труда при посадке риса, в ходе которой монотонные тяжелые операции должны выполняться с высокой точностью.

Русская же культура не терпит монотонности в работе и всячески сопротивляется ей; именно поэтому конвейерные производства в нашей стране были заметно менее эффективны, чем на Западе и тем более Востоке. Мы привыкли рассматривать эту свою особенность как досадный и сильно мешающий нам недостаток, но на самом деле он является оборотной стороной колоссальных производственных возможностей, связанных с описанным выше «русским способом производства».

Специфика русской культуры в производственной сфере заключалась, во-первых, в переносе ремесленнических навыков в индустрию, что вело к значительной тщательности обработки изделий и повышало их качество, и, во-вторых, в артельной по сути дела организации труда на фабриках. Последнее существенно повышало эффективность коллективного труда[227] и привело на излете Советской власти к формированию в рамках «бригадного подряда» индустриальной формы артели.

Если китайская культура способствует конвейерному труду, то русская — более современным, индивидуализированным формам организации производства. В рамках этих форм даже сборка одинаковых изделий ведется по принципу не «один человек — одна операция», а «бригада — группа операций», что обеспечивает большую гибкость, несущее психологическую разгрузку разнообразие, а главное, позволяет привносить элементы творчества даже в рутинную работу.

Это различие превращает российскую и китайскую производственные культуры не в конкурирующие, а во взаимно дополняющие и качественно повышает эффективность кооперации двух экономических организмов.

Сотрудничество с Китаем крайне полезно для России и потому, что китайская модель общественного развития, строго говоря, представляет собой советскую модель, не только приспособленную к современным условиям и технологиям, но и свободную от весьма глубоких искажений и извращений (как бюрократических, так и сугубо идеологических), привнесенных в периоды правлений Хрущева и Брежнева.

Как известно, еще в 1938 году малый бизнес (в тогдашних терминах — кооперативный сектор) давал 6 % производства всей советской промышленности. Ему были созданы льготные условия развития, и он был весьма значим не только в потребительском, но и в высокотехнологичном секторе; достаточно указать, что в его рамках работало даже два научно-исследовательских института, производились все первые советские радиолы и телевизоры.

Частная инициатива развивалась в рамках плановой экономики как дополняющий и отчасти корректирующий ее элемент вплоть до Хрущева, в своем прыжке к коммунизму объявившего ей бескомпромиссную войну. При Брежневе же государство прекратило системную борьбу с нелегальным частным сектором, смирившись с ростом его влияния, который в целом ряде союзных республик приобрел в конце его правления выраженный политический характер.

Китайское руководство, осуществляя рыночные реформы, обеспечивало жесткое сохранение за государством «командных высот» в экономике (прежде всего в виде финансовой системы) при постепенной, плавной передаче частному сектору все более крупных и значимых торговых и производственных мощностей.

При этом государство сохраняло свою ответственность перед обществом, в целом, насколько можно судить, утраченную в нашей стране уже в конце 70-х годов и точно исчезнувшую вместе с Советским Союзом (за исключением полугодового кризисного функционирования правительства Примакова-Маслюкова после катастрофического дефолта 1998 года).

Прямого заимствования заслуживают многие управленческие технологии современного Китая, применяемые на самых разных (вплоть до высших) уровнях государственного и корпоративного управления. Стандартная со времен демократически (и потому прозападно и антикитайски) настроенных помощников Горбачева отговорка о том, что «для этого в России слишком мало китайцев», здесь не работает. Ведь критически значимая часть этих технологий создавались на основе русской культуры в рамках Советского Союза и были всего лишь заимствованы у нас же Китаем (разумеется, с последующей переработкой и адаптацией).

Понятно, что, чем теснее сотрудничество, тем выше уровень взаимопонимания и взаимного доверия и тем легче осуществлять необходимое современной России заимствование управленческих технологий.

* * *

Разумеется, несмотря на все изложенное выше, всякий партнер Китая должен быть внимательным, энергичным и постоянно проверять, не переместился ли он незаметно для самого себя из-за стола в тарелку своих уважаемых партнеров.

Это не должно быть источником мании преследования или синофобии, напоминающей шизофрению, а то и примитивную пропаганду в стиле государственного департамента США,[228] — надо всего лишь помнить, что совершающий ошибку сам несет всю полноту ответственности за ее последствия, и это совершенно нормально.

Глава 14

«Жёлтая опасность»: реалии и мифы

Ключевое направление американской стратегии по изоляции Китая — подрыв его сотрудничества с Россией. Понятно, что простейший способ ликвидировать или хотя бы ограничить взаимовыгодное сотрудничество — до смерти запугать его слабейшего участника. И усилия в этом направлении предпринимаются с начала 90-х годов.

Правда, когда Китай еще только вставал на ноги, Россию пугали не его грядущей мощью, а его слабостью. Еще в 1992 году американские пропагандисты, действующие под прикрытием разного рода аналитических структур, и их либеральные подпевалы в тогдашнем российском руководстве настойчиво проповедовали неизбежный, по их мнению, уже в самом ближайшем будущем распад Китая наподобие Советского Союза.

Зачем развивать отношения со страной, которая не сегодня-завтра рухнет? — вопрошали нас почти четверть века назад не потому, что верили в это сами, а для того, чтобы не допустить стратегического союза наших стран.

Сегодня американская пропаганда продвигает иной тезис: признавая, скрепя сердце, что китайская культура крайне благоприятствует гениальному по эффективности копированию и улучшению, она концентрируется на трудностях, испытываемых этой культурой при массовом создании и продвижении на рынки чего-либо принципиально нового. После чего делается, как минимум, весьма спорный вывод о невозможности исправить этот недостаток, из чего делается заведомо ложный вывод о неизбежности стратегического поражения Китая в глобальной конкуренции (так как в ней можно прекрасно себя чувствовать и без создания собственной «технологической пирамиды», даже находясь в «ловушке средних доходов»).

Данный вывод представляется всего лишь вариацией на тему запугивания образца 1992 года: мол, всякое долгосрочное сотрудничество с заведомым аутсайдером, обреченным на историческое поражение, не только бессмысленно, но и крайне опасно для России, — и потому она должна идти в рабство к Западу, в первую очередь к США!

Американская пропаганда в России (и в особенно в ее руководящем слое) активизировалась после того, как Китай не проявил никакого интереса к концепции «глобального кондоминимума G2». Он рассматривался как замена выработавшей свой ресурс G8 и увязшей во внутренних противоречиях G20; в рамках данной концепции предполагалось, что все мировое развитие должно определяться США и Китаем.

О важности этой концепции для американского истеблишмента свидетельствует то, что сформулировать и публично провозгласить ее было доверено престарелому Киссинджеру, — наиболее комфортному для китайского руководства авторитетному представителю США. Именно Киссинджер в начале 70-х годов первым в западном руководстве осознал сигнал, поданный Мао Цзэдуном США в виде провокаций на границе с Советским Союзом и обеспечил налаживание американо-китайских отношений как ключевой части плана по «стратегическому окружению» нашей страны.

Однако Китай в силу культурной специфики не интересовался тогда (как не интересуется и сейчас) глобальным управлением как таковым, без привязки к решению своих конкретных задач, и избегает вступать в какие бы то ни было особые отношения с кем бы то ни было (и тем более со своим ключевым конкурентом, рассматриваемым им часто и в качестве прямого врага), так как это в принципе может привести к неприемлемому для него ограничению его возможностей в отношении третьих стран. Кроме того, китайское руководство прекрасно понимало, что в рамках «глобального кондоминимума» ему неизбежно будет отведена роль младшего партнера, к тому же еще и несущего свою долю ответственности за часть американских авантюр.

В результате отношение Китая к наивной американской попытке обмануть его, пусть и вложенной в уста почтенного и сохранившего ясный ум старца, носило откровенно юмористический характер.

Связанные с этим болезненные американские переживания лишь усилили антикитайскую пропаганду (подаваемую, как обычно, в обертке якобы беспристрастной аналитики) и, в частности, запугивание российского общества китайской угрозой.

Официальные медиа (и, в особенности, телевидение), равно как и различные политологические центры, энергично и разнообразно эксплуатируют тему «китайской угрозы» для России. Подробно и глубокомысленно обсуждается «желтое проникновение» в Сибирь и на Дальний Восток, концентрация экономической и военной мощи КНР и слабости позиций России на всем протяжении российско-китайской границы. Целый вал исследований настойчиво указывают на то, что России не выжить по соседству с Китаем без надежного западного, а точнее, американского «военного щита».

Эта тема не нова. По имеющимся данным, еще в 1997 году на одной из конференций Трехсторонней комиссии в Португалии верный проводник интересов США Гайдар в своем выступлении прямо заявил американским генералам и дипломатам о «срочной необходимости ввести патрулирование американских подлодок и кораблей на Дальнем Востоке для защиты Российской Федерации от готовящейся китайской агрессии».

Этот горячечный пропагандистский бред разоблачило время, но он по-прежнему используется либеральным кланом, имеющим колоссальное влияние на все государственное управление России. Идея превращения нашей страны в передовую линию западной обороны от «китайского красного монстра» (с которым сам Запад будет в это время прекрасно сотрудничать) является одной из ключевых тем либерального лоббирования практически на всех уровнях.

Понятно, что ухудшение отношений России и Китая (не говоря уже об их стравливании, являющемся мечтой американских стратегов) ослабит их позиции, в том числе в глобальной конкуренции, и за счет этого качественно укрепит шатающееся в ходе глобального кризиса положение США.

Вместе с тем невозможно отрицать реальность объективной «китайской опасности» для России.

Стремительно пустеющий, нищающий и скатывающийся едва ли в хаос бунта Дальний Восток (в котором уже несколько лет назад появились вполне реальные партизаны, вызвавшие бесхитростным лозунгом «Бей ментов» сочувствие едва ли не всей России) представляет собой все более зияющий вакуум по соседству со страной, численность безработных в которой почти вдвое превышает численность всего населения России.

Простое сопоставление строго логичной и созидательной политики китайского руководства, которое занимается не спекуляциями, а развитием своей страны, за коррупцию расстреливает, а не назначает на высокие должности, не уничтожает доставшуюся ему от предков единую энергосистему, а создает ее практически на пустом месте, — вызывает вполне понятный и обоснованный ужас.

Развитие Китая — не только страшное обвинение в адрес российского руководства. Это еще и фактор страха: если сосед растет и крепнет, а твоя страна деградирует на глазах — опасения вполне понятны. Особенно если обратить внимание на практическое уничтожение российской армии, боеспособность которой, несмотря на исправление многих разрушительных действий Сердюкова и поставки некоторой новой техники, существует, по-видимому, только в официальном бреду, — и на настоящее, а не фиктивное перевооружение армии китайской.

Справедливо рассматривая мощную армию как необходимый инструмент защиты своих неотъемлемых интересов, руководство Китая не пренебрегает и «военным кейнсианством», используя развитие военной экономики как инструмент стимулирования экономического развития и технологического прогресса.

Результат — быстрая и глубокая модернизация китайской армии. Конечно, мир, скользящий в глобальную депрессию, становится все более опасным и мало предсказуемым, что резко повышает потребность в надежных и эффективных вооруженных силах. Но не следует забывать, что локальные конфликты, в которых, согласно официальным заявлениям, предстоит гарантированно побеждать китайской армии, совсем не обязательно связаны с Мьянмой и Вьетнамом или, несмотря на последние конфликты, с Японией и Тайванем. Ведь за последними маячит тень остающихся их стратегическим союзником США, в силу чего военный конфликт с ними имеет шанс оставаться локальным очень недолго.

Описанные выше растущий дефицит молодых женщин (который всегда повышает агрессивность общества), сложность психологии поколения «маленьких императоров», а также глубина социальных, региональных и политических проблем, которые даже не всегда удается продолжать скрывать, естественным образом порождает страх перед «китайской угрозой», в том числе и перед сугубо военной ее составляющей.

Китайской политикой возможный военный конфликт воспринимается пока, как представляется, в стиле Дэн Сяопина, — как не более чем дополнительный предохранительный клапан, служащий для сброса накопленной обществом и элитами избыточной энергии, а также для переформатирования элит. Однако для потенциального объекта военной агрессии, особенно ослабленного внутренними проблемами, даже самая деликатная реализация столь ограниченных задач может иметь не просто тяжелые (как для Вьетнама в 1979 году), но и, без преувеличения, фатальные последствия.

Эти понятные страхи активно раздувают западные пропагандисты и российские либеральные подпевалы. Страх представителей развитых стран понятен: Россия остается стратегическим партнером Китая, что при всех рисках существенно повышает устойчивость обоих стран при любой интенсивности «глобальной турбулентности». Мир расходится на макрорегионы — и при продолжении жестко антироссийского курса Запада отталкиваемая от Европы Россия может перестать балансировать между двумя мирами и занять роль «надежного тыла» Китая. Это укрепит основного стратегического противника США — и, учитывая их собственные проблемы, может существенно ухудшить их положение.

Поэтому подрыв российско-китайских отношений, возбуждение в России страха перед «желтой угрозой» и враждебности к Китаю представляется вполне логичным элементом глобальной конкуренции США против Китая.

И мы видим, что эти настроения растут.

И мы видим рост китайского влияния в России, подкрепляющий эти настроения.

Однако китайское влияние в России всегда, практически при любых обстоятельствах будет слабее западного: так устроена наша цивилизация, наша культура. Кроме того, влияние США имеет тотально разрушительную силу для русского социума, внедряясь и меняя само «ядро» нашей цивилизации. И это ежедневно делается через американизированное телевидение, американизированное образование и, наконец, через государственное внедрение американских постулатов «политической корректности» и «толерантности», давно уже называемой в силу ее разлагающего влияния «толерастией». В то же самое время китайское влияние практически не затрагивает наших встроенных и имманентных нам цивилизационных характеристик. Недаром еще Александр Невский сделал выбор в пользу взаимодействия с Ордой в противовес европейской католической экспансии, — а близкие в то время нам народы, сделавшие противоположный выбор и предпочетшие союз с Западом (или оказавшиеся не в силах сопротивляться ему), утратили своеобразие и самостоятельность, а в ряде случаев и просто перестали существовать.

Что же касается территориальной целостности России, говорить об угрозе китайской агрессии могут лишь люди, принципиально не желающие знать китайской культуры и современной китайской политики. Во-первых, традиционная ставка Китая состоит в движении на Юг. И это четко показывают как китайские эксперты, указывая на энергичные действия КНР по формированию совместной финансово-экономической зоны со странами АСЕАН, так и сама китайская политика, последовательно осуществляющаяся на протяжении последней четверти века.

Во-вторых, китайская стратегия заключается не в захвате, а в просачивании в направлении слабо контролируемых пространств. Китайская цивилизация не захватывает территории, а насыщает их собой и переваривает — причем многие страны Юго-Восточной Азии, экономики которых на 80 % контролируются китайцами (самый яркий пример — Малайзия, но есть и другие), сохраняют не только формальную, но и реальную независимость.

В-третьих, для основной массы китайцев российская территория слишком холодна, чтобы быть привлекательной, а многие наши обычаи просто опасны. Достаточно сказать, что из-за относительной дороговизны водки в Китае (государство проводит достаточно жесткую политику, стимулирующую сравнительно безопасное потребление больших объемов пива с низким содержанием алкоголя) китайцы не имеют привычки к крепкому алкоголю и в России зачастую просто спиваются, чего мы, как правило, не видим из-за закрытости китайских сообществ.

С точки же зрения стратегии Китай, по оценкам тех же китайских ученых и практических специалистов, прекрасно понимает хрупкость нынешней глобальной стабильности и поэтому максимально стремиться к сохранению нынешней расстановки мировых сил. Именно поэтому китайское государство приняло концепцию «гармонизации внешних и внутренних отношений», верность которой регулярно подтверждается.

В китайской экспертной среде хорошо осознается стратегическая важность России как «главного тыла» в предстоящем и неизбежном противостоянии с Америкой. Китайское руководство убеждено, что это противостояние уже имеет место и выражается в ряде региональных конфликтов (как широко известных, так и замалчиваемых) и в попытках США окружить КНР сплошной стеной сдерживания.

Однако главное противоречие в складывающихся отношениях между Пекином и Вашингтоном проявляется в идеологической сфере: США четко и последовательно делают ставку на внедрение «оранжевой перестройки и гласности» в китайскую внутриполитическую систему, на разложение Китая либеральными ценностями. А опыт в этом отношении Советского Союза и Горбачева хорошо усвоен китайскими стратегами (обсуждение будущих путей развития Китая вплоть до 2002 года в значительной степени шло в форме анализа советских реформ и российского развития). Вожделенное для США расчленение Китая приведет к миллионным жертвам и его отбрасыванию с пика цивилизационных процессов в кровавую тьму архаики. Ведь любое ослабление централизованного политического контроля тут же повлечет за собой экономический сепаратизм и социальные взрывы небывалого масштаба.

Наконец, последнее по порядку, но не по важности. Китайское руководство прекрасно сознает, что любая попытка территориальной аннексии с его стороны обрушит и без того шаткое равновесие в мире, вызовет волну синофобии и нанесет самому Китаю ущерб, несопоставимый с ресурсами сколь угодно больших захваченных территорий.

Поэтому до 2017, а скорее всего, до 2019 года (когда закончится очередной «большой цикл» развития Китая) реальной угрозы территориальной целостности России с его стороны практически не существует.

Потенциальные же опасности вызваны не интегральной мощью или враждебными устремлениями Китая, но чудовищной слабостью России и, в первую очередь, неадекватностью нынешнего российского государственного управления. Оздоровление нашего государства и общества, укрепив Россию, устранит и эти опасности, — хотя нам предстоит пройти еще долгий путь для того, чтобы доказать китайцам свое возвращение к нормальности от разрушительных либеральных реформ.

Обоюдное понимание высокой вероятности этой перспективы существует как в России, так и в Китае и представляется гарантом действительно взаимовыгодного, несмотря на все многочисленные проблемы и потенциально возможные инциденты, сотрудничества.

Глава 15

Диалектика глобального и регионального сотрудничества

Несмотря на стратегическое партнерство, в целом взаимодействие России и Китая носит многоуровневый и достаточно противоречивый характер.

Логика глобальной конкуренции объединяет нас: постоянная истерика Евросоюза по поводу «газовой зависимости» от России и блокирование «Южного потока», этой попытки России обезопасить свой экспорт в Евросоюз от неадекватности европейских же ставленников на Украине ведет к укреплению энергетического сотрудничества с Китаем.

Расширение санкционных ограничений в торговле с Западом также объективно повышает значение торговли с Китаем для России (в 2015 году товарооборот, как ожидается, превысит 100 млрд. долл., хотя для нашей страны это и будет всего лишь 10 %). При этом значительную часть товаров и технологий, получаемых Россией из США и Евросоюза, она может при желании легко начать получать из Китая — и это весьма жестко ограничивает возможности Запада по давлению на нашу страну.

В целом антироссийская стратегия Запада (доходящая до прямых подтасовок и клеветы, не говоря уже о грязных оскорблениях) буквально заталкивает Россию в возможно более тесное сотрудничество с Китаем.

Но и Китай, рассматриваемый США в качестве своего прямого противника (и не только в расплывчатой стратегической перспективе, но прямо «здесь и сейчас») и подвергающийся постоянным политическим, информационным, а при возможности — и экономическим атакам, тоже нуждается в «прочном тыле» — и справедливо рассматривает в качестве такового Россию.

При этом руководители обеих стран, хотя и с разной степенью последовательности, отрицают необходимость полного подчинения национальных государств глобальному бизнесу и растаптывания своих интересов ради обслуживающей его идеологии либерализма (проявляющейся у американцев в агрессивном навязывании своим относительно слабым партнерам «идеалов демократии», а у европейцев — «прав человека»).

Таким образом, стратегическое сотрудничество России и Китая оказывается более тесным, чем если оно было бы обусловлено только своей собственной внутренней логикой: глобальные обстоятельства, оказывая на двусторонние отношения серьезное давление, как бы спрессовывают их, — и делают их поэтому более интенсивными, чем даже, возможно, хотелось бы некоторым из их непосредственных участников.

Одной из порождаемых этой чрезмерной интенсивностью трудностей является реальная угроза поглощения Китаем южной части Дальнего Востока, Забайкалья и части Сибири, пусть даже и в средне — и долгосрочной перспективе.

Прежде всего, это вызвано заметным присутствием китайцев на территории России. Бравые официальные отчеты об их численности (34,6 тыс. в 2002 и 28,9 тыс. чел. в 2010 г.), якобы сократившейся за время между переписями населения на одну шестую, свидетельствует скорее о качестве их проведения, чем о реальности.[229]

Китайские эксперты еще в конце 2000-х годов признавали постоянное проживание в России не менее 2 млн. этнических китайцев; полная же численность «одновременно находящихся на территории» (включая сезонных рабочих, туристов и других приезжающих на короткое время) могла, по их оценкам, достигать и 3 млн. чел.

Российские и китайские официальные лица указывали и указывают на наличие паспортного учета пересекающих границу китайцев, на отсутствие в этом учете каких бы то ни было настораживающих тенденций и на примерное соответствие данных паспортного учета результатам переписей, однако они не в состоянии объяснить реальное количество китайцев на территории России, очевидное россиянам из личного опыта.

Возможным, хотя и весьма сомнительным объяснением представляется допущение некоторыми российскими аналитиками теоретической возможности въезда в Россию нескольких китайцев по одному паспорту с последующим честным выездом одного из них. Другой причиной может быть практическое отсутствие в течение долгого времени реальной охраны значительной части границы России с Китаем и Монголией.

При этом понятно, что кардинальное увеличение квоты на въезд в Россию рабочей силы из Китая, осуществленное в 2000-х годах, сделало полностью невозможным значительное сокращение находящихся на нашей территории китайцев, зафиксированное «переписью» 2010 года.

Между тем, полная замкнутость китайских общин, категорическое неприятие большинством их членов какого бы то ни было внешнего регулирования их жизни со стороны властей стран пребывания делает значительное число китайцев, находящихся к востоку от Урала, совершенно не зависимой от российского общества и слабо связанной с ним, но и при этом весьма тесно связанной с Китаем серьезной силой, — и в этом качестве грозной, хоть и, безусловно, потенциальной опасностью.

Целый ряд китайских (в основном студенческих и аспирантских) аудиторий, перед которыми приходилось выступать одному из авторов данной книги в 2000-х годах, уже тогда весьма живо интересовал вопрос о том, чьи — китайские или российские — законы будут действовать в Сибири, если большинством населения станут китайцы?

Между тем, поскольку китайские общины во всем мире живут исключительно по собственным внутренним законам, категорически не приемля вмешательство в свои внутренние дела никаких сил страны пребывания, в том числе и ее правовой системы, наиболее вероятно, что при достаточно значительной доле китайского населения, даже заметно меньшей половины, российские законы будут действовать на контролируемых им территориях исключительно формально, а в реальности жизнь будет регулироваться в основном китайскими обычаями, законами и интересами.

Это будет тем более серьезно, что несовершенство российской правовой практики (ориентированность права на интересы бюрократии, а не граждан и экономического развития, его внутренняя противоречивость, слабость правоприменения, включая распространенность самого грубого произвола и коррупции) в ряде случаев делает значительно более привлекательными для российских граждан и компаний китайские нормы ведения дел, несмотря на их крайнюю этническую ориентированность.

Поэтому при распространении в России китайских деловых (да и повседневных) норм и обычаев российские юридические и физические лица могут с радостью начать переходить на их использование в силу их большего удобства и даже человечности.

Для понимания близости перспектив такого перехода стоит отметить, что, по имеющимся данным, в Китае уже в настоящее время живет и работает более 100 тыс. граждан России. Правда, часть из них являются студентами, часть — пенсионерами (в Китае действует специальная программа, стимулирующая переезд российских пенсионеров в приграничные регионы Китая), а часть сдает свои квартиры в городах на российском берегу Амура и переезжает в более комфортные и безопасные условия на китайском берегу, живя на весьма ощутимую разницу.

На эту вполне очевидную перспективу накладывается рациональный и системный характер освоения Китаем российских рынков и в целом российской территории.

Пример 32

Экстерриториальность, системность, опора на государство: принципы китайского бизнеса

Согласно подробному анализу В. Г. Гельбраса, в 2001 году в Пекине было проведено совещание представителей китайских землячеств по всему миру, на котором помимо главы ведомства по делам хуацяо Госсовета КНР Го Дунпо, которому это полагалось по должности (хотя вместо него в работе форума мог принять участие и его заместитель) выступили заместитель председателя Госсовета Цянь Цичэнь и, главное, один из пяти высших руководителей Китая — член Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК, Председатель Народного политического консультативного совета Китая Ли Жуньхуань.

Уровень мероприятия был обусловлен его задачей: превращению китайских землячеств в инструмент реализации внешнеэкономической (как минимум) стратегии Китая и, вероятно, выработке соответствующих ей конкретных механизмов прямого взаимодействия китайского государства и объединений эмигрантов.

Представители государства указали китайцам, живущим в других странах, на недопустимость конфликтов между различными диаспорами и на необходимость максимального сотрудничества между ними, а также понимания тенденций развития страны пребывания.

Указывалось, что хуацяо должны стать «важной силой мирового научно-технического сотрудничества и обмена», что представляется прямым указанием на необходимость получения ими интересующих Китай технологий и научных достижений, создаваемых в стране пребывания (в том числе, безусловно, и путем прямого участия в научной работе, развивающейся на ее территории, и приглашения специалистов этой страны на постоянную работу в китайские научные центры). Вскоре эта установка была закреплена официальным решением китайского правительства.

Говоря об экономическом потенциале китайского бизнеса в России в самом начале 2000-х годов (неизмеримо выросшем с того времени), В. Г. Гельбрас отмечает, что по величине привлеченных валютных средств иностранцев работающий в Москве Банк Китая (Элос) превзошел Сбербанк, на долю которого приходилось лишь 13,8 % общей суммы таких средств.

Вскоре после описанного совещания (и, возможно, в качестве одного из методов решения задач, поставленных на нем китайским государством перед диаспорами), в китайской прессе был опубликован конкретный план освоения российского рынка китайскими производителями, основанный на весьма точном и подробном анализе российских реалий, — насколько можно судить, не менее качественном, чем материалы, которыми располагало в то время руководство России, включая Центр стратегических разработок, подготовивший стратегию социально-экономического развития страны до 2010 года.

Достаточно указать, что в этом документе был произведен даже расчет дефицита рабочей силы к востоку от Урала, который был определен в 5 млн. чел., даны точные характеристики российских местных и региональных властей, проявлено знание реалий приграничной и бартерной торговли.

Предполагалось использовать как главное «окно» для ввода товарных масс на территорию России Амурскую область, в которой сложился к тому времени наиболее либеральный режим приграничной и «челночной» торговли. Ключевым пунктом должен был стать приграничный китайский город Хэйхэ, который тогда еще только предполагалось сделать «крупнейшим центром оптовой торговли, нацеленным на Россию».

Одновременно с этим в крупнейших российских городах к востоку от Урала и в Перми предполагалось открыть крупные дистрибьюторские центры, управляемые непременно китайцами. (Что логично: зачем отдавать часть прибыли от своего товара в чужие руки? Любой ресурс должен быть выжат досуха, до последней копейки: китайский прагматизм весь в этом.)

Подчеркивалось, что «китайский международный торговый город на острове Хэйхэ и китайские центры в российской глубинке будут… образовывать закрытую надгосударственную структуру прямой, автономной реализации». Это указание на закрытость по отношению к внешним воздействиям и надгосударственный характер китайского бизнеса в России принципиально важно, так как подчеркивает его замкнутость и не только непрозрачность, но и стремление избежать какого бы то ни было контроля или регулирования со стороны «туземного» государства.

В качестве «опорных пунктов проникновения вглубь страны» предполагалось использовать Красноярск и Иркутск; опираясь на них, китайские специалисты призывали «излучать влияние, подобно радиации». (Весьма характерным и красноречивым представляется использование военной лексики для описания вроде бы сугубо мирной хозяйственной деятельности.)

Предполагалось создать туристическую трассу из Хэйхэ к Северному Ледовитому океану (насколько можно понять, это единственная часть плана, которую не удалось реализовать).

Связав воедино тесными дистрибьюторскими сетями Пермь, Челябинск, Екатеринбург Омск, Новосибирск, на их основе было намечено «сформировать… единый широкий рыночный покров», наброшенный на российскую территорию (в реальности, насколько можно судить, Новосибирск стал одним из главных центров распределения китайского импорта, потеснив в силу своего географического расположения и Красноярск, и Иркутск).

При этом землячества обеспечивали прием и наиболее рациональное использование китайцев, намеревающихся осваивать рынок Сибири и Дальнего Востока. В результате огромные экономические пространства и колоссальный спрос, игнорируемый российским государством, достались Китаю, бизнесмены которого, как мы видим, подошли к делу системно, комплексно и энергично.

Разумеется, помимо описанного плана действий были и другие, отличавшиеся в тех или иных деталях, однако они просто не были преданы гласности, — возможно, именно в силу своей большей успешности.

Да, конечно, это «всего лишь» бизнес, а еще не государство, — но генерируемые им финансовые потоки в сегодняшней российской общественной системе неминуемо несут с собой рост и сугубо политического влияния, как бы ни отрицали официальные лица растущее участие китайского капитала во внутрироссийских выборах и в целом политических процессах.

Кроме того, в середине 90-х российские военные были потрясены, обнаружив почти полную корреляцию мест расположения китайских сельхозартелей в Забайкалье и на Дальнем Востоке с местами, не наиболее благоприятными для ведения сельского хозяйства, а наиболее важных с военной точки зрения.

Возможно, именно это наблюдение стало причиной коренной модернизации системы стратегической обороны России в районе границы с Китаем, проведенной в конце 90-х годов. Представляется, что эта модернизация стала одним из немногих реальных достижений российского государства в то время и во многом способствовала укреплению и улучшению отношений с Китаем, увенчавшимся полным урегулированием всех приграничных вопросов (после передачи Китаю полутора островов на Амуре).[230]

Своевременность этой модернизации подчеркивает тот факт, что в середине 2000-х годов, по наблюдениям очевидцев, от исторической полосы укреплений, воздвигнутой против Китая по время обострения отношений (и включавшей в себя три линии вкопанных в землю танков ИС-2 и ИС-3) не осталось практически ничего, а сами танки были успешно сданы на металлолом в Китай — в ту самую страну, от возможной агрессии со стороны которой они были призваны нас защищать.

Китайский бизнес, проникая в рыночную среду России и перерабатывая ее, обеспечивает мощное китайское влияние без каких бы то ни было политических кризисов и изменений государственной политики.

При этом китайский бизнес, в значительной степени опираясь на собственную теневую банковскую систему (теневые китайские банки, никак не зарегистрированные официально, в значительном количестве существуют в России, по имеющимся данным, как минимум с начала 2000-х годов), практически независим от властей страны пребывания и является самостоятельной экономической и социальной, а значит, неминуем, и политической силы.

Ситуация усугубляется тем, что в сегодняшних условиях чрезмерная дороговизна дальних железнодорожных перевозок (вводимые для них скидки носят скорее символический характер), слабость инфраструктуры и нищета населения практически полностью лишает российское предпринимательство в Забайкалье каких бы то ни было иных рынков сбыта, кроме китайского.

По оценкам ряда специалистов, в 2000-х годах в Забайкалье и на Дальнем Востоке сложился динамический баланс, в рамках которого влияние китайского бизнеса в целом уравновешивалось влиянием российских, корейских и монгольских предпринимательских структур. Однако, когда президент Медведев декриминализировал контрабанду (насколько можно судить, под воздействием лоббистов хозяев этнического Черкизовского рынка в Москве, избежавших таким образом уголовной ответственности), этот баланс сил рухнул, и китайское влияние стало стремительно нарастать.

* * *

Таким образом, на глобальном уровне Россия и Китай являются стратегическими партнерами, и это партнерство по вполне объективным (в том числе и внешним для обоих стран) причинам будет углубляться и крепнуть.

На региональном же уровне точно так же нарастает объективная угроза переваривания целых регионов (и при том критически значимых для России), причем в силу не какой бы то ни было сознательной политики Китая в этом направлении (которая в настоящее время отсутствует, но в принципе может появиться и начать последовательно реализовываться), а прежде всего фатальной слабости России и принципиального отказа либеральной части ее руководства от какого бы то ни было социально-экономического развития страны.

В настоящее время и в обозримой перспективе важность глобального сотрудничества позволяет практически полностью компенсировать угрозу регионального поглощения. Характерно, что китайцы, будучи крайне недовольными низкими темпами реализации программы совместного освоения Сибири и Дальнего Востока (и даже не стесняясь в частных беседах называть их «саботажем»), тем не менее не ставили вопрос об этом слишком остро, ценя прежде всего именно успешное сотрудничество на глобальном уровне и совместное участие в глобальной конкуренции.

В то же время следует с беспощадной ясностью понимать, что срыв в глобальном сотрудничестве, чем бы он ни был вызван и как бы он ни был мало вероятен, неминуемо приведет к актуализации и выходу на поверхность регионального конфликта на практически всех территориях к востоку от Урала, в котором у России при сегодняшнем соотношении сил практически нет шансов.

Стратегическая перспектива нормализации положения и снятия противоречия между глобальным и региональным аспектами сотрудничества связана, как представляется, с грандиозным проектом строительства газопровода «Сила Сибири», обеспечивающего поставки газа в Китай.

Данный газопровод, как и нефтепровод «Восточная Сибирь — Тихий океан» (ВСТО), будет иметь ответвление на побережье Тихого океана, что позволит избежать превращения Китая в монопольного потребителя и, соответственно, связанной с этим возможности давления с его стороны (подобного тому, какой осуществила Турция в 90-х годах после строительства газопровода «Голубой поток» по дну Черного моря).

Главное же заключается в том, что в Китай будет поставляться лишь газ как энергетическое сырье; наиболее ценная его часть будет изыматься и перерабатываться мощным газохимическим комплексом, который предполагается построить в Амурской области. Помимо огромной коммерческой выгоды (эффективность газохимии примерно в семь раз выше, чем экспорта газа), этот комплекс станет реальным шагом в развитии Забайкалья и, если он будет принадлежать России, а не Китаю, сможет восстановить баланс влияния в этом регионе или, как минимум, существенно улучшить его в пользу России.

Заключение

Какой должна быть Россия перед лицом Китая

— Как живет Казахстан между Россией, население которой в десять, и Китаем, население которого в сто раз больше его населения?

— Как мышка в клетке с тиграми: очень умно и очень быстро.

Из разговора в кулуарах экономического форума

1. Россия после 2017 года: «великая пустота» или глобальный регулятор?

Необходимо понимать, что, даже при самом благоприятном из возможных вариантов развития событий, Россия в ближайшем десятилетии будет слаба по сравнению с развитыми обществами.

В самом деле: поскольку сложившаяся в нашей стране в результате последовательных и глубоких либеральных реформ коррупционная система является устойчивой и самодостаточной, она не поколеблется до тех пор, пока не проест все накопленные резервы — и технологические, и интеллектуальные, и человеческие, и валютные. После исчерпания процесса паразитирования на «советском наследстве» и нефтедолларах (разворовывание которых в соответствии с фундаментальным законом коррупционных процессов идет в среднесрочном плане быстрее их накопления при сколь угодно высоких ценах нефти) навязанная России политическая система, обрубившая в процессе самозабвенного воровства почти все «обратные связи», опрокинется в системный кризис.

Он будет исключительно болезненным: недавнее лихорадочное процветание коррумпированного чиновничества и крупнейших корпораций оставит после себя стране подлинное выжженное поле. «По Руси как Мамай прошел», — вещал в Госдуме после дефолта рвавшийся в премьеры Черномырдин, вынужденный, правда, сконфуженно замолкнуть после вопроса из зала — «Как фамилия Мамая?» — чтобы не называть свою собственную, а то и фамилию тяжело больного, но все еще всевластного тогда президента Ельцина.

В результате системного кризиса к власти в России, скорее всего, придут представители третьего-четвертого современного эшелона бизнеса и бюрократии (более высокие уровни почти в полном составе сбегут за рубеж, накопив достаточно средств для длительной комфортной жизни). Незначительность их влияния до начала системного кризиса предопределят слабую связь с глобальным управляющим классом и, более того, даже определенную враждебность по отношению к нему. Находясь на второстепенных позициях, эти люди объективно, в силу самого своего положения будут ближе к национальным, а не глобальным ценностям, являясь по сути дела национальной, а не глобальной элитой.

Это в принципе позволит им после прихода к власти проводить рациональную политику в интересах российского общества, а не глобального управляющего класса, — что, конечно, является всего лишь «необходимым, но отнюдь не достаточным условием» возрождения России.

Достаточным условием представляется их политическая и управленческая эффективность, а также искренность намерений. Первая не гарантируется никак и ничем (и именно с возможностью недостаточной эффективности связана вероятность провала попытки модернизации в условиях системного кризиса и необратимого разрушения российской цивилизации), а вот искренность намерений, как представляется, будет обеспечена их искренним ужасом перед возможностью повторения системного кризиса. Он продемонстрирует разрушительность следования глобальным ценностям на национальном поле настольно убедительно и ярко (пример этого кошмара уже дает Украина), что новые руководители страны будут всеми силами стремиться к максимально полному учету интересов и мнений общества, — созидая, таким образом, хотя и не формальную, но зато содержательную демократию.

Их ответственность перед российским обществом привет к проведению ими рациональной социально-экономической политики, направленной на реализацию национальных, а не клановых интересов, что в кризисных и посткризисных условиях будет означать авторитарную модернизацию (при этом уровень авторитарности, как представляется, практически не вырастет по сравнению с нынешним авторитарным загниванием).

Проведение разумной социально-экономической политики обеспечит развитие все более сложных технологий и неуклонный рост благосостояния, что приведет к постепенному развитию (в течение жизни одного поколения, то есть не более, чем за 25 лет) не только содержательной, но и формальной демократии в виде стандартных демократических институтов. Таким образом, Россия — разумеется, с поправкой на национальную культуру, — пойдет по своего рода «южнокорейскому пути».

Однако почти на всем протяжении движения по нему она будет оставаться крайне слабой, уязвимой перед внешними воздействиями, внутренне раздробленной и разрываемой глубокими противоречиями. Причиной тому будут не только разрушительные последствия системного кризиса, который многократно усугубит идущую на протяжении жизни более полутора поколений общественную деградацию, но и объективно присущая России глубокая внутренняя разнородность.

Слабость России наложит весьма жесткие ограничения на ее внешнюю политику и в целом на ее участие в глобальной конкуренции. Возможности силового воздействия на что бы то ни было значимое за ее пределами будут практически равны нулю; единственным способом не только развития, но и простого выживания станет организация балансирования устремлений более сильных участников глобальной конкуренции, в первую очередь США и Китая.

Пример 33

Китай и США: взаимное сдерживание в России

Еще в конце 1996 года представители американского государства в открытой и категорической форме сформулировали доктрину «интернационализации природных ресурсов Сибири».[231] Под «интернационализацией» понимался переход этих ресурсов под полный контроль глобальных корпораций, — в первую очередь, понятно, американских — под предлогом того, что российское государство и в целом российское общество-де продемонстрировало неспособность обеспечить их освоение — и тем более освоение «в интересах всего мирового сообщества».

Ослабление (а на практике полное разложение) российского государства в ходе и после президентских «выборов» 1996 года, дефолта и последовавшего за отставкой правительства Примакова-Маслюкова внутриполитического кризиса второй половины 1999 года естественным образом подстегнуло американские аппетиты.

Сдерживающим активность глобальных корпораций и США фактором стали, вопреки истерикам официальной пропаганды, не столько укрепление «вертикали власти» и «сувенирной демократии, но стремительное возвышение Китая.

Уже в начале 2000-х годов у российских аналитиков появился аргумент, который впервые за долгие годы были вынуждены воспринять их американские коллеги. Звучит он примерно так: «После «интернационализации» природных ресурсов Сибири, Забайкалья и Дальнего Востока единственной американской фирмой, которая сможет там работать, будет MacDonalds — и то исключительно по китайской франшизе». Угроза китайского освоения природных ресурсов, по тем или иным причинам вышедших из-под контроля России, является сегодня, в условиях фактической ничтожности российского государства, единственным способом их защиты от экспансии глобальных корпораций Запада и, в первую очередь, наиболее полно выражающих эту экспансию США.

Весьма существенно, что в 2003 году США не стали всерьез защищать М. Б. Ходорковского именно из-за твердого стремления последнего к строительству нефтепровода «Ангарск-Дацин», который связал бы Россию и Китай, превратив их в безальтернативных партнеров друг к другу, на технологическом уровне.

В тот момент «ЮКОС» находился буквально в шаге от превращения в стратегического партнера одной из крупнейших американских нефтяных корпораций (речь шла, насколько можно судить, о продаже ей блокирующего или чуть меньшего пакета акций). Благодаря этому американский глобальный бизнес прорывался бы в нефтяную промышленность России — достижение, значение которого можно осознать только в свете общеизвестного тогда, но сейчас уже прочно забытого намерения российского государства допустить в нефтяную отрасль только одну единственную глобальную корпорацию.

Таким образом, отказавшись от действенной защиты М. Б. Ходорковского и «ЮКОСа», американское государство тем самым предпочло пожертвовать исключительно значимой для себя (в том числе и с точки зрения описанной выше «доктрины интернационализации природных ресурсов Сибири») возможностью прорыва в российскую нефтяную отрасль ради блокирования эксклюзивного сотрудничества России с Китаем. (В результате на российский рынок триумфально вошла английская ВР, создавшая совместное предприятие с ТНК.) Такое жертвование собственными интересами свидетельствует об исключительной значимости, придававшейся американцами Китаю уже в начале 2000-х годов.[232]

Интересно, что осенью 2009 года в «ловушку Ходорковского» феерическим образом попал его антагонист — Путин. Посетив в качестве главы правительства Китай и нуждаясь в демонстрации успеха в очень непростых обстоятельствах (объем подписанных торговых и инвестиционных соглашений оказался почти в полтора раза меньше предварительно объявленного — 3,5 млрд. долл. против 5 млрд.), он пошел на принципиальные уступки, согласившись с разработкой китайцами российских месторождений с последующей переработкой сырья на китайской территории (перерабатывающие предприятия, впрочем, могут строиться и в России — при условии занятости на них китайских рабочих). По сути дела это представляется аналогом «доктрины интернационализации природных ресурсов Сибири», — но уже с китайской, а не американской точки зрения.

Можно предположить,[233] что соответствующая программа сотрудничества, рассчитанная на период до 2018 года и ориентированная, по сути дела, на «переваривание» Китаем Сибири, Забайкалья и Дальнего Востока, призвана (разумеется, с точки зрения китайского руководства) увенчаться присоединением указанных территорий к Китаю в 2019 году.

Понятно, что подписание подобного соглашения автоматически сделало В. В. Путина стратегическим противником американского государства и глобального бизнеса в целом, что весьма ярко проявилось в последующие годы, когда Запад сначала надеялся на приход к реальной власти «технического президента» Медведева, а затем, по сути дела, начал против Путина холодную войну.

Стратегическая задача России проста: ни при каких обстоятельствах нельзя допустить даже попытки военной аннексии Китаем Сибири, Забайкалья и Дальнего Востока.

Обсуждения в китайских СМИ и особенно в Интернете, появление качественно новых идеологем (в том числе излагаемых публично как заслуженными специалистами в области национальной безопасности, так и представителями общественности — например, в знаменитом сборнике «Китай сердится»), невозможных без как минимум попустительства государства, свидетельствует о том, что китайское общественное мнение под грузом объективных предпосылок постепенно склоняется к идее присоединения соответствующих территорий.

О прямой подготовке к такой попытке свидетельствуют широкомасштабные китайские военные маневры 2006 и осени 2009 года, в ходе которых значительные массы войск с боями стремительно проходили, ломая сопротивление условного противника, в первом случае тысячу, а во втором — две тысячи километров.

Аннексия Китаем Зауралья с его быстрой и необратимой дерусификацией и китаизацией (правда, эти процессы и так идут на протяжении всех либеральных реформ) представляется одной из ключевых стратегических опасностей для России.

Совершенно нереальная в краткосрочном, эта угроза представляется актуальной в средне — и долгосрочном планах.

Соответственно, Россия должна любыми путями, любыми способами, любой ценой не допустить попытки такой аннексии. Ведь даже в случае ее успешного отражения она будет означать катастрофу, превосходящую по своей разрушительности (с учетом ослабленности нашего общества) Великую Отечественную войну.

В глобальном же плане конфронтация России и Китая, качественно ослабив их обоих, резко повысит влиятельность США и стоящего за ними глобального управляющего класса, затормозит разложение глобального монополизма и законсервирует неэффективный, обреченный на глубокое преобразование мировой порядок.

Единственный способом избежать этой (или иной подобной, еще не представимой сегодня) катастрофы — скрупулезное, тщательное поддержание баланса между основными участникам глобальной конкуренции, в первую очередь (но не исключительно) между ключевыми участниками биполярного противостояния — США и Китаем.

Преимущество каждого из них в направлениях, значимых для России, должно как можно быстрее уравновешиваться совокупной мощью остальных участников глобальной конкуренции. Понятно, что это уравновешивание лишь в исключительно редких случаях будет происходить само собой: как правило, его придется провоцировать либо организовывать — и именно в этом должно будет заключаться основное содержание внешней политики России. Прямое вовлечение нашей страны в любое внешнее противостояние (в том числе и на стороне более сильного участника, надежно гарантирующего безопасность в конкретной ситуации) представляется недопустимым: его надо избегать всегда, когда это возможно, и идти на него лишь в самых крайних случаях.

Стратегической целью, исключительно трудно достижимой, — своего рода «сверхзадачей» российской внешней политики — представляется достижение Россией положения своего рода международного арбитра, регулятора глобальной конкуренции.

После уничтожения Советского Союза функции такого регулятора автоматически отошли к главному победителю — США, однако сами масштабы их деятельности вступили в непримиримое противоречие с их регулятивной функцией: они оказались и верховным арбитром, и ключевым участником регулируемых ими процессов (в том числе рынков). В результате доверие к ним как к арбитру оказалось подорванным, и возникла объективная, объединяющая практически всех участников мировой конкуренции (кроме, понятно, самих США) потребность в поиске нового арбитра, не являющегося «играющим судьей».

Россия в стратегической перспективе, после оздоровления своего государства (ибо доверие к нему в его нынешнем состоянии невозможно по определению), может претендовать на роль такого арбитра в силу уникальности своего положения.

Прежде всего, ее очевидная долговременная слабость (которая в результате превращается в силу!) не позволит ей занимать ключевые позиции ни на одном мировом рынке (кроме, разумеется, рынка палладия). Это не позволяет возникнуть сколь-нибудь обоснованным страхам перед ней: ее влияние ни при каких обстоятельствах не станет преобладающим, что является необходимым (хотя, конечно, отнюдь не достаточным) условием ее добросовестности как судьи.

Однако при этом она, в отличие от всех остальных относительно незначимых стран, сохраняет культурный навык и образовательный потенциал (который все еще, несмотря на либеральную реформу образования, поддается восстановлению), достаточный для понимания глобальных процессов. Это позволяет ключевым участникам последних рассчитывать на адекватный, профессиональный арбитраж со стороны ее представителей.

Наконец, уникальным конкурентным преимуществом России как глобального арбитра является обусловленная самой национальной культурой тяга к справедливости как к высшей и универсальной ценности человеческого общежития. Даже русские цари, получая возможность непосредственно влиять на европейскую (что в те времена означало на мировую) политику, делали это не в эгоистических интересах собственно России, а ради достижения своих представлений о справедливом устройстве мироздания, пусть даже и в ущерб своим собственным интересам и интересам своей страны. Аналогичные подходы реализовывались и в последующие времена: и во время гражданской войны, и даже Советской властью[234]. При этом государство, проводившее столь самоотверженную политику, неизменно подвергалось за нее уничижительной критике от своих оппонентов — от декабристов до либералов конца ХХ века (включая, разумеется, большевиков, которые после прихода к власти парадоксальным образом продолжали ее и сами, подчиняясь железному давлению культурной матрицы).

Понятно, что подобное качество, да еще и подкрепленное как минимум многовековой историей, является просто незаменимым для любого арбитра.

Ключевой проблемой, мешающей России всерьез претендовать на эту крайне влиятельную в своей универсальности позицию, является та самая слабость, которая при взгляде «с другой стороны» укрепляет ее шансы. Ведь за выполнение функций арбитра (в той степени, в которой они вообще будут существовать) неминуема ожесточенная конкуренция — и слабая страна просто не сможет адекватно участвовать в ней (например, действенно доказывая злонамеренную нелепость обвинений в «имперском сознании» и экспансионизме»).

Не менее важная проблема заключается в том, что глобальная конкуренция в ближайшие годы во все большей степени будет вестись вообще без каких бы то ни было правил. Понятно, что в ситуации отсутствия правил не нужен и арбитр, следящий за их исполнением.

Правда, этот подход, при всей своей принципиальной правильности, грешит чрезмерным максимализмом. Ведь управляющей системе в целом, как и отдельному человеку, крайне тяжело, практически невозможно открыто и честно признаться (даже самой себе) в действии без правил, то есть, по сути дела, в полной аморальности. Поэтому какие-то остаточные правила будут сохраняться все равно: сама ситуация «нарушения правил» означает сохранение этих правил, подразумеваемых хотя бы по факту их нарушения, — и вот эти остаточные, подразумеваемые, нарушаемые на каждом шагу правила все равно необходимо будет отстаивать, пусть даже и в арьергардных, заведомо обреченных боях.

Как это ни парадоксально, потребность в сохранении правил будут испытывать и намеренные нарушать их участники глобальной конкуренции. С одной стороны, нарушение общепринятых правил справедливо будет рассматриваться ими в качестве важного конкурентного преимущества, а с другой (и это главное) — даже хулиганы и преступники нуждаются в сохранении морально-правовой «системы координат». Ведь нарушать существующие, заранее известные правила значительно проще, чем существовать без каких бы то ни было правил вообще, в условиях полной неопределенности.

Строго говоря, после «вбомбливания в каменный век» Югославии в 1999 году и уничтожения США и их сателлитами по НАТО Ирака в 2003 году (в обоих случаях по заведомо ложным предлогам, провозглашавшимся с беспримерным цинизмом), не говоря о последующих событиях, международное право существует именно в описанном выше качестве совокупности остаточных, постоянно нарушаемых норм.

А если нормы, пусть даже и нарушаемые, пусть даже остаточные, все же сохраняются как нормы, — тем самым сохраняется и объективная потребность в блюстителе этих норм, то есть в арбитре.

Да, его позиция будет в целом незавидной, он не будет обладать абсолютной властью, и его слово будет не законом, но всего лишь пожеланием, — однако даже моральное влияние существенно больше, чем ничего.

И занятие этой позиции, несмотря на ее внешне бессильное морализаторство, даст России колоссальные, хотя и реализующиеся не прямо и лишь в стратегической перспективе, конкурентные преимущества, — включая и безопасность в отношениях с Китаем, каких бы масштабов ни достигла к тому времени разница их потенциалов.

2. Первый шаг модернизации

Внешняя политика может быть всего лишь инструментом реализации политики внутренней, направленной на решение главной стратегической задачи России — возрождение российской цивилизации на новой, современной основе, обеспечивающей ее устойчивый прогресс даже в условиях глобального кризиса и длительной трансформации всего человечества.

Решение этой задачи требует политического воплощения воли народа России — естественного носителя социальных, патриотических и демократических ценностей в их неразрывном единстве, то есть, по сути, реализации простого здравого смысла.

Однако всякая созидательная деятельность блокируется почти тотальной коррупцией власти, ставшей главной угрозой национальной безопасности и самому существованию России. Поэтому главной непосредственной задачей России является искоренение коррупции. В частности, МВД, все силовые и правоохранительные структуры, судебная система должны быть возвращены на службу народу, а не коррупционерам.

Первейший долг государства, даже не политический, а моральный, заключается в обеспечении права своих граждан на саму жизнь. Экономическое выражение данного права — гарантирование им прожиточного минимума. Этот минимум должен быть реальным и дифференцироваться по регионам России (в зависимости от ценовых и климатических условий). Вся помощь центра регионам должна быть нацелена, прежде всего, на его достижение, а не на «выравнивание бюджетной обеспеченности» по абстрактному среднероссийскому уровню, являющемуся бюджетным аналогом фольклорной «средней температуры по больнице».

Для гарантирования прожиточного минимума не нужно повышать налоги: достаточно вернуть в страну выведенные за рубеж средств бюджета и сократить масштабы воровства.

Следует ясно понимать, что ставшее уже привычным для российского общества паразитирование правящей «тусовки» на экспорте сырьевых ресурсов при подавлении отечественного производства и внутреннего спроса обеспечивает надежное уничтожение России.

Деньги России должны работать на нее, а не на наших стратегических конкурентов. Выведенные за рубеж средства бюджета должны быть возвращены. Их более чем достаточно для гарантирования прожиточного минимума, модернизации инфраструктуры, развития конкурентоспособных производств, действенной поддержки малого и среднего бизнеса, доступности жилья для широких слоев населения.

Нынешняя политика государства нацелена коррупционерами на углубление чудовищного социального разрыва, на увековечивание пропасти между богатыми и бедными, на лишение народа России будущего. Она должна быть пресечена (в том числе применением разумной прогрессивной шкалы подоходного налога и налогообложением сверхбогатства и роскоши).

Естественные монополии должны быть превращены в некоммерческие организации, так как их прибыль — это убыток для общества и причина роста цен. Структура цены продукции всех монополий должна быть прозрачна для общественного и государственного контроля. Общественные объединения и другие институты гражданского общества должны иметь право инициировать расследование монополистских сговоров Федеральной антимонопольной службой.

Необходимо скорейшее прекращение деструктивной военной реформы и комплексная модернизация Вооруженных Сил. Это единственный путь восстановления обороноспособности страны, остро необходимой в условиях обострения глобальной конкуренции.

Необходимо понимать, что сегодняшняя политика коррумпированного государства ведет к идейно-нравственному разложению общества. Поэтому возрождение России властно требует прежде всего не социальной, а культурной и моральной революции с опорой на традиционные духовные ценности великой русской культуры, которая всегда объединяет и взаимно обогащает национальные культуры народов России.

Необходимо беспощадно подавлять любую дискриминацию по национальному признаку (в том числе наиболее распространенную — дискриминацию русских). Российское государство должно прежде всего заботиться о собственных гражданах: о гражданах других государств пусть заботятся их власти.

Достижение поставленных целей позволит, как представляется, завершить наконец смутное время: вернуться от реформ к нормальности и создать на основе русской культуры новую, уже шестую российскую цивилизацию. (Первой была Киевская Русь, второй — раздробленность под игом Золотой Орды и в симбиозе с ней, третьей — Московское царство, четвертой — Петербургское самодержавие, пятой — Советский Союз.)

Укрепление этой цивилизации неминуемо сделает ее привлекательной для соседей (каковой всегда была наша цивилизация во времена своего расцвета) и приведет к ее восстановительному распространению на весь советский мир.[235]

3. Самоидентификация общества — ключ к будущему

Не в силе Бог, а в правде

Досоветская поговорка

Сила — в правде

Послесоветская поговорка[236]

В долгосрочном плане исход международной конкуренции обычно определяется не самим экономическим противостоянием, но реакцией общества на его промежуточные результаты. Известен ряд внешне парадоксальных случаев, когда экономический крах сплачивал нацию и давал ей импульс к развитию, а хозяйственный прогресс и заметный рост уровня (да и качества) жизни способствовал обострению фундаментальных противоречий и вел к катастрофе.

Стратегическое условие обеспечения устойчивости страны — выявление и сохранение общественной идентичности, важнейшей составляющей которого является самоидентификация общества как некоторого целого, обособленного от остального человечества. Для нас принципиальна именно общественная, а не национальная самоидентификация, так как Россия — многонациональная и, более того, многоконфессиональная и даже многоцивилизационная страна, для которой любое укрепление национальных и даже цивилизационных идентичностей объективно означает движение к катастрофическому распаду.

России необходимо не на словах, а на деле взять долгосрочный курс на формирование единой нации, единого российского народа, новой российской цивилизации — тем более, что аналогичные и отнюдь не безуспешные попытки формирования «новой исторической общности людей — советского народа» еще свежи в исторической памяти. Причина — неустранимая неустойчивость многонационального общества, объективно стремящегося к распаду на национальные же государства (причем глобализация усиливает как сами центробежные силы, так и их эффективность).

Россия только что (разумеется, с исторической точки зрения) испытала кошмар такого разделения и стоит перед угрозой его повторения из-за обособления национальных республик Северного Кавказа, а также вымирания Сибири, Забайкалья и Дальнего Востока. С другой стороны, она объединяет уже «полупереваренные» народы (включая русский), во многом утратившие свою специфику в ходе исторически долгого совместного развития. Поэтому для нее наиболее эффективно, естественно и честно изменить самооценку и осознать себя единым суперэтносом наподобие США.

Само изменение этой самооценки (пусть даже вначале только официальной) серьезно укрепит этот суперэтнос. Пора признать, что живущие в России люди разных, в том числе и «коренных» для различных ее территорий национальностей, за малыми исключениями, все еще образуют единый народ, обладающий если и не едиными, то близкими психологическими и культурными характеристиками.

Продолжение игнорирования этого единства способно разрушить его еще за несколько лет и вызвать новый виток нашей катастрофы: разрыв еще единого российского общества на отдельные, не связанные друг с другом народы, который затруднит обратную интеграцию и, скорее всего, предопределит территориальный распад.

Поддержание самоидентификации, включающей сильные элементы мотивации, особенно важно для слабых обществ, которые не могут обеспечить гражданам навязываемый мировыми СМИ уровень жизни и стандарты потребления и нуждаются в нематериальных мотивациях для сохранения национального капитала и интеллекта.

Устойчивая самоидентификация общества сохраняет его культурную специфичность, его особость, защищающую его от ведущейся через мировое информационное пространство корректировки общественного сознания в интересах более развитых стран. Это единственное спасение от культурной и информационной агрессии, позволяющее видеть и преследовать свои, а не чужие интересы.

Самоидентификация общества — неотъемлемое условие и важнейший инструмент его сохранения. Ее подрыв — неважно, внешней информационной агрессией или же внутренней деградацией — ставит общество на грань уничтожения вне зависимости от состояния экономики. Особо важно совершенствование и поддержание устойчивой системы ценностей, мотивирующей общество к достижению успеха в глобальной конкуренции.

Общество, не сознающее себя как обособленная целостность, участвующая в жестокой конкуренции, равно как и общество, господствующая в котором система мотивации не ориентирована на коллективный успех в этой конкуренции, обречены на поражение и деструкцию. Пример дают как Советский Союз, так и многие «конченые страны», еще четверть века назад бывшие хотя и не самыми развитыми, но все же стабильными, едиными и обладавшие позитивными перспективами.

Самоидентификация советского народа базировалась на чудовищных жертвах гражданской и Великой Отечественной войн, а также на общем успехе «оттепели» (социальный, технологический и идеологический прорыв, символом которого стал полет Ю. Гагарина), и разрушилась в ходе горбачевской «катастройки» и последующих реформ, в том числе и под осознанными ударами стратегических конкурентов.

Пример 34

Провал Резуна (Суворова): эффект идентичности

Пример тщательно проработанного и подготовленного удара по нашей идентичности дает деятельность Б. Резуна (В. Суворова).

При бесспорном таланте и самостоятельной ценности его первых работ, посвященных подготовке ко Второй мировой войне, только предельно наивный человек может полагать, что перебежчик, да еще и профессиональный сотрудник спецслужб, может быть свободен в своем творчестве в условиях жесткой глобальной конкуренции.

Как можно понять, творчество Б. Резуна нацелено его кураторами на подрыв второй и главной основы самоидентификации советского народа, — восприятия Великой Отечественной войны, сплавившей его в качественно новую историческую целостность и потому критически важной для него. Б. Резун последовательно разрушает почти все патриотические стереотипы, связанные с войной, — начиная с того, что Советский Союз был жертвой нападения без объявления войны, и кончая тем, что агрессор был силен, хорошо организован и эффективен.

Исключительно важно, что попытка эта, вызвавшая истерику советского истеблишмента, оказалась контрпродуктивной. Болезненно переживавшее поражение в «холодной войне» сознание истерзанного российского общества с глубоким удовлетворением и гордостью восприняло идею о том, что перед войной Советский Союз был намного сильнее, чем предполагалось. То, что он едва не стал глобальным агрессором, не вызвало негодования и покаяния, так как перед лицом безусловной враждебности и разрушительности для обычного человека насаждаемых Западом стереотипов и принципов удовлетворяло общественную потребность в реванше, хотя и перенесенном в прошлое.

В результате культурные различия объектов информационного воздействия и тех, кто его направлял, в сочетании с глубоким внутренним патриотизмом исполнителя[237] привели к парадоксальному результату: антироссийские по направленности книги не только не подрывали российский патриотизм, но и, наоборот, укрепляли его. Именно в этом секрет их популярности.

Затем информационный удар был скорректирован и соскользнул в жанр «чернухи», — возможно, для воздействия уже не на российское, а на украинское общество. Это снизило эффективность, — сохранив, тем не менее, серьезное патриотическое звучание.

Сегодня российское общество стоит перед необходимостью обретения новой самоидентификации, что, как показывает история, отнюдь не является принципиально неразрешимой задачи.

Так, самоидентификация американского общества была подорвана не только гражданской войной 1861–1865 годов, но и совсем недавно — в конце 60-х (когда обращенный к Никсону лозунг «Объедините нас!» был не только предвыборным преувеличением).

Восстановление самоидентификации российского общества, «обретение субъектности», нужда в которой остро ощущается, может идти только на базе идеи «конструктивного реванша» в глобальной конкуренции и путем глубокой реидеологизации общества.

Идеология одна способна соединить социальные и национальные группы в единый организм, сплоченно участвующий в мировой битве за рынки и ресурсы, а в конечном счете — за перспективу. Она же — единственный генератор энтузиазма, удесятеряющего как физические и административные, так и интеллектуальные силы общества.

Именно поэтому для общества критическое значение имеет наличие общей идеи. Это цемент, наиболее эффективно объединяющий населяющих территорию данной страны людей в единое целое.

Идеология решительно отличается от религии и национализма открытостью, готовностью использовать максимальное число потенциальных союзников, умением не отталкивать в объятия конкурентов по формальным признакам никого из них. Возникнув первоначально в социальном качестве, как орудие классового самосознания и классовой борьбы, идеология расширилась до понятия «образа жизни», в целом реализованного в США и не до конца — в советском обществе.

«Образ жизни» как идеология позволяет отторгать лишь тех членов общества, кто действительно несовместим с его целями и ценностями. Обеспечивая наибольшую целостность, идеология позволяет наиболее полно использовать человеческие ресурсы общества.

Одна из фундаментальных причин успешности США — именно их исключительная идеологизированность. Еще в 1837 году начинающий политик А. Линкольн впервые выдвинул тезис о необходимости «политической религии», почитающей Конституцию и законы США как религиозную догму. После гражданской войны, американское общество выработало такую «гражданскую религию», вводящую религиозную жесткость и нормативность в сферу ключевых для выживания общества вопросов его внутренней жизни. Объединяя людей разных вероисповеданий на основе их верности интересам общества, «гражданская религия» стала прототипом современных идеологий.

Попытка восстановления целостности общества, предпринимаемая российским государством, пока контрпродуктивна. После краха коммунистической идеологии и попыток заменить ее неприемлемой для общества идеологией торжествующих спекулянтов, самосознание упало на первичный, национальный уровень. Так как для многонациональной страны это смертельно опасно, государство (если забыть об анекдотических попытках ельцинского периода[238]) инстинктивно попыталось обеспечить общественное единство на более высоком, чем национальный, уровне — на уровне религии.

Да, Россия не только сохранилась в период феодальной раздробленности и татаро-монгольского ига, но и развивалась до создания Петром современной бюрократии именно на религиозной, православной основе. Но путь, который был передовым 600 лет назад, сегодня закрыт: Россия соединяет представителей всех великих религий мира и атеистов. Деление на более чем сотню национальностей менее опасно, чем на несколько конфессий, из-за:

• размытости национального чувства (особенно у русских), сглаженного сохранением основ наднационального советского народа;

• количественного и особенно культурного доминирования русских, хотя и подрываемого рядом этнических экспансий;

• того, что разделение на многие небольшие группы, сдерживающие и уравновешивающие друг друга, меньше грозит целостности, чем разделение на несколько крупных групп.

Идеология, способная объединить страну, в явном виде пока не существует. Попытки выработать ее искусственно потерпели закономерный крах, ибо она может быть рождена лишь самим народом, причем стихийно, в процессе решения объективных исторических задач. Интеллектуалы же способны лишь улавливать уже выношенную и подразумеваемую народными массами идею, выражать ее в наиболее обоснованном, концентрированном и полном виде идеологии и транслировать ее как обратно в общество, так и за его пределы.

В 1996–1998 годах, такая идея не могла родиться: российское общество оставалось еще бесконечно далеко даже от осознания своих проблем. Угроза, созданная США и их сателлитами в Югославии вкупе с крахом 17 августа 1998 года, спровоцированным проамериканскими безграмотными и безответственными либеральными реформаторами, позволили России осознать свою задачу.

Эта задача — выживание в глобальной конкуренции перед лицом агрессии заведомо более сильных США, придавших экономической конкуренции военно-политическое и информационно-психологическое измерения и этим трансформировавшего ее в войну на уничтожение.

А осознание задачи — первый шаг к ее решению, к выработке национальной идеи, которая скрепит уже готовое распасться общество.

Многие косвенные признаки — и, в частности, исторический успех Путина (находящегося у власти уже полтора десятилетия) — позволяют предположить, что не только ключевая идея, но и основы объединяющей и мотивирующей идеологии уже стихийно выработаны обществом.

Ее суть — гармоничное соединение неотъемлемых насущных прав личности (первичных — социальных и вторичных — политических) и необходимости патриотизма как единственно возможного инструмента обеспечения этих прав в условиях внешней конкуренции. Понимание необходимости этих компонент унаследовано от советского общества, которое в целом реализовывало их. Сегодня это идеология выработана на уровне ощущений и понимания и нуждается лишь в артикуляции, являющейся неотъемлемой функцией элиты.

Это жестокая и не всегда удобная идеология, оправдывающая и подразумевающая ограничение ряда личных прав и свобод в критических условиях (в том числе в тех, в которых мы находимся сегодня) ради коллективного выживания. Но мы должны понимать и принимать, что, как бы не изменялись силы, определяющие нашу жизнь, наиболее жестокие ее правила, к сожалению, остаются без изменений.

Силы меняются — право силы остается.

Но в основе всех сил, учитываемых в глобальной конкуренции — и экономической, и военной, и организационной, и технологической, — по-прежнему лежит сила духа. Никто не победит нас, пока мы сами не признаем себя побежденными.

Нас ждут жесточайшие столкновения и глубочайшие трагедии. Из-за слабости и глупости мы будем проигрывать многие сражения.

Но, пока мы сохраняем силу духа, стойкость, веру в себя и доброжелательный конструктивный интерес к окружающему миру, мы сохраняем возможность победить в этой вечной войне за право на существование, в наше время именуемой глобальной конкуренцией.

То, что для слабого и глупого является проблемой, сильному и умному служит возможностью.

Пора умнеть.

Примечания

1

Я. М. Бергер. Экономическая стратегия Китая. М.: ИД «Форум», 2009.

2

Данные рассчитаны на основе обменных курсов национальных валют, которые дают более полное представление о месте стран в глобальной конкуренции, так как, в отличие от паритета покупательной способности, учитывают страновые риски (с точки зрения доминирующего американского капитала, становящегося основой глобального капитала). Поэтому в условиях глобальной конкуренции представляется полностью оправданным переход от сопоставления стран по паритету покупательной способности к их сопоставлению по рыночным обменным курсам валют. Для сохранения сопоставимости отметим, что доля Китая в мировой экономике по паритету покупательной способности выросла за 1980–1990 годы с 2,2 до 3,9 %, а доля Индии — с 2,5 до 3,2 %.

3

Так, утром 1 февраля 1796 года на улицах Пекина было подобрано около 8 тысяч замерзших нищих. (С. А. Нефедов. О демографических циклах в истории Китая (XIV–XIX века). М., ИНИОН РАН).

4

Чжоу Юаньхэ. Циндай жэнькоу янцзцю (Исследование народонаселения в эпоху Цин) // Чжунго шихуэй кэсюэ. 1982. № 2.

5

Подробней см., например, М. Г. Делягин «Мировой кризис. Общая теория глобализации» М.: Инфра-М, 2003.

6

Многие россияне (да и представители Запада), долгое время живущие в Китае или длительное время сотрудничающие с китайцами, считают представления о длительности китайской истории сильно преувеличенными. Фразы вроде «китайцы без каких бы то ни было оснований приписывают себе пять тысяч лет истории» встречаются довольно часто. Однако авторы данной книги полагают, что преувеличения в области национальной истории не выходят за рамки обычных для других цивилизаций, а специфика Китая говорит сама за себя, — и придерживаются в этом вопросе традиционной точки зрения.

7

Существенно, что, употребляемое перед именем, слово «лао» носит дружеское и даже панибратское значение «старина», а после имени — одну из высших форм уважения, выражаемых младшим по возрасту старшему. Так, когда Дэн Сяопин в ссылке, лишенный социального статуса, работал на заводе, он был для заводского партийного руководства «Лао Дэн» — «старина Дэн»; когда же он возглавил государство, даже для своих долгих и близких соратников он стал «Дэн Лао».

8

И это слово надо отличать от «бака гайдзин» — «глупый чужак», который ближе всего к жаргонному, но тем не менее хорошо понятному многим современным россиянам термину «чмо».

9

Бытовое отношение к японцам и через 70 лет после резни в Нанкине весьма напоминало отношение к немцам в российской глубинке, отголоски которого авторы еще застали в 70-е годы. Так, один из китайских аспирантов категорически отказался дать закурить своему коллеге из Японии, находившемуся на стажировке в его вузе, а в ответ на недоумение того объяснил, как ему казалось, вполне исчерпывающе: «ты же японец». Когда японский аспирант совершенно искренне выразил свое даже не возмущение, а недоумение этим, китаец сначала потребовал от него немедленно убраться, а потом полез в драку, — и рассказывал затем об этом с гордостью. Этот китайский аспирант не выделялся какими-либо патриотическими настроениями, довольно критично относился к китайским реалиям и даже к некоторым элементам политики государства. События происходили до начала антияпонской кампании.

10

Строго говоря, эта ориентированность, нашедшая свое высшее воплощение в буддизме и нацеленная, прежде всего, на подавление агрессии во всех ее формах, представляет собой естественный механизм саморегуляции общества, позволяющий человеческой цивилизации сохраняться, а отдельным семьям и людям выживать в условиях ужасающей перенаселенности и массовой нищеты.

11

Причина его вполне прозрачна и носит сугубо хозяйственный характер: в силу природно-климатических условий для получения значительных устойчивых урожаев и, соответственно, общего выживания в Юго-Восточной Азии (как и в некоторых других регионах, — например, в Египте и Средней Азии) необходимы ирригационные сооружения. Их строительство и эксплуатация требуют — в прямом смысле слова, под страхом смерти — коллективного труда значительных масс людей. Таким образом, коллективизм соответствующих культур носит всецело вынужденный характер, вытекает из их повседневного образа жизни и, что представляется весьма существенным, не находится, в отличие от русской культуры, в постоянном противоречии с индивидуализмом, которого в этих культурах в нашем понимании этого слова попросту нет.

12

Интересно, что в русской азбуке до революции еще сохранялись буквы, несущие самостоятельное смысловое значение; например, буква «фита» считалась неприличной, — насколько можно понять, из-за того, что могла напоминать очень пристрастному воображению мужской половой орган в анфас.

13

Надо отдать должное темпам технологического прогресса: во время написания этой книги подобный сервис уже более двух лет предлагался поисковиком Google, — правда, качество предлагаемых ответов, как правило, не позволяло использовать его для чего бы то ни было, кроме развлечения.

14

Считающим это выдающимся достижением стоит напомнить, что теория информации определяет ложную информацию всего лишь как «неправильно структурированную».

15

Так, стража Тауэра в средневековой Англии получила название «бифитеров» — «едоков мяса»: горожане были потрясены тем, что эти люди имели возможность есть мясо каждый день — практически без ограничений (это стало возможным, так как они получали мясо с королевского стола). В России символом богатства крестьянской семьи еще и в середине ХХ века была возможность «кушать убоину» (как ласково звалось мясо) каждый день.

16

В силу глубочайших различий в устной и письменной речи даже объявление императора Хирохито о капитуляции Японии, переданное по радио 15 августа 1945 года, было просто не понято многими слушателями (так как он читал заранее написанный текст), а заметная их часть и вовсе решила, что император возвещает о победе Японии в войне! Даже в настоящее время около 10 % японцев испытывает серьезные проблемы с чтением документов на своем языке, — при том, что читать намного проще, чем писать, а сама Япония является одной из наиболее образованных и технологически развитых стран всего мира.

17

Подробней о снижении познаваемости мира см., например, М. Г. Делягин «Драйв человечества. Глобализация и мировой кризис». М.: Вече, 2008.

18

Частое объяснение массового прихода женщин в политику и управление завершением жестоких времен «холодной войны» и ростом стремления к гуманизму, якобы органически присущего женщинам, представляются чрезмерно романтичным и несостоятельным. С одной стороны, женщины-управленцы довольно часто демонстрируют жестокость, запредельную по меркам своих коллег-мужчин даже в самые негуманные времена. Помимо чекисток гражданской войны, можно вспомнить, например, Индиру Ганди, в свое время потерявшую власть в том числе из-за введения практики принудительной стерилизации. С другой стороны, стремление к гуманизму современного мира представляется самоослеплением. «О дивный новый мир» после завершения «холодной войны» начался чудовищной гражданской войной в Таджикистане, где людей убивали просто по прописке (только в 1992–1993 годах, по минимальным оценкам, погибло более 60 тыс. чел., из страны бежало более четверти миллиона человек, около 1 млн. чел. стали внутренними переселенцами — и это для страны с населением, по переписи 1989 года, 5,1 млн. чел.), и геноцидом в Руанде, где в 1994 году погибло более миллиона человек (более 10 % населения). Продолжение вооруженных конфликтов, в том числе осуществляющихся с полным игнорированием международного права (как, например, войны НАТО против Югославии в 1999 году, режима «Талибана» в Афганистане в 2001 году, Ирака в 2003 году, Ливии в 2010 году, а также поддержка исламистов и просто бандитов в гражданской войне в Сирии) и сопровождавшихся чудовищными зверствами и бедствиями гражданского населения, также не позволяют всерьез относиться к тезису о востребованности женщин-руководителей именно в результате некоей гуманизации процессов общественного развития: никакой «гуманизации» просто нет! Время между завершением Корейской и афганской войн, несмотря на угрозу ядерного уничтожения и множество локальных конфликтов будет, по-видимому, рассматриваться историками будущего (если они, конечно, у нас действительно будут) как подлинный Золотой век человечества, — как время гуманизма, прогресса и разума.

19

Дословно — «пингвиний английский». Предельно упрощенный вариант английского языка, разработанный специально для использования в колониях, на основе китайской грамматики. В последнее время используется и как имя нарицательное, для обозначения варварски примитивизированного языка (в стиле «мая-твая панимай»).

20

Укоренившееся было для этой цели слово «соотечественник» ныне практически полностью закреплено за гастарбайтерами из Средней Азии, именуемыми в соответствии со штампами официозной пропаганды «трудолюбивые соотечественники». В результате в настоящее время оно приобрело негативный оттенок, как до того слово «эмигрант», — хотя и по совершенно иным причинам.

21

Подробней см. Юн Чжан, Дж. Холлидей. Неизвестный Мао. М.: Центрполиграф, 2007.

22

Хотя многие китайские руководители, мыслившие системно, не могли не сознавать революционного характера своего решения и принципиального значения его последствий для развития — не только Китая, но и всего мира.

23

В хорошем, а не привычно-пропагандистском смысле этого слова, разумеется.

24

Разумеется, это субъективные ощущения и личные наблюдения авторов, которые могут не соответствовать действительности; с другой стороны, с 1995 года авторы, если суммировать их поездки, бывали в Китае (в том числе в его провинциях, вне Пекина и Шанхая) не менее раза в год, а с 2007 года — не менее трех раз ежегодно.

25

Эта честность, о которой с ностальгией вспоминают путешествовавшие по Китаю в 90-е годы (и особенно в их первой половине) была вызвана в первую очередь как редкостью иностранных туристов, которые вызывали, прежде всего, изумление и любопытство, а не жажду наживы, так и особым контролем правоохранительных органов за ними и за всем, что было связано с их действиями. Существенно и то, что основная часть иностранных туристов были тогда (а в основном и остаются сейчас) баснословно богатыми по китайским меркам, что позволяло прекрасно заработать на них по-честному, без каких бы то ни было попыток прямого обмана.

26

Описанная добросовестность представляется одним из преимуществ по-настоящему долгосрочного партнерства.

27

То есть, скотом (польск.).

28

Профессиональным патриотам, с восторгом наслаждающимся практическими следствиями того открытия, что деятелям определенного сорта проще писать доносы, чем читать учебники, стоит припомнить, что наш народ заимствовал принципы военно-государственной организации с севера — у соседей-норманнов (варягов), а религию (выполнявшую тогда, но ни в коем случае не сейчас, важнейшую функцию формирования народа при помощи единства культуры) с юга — у соседей-греков. Разумеется, мы творчески и исключительно глубоко переработали заимствованное (такая переработка, как правило, до полной неузнаваемости, вообще является принципиальной особенностью русской культуры и русского образа жизни), но это ни в коей мере не способно отменить сам бесспорный факт. При этом интересно, что, хотя мы не знаем бесспорно, как именно происходил выбор заимствуемой религии, мы знаем с абсолютной точностью, что уже в раннем Средневековье нашим предкам, составлявшим летописи, крайне приятно было считать, что это заимствование происходило в рамках открытого и прагматичного конкурса, но совершенно не в ходе каких бы то ни было сакральных (несмотря на всю специфику предмета) откровений.

29

А иногда, как мы слишком хорошо знаем на примере новейшей истории собственной страны и всего постсоветского пространства в целом, прекрасно обходящееся без каких бы то ни было прикрытий и открыто, честно и, более того, с демонстративным торжеством выдвигающее коррупцию, грабеж и насилие в качестве высших и совершенно естественных ценностей государства. Недаром в середине 90-х Чубайсу приписывалась фраза «наглость города берет», а в 2000-е годы ею достаточно часто и весьма убедительно характеризовалась деятельность различных политических группировок, осуществлявших государственную политику в своих эгоистических, а порой и открыто коррупционных целях.

30

Впервые, насколько можно судить, описан в докладе Института проблем глобализации под редакцией М. Г. Делягина «Практика глобализации: игры и правила новой эпохи» (1998), в следующем году вышедший в сокращении отдельной книгой.

31

Разумеется, правильно говорить о «мышлении цивилизаций Южной и Юго-Восточной Азии», но для простоты мы пользуемся общеупотребительным, хотя формально, безусловно, и совершенно неправильным термином.

32

А восьмой император династии Сун, Хуэйцзун (1082–1135 гг. н. э.) ввёл в программу экзамена ещё и рисование, — правда, увлекшись искусствами, запустил дела государственного управления до такой степени, что империя потеряла северные владения, столица его была разграблена, а сам он провел 8 лет в плену, где и умер.

33

Хотя, разумеется, его можно просто обмануть или воспользоваться его неосведомленностью в тех или иных аспектах бизнеса и конъюнктуры.

34

Сейчас он стоит слишком дорого, чтобы его имело смысл пить (не будучи знатоком или фанатом, в свою очередь, страстно любившего его Мао Цзэдуна), либо безбожно фальсифицируется, и на смену ему пришло пять других, действительно великолепных, марок китайской водки, которые авторы, к своему сожалению, не могут рекомендовать читателям, чтобы не быть заподозренными в коммерческой рекламе.

35

Конечно, с точки зрения русского языка более правильным термином была бы не «длинная», но «долгая воля», — однако многие исторические и культурные термины вошли в наш язык в результате дословного перевода, позволяющего лучше приблизиться к миропониманию авторов этого термина и совершенно не направленного на приспособление этого миропонимания под наши стандарты и привычки. Этот подход, к каким странным для нашего языка и уха лексическим конструкциям он бы ни приводил, представляется единственно правильным.

36

Один из авторов книги, много путешествовавший по Китаю, в том числе по объектам не международного, но преимущественно внутреннего туризма, приобрел привычку с горящими глазами рассказывать китайским партнерам о посещенных им его прекрасных достопримечательностях, в которых они, как правило, не были, — да еще и об изменении некоторых из этих достопримечательностей за последние годы.

37

Собеседование, при котором ведущий его ведет себя нарочито издевательски или, по крайней мере, жестко, чтобы выявить степень самоконтроля испытуемого, его психологическую устойчивость и способы поведения в экстремальных психологических условиях; обычно ведется до потери испытуемым самоконтроля и впадения его в истерику (не принципиально, агрессивную или взывающую к жалости).

38

Хотя этот пример относится и не к Кировской области, он достаточно хорошо иллюстрирует приведенный образ. Во второй половине 90-х годов на одну из нефтяных скважин в Западной Сибири приехал корпоративный юрист из Нью-Йорка, работавший на ее американского владельца. Он был добросовестным человеком, приехавшим в офис компании в Ханты-Мансийске, чтобы проверить соответствие документов реальности, — а затем ему стало интересно, и он захотел посмотреть скважину. Когда он вылез из вертолета, сердобольные женщины из столовой первым делом повели его умываться: конечно, они знали о существовании негров и даже видели их в фильмах, но представить одного из них на своей затерянной в тайге скважине не могли даже теоретически.

39

http://romx.livejournal.com/500676.html

40

Следует учитывать, что китайские разговоры о наказании виновных за те или иные проступки далеко не всегда соответствуют действительности. Так, во время делового визита в Россию один из членов китайской делегации, вице-мэр города, попросил у заинтересовавшейся работой в этом городе российской фирмы взятку. Ему было отказано, и через несколько месяцев представитель фирмы при случае, к слову рассказал эту историю своему китайскому коллеге. «А, этот! — не моргнув глазом, ответил коллега, — так его совсем недавно расстреляли за коррупцию». И представитель российской стороны некоторое время пробыл в немом восхищении перед действенностью и строгостью китайских законов, пока случайно не увидел в выпуске новостей своего якобы покойного знакомого — живого, процветающего и поднявшегося по карьерной лестнице.

41

В России принято использование неточного написания фамилии «Ахмадинеджад», вызванного некорректной транслитерацией записи фамилии латиницей (Ahmadinejad); однако, авторы предпочитают избегать ошибок даже в тех случаях, когда они общеупотребительны.

42

Которые авторы, несмотря на всю любовь к Китаю и китайскому пиву, все же не будут рекламировать в данной книге.

43

Исключительно острая даже по восточным меркам кухня; ее адаптированный вариант привел к тому, что из шести участников одной деловой трапезы смогли продолжить работу утором лишь двое — включая единственного не китайца, одного из авторов данной книги.

44

Что позволяет в любом уголке мира легко определять китайские рестораны с действительно аутентичной кухней: китайцы с удовольствием экспериментируют с экзотикой, в том числе и в кулинарии, но в повседневном потреблении склонны к традиции.

45

«Девушка»! Многие образованные китайцы считают это обращение невежливым, неуважительным к человеку, работающему официантом, но это пока не стало базовой тенденцией.

46

Кстати, если вдруг вспомнили — можете смело идти наниматься поваром в лучшие рестораны планеты: рецепт классического «Оливье», бледные тени которого известны старшему поколению под псевдонимом «Столичный», был полностью утерян в гражданскую войну, — наряду с рецептом, например, классической медовухи.

47

В далеком 1986 году, вернувшись из командировки в далекий, непонятный и тогда все еще совершенно враждебный Китай, отец одного из авторов (инженер-теплотехник) торжественно объявил, что на семейном ужине по случаю его возвращения все будут есть специально привезенными им (вместе с едой) палочками. Ужин затянулся на пару лишних часов, но и еда, и приобретенные в столь ранее время умения того стоили.

48

Как сказал одному из авторов книги пожилой знаток и искренний почитатель китайских традиций.

49

Большинство из которых преподает в китайских странах русский язык как иностранный и считается знатоком китайской культуры только у себя на Родине.

50

Как и все поговорки, эта не является абсолютной истиной. Так, авторам данной книги приходилось, хотя и не часто, сталкиваться с непьющими (по крайней мере, не пьющими с посторонними) китайскими руководителями, достаточно молодыми для занимаемых ими постов.

51

Вопреки тому, что мы видели в комедии «Кавказская пленница» и тому, что говорят абхазы простодушным и жаждущим алкоголя туристам, до дна обязан пить только провозглашающий тост; даже тот, за кого этот тост провозглашается, может делать лишь один глоток вина.

52

С одной стороны, на полный справочник не хватит никакого, даже таежного здоровья, с другой — рецепты и торговые марки постоянно обновляются: менее удачные исчезают, и на смену им появляются новые.

53

Разумеется, интеллигентные китайцы и большинство европеизированных коммерсантов не делают подобных предложений даже в тактичной форме, так что вы вполне можете всю свою жизнь проработать в Китае и не получить не то что ни одного предложения, но даже ни одного намека такого рода. Однако мы описываем наиболее массовые, наиболее распространенные явления, пока еще остающиеся определенным стандартом. Правда, мы искренне надеемся, что в силу высокой скорости прогресса Китая к тому моменту, когда многие наши читатели будут читать эту книгу, этот сегодняшний стандарт уже станет неприятным исключением.

54

Аверелл Гарриман (1891–1986) — промышленник, финансист, дипломат, политик; ближайший помощник и доверенное лицо Ф. Д. Рузвельта, на всем протяжении его президентства выполнявший наиболее важные и деликатные его поручения.

55

Кстати, нельзя исключить, что популярные в нашей стране еще с советских времен шутки про Китай с использованием словосочетания «жуй х…» основаны именно на китайском звучании священного для поколений советских (и китайских) людей термина «социализм».

56

Последняя часть термина — «чжуи» — дословно означает «главный смысл», содержательно — «теория», «идея». Ее значение вполне аналогично нашему суффиксу «-изм»; самостоятельного смысла в данном случае она не несет.

57

Что вызывает восхищение советскими геологами, исследовавшими Китай в период его дружбы с нашей страной: ни применение значительно более совершенных технологий геологоразведки, ни качественное повышение тщательности работ не позволило найти ничего масштабного, чего не заметили бы они.

58

Достаточно вспомнить, что сколь-нибудь значимые китайские инвестиции, осуществляемые в других странах, обычно сопровождаются категорическим требованием осуществления всех связанных с ними работ специально завозимыми для этого китайскими рабочими, которые должны оставаться жить в стране, принимающей инвестиции, по завершении строительства. Это требование, приемлемое далеко не для всех государств, даже дружественных Китаю, является серьезным ограничением его экспансии; в частности, именно из-за него так и не привели ни к каким значимым проектам многолетние переговоры с Белоруссией.

59

Подробнее см., например, «Я русский! Хрестоматия русского национального характера» / Под ред. В. В. Аристархова. М., Вече, 2010.

60

Подлинно революционным стало данное в ноябре 2013 года (по итогам третьего пленума ЦК КПК) обещание главы Народного банка Китая Чжоу Сяочуаня сделать юань свободно конвертируемым не позднее 2015 года, то есть в исключительно сжатые сроки.

61

Представляется существенным, что при сопоставлении январских данных с октябрьскими весьма значительный вклад мог внести и сезонный фактор.

62

В данном случае английский перевод значительно точнее традиционного русского — «идти вовне».

63

Или, если угодно, «Исповеди экономического убийцы» Перкинса.

64

Оригинальная система изменения стреловидности крыла стратегического бомбардировщика, реализованная на B-1B, по оценкам американских инженеров, уступает советской в некоторых существенных деталях, в связи с чем после разрушения «железного занавеса» делались попытки восстановления советской технологии. Попытки остались безуспешными.

65

После катастрофы в войне с Японией 1894–1895 годов был сформирован «учебный корпус» под командованием Юань Шикая; он был вооружен современным оружием, его обучением руководили немецкие офицеры, он комплектовался специально подготовленными китайскими офицерами и вскоре был переименован в Новую полевую армию. Юань Шикай получил титул «отца новой армии» и стал главой генеральско-офицерской группировки, на которую опирался до конца жизни.

66

Н. Басовская, профессор РГГУ. «Императрица Цы Си: конец Старого Китая» // «Эхо Москвы», 22 января 2011 года.

67

Помощь была существенна: только к октябрю 1924 года Сунь Ятсен получил 40 тыс. винтовок, около 42 млн. патронов, 48 обычных и 12 горных орудий, более 10 тыс. ручных гранат, 230 пулеметов, 18 минометов, 3 самолета. Справедливости ради следует отметить, что движение было обоюдным: так, Ленин еще в 1916 году в Берне указывал на то, что русский пролетариат будет сражаться в будущих революционных боях совместно с миллионными китайскими массами, а в 1918 году, когда на повестке дня стоял вопрос о самом существовании Советской России, поручил найти в России смелых китайцев, способных установить контакт Совнаркома с Сунь Ятсеном.

68

Интересно, что на встрече с московскими китайцами, изучавшими марксизм и поддерживавшими большевиков, Чан Кайши продемонстрировал полную теоретическую беспомощность, а его высказанное в отчаянии требование «изучать собственную страну, а не иностранные теории» вызвало резкие обвинения в национализме. Впрочем, и Сунь Ятсен был, прежде всего, националистом и мечтал именно о величии ханьцев, которые, по его мнению, должны были ассимилировать представителей всех остальных национальностей, проживающих в Китае. Мнение последних великого демократа, как и националистов других стран, не интересовало в принципе.

69

Разумеется, эти оценки могли быть политически мотивированы и отражали не тогдашние впечатления, а последующую политическую необходимость; вместе с тем их красочность и детальность (с учетом отсутствия у дававших их советских военных склонности к литературным красотам) заставляют рассматривать их всерьез.

70

В. Воронцов. Чан Кайши. Судьба китайского Бонапарта. М.: Политиздат, 1989.

71

Интересно, что китайские реформаторы конца ХХ века вполне следовали этому пониманию значимости финансовой сферы. Чан Кайши начал создавать национальную экономику созданием национальной банковской системы, а коммунисты-реформаторы обеспечивали контроль государства за финансовой сферой, последовательно отпуская «на волю» ее менее значимые сектора.

72

Но вызвала негодование Японии, так как в значительной степени закрывало китайский рынок от японских товаров.

73

Дин Жуджунь, М. Ковалев, В. Носик. Феномен экономического развития Китая. Минск: Издательский центр БГУ, 2008.

74

Дин Жуджунь, М. Ковалев, В. Носик. Феномен экономического развития Китая. Минск: Издательский центр БГУ, 2008.

75

См. Ю. Чжан, Д. Холлидей. Неизвестный Мао. М.: Центрполиграф, 2007.

76

Bagby, Wesley Marvin, The Eagle-Dragon Alliance: America's Relations with China in World War II, University of Delaware Press, 1992.

77

Хотя эта помощь, разумеется, и была резко сокращена после нападения Гитлера на Советский Союз, причем не из-за нехватки ресурсов, а из-за жесткой, а порой и враждебной позиции гоминьдановских властей, убежденных поначалу в неизбежности победы Гитлера; Чан Кайши в результате быстро переориентировался исключительно на США. Тем не менее, окончательно советская помощь гоминьдану прекратилась лишь в мае 1943 года, а ее масштабы были колоссальны. В частности, была проложена автомобильная дорога, созданы предприятия по сборке танков и военных самолетов. В 1937–1941 годах Китай получил из СССР 1285 самолетов (777 истребителей, 408 бомбардировщиков, 100 учебных), 1,6 тыс. орудий, 82 танка (причем они были не легкими, а средними), 14 тыс. пулеметов, 1850 автомашин и тракторов. В Китае работало более 5 тыс. советских специалистов, вплоть до специалистов-дорожников и рабочих сборочных производств. Военных специалистов было лишь несколько более 300, но они обеспечили резкое повышение эффективности китайской армии: если в 1937–1938 году военные потери китайцев превышали японские впятеро, то уже в 1939 они примерно сравнялись. Российские летчики успешно сражались в небе Китая, в том числе на 12 новейших тогда скоростных бомбардировщиках (СБ), и даже потопили японское авианесущее судно «Ямато-мару», а также бомбили японский аэродром на Формозе (Тайвань). Отзыв военных советников из армии гоминьдана начался в марте 1942 года из-за «антисоветских настроений», поощряемых гоминьданом. Мао Цзэдун, так же как и Чан Кайши, поначалу не верил в победу Советского Союза, но достаточно быстро оценил изменившуюся перспективу. Во время войны он не получал значимой материальной помощи, но опирался на политическую поддержку руководства Советского Союза.

78

Некоторые аналитики со слов очевидцев указывают на роскошь, которой Мао Цзэдун окружал себя еще до прихода к власти даже в годы страшных лишений. Однако следует учитывать, что Маршалл сравнивал быт Мао Цзэдуна не с кошмарными условиями, в которых часто оказывались солдаты и командиры коммунистической армии и которых он в принципе не мог видеть, а с придворным бытом Чан Кайши, пытавшимся по мере сил подражать как китайским императорам, так и лидерам стран Запада. На этом фоне повседневная жизнь Мао Цзэдуна, часто казавшаяся даже высокопоставленным функционерам КПК роскошной, представлялась предельно скудной и самоотверженной.

79

См., в частности, Ю. Чжан, Д. Холлидей. Неизвестный Мао. М.: Центрполиграф, 2007.

80

Таким образом, число жертв превышает число жертв Нанкинской резни 1937 года.

81

Чем не уставали попрекать коммунистов многие историки, особенно изучавшие тяжелейшую войну, которую вел с Японией гоминьдан в джунглях Бирмы в рамках антигитлеровской коалиции.

82

Скорее всего, эту технологию создал и в дальнейшем усовершенствовал инфернально жестокий «специалист по террору», сопровождавший Мао на протяжении почти всей его политической деятельности и ставший для него незаменимым — Кан Шэн. Хороший художник, ценитель и собиратель антиквариата, не отказывавший себе ни в чем, по некоторым оценкам — первый миллионер среди руководителей КПК. Именно он познакомил Мао с его последней женой, Цзян Цин; успешно лоббировал интересы Пол Пота, хотя руководство КПК первоначально склонялось на сторону Сианука; организовал кампанию 1976 года против Чжоу Эньлая и Дэн Сяопина, осуществленную уже после его смерти (от рака в декабре 1975 года). Разоблачен и осужден посмертно вместе с «бандой четырех».

83

Сам термин «промывание мозгов» имеет китайское происхождение: это дословный перевод с китайского термина, который, в свою очередь, является отсылом к призыву «вымойте сердце» в значении «очистите его от греховных желаний», традиционно висящим перед многими даосскими храмами. Термин получил широкое распространение в США во время и после Корейской войны, сначала в результате изучения причин широкого вступления китайцев в Коммунистическую партию, а затем в ходе анализа беспрецедентно высокой доли измен воинской присяге среди американских военнопленных и глубоких, часто шокирующих изменений их поведения. Насколько можно судить, интенсивная психологическая обработка военнопленных (на основе китайских методик) первоначально была направлена на то, чтобы сломить их волю к сопротивлению и исключить возможность их побега (что позволяло экономить силы за счет снижения численности охраны). Затем эта методика стала использоваться для принуждения военнопленных к антиамериканским и прокоммунистическим заявлениям, имевшим существенный пропагандистский эффект.

У незначительной части военнопленных в результате происходила смена ценностей, и они становились сторонниками коммунистов; правда, американские психиатры указывали, что этот эффект обычно не был стойким, и последующее «лечение» их в США позволило осуществить обратную смену убеждений.

84

Японский опыт в этой сфере, также заслуживающий внимания из-за значительных успехов, остается в настоящее время крайне мало известным, — возможно, к счастью.

85

Цитируется по: Ф. Шорт. Мао Цзэдун. М.: АСТ, 2001.

86

Ю. Чжан, Д. Холлидей. Неизвестный Мао. М.: Центрполиграф, 2007.

87

Ее значение он открыл для себя еще в 1926 году в Хунани, когда писал: «Крестьянский союз отличается умом… Они схватили негодяя и объявили, что они собираются [с ним сделать]… Потом они решили отложить наказание… Жертва не знала, когда ее подвергнут экзекуции, поэтому каждый день человек испытывал страдания и ни на минуту не находил себе покоя». (Цит. По: Ю. Чжан, Д. Холлидей. Неизвестный Мао. М.: Центрполиграф, 2007).

88

Официальное расследование, проведенное в 1983 году и быстро свернутое, выявило более 75 таких случаев.

89

Ю. Чжан, Д. Холлидей. Неизвестный Мао. М.: Центрполиграф, 2007.

90

См., например, В. Г. Буров. Китай и китайцы глазами российского ученого. М.: РАН, Институт философии, 2000.

91

Советские разведчики, учитывая длительность поддержки Советским Союзом Мао Цзэдуна, в руководстве коммунистического Китая, насколько можно судить, работали достаточно успешно: строгая идеологическая мотивация позволяла им в массе своей проходить через любое «сито», организованное их коллегами. Имеющиеся данные позволяют предположить, что их списки были переданы Хрущевым Мао Цзэдуну по требованию последнего «в знак дружбы». Если эта чудовищная гипотеза соответствует действительности, участь этих людей и их семей была по-настоящему ужасна.

92

В то же время следует учитывать, что эта жестокость сочеталась с сохранением физического существования многих деятелей, обреченных в иной политической реальности: так, Дэн Сяопин в сталинском Советском Союзе, скорее всего, был бы расстрелян дважды. В маоистском же Китае он «отделался» ссылкой и доведением своего единственного сына до попытки самоубийства, после которой тот навсегда остался инвалидом.

93

Доходило до того, что советский бюджет оплачивал половину зарплат советских специалистов, работавших в Китае.

94

А. Крушинский. Асимметричный ответ, вызревавший 8 лет. // «Советская Россия», 26 мая 2014 года.

95

М. Ковалев, Дин Жуджунь. Китайские экономические реформы: опыт, возможности применения в Беларуси. Минск, 2008.

96

Чжунго тунцзи няньцзянь, 1998; Чжунго тунцзи чжайяо, 1999. Цитируется по: Мир на рубеже тысячелетий /Под редакцией В. Мартынова, А. Дынкина, Г. Мачавариани. М.: ИМЭМО РАН, издательский дом «Новый век», 2001.

97

И ему даже удалось склонить на свою сторону руководителя Албанской партии труда Энвера Ходжу, что завершилось (разумеется, в силу целого ряда как объективных, так и субъективных причин) разрывом советско-албанских отношений в 1961 году.

98

Официальная статистика далеко не полностью очищена от колоссальных приписок того времени; производство же заведомо некачественной продукции, включая полностью непригодную к какому бы то ни было полезному использованию, учитывалось в полном объеме и обеспечивало высокие темпы роста экономики.

99

Ю. Чжан, Д. Холлидей. Неизвестный Мао. М.: Центрполиграф, 2007.

100

В. Усов. Китайский Берия Кан Шэн. М.: Олма-пресс, 2003.

101

Ю. Чжан, Д. Холлидей. Неизвестный Мао. М.: Центрполиграф, 2007.

102

Ю. Чжве, Д. Холлидей. Неизвестный Мао. М.: Центрполиграф, 2007.

103

Данный показатель широко распространен в публицистике, но приводится без каких бы то ни было доказательств и указаний на источники. Безо всяких ссылок на конкретные архивы об этом пишет, в частности, антикоммунистическая газета «Великая эпоха» — http://www.epochtimes.ru/content/view/62997/4/

104

Впервые был сформулирован IX пленумом ЦК КПК в январе 1961 года; в дальнейшем сия удачная формулировка использовалась многократно, вплоть до периода преодоления последствий событий на площади Тяньаньмэнь.

105

Выпускник московского университета имени Сунь Ятсена, Е Цзяньин во время Великого похода после поражения Чжан Готао, высокопоставленным работником штаба которого он был, перешел к Мао Цзэдуну, унеся с собой все кодовые книги. Тем самым он передал главный политический ресурс того периода — связь с Коминтерном — из рук Чжан Готао в руки Мао Цзэдуна, что позволило последнему вскоре установить свое лидерство в Коммунистической партии. Несмотря на все перипетии последующих событий, Мао Цзэдун никогда не забывал этой личной заслуги действительно одного из лучших военачальников Китая и не раз повторял: «Е Цзяньин спас партию, армию и революцию».

106

Ли Цзянь. Хроника событий за Красной Стеной. Пекин, 1996.

107

Харро фон Зенгер. Стратагемы. О китайском искусстве жить и выживать. В 2-х томах. М.: Эксмо, 2004.

108

О. Самородний. Тайны дипломатии Пол Пота. Таллин, 2009.

109

Г. Киссинджер. О Китае. М.: АСТ, 2014.

110

Тогда же впервые были официально заявлены долгосрочные цели реформы: на I этапе, к 2000 году, предполагалось вчетверо увеличить валовую продукцию промышленности и сельского хозяйства, чтобы добиться «среднего достатка» населения, на II этапе — к 2021 году поднять Китай до уровня среднеразвитой по международным стандартам страны, а на III этапе — к 100-летию нового Китая в 2049 году — превратить его в современную высокоразвитую державу.

111

Вопреки распространенным представлениям, дипломатические отношения Советского Союза и Китая официально не прекращались ни из-за «культурной революции» (тогда были разорваны лишь отношения между КПСС и КПК), ни из-за военных столкновений на островах Даманский, Гольдинский и в районе озера Жаланашколь (Семипалатинская область Казахской ССР). После первичного урегулирования конфликта безрезультатные переговоры о границах проходили в 1971, 1973, 1976–1977 и 1978 годах. В 1981 году на XXVI съезде КПСС советское руководство впервые согласилось с китайским в оценках внутренней политики Китая (в части критики жестокостей «культурной революции»). В марте 1982 года Л. И. Брежнев, выступая в Ташкенте по случаю 60-летия установления Советской власти в Узбекистане, выдвинул идею «мер доверия» на советско-китайской границе. Китайское руководство ответило согласием, и в октябре 1982 года возобновились прерванные в 1980 году (из-за невозможности достичь согласия по вопросам китайского нападения на Вьетнам и ввода советских войск в Афганистан) советско-китайские переговоры на уровне заместителей министров иностранных дел. В 1984 году началась подготовка долгосрочного советско-китайского соглашения по торговле на 1986–1990 год, в результате чего к моменту прихода к власти Горбачева советско-китайские отношения были лучшими с момента визита Хрущева в Китай в 1959 году, по итогам которой не получивший атомного оружия Мао Цзэдун обвинил его в том, что он «продался американскому империализму».

112

К. Сыроежкин. Таинства китайской бюрократии: чем шэньши отличаются от ганьбу. // ИА «ЦентрАзия», 16.05.2004. http://readtiger.com/www.centrasia.ru/ newsA.php?st=1084656480

113

В конфуцианской традиции под «сяоканом» (дословно — «малое благоденствие») понимается уютное, упорядоченное общество, не знающее несправедливости и угнетения, основанное на дружных семьях, которые живут в покое и достатке. Это идеальное общество, уступающее лишь обществу датун — «великого единения», в котором произошло изменение самой природы человека (в то время как «сяокан» объединяет обычных, сегодняшних, несовершенных людей, просто живущих в мире и гармонии). Сунь Ятсен понимал под «датуном» коммунизм; Чан Кайши, объявив в 50-е годы построение «сяокана» на пути к «датуну», рассматривал в качестве критерия резкое сокращение социального расслоения при общем повышении уровня жизни. И, действительно, разрыв между доходами 10 % наиболее богатых и наиболее бедных был снижен на Тайване с 15 раз в 1952 году до 5,33 раза в 1964. А к концу 1978 года число бедных семей сократилось с 70 до 2,8 тыс. Китайские коммунисты рассматривали «сяокан» как некоторый аналог советского «развитого социализма», а «датун» (вслед за Сунь Ятсеном) — коммунизма. Впервые «сяокан» в качестве цели (но с точки зрения не общества в целом, а отдельно взятой семьи) был назван Дэн Сяопином еще 6 декабря 1979 года на встрече с японским премьером Охирой; в 1984 году он заявил, что «сяокан» — это достижение уровня среднедушевого ВНП в 900 долл. к концу ХХ столетия, но официально частью стратегии модернизации Китая «сяокан» был назван лишь на XIII съезде КПК. Китайские ученые оценивали «сяокан» не столько количественно, сколько качественно, подчеркивая социалистический характер потребления, который должен позволить хорошо удовлетворять потребности людей в условиях их малых доходов.

114

Дэн Сяопин назвал «три препятствия», мешавшие нормализации отношений с Советским Союзом (полный вывод вьетнамских войск из Кампучии и советских из Афганистана, отвод последних от границы), и к тому времени Горбачев выполнил все три.

115

Осторожный технократ Ли Пэн является, наверное, наименее популярным из всех китайских руководителей периода реформ. Причина — жесточайшая финансовая политика, которой он остановил инфляцию ценой беспощадного урезания помощи населению, государственных кредитов экономике, при полном отсутствии харизмы, а также активное участие в подавлении протестов на Тяньаньмэнь в 1989 году (некоторые международные правозащитные организации даже прозвали его «пекинским мясником») и коррупционные скандалы, связанные с членами его семьи.

116

Ли Синьсинь, сотрудник Кабинета по изучению политики ЦК КПК. Проблемы в развитии частной экономики в Китае и вопросы политики. // «Цзинцзи яньцзю», Пекин, № 7, 1994.

117

В. Г. Гельбрас. Китай после Дэн Сяопина: проблемы устойчивого развития. // «Полис», № 1, 1995.

118

Как однажды охарактеризовал самого себя Мао.

119

Ю. Галенович. Призрак Мао. М.: Время, 2002.

120

К этой категории относился и отец Мао Цзэдуна, благодаря грамотности сумевший сколотить небольшое состояние.

121

В марте 1996 года в преддверии первых прямых президентских выборов на Тайване 150-тысячная группировка вооруженных сил Китая устроила масштабную военную демонстрацию, сопровождавшуюся ракетными пусками, с целью напугать сторонников идеи существования Тайваня как независимого государства (а не как части единого Китая в соответствии с идеологией гоминьдана) и не допустить победы их представителя. Возможно, этот кризис был ответом китайских консерваторов на чрезмерно радикальную, по их мнению, программу «сближения с соотечественниками», прежде всего с Тайваня, объявленную Цзян Цзэминем в начале 1995 года. США осудили действия Китая и направили свое боевые корабли в зону Тайваня. Китай по дипломатическим каналам обратился с просьбой не вводить американские корабли в Тайваньский пролив; американцы формально отвергли ее, заявив о том, что будут поддерживать Тайвань так, как сочтут нужным, но выполнили по сути, остановив свои корабли вблизи пролива. Это стало серьезной политической победой Китая, наглядным выражением его возросшей мощи, признание которого со стороны злейшего стратегического противника весьма серьезно воодушевило его руководство. Президентом Тайваня стал представитель гоминьдана Ли Дэнхуэй, что соответствовало интересам Китая; гоминьдан проиграл лишь следующие выборы — в 2000 и 2004 годах, но в 2008 году вернулся к власти.

122

Разумеется, никакой «теорией», как отмечалось выше, это не было, и великий прагматик Дэн Сяопин даже не пытался создать какой-либо законченной и сколь-нибудь научной теории (и, вероятно, отнесся к подобному предположению со своим неподражаемым юмором), однако необходимость поддержания политического авторитета вынудило партию использовать именно этот термин.

123

В. Г. Гельбрас. Возрождение национальной идеи. http://http://ecsocman.hse.ru/data/2012/09/27/1251347880/007_Гельбрас_Китай возрождение национальной идей_80-90.pdf

124

Например, российско-китайская программа «совместного» освоения Сибири и Дальнего Востока, рассчитанная до 2019 года.

125

Как было отмечено выше, Китай испытал серьезные трудности в 1998–1999 годах как развивающаяся страна, а в 2000 году — как страна, ориентированная на экспорт в «попавшие под удар» развитые экономики.

126

Доля страны в мировой экономике может снижаться и при опережающем экономическом росте, если сопровождается реальным удешевлением национальной валюты. Причина — несовпадение внутреннего и внешнего масштабов национальной хозяйственной деятельности: доля страны в мировой экономике оценивается в текущих ценах в мировой резервной валюте (долларах), то есть применительно к обменному курсу, а экономический рост — применительно к обесценению национальной валюты внутри страны.

127

Однако, как показывает пример многих развивающихся стран, эта возможность одновременно и проблема, так как стихийная миграция крестьян в города способна создать трущобы и колоссальное социально-политическое напряжение, а чрезмерная эксплуатация человеческих ресурсов села, примером чему служит СССР, — нанести ему непоправимый ущерб.

128

В. Иноземцев. Особый путь Китая. // «Свободная мысль», № 9, 1999.

129

А. Зайцев. 11 сентября 2002 года в Нью-Йорке: сокрушение Японии, возвышение Китая. // «Геополитика», № 4, 2002.

130

Доля этнических ханьцев в Сингапуре — 90 % — соответствует сложившейся в самом Китае.

131

Там же

132

Высочайшим достижением Мохатхира, правившего Малайзией более 20 лет, следует считать даже не ее модернизацию (хотя еще в 1995 году там нельзя было заниматься предпринимательством, не сдав экзамен на умение пользоваться калькулятором, — многие малайцы не умели даже этого, что вело к убыткам и представляло собой серьезную социальную проблему), а ограничение политического влияния китайской общины. Оно было проведено хотя и неуклонно, но настолько плавно и гибко, что не привело к значимым внутренним конфликтам и оттоку из страны китайского бизнеса. В результате китайцы сохранили доминирование в экономике, утратив свое непосредственное политическое влияние; их безусловным выигрышем стало практическое прекращение китайских погромов, бывших периодической реакцией коренного населения Малайзии на него.

133

Без данных по Аомыню (Макао): в международной статистике они отсутствуют, а качество собственно китайской статистики, не адаптированной под международные стандарты, не позволяет ее использовать.

Безусловно, это создает погрешность, как и абстрагирование от изменения долей китайского бизнеса в странах Большого Китая; однако с учетом нарастающей экспансии китайского бизнеса за пределы последних эта погрешность представляется приемлемой, если оценивать приводимые оценки масштабов экономики Большого Китая как минимально возможные.

134

Континентальный Китай обогнал Японию лишь в 2010 году.

135

А. Зайцев. 11 сентября 2002 года в Нью-Йорке: сокрушение Японии, возвышение Китая. // «Геополитика», № 4, 2002; В. Иноземцев. Особый путь Китая. // «Свободная мысль», № 9, 1999.

136

В первую очередь это вызвано экономической конъюнктурой и ориентацией на емкий и культурно близкий рынок, но свою роль играет и неминуемое в условиях кризиса и хозяйственного доминирования китайцев обострение этнических противоречий в странах Юго-Восточной Азии: во время кризиса 1997–1998 годов в Индонезии и Малайзии доходило до китайских погромов.

137

А. Зайцев. 11 сентября 2002 года в Нью-Йорке: сокрушение Японии, возвышение Китая. // «Геополитика», № 4, 2002.

138

Там же.

139

А. Зайцев. 11 сентября 2002 года в Нью-Йорке: сокрушение Японии, возвышение Китая. // «Геополитика», № 4, 2002.

140

В 2007 году Китай добился положительного сальдо внешней торговли и с Россией — впервые за всю историю, и уверенно сохраняет его и по сей день (хотя в 2014 году нашей стране и удалось незначительно уменьшить его).

141

Характерно, что при этом официальный план, предусматривавший рост внешнеторгового товарного оборота на 8 %, не был выполнен: реальный рост составил лишь 7,6 % (экспорт увеличился на 7,9 %, импорт — на 7,3 %; положительное сальдо внешней торговли товарами выросло на 12,8 % и стало третьим по величине за всю историю Китая), что вызвало у китайских аналитиков не гордость, а тревогу и энергичные поиски причин неудачи.

142

Следует дополнить уважаемых специалистов МВФ: подобными будут последствия далеко не только для одной лишь Латинской Америки, но и для многих других регионов и стран мира, в частности, для постсоветского пространства и, в особенности, для России. Существенно, что, в отличие от осени 2008 — весны 2009 годов негативное воздействие в случае торможения китайской экономики будет не краткосрочным, «точечным», а долгосрочным; поэтому негативное влияние удешевления сырья на 20–30 % будет значительно более болезненным и опасным, чем влияние тогдашнего удешевления, например, нефти (со 149 до 34 долл./баррель, то есть в 4,4 раза, — после которого, однако, последовало очень быстрое восстановление цены и его беспрецедентно длительная стабилизация на крайне комфортном для экспортеров уровне 105–110 долл./баррель).

143

Поэтому перспективы виноделов Молдавии, Африки или Латинской Америки на китайском рынка отчетливо лучше перспектив их конкурентов из Западной и Южной Европы. Времена, когда вином в Китае считалась умеренно алкоголизированная жидкость красного цвета в бутылках с надписью «Made in France», стремительно уходят в безвозвратное прошлое. Правда, Молдавия производит слишком мало качественного вина для обеспечения узнаваемости в необъятном Китае, — однако это является проблемой будущего, о которой пока стоит лишь мечтать. В настоящее время даже лучшие и наиболее разрекламированные молдавские производители вина (скажем, принадлежащий американцам Пуркари) могут «пробить» на рынок Китая лишь часть своего производства (в случае Пуркари — около 40 %).

144

М. Набар, О. Унтеробердерстер. Изменение направленности. Активное сальдо внешней торговли Китая сокращается, что вызывает последствия для его торговых партнеров в Азии. // «Финансы и развитие», сентябрь 2012.

145

А. Зайцев. 11 сентября 2002 года в Нью-Йорке: сокрушение Японии, возвышение Китая. // «Геополитика», № 4, 2002.

146

Б. Грозовский. Сборка гиганта: как Китай превращается в технологического лидера. // Forbes, 12.03.2013, http://www.forbes.ru/mneniya-column/ mir/235443-sborka-giganta-kak-kitai-prevrashchaetsya-v-tehnologicheskogo-lidera

147

М. Набар, О. Унтеробердерстер. Изменение направленности. Активное сальдо внешней торговли Китая сокращается, что вызывает последствия для его торговых партнеров в Азии. // «Финансы и развитие», сентябрь 2012.

148

См., напр., К. Ремчуков. Россия и ВТО. Правда и вымыслы. М.: Международные отношения, 2002.

149

А. Зайцев. 11 сентября 2002 года в Нью-Йорке: сокрушение Японии, возвышение Китая. // «Геополитика», № 4, 2002.

150

А. Зайцев. 11 сентября 2002 года в Нью-Йорке: сокрушение Японии, возвышение Китая. // «Геополитика», № 4, 2002.

151

Что исключительно важно, так как в целом западный и северный Китай жестоко страдает от дефицита воды; достаточно указать, что в ряде городов Северо-Восточного Китая вода из-за ее абсолютного дефицита подается лишь утром и вечером.

152

Благодаря осознанию важности решения этой задачи для привлечения инвестиций нормативно-правовая база континентальных провинций Китая проработана значительно лучше, чем в приморских провинциях в начале их рыночного освоения.

153

А. Зайцев. 11 сентября 2002 года в Нью-Йорке: сокрушение Японии, возвышение Китая. // «Геополитика», № 4, 2002.

154

Ю. Шевцов. Россия: путь на Север. Минск: Белый свет, 1997.

155

Часть китайских аналитиков оценивала склонность Японии к реализации проекта нефтепровода («Восточная Сибирь — Тихий океан», более известного как ВСТО) из Иркутской области в Находку с ответвлением на Китай (а не сразу в Дацин) как стремление не допустить получения ее ключевым конкурентом — Китаем — нефти Восточной Сибири. Китайские аналитики справедливо указывали, что диверсифицировать поставки энергоносителей для Японии естественно за счет близкого Сахалина, осваиваемого с участием японских корпораций, и столь же справедливо отмечали полное отсутствие заинтересованности японского бизнеса (в отличие от японского государства) в нефти Восточной Сибири.

Однако для России возможность диверсификации экспорта из Сибири стало самостоятельной ценностью. Она позволяла не только избежать потенциально возможного «диктата единственного потребителя» со стороны Китая (в 90-е годы Россия, построив газопровод «Голубой поток» по дну Черного моря в Турцию, пала жертвой такого диктата с ее стороны и хорошо запомнила жестокий урок), но и успокоить США, крайне ревниво относящихся к энергетическому обеспечению Китая. Первый фактор оказался настолько значим, что после заключения в 2014 году стратегического соглашения о поставке в Китай газа Восточной Сибири ориентировочная схема нового газопровода «Сила Сибири» остается прежней, — с ответвлением на тихоокеанское побережье. И это при том, что отношения с США к моменту разработки концепции этого газопровода ухудшились до состояния «холодной войны», и их мнение уже не играли никакой, даже отрицательной роли при выработке решений российским руководством!

156

В 1997 концессию на управление стратегическими портами, обеспечивающими контроль за Панамским каналом, — Кристобаль на Атлантическом побережье и Бальбоа на Тихоокеанском, — выкупил гонконгский конгломерат Hutchison Whampoa Ltd, возглавляемый близким к китайскому руководству миллиардером Ли Кашином. Инициированные Китаем работы по расширению Панамского канала (проводимые испанским консорциумом), несмотря на перерыв в работах в начале 2014 года из-за нехватки финансирования, должны завершиться к началу 2016 года.

157

А. Зайцев. 11 сентября 2002 года в Нью-Йорке: сокрушение Японии, возвышение Китая. // «Геополитика», № 4, 2002.

158

http://www.finam.ru/analysis/forecasts0147B/

159

А. Зайцев. 11 сентября 2002 года в Нью-Йорке: сокрушение Японии, возвышение Китая. // «Геополитика», № 4, 2002.

160

Более чем двукратное (на 187 млрд. долл.) увеличение последних за предшествовавший год при общем неблагоприятном экономическом положении Бельгии вызвало к жизни предположения об использовании ее всего лишь как ширмы для скрытого финансирования американского долга ФРС.

161

О способности китайского управления к нетривиальным и эффективным решениям свидетельствуют меры по преодолению потенциального конфликта между партией и крепнущим бизнесом, который начал нуждаться в дополнении своего экономического влияния политическим. Среди них настоятельная рекомендация рубежа 90-х и 2000-х партийным чиновникам выше определенного уровня направлять своих детей на обучение специальностям, связанным с ведением бизнеса, а также решение XVI съезда КПК в 2002 году о приеме в партию бизнесменов (это значило и их допуск к активному участию в формальной политике, в результате чего, например, в парламенте Китайской «народной республики» сейчас заседает несколько десятков долларовых миллиардеров). Последний шаг имел поистине историческое значение, так как полностью устранил грозящую рыночному развитию страны классовую суть Коммунистической партии и превратил ее из в лучшем случае партии чиновников и управленцев по образцу брежневской КПСС в подлинную «партию всего народа».

162

На самом деле, конечно, юридические стороны лишь прикрывали слабость английской бюрократии и ее неспособность самостоятельно участвовать в глобальной конкуренции; по этим причинам в ней возобладали пагубные стремления к экономии средств и административных усилий.

163

Существенно, что воссоединение с Гонконгом и Аомынем сделало значительную часть формально иностранных инвестиций в Китай внутренними, что существенно сократило его международные обязательства.

164

Эта ориентация была качественно укреплена в апреле 2001 года, когда китайцы интернировали на острове Хайнань патрульный американский самолет электронной разведки «Орион» и, добившись от США извинений — по сути, признания вины, — и выплаты штрафа в 1 млн. долл., демонстративно вернули самолет в разобранном, то есть тщательно изученном виде.

165

Интересно, что соответствующий комплекс лабораторий вскоре сгорел в ходе лесного пожара.

166

Народно-Освободительной армии Китая

167

Характерной представляется анекдотическая позиция Ромни, который в предвыборной полемике с Обамой в 2012 году обещал снизить стоимость энергии, не сознавая, что меры для этого снижения уже осуществлены. Но его заявления не вызывали насмешек, потому что не только американское общество, но и политический класс США даже длительное время после осуществления «сланцевой революции» не понимал серьезности и глубины вызванных ею изменений.

168

Разумеется, во многих секторах экономики ситуация была иной, — но там замена технологий произошла автоматически, в силу китайского практицизма и по-прежнему отчаянной бедности. Так, найти в необъятном Китае лампу накаливания уже в конце 90-х не представлялось возможным, — повсеместно применялись только более экономичные лампы дневного света. Однако для общего массива технологий доминирующей была обратная ситуация.

169

Быть политической прислугой все же значительно комфортнее, чем обычной, — а личные качества руководителей, которых Запад вполне сознательно (в том числе и по принципу их личной ничтожности) ставил по главе отрываемых от России «новых независимых государств», как правило, просто не оставлял им иного выбора.

170

Формула принадлежит советскому юмористу 60-х Феликсу Кривину.

171

М. Набар, О. Унтеробердерстер. Изменение направленности. Активное сальдо внешней торговли Китая сокращается, что вызывает последствия для его торговых партнеров в Азии. // «Финансы и развитие», сентябрь 2012.

172

Ярчайшей иллюстрацией серьезности этих проблем стала сама причина катастрофы на АЭС «Фукусима»: атомная электростанция была вполне рационально рассчитана на 9-балльное землетрясение, а вот система энергообеспечения ее управления — лишь на 7-балльное, что и привело к ее выходу их строя с крайне тяжелыми последствиями.

173

В 2000-е годы в развитых странах разрабатывались механизмы, позволяющие передать часть эффекта от создания инфраструктуры негосударственному инвестору (в основном при помощи отчислений от прироста налоговых платежей), однако они остались недостаточно эффективными для практического применения, так как в реальной жизни невозможно сколь-нибудь точно очистить прирост налогов, вызванный созданием новой инфраструктуры, от разнонаправленного действия бесконечно разнообразных посторонних факторов. Игнорирование принципиальной разницы между «эффективностью фирмы» и «эффективностью общества» является визитной карточкой современного либерализма, обслуживающего интересы глобального бизнеса, который по своим масштабам и влиянию превосходит большинство обществ (если вообще не все, включая американское) и навязывает им решение любых проблем с естественных для него, но неизменно пагубных для общества позиций «эффективности фирмы».

174

http://crime.in.ua/statti/20140216/china

175

Следует подчеркнуть, что статистика объемов добычи сланцевого газа в США представляется в настоящее время более чем сомнительной (в частности, включающей в общий объем добычи сланцевого газа значительных объемов добычи обычного газа компаниями — операторами рынка сланцевого газа) и, соответственно, завышающей как объемы, так и динамику добычи. Характерно, что в 2014 году американские источники уже без тени сомнения (не говоря о простом человеческом стыде) сообщают о том, что доля сланцевого газа в американской добыче в том же самом 2013 году составила уже не 20, а все 40 %, что делает предположение о достижении доли 49 % в 2035 году проявлением крайнего консерватизма.

176

С. Путилов. Голубой закат. // «Новые известия», 10 сентября 2012 года.

177

В 2013 году доля «Газпрома» в потреблении газа Великобританией превысила 14,8 % (12,46 из 84 млрд. куб. м.), что для английских политиков, полностью зависящих от американского «старшего брата» в стратегическом и интеллектуальном плане, безусловно, является постоянным источником дискомфорта, для избавления от которого можно пожертвовать и деньгами, и природой, и бытовой безопасностью населения.

178

«Эксперт: польский газ не выдержит конкуренции с российским». // ИА «Росбизнесконсалтинг», 27 марта 2012 года. http://top.rbc.ru/economics / 27/03/2012/643547.shtml

179

Цитируется по С. Долинчук «”Газпром”: ”национальное достояние” Кремля идет к банкротству». // «Банковские новости Украины», 22 сентября 2012 года: хотя выводы автора (в том числе отраженные в заголовке) и представляются тенденциозными и неадекватными, статистическая база, отраженная в приведенном графике, не вызывает сомнений.

180

Разумеется, эти количественные критерии носят не абсолютный, а иллюстративный характер; ключевую роль играет качество населения, в первую очередь его платежеспособность. Так, не вызывает сомнения, что, например, 127 млн. весьма обеспеченного, платежеспособного и образованного населения Японии значат для возможностей развития технологии значительно больше, чем аналогичное число бедных и необразованных жителей Африки или исламского мира.

181

На этот фактор торможения технологического прогресса впервые указал М. Л. Хазин.

182

И то в нем качество управления заметно снизилось в 2000-е годы, что будет рассмотрено далее. Пока же достаточно привести такие примеры, как полная неожиданность для китайского руководства обоих революций в Киргизии (при том, что китайское влияние в ней являлось преобладающим) и волнений в Тибете в 2008 году, приуроченных к Олимпиаде в Пекине (что, в общем, было естественным, однако китайское руководство по каким-то необъяснимым причинам ждало их лишь в следующем году, — к 60-летию создания нового Китая). Стоит отметить, что китайское руководство восприняло эти «тревожные звоночки» и крайне болезненно отнеслось к столь наглядному выражению снижения своей эффективности.

183

Ю. Аммосов. Когда и почему случится вторая индустриализация. // Сноб. ру, 4 августа 2014 года. http://slon.ru/biz/1136933/

184

М. Набар, О. Унтеробердерстер. Изменение направленности. Активное сальдо внешней торговли Китая сокращается, что вызывает последствия для его торговых партнеров в Азии. // «Финансы и развитие», сентябрь 2012.

185

Несмотря на высокотехнологические ассоциации, связанные с современными сверхэкономичными двигателями внутреннего сгорания и электромобилями, прежде всего, насколько можно понять, речь идет о замене мопедов и мотороллеров, на которых передвигается огромная часть населения городов, на электрические скутеры. Достаточно серьезные успехи в этом достигнуты давно: так, в Чэнду (столица провинции Сычуань) абсолютное большинство использующих скутеры горожан самое позднее с середины 2000-х годов ездят на электрических скутерах, производимых в этом же мегаполисе (население составляло 14 млн. чел. еще в 2010 году).

186

См., напр., Я. Корнаи. Дефицит. М.: Наука, 1990.

187

А. Девятов. Китайские церемонии // «Перемены. ру», 29.09.2012.

188

Стоит отметить, что, помимо внутриполитической, этот конфликт имел и ясную внешнеполитическую цель, достигнутую столь же успешно: он показал категорическую неприемлемость для Китая провозглашенного американского намерения сделать Тихий океан центром приложения глобальных усилий США (то есть, говоря по-русски, не допустить доминирования Китая в Тихоокеанском регионе).

189

Символическое внесение его имени в Устав КПК в качестве руководителя партии после Мао Цзэдуна, Дэн Сяопина и Цзян Цзэминя является даже не крайне слабой компенсацией, а всего лишь процедурой формирования официальной истории, не имеющей к судьбе самого Ху после XVIII съезда практически никакого отношения.

190

А. Девятов. Итоги 18 съезда КПК. //«Разумей. ру», 16–17.11.2014.

191

По китайским оценкам, при коэффициенте Джини, равным 0,2, доходы общества распределены в целом равномерно (для сравнения: по данным ЦРУ, в Советском Союзе в 1991 году он составлял 0,26), а при превышении им порога в 0,4 социальная дифференциация так велика, что создает угрозу масштабных протестов.

192

Разумеется, официальная статистика, да еще и китайская, существенно приукрашивает ситуацию; так, в 2004 году, когда Всемирный банк на основе официальной китайской статистики считал коэффициент Джини равным 0,437, китайские специалисты полагали, что с учетом неофициальной экономики, уклонения от налогов и коррупции он превышал 0,51. Доклад китайского Юго-Западного университета финансов и экономики оценивает коэффициент Джини в 2010 году в 0,61 (официальный уровень — 0,481). Такой уровень означает, что большинство китайцев перестало получать реальные выгоды от экономического роста. В докладе Национального института экономических исследований при Китайском фонде реформ «Серые доходы и распределение доходов в Китае» коэффициент Джини в городах в 2012 году оценивается в 0,501, а в деревнях — значительно больше. Оценка коэффициента Джини в настоящее время на уровне не ниже 0,5 представляется общей позицией большинства китайских исследователей.

193

Оценка Boston Consulting Group, по которой в 2008 году 70 % богатств Китая контролировалось лишь 0,2 % его населения, представляется отражением не реальной ситуации, а некорректности работы отдельных, пусть даже и авторитетных, международных консалтинговых компаний.

194

Характерно, что с 2010 года осуществляется стартовавшая в провинции Гуандун масштабная программа оснащения вузов системами видеонаблюдения, что повышает эффективность контроля за поведением студентов и профилактику протестов в их среде. Масштабы работ поражают воображение: так, только в первых 300 вузах предполагалось установить около 100 тысяч видеокамер. Видеокамеры размещаются далеко не только в вузах; так, после беспорядков летом 2009 года в Урумчи (Синьцзян-Уйгурский автономный район) уже к концу следующего года число видеокамер на улицах этого города должно было быть доведено до 60 тысяч.

195

M. Goldstein. The Snow Lion and the Dragon: China, Tibet, and the Dalai Lama. University of California Press, 1995.

196

В. Овчинников. Вашингтон, Пекин и далай-лама. // «Российская газета — Неделя», 25.10.2007.

197

«Кому принадлежит суверенитет над Тибетом и как в Тибете обстоит дело с правами человека» (Белая книга). Пресс-канцелярия Госсовета КНР, 1992.

198

М. Паренти. Дружественный феодализм: миф о Тибете. // «Интересный мир», № 28 от 05.01.2012.

199

Формально таким местом стал американский штат Миссисипи, который после Гражданской войны 1861–1865 годов так и не ратифицировал 13-ю поправку к Конституции США, отменяющую рабство. Ошибка была обнаружена лишь в 1995 году, но и тогда, ратифицировав поправку, власти штата не отправили соответствующие документы в Федеральный реестр, в результате чего формально это решение так и не вступило в силу. Окончательно рабство было отменено лишь в феврале 2013 года, — однако понятно, что в реальности оно было отменено после Гражданской войны. Весьма часто рабством называют систему использования труда заключенных в коммерческих целях, широко применяемую и даже расширяющуюся в США, ничего подобного которой не существовало даже в ГУЛАГе. Хотя в 1972 году в том же Миссисипи была закрыта «тюремная ферма», использующая труд «арендованных» заключенных, к настоящему времени общее число заключенных, используемых для фактически рабского труда в «цитадели свободы и демократии», оценивается в 230 тыс. чел. — около 10 % от их числа. Масштабы «тюремного бизнеса» стремительно растут и являются одним из факторов реиндустриализации США. Тем не менее, хотя принудительный труд заключенных является по сути рабским, он не является классическим рабством, которое процветало в Тибете. В частности, по отбытии срока наказания заключенный выходит на свободу, что не происходит с рабом (хотя занятые в «тюремном бизнесе» получают досрочное освобождение в среднем в 8 раз реже, чем обычные заключенные).

200

Ю. Чжан, Д. Холлидей. Неизвестный Мао. М.: Центрполиграф, 2007.

201

Стоит напомнить, что под временем жизни поколения подразумевается период наибольшей человеческой продуктивности — 25 лет.

202

Следует отметить удивительную устойчивость крестьянской психологии и крестьянского восприятия мира даже в полностью «раскрестьяненых» обществах. В России, например, даже через три и больше поколения после коллективизации и сосредоточения основной массы населения в городах (в Китае до сих пор в городах живет лишь половина населения) политика полностью подчиняется крестьянскому ритму (повестка дня на следующий год определяется в августе, причем активные меры по корректировке общественного сознания внесли, по всей вероятности, весомый вклад в создании нового стереотипа общественного восприятия этого месяца, как чреватого несчастьями и катастрофами).

203

Бесстрастно констатирующие этот результат аналитики, как правило, стараются не задумываться о чудовищных механизмах его достижения, — от прерывания беременностей, в том числе на поздних сроках, при выяснении, что родится девочка (несмотря на строжайший запрет на сообщение родителям пола будущего ребенка, действующий в некоторых других ограничивающих рождаемость странах, в частности, в Индии), до весьма широко распространенных убийств новорожденных девочек. Влияние подобных событий (массовость которых статистически прослеживается в виде устойчивого и значительного превышения числа рождающихся мальчиков над девочками) на общественную нравственность и даже психическое здоровье представляется вполне очевидным.

204

Не стоит забывать, что в соответствии с теорией информации «ложная информация» — это всего лишь информация, неправильно структурированная.

205

Они рассмотрены, в частности, в книге М. Делягина «Драйв человечества» (М.: Вече, 2008).

206

Тансу Чиллер обвиняли также в связях с ЦРУ и даже в причастности в организации государственного переворота в Азербайджане в период ее премьерства (в 1995 году).

207

Среди катастрофических «достижений» «ведьмы украинской демократии» в области экономики — присоединение к ВТО на кабальных условиях, нанесших тягчайший удар по украинскому селу и, соответственно, социальной стабильности, в 2008 году и подписание (возможно, в силу коррупционных соображений, а отнюдь не только добросовестной ошибки) оказавшегося крайне невыгодным для Украины договора о поставках газа с Россией в 2009 году (за который она и была лишена свободы решением суда).

208

Нельзя исключить вероятность и того, что Меркель не просто заняла после некоторых колебаний однозначно проамериканскую позицию, безоговорочно поддержав организованный США нацистский государственный переворот на Украине, но и была причастна к его проведению. По крайней мере, министр иностранных дел ее правительства многоопытный Штайнмайер, имеющий в немецком руководстве репутацию пророссийского политика, непосредственно участвовал в проведении этого переворота вместе с министрами иностранных дел Великобритании и Польши.

209

Цит. по: Дж. К. Гэлбрейт. Жизнь в наше время. М.: Прогресс, 1986.

210

Это исчезновение огромной части воевавших евреев (доля одиноких среди них была существенно выше средней из-за гибели их семей на оккупированных территориях) способствовало возникновению легенды о том, что евреи воевали значительно меньше, чем представители других национальностей: люди, после войны не видя в своем окружении евреев-фронтовиков, делали вполне естественный вывод, не задумываясь о возможности более сложных причин этого явления.

211

Примерно такой же, какой для корпораций «старой Европы» является современный Европейский Союз, а для ее финансового бизнеса — еврозона.

212

Подробней об этом см. расследование Татьяны Волковой на Forum.msk.ru

213

Повестка дня и «правила игры», как правило, предопределяют итог конкурентной борьбы: в одном и том же коллективе соревнование по бегу выиграет один, по поднятию тяжестей — другой, а по потреблению пива — третий, причем все они, как правило, очевидны заранее.

214

Иоахим Фест. Гитлер. Биография. В 2-х томах. М.: Вече, 2007.

215

Они отнюдь не «ушли в прошлое», как кажется некоторым равно поверхностным и наивным марксистам и либералам. Достаточно вспомнить, что жесткость соперничества во второй половине 90-х и начале 2000-х годов групп Березовского и Гусинского была вызвана не только естественными межолигархическими противоречиями, но и тем, что, насколько можно судить, они представляли в России интересы различных глобальных кланов: одна — Рокфеллера, другая — Ротшильдов.

216

Разумеется, исключительно по сравнению с привычными нам индустриальными технологиями.

217

Автору приходилось сталкиваться с откровенным выражением вроде бы приличными западными аналитиками неприкрытой радости по поводу эпидемии СПИДа в Африке, без которой последняя «превратилась бы в такую же демографическую бомбу, что и Ближний Восток».

218

Разумеется, сами глобальные корпорации не торгуют оружием на «черном рынке». Но нелегальные торговцы продают именно произведенное ими оружие, обеспечивая тем самым дополнительный спрос на него и дополнительные прибыли им.

219

Как прошел незамеченным ею геноцид в Кампучии в 1975–1979 годах (в ходе которого полпотовцы истребили 30 % ее населения), а в более поздние времена — геноцид в «африканской Швейцарии» Руанде, гражданская война в Таджикистане и «этническая чистка» русского населения в Чечне.

220

Разумеется, непосредственные, да и наиболее значимые причины этой поддержки были другими; данная причина носит по сравнению с ними второстепенный характер.

221

Имеется в виду дипломатическая миссия бывшего премьера Черномырдина, которая после отставки правительства Примакова показала, что российские власти не являются непримиримыми противниками натовской агрессии и не склонны защищать от нее Югославию.

222

Некоторое время постоянно живущие в России (обычно в связи с работой), но намеренные при этом в конечном итоге домой представители развитых стран Запада.

223

Примерно так же, как это произошло в нашей стране в результате либеральных реформ начала 90-х годов; с развитыми обществами, таким образом, будет происходить примерно то же самое, что их управляющие системы сладострастно делали с нами.

224

См., например, Ю. Чжан, Д. Холлидей. Неизвестный Мао. М.: Центрполиграф, 2007.

225

Нелишне вспомнить в этой связи, что, например, антисемитизм основан на подспудном комплексе неполноценности перед евреями, на приписывании им сверхъестественных возможностей.

226

Ведь полюсов по самой их природе всегда бывает только два: это вытекает из самого смысла этого слова. Сетующие на «однополярный» мир, как и алкающие мира «многополярного», тем самым ставят себя в одну интеллектуальную категорию с Винни-Пухом, всерьез искавшим, как известно, Восточный и Западный полюс. Однако занятие, вполне приемлемое для игрушечного медвежонка, искренне переживающего, что в его голове вместо мозга находятся опилки, вряд ли может быть достойным высоколобых и преисполненных собственной значимости ученых мужей. Кроме того, в отличие от, по крайней мере, большинства последних Винни-Пух писал вполне симпатичные песенки, пережившие и его самого, и его создателя, и его переводчика.

227

Об особенностях артельной организации труда см., например: В. Аверьянов. Русская артель. // «Свободная мысль», № 3, 2014.

228

Классический пример которой дал великолепный Кристофер Бакли в искрометном «Они ведь едят щенков, правда?» (М., АСТ, 2013). Правда, будучи американским патриотом, автор заботливо перенес отношение к Китаю, свойственное официальным структурам современного государственного управления США, в аналитическую структуру «неоконов» (названных ими для конспирации и во имя избежания судебных исков «ореоконами»).

229

Яркой иллюстрацией степени адекватности официальных материалов переписей населения Российской Федерации представляется наличие в 2002 году 283,9, а в 2010-212,7 тыс. чел., назвавших себя русскими по национальности и тут же зафиксировавших, что они не владеют русским языком.

230

Пикантным обстоятельством представляется то, что с юридической точки зрения эти острова в принципе не могли быть переданы Китаю: он не захотел быть преемником гоминьдановского режима, с которым были заключен соответствующий договор о границе, и потому Россия могла передать эти острова лишь Тайваню, но никак не современному Китаю. С российской стороны проблема была решена тем, что Россия не признает независимости Тайваня и считает его провинцией Китая (пусть и специфической, но специфика эта всецело является внутрикитайским делом), пекинские власти — представителями всего Китая, в том числе и Тайваня. Таким образом, хотя руководство Китая и не считает себя преемниками гоминьдана, российские власти де-факто не соглашаются с ними в этом. С китайской же стороны проблема не рассматривается в принципе; как сказал один высокопоставленный китайский чиновник: «Если вы отдаете нам территорию, какая разница, как ее оформлять? Мы не возражаем против вашего желания: для нас его вполне достаточно».

231

Одному из авторов довелось услышать эту доктрину непосредственно из уст тогдашнего американского посла в России. Понятно, что Забайкалье и Дальний Восток не упоминались ее проповедниками не по каким-то геополитическим соображениям, а исключительно из-за специфически американского восприятия географии (в качестве «Сибири» воспринимается вся территория к востоку от Урала, без выделения тех или иных конкретных макрорегионов).

232

Характерно, что примерно с 2000 года практически любые обсуждения с американскими специалистами как глобальной проблематики, так и вопросов двусторонних отношений практически неизменно приводили и к обсуждению «китайской темы» — по их инициативе.

233

С учетом собственно китайских представлений о цикличности развития своего общества, предполагающих, насколько можно понять, переход от «скрытого» накопления ресурсов к «явному могуществу» именно в 2019 году.

234

Классическими примерами следует признать категорический отказ Колчака сотрудничать с Маннергеймом, предложившим взять Петроград в обмен на признание независимости Финляндии (в результате чего бывший полковник царского Генштаба был вынужден высоко оценить великодушие большевиков, признавших эту независимость «с ходу», без всякого давления; правда, за этим последовала попытка навязать независимой Финляндии Советскую власть, но это было уже «совсем другой историей»), а в послесталинский период — финансирование социалистических стран Восточной Европы, в том числе и значительно более развитых в то время, чем Советский Союз.

235

Термин «советский мир» представляется значительно более конструктивным и оптимистичным, а в конечном счете и адекватным, чем традиционное «постсоветское пространство», не выражающее ничего, кроме отчаяния, разочарования и неопределенности. Эти эмоции, естественные для первой половины 90-х годов, представляются просто не относящимися к современной действительности, а их инерционное употребление способствует искусственному удержанию всех нас в уже давно и навсегда прошедшей реальности, в унылом и бессмысленном культивировании распада в ситуации, давно и властно требующей объединения.

236

Впервые сформулирована, насколько можно понять, в кинофильме «Брат-2»

237

При всем шпионском антураже и антисоветской направленности «Аквариум» представляется одной из лучших книг о любви к Родине, причем к Родине именно Советской. Одним из проявлений окончательного выздоровления российского общества, которое научится жить в ладу со своим прошлым, будет изучение «Аквариума», «Ледокола» и «Дня-М» в школах, — когда мы сможем внятно и честно объяснить своим детям, кто такой автор, что он совершил, о чем и почему написал, в чем и почему он солгал, а в чем и почему сказал правду.

238

Отчет помощника Ельцина, которому поручили разработку «национальной идеи», гласил: среди прочего «В поисках национальной идеи мы прочитали много газет».

Content

Михаил Делягин, Вячеслав Шеянов
Империя в прыжке. Китай изнутри. Как и для чего «алеет Восток». Главное событие XXI века. Возможности и риски для России

Об авторах

Введение Исторический аспект: не «возвышение», а возвращение

Часть I Социокультурная специфика: беглый практический очерк

Глава 1 Ключевые особенности китайской цивилизации

Глава 2 Влияние истории на национальный характер

Глава 3 Что надо понимать иностранцу в первую очередь

Приложение Важные бытовые детали

Часть II Великая трансформация: окитаивание социализма

Глава 4 Предпосылки и предыстория социализма в Китае

Глава 5 Значение Мао и революция Дэн Сяопина

Глава 6 Корни китайского чуда

Часть III На грани драматического перелома: 2014–2018 годы

Глава 7 Исчерпав возможности рыночных отношений

Глава 8 Социальная трансформация: некоторые внутренние разрывы

Глава 9 Новое поколение: проявления новой культуры

Часть IV Перспективы Китая в глобальной конкуренции

Глава 10 Мир сорвет в глобальную депрессию именно Китай?

Глава 11 Прорыв в глобальный управляющий класс

Глава 12 Культурные барьеры и таинственная цикличность истории

Часть V Китай для России: ключевой партнер и постоянный вызов

Глава 13 Углубление сотрудничества как категорический императив

Глава 14 «Жёлтая опасность»: реалии и мифы

Глава 15 Диалектика глобального и регионального сотрудничества

Заключение Какой должна быть Россия перед лицом Китая

Примечания