Город уходит в тень

Татьяна Перцева

© Татьяна Перцева, 2021

ISBN 978-5-0055-1193-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ГОРОД УХОДИТ В ТЕНЬ

Моя предыдущая книга называлась «Асфальт в горошек». Летом жара была такая, что асфальт становился мягким и каблуки-шпильки в него проваливались, так что вся поверхность украшалась ямками.

Но если в первой книге старый Ташкент, то здесь все смешалось. Старое и новое. В этой книге наш родной город отдаляется, уходит в тень. Уже навсегда.

Пока мы еще живы — жива память.

Живых осталось немного.

Память уходит.

Хоть в этих книгах останется.

НАБРОСКИ РЕКВИЕМА

Вчера мне прислали эти фотографии. Два верхних угловых окна — моя квартира.

Нет, я знала. Мне сказала одна добрая женщина, что все кончено. Все равно, как удар в лицо. Кулаком и с размаха. Пока отошла от шока, пока отплакалась…

Теперь мы все бездомные. Много раньше я потеряла родину. Не в семидесятом. Тогда родина на всех была одна. Я очень скучала по родному городу. Но могла ездить туда каждый год. Я и ездила. Потом настали недобрые времена. Все уехавшие, и поверьте, все уехавшие против воли, в силу гнусных обстоятельств разом лишились родины. Вряд ли кто-то с этим смирился. Как не смирились с жестокими переменами в родном городе. Мой друг Юлий Гертман как-то назвал место бывшего Сквера геопатогенной зоной. Удивительно точное выражение. Некоторые ташкентские друзья меня упрекают: мол, давно пора смириться с убийством Сквера. Да и с убийством исторического центра тоже.

Вы смирились бы с убийством близкого человека? Для меня разницы нет. Убили сердце Ташкента, убили историю Ташкента. Теперь убили мой дом. Я бездомная. Иван, родства не помнящий. Сейчас мне скажут, что какая же я бездомная, если живу под крышей.

А на это я вам отвечу: все бывшие, но еще живые жильцы того дома либо там родились, либо жили с раннего детства. Тот дом был нашим общим, тот дом был нашим общим родным. Там мы играли в наши первые игры. Там мы ссорились и мирились. Там мальчишки пели песню про Ованеса, который разгуливал с ножом. Там, уже позже, Сережа Макаров не расставался с фотоаппаратом, щелкал и щелкал. Иногда я его фото выкладываю.

Такого дома не было во всем Ташкенте. Уверяю вас. Потому что ни у одного дома не было двух дворов и монументального забора.

Изначально дом не был жилым. В нем располагалась горная инспекция. Почему его отдали под квартиры работникам треста «Средазуголь»? Не знаю. Но в квартирах не было прихожих и кухонь, а под всем домом шел разделенный на отсеки подвал-бомбоубежище. Там хозяйки хранили банки с соленьями-вареньями и картошку на зиму, а я точно помню, что на железной двери был мелом нарисован скелет, которого я совсем маленькой ужасно боялась. Дом, в котором задний двор выходил на большую улицу. Нелепо? Но так и было. В этот задний двор никогда не заглядывало солнце, и поэтому мне он казался таинственным и сказочным. В нем можно было найти удивительные вещи вроде тонких деревянных мотыльков, которые потом оказывались остатками только что заточенного карандаша, самих карандашей, камешков странной формы, каких-то железок… У забора, солидных кирпичных столбов с пирамидками наверху, перемежавшихся деревянными остроконечными планками, росли кусты маклюр и высокие акации. Я завидовала тем жильцам, у которых были вторые балконы, смотревшие на этот двор. У нас второго балкона не было. Только два угловых окна и балкон, выходивший одновременно во внутренний двор и на Кренкеля. Тогда этот двор не походил на грязную помойку. Тогда жильцы не отгораживались друг от друга высокими заборами. Тогда вместо заборов были низенькие палисадники с вечно распахнутыми калитками, и эти палисадники едва не валились под напором густейших кустов живой изгороди, которая цвела по весне скромными белыми кисточками. Тогда каждую весну мама спускала вниз отрезки шпагата, которые закрепляла под потолком балкона, а тетя Фрося навивала на них отростки хмеля. Больше я никогда не видела хмеля в природе, но помню, что если неосторожно задеть листья, получишь саднящую царапину. Зато нам никакое солнце не грозило. В хмель по ночам прилетали бронзовики, а я сажала их в спичечный коробок. Тетя Фрося посадила еще и матиолу, неброский фиолетовый цветок с удивительным ароматом. У них с соседкой на двоих был один палисадник. Потом соседка посадила на своей половине белые шпалерные розы необыкновенной красоты, а тетя Фрося по узбекскому обычаю подняла вверх виноградную лозу «дамские пальчики», и получилась беседка. У нее и гранатовое деревце раньше росло, но погибло.

А у Могилевских (в этой квартире сменилось несколько жильцов) рос огромный куст дурмана с белыми цветами. И вишня. Потом куст тоже погиб. В палисаднике Людмилы Яновны росли необыкновенное дерево кёльрейтерия с кистями ярко-желтых цветов, потом из ее семян мы делали бусы, и топинамбур с желтыми, похожими на ромашку цветами. Такое же дерево росло в конце двора. А в самом дворе росли два серебристых дуба. Один засох, второй долго радовал глаз. Ковер из ночной красавицы, распускавшейся по ночам и увядавшей утром. Живую изгородь увивали разноцветные ипомеи, всюду росла касторка, розовела березка-вьюнок, цвели неприхотливые ирисы и оранжевые лилейники. Цветы моего детства.

А вечерами, когда спадала жара, все это поливали из шланга и мальчишки норовили попасть под струю, а теплая пыль сворачивалась катышками, и мы шлепали по мокрой земле босиком и в одних трусиках. Девочки — строго в белых, мальчики — строго в черных… Летний душ, куда временами скапливалась очередь, — гигантский сварной металлический ржавый бак на толстых бревнах и две кабинки с осклизлыми стенами и полом. Старые сараи, где хранился уголь и жили вредные скорпионы. На их плоских крышах рассиживались старшие девчонки в соломенных шляпах, которые продавали на Алайском кореянки, готовились к экзаменам. Розовая стена соседского дома с облупившейся штукатуркой, по которой нещадно лупили мячами. Гора песка посреди двора, в которой мы рылись целыми днями. Сбоку сухой, поросший травой арык. И покатая горка, ведущая к железным воротам. С горки мы катались на санках. Позже в торце дома мы с папой разбили палисадник. Я перебрала руками тонну земли с осколками стекла, посуды и железками — раньше на этом месте стояла хибарка, где жила армянская семья: бабушка, тетка и племянница. Потом хибарку снесли, а мы посадили деревья, урюк и вишню, малину, баклажаны, какую-то болгарскую сирень — что-то вроде лианы, страшный сорняк, от которого невозможно было избавиться. Поставили палисадник. Рядом тетя Фрося посадила вишни. Прямо у себя под окном. А Ренат поставил айван, посадил две черешни, виноград у самой скамеечки и разбил цветник на заднем дворе.

Когда-то мы ночевали во дворе всем домом. Когда-то до поздней ночи вели разговоры на скамеечке. Когда-то сидели на крыльце Милы Покровской и слушали первые долгоиграющие пластинки с опереттами.

Когда-то…

Я помню старую затрепанную домовую книгу, которая хранилась у тети Фроси, нашего управдома. И себя одиннадцатилетнюю, стерегущую во дворе коляску с крохотной спящей Ирочкой Могилевской.

Когда-то…

Он очень прочный был, строился основательно. После землетрясения выяснилось, что в нем, единственном на всей улице, есть сейсмопояс. Деревянную лестницу и полы из крашеных досок меняли один раз. Странно, правда? Менял тогдашний ЖЭК, бесплатно. Сейчас тамошние власти даже асфальт в центре не меняют, требуют, чтобы жильцы домов оплачивали. Потрясающие, типичные для тогдашнего Ташкента фанерные потолки с фанерными же узорами. Если бы уход бережный и забота — мог бы простоять десятилетия.

И ничего этого больше нет. Нет и никогда не будет. Вырублено, вытоптано, снесено, разметено.

И все мы, когда-то жившие, может, и не одной семьей, но достаточно дружно, разом лишились дома.

Поэтому те, кто остался в живых, еще остался: Лора Осадчук, Ванда Княжевская, Тома Корсунская, Ира Могилевская, Сережа Макаров, Майя Томлинг, Жанна и Марта Батановы, Саша Покровский и я — провожаем наш дом в последний путь. Я бы выпила не чокаясь. Как по покойнику.

Вечная память нашему родному дому. Которого больше нет и не будет. Как и родины. Уничтожили.

Вечная память.

УЗБЕКИ В УЗБЕКИСТАНЕ

«Очень большая просьба к Вам. Расскажите про жизнь местных жителей, узбеков в те годы. Какие у Вас воспоминания, впечатления? Расскажите про общение, коммуникацию Вашего сообщества с узбеками в те годы? Как они жили, происходило ли соприкосновение общин? Была ли узбекская интелегенция[1] тогда? Мне очень интересно. Если впечатления „не очень“ — можно так и написать эти два слова. Настаивать не буду».

Из комментария Акмала Турсунова к одному из моих очерков.

Поэтому пишу. Хотя, видит Бог, не знаю, с чего начать… Я столько раз излагала свои воспоминания и впечатления о той жизни, но никогда не выделяла ни одну нацию. В Ташкенте, многонациональном городе, это было странно и не принято. Но напишу, как умею. Предупреждаю: исключительно о Ташкенте. Вернее, исключительно о ташкентских узбеках.

Когда нынешние молодые и рьяные повествуют об ужасах оккупации и колонизации, я только глаза таращу: откуда они все это берут? Причем я столько раз объясняла, что единой республикой, а позже и государством Узбекистан стал только после присоединения к России, а до того был разделен на ханства и эмираты, где царили в полном смысле слова проказа, туберкулез, лейшманиоз, малярия, ришта и тому подобные «прелести», особенности школ нелицеприятно описывал Садриддин Айни, а выучиться можно было только на муллу, кади, кори (чтеца Корана) и т. д. Скептикам предлагаю прочитать книги моего любимейшего узбекского писателя Абдуллы Кадыри «Минувшие дни» и «Скорпион из алтаря». Может, хоть это их чему-то научит.

Но на все эти вопросы, включая мой коронный: почему нынешние узбеки вместо того, чтобы насладиться свободой и мустакилликом, предпочитают подметать улицы российских городов? — я ответа не получаю. Поэтому постараюсь написать как можно более объективно. Если что не так, меня поправят, поскольку свидетелей тех лет еще осталось немало.

Я действительно считаю тогдашний Ташкент раем. В котором уютно жилось всем. Независимо от национальности. Никого, а уж узбеков в первую очередь, не унижали и не оскорбляли. Жили по-разному. Кто побогаче, кто победнее. Побогаче — работники торговли и так называемые артельщики. Что-то вроде нынешних кооператоров, производивших модные товары. Ну и хорошие портные и парикмахеры.

А теперь главное: Ташкент фактически делился на два города: Янги Шахар и Эски Шахар. Новый город и Старый город. Большая часть узбеков жила в Старом городе, но и в Новом их было предостаточно, особенно после землетрясения, когда старогородские мазанки снесли и стали давать квартиры везде, где строились новые дома. И на Чиланзаре, и на Высоковольтной, и в центре.

Эти города делились на множество городков поменьше. В каждом были свои неписаные обычаи. Если в Старом городе мусульманские обычаи соблюдались строже, то в центре были смягчены.

Еще в конце пятидесятых я встречала на Чорсу женщин в паранджах. Да что там на Чорсу — на Алайском. Потом постепенно они исчезли. Думаю, при нынешнем возрастающем влиянии мракобесов снова появятся. Хиджабы уже появились, хотя я в жизни не видела хиджабов в советском Узбекистане. Замужние женщины-узбечки носили косынки, лихо завязанные на затылке. А иногда и посаженные набок.

Судя по тому, что пишет певец Кукчи Фахим Ильясов, законы были довольно старозаветные. На Кукче в основном жили узбеки и татары. Русских было немного, но все знали узбекский — сказывалось окружение.

Девушки-узбечки из состоятельных, высокопоставленных семей модно одевались, и даже мини-юбки их не смущали. Их не угнетали, как старогородских келинок, и уж точно не били, как бьют сейчас.

Они не уезжали на заработки. Они учились, работали, жили. Когда я читаю, что по числу проституток за границей Узбекистан вышел на первое место, у меня дыхание перехватывает. Тогда за одно слово «джеляб», брошенное в адрес девушки, могли убить.

Как меняются времена!

Как жили узбеки? Да как все. На рынках торговали исключительно узбеки, либо приезжие со своим урожаем, либо перекупщики. Правда, цветочницы почти все были русскими. На заводах рабочие были всех национальностей, но больше русские. В Старом городе женщины не работали или почти не работали.

В шестьдесят восьмом году я проводила предварительную перепись в Старом городе, как раз на том месте, где сейчас гостиница «Москва». Стояла очень холодная зима, мороз доходил до минус 20, и мне пришлось заходить в каждый дом. Одни женщины, старики и дети. Мужчины работали. Никогда не забуду, как в самой глубине домов мы с мужем, который мне помогал, обнаружили дворец с фонтаном внутри, устланный коврами, как из «Тысячи и одной ночи», и роскошно одетую хозяйку, которая с гордостью именовала себя первой женой. Мы ушам не верили. Но все оказалось правдой.

Более современные узбечки работали, хотя имели семьи, детей. В Инязе, где я работала после окончания университета, завкафедрами психологии и педагогики были узбечки.

Подчеркиваю: узбечки одевались по последней моде, чем очень злили старогородских стариков. Мини-юбки они называли позором. А когда в моду вошли макси, меня хвалили все проходившие мимо старички, считавшие меня образцом скромности.

После землетрясения всем, чьи дома были снесены, давали квартиры, но многие узбеки хотели жить на земле, и им давали участки под застройку.

Пенсии начислялись в зависимости от стажа и общей суммы заработков за последние пять лет. Пенсионерам позволялось работать два месяца в году с сохранением пенсии. Различий между людьми не делалось.

Плата за квартиру начислялась в зависимости от квадратных метров полезной площади, то есть ванная, кухня и туалет не входили в оплату. Электричество после реформы 1961 года стоило 4 копейки киловатт, в квартирах с электроплитами — 2 копейки. Плата за коммуналку, газ, воду и т. д. не менялась годами, то есть за все время существования СССР. Правда, до подключения газа в начале шестидесятых отопление было печным. Топили углем или саксаулом, сначала в домах были печи с духовками, на которых готовили, и печи-контрамарки для отопления. Летом готовили на керосинках. У узбеков были сандалы, тандыры, мангалки. У владельцев собственных домов были летние кухни. Потом провели газ, и отопление стало газовым. Во многих домах и квартирах стояли водонагревательные газовые колонки. Свет часто отключали в сороковых и начале пятидесятых у всех без исключения, поэтому в домах держали свечи и керосиновые лампы. Потом отключения прекратились. И да, в тогдашних кишлаках были электричество, школы, медпункты, чего теперь днем с огнем не сыщешь.

Но даже в раю бывают недостатки. Проклятием Узбекистана был хлопок.

В сентябре все институты и техникумы вывозили на уборку хлопка. Предприятия тоже вывозили. Но если студенты жили в колхозах постоянно, предприятия чаще вывозили каждый день. Считай, бесплатный рабский труд до 7 ноября. А то и позже. Студентам давали норму — 50 кг, и беда, если кому-то не удавалось ее выполнить. Попробуй собери 50 килограммов ваты!

Правда, были студенты, обычно узбеки, собиравшие и по 150 кг, но это те, кто был родом из кишлаков.

Обычно уход за хлопком ложился на плечи кишлачных женщин: мужчины как-то ухитрялись пристроиться учетчиками, бригадирами, счетоводами, поварами… Женщины работали как проклятые. На всю страну прогремела трактористка Турсуной Ахунова, дважды Герой Соцтруда. Лауреат Ленинской премии. Условия жизни на хлопке были не слишком. Еда в основном плохая, были часты случаи гепатита из-за отравления арыков бутифосом.

И все-таки многие вспоминают то время, проведенное на хлопке, с ностальгической нежностью. Кстати, если кому и удавалось что-то заработать на хлопке, так именно привычным к сбору узбекам.

И все равно я настаиваю, что все нации в Узбекистане жили одинаково. Одинаково не в смысле казарменного житья, а в том, что пользовались всеми преимуществами советского строя. Понятно, что высокопоставленные чиновники ездили в лучшие санатории, но в Ташкенте было множество заводов, фабрик, крупных предприятий (самым крупным был погубленный завод имени Чкалова, выпускавший Илы). Почти у всякого предприятия был свой клуб или Дворец культуры (какой роскошный дворец был у текстильщиков), где было множество студий по интересам: изостудии, драматические, литературные, музыкальные… во Дворце текстильщиков были даже народный театр и скульптурная студия. Каждый, повторяю: каждый, независимо от национальности, мог прийти в любой клуб, любой дворец и заниматься совершенно бесплатно. Дворец Великого князя в то время отдали пионерам, и занятия там тоже были бесплатные. Я сама играла в тамошнем оркестре, а муж ходил в музыкальную школу.

Каждый, независимо от должности и национальности, мог прийти в профком и попросить для себя путевки: на предприятиях были свои санатории, профилактории, пионерские лагеря, свои медпункты.

Еще зимой профорги обходили всех и спрашивали, кому нужна путевка в пионерлагерь. Все путевки были почти бесплатными: платил профсоюз. Мне очень трудно отделить узбеков от остальных наций; у всех были одинаковые права.

И самым главным правом было право учиться.

В жизни бы не поверила, что когда-нибудь узбекская молодежь вместо сидения за партами будет улицы мести и цемент месить в чужих городах.

Право на учебу имел каждый. Колонизаторы и тираны сделали обязательным десятиклассное образование. Интересно, какое образование получают сейчас жители кишлаков? Впрочем, дворникам и рыночным торговцам грамота не нужна.

А тогда более прогрессивные узбеки отдавали детей в русские школы и русские группы вузов, но в городе имелись и узбекские школы, и узбекские группы. Сейчас в это трудно поверить, но летом преподаватели вузов объезжали кишлаки, поселки, маленькие города и уговаривали (!!!) выпускников школ поступать в институты. И неважно, в каком районе Ташкента ты вырос. Уроженец Кукчи Фахим Ильясов закончил востфак университета, долго работал за границей. Я, росшая в самой обычной семье, закончила престижный ромгерм.

При этом я хочу заметить, что жила на одной улице вместе с Шарафом Рашидовичем Рашидовым. В начале Кренкеля был его дом, кстати, далеко не образец роскоши, в конце — очень бедные дома, и это никому не мешало. Все мы ходили в одну школу. Носили одинаковую форму. Я училась с детьми Рашидова, с сыном второго секретаря обкома партии, с сыном замминистра юстиции, с сыном будущего ректора Политехнического, с дочерьми высокопоставленных чиновников, а потом с сыном председателя узбекского КГБ, и все они вели себя как обычные ученики. Мажоров тогда не было. Никого не привозили в школу на машинах, никто не ходил в бриллиантах и макияже, все были в форме, и ни один не хвастал должностями родителей. Это совершенно исключалось.

Учились все. На дневном, заочном, вечернем отделениях. Были даже заочные институты. Московские. Преподаватели которых разъезжали по всей стране.

И это плавно подводит меня к ответу на поразивший меня вопрос: была ли тогда узбекская интеллигенция?

Смею заверить: не будь советского строя, ни о какой узбекской интеллигенции речи бы не шло. Поймите, до Революции не было никаких театров, никаких выставочных залов, никаких академий наук. Мало того: то, что считается сейчас узбекской интеллигенцией, — пересыхающий ручеек по сравнению с полноводной рекой, да не обидятся на меня мои друзья. Но ведь это правда.

Театры. И прежде всего театр имени Хамзы. Раньше он располагался в бывшем здании широкоэкранного кинотеатра «Ватан». Что только там не ставили! И Камиля Яшена, и «Фархад и ширин» по Навои, и «Бай и батрак» Хамзы, и Шекспира, а какие артисты были! Сара Ишантураева, Абрар Хидоятов, ее муж. Я не видела их игру. Зато бегала (и все мы бегали) смотреть Шукура Бурханова, несмотря на то что спектакли шли на узбекском. Там наушники были. Да мы ими не пользовались — и так все было понятно. Такова была выразительность его игры. Великий актер был!

Театр драмы и комедии имени Мукими. Господи, как там пела Саодат Кабулова! Она мне нравилась куда больше прославленной Халимы Насыровой, уж извините. У той голос визгливый. А Лютфи Сарымсакова! А Малика Каюмова! Там и русские актеры играли, кстати; Кабулова позже пела в театре Навои. Да… Театр Навои, с великими балеринами Галией Измайловой и Бернарой Кариевой… И моя любимая певица Назира Ахмедова, рано ушедшая из жизни.

И Мукаррам Тургунбаева со знаменитым ансамблем «Бахор».

И горячо любимый мной и всеми Батыр Закиров, талантливый певец, художник и режиссер, сумевший создать в Республике третий в Союзе мюзик-холл.

А консерватория со знаменитым органом, который сейчас испоганили, сколько студентов она выпустила, сколько талантов! И балетное училище. И театральный институт. И молодежный ТЮЗ. Хочется вспомнить и Декады узбекской литературы и искусства в Москве, о чем сейчас можно только мечтать.

И удивительные художники Чингиз Ахмаров и Урал Тансыкбаев, и период узбекского импрессионизма…

И великая поэтесса Зульфия, и ее муж не менее знаменитый поэт Хамид Алимджан!

А прекрасные писатели Мирмухсин, Саид Ахмад, Пиримкул Кадыров, Тимур Пулатов, Абдулла Каххар…

Я боюсь, перечислить всех невозможно.

И киностудия «Узбекфильм» — одна из жемчужин советского кинематографа. Удивительные режиссеры. Малик Каюмов, Наби Ганиев, Али Хамраев, Шухрат Аббасов, Эльёр Ишмухамедов. При воспоминании о фильмах «Белые, белые аисты», «Нежность», «Влюбленные», «Минувшие дни», «Звезда Улугбека» замирает сердце. Видите ли, в те времена чтили Улугбека. Не кровавого тирана Тимура. И я не могу забыть нерукотворный памятник, который воздвиг Али Эргашевич Хамраев своему отцу, одному из первых узбекских актеров Эргашу Хамраеву, павшему на фронтах Великой Отечественной — фильма в память об отце. Я смотрела и плакала. Потому что это память обо всех, не пришедших с войны.

Тогда страна была единой и народ был единым. И если кто-то думает, что в те времена между узбеками и остальными нациями была какая-то вражда, — это ложь и вранье. Я много-много лет дружила с Баходыром Умаровым, своим одноклассником. Я дружила с Адибой Арифхановой, своей одногруппницей, так несправедливо и рано ушедшей из жизни. Я дружила с Зулей Иноятовой и дружу сейчас, хотя она осталась в Ташкенте. Я дружу с Зухрой Ашрабовой, сестрами Султановыми, Беллой Сабировой, Гульнорой Абдуназаровой. Мой друг Володя Водопьянов всю свою жизнь дружил с Ильером Гулямовым и скорбит о его смерти. Все общались на равных. Все общались как люди.

Могу заверить также, что приехавшие в Узбекистан истинные врачи старой школы, уничтожившие лейшманиоз, ришту, малярию и проказу, сумели выучить новые поколения прекрасных врачей всех национальностей.

Артисты, художники, врачи, ученые…

Я позволю себе привести в пример семью своей близкой подруги Зухры Ашрабовой.

Ее дед был первым узбекским режиссером, но, к сожалению, был репрессирован. Родители, Фазила и Хамид Сулеймановы, были литературоведами с мировыми именами. Работа Фазилы Камилджоновны по Стендалю находится в Парижской академии наук. Ее муж был признанным специалистом по творчеству Навои. Мама Зухры была доктором наук. Отец — профессором. Его именем назван музей старинных рукописей в Ташкенте.

Брат Зухры Рустам Сулейманов — доктор наук, известный во всем мире археолог. Мне случилось видеть его находки. Мой ему низкий поклон.

Второй брат Зухры, Султан, кандидат физических наук. Муж — доктор технических наук.

Сама она закончила биофак.

Теперь скажите: могли ли обычные люди достичь таких высот в других условиях? В условиях той жизни, которую вели узбеки до завоевания их русскими? И кто они, если не истинная интеллигенция, которая никогда не опустилась бы до той мерзости, которую сейчас творят с моими городом и страной?

Прочтя вопрос, я грустно улыбнулась.

Потому что очень сомневаюсь в способности теперешних врачей и учителей воспитать истинных интеллигентов. Да и кого воспитывать? Три четверти мужского населения Узбекистана уехали на заработки. Дворники, строители, служащие контор городского благоустройства нужны везде.

Это раньше были нужны ученые, актеры, врачи, писатели, поэты. Но сейчас большую часть населения страны влечет завидная карьера гастарбайтера. Хотя при советской власти мы такого слова не знали.

Интересно: если остановить на улицах Ташкента десяток молодых людей и спросить, кто такие Мукаррам Тургунбаева или Малик Каюмов, многие ли ответят? Уверена, что нет.

А вот если остановить десять человек моего возраста, независимо от национальности, уверена, что ответы мы получим.

Узбеки не только обеднили свою жизнь, свое существование, свою культуру, но и разграбили собственные музеи, отдали города на растерзание, не оккупантам и колонизаторам, а своим чиновникам, тем, по сравнению с которыми любой колонизатор — дитя несмышленое.

За что боролись…

Это все, что я имею сказать.

P.S. Ответ Зухры Ашрабовой я просто не могу не вставить в очерк — настолько много информации в нем содержится. Привожу целиком.

«Дорогая Танечка, огромное тебе спасибо, что вспомнила меня и моих родных. Все правда. Узбеки полноправно пользовались всеми благами, которые предоставила советская власть. Да, деда моего репрессировали и расстреляли, но перед этим в конце 20-х — начале 30-х годов он успел обучиться в московском институте кинематографии. И не только его расстреляли. Время, события, власть пролетариата, сталинизм не пощадили не только его, а миллионы невинных людей, НО у Советов хватило мужества не прикрыть это, а признать чудовищные преступления, разоблачить их и покаяться. Так что в этом ключе мы, конечно, этого не забыли, но относимся философски, эта кара постигла весь советский народ, это коснулось всех национальностей. Что было, то было; важнее то, что имена незаконно репрессированных не забыты. Мой отец тоже учился в московском вузе, мама была в аспирантуре в ленинградском университете, один брат был в аспирантуре в Эрмитаже, второй в МГУ, мой муж делал докторскую диссертацию в Москве и там же защищался. Дома у нас соблюдались узбекские обычаи, говорили по-узбекски, но в школы ходили русские. И если я что-то из себя представляю, много ли, мало ли, это воспитание мамы и русская школа, мои учителя и те книги. Танечка, я бы еще упомянула Кары-Ниязова, который был первым президентом Академии наук, ученым-энциклопедистом. Интересно, знают ли молодые, что такое энциклопедист? Я бы первым упомянула Хабиба Абдуллаева, который совершил переворот мирового значения в геологической науке и тоже был президентом Академии наук. Академгородок, Институт ядерной физики, Узбекская Советская энциклопедия, обучение многих сотен молодых ученых в крупных научных центрах и невиданная доселе подготовка научных кадров, приглашение крупных ученых в Ташкент с обеспечением квартирами и званиями академиков АН УзССР, спасение ученых от репрессий… это все Хабиб Абдуллаев! Человек, не доживший до своего пятидесятилетия! Человек, возглавлявший Госплан в годы войны и обеспечивший срочное развертывание работы эвакуированной промышленности. И это все Хабиб Абдуллаев! А что сделали мы! Убрали отовсюду его имя. Это был позорный шаг власти. А Сабир Юнусов, академик, Герой Соцтруда, директор института, куда я пришла работать со студенческой скамьи! Он был выпускником химфака МГУ, участником обороны Москвы, человеком, прославившим химическую науку Узбекистана на весь мир. Об алкалоидах мы узнали от него. А фронтовик, академик Ялкин Туракулов! Биохимик, основатель Института краевой медицины, человек, спасший нас от зоба и болезней эндокринной системы. Его институт считался ведущим по Союзу в этой области. Какая у нас была сильная школа математики и физики, механики и сейсмостойкости, геологии, востоковедения, биохимии, микробиологии… всех не перечесть! И тем более мне больно и обидно, что это несметное богатство не смогли уберечь и достойно продолжить его развитие. А что сделали с именем первого интеллигента — Хамзы! Я все твердила, выступала, предлагала назвать четыре новые станции метро именами Хамзы, Кары-Ниязова, Хабиба Абдуллаева и Шарафа Рашидова. Разве это не самые достойные сыны нашего народа и представители его интеллигенции? Больше людей такого масштаба я не вижу и увижу вряд ли. Видите ли, для взращивания таких личностей нужны условия, нужна культура, нужна школа, которую мы тоже не по-интеллигентски просрали. Я уже не интеллигент (((Я ругаюсь публично».

ВАВИЛОН

Вавилон — это Ташкент. Смешение языков. Смешение религий. Смешение наций. Смешение обычаев. И судьба у него, считай, Вавилона. Все рассыпалось. Почти все разъехались. Не перессорились вот только, не передрались. Увезли свои религии, национальности, обычаи, языки. Разнесли по всему миру. Хотелось бы, чтобы им жилось там так же, как на родине. Хотелось бы от всего сердца.

Почему я затронула эту тему? Потому что недавно прочитала, как угнетали крымских татар там, куда их переселили.

Все началось во время войны. Кроме эвакуированных, часть которых осталась в Ташкенте и Узбекистане, туда переселили корейцев и крымских татар. Немцев точно переселяли в Казахстан. Чеченцев — в Киргизию и Казахстан.

С немцами я почти не сталкивалась. Немки из Черняевки и других ближайших казахских сел приезжали в узбекские города продавать молочную продукцию. Трудолюбие и аккуратность немцев вошли в поговорку. Таких вкусных творога, сметаны и масла я больше никогда потом не ела. Упаси Господь прийти часам к десяти на базар! Ничего не оставалось. Приходилось вставать в половине седьмого.

Еще один немец работал в инязе, на кафедре педагогики. Чудесный парень, рыжий, красивый, и имя Рейнгольд, что означает «чистое золото».

По-казахски и по-немецки говорил идеально. Вот по-русски — не слишком. Он был из тех немцев, которых переселили в Казахстан и которые и там не пропали. Но у него жена была русская, такая кругленькая хохотушка, вот она его потихоньку учила языку.

С чеченцами я не сталкивалась вовсе. Сказать ничего не могу.

Корейцев переселили с Дальнего Востока, и нужно сказать, они вписались в жизнь Узбекистана так, словно жили там испокон века.

Я привожу выдержку из очень интересной статьи «Феномен корейских колхозов». Заранее должна подтвердить, что это чистейшая правда.

«Корейские колхозы Узбекистана — один из наиболее поразительных феноменов в истории бывшего СССР. Они были созданы корейскими переселенцами с Дальнего Востока, выселенными с Дальнего Востока перед угрозой японского нападения на СССР осенью 1937 года. Причем этим хозяйствам были выделены далеко не лучшие земли. Камышовые заросли, болота, бросовые земли — вот такой предстала перед переселенцами земля, которая должна была прокормить их и их семьи. Нужно также учесть, что переселенцев, на которых был навешен ярлык «неблагонадежных», не брали в армию, они были ограничены в передвижениях, ущемлены во многих других правах.

Не имея порой ни техники, ни других материальных ресурсов, они за невиданно короткие сроки не просто освоили тугаи — заболоченные солончаковые земли, — но и стали лучшими не только в республике, но и во всем бывшем СССР.

И это были не единичные хозяйства. Люди старших поколений хорошо помнят, как гремели в пятидесятые — шестидесятые годы прошлого века колхозы «Полярная звезда», «Северный маяк», имени Микояна, Молотова, Димитрова, Свердлова, Энгельса, «Правда» и другие корейские хозяйства Ташкентской области. Были отдельные корейские хозяйства и в других областях Узбекистана, которые добивались столь же внушительных результатов. Это колхозы имени Сталина (позже он был переименован в «Коммунизм», а затем — в «Вазир») и «Гулистан» Хорезмской области, имени Карла Маркса Самаркандской, «Гигант» Наманганской областей и др.»

Здесь не упомянут колхоз «Политотдел». Миллионер из миллионеров. Достаточно сказать, что на его балансе числилась своя футбольная команда.

Я говорила о трудолюбии немцев. Но корейцы — удивительный народ. Они выращивали рис, хлопок, овощи. Имена Кима Пен Хва (председатель колхоза «Полярная звезда») и Хвана Ван Гыма («Политотдел») тогда знали все в Узбекистане. Помню, как мою сестру, учившуюся в Ташми, посылали на хлопок в «Полярную звезду», и она рассказывала, что лучших условий и лучшей кормежки не было нигде.

Мама, отдыхавшая в правительственном стационаре, разговорилась с кореянками, приехавшими навестить Кима Пен Хва. Те рассказали, что председатель ездил в Америку и привез оттуда подарки всем женщинам колхоза. Какие-то безделушки вроде перчаток или носовых платочков, но всем.

Очень многие корейцы остались в Ташкенте. У нас в доме жила семья: муж — инженер на «Фотоне», жена шила на дому, дети ходили в школу. Они стали своими. Своими в чужой среде.

Полностью своими. Им никогда и никто не сказал плохого слова. Корейцы — удивительно дружелюбный народ, и мы жили с ними в мире и гармонии.

Интересно, что даже корейская кухня прекрасно сочетается с узбекской, можно сказать, это теперь тоже узбекская кухня, но с корейским оттенком, а уж корейские соленья — почти в каждом доме.

Мне очень жаль, что теперь я потеряла связь со многими друзьями-корейцами: кто умер, кто уехал… Но у меня в Ташкенте появились новые, чему я очень рада.

Крымских татар в Ташкенте было немало. С некоторыми я работала. С кем-то училась. Одна очень красивая дама жила в нашем доме и была женой главного инженера завода «Фотон». Заметьте: ее национальность не помешала начальству поставить мужа на немаленькую должность. Дама была очень милой и приветливой, мы никогда не говорили на темы переселения, да тогда я и не знала ничего.

Факт остается фактом: никого из моих знакомых крымских татар не притесняли никоим образом. Они учились в тех же школах и институтах, работали на тех же заводах и предприятиях, занимались в тех же кружках и студиях… Обычные люди. Среди обычных людей. Сейчас твердят, что их так угнетали, что они всеми силами стремились на родину. Может, они стремились на родину, потому что не могли жить без родины, а вовсе не из-за мифических угнетений?

И греки. Греков в Ташкенте было великое множество. Их ниоткуда не переселяли. Они были политэмигрантами. И паспортов у них не было. Только вид на жительство. По-моему, темно-синий. Но их дети учились в тех же школах и институтах. Ходили в те же спортивные секции и различные кружки. Они тоже были свои, совсем свои, и своими остались, даже когда уехали в Грецию, Македонию, уехали навсегда.

Высшим пилотажем было стричься у греков. Они прирожденные стилисты. Они прирожденные портные. У них врожденный вкус. Но это родители. А дети становились инженерами, врачами, химиками… защищали диссертации, женились на русских, узбечках, еврейках… Работали везде, кроме «почтовых ящиков» и картографических учреждений.

В селах и маленьких городах жили высланные понтийские греки. Вот с ними поступили крайне несправедливо и даже подло. Их высылали, отправляли в лагеря, их просто истребляли. Почему — непонятно до сих пор. Мне непонятно. В одном источнике упоминается о том, что причина депортации из Абхазии — «народно-хозяйственная». Она становится очевидной при знакомстве с материалами по подготовке к переселению, а также с событиями, последовавшими сразу за ним. Возросший интерес титульной нации Грузинской ССР к престижным прибрежным территориям Республики натыкался на препятствие: многие лакомые места уже были заняты.

Их всего-то и было 15 тысяч человек. Но вот помешали…

Я знала одного понтийского грека. И то жил он в Зеленограде. Греков давно реабилитировали, и Антип Колбазов работал со мной в одном НИИ. Был завлабом. Его родные вернулись в Грузию. Но шрамы, видимо, остались.

Уезжать греки стали в конце восьмидесятых. Поднялись разом и покинули ставший родным Узбекистан. Но связи с ним не потеряли. Иногда приезжают. Потому что свои.

Я с ностальгией вспоминаю о друзьях. Слава богу, многие живы. Но иных уж нет…

Зато все, кто еще здесь, помнят прекрасные времена, когда все были своими и никто не делился на нации. И никто не подчеркивал свою «особость» и свое превосходство. Когда никто не употреблял такое словосочетание, как «титульная национальность». Поскольку в Ташкенте была только одна национальность — ташкентец.

О ЛЮДЯХ ХОРОШИХ

Посвящается всем потомкам хороших людей.

Сколько же я написала? Много… а горжусь вот чем: иногда, редко, но бывает, что находятся потомки тех людей, о которых я пишу. Это повод для гордости, потому что у достойных предков потомки, как правило, тоже люди достойные и порядочные.

Я не раз писала о своей (и мужа) преподавательнице истории Лидии Ивановне Суздальцевой, человеке редкого дарования. Преподавать в то время историю так, чтобы и предмет дать, и не впасть в идеологическую риторику, было, уж поверьте, нелегко. В Лидии Ивановне сочеталось все: красота, ум и талант историка. Мы оба вечно ей благодарны. Как-то меня нашел ее сын. И тоже поблагодарил. За память о незаурядной женщине и его матери.

А моя мама была вечно благодарна лучшему рентгенологу Республики Борису Николаевичу Калмыкову, буквально снявшему ее с операционного стола, где ей собирались отрезать часть, как тогда считалось, пораженного онкологией желудка. Он опроверг диагноз, велел маме раз в полгода делать рентген, и в конце концов выяснилось, что он прав. Мама поклонялась Борису Николаевичу, как божеству. Видите ли, в те времена врачи потому и назывались врачами, что думали о пациентах. А не о собственном самолюбии и не о собственном кармане. И всегда были готовы прийти на помощь. Независимо от званий, регалий, чинов, национальности… Ночь-полночь — прибегает мама к любому жившему по соседству профессору, и тот безропотно одевается и идет. Как профессор Буссель, например. Его сын и невестка живут в Израиле. Говорим иногда по «Скайпу»… А Борис Иванович еще и прекрасного ученика воспитал, Володю Чурсина, он с моей сестрой на одном потоке учился.

Как-то я пообещала Абдуазизу Мадьярову рассказать о знакомстве с его бабушкой Раисой (на самом деле Рахимой, но тогда все ее звали Раисой) Ходжаевной Коканбаевой. Женщиной она была необыкновенной. Завотделением огромной шестнадцатой горбольницы на Домбрабаде.

Порядок и чистота там были необыкновенные. Утверждаю это потому, что сама там лежала во время землетрясения.

А познакомились мы раньше, потому что она лечила моего очень тяжело больного свекра. Бронхоэктазия и эмфизема легких. Он и умер рано, в 51 год — легких уже не было, одна соединительная ткань. Но вытаскивала его Рахима Ходжаевна. Раз за разом упорно вцеплялась в почти умирающего и вытаскивала. Положение было настолько тяжелым, что свекровь постоянно находилась рядом, а мы таскали им еду. Но близко я познакомилась с Рахимой Ходжаевной, когда мне самой пришлось лечь в больницу во время землетрясения. Говорили, что больница находилась на территории бывшей дачи генерала Петрова, и в саду как раз начали завязываться гранаты…

Как ни странно, мы подружились. Странно потому, что мне был 21 год, довольно легкомысленная студентка, а Рахима Ходжаевна — человек уважаемый, взрослый, доктор… и все-таки мы разговаривали обо всем на свете. Я очень многому научилась у нее — не в смысле медицины, конечно, а в смысле чисто житейского, чисто женского здравого смысла, чисто женских тонкостей, чего мне катастрофически не хватало. Мы болтали о своем, я примеряла ее кольца с рубином и изумрудом, и, несмотря на все различия, нам было вместе легко. Тогда у меня было обострение порока сердца. Она меня подлечила, конечно, и я навсегда запомнила маленькую, изящную женщину, мудрую, знающую, необыкновенную.

Много лет спустя я написала очерк о врачах и, конечно, о Рахиме Ходжаевне. И вот что получила в ответ:

«Дорогая Татьяна Алексеевна,

огромное спасибо за Вашу публикацию о ташкентских врачах. Конечно, у каждой ташкентской семьи есть свои «врачебные» истории. Есть и у нас; случалось и так, что неплохой вроде врач из детской поликлиники просмотрела тяжелейшую пневмонию у сына, а через несколько лет — желтуху у дочери. Спасала нас всегда моя свекровь — Раиса Ходжаевна Коканбаева. Да, она, слава Богу, жива-здорова. У нее 5 детей, 11 внуков и 11 правнуков. Медиками стали один сын и одна дочь, а также один внук — хирург в Москве, а внучка — офтальмолог, живет с семьей в Нью-Йорке.

Очень приятно, что Вы помните эту выдающуюся во всех отношениях женщину.

Теперь о докторе Юровском. О нем мне рассказывала покойная мама. К Юровскому она носила моего (к сожалению, тоже уже покойного) братишку. Он родился в 1953 году, а в 5—6 месяцев у него начался бесконечный понос, причину которого никто не мог определить. Так вот, Юровский сначала сказал маме:

— Плохи дела, мамаша, совсем плохи.

У матери чуть ли не обморок, а он продолжал:

— Носик маленький у ребенка.

Потом обнюхал пеленку (мамаши должны были приносить пеленки со следами жизнедеятельности младенца) и сказал:

— Белка не хватает, пора вводить мясо в прикорм.

Поди найди сейчас врача, который без анализов и приборов так знает детский организм.

Еще был такой хирург — Кинель. Где-то на втором курсе меня собрались срочно класть в 15-ю больницу — аппендицит. Тогда моя тетя врач повезла меня к Кинелю. Он прощупал мой живот (железные пальцы я почувствовала даже на спине) и сказал:

— Плюньте тому в глаза, кто сказал, что у вас аппендицит. У вас — колит.

А когда я вышла из комнаты, сказал моей тете:

— Жалко мне эту девушку: такие умные глаза, а замуж никто не возьмет. У нее будет варикоз.

На втором курсе варикоз, кроме Кинеля, никто у меня не разглядел. А потом, когда я рожала первый раз, собрался весь роддом: они таких вен не видели. А после второго ребенка мне сказали, что больше мне рожать нельзя. Все это Кинель видел заранее, вперед за много лет.

Поди найди сейчас врачей, которые без анализов и приборов так знают человеческий организм.

А в остальном совершенно с Вами согласна, что в Ташкенте хорошо было поставлено медицинское обслуживание и много было прекрасных врачей.

С уважением,

Сюняева Саида Тагировна».

В письмо было вложено еще одно:

«Здравствуйте, моя дорогая Татьяна.

Доброго Вам здоровья!!!

Моя милая — добрый друг вечный. Я глубоко признательна Вам, что Вы смогли (почти полвека тому назад) вспомнить и написать во всемирной информации Интернете когда-то мной сделанную мизерную помощь врача.

Вы очень высоко оценили мою простую врачебную обязанность перед больными. Больной человек для врача — мать-отец-сын-дочь-брат-сестра, а когда выздоровеет, то становится его ближайшим вечным другом — это Вы. Но очень многие ничего не помнят, a Вы помните.

И сегодня Ваш друг Раечка — Рахимахон Коканбаева получила ордена, медали и самую большую пенсию в Республике — 500 тыс. cум. Это примерно 200 долларов, вот я своему народу весьма благодарна.

Самое главное, моя любимая Татьяночка, Аллах мне дал отличнейшего однолюба — спутника жизни — Мадьярова Рахимджана, с которым мы прожили счастливую жизнь — 50 лет, и Бог нам подарил пятерых отличных, красивых, умных детей: старшему Шухрату уже 67 лет, он учился в Москве, в МГУ и теперь доктор биологических наук. Второй, Марат Мадьяров, также окончил МГУ и сейчас академик ООН, физик. Третья дочка Салима — мать

троих детей и бабушка семерых внуков. Четвертая дочь Халида — кандидат медицинских наук, педагог. И самый младший сын Мохиржан — окончил Казанский мединститут, он челюстно-лицевой хирург, руководитель фирмы по стоматологии. Кстати, его сын, Джасур Мадьяров, окончил Белорусский мединститут и работает сейчас в Москве у академика Михаила Ивановича Давыдова. Младший научный сотрудник, отлично оперирует.

Итак, сейчас я отдыхаю. Жива и практически здорова. Мне в этом году, худо хохлоса, если Бог велит, будет 90 лет.

Поздравляю Вас с майскими праздниками.

Вам, милейшая Татьяночка, желаю, чтобы Вы встретились с 90-летием, поздоровались со столетием, а потом живите столько, сколько стоит наш светлый божий свет.

С поклоном и уважением.

Ваш вечный друг P. Х. Коканбаева.

Ташкент.

30/IV-2012.

P.S. Мама наша, несмотря на новейшие технологии и лекарства, остается нашим семейным врачом. Я, например, жив еще благодаря ее присмотру.

Спасибо ВАМ за добрую память.

С уважением и наилучшими пожеланиями, Шухрат Мадьяров».

Вот это было счастье. Над которым я долго шмыгала носом.

К сожалению, вскоре моего дорогого друга не стало, а память осталась. Во всяком случае, пока живы я и муж. А потом останется моя книга. И внуки и правнуки хорошего человека Рахимы Ходжаевны.

TO BELONG

To belong. Одно из значений — «принадлежать». I don’t belong here — «мне здесь не место». В переносном смысле — «я здесь чужой».

Попадали вы в такое место, при виде которого тихо поют тонкие струны души вашей и вы понимаете: здесь ваш дом, вы принадлежите этому городу, поселку, деревне целиком, и уезжать отсюда не хочется, невозможно, немыслимо?

Вероятно, такое место есть у большинства.

До некоторого времени у меня было целых два. Сейчас осталось одно. Как осталась в прошлом фраза моего четырнадцатилетнего сына:

— Мама, когда мы в Ташкенте, у тебя другое лицо. Счастливое.

Интересно, что сама я этого не сознавала. Но, видимо, ребенок был прав.

Счастье, как известно, субстанция волатильная. В смысле — изменчивая.

Того счастья, которое захлестывало бы меня при очередном свидании с Ташкентом, уже давно нет.

Города я больше не знаю. Передвигаюсь в такси или на машине подруги.

Чужое все. Дома чужие. Деревья рубят. Ни в одном городе мира не рубят деревья так ожесточенно, как в моем родном городе. В Европе и Америке деревья берегут. За деревья можно схлопотать огромный штраф. Я помню свое умиление, когда увидела на Манхэттене деревья в металлических оградках с табличками, на которых имена тех, кто за этими деревьями ухаживает.

В городах Узбекистана правят люди, для которых не только нет ничего святого, но и самого значения слова «святое» они не понимают. Его нет в их лексиконе. Сквер, моя нестихающая боль. Вместо Сквера… Непонятно что. Тоненькие деревца. Может, и вырастут… лет через пятьдесят. Убили Сквер. Дом знаменитого архитектора — под снос. Священные чинары Чор-Чинор — просто древесина для мебели и паркета… И вообще, все дома младше ста лет — не дома, а так… Прочь их, чтобы и тени не осталось.

Дома. На Обсерваторской. Людей, сделавших для Ташкента безмерно много. Вместо мемориальных табличек — под снос. Весь район прекрасных, старых, абсолютно крепких домов — под снос.

Когда я рассказываю друзьям, что в моем родном городе и моей родной стране любой может получить разрешение на застройку (при условии наличия туго набитых карманов), прийти, ткнуть пальцем в жильцов и сказать: «Это мое, а вы убирайтесь вон», не дав при этом гарантии получения квартиры в новом доме, никакого ордера «под котлован» и никаких обещаний, — мне не верят.

Ну немыслимо это. Для нормальных людей немыслимо.

Оказывается, мыслимо.

В Ташкенте остались люди. Мои друзья. Прекрасные, добрые, умные, благородные. И почти каждому грозит вот это. Полное беззаконие.

Меня терзает сознание полного бессилия и невозможности чем-то помочь. И отчетливое впечатление того, что город захватили алчные интервенты.

I don’t belong there anymore.

Больше мне нет там места. Чужая в чужом городе. Даже несмотря на друзей. Прекрасных, умных, благородных.

И от этого охватывает отчаяние.

Хотя родина остается родиной.

Но есть еще одно место, где мне хорошо. Как-то уютно.

Я объездила много стран, а уютно только в одной.

В Англии.

Странно, правда?

Попав в Лондон впервые, я вдруг поняла, что это мой город. Что я хотела бы жить… пусть в пригороде. В одном из уютных на вид домиков, которым, сразу видно, много-много лет, но при этом их никто не посмеет снести. Наоборот, стараются сохранить. И эти крошечные ухоженные палисадники — так красиво!

Сколько же этих домов и домиков. Я прослезилась, увидев дом адмирала Нельсона в Бате. Сразу вспомнила фильм «Леди Гамильтон». В доме живут. Там горел свет.

Времена меняются, в Лондоне почти не осталось лондонцев. Целые кварталы пакистанцев, ливанцев, индийцев. Отели вокруг вокзала Паддингтон принадлежат грекам.

Жить в Лондоне расхотелось.

Но потом я попала в Шотландию и Уэльс, и чувство принадлежности возникло снова.

Я долго не понимала, в чем дело, и на днях меня осенило. На очередной серии «Чисто английских убийств». Там показали Сноудонию, валлийский национальный парк.

Вспомнила, как наш автобус полз по узкой горной дороге, почти по краю немыслимой высоты обрыва. Женщина на переднем сиденье кричала и почему-то зажимала уши руками.

Остальные сидели спокойно.

Для встречного транспорта были предусмотрены дорожные карманы.

Доползли.

Я влюбилась в Эдинбург, шотландские замки и валлийские деревушки.

Там тихо. Там царят покой и умиротворение.

И я наконец поняла, что меня туда влечет.

Незыблемость. Незыблемость и стабильность.

Там устраиваются незатейливые праздники. Там выращивают цветы. Там все всех знают. Там ничего не меняется веками. Там никто ничего не рубит, не сносит, не расширяет тротуары, не расправляется со старыми зданиями, не выгоняет из домов их владельцев…

Там можно жить спокойно.

Бродить по Эдинбургу, по знаменитой Королевской Миле, посидеть у мемориала Вальтера Скотта, зайти в Эдинбургскую крепость, в Национальную галерею…

Обвенчаться в Гретна-Грин, как столетия назад.

Поставить штемпель в почтовом отделении валлийской деревушки с самым длинным в Европе названием.

Неосуществимая мечта.

Но так хочется уехать в глушь.

Валлийскую.

Наверное, там мое место.

Больше я нигде не чувствую себя дома.

В ЭПОХУ ПЕРЕМЕН

Как там у китайцев? Не дай бог жить в эпоху перемен?

И вспомнила я, что Россия как раз такая страна, где перемены не прекращаются почти никогда. Прабабушки-прадедушки, бабушки-дедушки, мамы-папы… Первая мировая, Революция, Гражданская, Вторая мировая…

Всего-то нам, счастливчикам, и выпало время, презрительно называемое застоем. И правда — застой. По первым апреля — снижение цен. Чтобы хоть на копейку электричество повысить или там квартплату — ни-ни… Какое там годами! Десятилетиями. Сегодня работа, и завтра работа, а биржи труда — так это там, за железным занавесом. Где негров угнетают. Летом санаторий, лагерь или дикарем на моря, зимой турбазы, зарплата в срок, пенсия в срок, хоть бы раз в жизни задержали. Короче, выпало нам жить в эпоху застоя.

Видать, кто-то во вселенной нам позавидовал. Или планеты не так встали, или боги, играя в «Монополию», сильно между собой перессорились.

Перемены, перемены… Крупные, мелкие…

Вроде что-то устоялось, а посмотришь — беда. С детьми беда… Со взрослыми беда, с людьми беда…

Сижу на скамейке. На другой — двое парнишек. Школьники. Радостно, во весь голос обсуждают какое-то видео, на котором какая-то Лизка с кем-то… Ну, вы поняли. Сейчас выкладывать или нет? Пусть теперь покрутится, шалава…

При этом я выступаю кем-то вроде каменного истукана. Мат стоит — уши вянут. Ушла.

Месяцем прежде на этой же скамейке восседала с ногами девица, заставшая своего парня с другой. Вопли, слезы, истерика, мат-перемат, при этом уже четыре женщины выступают в ролях каменных истуканов, а концерт слушает вся улица.

Нет, понятно, что такие понятия, как «честь», «достоинство», «порядочность», в школе не преподают. Родители? Родителям некогда? Интересно, они хотя бы слышат лексикон своих отпрысков? Хотя бы иногда говорят с ними о чем-то, не относящемся к урокам?

Так это школьники. Народ незрелый.

А позавчера, кажется, я забрела на «Первый канал». Передача «На самом деле». Я потом в программе посмотрела.

Увидела надпись «Знаменитый актер живет на две семьи» и уже хотела переключить канал, но тут зацепилась ухом. «Подсудимые» — блондинка и брюнетка. Насколько я поняла, брюнетка — законная жена. Какая-то дама с лицом намакияженного бронетранспортера допрашивает блондинку. Я аж рот раскрыла. Тон — Торквемада позавидует. Вопросы — как на пытке в гестапо. Не меньше. И по-моему, в обстановке отчаянно не хватает железной девы, испанского сапожка, дыбы, щипцов, крючьев, кнутов и т. д.

Но меня больше поразила блондинка. Она отвечала. Вот на эти оскорбительные вопросы, заданные более чем хамским тоном, — отвечала. Коротко, неохотно, но отвечала.

Да, им за это платят деньги. Но заговори кто-то со мной подобным тоном, хоть начальство, хоть олигарх, я бы встала и вышла из аудитории. Молча. Не удостаивая ответом. Где оно, достоинство это? Тут что, Акакии Акакиевичи Башмачкины собрались? Взрослые, успешные, красивые, молодые… И такие ничтожества? Башмачкина хотя бы жаль. К этим же — ничего, кроме брезгливости. Понимаю еще, если бы блондинке нечего было есть, нечем кормить детей…

Как там пела Мария Пахоменко?

Мужчины, мужчины, мужчины

К барьеру вели подлецов…

Достоинство больше не подлежит защите. Барьеры исчезли, подлецы расплодились, зато мужчины скромно прячутся на заднем плане.

Перемены, перемены…

А этот, со скромно-торжествующей улыбкой, который успел поизгаляться и над Чеховым, и над Пушкиным, и над Есениным. Неужели настолько сильна зависть бездари к гениям? Видать, настолько.

А я-то, я-то до сих пор считала, что дно — это Церетели. Однако, как верно заметила Люсинэ Аветян, едва посчитаешь, что добрался до днища, снизу тут же раздается вой перфоратора…

Помню, как я под осенним дождем стояла на Крымском мосту, не в силах отвести взгляда от памятника Петру с кружевными панталончиками-облаками. За какие грехи царю не везет? То в виде сифилитика в Петропавловке посадят, то панталончики…

Создал же Фальконе памятник на века, один на всю жизнь… А эти… Да по сравнению с этим деятелем и Церетели можно считать скульптором, и даже Никаса Сафронова — художником.

Только одно издевательство подобного рода меня не то что радует, но не раздражает. Надгробие Хрущева работы Эрнста Неизвестного… воистину, месть — блюдо, которое лучше подавать холодным.

Но все это перемены довольно мелкие, хоть и подлые. А самая страшная — это война в Нагорном Карабахе. Знаете, я раньше искренне считала, что это азербайджанцы устроили резню армян.

А потом мне показали документы, где все было с точностью до наоборот. То есть обе стороны хороши. В подобных войнах нет правых и виноватых. Виноваты все. Правда, тут можно назвать главного виновника. Все тот же Горбачев. Когда началась резня в Сумгаите, он не сделал ничего, чтобы наказать виновных, и все спустил на тормозах. Отсюда и пошло. При СССР, настоящем СССР, никаких распрей не было. В России никаких стычек между армянами и азербайджанцами нет. Могу напомнить обеим сторонам, как азербайджанец Муслим Магомаев пел песни армянина Арно Бабаджаняна на стихи Роберта Рождественского…

Я росла, можно сказать, в окружении армян. Соседние дома — сплошь армянские. Сейчас я в дружбе с половиной рынка, то есть азербайджанцами. Я у них в кредит беру, я, если что, могу аванс дать… И никто никого не режет.

Так что вместо того, чтобы послушно дергаться на ниточках политиков, лидерам и той и другой стороны следует спешно замиряться и не лить попусту кровь сограждан.

Зато теперь у нас перемены. Некий режиссер Херманис ставит легенду о любви прекрасноокой Хамато… простите, Раисы Максимовны и ее мужа, дружно ненавидимого всем бывшим СССР…

Да еще какая-то мразь воду на Камчатке нефтью отравила. Животных погибло… немерено. Дело возбудили. Беда в том, что виновник неизвестен…

А в остальном, прекрасная маркиза, сплошные перемены. Сегодня жертв ковида столько-то, завтра — на две тысячи больше, и так далее, без конца, до конца…

ВРЕМЯ ВСПЯТЬ

Умные люди говорят, что создать машину времени невозможно. Противоречит законам физики. А может, математики. А может, химии. Точно не знаю. Я вообще ничего в этом не смыслю. Плохо в школе училась.

Но все-таки надеюсь. А вдруг? Вот Лобачевский взял и создал свою геометрию наперекор евклидовой. Теперь поговаривают, что и теория относительности устарела. И теория Дарвина. А когда-то никто не сомневался.

Это я к тому, что моя молодость, не поверите, пришлась на эпоху патефонов. Потом как понеслось…

Проигрыватели, включающиеся через радиоприемник. Проигрыватели автономные. Радиолы. Магнитофоны пленочные. Магнитофоны кассетные. Плееры побольше. Плееры поменьше. Плееры, совсем не видные. Диски… Видеомагнитофоны. Видеоплееры. Компьютеры на целые залы. Компьютеры персональные с громоздкими системными блоками. Блоки величиной с коробку от конфет. Интернет. Интернет в телефонах…

КВН с линзой. «Рекорды». «Рубины». Черно-белые. Цветные. Ламповые. На микросхемах. Плоские. Плазменные панели…

Когда-то мне делали полостную операцию. После которой я ходила согнувшись и держалась за стену. Шрам от бедра до бедра. Через 10 лет мне делали еще одну операцию. Лапароскопия. Пять даже не шрамиков, а полосок. На второй день я встала и пошла. Теперь, говорят, стенты в сердце ставят, и вообще без общего наркоза. Через бедренную артерию…

И так далее, и тому подобное. Все это за прожитые мной 75 лет.

Это я к чему? Это я к тому, что, может быть, очень может быть, надеюсь, что вдруг Уэллс окажется прав и когда-нибудь изобретут и машину времени.

В конце концов, во времена Леонардо никто не верил, что летательные аппараты могут стать реальностью, верно? А во времена Жюля Верна считали, что подводная лодка — это исключительно фантазия автора. И продолжают же изобретать вечные двигатели, значит, надежда не потеряна.

Вряд ли я доживу, но при таком молниеносном развитии науки — а вдруг?

И тогда я приду к изобретателю и слезно взмолюсь: мол, я совсем дряхлая и старая и пусти ты меня, сыночек, без очереди. Пока я еще на ногах держусь.

И отправит он меня туда. Куда я все время рвусь. Нет, не в этот чужой город, где уничтожают все, что когда-то казалось незыблемым. Не в этот чужой город, где стоят чужие дома и правят инопланетяне. Не в этот чужой город, где люди еще остались прежними, родными, добрыми, гостеприимными, но их становится все меньше. Теперь они разбросаны по всему свету. Я одного даже в Танзании нашла. И что ташкентцу делать в Танзании?

Отправит он меня туда, где все еще живы. Родные живы. Мама. Папа. Сестра. Друзья живы. Леня. Саша. Олег. Аня. Адиба. Алик. Дина.

Где я совсем маленькая. Где растет живая изгородь. Где на Алайском кипит бурная деятельность. Где Энгельса — Энгельса. Где Урицкого и Малясова — Урицкого и Малясова. Где в тени родного Сквера стоят скамейки и дети едят мороженое из металлических креманок… Где мавританский магазинчик стоит и ничего ему не делается. Где сворачивают к курантам троллейбусы. Где на улицах цветут розы и канны с почти черными листьями. Где можно шлепать босиком по теплой пыли. Где подпрыгнешь — и вот тебе акация, и ты набираешь в горсть цветов и жуешь. И жалеешь, что маклюру, при всей ее красе, есть нельзя. Где у летнего кинотеатра продают соленые и сладкие косточки. Где осенью жгут костры из листьев и горьковатый дым стелется по улицам. Где цветут на крышах и дувалах красные маки. Где все просто, понятно и светит солнышко. Где нет алчных завоевателей. Где еще журчат арыки. Где на улице пахнет сладкой карамелью.

Туда, где счастье.

Хоть на день. На один день. Я успею обежать весь центр.

И можно спокойно умирать.

ПРОСТИТЬ… ПРОСТИТЬСЯ

Вроде почти одинаковые слова. По крайней мере смысл одинаков. С оттенком обреченности.

Есть у меня теория не теория, но убежденность. Моя собственная. Заключается в том, что в каждом городе, в каждом месте, где ты был и ходил, земля, или асфальт, или брусчатка, или песок — все равно — хранит твои давно стершиеся следы. Что-то вроде нематериального свидетельства присутствия. Ты давно уехал, ты больше никогда там не был, ты умер… следы остались. Для меня почему-то такая мысль служит большим утешением.

Если моя теория верна, в чем я сомневаюсь, но все же… больше всего моих следов отыщется в Ташкенте. Сначала крошечные, потом побольше, потом…

Ночью, когда все нормальные люди спят, я думаю и вспоминаю. И на ум приходят такие странные вещи, такие эпизоды, что только диву даешься, откуда всплывает. Тогда я, кряхтя, встаю и записываю мысль на первом попавшемся клочке бумаги. Иначе к утру точно забуду — склероз.

На этот раз я долго пыталась сообразить, каким образом оказалась на той остановке, одна, летом, часов в восемь вечера. Точно не восьмидесятые. Тогда мы всюду ходили с сыном и мечтали, что когда-нибудь полетим вместе в Мемфис, поклонимся могилке Элвиса Пресли.

Не сбылось. И уже не сбудется. Как ни обидно это сознавать.

Сообразила. Должно быть, из кино возвращалась, раз одна. А муж тогда учился в московской аспирантуре.

Вот и стояла на остановке.

Нужно сказать, что транспорт в Ташкенте тогда был очень разнообразным. Много троллейбусов, но в центре. Ходили прекрасно. Много трамваев — выручалочек. Автобусов меньше. И на многих маршрутах ходили маленькие автобусы — пазики.

Позже напротив Алайского была большая конечная остановка, откуда уже нормальные автобусы разъезжались по разным маршрутам. А тогда по Малясова ходил такой пазик. Двадцатый маршрут. Он шел по Энгельса, потом по Малясова, по направлению к Дархан-арыку. А в обратную сторону шел по Урицкого. При этом водители понимали свою работу очень странно. Если невероятно повезет, двадцатка приходила через полчаса. А могла через час. И через полтора. Короче, дело гиблое. И обиднее всего, что, завернув на Малясова, двадцатый останавливался сначала у общежития фирмы «Юлдуз», а потом у моего дома. И дальше шел ровнехонько до моей работы. Только дорогу перейти. Но ждать утром — тоже безнадежно. Приходилось идти пешком. До конца Урицкого. Конечно, лет мне было не так много, но вот лень… лень одолевала. Утром бы поспать, нет, тащись каждый день полчаса. Из-за двадцатого я вообще чуть не погибла. Стояла у ОДО, а на другой стороне на остановку подъехал двадцатый. Я и ринулась. И налетела на «Волгу». То есть… или… или она на меня. В общем, я лихо оттолкнулась, перепорхнула через дорогу, ворвалась в автобус, и тут какой-то мужчина мне и говорит: мол, повезло вам, девушка, иначе водитель вон той «Волги» вас бы точно убил. Точно. Убил бы. И его бы оправдали. Но, с другой стороны: от ОДО до моего дома никакого транспорта. Даже трамваи ходили от Алайского, и если раньше остановка была на Урицкого, потом ее почему-то убрали. Хорошо, тогда у меня ноги были, сейчас не вынесла бы.

Так это я к чему? А к тому, что брела я в тот вечер, брела, видимо, довольно долго, и так мне это надоело, что застряла я на остановке двадцатого (и не только) у фирмы «Юлдуз». Казалось бы: ну что тут торчать? Прошла 50 метров, свернула за угол, прошла два квартала… НЕТ. Какое-то ишачье упрямство нашло. Не пойду, и все. Буду ждать двадцатый. Тем более, что домой точно не хотелось. Муж далеко, ну сходишь в кино, чаще с работы — прямо в консерваторию или с компанией в кафе. Все равно одна, потому что у подруг своя жизнь, а у потенциальных поклонников — вполне определенные цели, осуществлять которые я вовсе не собиралась. Короче, никому я не нужна.

Стою. У киоска «Союзпечать». Закрытого. Тогда газеты и журналы раскупались мгновенно. Особенным спросом пользовалась программа ТВ — черно-белая, формата многотиражки.

Двадцатого нет.

Темнеет. Не то чтобы страшно идти — нет. Малясова и прилегающие улицы назвать опасными было никак нельзя. И как ни странно, Малясова, Урицкого и Энгельса были не слишком зелеными. На Энгельса деревья были редкими, зелени не было, почти до ОДО. На Урицкого тоже не очень много деревьев. На Малясова деревья начинались за несколько десятков метров до нашего дома. Почему? Насчет Энгельса и Урицкого не знаю, а на Малясова раньше росли тополя. Пирамидальные. Несмотря на то, что это символ Средней Азии и любимый предмет пейзажа для художников, они были очень нестойкими. То ли корни слабые, то ли стволы, только когда в мае начинались бури, они валились, как кегли в боулинге. Вот на Малясова они почти все и полегли. И на Кренкеля начиная от нашего дома тоже раньше росли, в моем детстве. Потом арык почему-то высох, и тополя вместе с ним. Я как-то сама видела: сидела на балконе, выходившем на Кренкеля, и смотрела на грозу. И тут бежит соседка моя, мама Лоры Осадчук, Полина Моисеевна. Торопится до дождя. Шаг — и за ее спиной обрушивается верхушка засохшего тополя. Буквально шаг отделял ее от увечья или чего хуже.

А тут еще на оставшиеся тополя напала какая-то гадость. Летучие тараканы. Мало того, что самого мерзкого вида, так еще и пищали. Сидишь вечером на балконе — плюх. Потом еще — плюх! Подбирай их… Вот они тополя и дожрали. После чего их вроде бы запретили сажать.

Так что на Малясова тополей почти не осталось. Дубы были. На противоположной стороне. В конце второго квартала.

Улица наша была тихая… нет, не так, наша и прилегающие: Ширшова, Кренкеля, Обсерваторская, Финкельштейна. Очень редко, если кто пройдет. Да и машин почти не было. До сих пор так: ни людей, ни машин.

Дождалась я автобуса, упертая ишачиха. Через три минуты уже вылезла у той акации, что на углу росла. Которой уже тоже нет.

А сейчас, сто лет спустя, сижу и думаю: и на кой? Лучше бы лишний раз прошла по знакомой-знакомой улице.

Всего-то — завернуть за угол. Вдоль здания фирмы «Юлдуз». Мимо большого коммунального двора. Там еще Лена жила. Учитель английского. Красивая очень, с рыжеватым от веснушек лицом. Все боялась, что замуж никак не выйдет. Вышла потом…

Мимо общежития фирмы. Мимо большого пустыря, где росли высокие кусты сиреневых гибисков. Поперек пустыря — еще один коммунальный двор, где жила моя одноклассница Наташа. Мимо длинного глиняного дувала до еще одного коммунального, населенного евреями двора, где мама покупала мацу. Мимо дома двух странных особ, мужья которых сидели. А они тоже сидели. Часами. У калитки. И провожали взглядом каждого, кто проходил по улице. Мимо дома, где жил мой друг Валя. Напротив его дома была колонка, не кран, а именно колонка. И росли уцелевшие тополя. Толстые. На одном было вырезано имя Асрор и дата. Асрор Мухтаров. Жил напротив нас. Надпись глубоко ушла в ствол и обросла по краям слоями коры.

Мимо дома, где очень замкнуто жил татарин с русской женой. Перейти узкую улочку Кренкеля.

И я на углу дома.

Нужно же было быть такой ворчливой каргой, чтобы каждый день сетовать на необходимость тащиться от Кренкеля аж до Дархан-арыка. Всего-то до Обсерваторской. Мимо дома, где жила тетя Галя Петросянц, правда, не углового. Мимо Малясова, 24: Вика, Игорь, Люся… Мимо дома Генки, где мы часто сидели на низком крыльце. Мимо незнакомых калиток. На мостик через Ак-Курганский, ныне исчезнувший канал. Мимо длиннющего забора. Мимо крошечного квартала, где на углу жил парень, который при встречах не сводил с меня глаз. И все. Там через улицу и в большой проектный институт Узгипро… что-то. Каждый день туда-обратно…

И до ОДО пешком. И до Сквера пешком. И обратно пешком. Всюду пешком…

Ну почему, почему мне было так лень пройти лишний квартал? Почему я все искала, как бы проехать хоть на чем-то?

Почему я так ленилась лишний раз пройти по любимой улице, любимому городу? Прости ты меня, город, которого нет, но на вытертом до камешков асфальте которого остались мои следы. Прости меня, Сквер, которого больше нет и не будет, но где-то на уничтоженных аллеях которого остались мои следы. Прости ты меня, улица, за то, что бросила тебя на целых 30 лет, а ведь еще в 2000 году муж, приезжавший хоронить мать, за день обошел пешком весь центр и, довольный-счастливый, рассказывал, что ничего, ничегошеньки, слава богу, не изменилось, а я, наивная, тогда еще подумала: «А что должно было измениться?»

«Простить» и «проститься» — однокоренные слова? Проститься навеки с тем, что столько лет было твоим, — это очень больно. Проститься навеки с тем, что ты считал незыблемым, — очень больно. Проститься навеки с тем, что считалось твоей родиной, — очень больно.

Просить о прощении и проститься — мучительно.

Мне часто пытаются объяснить, что все, о чем я пишу, — тоска по ушедшей молодости.

И это тоже. Каждому жаль молодости, хотя я не слишком страдаю от старости (если не считать здоровья, конечно). Правда, не страдаю. Но есть еще и совершенно другое чувство.

Есть в английском языке такое понятие bittersweet. Горько-сладкий. Сладостно-горький.

Именно это ощущение постоянно у меня на душе при мысли о моем Ташкенте. Когда-то моем.

Прости… И прощай?

ВСЕГО ЛИШЬ ЛЮДИ

Почему я это пишу? Да как всегда, столкнувшись с просто убийственным невежеством, хочется как-то отмыться.

Поместила я один очерк в группу «Мы родом из Ташкента». Очень много комментов, положительных и не очень.

Некая дама пишет буквально следующее: «Сколько Вам лет? Какие такие чачваны? Арабские женщины носят абайю, причем их сейчас шьют мировые бренды. Что Вы глупость распространяете, стариной решили тряхнуть? Еще скажите, что сахар был слаще!»

Правда, ей все тут же стали объяснять, что чачваны женщины носили до шестидесятых и сахар таки был слаще, поскольку делался из сахарной свеклы, а не тростника, но сами понимаете, ключевое слово тут «бренды». Я и ответила, что глупость и невежество лучше всего скрывать под чачваном и, может, ей лучше его надеть…

Далее очень многие прицепились к выражению «красный террор», употребленному мной в ироническом смысле. Они приняли его всерьез и стали меня упрекать. Один господин даже написал, не могу ли я привести примеры того, как моих родных репрессировали. Я привела примеры: в частности, разговор шел о Валентине Аксенове, корректоре газеты «Правда Востока», осужденном вместе с выпускающим редактором на 10 лет за пропуск буквы «л» в слове «главнокомандующий». В письме Йосипа Броз Тито, тогдашнего главы теперь несуществующей страны Югославии (это я для нынешних «знатоков»), Сталину.

Мне было отвечено, что эти байки он уже слышал… Байки… Оказывается, ничего подобного не было и это все выдумки.

Не так давно в «Фейсбуке» и на сайте «Письма о Ташкенте» было опубликовано письмо Рэмы Волковой, жены ташкентского писателя Константина Волкова, тогда работавшего в газете «Правда Востока». Речь шла о статье, в которой утверждалось, что за пропуск этой буквы вся редакция была расстреляна. Не более и не менее.

Она, естественно, возмутилась и написала правду. Никого не расстреливали. Но посадили старшего ревизионного корректора (начальника смены) Валентина Аксенова и выпускающего редактора. Она выложила и скан газеты с подчеркнутым злосчастным словом «г (л) авнокомандующий».

Я, помню, написала тогда, что моя «расстрелянная» мама благополучно дожила до 71 года.

Очень многие, как выяснилось, считают, что это байки. Поэтому я хочу объяснить, как выпускали газету в сороковых-пятидесятых. Всего, понятно, я знать не могу. Я тогда была маленькой и не очень интересовалась процессом. Но кое-что помню. Если скажу что не так, поправляйте, я только поблагодарю.

Начнем с наборщиков. Когда-то, очень давно, тексты набирались вручную, по одной букве. Буквы приставлялись друг к другу, получалось слово. Потом предложение. Потом абзац. Потом с текста делали оттиск. Но в конце XIX века был изобретен линотип, на клавиатуре которого сразу набирались буквы, и выходили целые строки. Там сложный процесс, но факт тот, что эти строки отливались на свинцовых пластинах. Крайне вредная работа. Наборщикам полагались молоко и отдых в профилактории. Раньше профессиональной болезнью наборщиков был туберкулез.

У меня дома тоже были такие пластины. Но кто тогда обращал внимание на свинец и разбитые ртутные термометры? С ртутью играли все. И я в том числе. И никто не поднимал по этому поводу шума.

Так вот, с этих отлитых строк печатались гранки — длинные узкие бумажные листы с текстом посредине и широкими полями, на которые выносилась правка. Эти гранки и вычитывали корректоры. Естественно, при наборе допускались различного рода ошибки. Вот корректоры их и ловили. При этом каждому корректору полагался подчитчик — человек, читающий гранки вслух. Корректору так было легче воспринимать текст. Подчитчик — тот же корректор, только они менялись местами.

Но это исключительно для местных новостей. На первой странице газеты печатались новости всесоюзные. Для того чтобы их получить, в Москве делались печатные матрицы — большие листы размера газетного из толстого глянцевого картона (помнится, розового), в который были вдавлены тексты. По-моему, задом наперед.

Матрицы присылались самолетом.

Даже сейчас, в наш просвещенный век, самолеты нередко задерживаются. В том числе из-за погоды. Что уж говорить про тот воздушный транспорт? Сейчас путь из Москвы до Ташкента занимает 3 часа 40 минут. Тогда, может, и больше. Скорость, возможно, была не такой, как в наши дни.

Неудивительно, что мама возвращалась домой не раньше двух, а то и трех ночи — как повезет. А уж если предпраздничный выпуск — в семь утра. Ждали призывов ЦК КПСС.

В ожидании прибытия матрицы вычитывали гранки местных новостей.

Теперь насчет баек о пропусках букв в словах «Сталинград» и «главнокомандующий».

Корректоры — всего лишь люди. Всего. Они уже просидели день на работе. Ночью спать хочется, мозги подернуты туманом, а главное, после вычитки местных новостей глаз замыливается. Потому что они всего лишь люди.

Так случилось с Аксеновым. Пропустил он букву, потому что глаз проскользнул. Это я прекрасно себе представляю, потому что когда печатаю, ошибки подчеркиваются красным. Вот я несколько секунд и смотрю на слово, не сразу понимая, в чем ошиблась. Так я выспавшаяся. А он — нет.

Почему люди считают это байками? Да потому, что такое случалось не в одном Ташкенте и могло произойти в любом крупном городе СССР. И происходило. И не раз. И каждый раз люди шли в тюрьму. За, в общем, вовсе чепуховый проступок. Такие были времена, и я не стану врать, что корректоров за это по головке гладили.

У меня есть личное дело мамы. Она тоже была ревизионным корректором и работала попеременно с Аксеновым, который вернулся, правда, больной туберкулезом и работал на прежнем месте.

В этом личном деле есть очень любопытные документы. В частности, докладная записка мамы о том, что по вине корректора Скуяновой в речи премьер-министра Египта допущена ошибка. Вместо «Наххас-паша» напечатано «Махас-Паша». Далее идет подробное объяснение, что корректор Подрядова, ведущая ревизионную сверку, не виновата. Докладная написана в ответ на требование главного редактора объяснить причину ошибки.

Далее имеется приказ, по которому с Перцевой И. Я. удерживается стоимость работы и бумаги, 8 р. 32 коп., за пропущенную ошибку в статье «Образцово провести сев».

Далее идет донос на маму того же Аксенова.

Слава небесам, ничего более серьезного.

Вот такая была дисциплина. На грани ареста.

А они — байки…

Побывали бы в шкуре героя баек…

Газета — объект повышенной бдительности. И отношение к сотрудникам соответствующее. По крайней мере было. Все сотрудники редакции ходили по краю. Не арестовали? Повезло, значит. И выговоры, и громы небесные — почти обычное дело. Я еще помню мамины рассказы. Это вам не нынешний разгул вседозволенности. Хорошо или плохо?

Не знаю. Не стоили те ошибки такого наказания. Но и грязи не было. Совсем.

И гнусной псевдоанглийской тарабарщины тоже.

УБИТЫЙ ГОРОД

Наш город молча умирает…

Он превращается в песок.

И только тихий свет окраин

Еще мерцает между строк.

Его спокойно вырубают

Под самый корень, каждый час.

Наш город молча исчезает,

Быстрее нас…

Наш город с каждым днем все больше

Похож на призрачный мираж.

Наш город смотрит в небо с болью.

Наш город…

Нет, уже не наш.

Бах Ахмедов[2]

Мой бедный любимый город. Бедный родной город. Что с тобой сделали? Что с тобой делают? И что еще с тобой сделают?

Казалось, вечный.

С собственным сердцем — Сквером.

С собственным Бродвеем, где, как и подобает Бродвею, был театр, был дворец, куда высыпала по вечерам молодежь. С Главным фонтаном, куда нас водили мамы. С парками. Сколько же было парков… Два с озерами, когда-то выкопанными на субботниках той же молодежью. Какие-то уничтожены, какие-то реконструированы до неузнаваемости. В одном изуродовали великолепную лестницу. Озеро Победы осушили. Теперь взялись за Комсомольское и тут же расправились со знаменитой детской железной дорогой.

А зелени! Гордые чинары. Дубы. Каштаны. Серебристые тополя. Ясени.

Не поверите, но чистая правда: когда-то прямо посреди мостовых тянулись клумбы. С каннами. Большие цветы, зеленые листья. Маленькие цветы, почти черные листья. С розами. Весь город был в розах и каннах. Клумбы вместо разделительных полос. Понимаю, представить трудно. Но правда. С ранней весны и до поздней осени город расцветал.

Город-сад. Город-рай.

Что с тобой сотворили?

Город, как всякий живой организм, оказался беззащитным перед убийцами.

Его убивали по частям, но планомерно. Сначала сердце. Сквер. Потом здания. Исторические. Дышавшие стариной. Великолепной архитектуры.

Потом принялись за деревья. Это не в лесу и не браконьеры. Уничтожали легкие большого города. И продолжают уничтожать. Все во имя Золотого Тельца.

Но и это не самое страшное. Как ни страшно все происходящее.

В моем городе идет война. Самая настоящая война в мирное время. Руководство города воюет с населением. Бой идет на несколько фронтов. Снос. Теперь каждый, у кого много денег, может снести любой дом, любое памятное место. На днях снесли целую рощу. Рашидова. Это он сажал деревья. Просто кто-то приехал и срубил 80 деревьев. Сносят дома. Не только в Ташкенте. Бесконечные суды, бесконечные требования… Теперь в каждом дворе каждого дома могут построить еще дом. Потому что есть деньги.

Был в Ташкенте институт садоводства и виноградарства. Основанный большим ученым Рихардом Шредером. Носивший его имя.

Потом это имя отняли. Потом институту дали имя Мирзаева. Вроде как ученика. Теперь нынешний директор благополучно вырубил весь сад института. Абсолютно безнаказанно. Древесина идет на мебель и паркет.

Война идет с переменным успехом. Дом 45 по улице Амира Темура, бывшей Пролетарской, стал символом, вроде Брестской крепости. Это просто уму непостижимо: нашелся человек, сплотивший жильцов дома, выигравший все суды, не позволивший снести исторический памятник…

Я еще не видела такого, чтобы в современном государстве у человека отобрали его же картину, а на все попытки вернуть грозятся в тюрьму засадить! Причем грозится (публично!) та, кто призван закон защищать. Прокурор.

Хоким (мэр) города публично же угрожает журналистам. Еще какой-то хоким ставит людей в канаву с водой за некий, по его мнению, проступок.

Заметьте, и характер преступлений изменился. Преступления были всегда. Были, есть и будут. Но обижать и унижать стариков? В мусульманской стране? Издеваться над детьми? В мусульманской стране? Такого просто не бывает.

Нет, конечно, и в Москве благодаря дорогому мэру сносятся исторические здания, а в области еще и леса вырубаются с парками, но чтобы людей выгонять на улицу? Чтобы в НИИ сад рубить? Чтобы в столице сносить рощи? Чтобы отбирать у человека, не сделавшего ничего противозаконного, принадлежавшую ему картину Рембрандта, да еще судом грозить?! Такого просто не бывает.

Полное впечатление того, что город захватили интервенты. То есть оккупанты. То есть враги.

На месте срубленных деревьев сажают елки. Самое подходящее дерево для города, в котором летняя жара достигает порой 50 градусов. Елки не приживаются. Гибнут. Сажают новые. Они тоже гибнут. И так далее. Оборот денег в природе. Тени они тоже не дают, даже если вырастут.

Боюсь подумать, что стало с картинами музея искусств. Боюсь. Уже читала, что некоторые продавались на заграничных аукционах.

Боюсь представить, что станет с дворцом Великого князя. Боюсь. Там тоже реставрацию затеяли.

«Вакханалия какая-то! Застройщики, как волки в человечьей шкуре, вгрызаются в плоть любимого города, уничтожая все на своем пути. Они рвутся на манящий запах наживы с глухой злобой и ненавистью ко всем окружающим.

В их глазах лишь золотой телец. Ослепленные им застройщики не видят ничего: ни величественных деревьев — своих ровесников, ни людей, привязывающих себя к деревьям, чтобы защитить их от дровосеков, ни слёз детей и стариков. Родина для них — пустой звук. Не думают они об Отчизне, а думают лишь о собственной выгоде»[3].

Это не мои слова. Это пишет мой друг Игорь Цой. Из Ташкента.

Я же говорю, оккупанты. Правда, в еще незавоеванном городе. Битва еще идет.

Гениальный писатель Чингиз Айтматов нашел для таких термин. Манкурты. Это те, после которых хоть потоп.

Кажется, они добьются потопа. После чего город прекратит существовать. Окончательно.

Останется макет. Псевдовосточный китч. Царство алюкобонда.

Узбекистанский писатель Тохир Малик, прямо скажем, не блещущий талантом, зато обвинивший в безбожии (!!!) советского писателя Абдуллу Каххара, человека неизмеримо более талантливого, придумал для своей трудночитаемой книги заглавие, просто кричащее о ситуации в стране: «Шайтанат». Царство шайтана. То есть дьявола. Бесовщина. Именно так можно обозначить происходящее в Узбекистане и Ташкенте.

Единственная надежда на то, что люди перестали покорно выносить любой произвол. Они больше не молчат. Они борются. При полном молчании властей страны. И я всей душой с ними. Успеха в борьбе, мои друзья.

Один господин назвал меня диванной патриоткой. Что же, в какой-то степени он прав. Вряд ли 75-летняя женщина, живущая в трех с половиной тысячах километров от Ташкента, может бороться по-настоящему. Но сердце все равно болит. И я не могу равнодушно смотреть на все это. Не могу.

Мой бедный любимый город…

* Напечатано с разрешения Баха Ахмедова.

ДЕЛА ДАВНО МИНУВШИХ…

Не так давно я впервые за миллион лет взяла в руки скрипку. Руки помнят, как ее держать, а пальцы забыли, как правильно стоять. Попробовала поводить смычком по струнам — фальшь душераздирающая. Значит, снова нужно начинать и упражняться — где уж мне сейчас? А ведь когда-то музыкальную школу заканчивала. И два курса училища, правда вечернего и отделения теории музыки. А теорию музыки принимал у нас сам Дмитрий Исаакович Штерн. Умница… как он меня ругал за лень, до сих пор вспомнить приятно!

Как-то все сейчас вспоминается как сплошь радость и солнце, хотя на самом деле все было не так. Занятия, занятия, экзамены, ни одного выходного за шесть лет — оркестр. И все-таки учителя почти все были свои. В смысле друзья. Не было особых строгостей. Не было понукания. Задавали — выполняли.

Самоотверженные люди. Да, у меня шесть лет не было выходных, так и у Дим Димыча, нашего руководителя, их тоже не было.

И у нас работала прекрасный преподаватель музлитературы и теории музыки. На уроках выяснилось, что я без подготовки умею подбирать любую мелодию. И что, в общем, умею писать диктанты и разбираться в премудростях гармонии.

Странно, что я, в то время легкомысленная лентяйка, завсегдатай музеев, библиотек, кинотеатров и зоопарка, не желавшая учиться вообще и в частности и в то время уже охладевшая к скрипке, полюбила разбираться в тонкостях трезвучий, интервалов, септаккордов, больших и малых, мажорных и минорных, увеличенных и уменьшенных…

Спроси меня сейчас — ничегошеньки не помню. Разве что ноты и трезвучия. Интервалы тоже помню. Септаккорды — увы… И, конечно, музлитература. За что я безмерно благодарна педагогам. Открывшим мне Баха и Бетховена. И даже Прокофьева, хотя сначала я никак не могла его услышать. А потом услышала. И это своего рода чудо.

На почве теории музыки мы подружились с Фридой Хойкер. Фрида была моей одноклассницей в сорок третьей школе и тоже училась в музыкальной школе имени Садыкова, только по классу фоно. Жила она вместе с родителями и бабушкой в частном доме. Во дворе дома был еще один, где жили ее дядя с женой, носившей удивительное для Ташкента имя Паола.

В последнее время в памяти так ясно возникает этот залитый солнцем двор и мы с Фридой. Сидим с учебниками, зубрим, готовимся к выпускному экзамену.

— Ну, давай еще раз… Септаккорд…

— А теперь квартсептаккорд…

— И доминантовый квинтсептаккорд…

Что только не умещалось в наших головах? Просто диву даешься.

Но помнили же! И действительно знали!

Я просто поселилась в доме Фриды: прерывались мы только на обед. Бабушка готовила так, как могут готовить только еврейские бабушки, скорее всего тоже украинского происхождения.

Как-то в воскресенье мы, окончательно ошалев от зубрежки, упросили дядю Фриды повезти нас на Комсомольское озеро. И уж там порезвились вдоволь.

Несмотря на учебу, несмотря на экзамены, так хорошо было сидеть на весеннем солнце, в тысячный раз повторять септаккорды, знать, что шесть лет музыки заканчиваются…

А потом был выпускной. Настоящий.

Почему-то мы с него удрали. Побежали в обсерваторию, где всегда был оазис прохлады, зелени и цветов, нагло и открыто ободрали клумбу с большими розами сорта «президент», розовато-желтыми, вернулись в школу и подарили ворованый букет Мине Борисовне Шамшидовой, нашему самому любимому педагогу, имя которой я всегда вспоминаю с благоговейным уважением. После чего с сознанием исполненного долга налопались стоявшей на столах черешни. Тоже розовато-желтой.

Эх, бедный Дим Димыч Тарасевич, распался его оркестр, пришлось новых собирать. Мы были первым выпуском.

Потом было мое поступление на вечернее отделение училища имени Хамзы, как можете себе представить, на теорфак, который я не закончила, погнавшись за высшим образованием. Несмотря на все сетования мамы, оно, может, к лучшему. Это тогда детей из приличных семей полагалось учить музыке. А сейчас — сомнительно. Нас и иностранные языки неплохо кормят, а в девяностые так вообще спасли. С другой профессией мне вообще бы тяжко пришлось.

И, кажется, давно забылись шесть лет без выходных, потому что по воскресеньям были репетиции оркестра, и даже если ты вздумаешь пропустить, за тобой придут и потащат, благо идти всего один квартал. Забылась необходимость идти на другие уроки после школы.

Обидно только, что из моего потока почти никто не продолжил занятия музыкой. Леня Туровский — врач, живет в Нью-Йорке. Лена Бронова давно умерла. Я — не скрипачка. Я переводчик. Тамара Джурунцева, когда-то дирижировавшая нашим оркестром, уехала в Канаду. Фрида стала математиком, вышла замуж за моего хорошего знакомого Гришу Молтянера, тоже математика, вместе они объездили весь свет, сейчас тоже живут в Канаде…

Печальнее и больнее всего было узнать о судьбе Шаи. Саша. Фамилию я забыла. Самый талантливый из нас. Толстенький, заласканный мамой и бабушкой еврейский мальчик.

Он ведь в консерваторию поступил.

Я так и не поняла, каким образом и по какому праву его забрали в армию. И почему мама ничего не смогла сделать. В армии он наверняка смотрелся, как я — на сцене Большого.

И я примерно представляю, что ему пришлось вынести в этой самой армии. От такой несправедливости во мне все переворачивается.

Ну и… все можно было предсказать с самого начала. Повесился он. Не вынес, бедняга, издевательств…

Как страшно…

Вот и распался, растаял, разорван наш круг. И ничего больше не вернуть.

Дела давно минувших дней.

В ПАМЯТЬ О ПОГИБШИХ ДОМАХ

Что-то длинное название получилось. Но короче не выйдет. Память никак не стареет. И никак не хочет уняться.

Ташкентские дома…

Когда-то весь город был в частных домах и коммунальных дворах. Никого это не смущало и не тревожило. Естественно, были те, что побогаче, и те, что победнее.

Так вышло, что я жила в районе, где находились дома людей известных, и не только партработников, но и врачей, профессоров, ученых, и я совсем недавно выяснила, что в этом же районе жили мой декан Евгений Федорович Ваганов и Усман Юсупов. Когда-то на близлежащей улице жил и Акмаль Икрамов. На Обсерваторской (параллельной Кренкеля) вообще жили люди, невероятно много сделавшие для города и страны. Мемориальных досок от страны они не дождались. А дождались сноса.

Как и многие старинные здания поразительной архитектуры. Сложенные из поразительного кирпича. Так называемого николаевского. Он у́же нынешних стандартных, серовато-коричневатого цвета и при сносе растаскивается в мгновение ока. Потому как на века.

Но обыкновенные частные дома в центре строили из фабричного кирпича, а вот в Старом городе и на окраинах — из кирпича необожженного. Саманного. Саман — это глина, песок, мелко нарезанная солома, земля, и все это размешивается с водой. Кирпичи делаются вручную. Я видела формы для кирпичей: что-то вроде носилок, разгороженных по размеру кирпичей, и с ручками с обеих сторон. Саман набивается в формы, подсыхает, носилки переворачиваются, кирпичи выпадают, как детские кубики, их укладывают в стены.

В узбекских домах полы и стены были глинобитными, крыши часто крылись камышом, поскольку ни черепицы, ни рубероида, ни шифера тогда днем с огнем было не достать. В стенах делались ниши для посуды и одеял-курпачей, мебели был самый минимум, а в полу почти всегда был вырыт сандал — яма, обмазанная глиной и наполненная горящими углями. Над ней ставился низкий столик и накрывался одеялом. Члены семьи просовывали ноги под одеяло и так обогревались. Очень опасное приспособление, и при этом трагедии случались довольно часто.

Но иначе узбекские дома не отапливались. Нынешнее поколение вовсе не знает, что такое сандал.

Совсем другие здания строились в Новом городе. Из обычного кирпича. Как правило. Правда, и глинобитные мазанки встречались. В коммунальных дворах. Но в основном кирпичные. Очень добротные. Тоже строили на века. Не предполагая, что придут иные времена.

Интересно, что когда я выложила снимки потолков в нашем доме, оказалось, что такие были во многих домах. Из крашеной фанеры, с затейливыми узорами, тоже выпиленными из фанеры. Я не так давно побывала в доме постройки 1937 года. И там потолки фанерные, только попроще. Не знаю, были ли такие в других Республиках и даже других городах Узбекистана.

О паркете до землетрясения никто понятия не имел. Я часто писала, что полы в сорок третьей школе натирали мерзкой мастикой. Так вот — полы эти были не паркетные. Как и во всех остальных домах центра — из крашеных досок. Менялась только ширина. Полы из крашеных досок были везде. Интересно, что у нас однажды меняли вполне крепкий пол. Бесплатно, разумеется. Поднимали доски, ставили поперечные опоры, засыпали песком, клали новые. И красили. Как правило, в коричневый цвет. Других не видела. Правда, в конце семидесятых появилась, на мой взгляд, совершенно идиотская мода: полы обтягивались ситцем и лакировались паркетным лаком. Но это было потом. А пока — коричневые доски.

Насчет обоев речи тоже не шло. Может, у кого-то и были, но во всех моих знакомых домах стены белили. Цветной побелкой. У людей обеспеченных на побелку специальными резиновыми валиками наносился так называемый накат — золотые или серебряные узоры. Иногда поверху шел трафарет — очень красивый узкий узор. Цветной.

Однажды жулик-продавец сбагрил маме побелку с негашеной известью. И все комнаты скоро украсились бесчисленными крошечными вулканчиками: известь потихоньку взрывалась, портя стены.

Я впервые увидела квартиры с обоями после землетрясения. На Чиланзаре.

И, конечно, никаких сандалов. Простые печи и печи-контрамарки. Печи на кухнях, вместе с примусами и керосинками, контрамарки — в комнатах. Металлические корпусы для контрамарок делались в одной из многочисленных мастерских напротив Алайского. Раньше я думала, что контрамарки и голландки — одно и то же. Но оказалось, что голландские печи обложены изразцами или кафелем. Я видела такие в некоторых дореволюционных домах.

Вообще, вспоминая сейчас эти дома, остается только удивляться, насколько они были уютными. Старые стены, старая мебель, иногда и хозяева уже старые, и какие-то особенные запахи. Нет, не неприятные. Запахи устоявшегося быта, ветхих вещей, старых книг. Милые старушки, бравые старички; на столах всегда чай, печенье, фрукты; садики с цветами по сезону, и никогда никаких овощей и огородов.

Помню огромный коммунальный двор в конце Обсерваторской. Палисадники… Цветы. Деревья. Ясени вперемежку с вишнями, абрикосами, яблонями…

В позапрошлом году этот район еще существовал. В этом за него взялись основательно.

Прекрасные, крепкие старые дома, хозяева которых достойны всяческих почестей, уходят в небытие.

Жертвы алчности, подлости, манкуртизма…

ЛИЦ НЕОБЩИМ ВЫРАЖЕНЬЕМ

Не ослеплен я Музою моею:

Красавицей ее не назовут

И юноши, узрев ее, за нею

Влюбленною толпой не побегут.

Приманивать изысканным убором,

Игрою глаз, блестящим разговором

Ни склонности у ней, ни дара нет;

Но поражен бывает мельком свет

Ее лица необщим выраженьем,

Ее речей спокойной простотой;

И он, скорей чем едким осужденьем,

Ее почтит небрежной похвалой.

Евгений Баратынский

Доводилось ли вам замечать выражение лиц на старых-престарых фотографиях? Напечатанных совсем другим способом и снятым на фотоаппарате «сейчас вылетит птичка»? Дагерротипия, потом фотография… Помните те лица? Нет, совсем необязательно красивые и совсем необязательно умные. Но смотрят так, словно знают что-то, нам неведомое. Словно думают совершенно о другом, нам недоступном. Словно уверены в чем-то таком, о чем мы понятия не имеем.

Понимаю, что людей с таким выражением лиц не может остаться. После стольких войн.

Но понимаю также, что в глазах этих людей уверенность. В некоей стабильности. Вечности, что ли…

Причем совершенно неважно, кто там, на этом снимке. Графиня или крестьянин. У меня есть старый снимок, на котором изображена семья прадеда моего мужа. Типичные крестьяне. Степенные, трезвые, чисто одетые. И все те же глаза. Смотрят в будущее уверенно. Это, конечно, еще до Первой мировой.

Люди жили по-другому. Основательно. Не тряслись, что могут уволить, если уйти с работы вовремя. Не тряслись, что цены подскочат до небес. Просто жили.

И здания строили основательно. И мебель «строили» основательно. Те немногие старые дома, которые еще не успели снести в Ташкенте, простоят гораздо дольше новых. Там архитектура особенная. Там кирпич николаевский. Не чета нынешнему. Недаром те, кто разрушает, потом этот же кирпич растаскивают. Такого просто сейчас не бывает. И не будет.

Все делалось на века. Потому что основа в жизни была. Наверное, не у всех. Но в большинстве.

В моей молодости еще были живы бабушки-старушки, пережившие две мировых и Гражданскую. Безупречная речь. Безупречные манеры. Безупречный вкус. Ясные, светлые лица. Независимо от образования.

Я обожала бывать в их домах. Где все говорило о прошлом. Там и запах стоял другой. Невыветрившихся духов. Книжной пыли. Чего-то старомодного, недостижимого. Безделушки. Мелочи, которыми были набиты комоды. Старые брошки со стразиками. Ленты. Лоскутки. Книги, не издававшиеся в СССР. Лидия Чарская. Ветхий и Новый Заветы. Резные буфеты. Литографии и картины неизвестных художников на стенах. Образки, привязанные к никелированным спинкам кроватей. Матерчатые японки с веерами. Копии скульптур Клодта. Непременное варенье на кухне.

Другой мир. В котором я очень хотела бы жить. У меня там на душе легко. Мне кажется, что там я своя.

Когда-то центр Ташкента был сплошь застроен частными домами. Где сохранялась ТА, дореволюционная обстановка, по той простой причине, что в этих домах жили и до, и во время, и после Революции, никуда не уезжая, не эвакуируясь, не перебираясь в другие города. До Революции Ташкент считался богом забытым захолустьем. Тьмутараканью. Туда ехали энтузиасты. Люди, преданные своему делу. Недаром Великого князя сослали в Ташкент с глаз долой. Очень далеко было от столицы.

Эти люди крайне редко уезжали из Ташкента. Они оставались, оставались дети и внуки. Ташкент стал их родиной. А потом, через много лет — мачехой.

Вот в их домах и сохранялась настоящая мебель, красоты необыкновенной. И те самые безделушки и милые мелочи.

Все снесено могучим ураганом…

Помните, я писала о почтамте? О необыкновенной атмосфере этого места? Эта же атмосфера сохранялась и в других местах, причем очень долго. ДО землетрясения 1966 года. В основном на Бродвее.

Универмаг когда-то был пассажем Арифа Ходжи. Второй этаж был надстроен позже, уже в тридцатых. А на потолке первого резвились ангелочки. И прилавки. Прилавки, внушающие почтение своим видом. Такие же, как на почтамте и в магазине «Узкитаб». Входя в магазин «Узкитаб», я мгновенно проникалась чем-то вроде благоговения. Атмосфера была истинно книжная. Те же самые прилавки. Темно-красного дерева, настоящее произведение искусства. Я могла там бродить по разным отделам, покупать ноты, дышать тем воздухом. А ювелирный? Настоящая пещера сокровищ. Денег, конечно, у меня не было, а торчать там никто не запрещал. Это был ТОТ ювелирный. С ТЕХ времен. Тоже почему-то полутемный. Там всегда горел свет. И переливались золото и камни.

А это уже говорю не я. Это Лида Козлова, дочь директора Русского театра Горького в пятидесятые. Вот как был обставлен кабинет ее отца (жаль, я там никогда не бывала):

«В красный небольшой кабинет каким-то образом затолкали гарнитур в стиле ампир. Тяжеленные кресла, стол и диван с бронзовыми скульптурными нашлепками. Двуглавые орлы, львиные морды, когтистые лапы вместо ножек! Просто можно сойти с ума! Откуда это богатство? Не иначе, из резиденции генерал-губернатора. А какая здесь библиотека!!! Брокгауз и Ефрон, Метерлинк, Кнут Гамсун… Пытливое око борцов с крамолой никогда не заглядывало в эти шкафы»[4].

Представляете, какое чудо? И заметьте: ее отец не пытался под шумок списать и увезти мебель и книги, все оставалось на своих местах.

Интересно, чей кабинет все это украшает сейчас? Как и вазы из кондитерского отдела гастронома на той же улице. И из кондитерской на Пушкинской. В гастрономе тоже были такие же прилавки. У меня просто руки тянутся погладить каждый… да только руки эти коротки. Весь тогдашний Бродвей дышал стариной…

А аптека Краузе на Пушкинской? Эх…

Другие люди. Профессионалы и мастера. Другие критерии. Другие принципы. Другие идеалы.

Почти ничего не осталось. Почти. Еще немного, и…

ТОСКА ПО РОДИНЕ

Попрекают меня. За то, что вмешиваюсь в дела чужой страны, а сама призываю ни в коем случае не лезть в дела чужих стран.

Только это не чужая страна. Это моя родина. Какая бы ни была, а родина одна. Не выбирают ни родину, ни родителей.

Родина моя. Ограбленная, вырубленная, почти изничтоженная, униженная, изнасилованная родина, я тебя все равно люблю.

Потому что хоть и была сама и видела и вижу, что с ней сделали и что творят сейчас, все равно не могу отвернуться.

Закрою глаза и вижу ее такой, какой она была. До всего того кошмара, в котором оказались мы все. До незалежности, самостийности, мустакиллика, независимости, свободы и демократии.

Кто там недавно написал? Как ее мама когда-то приехала в Ташкент и долго не могла опомниться, потому что увидела там настоящий рай.

Там. Настоящий. Рай.

Был.

Видите ли, рай — необязательно кущи и ангелы с арфами. Такое ви́дение рая — скучно и рассчитано на недалеких людей. Лично я надеюсь после смерти попасть в Ташкент, увидеть всех своих друзей, родных, сбегать на Алайский и зажить прежней прекрасной жизнью. Было же у Брэдбери: космонавты попадают каждый в свой родной город, где их ждут родные. Правда, их убивают, но меня-то не убьют — я к тому времени уже умру.

Так что надеюсь.

Надеюсь вновь увидеть родные улочки, иногда узкие, кривоватые, родной Сквер, посидеть там под каштаном, потолкаться по Алайскому, шумному, грязноватому, своему. Долго-долго смотреть на лотосы в фонтанчике парка ОДО, полюбоваться на веселых детей в парке Горького… вот увидите, меня все это ждет.

Кто сказал, что мертвые парки, скверы, базары, здания, улочки не попадают в рай? Не может этого быть. Непременно увидимся. Скорее раньше, чем позже.

Море зелени. Океан зелени. Царство прохлады. Два больших озера. Анхор. Салар. Бурджар. Фонтаны, где летом сидели все мальчишки города. Дома. Не псевдовосточный китч, не современное уродство неумелых архитекторов, сляпанное руками неумелых строителей. Дома. Не нужно думать, что частные дома были развалюхами. Очень многие были красивыми, крепкими и уж точно не китчем.

Я не буду перечислять все убитое, срубленное и снесенное. И так известно.

Просто одно время я близко общалась с архитекторами. Так вышло. По соседству с родителями поселилась Надя, жена Эдика Фахрутдинова, очень рано умершего создателя ныне уничтоженного кафе «Буратино», с дочерью и новым мужем.

Тогда я жила у родителей, а муж уехал в аспирантуру. Ну и заглядывала туда по вечерам. Там почти всегда собирались компании. Нет, не пьянки. Разговоры.

Вспоминая эти разговоры, я сомневаюсь, что современная молодежь мне поверит. Я и сама себе уже почти не верю. Что такое могло быть.

Это когда не о политике, не о «голосе Америки», не сплетни, не мода, не карьера, не выгодная женитьба, не кто кого подсидел, а яростные споры о Торговой палате. То есть о здании Торговой палаты, ныне снесенном. Как водится. Стоило ли покрывать части конструкции листовым золотом или нет? Бездари ли авторы или нет?

Насколько я поняла, Палату проектировал другой коллектив. Ну и…

Споры об архитектуре. Мудреные математические термины — муж Нади был математиком. Физики, лирики, книги, стихи, каким быть Ташкенту, кто что написал, кто какие книги раздобыл… и где раздобыть еще, и куда сходить, и какой фильм…

Совершенно немыслимые сейчас темы. И, я бы сказала, немыслимый менталитет.

Всего-то шестидесятые.

И все еще живы.

Сквер и ОДО.

Парки.

Чинары.

Прекрасные дома.

Прекрасные памятники.

Скульптуры на Педагогическом.

Настоящие базары, а не их призраки.

Жив город.

Главное, улицы.

Улицы не вымершие.

Посмотрите на улицы нынешнего Ташкента. Редко-редко пройдет кто-то. Если не споткнется. Асфальт не клали уже лет …дцать. Стерт до камешков.

Еще не разъехались греки, главные портные и парикмахеры города. Пройдет не так много лет, и за ними последуют русские, евреи, армяне, узбеки, татары…

И никто не будет вспоминать, что раньше, при колонизаторах, абсолютно все жители Республики ездили в Москву не улицы подметать и заборы красить, а исключительно в командировки, на съезды, в отпуск, на декады узбекского искусства, гастроли и, конечно, учиться. В институтах и аспирантурах. А не на базаре торговать.

Дом из теплого превратился в ледяной.

Идешь раньше по улице — все свои. Ей-богу. Как в деревне. Почти все знакомые. Особенно на рынке и на Бродвее. Словно какой невидимой нитью связаны. Ощутимое тепло. Всеобщая доброжелательность. Даже перебранки на Алайском какие-то незлобные. Как вроде полагается для приличия.

Мы купались в этом райском тепле, не подозревая, что где-то может быть иначе. Что где-то может не быть таких парков. Таких деревьев. Таких необыкновенных домов. В которых жили необыкновенные люди, столько сделавшие для страны. Им бы кланяться в пояс, мемориальные таблички на двери прибивать. Нет. Всячески стирают память.

Кому могло прийти в голову, что в городе появятся серийные маньяки и примутся зверски уничтожать все, что нам дорого? Даже тем, кто уехал.

Кому могло прийти в голову, что из своеобразного, необыкновенного, сказочного, экзотического города слепят вот это «дорого-бахато», с уничтоженными озерами, изувеченными парками (как вспомню парк Тельмана с пенопластовыми колоннами у входа и изуродованной лестницей), убитым Сквером, снесенными домами, памятниками и скульптурами? Одни пошлые пластмассовые олени чего стоят! И изломанные световые фигуры на тротуарах. Разве могли быть в прежнем Ташкенте красные фонари на улицах?! Думаю, те, кто разрешал их ставить, просто не знают, где именно вешали красные фонари…

Еще и сокрушаются, что туристов мало. Кому нужен бездарный новодел, который не выдержит мало-мальски сильного землетрясения? Или надеются, что за последующие сто лет кто-нибудь умрет, либо ишак, либо эмир, и сажать будет некого?

Разве представляли те, кто радовался уходу «оккупантов и агрессоров», что ИХ улицы будут уничтожать, ИХ дома будут сносить, выгоняя хозяев, ИХ холодильники будут официально проверять, да еще с комиссией?

Конечно, воровали и тогда. Но такие масштабы тем ворам не то что не снились, а даже в голову не приходили.

Как не приходила в голову и возможность сноса. Возможность вырубки. Возможность уничтожения. Возможность убийства. Особенно Сквера.

Не знаю, читали ли вы Шарля Де Костера. Роман о Тиле Уленшпигеле. Клааса, отца Тиля, сожгли на костре по обвинению в ереси — тогда Бельгия и Нидерланды звались Фландрией, которая находилась под властью испанского короля и католической церкви. Тиль носил на шее мешочек с пеплом отца и повторял: «Пепел Клааса стучит в мое сердце».

Что-то в этом роде я испытываю при воспоминании о Сквере. Самые отвратительные беззакония не вызывают во мне таких гнева и скорби, не дающих мне спокойно жить.

Сколько бы ни прошло лет.

Пепел убитого Сквера стучит в мое сердце.

МАШИНА ВРЕМЕНИ

Я ездила в Ташкент три года подряд. Это когда ностальгия стала нестерпимой.

Ташкент чужой. Свои только люди. Они по-прежнему добры, гостеприимны, душевны — словом, такие, какими никогда не станут люди ни в одной части света (об остальных странах Средней Азии я не говорю, очень мало сталкивалась).

А город чужой. Мне не хочется гулять по чужому городу. Я и не гуляла. Встречалась с друзьями и снова страдала, только не от ностальгии. От обиды. Я понимаю, что города должны меняться. Но не так. Не так варварски. В голове то и дело всплывало слово «беспредел». Но друзья… друзья остались прежними. Некое родство душ, объединяющее ташкентцев, не умерло. Пока не умерло.

Когда-то я каждый год ездила из Москвы в Ташкент. Никуда больше. Ни на какие курорты. Только в Ташкент. И приезжая, я неизменно погружалась в то, что называется счастьем. Вот просто счастье быть в родном городе. Там свое, здесь — чужое. Этот привкус чужого не исчез до сих пор. Но появился и по отношению к Ташкенту.

Моральный бомж.

Это теперь я.

Бомжом быть плохо, даже моральным.

Но в последний приезд мне повезло.

Очень странно повезло.

Зухре понадобились новые занавески. Поэтому она привычно собралась на Чорсу (ох, не дай бог перестроят и переделают, уже грозятся, а это единственный оставшийся островок, подобие чего-то прежнего).

На второй неделе октября погода испортилась. Было воскресенье, шел мелкий дождь, мрачно, пасмурно. Зухра побоялась, что не найдет места для стоянки, и мы взяли такси.

В отличие от меня Зухра топографическим кретинизмом не страдает. Поэтому мы ехали какими-то огородами (о, этот асфальт, то есть не асфальт, а что-то вроде, это даже не вздыбившаяся собянинская плитка, это нечто!).

Ехали мы огородами и приехали непонятно куда. То есть это мне непонятно, а Зухра повела меня к какому-то левому проходику, и мы очутились в другой жизни.

Атмосфера резко изменилась, и нас отшвырнуло лет на сорок назад.

Жарился шашлык (сто лет не видела уличного шашлыка).

Девушка несла поднос с чайником и пиалами.

Сидели и о чем-то мирно переговаривались старики.

Два молодых узбека пили чай.

Сама не понимаю, почему, но меня словно вернули в молодость. Потому что это был тот самый Ташкент, тот самый, который я считала навеки потерянным.

Убейте, не возьму в толк, что творилось со мной в этот момент.

А оно все продолжалось.

Позже мы обнаружили, что настоящий старый вход на Чорсу (с башенкой) не исчез. Пока. Потому что его непременно уничтожат. Как наследие оккупантов. По сердцу резануло будущей болью. Там вход был крытым. И внутри, справа и слева, были магазины, тогда обувные, сейчас — не помню, неинтересно. А в центре сидели старички и продавали дефицит: черный перец и чай со слоном.

Пока Зухра покупала ткань, я бродила по рядам, слушала узбекскую речь, тихо радовалась.

Потом прибежала девочка, пообещавшая за час сшить занавески. Зухра пошла надзирать.

Я посидела на стуле напротив двухэтажного магазина. Дождь продолжался. Мимо шли люди. Зонтики, пакеты, покупки…

Пахло сырой землей и осенью. Вроде бы грустно, но грустно не было. Было нечто вроде ощущения счастья.

Недолгого.

SORORITY ЧЕСУЧОВОГО КОСТЮМА, ИЛИ МАШИНА ВРЕМЕНИ — 2

Слово sorority перевести трудно. В русском есть слово «братство». «Сестринства» — нет. В общем, это женская община, есть и мужские в американских колледжах и университетах. А у нас свое. Чесучовых костюмов, заметьте; это, видать, общая тенденция. А ведь какая ткань была! Где сейчас возьмешь? Тогда мы не догадались и из коломянки платья шить, а ведь если с вышивкой — эффект изумительный!

Взять хотя бы елочные игрушки. Так мы их делали. В детстве клеили гирлянды из цветных колечек, флажки, сестра красную звезду склеила, орехи: втыкали спички и золотили, выдували содержимое яйца в дырочку, втыкали спичку, раскрашивали клоунские лица и сверху на спичку насаживали колпачок из креповой бумаги. Это я помню лет с пяти. Все женщины садились, и клеили, и вырезали. У нас даже была такая самодельная гирлянда — зайцы и гончие. И еще одна: флажки с гербами советских республик.

Вообще, тогда считалось, что девочка должна уметь вышивать. В комнатах лежали салфетки. Связанные крючком и вышитые ришелье. Ришелье — видимо, в честь кардинала? Вот и меня сестра научила. Я даже салфетку вышила. И серединки вырезала. Правда, зря: у нас в доме салфетки были не приняты. И мережку умели. Сейчас даже слова такого не знают, а мы старательно выдергивали нитки с концов, чтобы получилась бахрома. Отступали сантиметра на два, выдергивали нитки из середины, захватывали иголкой по несколько ниток, опутывали ниткой, и так до конца. Можно снизу, можно сверху и снизу. Тогда было и машинное ришелье — очень модны были блузки и костюмы с вышитыми ришелье рукавами и воротниками. Жена моего преподавателя музыки этим зарабатывала, и неплохо.

Моя сестра вышивала гладью. Изумительно. Вот тогда я увидела красные ягоды и птиц на серой коломянке. Эффект потрясающий. А уж крестиком… был крестик простой и болгарский. Простой — как в крестиках-ноликах. Болгарский — плюс еще два стежка: продольный и поперечный. В четвертом классе, когда к нам пришли мальчики, уроков труда в полном смысле еще не было, программу не успели сменить. Вышивали все. Приказано было купить в универмаге, тогда единственном в городе, трафареты. С розой. А у моего соседа по парте, фамилия которого была Худайбергенов, а имени не помню, была белочка. Ох. Тогда это казалось таким преступлением! Все одинаковые, а он — нет!

А вот чего всегда было в избытке — так это мулине. Помните? Всех оттенков! Сестра учила меня так вытягивать нитки, чтобы они не путались! И пяльцы были в каждом доме!

Не знаю, как сейчас. Видела в магазине «Я сама» очень красивые трафареты. В те времена вышивали еще и по канве — такая ткань в клеточку с дырочками. Узоры чертили на кальке, прикрепляли к канве или ткани, вышивали прямо по кальке, которую потом обрывали.

И носки штопали! Тогда носки еще штопали. Поскольку синтетических не было. Капрон появился не сразу, сначала носили фильдеперсовые чулки, и, по-моему, они тоже рвались на пятках. Для штопки полагался штопальный грибок, но если его не было, штопали на электролампах. Тогда они из толстого стекла выдувались, не бились в руках. Штопать несложно, но сейчас этого никто не делает. Помните? Поперечная ниточная решетка, а потом один стежок над ниткой, второй — под ниткой. А еще существовала художественная штопка! Муж как-то выходил из троллейбуса, за что-то зацепился, порвал новое пальто. Отнес в ателье. Ему заштопали так, что при желании не было видно порванного места.

А вязали… мама не вязала. То есть крючком обвязывала платочки: тогда очень было модно носить платочки с кружавчиками и вышитыми инициалами. Иногда вязала занавесочки. Она мне и показала, как держать крючок и как вязать петли и столбики. И все. Впервые я взялась за крючок, когда в моду вошли вязаные блузочки. Еще в институте. Потом снова забросила. А потом… в моду вошли шали. Этого я не снесла. У кого-то есть, а у меня нет?! Стала разбираться. Опять кальки со схемами вязки. И вязала я эти шали разными узорами. А себе связала самую лучшую: белую, с каймой из огромных кругов-цветов. Продавались они за 15 рублей. Иногда — за шерсть. Тогда с шерстью было паршиво. Доставали ворованную, в таких намотанных на картонные цилиндры шпулях. Кто-то приносил, я покупала и всегда была обвязана. И моя семья тоже. И носки я вязала теплые: здесь без них никуда. С капроновой ниткой. И вязали из всего, что ни попадя. Даже из капронового шнура и ниток номер один. Это канцелярские, очень толстые нитки. Черные, плохо прокрашенные. Приходилось красить еще раз. Я связала три таких платья, одно себе, два — подруге и ее сестре. Этакая кольчужка. С отделкой из роз, связанных из катушечных ниток. Я и костюм себе такой связала, кстати. Очень многое вязалось по ташкентским журналам «Вязание». Там были прекрасные узоры для вязания крючком. Доставала и высылала мне свекровь. А на спицах вязать меня научила сослуживица. Зимние вещи вязались на спицах, летние — крючком. Иногда вязались отдельные детали, а потом связывались вместе по выкройке. Я знакомой связала 200 овальчиков, из которых она сотворила очень красивое платье. Тогда стимул был! Старались быть не такими, как все. Сейчас уже запал пропал.

Да, а вот моя свекровь шила. И очень хорошо. Но после смерти мужа словно отшептало — видно, горе было велико. Пыталась она меня учить, но не в коня корм! Я спотыкалась на одном: до сих пор мне не дается умение вдеть нитку в машинку. Теперь я понимаю, что нужно было записывать, это я сейчас делаю, ибо страдаю тяжким техническим кретинизмом вкупе с топографическим — по-моему, это уже слишком!

Сколько муж бился, чтобы мне втолковать: бесполезно. Вот он — умеет. Особенно после глубоко драматической дуэли между ним и его мамой. И почему взрослым так не нравились узкие брюки? Идеология! Скажем, папа мой носил брюки шириной в 32 сантиметра, и попробуй его переубеди! Не действовали никакие уговоры. А я так старалась! Зато потом его брюки легко перешивались в юбки, так что нет худа… Моя будущая свекровь тоже была против! Нужно сказать, в чем-то она была права: при таком росте узкие брюки, в 19 сантиметров, не лучшая идея! Но мода!

Дуэль действительно была полна драматизма! Утром — широкие брюки, к вечеру — узкие! Зато муж научился шить и таки шил для себя куртки и ушивал или расставлял купленные брюки самостоятельно. Он даже молнии вшивает! Что, -по-моему, верх мастерства!

Так что мы, тогдашние женщины, действительно чего только не умели. А нынешним рукодельницам советую использовать голенища сапог, из которых выходят прекрасные сумки. Ибо за границей настоящие, хорошие кожаные сумки стоят от тысячи долларов и выше. Недавно на e-Bay проводился аукцион подержанных сумок «Валентино». Подержанных, прошу заметить. На каждую было ставок по тридцать, а цены переваливали и за две тысячи. Что, на мой советский взгляд, немыслимо. Мне бы в голову не пришло платить такое за сумку, но то мне, а то людям!

Сестры по чесучовым костюмам, а хорошие были времена, верно?

И если раньше от девушек требовалось еще и умение пеленать младенцев (я умела!), теперь, с наступлением эры памперсов, все очень упростилось. Подгузники! Подгузники больше не нужны. И пеленки отошли в прошлое!!! Ура!!!

Правда, и рукоделие сейчас не так распространено, а жаль.

БЕЗ БОЛЬШОГО БРАТА

Где и поговорить с людьми, как не на базаре? Я человек восточный, базар для меня — второй дом. Даже московский. Разницы особой и нет. Поскольку наш рынок, не знаю насколько мирно, но поделили азербайджанцы и узбеки. Узбеки большей частью андижанские. Я интересовалась. Есть, конечно, и другие национальности, но в основном… Узбечки чаще торгуют зеленью. Азербайджанцы — фруктами. Русские — овощами. Тут же крутятся дети. Азербайджанские в школах. Узбекские — далеко не всегда.

Вещами торгуют больше азербайджанцы, но я познакомилась с грузинкой. Свитера, блузки, брюки. Женщина лет пятидесяти с лишним. Анна. И рассказала она, что у нее трое детей. Старшие уже совсем взрослые и помнят СССР. Младшая удивляется, когда мать рассказывает, что можно было почти бесплатно ездить в лагеря и санатории, безболезненно платить за квартиру, свет и газ, что мать с ее высшим образованием имела достойную работу, а не торговала на рынке чужой страны.

Бывая в Ташкенте, я разговаривала с людьми, посторонними и знакомыми. Интересно, что старые таксисты в один голос жалеют о той жизни. О той стране. Молодые… в основном не любят Россию и считают, что много лет жили под пятой оккупантов. На вопрос, почему, освободившись от оккупантов, они толпами ринулись к этим оккупантам и трудятся дворниками, дорожными рабочими и т.д., ответа, как правило, я не получаю.

Недавно прочитала коммент. Пишет молодой человек. Мол, наелись мы экономики при большом брате! Вот сейчас, при мустакиллике (независимость, узб.)…

Это еще ничего. Иногда такая ненависть льется, аж страшно становится. Молодежи промывают мозги. Причем начисто. Так, что своих мыслей уже не остается. Цели вполне понятны. Оккупанты, угнетаемые узбеки, которых обворовывала Москва…

Мне не раз твердили, что я бьюсь головой в стену. И, видимо, считают, что мои переживания — деланные.

А мне боль покоя не дает. Я от нее задыхаюсь.

Давайте попробуем разобраться, чем был Узбекистан при большом брате.

Прежде всего — уникальная, как говорит журналист Игорь Цой, тяжелая промышленность. Угольная промышленность. Огромные рыбхозы. Хорошо развитая легкая промышленность. Удивительно развитые, шагавшие в ногу с последней модой так называемые артели. Сколько раз я привозила из Ташкента обувь, трикотаж: было такое объединение «Малика», не уступало загранице, шедевры просто делали. Весь институт завидовал.

Безупречное, идеальное образование. Тех учителей и преподавателей вузов больше просто не существует. В силу падения самой образовательной системы. Те были… я даже не знаю, как их назвать. Те были образцами. Их, как говорят, отлили и форму разбили.

И при большом брате, уж поверьте, никто не бежал в Москву за завидной карьерой дворника. Я не говорила, что наш дворник — бывший доцент Душанбинского университета? Так вот, он и есть. А его жена у нас подъезды моет. Зато большого брата изжили.

А во времена моей молодости, пришедшейся на шестидесятые, не поверите, после выпускных в школах преподаватели вузов объезжали маленькие города и кишлаки, уговаривали молодежь поступать. В кишлаках не слишком хорошо говорили по-русски, но во всех городах существовали узбекские школы, а в вузах — узбекские группы. Точно так же готовившие специалистов. Тогда узбекская молодежь уж точно не торговала на московских рынках. А дети не бегали тут же, вместо того чтобы за партами сидеть. Тоже большой брат виноват?

Сколько в Узбекистане было больших ученых, академиков, докторов наук, поэтов, писателей, композиторов. Между прочим, узбеков. Что-то сейчас о науке не слышно. Поэты? Есть. Прекрасные. Неизвестные широкому обществу. Газеты? Почти нет. Журналы? Почти все тихо скончались или ведут очень скромное существование.

Кроме системы высшего образования существовала еще система профтехобразования. Сейчас повсеместно, не только в Узбекистане, уничтоженная. Вспомните: на каждом предприятии висели доски с перечнем требующихся профессий. Сейчас хорошего токаря, расточника, шлифовщика, слесаря, сварщика днем с огнем… все мечтают олигархами стать. Да и с инженерами тоже напряженка. Мужа моего держат в 74 года на работе, потому что настоящих конструкторов раз, два и… Его напарник ушел, так почти год замену искали.

Образование тю-тю. Да и для того, чтобы на рынках торговать, оно ни к чему.

Насчет угнетения. Было. Только угнетали всех. Независимо от национальности. Хлопок собирать посылали. Посылали? Посылали. Студентов. Учреждения в полном составе. Школьников вывозили, правда на день. Да вот большой брат тоже угнетал. Картошкой. Морковкой. Капустой. Угнетал-угнетал. Собственный мой муж сидел полтора месяца где-то в районе Луховиц на морковке…

И не мешало напомнить, что именно при большом брате, в 1966 году, центр Ташкента тряхануло. Почему центр? Да потому что более отдаленные районы трясло, но не так. Недаром моя сестра, жившая на Волгоградской, очень удивилась, когда моя мама до нее дозвонилась и стала ругать, что она о сыне не вспоминает. Она ответила: мол, землетрясение, каких много.

Тогда большой брат, и не только он, мгновенно среагировал. Как пошли со всех концов страны эшелоны со стройматериалами и поезда со строителями! А в обратную сторону — поезда с ташкентскими детьми. В крымские лагеря и санатории! За столько отстроили Ташкент? Не помните, молодежь? А вот я помню. К осени началось массовое вселение в новые дома. Кто не хотел уезжать из центра, получали ордера под снос. Въехали в дома на том же месте.

Может, напомнить, что когда в 1988 году в Спитаке (Армения) произошло землетрясение с куда более тяжелыми последствиями — в Ташкенте, считай, жертв не было, только центр перестроили, — последствия не ликвидированы до сих пор? Большого брата не стало. Я не злорадствую, упаси боже. Констатирую. И даже не стоит опровергать мои слова. НЕ ЛИКВИДИРОВАНЫ. Как считаете, случилось бы нечто подобное при большом брате? И что будет сейчас, если ташкентское землетрясение повторится? И что станется с гордо возвышающимися в центре многоэтажками? Уверены, что при отсутствии большого брата, нормального строительного и архитектурного образования и наличии полного пренебрежения техническими нормами, созданными при большом брате, эти дома устоят? А заодно спросите стариков: мыслимо ли было, чтобы в городах рубили деревья на мебель и паркет? Деревья стояли незыблемо! Попробовал бы кто при большом брате…

Тогда строили. Сейчас рушат. Тогда массово давали квартиры. Теперь из этих квартир выгоняют. Тогда большой брат защищал. Теперь защищать некому.

Почитайте энциклопедию «Ташкент». Заводы. Один. Второй. Третий. Десятый. С каким придыханием говорили: «Завод Чкалова»… «Фотон»… «Ташсельмаш»… «Текстильный»…

Сколько фабрик!

А сейчас только и слышишь: обувная закрылась. Парфюмерная закрылась…

Знает ли нынешнее поколение, какие Дома культуры, какие клубы были при большом брате? Какие при них были секции, кружки, театры даже?

Занимается ли в них сейчас молодежь?

Некогда. Нужно на хлеб как-то зарабатывать. Поскольку пенсия у стариков 100 долларов, а зарплата в узбекских фирмах — 200… А продукты дорожают просто на глазах.

Когда я три года назад, впервые за много лет, приехала в Ташкент, доллар стоил 6 тысяч сум. А сейчас сколько? Больше девяти?

Почему-то о соотношении рубля к доллару при большом брате никто, вообще никто не задумывался. Не было нужды.

Я тут недавно задалась вопросом: почему раньше мы не слушали так внимательно новости? Да и никаких политических ток-шоу не было. Мы не интересовались, кто нынче правит в Европе. Ну, говорили, ну, слушали вполуха. И все. А теперь — слушаем. Потому что раньше мы вставали и знали: как было электричество по 4 копейки, а там, где электроплиты — по 2, так и останется. Сегодня. Завтра. Через год. Через 10 лет. Как работал ты, так и работаешь. И никто не скажет: пошел вон. И никто из дома не выгонит. И никто не станет рубить столетние чинары. И Сквер как стоял, так и стоит… Ах, большой брат, как же ты был предсказуем. Мороженое по 15 копеек? И завтра? И через 10 лет? Непорядок. Нужно взбаламутить. И взбаламутили.

Пусть те, кто сейчас кричит о большом брате, оккупации и поголовном ограблении узбеков, подумают головами, а не тем, что у них сейчас вместо мозгов: бывало ли когда-нибудь при большом брате так, что целые города, включая столицу, оставались без отопления, газа, света? Что доходило до мятежей, как в последнее время, по поводу отсутствия того же газа и света? Заметьте: речь идет о стране, обладающей залежами природного газа.

Когда я спросила, что же творится в кишлаках, мне коротко ответили: мрак.

А раньше, при ненавистном большом брате, в любом кишлаке точно были электричество, медпункты и школы. Где лечили и учили.

Нынешним дурачкам с промытыми мозгами в голову прийти не может, что когда-то, до «оккупации», не было такой нации — узбеки. Были сарты. Все оседлые жители Средней Азии с XV по XIX век были сартами. Не таджики, не узбеки — сарты. С языком, называемым сарт-тили. А знают ли дурачки с промытыми мозгами, какие болезни были наиболее распространены среди сартов? Так я могу вас просветить, кушайте на здоровье. По дорогам и в больших городах бродили прокаженные. Их никто не лечил, не изолировал. Сторонились, и не больше. Правда, был такой кишлак Махау, там жили прокаженные, но их тоже не лечили. Нужно же было им как-то добывать пропитание? Вот и бродили по дорогам, просили подаяние. Сейчас лепра излечима. Тогда — очень медленное и страшное умирание. При советской власти были лепрозории. А сейчас?

В воде жил такой червь. Ришта. Пробуравливал кожу. Откладывал яйца. Рос… В человеке рос. Лечения не было. Надрезали кожу, вытягивали ришту, наматывали на палочку. Ждали. Снова вытягивали. Снова ждали. Не порвется — вытащили. Порвется — начинай все сначала.

Комары. Разносили так называемый лейшманиоз. И малярию. Повсеместно. Что такое лейшманиоз, нынче забыли. Как и ришту. Лейшманиоз иначе назывался пендинкой, или пендинской язвой. Ничего вроде такого. Укус, язва, потом все заживает. Вот только беда: на коже остается огромная рытвина. Не оспинка. Рытвина. А поскольку по ночам человек укрывается, большая часть укусов приходилась на лицо. Вот и ходили люди, украшенные рытвинами…

Малярию описывать нужды нет.

Я еще застала пендинку и малярию. И в детстве глотала отвратительный акрихин. Когда недавно описывала все прелести этих болезней знакомой, та содрогнулась. Потому что росла в благополучное время и ничего такого даже не представляла.

Знают ли «умные головы», что кроме военного присутствия Туркестану пришлось терпеть нашествие врачей и учителей? Благодаря самоотверженности и героизму которых были напрочь искоренены ришта, лейшманиоз и малярия. Не сразу, но напрочь.

Правда, говорят, сейчас пендинка появилась снова. Так и до малярии недалеко. Большой брат следил, чтобы все обрабатывалось, и ежегодно. А независимым узбекам разве до таких мелочей?

Как говорила моя свекровь, золотые мозги (евреи) уехали. Золотые руки (русские) уехали. Одни золотые зубы остались.

Живите теперь…

Зато появились хиджабы, которых в Узбекистане вообще никогда не было. Зато теперь мусульманам запрещают жениться на немусульманках. Зато короткие юбки бесповоротно осуждаются. Словом, назад, к тому, что так талантливо описывал таджикско-узбекский писатель Садриддин Айни. Торжество мракобесия…

Несчастный, погибший за торжество Революции и права женщин Хамза. Недаром его имя так старательно убирают отовсюду. Не ко двору пришелся.

ДРУЖБА НАРОДОВ

Вчера услышала о землетрясении в Бурятии и на Байкале. В Иркутске — 5—6 баллов. Выступавший сейсмолог сказал, что землетрясение горизонтальное, и тут же принялся объяснять, что это значит. Мне объяснять не надо. Я разницу знаю очень хорошо. Так называемое субгоризонтальное землетрясение 1948 года в Ашхабаде, когда город еще был Ашхабадом, снесло почти весь одноэтажный город и убило каждого третьего жителя (7,3 балла по шкале Рихтера). Случилось оно ночью, люди спали, спаслись в основном те, кто из-за жары ночевал во дворах. По одним данным, 36 тысяч, по другим — 70 тысяч. Точные цифры так и не были приведены. В газетах того времени об этом не писалось, но в Ташкенте о случившемся знали все. Мне тогда было три года, а в пять я уже все услышала из разговора мамы с соседкой. Горизонтальная волна сметает все на своем пути. Я видела иркутские дома. Трещин немерено. Причем серьезных. Но дома устояли, жертв нет, Бог спас. И ташкентцев Бог спас. Интересно, что и Ашхабад, и центр Ташкента были выстроены на тектоническом разломе, то есть на вулкане, который время от времени просыпается. В Ташкенте, говорят, раз в сто лет. Но землетрясение было вертикальным: дома подбрасывает, а не сносит. Хотя… однажды я видела землетрясение с улицы. Тогда я лежала в больнице, шестнадцатой, домбрабадской, и пришли ко мне муж и свекровь. Говорят, больница была выстроена на участке бывшей дачи генерала Петрова: вполне возможно, потому что тогда еще сохранялся большой фруктовый сад и на многочисленных гранатовых деревцах уже появились завязи. И тут рвануло. Деревья и больница смещались по касательной влево-вправо, и это было очень страшно. Правда, продолжалось все не больше минуты. Поэтому при землетрясении выбежать из дома, тем более многоэтажного, все равно не успеешь. Я как-то была на первом, вымахнула в окно, и то не успела.

Вот тогда я увидела в действии ныне оплеванную, оболганную, обгаженную дружбу народов. Если кто помнит, не было ни отчаяния, ни безысходности. Потому что квартиры получили все. В рекордно короткие сроки. Тогда в Ташкент шли эшелоны со строителями и стройматериалами. Сотнями. Жители наиболее пострадавшей Кашгарки сидели и ждали. Спокойно. Свекровь моей сестры получила однушку. Она жила одна. Знакомая спекулянтка Зиба — трешку. По составу семьи. Трое детей, она и муж.

Я всегда сравниваю ташкентское и спитакское землетрясения. Спитак, который пострадал на исходе советской власти, до сих пор лежит в развалинах. Дружба народов кончилась.

И, кстати, о современном положении дел. Сегодня я услышала о каком-то дагестанском ауле, который затопило в 2013 году. Жители не успели ничего с собой взять. И до сих пор не получили компенсации — видать, все успели разворовать.

Да, с ташкентского землетрясения прошло 55 лет. А если еще 45 — и снова? Страшно думать, что станется с аляповатыми многоэтажками, спроектированными и построенными недоучками… Они хотя бы знают, что такое сейсмопояс?

Почему-то после землетрясения на Малясова и окрестных улицах не пострадал ни один дом: все жители остались на своих местах. Зато сейчас дома снесли, чтобы построить очередные сомнительные сооружения.

Храни Господь ташкентцев…

КОГДА МЫ УЙДЕМ

Когда я уйду далеко-далеко,

Не мучаясь и не тревожась,

Быть может, вздохнет кто-то очень легко,

А кто-то заплачет, быть может…

Алла Пугачева — Илья Резник

Песня, несомненно, талантлива. И слова, и мелодия. И, в общем, правдива. Не согласна только с «не мучаясь и не тревожась». В таком душевном состоянии можно уходить, только если физического уже почти не существует. А если человек уходит в полном сознании, он точно тревожится. За оставшихся. Я, по крайней мере, точно буду. Характер такой.

Итак, что уйдет с нами, помимо жизни, конечно?

Я о своем поколении. И почти своих ровесниках.

Страшно подумать, насколько точно сбываются слова «Интернационала».

Весь мир насилья мы разрушим

До основанья, а затем…

Я всегда поражалась тому, как легко все разрушить. Вчера была семья, а сегодня неосторожно сказанные слова, выплывшие на свет факты — и только обломки.

Да что там семья — дважды разрушенное государство. Можно сказать, одним взмахом руки. Дважды разрушенная идеология. Дважды разрушенная мораль. Дважды разрушенные принципы. И при этом ничего не изменилось в смысле людской натуры. Тогда преследовали старорежимников. Сейчас их не преследуют, но меня и моих друзей часто упрекают в том, что я ною, не вижу прекрасного настоящего и что на самом деле пора уже забыть и идти вперед. И что все хорошо, прекрасная маркиза…

Что мы оставим, когда наше поколение окончательно исчезнет?

Детей и внуков, конечно. Плоды нашего труда, естественно. Надеюсь, добрую память о себе.

Но я не об этом.

Я о том, что мы заберем с собой.

Заберем навсегда.

И это очень страшно.

Первым делом, конечно, память.

Память о наших родных городах. Ныне неузнаваемо изменившихся.

Что сталось с тем Ташкентом, городом, подобными которому в смысле доброты, света, счастья и радости были только еще два города, и это утверждают все? Ташкент — Одесса — Тбилиси?

Люди еще остаются. Но их все меньше и меньше. Город приобрел псевдовосточно-голливудский колорит, как в американских фильмах про экзотический Восток. Купола, минареты, красивые девушки в платках.

Правда, с восточной роскошью не вяжутся стволы срубленных столетних деревьев, осквернение святынь, лишение жителей собственных домов и квартир, но все же! Красивый чистый город… В котором ныне властвуют инопланетяне.

Одесса навсегда проклята пожаром в Доме профсоюзов. Вечное клеймо на прекрасном городе. Которым ныне правят…

Тбилиси превратили в город ненависти к тем, с кем веками жили бок о бок… Город, которым ныне правят… ну, и так далее.

Но есть память. Вот ее мы заберем с собой. Много лет я пыталась эту память сохранить. А сейчас думаю: зачем? Зачем стараться объяснить людям, которые не хотят понимать?

C нами уйдут и те города, которые когда-то были воплощением солнца, мира, счастья.

С нами уйдет то, что когда-то называлось советской системой образования. Иногда мне кажется, что я действительно попала в какой-то странный мир. В котором не знают, что вертится вокруг чего, и чаще уверены, что это Солнце вращается вокруг Земли, а не наоборот. В котором чтение книг в подавляющем большинстве является редкостью и чуть ли не моветоном. Я, конечно, не сомневаюсь, что есть еще родители, которые заботятся, которые стараются, и дети, которые учатся, знают, разбираются. Но в подавляющем большинстве это не так. Нынче дети заняты абсолютно другим. И живут в мире виртуальном.

Можно сколько угодно хихикать над советской школой. Но те учителя, которых помню я, были подвижниками. При грошовой зарплате. Их помнят, их почитают, о них говорят с придыханием. Они учили. Не галочки ставить учили, а знания давали. Где они, эти учителя? Увы, в подавляющем большинстве…

Скажите, люди моего поколения: могли бы вы в самом страшном сне представить, что сейчас ученики могут послать матом, да что там матом, избить и даже убить учителя?

Как вы считаете, могла я подойти к завкафедрой ромгерма Елене Львовне Майской, чье имя чтут десятки выпускников, и предложить ей деньги за сдачу экзамена? Смешно. В голову не могло прийти. Да, блатные точно были. В институт точно за деньги поступали. Но с ромгерма после первой же сессии эти блатные вылетали, как пробки из бутылок. Осталась ровно половина из поступавших осенью, а я, резервистка, заняла чье-то освободившееся место.

А сейчас грядет поколение конверточников. Которые деньги в конвертах суют.

Ну что же, пожинаем, что посеяли.

С нами уйдет память о настоящих врачах. О тех, которые мчались к больному по первому требованию, невзирая на профессорскую должность. Был такой фильм «Неоконченная повесть». С Быстрицкой и Бондарчуком. Его пока что помнят, но далеко не все. Скоро совсем забудут. Там героиня Быстрицкой, врач, целую ночь носит тяжело больную девочку на руках.

Когда-то моя подруга Вика, жившая со мной на одной улице, тоже тяжело заболела. Наша участковая врач Сабурова просидела с ней всю ночь, пока не наступил кризис. И это уже не фильм.

Когда мы уйдем, унесем с собой память о великих актерах. Поднявшихся на немыслимую вершину театрального искусства. Когда Раневская и Плятт играли в «Дальше — тишина…», я захлебывалась от слез. И у меня разрывалось сердце… Когда Ростоцкий снял своего «Бима», рыдала вся страна.

Когда Любимов поставил «Доброго человека из Сезуана»… и так далее. Перечислять бессмысленно. Не перечислишь. Да разве только наши актеры? Французские, итальянские, американские… где они сейчас? И где память о них? В подавляющем большинстве память хранят люди нашего поколения. И это были настоящие звезды. Не те, кто на междусобойчиках договаривается, кто на данный момент будет звездой и кому вколотить звезду на Арбате.

Когда мы уйдем, унесем с собой память о прекрасных писателях. Не о тех, кто нынче увлекается копрофилией. И не о тех, которые выдают бессвязный поток сознания за творчество.

Великие писатели и поэты прошлого ушли в небытие. Спросите у любого школьника, кто такие Байрон, Уайльд, Голсуорси, Некрасов, Тургенев, Гончаров. Боюсь, ответ вы получите на матерном. Потому что нынешние школьники иначе как матом не разговаривают. Можете мне не верить, но за все годы учебы в школе я ни разу не слышала мата в классе. Может быть, за пределами… мальчишки, между собой? Только не девочки.

Когда мы уйдем, унесем с собой память о несколько других человеческих отношениях. Не память о тех временах, когда человек, сидевший за твоим столом, принимавший твою помощь, клявшийся в любви и дружбе, преспокойно заявляет тебе в лицо, что нынче у нас закон джунглей и потому не соизволю ли я пойти вон из профессии.

Случай вполне типичный. Увы.

Когда мы уйдем, унесем память об удивительной эпохе шестидесятых. Разве сейчас кто-то поверит, что вся страна, когда-то считавшаяся самой читающей в мире, сходила с ума по стихам и поэтам? Что кумирами были не рэперы, не безголосые и бездарные певцы, не отвратительно пошлые юмористы, а поэты? Что в Политехнический набивались сотни почитателей и там под восторженные вопли читались стихи? Что стихи читались у памятника Маяковскому и даже в молодежных кафе? Так я могу поклясться. Потому что сама была свидетельницей.

Когда мы уйдем, унесем с собой память о великих и талантливых композиторах. И о том времени, когда слова «рэп» не существовало, а русский шансон (эк разбирает их) носил простое и всем понятное название «блатняк». И исполнялся исключительно в ресторанах, да и то не всяких. Подойди на улице к любому и спроси, кто такой Бетховен. Уверена, что в большинстве своем получишь ответ «собака»…

Спроси, кто такой Бабаджанян… Это я об эстраде. Не о поганом шоу-бизнесе. Об эстраде. С Магомаевым, Сенчиной, квартетами «Аккорд» и «Орэра».

Когда мы уйдем, унесем с собой память об истинном искусстве, настоящих театрах и гениальных актерах.

Нельзя же всерьез считать актерами тех, кто мелькает на экранах? За очень малым исключением — нельзя.

Нельзя же всерьез считать нынешний Большой храмом истинного искусства? В том, настоящем Большом Сорокина гнали бы взашей грязными метлами, а если бы кому в голову пришло превратить «Руслана и Людмилу» в бордель с проститутками, а главными героями «Онегина» сделать кур и гусей, этот кто-то летел бы со всех лестниц…

Когда мы уйдем, унесем с собой память о том прекрасном времени, когда никто не знал слов «боррелиоз», «энцефалит», я, например, была твердо уверена, что клещи водятся исключительно на Дальнем Востоке и в Сибири. И так же твердо знала, что в Абхазии извели малярию, бич тех мест, осушив болота. Что в Узбекистане извели ришту и лейшманиоз. И уж конечно, ни о какой чуме и оспе речи быть не могло. Вспышка холеры была дважды. В Одессе и Москве. Задушили и ликвидировали в рекордные сроки.

Все это было, было, было.

Вот борделей не было. Проститутки были. А борделей не было. Мамок и сутенеров не было. Рэкетиры? А что это такое? Заказные убийства? Понятия не имею. Чтобы дочь президента воровала, нет, не воровала, а хапала, словно последний день жила? — Гм…

Чтобы дети членов правительства устраивали гонки на импортных автомобилях? Не слыхано.

Не было этого и быть не могло.

Все, что было, унесем с собой мы, последние недовымершие мамонты.

А молодые блогеры пусть льют грязь на СССР. Лить грязь легче всего. Думать не надо, изучать историю не надо, ври, Емеля, твоя неделя.

Интересно: никто не задумается, с чем остаются они?

Ой, боюсь, не задумаются…

НИТОЧКИ-ПРИВЯЗОЧКИ

Человек я общительный. Друзей у меня много. Причем искренних и порядочных, даром что виртуальные. У меня и не виртуальных много. И все-таки есть друзья, с которыми меня связывают особые ниточки. Не простые. Необычные. Неразрывные. И сплетены во что-то вроде невидимых паутинок, с вполне определенным центром.

Таких паутинок несколько. Время от времени какая-то из нитей рвется. Но остальные тихо позванивают, словно напоминая: мы еще есть. Мы еще живы.

Самая старая и ветхая паутинка появилась 75 лет назад в нашем дворе. В ее ниточки вплетены заросли касторки и ночной красавицы, чудеса полутемного заднего двора, стук мяча о розовую стену соседского дома, серебро тополей под ветром, бусики из кёльрейтерии, куликашки, осиные гнезда, зеленые богомолы, арбузы под струей воды из крана, выбеленные зубным порошком тапочки, зимние сосульки на живой изгороди, разноцветные ипомеи, крашеные деревянные ступеньки, скамейка под деревом и много-много всего.

Эти ниточки-веревочки-паутинки соединяют меня с живыми и ушедшими обитателями нашего двора. Истончились. Но держатся. Лора Осадчук, Ванда Княжевская, Тома Корсунская. Эти меня помнят с пеленок и чуть постарше, с кудряшками и светлыми волосами. Ира Могилевская и Сережа Макаров — помладше, потому их ниточки крепче. Но многие, очень многие бессильно повисли, оборванные и готовые вот-вот оторваться совсем и полететь по ветру…

Еще одна паутина-звездочка, в центре которой школа. В ниточки вплетены замечательный пришкольный участок, утренники, линейки, бесчисленные горшки с цветами на подоконниках, запах мерзкой мастики, монументальная осанка Валентины Петровны, директора школы, нелепая постройка посреди двора — библиотека, красные революционные шаровары, в которых я ходила в школу, чернильницы-непроливайки, школьные вечера, тетрадки и нелюбовь к физике. Ниточки тянутся между моими одноклассницами Людой и Лидой, а из пятидесятой школы только одна, любимая — от Милы Поляковой… Как мало я знаю об остальных. Иных уж нет, а те — далече. Ниточки Лени Миронова уже нет. Зато остались ниточки между мной и дружной компанией тех девчонок, что были на год старше: Таней Вавиловой, Наташей Данильянц, Зулей Иноятовой, Викой Остапчук. Ниточки пока еще крепкие. Все живы. Слава Богу, все живы… Они меня помнят первоклассницей, да нет, с тех пор, когда мне было лет шесть. Знаменитая Викина челка… нежное личико Наташи, доброта Тани, грубоватый юмор Зули… все есть, все осталось, все мы вместе. А Игорёшка Кельман, хоть и стал мне кем-то вроде братика, тогда был мелкотой, на которую я внимания не обращала. Но и его ниточка есть, не разорвать…

Еще одна паутина — музыкальная школа и музыкальное училище имени Хамзы. В ниточки вплетены ноты, аккорды, оркестр, сольфеджио, скрипка и пианино. Оборвались ниточки Мины Борисовны, Моисея Бронфмана, Дмитрия Исааковича Штерна, моих любимых учителей, Лены Броновой. Почти не видны ниточки Лени Туровского — мы с ним не общаемся, Бори и Алика Шамшидовых, едва видна ниточка Фриды Хойкер (Молтянер)…

Следующая часть моей жизни — ромгерм. Навсегда оставшийся со мной, хоть и уничтоженный, как многое-многое другое. Как сам Ташкент.

В ниточки вплетены чинары, каштаны и иудины деревья Сквера, два одинаковых здания из николаевского кирпича, грубые скамьи и столы. Кафе «Дружба» и вечер физиков-ромгерманцев, почти родные лица любимых педагогов: Елены Львовны, Эни Моисеевны, Ольги Борисовны, Гиви, конечно, и строгого декана… прибавившего не только свою, но и еще одну ниточку.

Я ни разу в жизни не видела его дочерей Татьяну и Инну. Татьяну и не увижу. А с Инной мы подруги, правда на ФБ. И оказалось, что мы могли дружить, и что жили почти рядом, и что вместе тоскуем по тому Ташкенту.

Как интересно в жизни бывает: я не любила и боялась Евгения Федоровича. Действительно боялась. Потому что чувствовала: он ко мне плохо относится. Нет, он ничем этого не показывал и даже поставил мне тройку за экзамен по латыни, хотя я точно в тот день ничего не знала, и он мог спокойно турнуть меня. Но поставил тройку. Правда, у меня были обстоятельства, которых я не могла ему объяснить. Но он проявил истинное великодушие, за что я ему благодарна. Но так и не поняла: почему он так ко мне относился? Может, потому, что я не была комсомолкой. При приеме это просмотрели, а потом ему за меня влетело? Короче — не знаю. Но чем-то я его раздражала.

Ниточки Марика Лейбовича, Миши Портянского, Наташи Федорчук, Люды Масленниковой, до сих пор искренне жалею, что мы так и не стали подругами. Ниточки Адибы Арифхановой и Алика Турсунова оборвались. Жаль до слез. Адиба моей подругой была, Алик, милый, добрый мальчик, таскал откуда-то книги на английском. Не официально изданные, а за рубежом…

Остальные ниточки пока держатся. Дай Бог, чтобы подольше.

Есть еще одна паутина-звездочка. Последняя в моей жизни.

В ее ниточки вплетены горы книг, камней, безделушек, дальние поездки, улыбка сына и вопли внуков, длинные беседы с подругами, здешними и ташкентскими, хорошими подругами и почти сестрами, и ниточки тянутся к Ларисе и Маше, Тане и Наташе, Зухре, Лоле, Раечке, Гуле, Галине и Белле… Одна ниточка всех крепче и надежнее, потому что на свете есть человек, с которым мы понимаем друг друга с полувзгляда. Самая крепкая, самая надежная ниточка — сын. И только потому во мне еще живет воля к жизни.

Ниточки-ниточки, не обрывайтесь, живите долго, становитесь крепче, зато мы вместе…

НОСТАЛЬГИЯ

Каждый раз, дописывая очередной опус, я твердо уверена: все. Это последний, и больше мне не о чем писать — я сказала все.

Глядишь — через недельку- другую какая-то мысль все же мелькает в моем, казалось бы, выжатом досуха мозгу. Вот дописала я про песни — на глаза попалась фраза одного из модераторов сайта «Письма о Ташкенте». Дословно не помню, но смысл точный: «Ностальгия — удел неудачников и бездельников. Или тех, у кого слишком всего много».

Приплыли.

Я, конечно, не смолчала, спросила, где он взял такую дурацкую фразу. И сказала, что себя я никак не отношу ни к неудачникам, ни к бездельникам. Ответ был такой: «Я еще писал о тех, у кого слишком всего много»… Много чего? Бриллиантов? Феррари? Замков?

Даже если я очень постараюсь, не наскребу хотя бы на колесо от феррари и на кухню замка.

Чего у меня много — так это болячек, но вряд ли они стали движущей силой моей ностальгии.

Ностальгия — слово красивое. «Ностальжи-и-и-и-и-и», — поет Хулио Иглесиас. Так лирично, так нежно, так поэтично, так романтично…

А по мне, так ностальгия — болезнь инфекционная, хроническая, крайне тяжелая и, хуже того, почти не лечится. Разве что тем, чем обычно лечат горбатых…

Невеселый у меня опус получается. Ну так что поделать, тема такая. Я тут вот что заметила: с ностальгией, как со всякой хронической болезнью, жить можно. Я точно знаю. Вот когда узнаешь о том, что неизлечимо болен, сначала жить неприятно, все время помнишь, что ты не такой, как все, что тебе — конец. А потом понимаешь: не сегодня же помирать. И, скорее всего, не завтра. Ну и свыкаешься. Со всем можно свыкнуться. Ну, болен ты ностальгией. Она при тебе постоянно. Днем и ночью. Ноет потихоньку. А ты живешь, работаешь, в магазин ходишь, кино смотришь, книгу читаешь… правда, иногда приступы бывают. Ну опять же поговоришь с друзьями. Поплачешься, и, глядишь, опять жив.

Можно шагать дальше.

До следующего взрыва.

А ведь были времена, когда я не знала, что это такое. Все складывалось просто безоблачно: муж подал документы на «лимит» — была такая категория людей, лимита, а в Зеленограде давали лимит людям не только рабочих профессий, но и инженерно-технических. Московская прописка! В те времена наивысшим достижением для провинциала было перебраться в Москву. Представляете, как все были счастливы. Ну да, дура я, не знала же, только этим можно оправдать наше рвение…

Два с половиной года ждали — уехала я.

Приехала под Новый семьдесят второй, в конце декабря. И поселились мы в гостинице. Это была не совсем гостиница — нечто вроде общежития, где останавливались и командировочные, и лимитчики. Лимитчики — до получения квартиры, ждать которую приходилось месяца три. Ну пока немного освоилась, пока вещи пришли, пока на работу устроилась… а потом началось. Прихожу это я в номер гостиницы, за стенкой командировочные веселятся: собственно, это жилой дом был: кухня — одноместный номер, комната — четырехместный, и сижу плачу. Что там плачу — волком вою. Не бездельница. Не неудачница: как же — прямо в Москву попала, и вроде все уладилось, квартира вот-вот будет, а тоска такая, мочи моей нет. Зима, в четыре часа дня темно, ночь натуральная, непривычный зверский режим, одиночество… где мой теплый, добрый, родной город?

Так что срок начала моей ностальгии примерно известен: январь 1972-го.

Далее ностальгия обрела вполне конкретный характер.

И вцепилась в меня намертво. Конечно, не постоянно я о ней помню, дел-то полно, затмевают самую остроту восприятия. А потом — опять как острым штопором-буравом.

Что такое моя ностальгия, ничуть не изменившаяся до сих пор?

Прежде всего — Сквер. Тот Сквер, аллеи которого до некоторого времени хранили незримые отпечатки моих следов. Следов моего мужа. Моих родителей. Его родителей. Моих друзей. Моих мальчиков… Наверное, нет скамейки, на которой я бы не посидела. Нет дерева, мимо которого я не прошла. И в ноздрях до сих пор запах мокрой земли и стеблей цветов того мавританского павильончика, который не пожалели новые власти. И аромат фиалок в плетеных блюдах.

Где та смена памятников, о которой недавно вспоминал мой муж? Где та стекляшка под названием «Дружба», помнившая столько веселых студентов? Самое демократичное заведение города. Где «Нилуфар-Лотос»? Где «Снежок» с металлическими креманками? Где два моих самых любимых иудиных дерева, росших на аллее, выходившей на улицу Энгельса? Какую память может хранить та «сковородка», которая сейчас нагло именуется Сквером?

Ностальгия по «Тридцатке» — любимой киношке моей молодости, ой сколько фильмов, сколько знакомств, сколько радости. Это там, в лопавшейся по швам от обилия зрителей «Тридцатке», я смотрела «Свидетель обвинения» с Марлен Дитрих и «Привидения в замке Шпессарт»…

Ностальгия по Гоголевскому скверу с его липами — таким нехарактерным для Ташкента деревом… Говорят, пара лип еще уцелела…

Сосущая тоска по ОДО и парку — реставрировали, говорите? И кому-то передали, предварительно уничтожив совершенно уникальные потолки…

Да что там перечислять.

Всего поразительнее, что ностальгия (в переводе — тоска по родине) поедом ест не только уехавших, но и оставшихся, просто потому, что город перестает быть их городом. Не спорю я. Не спорю. Новые здания, новые развязки, новые магазины, новые скверы и опустевший Бродвей, когда-то составлявший вместе со Сквером сердце Ташкента. Опустошенное и искалеченное сердце, измененное, прооперированное по принципу «сделайте нам красиво».

Но ностальгия — штука неизлечимая и ужасно упрямая.

Можно хоть до завтра перечислять те места, которые в моем представлении живы, — повезло мне, я хоть этого каждый день не вижу, поэтому в моей памяти — все цело, все живо, все как тогда.

Все как во времена нашей молодости.

И я через столько лет наконец поняла: ностальгия не только по определенным местам. Определенным зданиям. Определенным, давно исчезнувшим уголкам.

Не только по моему Ташкенту. Ташкенту, изводящему ностальгией сотни людей. Не потому, что у них все есть. Не потому, что они бездельники и неудачники.

Потому что есть нечто, их объединяющее до сих пор. Независимо от национальности, возраста и нынешнего местопребывания. Как бы ни старались это уничтожить, растоптать, снести и срубить.

То тепло, то необыкновенное, приветливое, доброе тепло, та атмосфера дружелюбия и какого-то ежедневного праздника, когда-то составляющая неповторимость Ташкента. Когда мне говорят про Одессу, я почему-то твердо уверена, что это тот же Ташкент, каким-то волшебством перенесенный на берег Черного моря.

(Праздника, видимо, больше нет. Потому что в статье «Страна белых „шевроле“» — не моей статье — я прочитала, что город полупуст. Тот самый город, который раньше кипел и бурлил, тот самый Бродвей, место всеобщих встреч, та самая Навои, на которой протолкаться нельзя было…)

Вот такой праздник души я ощутила всего один раз за все эти годы, что жила вдали от Ташкента. Как ни странно, в столице Дании. Может, потому, что там на улицах играют оркестры, а жители улыбаются друг другу? Не знаю. Но этот город на секунду показался мне родным. Показался, конечно. Даже ностальгия на полчаса вроде грызть перестала. Потом, конечно, стало ясно, что это только мираж. И что эта самая ностальгия никуда не девалась. И уже, видимо, не денется до самого конца.

Одно слабое утешение — я не одинока. Ой как не одинока.

ДОЖДИК-ДОЖДИК, ГУЩЕ

Раньше все было лучше. Раньше, говорят, и сахар был слаще. И в самом деле слаще. Потому что делался из сахарной свеклы. А потом, во имя дружбы с Кубой, стал делаться из сахарного тростника. Не такого сладкого. Вот и мне кажется, что раньше дожди в Ташкенте лили реже. Но не ручаюсь. Зимой дождь, бывало, лил как из ведра. Снег сыпал довольно редко и на следующий день таял. Были, конечно, холодные зимы, как зима 1969-го, но в основном мы даже в туфельках ходили, когда сухо было, и уж конечно, валенок не носили. Правда, ответственные работники в сфере торговли и снабжения носили так называемые бурки. Но это тоже встречалось нечасто.

А дождики? В апреле — первой половине мая бывали настоящие бури-грозы. С сильным ветром и ливнями. Вот когда тополя валились… одно время их даже сажать запретили: очень стволы слабые. Речь, конечно, о пирамидальных тополях. Серебристые совсем другие.

Как-то увидела я на страничке продаж зонтик-трость черно-фиолетового цвета, у меня когда-то был точно такой же. Надпись гласила, что это пятидесятые годы. Зонтик дождевой.

Нет. В пятидесятых никаких тростей не было, а о цветных дождевых зонтиках не могло быть речи. Все дождевые зонтики того времени были черными. Только черными. Самыми обыкновенными. Они не складывались, но и очень длинными не были. Цветные зонтики были исключительно от солнца. И исключительно китайскими. Чистый шелк, спицы и ручка из бамбука, на шелке нарисован китайский пейзаж. Вот они были всех цветов, а в пару к китайскому зонтику полагался китайский же сандаловый веер из чистого шелка, расписной, в полосатом футлярчике со стеклянным верхом. Это была повальная мода. Не дефицит. Мода. Дамы на ташкентских улицах, а особенно на рынках томно обмахивались веерами, а над головами плыли шикарные модные шелковые купола.

Я точно знаю, когда появились зонты-трости. Году в шестьдесят третьем. Опять же мода. Не дефицит. В любом магазине, приходи и покупай. Они были цветными. Правда, очень неудобными. Длинными. Никуда не положишь. Таскай в руках. Чуть позже появились зонты-трости из прозрачного пластика. Купить их было нелегко, но никто особенно по этому поводу не страдал.

Японские узорчатые зонтики вошли в моду в конце шестидесятых. Вот они были дефицитом. Фирма «Три слона». Но при существовании ташкентской толкучки и это проблемой не было. Двадцать пять рублей — зонтик твой. Удобно. Были зонтики в два и три сложения. Кстати, я видела в Москве наши советские складные зонтики, но купить побоялась. И некрасивая расцветка была.

Непромокаемых тканей в пятидесятых не было. Были прорезиненные. Вроде той, что шла на китайские мужские плащи. В основном синие и коричневые. Их носил весь Ташкент. Китайцы же поставляли макинтоши из светло-серого габардина. К несчастью, лекала были плохие, и покрой реглан выходил весьма уродливым. Плечи вздувались пузырем. На женских макинтошах были завязочки у горла с пластмассовыми серыми наконечниками. Обычные женские плащи были в основном тоже серые, под пояс. Макинтоши — штука дорогая, и далеко не всем были по карману, что наши, что китайские. Но были и макинтоши из других, тоже прорезиненных тканей. Плащи были недорогими, как и почти все товары в СССР. В средней полосе было принято летом носить пыльники — летние плащи из легких тканей. Вещь в Ташкенте летом совершенно бесполезная. Другое дело — ранней весной, но и пыльники почти не носили.

В начале шестидесятых появились прозрачные мужские дождевики. Венгерские. Пластиковые. В комплекте с пластиковыми же конфедератками. Конфедератки, понятно, не носили, а за дождевиками гонялись. Четырнадцать рублей. Конечно, они довольно быстро рвались, их бережно подклеивали. Для женщин выпускались нейлоновые (не путать с болоньей). Они не были непромокаемыми, зато могли похвастаться яркими цветами. Стоили довольно дорого. Рублей пятьдесят. Но их почти не успели поносить. Потому что почти сразу же в моду вошли болоньевые плащи. Болонья была создана в итальянском городе Болонья, отсюда и название. И плащи-болонья сначала были итальянскими. Безумный дефицит. Очень дорогой. К тому времени как ткань начали производить у нас, болонья безнадежно вышла из моды. Плащи были в основном серые, черные и темно-синие.

В дождь надевали болоньевые косынки, а перед этим косынки и что-то вроде шляпок-менингиток, только из полиэтилена.

Кстати, о перчатках. Почти до конца пятидесятых перчатки были как-то… Вернее, они были, но зимой носили рукавички или шерстяные. А в шестидесятых начался бум. Появились импортные перчатки из тончайшей лайки. Перчатки с лайкой на ладони и капроном сверху. Советские перчатки шились из очень своеобразной ткани, плотной, с почти муаровыми разводами. И те и другие были короткие и длинные. Я, ясное дело, носила длинные. Кстати, последний писк конца пятидесятых — начала шестидесятых — короткие капроновые летние перчатки, чаще всего белые, носимые с кринолинами (см. «Покровские ворота»).

Ну и хит сороковых — пятидесятых — ботики. Резиновые ботики. Женские.

Тогда в Ташкенте галоши носили в основном мужчины и дети. Неизменно черные, неизменно с малиновой подкладкой. Малиновая подкладка сохранялась еще с дореволюции. Ничего не менялось. Правда, раньше в подкладку вставлялись еще и латунные инициалы владельца — вещь не лишняя. Если пришли гости и галош в прихожей стоит много, поди различи свои.

Были еще остроносые, надевавшиеся на узбекские сапоги-ичиги из тонкой кожи. Европейских сапог в нынешнем понимании не было вообще.

Я вам скажу, что и галоши, и ботики были истинным проклятьем. Приходя в школу, мы брали мешки и складывали туда галоши. Понятия сменки не было. Галоши клались в специальные отделения вешалки. Вешалки сначала стояли прямо в классах. Гардероб устроили, когда я была в классе четвертом. Причем при гардеробе была гардеробщица, хотя номерков не выдавалось. Краж не помню. Беда в том, что галоши снимались и надевались с величайшим трудом. Особенно надевались. Бедные мы, бедные. Как вспомню эти попытки вбить ботинки в галоши! (Кстати, ботинки были, что теперь называется, унисекс. Одинаковые для всех. На шнурках.)

Не знаю, как управлялись взрослые мужчины. Не помню. Но прекрасно помню, как мучились с ботиками женщины. Ботики застегивались на кнопки. Мне кажется, обувь раз и навсегда вбивалась (именно вбивалась) в ботики. Если туфли были на каблуке (шпилек тогда не было, каблуки были толстые, и для них в ботиках было место) — дело одно. Если без каблука — в пустой резиновый «каблук» вставлялась деревяшка. Высота ботиков была по щиколотку, но однажды я видела резиновые боты почти до колен. Не представляю, как в них вкладывалась обувь. Приходя домой, женщины снимали ботики прямо с обувью в прихожей и там же оставляли. Никто не заморачивался вытряхиваньем туфель. Ботики всегда и неизменно были черными, из тонкой резины. Без подкладки. Резина теперешних сапог куда толще. Но нужно сказать, что резиновые сапоги в Ташкенте никто не носил. Вообще. Я об их существовании узнала, только когда перебралась в Москву.

Я искренне сочувствую тем женщинам, которым выпало «счастье» носить боты, тем более что в Ташкенте иногда можно было спокойно ходить в них большую часть зимы.

Так продолжалось примерно до середины пятидесятых. Выпускал галоши и боты московский завод «Красный богатырь». Хватало на всю страну.

И тут произошел прорыв в обувной промышленности. Фабрики начали выпускать обувь на водонепроницаемой микропорке. Микропористой резине. И галошам в Ташкенте пришел конец! Кроме того, в город стали поступать ботинки на импортной микропорке, так называемой манной каше, как у стиляг. За прекрасные осенние туфли на рубчатой манке меня почти сожрали одноклассники (пятый класс). Несмотря на то, что такие же были у нашей учительницы ботаники Татьяны Владимировны. Она не стиляга, а я, видите ли, стиляга. Как же мне было обидно!

Но идеология оказалась сильнее…

А теперь, о парадоксы времени, я почти горжусь, что носила звание стиляги. Пусть даже в детстве.

ИЗ ЗАКРОМОВ

Что только не хранится в закромах родины? Что только я не откопала?! Сколько всего отправилось в мусоропровод! Сколько отдано, роздано, раздарено, слава богу!

Сколько тем для новых очерков!

На этот раз — тема щекотливая.

Мужчины, отвернитесь!

Дамское белье.

Когда я была совсем маленькой и носила детские лифчики с резинками для чулок (колготки появились, когда я заканчивала университет, а детские — и того позже), а также полотняные рубашечки, сшитые мамой, и сверху лифчики, тоже мамины изделия, жизнь была совсем скудная. Что там — сороковые годы, послевоенные, не до белья было красивого. Говорят, в те времена жены побывавших в Германии офицеров надевали в театры и рестораны шикарные трофейные ночные сорочки и пеньюары, искренне считая их модными платьями. Только мне не смешно. И я далека от мысли смеяться над ними. Ну откуда им знать разницу? Революция, Гражданская, Мировая… Только сочувствие, только сострадание. Только самое искреннее понимание.

Так вот, та эпоха была очень суровой. Карточки отменили только в 1947 году, когда мне было два года. А в четыре я кое-что уже соображала. И знала, что мама и все соседки шьют бюстгальтеры у тети Клавы. Тетя Клава шила свои изделия на дому, вот не знаю, с патентом или без, если и без, окружающие были достаточно порядочны, чтобы не доносить на нее фининспектору. Была тогда такая должность. Фининспекторы ходили по домам и выискивали тех, кто занимается индивидуальной трудовой деятельностью без патента. Штрафы были большими. Короче, фининспектор — прообраз нынешних вампиров-налоговиков. Ранее сборщики налогов (мытари) тоже любовью народной не пользовались. Фининспекторов боялись все.

Кроме того, в магазинах лифчики если и продавались, то первого, второго, третьего размеров. Остальные, кому не так повезло, — пожалуйте в ателье или к частнику.

Тетя Клава жила в самом конце улицы Кренкеля, как раз за поворотом на Таджикскую. Та самая пресловутая, неимоверно воняющая помойка была как раз перед ее домом. То есть халупой. Я помню, как мы ходили к тете Клаве и я долго и терпеливо ждала во дворе — комната была одна.

Да, забыла сказать, лифчики шили из так называемого дамаста — плотной хлопчатобумажной ткани с выбитыми на ней узорами. Обычно она была розовой. И продержалась в магазинах довольно долго, до семидесятых примерно. Позже маме из него шили так называемые грации — своего рода корсеты, у мамы был больной позвоночник, и ей приходилось носить грации в ташкентскую жару… не представляю, как она это выносила.

Трусики, пардон, были исключительно сатиновыми. На пуговках. Это уже после войны, в пятидесятые, продавались вискозные и на резинке и, по-моему, фильдекосовые, шелковистые такие.

Рубашки, тогда называвшиеся комбинациями, в магазинах тоже продавались. Сначала полотняные (говорят, во время НЭПа было красивое белье; не застала), потом вискозные. Вискоза продержалась довольно долго. Фасоны были самыми простыми. Бретельки — рубашка. Без кружавчиков или с очень скромными кружавчиками. И вдруг… не ждали! В шестидесятые годы к нам хлынули товары из ГДР. Чистая синтетика. Кстати, не только белье. Я сама носила шикарные костюмы из ГДР, и пальто у меня было сверхмодное. Ценами тогда нас не особо обременяли. Пальто стоило 60 рублей, костюмы и того дешевле. А комбинашки — в пределах двадцати (20 — это уже гарнитур, с трусиками). А так — порядка 12—14 рублей. С умопомрачительными кружевами. У которых был один-единственный крупный недостаток (не у всех, но бывало). Кружева страшно кололись, и от них все чесалось. Но, повторяю, не все. Интересно, что никакого дефицита в те времена, как ни странно, не было. Все вышеперечисленное совершенно свободно продавалось в магазинах вместе с самыми разнообразными товарами из братских социалистических республик, а также из небратских капиталистических. (Ах, какие туфли! Сколько ни была за границей, сколько ни ходила по магазинам, такого не видела больше нигде! Так, всякая чепуха, в том числе и знаменитая «Саламандра», смотреть не на что!)

В связи с этим я ностальгически вспоминаю о том, как перед свадьбой, чтобы заработать себе на приданое, в канун Седьмого ноября работала на Центральном телеграфе: тогда набирали студентов перед праздниками, чтобы справляться с праздничными телеграммами… Знаете, заработала целых 100 рублей и купила несколько гарнитуров. Было. Хотя работали мы сутками, и ночью я просто валилась от усталости, а приходя домой, даже не завтракала. Сразу в постель. Хорошо, занятий в институте не было ввиду хлопковой кампании.

Да, были и пресловутые панталоны с начесом. Над которыми издевался Ив Монтан. А я бы посмотрела на Ива Монтана, скажем, в Якутске, зимой и без панталон. Любопытно: что бы с ним было? Да и в Москве зимы тогда были — не приведи господь. И все мы как миленькие, приходя на работу, снимали спортивные штаны типа лосин (тогда такого слова в обиходе не было, если только речь шла не о гусарах) из чистошерстяного трикотажа — без них просто не выдержать…

Да и мужчины тоже не брезговали носить нижнее белье с начесом и даже кальсоны. Холод не тетка, и тут вам не Ташкент.

Да, кстати, и грации немецкие тоже появились. Эластичные. Утягивали прекрасно, только размерный ряд подкачал (я про маму, а сама влезала). Стройнили… Только стоили двадцатку, не укупишь. Кроме комбинашек и граций продавались по той же двадцатке элегантные ночные сорочки, у меня долго хранилась такая — подарок свекрови.

А маме оставалось шить грации у нашей портнихи Анны Ивановны, жившей на улице Алексея Толстого, в самом уголке, в крошечном двухкомнатном домике, одну комнату которого занимали две ее племянницы. В другой жили Анна Ивановна и ее муж. Доживали. Оба их сына погибли на войне, и это разом прибило стариков к земле. Они и тогда были очень немолоды. Ее муж возился в саду — прекрасный был сад, что там только ни цвело. На стенах их комнаты висели многочисленные картины, с потолка свисала дореволюционная люстра из стеклянных палочек, стояло множество безделушек, когда-то кем-то привезенных из Японии, тоже до Революции. Они словно остались в том, другом, прекрасном времени, я все называла их старосветскими помещиками… Нужно было ощутить ту старозаветную атмосферу какой-то несомненной чистоты и порядочности. Для меня они остаются олицетворением старого Ташкента. Старого русского Ташкента. Только такая молодая дура, как я, могла не расспросить их о прошлом. Теперь и болит, а расспросить некого…

А шила она прекрасно. И готовила тоже.

И каждый раз показывала маме новое платье, которое сшила для себя… А мама каждый раз восхищалась.

Вы себе не представляете, как мирно, как счастливо становилось на душе, когда я попадала к ним в домик. Давно уже ничего подобного не испытывала. Да и не испытаю больше.

Сейчас комбинации совсем вышли из моды, вместе с панталонами, и лосины совсем другие. А у меня бережно хранится та самая советская комбинация, в которую я давно не влезаю…

КЕРОСИНКИ, КЕРОГАЗЫ

Последнее время постоянно читаю слово «керосинка» в применении к керосиновой лампе. Это два разных прибора. Абсолютно разных. Хоть и работают по одному принципу.

Как подумаю, как вспомню… Бедная моя мама. Сколько же всего на ней лежало. И не только на ней. На всех мамах нашего двора. Были вдовы. Были такие, как моя мама. Пап почти никогда не бывало дома. Даже по вечерам. Потому что папы были горняками и в основном работали на рудниках. Далеко от дома. Во дворе привычно звучало: «Ленгер», «Кзыл-Кия», «Сулюкта»… Папы приезжали нечасто. Мамы отдувались за всех.

Утро. Принести уголь из сарая. Хорошо, что были сараи и в них был уголь — одно из преимуществ семей горняков.

Принести воду из крана во дворе. Заметьте, второй этаж. Высокий этаж.

Выгрести золу из двух печей.

Растопить печь-контрамарку (если зима). Растопить просто печь, для отопления и готовки. С четырьмя конфорками, в каждой три конфорки, мал мала меньше. На печи обед готовить легче и быстрее. Открытый огонь. И духовка — можно испечь пироги или торт. Что и делалось, кстати.

Бежать на работу. Через день. До поздней ночи.

Хуже приходилось летом. В смысле стряпни. Печку в ташкентской жаре не разожжешь.

Вот тогда и пускали в ход керосинку. Керосинка была проста в обращении. Я научилась обращаться с ней уже лет в семь. Лет в девять — готовить; конечно, самые простые блюда. Верхняя часть, в которую вставлялся широкий длинный фитиль, откидывалась, в нижнюю наливался керосин из мятого алюминиевого бидона.

Фитиль можно было выкручивать или закручивать, как в керосиновой лампе.

Недостаток заключался в том, что обед готовился ужасно медленно. Невыносимо.

Потом появились двух- и трехфитильные керосинки, что несколько ускорило процесс. Копоть и вонь, конечно, но к ним привыкали.

На примусе можно было сготовить быстрее, поскольку он работал по принципу паяльной лампы. В примусе была форсунка, из которой вырывалось довольно высокое открытое пламя, но примусы имели неприятную привычку взрываться, из-за чего в нашем доме их не было. Нужно было вовремя прочищать их специальной иглой.

Потом в продаже появились керогазы. Еда на них тоже готовилась быстрее. Но конструкция была довольно сложной. Там так просто верх не поднимешь и керосин не нальешь. Там нужно что-то снимать, потом снова надевать… Хорошо, что мама, покупавшая все новинки, как-то не догадалась купить керогаз. У нас его точно не было, я картинки видела. Керогазом все называли двухфитильную керосинку.

Летом пекли в электрической духовке, не знаю, как мама ухитрялась в ней печь, потому что температурный режим не выставлялся.

Позже появился прибор под названием «чудо». Круглая, довольно большая алюминиевая форма с крышкой, от которой тянулся электропровод. В некоторых формах посредине была дырка, окруженная чем-то вроде довольно высокой трубки. В таких полагалось печь кексы. Почему-то считалось, что кексы должны быть большими и с дыркой посредине. Форма от «чуда» есть у меня до сих пор. Крышка потерялась, а в этой форме мама очень долго пекла бисквиты в газовой духовке. Потом я забрала форму себе и тоже долго пекла в ней бисквиты. Вот такое наследство.

Печь в «чуде» было настоящей му́кой, поскольку температуру никак нельзя было ни уменьшить, ни увеличить.

Да, ведь были еще и электроплиты. Считалось, что готовить на них быстрее. Что такое электроплита в то время? Металлический обруч с ножками. В обруч помещен керамический круг с канавками, тоже по кругу. В канавках лежит открытая спираль с изоляторами в виде чашечек — такие же были у первых электроутюгов. Спираль часто перегорала и рвалась в месте перегорания. Все умели соединить место разрыва, и «авария» исправлялась до следующего перегорания…

Чем были невыгодны электроплиты? Прежде всего, до начала пятидесятых на электричество был установлен лимит. Превысишь лимит — придет монтер, выключит свет. Поэтому все ставили «жучки на фазы»; что это такое, не знаю до сих пор, но, грубо говоря, все воровали электричество. О приближавшемся монтере предупреждали дети. Бегали по квартирам. Короче, ОПГ того времени.

И потом электричество все равно стоило дороже «карасина».

Поэтому многие предпочитали керосинки-керогазы-примусы.

Да, совсем забыла про мангалы. Тогдашние мангалы — обыкновенные цинковые или алюминиевые ведра, обмазанные внутри глиной и с таким «окошечком» внизу, куда клали хворост. У нас такое было, но в них лучше готовить на открытом воздухе.

И, конечно, в силу того, что электричество в Ташкенте отключали часто, поголовно во всех домах были керосиновые лампы. Не керосинки, а именно лампы. В нижний резервуар наливался керосин, и вставлялся фитиль, который можно было выкручивать и закручивать. В нижнюю же часть вставлялся стеклянный абажур. Снизу в виде шара, сверху в виде трубки. Вот эти абажуры имели неприятное свойство лопаться. Но без осколков. Просто трещины. Дефицита не было, покупали новый в магазинах.

Светили довольно ярко. Я даже уроки при лампе делала и уж точно читала.

Дефицита керосина тоже не было.

Керосин иногда можно было купить на базарах, где были такие ларечки с вывеской «Лампа мой». Что в переводе и есть «керосин».

Но чаще, гораздо чаще на улицу приезжала сначала бочка на телеге, запряженной лошадью, а потом — автоцистерна.

Раздавался крик: «Керосин продаю», и на мостовой тут же выстраивалась очередь. С бидонами, хранимыми именно для такого случая.

Керосина хватало всем до следующего раза.

Литр керосина стоил копейки. Брали по четыре-пять литров. В очереди по большей части стояли дети.

Иногда я задумываюсь: жили же мы. Без кранов в доме. Без горячей воды. Без газа. Без телевизоров (поначалу). Без холодильников (поначалу).

И прекрасно жили. Тяжело, но прекрасно.

Газ появился, когда мне было шестнадцать. Тогда жизнь вообще расцвела, как роза «глори дей».

К контрамарке подвели газ. Печку сломали. Полкомнаты занимала. На балконе поставили сразу газовую плиту на четыре конфорки, ванну с колонкой и унитаз. Больше места не было.

Так было у всех жильцов нашего дома.

Главное — больше в моей жизни не стало бань, керосинок, туалетов во дворе, ведер с углем и скорпионами.

И керосиновые лампы постепенно вышли из обихода. Хотя я иногда подумываю, что неплохо бы их держать про запас. Правда, свечи держу. А моя запасливая подруга Таня лампу сохранила. И, по-моему, керосинку тоже. А вдруг?!

БЫТЬ КАК ВСЕ

Все идет из детства, все идет из детства…

В детстве я не знала слова «самооценка». Это сейчас оно в моду вошло, а тогда… ну разве может маленькая девочка разбираться в том, что такое самооценка?

Я не буду здесь рассказывать подробности. Я уже рассказывала. Достаточно сказать, что моя самооценка в те годы была даже не ниже плинтуса. Ниже фундамента дома, в котором этот плинтус находится.

Возможно, все происходило потому, что я жила очень одиноко. Папы никогда не бывает. Он все по рудникам, а потом и вовсе в Москву уехал. Мамы один день нет до поздней ночи, в другой — ей не до меня. Дел полно, и выспаться тоже надо.

Когда в школе или во дворе показывали новые игрушки, я только завистливо вздыхала. Как я хотела получить металлический зеленый бутон со стерженьком! Нажмешь на стерженек — бутон вертится, раскрывается, а внутри Дюймовочка!

Не поверите. В голову не пришло просить у мамы. Все равно не купят. Не потому, что жалеют денег. Не потому, что это такая уж роскошь. Всем некогда.

Мне было лет шесть-семь, когда сестра закончила институт. Стала работать, появились свои деньги.

Вот она иногда приносила мне игры. А однажды, на девять лет, подарила почему-то вазу из синего резного стекла. Мама тогда сказала, что подарок совершенно неуместен.

Но ваза пережила все переезды и катаклизмы и сейчас до сих пор стоит у меня. Антиквариат…

Да, вот так я и жила. А вспомнила я обо всем этом, как ни странно, когда еще в прошлом году в моду вошли платья в полоску.

Себе покупать не стала, потому что их слишком много, и еще потому, что люблю не полоску, а клетку.

И вспомнила потому, что в жизни нашей был еще один период, когда в моде были полосатые платья.

А было это… нет, я уже почти взрослая была… году в пятьдесят восьмом — пятьдесят девятом.

В отличие от нынешних мод, те моды среди населения осваивались без особых затрат, хотя были весьма затейливыми и очень-очень женственными. Сама я, пережив много всплесков моды, остаюсь верна в своих симпатиях одежде пятидесятых.

Поверьте, молодежная мода была удивительно недорогой. Ткани стоили дешево, а панбархат носили женщины постарше. Ситец же стоил копеек шестьдесят, сатин — чуть дороже, маркизет — еще чуть дороже. А портнихи тоже не сдирали с тебя последние штаны.

Помню, как все поразились, когда мама сказала, что, оказывается, за границей именно готовые вещи стоят дешево по сравнению со сшитыми портнихой. Как-то в голове не укладывалось!

Итак, в моду вошли полосатые платья.

И, конечно, вся молодежь посходила с ума.

Прихожу я как-то к сестрам Слуцким (Лиза и Люба Слуцкие, мои одноклассницы, близняшки), а на одной — ситец в синюю полоску, на другой — в красную.

Как же мне обидно стало! У всех есть…

И опять я промолчала и не попросила. Это у других может что-то быть, а я как бы недостойна.

Это вот «у других — да, а куда мне, недостойна» сохранялось в душе десятилетиями.

Но произошло чудо. Пришла сестра и притащила мне отрез ситца в полоску! Только не широкую, как у всех, а тоненькую, голубую.

Сейчас я понимаю, что у сестры был вкус и грубые широкие полосы никого не украшают, но тогда… так обидно…

Мне сшили платье, вроде бы модное, но не как у всех…

Очень красивое, с матросским воротником, вставкой, в талию, с юбкой в сборку… ну очень!

А я втайне страдала, никому не показывая, как обидно, что я опять хожу в белых воронах…

Наверное, это очень важно каждому подростку: быть как все.

Понимание того, как важно и выгодно НЕ быть как все, приходит куда позднее.

Теперь я одеваюсь не как все.

Только поздно.

Все равно никто не смотрит.

МЫ БЫЛИ СЧАСТЛИВЫ

Странное дело: стоит мне последнее время сказать, что мои ташкентское детство и юность были счастливыми, несмотря на вечный недостаток денег, мне со всех сторон начинают возражать.

Нет, не ташкентцы. Мои немногие оставшиеся сверстники и те, кто младше, вполне со мной согласны. А молодые, и не только они, считают необходимым подчеркнуть, что «вот где-то» люди жили плохо, не имели самого необходимого; мало того, считают, что я либо вру, либо принадлежала к привилегированному классу и пользовалась какими-то невероятными льготами, на что прямо или косвенно намекают.

Буквально вчера я прочитала рассказ из тех, что на первый взгляд смешны, а на второй… плакать хочется. О том, что в наше время открыли порталы в прошлое и отсюда повалили граждане за настоящими продуктами. Жители СССР сначала на них орут, потом жалеют. Заканчивается рассказ словами: «Джинсы у них есть, а вот жизни — нет»…

Какой-то комментатор написал, что это все вранье и никаких продуктов не было. Я объяснила, что, скажем, в конце сороковых все магазины Ташкента были уставлены банками с крабами, а на улице висели плакаты, призывающие их покупать. Ответ меня потряс. Молодой человек писал, что странно, как это четырех-пятилетняя девочка может помнить сталинские крабы, мало ли кто жил в сталинских домах, когда вся Европа и СССР дохли от голода.

Типичное торжествующее невежество вкупе с, прямо скажем, недостатком извилин.

На своем веку я встречала выражения «сталинские репрессии», «сталинские соколы», «сталинские достижения», но чтобы «сталинские крабы»? Этот зверь откуда взялся?

Дурачку невдомек, что крабы считались в Ташкенте хуже любой кильки. Ну не привыкли узбеки к крабам, какие крабы? Крабы ставились на стол только в домах людей прижимистых. Из всей нашей семьи одна я горячо их любила. Из продуктов только и были крабы, сгущенка, тушенка, хлопковое масло, серые макароны и брикеты каш и супов. Но разве это голод? В Ташкенте были рынки. Я еще помню, как сидела и ела помидоры без хлеба. Наесться можно. И потом, в те времена я, скажем, больше всего любила икру баклажанную. Блюдо, которое я научилась готовить лет в двенадцать, потому что любила икру жареную, а мама — сырую: печеные баклажаны и перец, сырой лук и помидоры… Но «сталинские крабы» — это высший пилотаж!

Да, и в Ташкенте не было сталинских домов. Совсем. Были дома, построенные в сталинскую эпоху. Но сталинского ампира не было. Я имею в виду жилые дома. И в домах, построенных при Сталине, жили люди как люди. Обычные. Родители мужа жили в доме, построенном пленными немцами. Дом работников завода «Фотон». Где на одной площадке жили простые рабочие и директор завода.

Стоило мне выложить пост о том, как мне повезло слышать прекрасных исполнителей, тут же коммент о том, что в других местах люди жили в бараках и просто не могли слышать исполнителей вживую. Скажем, в горняцких поселках Кузбасса. Я глубоко уважаю комментатора, она человек неординарный и, на мой взгляд, прекрасный, но бараки были везде. И если посчитать, сколько певцов, композиторов и актеров вышли из сельской местности и барачных условий, пальцев на руках и ногах не хватит. Все зависит от желания. Моя подруга Вера Провидохина, дочь войны (мать забеременела на фронте), росла именно в бараке — женском общежитии фирмы «Юлдуз». Я видела этот барак. Тогда я, девятилетняя, поверить не могла, что такое бывает.

Длиннющий барак. Два ряда кроватей по стенам, на которых висят вышивки, открытки, плакаты. Очень чисто. Но жить так?!

Еще через год маме и дочке дали… клетушку на территории общежития. Крохотная застекленная верандочка, где Вера делала уроки и они обедали, и шестиметровая каморка, где помещались кровать и тумбочка. Одежда висела на стене. Удобства и вода — во дворе.

При этом Вера прекрасно училась, лучше меня, много читала, и мы с ней бегали на балет — тогда никого не удивляли девочки, покупавшие билеты и смотревшие спектакли. То есть никакие бараки при этом не мешали.

После землетрясения общежитие расселили. Вере с мамой дали квартиру. Она закончила институт, вышла замуж, уехала в Челябинск.

Моя подруга Таня Вавилова много лет жила в узбекской махалле, в домишке-мазанке. Ни хуже, ни глупее она от этого не стала. Закончила мединститут, стала уважаемым врачом, пишет поразительные статьи об истории своего рода.

Моя вторая подруга, Вика Остапчук, первые годы жизни и вообще жила в здании института, где работали родители, и с удовольствием вспоминает о том, как, пардон, младенцем напрудила на стол декана… Она не стала от этого ни хуже, ни глупее; закончила электромеханический факультет, теперь кандидат наук и научный секретарь другого института.

Я уже рассказывала о докторе наук Геннадии Алексеевиче Чиркине родом из рабочего поселка, где половина сидела, а половина готовилась.

Прекрасно образованный человек.

При чем тут бараки?

Кстати, в маленьких городках и деревнях радио точно было. И пластинки точно были. И кто хотел, тот слушал. Кто хотел — приезжал в большие города. Кто хотел вырваться из барака — вырывался. Вопрос в том, хочет ли человек пропивать свою жизнь или сделать ее лучше. А есть театр в городе или нет — дело десятое. И мои родители, скажем, в силу профессии отца до войны жили на именно на рудниках и в горняцких поселках, только донбасских. При этом мама, не получившая высшего образования, была очень начитанна, и всю жизнь боготворила Шаляпина и тогда очень известную певицу Надежду Обухову, и больше всего на свете жалела библиотеку, которую пришлось бросить из-за эвакуации.

И почему-то мне кажется, что жители маленьких городков и поселков в Европе и США тоже лишены возможности ходить на концерты и мюзиклы, в силу не только удаленности от центров культуры, но и просто из-за отсутствия денег: там это всегда было очень дорого.

Когда при мне ноют, что на черную икру, которая была тогда в изобилии, не хватало денег, — врут. Икра стоила не так дорого, чтобы не позволить себе купить 100 граммов. Нет денег — подработай. Мы поженились в 19 лет, жили на 60 рублей в месяц, муж получал повышенную стипендию, я вообще никакой. Не потому, что плохо училась, — потому, что меня сильно «любил» декан факультета, отказывавшийся давать стипендию. За пять лет обучения у меня была одна тройка (по его предмету, латыни). И ни одной пересдачи.

Муж пользовался всяческой возможностью подработать. Хватался за проекты, курсовые, диссертации. В смысле чертежей. Учился он на мехфаке. Я, отучившись, давала уроки английского и игры на скрипке. Ничего, выжили. И даже очень.

Да, и насчет моих привилегий.

Все мои ташкентские друзья и знакомые знают, где я жила. Угол Малясова — Кренкеля, двухэтажный дом. Бывшая горная инспекция. Отличались квартиры неимением прихожих и помещений для ванны и туалета. Удобства на пять очков — во дворе. Там же кран. Там же мусорный ящик. Там же летний душ. Мыться зимой — в баню, и для меня не было большего счастья узнать, что при бане открылся душ. Банный ад я ненавидела.

Дочь корректора и горного инженера, а потом и пенсионеров.

Газ и воду провели, когда мне было шестнадцать. Те, у кого были балконы, устраивали на них ванную и туалет… Еще в институте я ходила в юбке, перешитой из отцовских брюк. И блузке из американских подарков, перешитой из широченной трикотажной юбки-клеш.

И особенно от этого не страдала. Да и никто не страдал. В моем районе люди жили либо в частных домах, либо в коммунальных дворах: в большом дворе стояли крошечные домики. Везде без исключения удобства и вода во дворе. Никто от этого не помирал. Я ни разу не слышала жалоб. Об этом не говорили вообще — неинтересно.

И, кстати, я бывала в домах крупных партийных работников — многие жили по соседству. Смею заверить: любой нынешний бизнесмен, имеющий пару лотков на рынке, презрительно сплюнул бы при виде тогдашней роскоши, которой просто не было. Их дома отличались от моего устойчивым бытом. Очень многие жили в Ташкенте до войны — была обстановка, мебель, шторы и т. д. Чего не было у моих эвакуированных родителей. Очень долго мебель у нас была казенной.

Я бывала и в домах профессуры. Та же картина. Добротная мебель, может быть, картины (недорогие), абажуры, но и только. В доме моей подруги Милы Поляковой, дед которой был известным профессором, были два предмета роскоши: библиотека, источник моей лютой зависти (там я впервые увидела книгу Андрея Белого «Петербург»), и гигантский аквариум на всю стену большого зала. И, пожалуй, все.

Высокие потолки были тогда во всех домах. Это не роскошь. Радиоточки были у всех. Из динамиков целый день лились мелодии, передачи спектаклей, детских и взрослых. Да что там, просто книги читали…

Хочешь — ходи в театры, читай книги. Все было по карману. Все зависело от тебя.

Я не знаю, почему меня так тянуло, скажем, в музеи. Я могла часами просиживать в публичке. Я про театры не говорю. Туда бегали все мои одноклассники, друзья и не друзья. Им нравилось. Их туда не на поводках вели. Как выразился известный ташкентский поэт Раим Фархади, самой популярной фразой была «Нет ли лишнего билетика?»

Такая была эпоха. Такие были ценности.

Совсем другие ценности. Совсем.

Мы были счастливы. Мы не придавали значения наличию в квартире унитаза. И если ко мне приходили более обеспеченные друзья, их не смущала обстановка. Мой лучший друг Леня Миронов жил в полуподвале. Несуразная первая, вечно полутемная комнатуха и маленькая вторая. Отец, мать, трое детей. Да плевать было и мне, и ему на то, что у нас стояло дома. Это даже не обсуждалось. Я приходила к той же Вере, и плевать мне было на убогую обстановку. Вера-то была чудесным человеком! Да и у меня дома не чиппендейл стоял, а мебель с Алайского…

Никто и никогда не задавался вопросами, у кого какая мебель и кто как живет.

Иное время, иные ценности, иные приоритеты. Я все вспоминаю детей Рашидова. Первого секретаря ЦК КП Узбекистана. Четверо детей. Старшая дочь всю жизнь дружила с дочерью сапожника. Я приятельствовала с младшей — до сих пор храню книгу русских былин, подаренную Гулей. Все ходили в таких же формах, как у всех. Их дом отличался только наличием милиционера у входа. Очень добродушного, нужно сказать.

Так что всему наносному значения не придавалось.

Вот билет достать на приезжую знаменитость — это да!

И это действительно было так.

МЫ БЫЛИ СЧАСТЛИВЫ.

P.S. Мне часто говорят, что в других местностях было иначе. Я не знаю. Я пишу только о том, что пережила сама. Мне повезло родиться в большом городе. Я не была во всех его районах. Просто не было возможности и необходимости. Мы жили именно так. Может, кто-то жил иначе, в том же Ташкенте. Это их дело. И невозможно писать за весь СССР. Еще раз: это мои воспоминания. Те, кто несогласен, — пишите свои.

КАК ПОВЯЖЕШЬ ГАЛСТУК

Кто-то сказал, что счастье только здесь и сейчас. Нет — по-моему, нет. Сознание того, что был когда-то безоглядно счастлив, приходит слишком поздно. Когда ясно понимаешь, как же тебе было хорошо давным-давно. Хотя тогда ты так не считал.

И многие люди (я не про свою маму) искренне верили в то, что у нас лучшая в мире страна. Про детей я не говорю. Помню, как гордилась тем, что живу в СССР, а не в Америке, где угнетают негров и рабочий класс, и думала: как же мне повезло здесь родиться… А муж как-то признался, что в детстве размышлял, готов ли отдать жизнь за Сталина. Уж как хотите, а смешного тут ничего нет. Я его прекрасно понимаю. И мои ровесники — тоже.

И в пионеры тогда вступали, можно сказать, с трепетом. Не дай бог не примут!

У нас одну девочку не приняли. В четвертом классе дело было, а училась она очень плохо. Вот и не приняли. Так от бедняги шарахались, как от зачумленной. Позор-то какой! Не приняли! Она мгновенно стала парией…

А принимали нас в пионеры в четвертом классе сорок третьей школы города Ташкента. До этого мы считались октябрятами, но это как-то прошло мимо. И звездочек тогда никаких не было, ни звеньев, ни значков. А вот пионеры! Это серьезно!

Мы зубрили Торжественное обещание, мамы запасались шелковыми пионерскими галстуками. Все, кроме, конечно, моей. И получилось так, что в магазинах галстуки разобрали, а прием в пионеры уже вот-вот. Ой, что со мной делалось! Я рыдала и говорила, что теперь меня не примут в пионеры! Что все будут с галстуками, а я — нет!

Но мама где-то умудрилась достать галстук, правда, не шелковый, а то ли из штапеля, то ли из кумача. И был он не ярко-красным, а алым. Ну уж какой есть. Даже в этом ухитрилась я остаться индивидуалисткой!

Принимали нас в пионеры осенью, на идущей от входа аллее. Выстроились мы в ряд и повторяли:

«Я, такая (такой) -то, вступая в ряды Всесоюзной пионерской организации имени Владимира Ильича Ленина, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю: горячо любить свою Родину, жить, учиться и бороться, как завещал великий Ленин, как учит Коммунистическая партия, всегда выполнять Законы Пионеров Советского Союза».

Странно: столько лет прошло, а начало я до сих пор помню. Это Торжественное обещание одно время печаталось на задней обложке всех тетрадок. Потом стали печатать гимн Советского Союза. А тогда…

Мы произносили текст, старшеклассники повязывали нам галстуки, а мы отдавали салют… Как повяжешь галстук, береги его, он ведь с красным знаменем цвета одного…

А потом, зимой, мы в галстуках, в белых фартуках стояли по обе стороны избирательных урн и отдавали салюты всем, кто пришел голосовать, а приходили тогда все, если не считать больных. Им мы разносили урны на дом. И все было так торжественно, так празднично, хотя выборы были фикцией. Но тогда мы гордились званием пионера Советского Союза. Причем искренне. И превращенная в избирательный участок школа была такой торжественной! Эх, раньше были времена, а теперь — моменты…

ШКОЛЬНЫЕ НАГРАДЫ

Конечно, школа очень изменилась за много-много лет. Она изменилась, уже когда учился мой сын.

Я училась в те времена, когда советская школа еще во многом сохраняла традиции царской гимназии. Обучение сначала было совместным, потом стало раздельным. Правда, в 1954 году его отменили, и к нам, в женскую школу, пришли мальчики.

Но первые два года мы проучились без них. Впрочем, появление мальчиков мало что изменило. Методы обучения остались прежними. Если раньше мы чинно ходили по коридорам и позволяли себе побегать только в школьном дворе, то теперь озорные мальчишки не считались даже со строгим директором Валентиной Петровной.

Но главное не в этом. Главное в том, что при той системе обучения, хочешь не хочешь, приходилось думать. Думать, а не галочки ставить.

Я еще помню первый класс. Тогда, чтобы записаться в школу, не нужно было никаких собеседований. Приходили родители и записывали детей. Не знаю, почему мама подумала, что общий сбор — 31 августа. И привела меня в платьице-матроске, сшитом из остатков ткани маминого платья. Какая-то женщина (уже не помню, кто) объяснила, что общая линейка — завтра и нужно приходить в форме. Коричневое платье, белый парадный фартук. Черный — повседневный. Белый воротничок и манжеты. Почему-то почти никто не принес цветов.

Нас развели по классам. Мой — первый «Б». Учительница Аделаида Михайловна. Мне тогда она казалась очень старой. Преподавала она все предметы. В том числе чистописание и рисование. Пения тогда не было. Его ввели позже. А вот чистописание было. Как же мы красиво писали! Плоды труда особо отличившихся Аделаида Михайловна проносила по рядам, всем напоказ. Глядя сейчас на свой почерк, сама себе не верю, что могла так писать. Рисовали… кому что в голову придет. Собирали листья. Обводили контуры. Рисовали «мозаику», мелкие квадраты в большом раскрашивали в разные цвета.

Выбрали старосту класса. Выбрали звеньевых. Три ряда парт — три звена. Выбрали «санитарку». У последней была белая сумочка с красным крестом, которую она носила через плечо. «Санитарка» вставала в дверях и проверяла чистоту рук и ушей.

Да-да, и ушей тоже. И очень придирчиво. Каждый день дежурили по очереди. На дежурных лежала обязанность положить на бортик доски мокрую тряпку и принести мел. С пятого класса дежурили по двое, мыли полы, вытирали мокрой тряпкой парты, хотя при школе жили технички.

Писать учились, выводя элементы букв. Крючочки с загибом вниз. С загибом вверх. Овалы. Петельки. Сначала карандашом. Потом чернилами. Чернильницы-непроливайки носили в мешочках. Фаянсовые, с голубым ободком поверху, или пластмассовые, коричневые. Потом кто-то из пап сколотил нечто вроде подноса, и чернильницы стали оставлять в классе.

Писали перьями №86, и никакими иначе. Деревянные ручки с металлическими вставочками. Перочистки. Сшитые мамами, или купленные в магазине, или привезенные из Москвы, самые роскошные: несколько кружков ткани, сквозь которые продет шнурочек. Обязательные пеналы с ластиками (слово «ластик» я узнала гораздо позже, у нас это были просто резинки), карандашами, запасными ручками, точилками и перочистками.

Считали сначала по палочкам. Потом устно. Помню, как все любили игру в молчанку. Аделаида Михайловна рисовала на доске огромный круг, на котором писала числа от 1 до 100. Заранее уславливались, что будем делать: складывать или вычитать. Аделаида Михайловна молча касалась двух чисел, молча показывала на ученицу, та так же молча выходила к доске и писала ответ.

Насколько я помню, почти все учились хорошо, хотя отстающие были. Тогда в школе велись дополнительные занятия, а двоечников еще и прикрепляли к отличникам и хорошистам (по-моему, слово «хорошист» сейчас вышло из моды). Ко мне прикрепили Лору Кардаш, девочку странную, мне кажется из неблагополучной семьи, правда, мне в голову не приходило ее расспрашивать. Она с трудом выговаривала слова и, кажется, вообще ничего не учила. Потому отдуваться пришлось маме. Она и мучилась с Лорой, но довольно скоро ее забрали из школы.

Да, и в октябрята нас никто не принимал, я имею в виду — официально. И значков-звездочек тогда не было. Вообще никаких. Мы просто знали, что октябрята, «дети Ленина».

Самым знаменательным событием в конце второго класса был церемониал последнего звонка у тогдашних выпускников. На роль девочки со звонком взяли меня, потому что соседка, Галя Шаповалова, заканчивала школу на одни пятерки и назвала мое имя. Меня нес на плече какой-то парень, а я гордо трясла колокольчиком.

В третьем классе пришли мальчишки. Которых в воспитательных целях рассадили рядом с девочками. Я сидела с Валерой Саяпиным, и мы довольно мирно уживались и даже ни разу не подрались. У нас поменялась преподаватель. Аделаида Михайловна ушла, пришла Клавдия Илларионовна, женщина не слишком грамотная, из-за чего у меня с ней, вернее, у мамы с ней начались конфликты. Мама хваталась за сердце, видя, скажем, зачеркнутую букву «а» в слове «палисадник» и написанное сверху «о». Но как-то обходилось.

В четвертом классе нас приняли в пионеры, прямо на школьном дворе. А в конце года мы сдавали экзамены.

Раньше экзамены сдавать полагалось в четвертом, седьмом и десятом классах, но пока мы учились, экзамены в седьмом отменили. А в четвертом было два экзамена — диктант и арифметика, письменно.

Тогда все подоконники в коридорах были уставлены цветочными горшками, а старшеклассницам было поручено воткнуть в каждый горшок колышек с табличкой, на которой было написано название цветка на русском и латыни. До сих пор помню: «папирус циперус», зонтики такие из длинных узких листиков, а я еще ахала и воображала, что папирус прибыл прямо из Египта. В классах обязательно стояли этажерочки, на них и на подоконниках тоже расставляли цветочные горшки. Цветы частью покупали, частью приносили сами ученики. Каждый класс учился в своей комнате. Из кабинета в кабинет не переходили. Кабинетов, как теперь, не было, если не считать химического. То есть они были, но служили чем-то вроде складов для пособий, как у нашей биологички.

Тогда коридоры были широкими, натирались мастикой, ужасно противной и скользкой, а на втором этаже (когда я была в третьем классе, всего за одни школьные каникулы надстроили третий этаж, удивительно быстро для того времени, если учесть, что строили из кирпича) был большой актовый зал со сценой. Каждый год после окончания занятий преподаватели собирали младшие классы, объявляли имена отличников и награждали лучших. Чем? Грамотами. Ну и книгами, конечно. С благодарственными надписями. Кстати, книги дарили и в санаториях. Участникам самодеятельных концертов.

Сколько прекрасных детских писателей было у тогдашних детей! Юрий Сотник, Николай Носов, Любовь Воронкова, Валентина Осеева, Сусанна Георгиевская, Юрий Томин, Лев Кассиль, Елена Ильина…

Вот такие книги нам дарили. Ну и книги о Ленине. Это обязательно. Мне однажды вручили поэму «Ленин» известного в то время азербайджанского поэта Расула Рза. Я и ее прочитала, правда мало что запомнила. Но было много и других книг. Учивших добру и справедливости.

Да и на лето задавали длинные списки литературы, которую надо было прочитать на каникулах, хотя уверена, что никто особенно не заморачивался: были занятия поинтереснее, да и в лагере особенно не почитаешь. А я даже не записывала, потому что все уже было прочтено.

Как несправедливо, что чтение книг тоже вышло из моды и непопулярно среди молодежи и даже среди учеников младших классов. Я знаю детей, умеющих, но не желающих читать. Не интересно. Вот гаджеты — все в них. Все зло. И ничего не сделать, и никому не доказать. Думаю, ситуация будет только усугубляться.

И очень жаль, что мои награды не сохранились.

Как-то пошла я на рынок. Ну и заглянула к местному букинисту, да-да, у нас на рынке свой букинист. А меня, как любого алкоголика, тянет к водке, в данном случае — к книгам. Алкоголиков хоть кодируют, а интересно, есть кодировка от книжного алкоголизма?

Так вот, набрела я на маленькую книжечку, которую и купила из ностальгии. Е. Шереметьева «На далекой реке». Про производственно-личную любовь педиатра и геолога. Трогательно — жуть. Далекий сибирский город, проспект Сталина, добрый секретарь обкома, прекрасная главврач, все — во имя долга и спасения детей… Ну просто чудо! Читала взахлеб! Но главное, главное! Дарственная надпись. Мне бы переснять, но простите техническую кретинку…

Итак, надпись:

«За отличную учебу и отличное поведение ученице 5 «в» класса сш №13 г. Ворошилова

Муковоз Тамаре.

30/XII 53 г.

Директор шк.»

Печать.

Все точно, вплоть до сокращений.

Вдруг вспомнила, что когда-то мне подарили «Сына полка» Катаева. И дарили каждый год, вплоть до пятого класса!

Вот такие были наивные нравы, когда книга считалась лучшим подарком. И дарили-таки. На дни рождения и праздники, с трогательными дарственными надписями. В школах дарили и даже в санатории однажды! И никто над этим не подсмеивался.

А если этой Тамаре в пятьдесят третьем было девять лет, то родилась она в сорок втором… Сейчас ей 78… И что с ней сталось? Город Ворошилов — это Уссурийск. Далеко… И как книжка попала в Москву? Приехала с обладательницей? Та, возможно, и живет в Зеленограде, раз оказалась у местного букиниста…

Если жива, с Новым ее годом!

ТРУДНОЕ ДЕТСТВО

Детство мое пришлось на послевоенные годы. Недавно в одной из соцсетей советских людей назвали нищими рабами и утверждали, что вот во Франции и Англии… Я так полагаю, что во Франции и Англии раздавали деньги прямо на улицах, где стояли вазы с черной икрой и омарами. Я немного знаю обстановку в Англии после войны, поскольку переводила книги из цикла «Дети войны». Не слишком роскошная, поверьте. Тем более, что Англию тоже бомбили. Но я отказываюсь считать себя нищей рабыней, и вокруг меня не было ни тех, ни других. Были, как наша семья — небогатые. Были побогаче — вокруг на улице стояли дома партийных работников. Были очень бедные. Но нищих было мало. В основном инвалиды войны. Как ни прискорбно. Бродяг я тоже не видела, или они скитались где-то в других районах.

Вообще, детство вовсе не было скудным и несчастным. Другое дело, что мое было одиноким в силу возраста.

Карточки отменили в 1947 году, так что продуктов по карточкам я не помню. И потом, это был Ташкент, где помидоры, зелень и абрикосы никто по карточкам не выдавал. Продавали на рынках. В этом отношении было полегче. В пятидесятых годах в магазинах был дефицит, но дефицит странный. Все магазины были уставлены банками с шикарными камчатскими крабами, сгущенкой, сгущенным кофе, какао и даже сливками, а также с тушенкой. По бросовым ценам.

Вот мяса не было. Мясо привозили редко и добывали в боях. Молочные продукты продавались на Алайском, куда приезжали немки из ближних сел. Зато в Рыбсбыте стояли ванночки с черной икрой по немыслимо дешевой (тогда казалось, что дорого) цене. И люди брали. Не килограммами, по 100 граммов, но брали. Крабы считались чем-то странным, и уж лучше селедка, свое, знакомое. Считалось также, что крабов на праздничный стол ставят только сквалыги. Баночка стоила 36 копеек. Красной икры не было вовсе.

Итак, детство. Чем кормили детей, я имею в виду маленьких?

Не знаю, откуда взялась такая уверенность, что маленьких детей следует кормить манной кашей, но эта самая каша служила источником страданий для тысяч несчастных малышей. Утро непременно начиналось с манки. Любили ее очень немногие. Но опять же тысячам несчастных малышей по утрам впихивалась ложка за ложкой. Причем понятие «малыш» было весьма растяжимым. Это сейчас считается, что детям нельзя есть много манной каши, но на моей памяти подобные открытия делались сотни раз, и потому я им не слишком верю, но факт остается фактом: девиз того времени — «манная каша — наше все».

Ох, как хорошо я помню, что няня Маруся, натолкнувшись на мой упорный отказ есть кашу, превратила завтрак в игру. Ко мне плыли лодки, летели самолеты, нужно было, подобно мельнице, перемолоть кашу зубами… конечно, я всему радовалась и ела кашу. Но только с игрой. Вряд ли в детских садах с кем-то так играли. Ну, обходились как-то. Кроме того, манную кашу могли позволить себе все. Она была очень дешевой. Но тут была еще одна неприятная особенность: не все умели варить кашу без комков. И нужно сказать, ни в одной каше, кроме манной, этих комков не появлялось, а противнее этих комков было только молоко с пенкой.

А всего-то навсего нужно было в кипящее молоко засыпать манку тонкой струйкой, непрерывно помешивая. И комков не было. А с остывающего молока снять пенку. Чаще всего не снимали… Молоко тоже не было роскошью, по крайней мере в Ташкенте. С утра по всему городу расходились мужчины и женщины с ведрами, и призыв: «Кисло-пресно маляко» несся во все окна.

Нет, не голодали мы, совсем не голодали.

Не знаю, как у других, но мама почему-то очень часто готовила то, что я не могла есть: суп с клецками и жареные мозги. Ну, назовите меня избалованной, капризной и т. д. Да, я любила всеми презираемые крабы по 36 копеек, а больше всего — баклажанную икру, кашу-машу (каша из маша) и картошку во всех видах; согласитесь, не ресторан «Астория». Почему-то еще я любила кекликов (горная куропатка), которых ела раза три в жизни, и фаршированную куриную шейку. Сейчас даже не знаю, буду ли я это есть. Остальные любимые блюда остались.

Иногда на маму нападало, и вместо манной каши варили рисовую. Я так живо помню, как лет в пять сижу перед глубокой тарелкой (!!!) рисовой каши, в которой плавает расплавленное масло, за окном почему-то вечер, я ковыряюсь ложкой в каше и понимаю, что ЭТО мне никогда не съесть. И что сегодня я уже выдержала пытку акрихином, который мне давали от малярии. Вообще, фармацевтика тех лет была садистской. Я сама видела (притащила сестра) коробку с пустыми капсулами, значит, в то время они уже были. Почему нельзя было напихать в них акрихин, позже левомицетин (был в порошках!), касторку и, главное — рыбий жир?!

Сейчас все это есть, касторка уже не применяется, левомицетин в нормальных таблетках, акрихин наверняка тоже. Представляете, вот это — в рот! Ой… И акрихин был противного желтого цвета, с тех пор я желтый очень не люблю. И всегда ехидно усмехаюсь, когда на глаза попадается название российского химфармкомбината. Да-да. Именно «Акрихин». Интересно, какому дуболому пришло в голову так назвать комбинат?

И насчет рыбьего жира: еще одна пытка, которой подвергались абсолютно все дети СССР. Увильнуть было абсолютно невозможно. Никакие просьбы, мольбы, уговоры, обещания выпить в следующий раз не действовали. Рыбий жир наливался в ложку, ребенку совали в руку черный хлеб с солью или даже соленый огурец — и вперед. Жара — не жара, холод — не холод, рыбий жир вливался в глотку.

А еще творог заставляли есть и противные яйца всмятку. Все полезное. Все, на что большинство детей смотрело с тоской.

Зато после утренних терзаний мы мчались на улицу, и если стояла весна, можно было своровать урюк или яблоки, я даже персики пробовала, но они точно невкусные. И вишни тоже. И вообще, я только сейчас понимаю, как мне повезло родиться в Ташкенте. Там подножного корма много… Да и летом абрикосы были не золотые.

И, наконец, нашлась каша кроме машевой, которую я любила, люблю и ем.

Гречневая. Дело в том, что в Узбекистане гречка как-то не была распространена. В магазинах бывала редко, разве что в брикетах, и то не всегда. Мама брикеты вообще никогда не покупала. А впервые я увидела гречневую кашу в санатории «Чимган», который тогда не был туберкулезным. Туда и кумыс привозили, который любили очень немногие дети, а я вставала в очередь два раза. Эх, где бы настоящий кумыс раздобыть?

Кормили там очень хорошо и как-то подали гречку. Сидевшая со мной за столом девочка Озода отодвинула тарелку и сказала, что эту гадость не ест. Кашу подавали с кусочком масла, я ее размешала, попробовала и слопала. И порцию Озоды тоже слопала. Вот с тех пор и ем. Хотя в доме, кроме меня, никто ее не любит.

С какими еще трудностями сталкивались советские дети моего времени?

Умывание. Горячей воды, естественно, не было, и кто бы ее стал греть? В каждом доме был рукомойник или умывальник. Небольшой алюминиевый бачок, подвешенный на стене, куда сверху наливалась вода. Вода была комнатной температуры, поскольку ее таскали со двора, она стояла в ведре и потихоньку нагревалась сама. Снизу был такой стерженек с пимпочкой. На него нажимали, стерженек при этом забавно гремел, лилась струйка. Под умывальником стоял тазик, куда и сливалась вода. Вот под всем этим и умывались. За умыванием зорко следила мама, которая считала, что даже больной ребенок должен с утра умыться, застелить постель, потом лечь и укрыться вторым одеялом. Все попытки увильнуть она считала распущенностью. Зубы чистили порошком. В те времена, может, и была паста, даже скорее всего, но почему-то во многих домах предпочитали порошок. Порошок, мне кажется, представлял собой просто мел с добавкой мятной эссенции. Сглотнешь — точно не отравишься. Выпускался порошок в белых картонных коробочках. Круглых. С синей надписью. Или мне так кажется. Были даже детские парфюмерные наборы «Мойдодыр», куда входили тот же порошок и флакончики с духами и одеколоном. Как говорил Матроскин, от порошка была двойная польза. Им еще белили парусиновые туфли, которые тогда носили и мужчины и женщины. Достаточно было надеть их один раз, чтобы кто-то обязательно наступил на ноги или попало что-то. Вечером порошок разводили водой — чуть-чуть, и зубной щеткой наносили на туфли. Все это высыхало и сверкало ослепительной белизной. До следующего раза. Потом все начиналось сначала. Правда, папа таких туфель не носил: по руднику не очень-то походишь.

Еще одной неприятной повинностью были лифчики. Ох уж эти лифчики! Слава человеку, придумавшему колготки! Какое благодеяние он оказал человечеству!

А тогда… какие колготки! Я первые безразмерные (тогда так называли эластичные) чулки увидела лет в четырнадцать. И то не в магазине, а кто-то привез из Москвы.

В те времена чулки для взрослых были фильдеперсовыми, правда скоро сменившимися на капроновые. (Ах, капроновые чулки со швом! Ах, капроновые чулки с черной пяткой!)

И чертов шов вечно съезжал на сторону, как говорит писательница Вильмонт — чистая лахудра. Слава богу, додумались потом выпускать без шва. Но у взрослых хоть пояса для чулок были! А дети? Бедные дети…

Лифчик. Коротенькая полотняная маечка с застежкой на пуговицах, к которой крепились резинки для чулок. Лифчики, можно сказать, были унисекс, то есть равно для девочек и мальчиков. Застегивать их было чистой мукой. Я видела снимок, на котором мальчик застегивает лифчик сестренке. Застежка сзади. Это тоже садизм. Самой ни за что не застегнуть. Застежка на моем была сбоку. Я мучилась, пыхтела, но кое-как застегивала на одну пуговицу. Еще две было не одолеть. А кто застегнет? Мама спит после работы, сестра в институте, няня усвистала в магазин, папа на руднике… И вообще, девочка большая, пора одеваться самой. Вот никак не вспомню, носила ли я еще лифчик в начальных классах.

А чулки! Чулки были исключительно хлопчатобумажные, как правило коричневые, в резиночку. Они вечно отвисали на коленках и собирались гармошкой. Оно бы и ничего, но поскольку синтетики тогда не было, пятки протирались со сказочной быстротой. Покупать так сразу новые никто не собирался. Поэтому всех девочек учили штопать чулки. Мне было лет шесть, когда мама сунула мне в руки чулок, нитки и электролампу. Почему электролампу? Потому что не смогла купить грибок. Чулки в основном штопали на грибках. Деревянных. Самых настоящих. На шляпку натягивали то место чулка, что с дырой. А за ножку держали. Но грибки не всегда можно было купить. Поэтому штопали на лампочках. Я до сих пор помню, как штопать. Взять клубок специальных ниток для штопки, рыхлых, толстых, в несколько ниток, потому вдеть их в иголку тоже нелегко. Не стягивая краев дыры, поддевать иголкой эти края так, чтобы получился ряд параллельных полосок. Потом следует нырять иголкой под одну полоску и поддевать другую. Заплетать дыру. Это было о-о-о-очень скучно. Но мама ругала, если я штопала кое-как. Тем более, что грибок в конце концов все-таки был куплен.

Тоже повинность. Хорошо, хоть мальчиков не заставляли штопать.

И, кстати, в мое время не было липучек вообще, и появились они через много лет. Слово «липучка» имело немного другое значение. И обуви на молнии тоже не было. Она появилась в шестидесятых. Потому только шнурки. Бантик завязать — этому учишься быстро. А вот зашнуровать правильно… опять сидим пыхтим. Пока шнурки через все дырочки правильно проденешь. Да еще и шнурки, как назло, стягиваются таким узлом, куда морскому. Тогда приходится зубами. И сюда же относятся калоши. Ох… снять их полбеды. А снова надеть… Если я приходила домой, снимала ботинки вместе с калошами. В школе было хуже. Тогда сменки не было. Мы приносили в школу мешки для калош, снимали их и клали мешки в специальные клеточки — отделения внизу вешалки, стоявшей прямо в классе. Гардеробной тогда тоже не было. Как же мы потом их надевали… тяжкий труд. Они упорно отказывались налезать.

В мое время (и очень долго потом) нужно было хоть раз в неделю отпарывать, стирать и пришивать воротнички и манжеты школьной формы. В классах постарше манжеты уже не носили. Но воротнички оставались. Не помню, были ли подворотнички у мальчишек. Одно время у них была серая форма, слизанная с формы реального училища.

Так что детство было трудным. Почти рабским. Но мы как-то выжили. И, главное, до сих пор считаем, что оно было счастливым.

О ЦВЕТАХ, КОРОВАХ И КАНИКУЛАХ

Сегодня начало зимы.

А мне представляется, что где-то, в благословенном городе, весна-весна-весна…

Урюк цветет. Миндаль цветет. Фиалки…

На Восьмое мне дарили фиалки. Сейчас бы скупить всю корзину, зарыться носом, да так и сидеть.

Лечиться от тоски, безысходности, душевных ран.

Я помню времена года по цветам. Скажем, май у меня твердо ассоциируется с бульденежем, ирисами и последними горными тюльпанами. Самыми простыми — красными, уже привядшими немного: края лепестков будто загрубели и завернулись внутрь. Такие букеты из трех цветов продавались на Алайском перед Первым мая. Бульденежи с ирисами. Тоже самыми простыми. Фиолетовыми и синими. Теми, что сегодня распускаются, завтра увядают…

Это май моего детства. Потом распускается лилейник, цветы которого тоже держатся один день. Таких простых ирисов и оранжевого лилейника было полно в любом дворе. И в нашем, конечно. А дальше розы, белые лилии, какие цветут только там, очень нежные, фарфоровые, с необыкновенным ароматом, ромашки… Весна.

А мне лет девять. И всех распустили на каникулы. Кого по лагерям, кто еще дома болтается. Я из тех, кто болтается. И хронически не привык находиться… нет, не в лагере. Иногда мама покупает путевку в санаторий. Но я всего однажды досидела до конца срока, и то потому, что в Чимган так просто не приедешь. Родители даже по выходным не приезжали. Далеко. А так… приедет папа, я из него всю жизнь веревки вила, разноюсь, расплачусь, он меня увозит. Главное — претерпеть мамин гнев, зато я дома! И давай шататься по окрестным дворам. Изнывая при этом от скуки. Когда еще удастся раздобыть новую книгу. Будят нас рано. Под вопли «Кисло-пресно маляко» все равно не уснешь. Иногда мама берет, но очень редко — страшно боится бруцеллеза. Правда, ходят одни и те же молочники. Чаще мужчины, чем женщины: ведра тяжелые. И таскают они эти ведра от дома к дому. Но, думаю, живут они недалеко. Потому что даже у нас на улице и на соседней Обсерваторской были коровы. Посреди города. Коровы. Были. Я их и навещала. Вваливалась к соседям и требовала показать корову.

Одна корова жила в большой семье на другой стороне Малясова. Длинный голубой забор рядом с домом Наташи Данильянц (угловым) … Бабушка, дедушка, мама, две девочки, одна моя ровесница Оля. Позже выяснилось, что отец девочек — еврей, живет в Израиле, и девочки уехали к нему. А в то время все держалось на торговле молоком. Дед, угрюмый старик (или мне тогда казалось, что старик), по словам мамы, заламывал огромные цены. Но она покупала: молоко было хорошим. Почему я запомнила ватник и обрезанные сапоги? Чего только не хранит память!

Корова была черно-белой, в детстве я вообще не видела коров другой масти. Стояла она в сарае, на подстилке из сена, и была абсолютно мирной. Меня, так и быть, к ней подпускали и позволяли гладить.

Вторая корова жила на Обсерваторской за углом, второй дом. Хозяевами была узбекская семья, и я напрашивалась в гости к одной из дочерей. Эта корова жила почему-то за деревянной клеткой-перегородкой, где земля была усыпана исрыком, такой травой, которую жгут от сглаза.

Вот обошла я коров и полдня скоротала. Бегу во двор, где ведутся оживленные переговоры со старьевщиком. Ходили по дворам старьевщики. Скупали одежду ношеную. Потом ее перешивали и продавали по дешевке. В те времена с одеждой было не очень. И денег было не очень. Вот и покупали перелицованные пальто, перешитые платья. Но так просто не продашь. Старьевщики давали такую бессовестно низкую цену, что проще не продавать. Можно и самим перелицевать. Чаще всего именно этим и заканчивалось, сделка срывалась. Старьевщик брал мешок и удалялся. А мне опять делать нечего. Разве что пойдут по дворам продавцы «жареного кукуруза», больших, склеенных сахаром шаров того, что сейчас называется попкорном, сложенных в бездонных мешках. Или шара-бара приедет. Но это же ненадолго… бутылки забрал и отбыл.

Именно в один из таких бездельных дней соседская девочка Рая Мухтарова, жившая напротив, позвала меня собирать листья одуванчиков по берегам арыка, утверждая, что ее бабушка делает из них салат. Вполне вероятно.

Набрали мы листьев, потащили к ней, и она решила кое-что мне показать. Дала книжку с пьесой «Шелковое сюзане» (на русском) и взяла на кухне какие-то зеленые стебельки. Сказала, что это усьма, помяла, выжала сок на донышко перевернутой пиалушки, взяла спичку и стала наводить брови. Ну и кто бы устоял?

Главное дело, у меня самой брови до сих пор такие, что никакой усьмы не надо, и позже, в девятом классе, ехидина классный наш Батурин с утра посылал меня краску смывать, на что я каждый раз демонстративно плевала на платок, терла брови и показывала ему абсолютно чистую ткань.

Но тут как же: такая возможность, а я не участвую?!

Короче, навела я себе красоту одной линией. Через переносицу. Не буду подробно расписывать, чем кончилось дело, когда мама все это увидела. Угол в маленькой комнате был давно мной обжит…

Ну, были еще кое-какие дела: ободрать уличный урюк, пока зеленый (рос у нашего дома в пересохшем арыке), забраться во двор к Вовке Водопьянову и нарвать зеленых яблок. Вишни росли у дома Вали, перейти через Кренкеля на Малясова. Второй дом от угла. Ну и у дома татарской семьи. Рядом с колонкой. Я так понимала, что воды во дворах не было и воду таскали из колонки. Для того, чтобы добыть воду, нужно было накачать ее, с силой поднимая и опуская ручку. Вишни были ничейными. Но пока они еще созреют! Зеленые вишни — невкусные!

Кстати, миндаль и ленкоранская акация росли на Финкельштейна, тоже за углом… Пока все навестишь, пока всего нарвешь…

Или вдруг на улице появятся Зуля Иноятова и (или) Вика Остапчук. Всего на год старше, но мы этого не замечали. Зуля, Зулечка, слава богу, увиделись! Она живет там же, на Малясова, только на другой стороне. Напротив дома 24, где жила Вика. Полюбуемся вместе с ними на холодного сапожника, который сидел прямо у стены Викиного дома. На улице. Удобно очень было. Вся улица к нему сбегалась. Потолкуем о своих делах. У меня до сих пор в памяти лихая Викина челка и «лисичкино» лицо Зули. Они почти не изменились. Только челка стала менее лихой.

Вот тогда я и увидела волшебство: изумрудный, затканный серебром китайский натуральный шелк. Для принцесс. Не иначе. Какая несправедливость, что почему-то никто не хотел этого видеть! Шили подушки-думки, халаты… А выйти на улицу, сверкая серебром? Ничего эти взрослые не понимали.

Притащила Зуля, похвастаться.

А я покой потеряла.

Дни тянутся, ленивые, жаркие… Но все хорошее заканчивается и начинается школа. Скучно-то как! В школу тащиться не хочется. Там все дразнятся, дылдой называют, и учиться надо… ой…

Еще лет пять, и мама напишет мне разрешение ходить во взрослую библиотеку, где добрые библиотекари дивились на такое странное явление, как девчонка, читающая вполне взрослые книги и даже рассуждающая по этому поводу… Времена были простые, нравы простые, слава богу, об органах опеки речь не шла, детей не отбирали за родительские шлепки, и книг было много. Проблема летних каникул была решена.

ЛЕЙСЯ, ПЕСНЯ

Как же нам плохо жилось при социализме! Ужас, как плохо. Колбасы не было. А за границей тыща сортов. Мяса не было. А за границей — какое хочешь. Джинсов и тех не было. Приходилось за 200 рэ у спекулянтов покупать.

Даже странно, что я как-то обошлась без оных. И муж мой тоже обошелся. И это в то время, когда вся страна мечтала о джинсах! Мне денег было жалко. Я их на книги тратила.

Раньше меня эти рыдания по бедным совкам раздражали неимоверно. Сейчас забавляют.

Сами посудите: что мы последнее время слышим о детских лагерях? То детей утопили, то детей сожгли… Как-то я спросила у соседки, почему внуки с ней. Не проще было бы их отправить в лагерь? Оказалось, не проще. И, как мне было сказано, заботливые мамы нынче детей в лагеря не отправляют. Потому что опасно. Учитывая многие события, она, по-видимому, права.

А во времена советской власти отправляли. Тысячами отправляли детей в лагеря и санатории. Путевки стоили копейки. Потому что их, как правило, получали на предприятиях, где работали родители. Еще зимой представители профсоюзов обходили отделы и цеха и спрашивали, кому нужны путевки. Почти всю стоимость оплачивали именно профсоюзы. Говорят, что если лагерь или санаторий принадлежал какой-то отрасли, то есть был ведомственным, дети работников этой отрасли получали бесплатные путевки. За все платили профсоюзы.

Собственно говоря, в те ужасные, кровавые времена каждое уважающее себя предприятие и каждая уважающая себя организация имели свои лагеря. Муж ездил в лагерь завода электроники. Дети нашего двора ездили в лагерь треста «Средазуголь».

А поскольку почти все заводы и предприятия Ташкента рухнули и исчезли (восемьдесят четвертый завод имени Чкалова, скажем, открылся во время войны), то вместе с ними исчезли и лагеря. Вернее, их прихватизировали. Как, впрочем, и во всех Республиках бывшего СССР. Квартиры в домах, принадлежавших заводам и предприятиям, — распроданы, здания и территория — распроданы, лагеря — распроданы.

Многие лагеря и санатории были в окрестностях тех городов, где дети жили. Но многие были дальними. В Краснодаре и Крыму. «Артек», например. «Орленок». Но туда не попасть было. Или попасть, пардон, за взятку. Тут я абсолютно честна: в Ташкенте именно так и бывало. Не всегда, конечно, но часто. Правда, когда произошло землетрясение 1966 года, ташкентских детей сотнями отправляли на юг. Это правда. Многие мои однокурсницы устроились тогда их сопровождать.

А, скажем, у московского института НИИМЭ и завода «Микрон» свой лагерь был в Лазаревском. Краснодарский край, округ Сочи. Дети там прекрасно отдыхали, и я ни разу не слышала о каких-то происшествиях. Простуды или что-то с желудком случались наверняка. Но при любом лагере обязательно имелись врач, медсестра и изолятор. Если не дай бог что — до Сочи недалеко.

Были и трудовые лагеря. Добровольные. Дети собирали фрукты и овощи. Вот тут существовала реальная опасность дизентерии, поскольку меры не знали, но как-то обходилось.

Чем отличались лагеря от санаториев? Должно быть, более активной жизнью, в смысле далеких походов, военных игр, соревнований и т. д. В каждом лагере и санатории были вожатые, старший вожатый и начальник. Скучать точно никому не давали.

Ташкентские лагеря обычно располагались где-то в окрестностях кишлаков, с садами и арыками. Муж рассказывал, как однажды они занялись воровством. Предметом кражи были полузеленые персики. Вернее, полуспелые, потому что зеленые персики есть невозможно. В отличие от урюка и яблок. При этом они ужасно трусили, поскольку точно знали, что среди узбеков полагается отрубать руку за воровство. И вдруг подходит к ним уже взрослый узбек. Посмотрел на грабителей, покачал головой и молча ушел. По-моему, они после этого воровать закаялись.

И утро, и вечер в лагере и санатории начинались одинаково. Зарядка, линейка, подъем флага. Вечерами — кино или танцы.

Я ни разу в лагере не была. Только в санаториях. Разных. Мама считала, что в санатории лучше. Особых различий, как я поняла, не наблюдалось. Цены такие же.

Все прибывающие в лагеря или санатории подвергались строгому осмотру на предмет вшей. Если таковые находились, детей беспощадно отправляли назад, невзирая ни на какие путевки. При мне одного мальчика попросили забрать и увезти. Тогда очень боялись вшей. Сейчас, говорят, частенько привозят из лагерей.

Очень часто в санаториях выдавались пижамки, которые полагалось носить. Обувь была своя.

Я была в нескольких. В одном условия были ужасные. В смысле туалетов и еды. Каждый день мы находили в стаканах с чаем или компотом крошечных муравьев. Туалеты в самом деле были кошмарными. Спали мы, как почти во всех последующих санаториях, под деревянными навесами, где стояли койки на весь отряд сразу. Как-то ухитрялись заснуть, рассказывали на ночь стандартные для всех детских заведений страшилки. Страшилкам вторил вой шакалов. Правда, живьем я их ни разу не видела, но вой был довольно тоскливым.

Зато нас водили купаться в хауз, на поверхности которого плавали яблоки: яблоня росла на берегу, а также водили в походы по окрестным лугам, где порхало множество синих мотыльков, звенели кузнечики, пахло пересохшей травой.

Да, забыла сказать, что в то время везде были библиотеки. Библиотеки предприятий и городские, как правило, отбирали книги для лагерей и санаториев. Помню, что в этом я взяла книгу «Первоклассница» по знаменитому в то время фильму с Тамарой Макаровой, Кирой Головко, Милляром и Пляттом. И Натальей Защипиной в главной роли. Библиотеки были не слишком обширные, но были. И читальни тоже были.

В другом санатории было совсем неплохо. Кукольный театр приезжал. Мы собирались на берегу арыка и подводили брови усьмой. И представьте, никто нам не запрещал.

Иногда мы лепили что-то из глины на берегах того же арыка. Иногда пели. Как-то удрали на узбекскую свадьбу, где нам было выдано по тарелке плова на двоих… То есть мы свободно расхаживали по окрестностям, но все было тихо и мирно. Я, конечно, умудрилась заболеть и пролежала дня четыре в изоляторе. Куда приходила врач и даже принесла мне арбуз… Очень спокойный, хороший санаторий. Там я подружилась с девочкой Таней Дурус, она и сейчас живет в Ташкенте. Тоже заканчивала ромгерм, только годом раньше. Так живо вспомнилось, как сидим мы на очень странном дереве с изогнутым стволом. Конечно, внизу, а не на вершине. И говорим, говорим, в основном о книгах, она тоже книгоголиком была…

Как мы ждали приезда родителей! Торчали у ворот и вострили уши. Сторож у входа объявлял фамилии. А мы мчались обрадовать счастливчиков.

Одним из самых светлых воспоминаний моего детства стал санаторий в Чимгане. Тогда он еще не был туберкулезным. Но, по всей видимости, считался элитарным. Большую часть детей привозили на машинах (120 км от Ташкента). Нас везли на крытом грузовике, и мне, как всегда, стало плохо. То есть ужасно как плохо. Но ничего. Добрались.

Никаких навесов с койками. Капитальные здания. Палаты на четверых. В горах по вечерам и ночам холодно, навесами не обойдешься. Огромный сад-парк. Большая библиотека. Игротека. Там я научилась в шашки играть (1956 год, мне одиннадцать было). И там, о счастье, мне впервые в жизни попались «Три мушкетера», так и оставшиеся моим любимым романом у Дюма. Ничего лучшего он не написал.

Высокая алыча, усыпанная желтыми ягодами, у самого туалета (туалеты все равно были на улице, невзирая на общее комильфо). Сливы и яблоки по всему парку. Полосатые пижамки. Довольно часто приезжала лошадка с бочкой настоящего кумыса. Многим очень не нравилось. В отличие от меня. Я с тех пор подсела. Танцы по вечерам на площадке с эстрадой. Приезжали артисты, давали концерты. Никто не скучал, хотя особого надзора не было. Кормили на убой. Сколько времени прошло, а я все помню те булочки из тончайшего теста, наполненные заварным кремом, которые иногда пекла повариха…

Но главное — горы. Просто смотреть на них. Просто любоваться. А в Чимгане еще горы особенные. Видимо, невысокие, но сколько же там цветов! И какие они, эти цветы! Тогда мне ничего больше не надо было. Цветы, ярчайшие краски и солнце.

Воспитатели водили нас в походы. Недалеко, конечно. Но там так пахло цветами и травой. Столько ручейков! Незамутненная радость.

По дороге встречались горные кишлаки, где женщины в невиданных украшениях угощали нас куртом.

А однажды я видела водяную змею!

После первого похода я стала удирать из санатория. Нет, совсем недалеко. Но никакой ограды не было. Я искала костянику, совсем непохожую на ту, что встречается в средней полосе России. С тремя ягодками на стебле. Та костяника тоже совсем невысокая, одна ягода, большая. Размером с вишню. И с огромной косточкой.

Я часто бродила в окрестностях санатория. Одна. Иногда встречала людей. Мне никто ничего не сделал. Улыбались, здоровались — это да. Времена были другие. Мирные. Безопасные.

Родители почти ни к кому не приезжали. Когда месяц закончился, папа приехал за мной (уж не знаю, как добирался), и мы доехали на том же грузовике до станции Барраж, а потом четыре часа ждали электрички до Ташкента… В электричке инвалиды продавали какие-то фотографии. Я тут же потребовала купить, но папа сказал, что это нехорошие фотографии и девочкам их смотреть нельзя. Я от любопытства лопалась, но ничего поделать не могла. Обида была…

В последний раз я была в санатории в 13 лет. Санаторий был едва ли не в черте Ташкента. И если не ошибаюсь, именовался «Восьмое марта». Позже он стал санаторием для беременных.

Снова навес и ряды коек. Линейка и воспитатели. Стандартные забавы девочек и мальчиков, вроде того, чтобы пробраться в спальни друг друга и намазать морды зубной пастой. Дальше этого не шло.

Одежда своя. Каждый вечер танцы. Страшно подумать, что мы умели танцевать! Полонез, па-де-грас, ну вальс — обязательно. Полька. Моя новая подруга Победа (именно так и есть, Победа) научила меня танцевать фокстрот и танго. Сначала я сидела и наблюдала. В руках пяльцы и трафарет с роскошной розой. Потом потихоньку тоже стала танцевать. Да, и почему-то любимой игрой там был ручеек. Как же было весело!

В этом санатории были кружки по интересам, например керамический. Детей учили отливать разные фигуры. Довольно большие. Помню, что привезла домой бегемота. Серого с розовой пастью. Сейчас у меня такой же, в память о первом, только куда меньше и фарфоровый.

Как-то было решено дать концерт силами отдыхающих. Стали спрашивать, кто что умеет. Я сказала, что играю на скрипке, только скрипка осталась дома. Воспитатель не поленилась поехать со мной домой, мы взяли скрипку, и начались репетиции. Мне аккомпанировала девочка из старшего отряда, удивительно милая и добрая. И представьте, мне в костюмерной какого-то театра взяли голубое атласное платье, настоящее вечернее. Правда, его пришлось сильно ушить на живую нитку, но я не просто ходила, я летала. И даже когда начались танцы, не переоделась. Представляете, я в длинном платье! Как во французских романах!

Да… помню, что нашла там первую любовь. Сейчас смешно, а тогда — не очень, ясное дело, ему было 15, и он ухаживал за вожатой. И мечтал стать актером.

Актером он стал. Но счастья ему это не принесло. Вот погибель — да. Таланта, видимо, было мало, карьеры он не сделал. Говорят, спился и умер. Жаль.

Но тогда я действительно страдала. Слишком много читала. В голове была одна романтика.

На прощанье нам устроили настоящий праздник с настоящим костром.

Больше я в санатории не ездила. Память осталась навсегда.

Но ни я, ни мои друзья ни разу не слышали о каких-то несчастных случаях, пожарах или потопах. Если бы в ташкентских лагерях произошло что-то подобное — весь Ташкент мигом узнал бы.

Да и в Москве никто никогда ни о чем не слышал.

Моя подруга, жившая в то время в Московской области, поселок Крюково, ныне Зеленоград, Москва, каждое лето ездила в лагеря на месяц, а остальные проводила у деда с бабушкой в деревне. И говорит, что всегда завидовала тем, кто оставался на вторую, а то и на третью смену. Несколько раз она отдыхала в лагере «Дзержинец», (нет, это не лагерь КГБ, это лагерь московского агрегатного завода «Дзержинец», теперь Аэроэлектромаш), и рассказывает, что там давали бутерброды с черной икрой. И что вообще прекрасно кормили. Ездила она и в лагерь «Гжель», еще в какие-то лагеря. «Гжель» был в лесу. Выходишь за ворота — там черничник. Но раза два детей запирали в палатах, потому что рядом травили комаров из-за опасности малярии. Сейчас вон клещей развелось, а раньше о них и не слыхали. Я, скажем, твердо была уверена, что энцефалит — исключительно в Сибири…

Подруга говорит, что очень любила вскакивать утром и умываться холодной водой из длиннющего умывальника. Им устраивали походы в лес. Для них были открыты кружки. Картин из соломки, вышивания, лепки, мягкой игрушки, футбольная и волейбольная секции и т. д. Да, их водили в походы организованно, то и дело считая по головам. То есть не давали утонуть, сгореть, заблудиться…

Кстати, она сказала, что, в отличие от Ташкента, их в лагеря возили вместе, автобусами, но перед автобусом обязательно проверяли на ту же вшивость и если что — отправляли назад. И справки требовали о здоровье.

Тогда никто не чувствовал опасности, уезжая в лагерь. Ни родители, ни дети.

Тогда за детей отвечали. А не просто денежки собирали, а там хоть трава не расти…

КАК МНЕ УДАЛОСЬ НЕ ВСТУПИТЬ В КОМСОМОЛ

Идея рассказа не моя. Тайну попросила открыть Елена Малоземова, которую я люблю и уважаю, тем более что лелею тайную мечту когда-нибудь прийти и навеки поселиться в ее саду. Подчеркиваю: не в доме, а в саду. Там бы я обрела покой душевный. Поскольку ее сад и есть истинный Эдем.

Тайны, в общем-то, никакой нет. А есть печальная и для меня не слишком лестная история. Которая, впрочем, закончилась вполне благополучно, и теперь я знаю единственного человека, который сам себя перевоспитал и исправил. Это я.

Я уже писала, что в детстве и молодости была очень одинока. Во дворе я была единственной девочкой, родившейся после войны. Все остальные девочки родились либо в 1940, либо в 1941 году. Какой им был интерес водиться со мной, если мне три года, а они уже в школу ходят?

Поэтому чаще всего меня ни в какие игры не брали, и я днями глотала книги, а вся моя жизнь отныне стала охотой за очередной новинкой. Домашнюю библиотеку я прочитала ко второму классу. Всю. Особого внимания никто не обращал: отец вечно отсутствовал по работе, мама вечно отсутствовала по работе. У сестры, на 16 лет старше меня, естественно, свои интересы.

Сейчас я понимаю, что у меня отсутствовали нормальные социальные навыки, поэтому в школе я тоже стала одиночкой. Правда, меня это не очень беспокоило. Книги были, что еще надо?

В третьем классе пришли мальчишки, и ситуация еще больше ухудшилась. Тогда я была выше всех в классе. И к тому же на скрипке играла. И вечно с книгой на переменке. Белая ворона. Надо мной подсмеивались. До буллинга нынешних масштабов, конечно, далеко, но все же… Недаром Саша Кондрашечкин, который учился в параллельном классе, через много лет, узнав, что я — это я, радостно выпалил:

— А-а-а-а-а! Дылда!

Как только я его не убила — не знаю. Наверное, из-за расстояния.

В пятом классе я пропустила полугодие. Лежала с ревмокардитом. Тогда полагалось лежать и пить жидкий аспирин. А когда пришла в школу, выяснилось, что английский нужно нагонять и математику тоже. Я нагнала, но учиться мне уже не хотелось. Думаю, эта же ситуация ждет многих после отсидки на карантине.

В общем, дальше — больше. Мне бы папу попросить помочь по математике. Да лень было. Черчение и математику делал за меня мой лучший друг, который все-таки появился. Леня Миронов. Он тоже читал много. Установился своеобразный бартер, по которому я ему писала сочинения, а он мне делал черчение (самый пакостный предмет, еще и форматки чертили, а уж рейсфедер — воистину орудие пытки).

Было еще одно обстоятельство. Правду говорит мой друг Лейбович: читать книги в таких количествах крайне вредно. Голова моя была набита чем угодно, только не правдой жизни. Одна романтика, честь и достоинство и длинный язык. Которым я и высказывала собственное мнение. Через много лет мой одноклассник Женя Томпаков сообщил, что прозвище у меня было Диссидентка и что я вечно лезла со своим никому ненужным мнением. Ну как-то так.

Десятый и одиннадцатый классы я в основном проводила в «Тридцатке» (кинотеатр), музеях, зоопарке и публичной библиотеке имени Навои. И все это вместо уроков. Что любви ко мне не прибавляло. Я не училась вовсе. Если не считать языка, истории и литературы. И по астрономии у меня была единица в полугодии, за что мне до сих пор стыдно. Такая наука прекрасная, а я…

При этом родители не обращали на мою успеваемость ни малейшего внимания, а папа, хоть и посещал собрания, меня не выдавал.

К чему я все это? А к тому, что я прекрасно сознавала: если я подам заявление о приеме в комсомол, на мне будут рады выспаться все, кому не лень, и с позором не примут. Мне это надо?

Поэтому я так и не вступила в комсомол. Молча. Выпускные экзамены я сдавала на тройки, потому что теорию знала. Выучила. Я не умела решать задачи, хотя со страха впервые в жизни решила задачу по физике. На выпускном даже четверку получила. Но общей оценкой все равно была тройка.

Тогда у моих родителей мысли не было, что младшая дочь не получит высшего образования. Я решила поступать на открывшееся год назад романо-германское отделение ТашГУ. Но в анкете следовало указать участие в комсомоле. Чего я сделать, естественно, не могла. Но здраво рассудила, что в университет ежегодно сдают сотни анкет. И что никто их не читает. Мало того, у нас все комсомольцы. Никому в голову не придет, что я — несоюзная молодежь. Я честно написала, что некомсомолка, но мои расчеты оправдались. Анкету никто не читал.

На ромгерм я не поступила, хотя сдала четыре экзамена на все пятерки, но это потому, что в тот год учитывали среднюю оценку в аттестате. Мне не хватило четверти балла. Мама потребовала, чтобы я сдала документы на филфак, с такими оценками меня бы приняли, но я вовсе не хотела стать преподавателем русского языка в школе и поэтому пошла вольнослушательницей на ромгерм до первой сессии. Меня приняли. Поначалу я было попыталась привычно халтурить, но на факультете преподавала Ольга Владимировна Глауберзон, царствие ей небесное, которая до этого была моим преподавателем в школе. Она отозвала меня в сторону и так отчитала, пригрозив вышибить без суда и следствия, что я впервые испугалась, поняв, что это не шутки и на этот раз не сойдет. До этого я взяла и бросила музучилище имени Хамзы (вечернее отделение, теорфак) под предлогом того, что хочу учиться в институте. И что будет, если я останусь без института?

Видимо, кое-что я все же поняла, потому что стала учиться. Привычки у меня не было, но решимость возникла. К тому же я очень рано вышла замуж и имела возможность наблюдать, как шьет платья моя свекровь, человек очень добросовестный, и сколько труда нужно, чтобы сделать бумажную выкройку, а потом раскроить ткань. Почему-то я осознала необходимость что-то делать всерьез. Мало того, я усвоила необходимость придерживать язык и помалкивать.

В университете меня ни разу не спросили, почему я не в комсомоле. Взносов я не платила, на собрания не ходила… все, как будто так и надо. Комсомол никого не интересовал. Возможно, в Москве мне бы это с рук не сошло, а в Ташкенте — вполне. На то и Ташкент. И, кстати, наш строжайший декан Евгений Федорович Ваганов мне слова не говорил. А если и говорил, то совсем по другому поводу…

Правда, и в Москве никто ничего не заметил. Хотя я устраивалась на режимное предприятие. Возможно, потому что и там никто анкет не читал.

Вот так я не побывала в комсомоле.

Ну а потом окончательно превратилась из лодыря в трудоголика, но это уже другая история.

ИСКУССТВО И ЛЮБОВЬ

Удивительно, какими путями может идти любовь, чтобы в конце концов вас посетить…

Я исключительно о любви к искусству. И, конечно, к книгам, а особенно к поэзии.

С книгами в нашей семье было просто. Семья читающая. Особенно мама. Всю жизнь жалела об оставленной в Кривом Роге библиотеке. Но брать книги в эвакуацию не было никакой возможности. Правда, кое-кого из тех писателей, от которых она была в восторге, я позже читала и поняла, что своего времени они не пережили. Скажем, Арцыбашев, Виктор Маргерит, Понсон дю Террайль и Эжен Сю. Сю я брала, как ни странно, в университетской библиотеке. Дореволюционного издания. Маргерита — в библиотеке Навои. Арцыбашева и дю Террайля пыталась читать уже в девяностых. Безнадежно устарели. А Сю еще и невыносимо скучен. Зато от мамы я узнала о Киплинге. Который в то время был в немилости у советского правительства как певец империализма. У мамы там остались «Книга джунглей» и «Ким». «Кима» я прочитала совсем поздно. В оригинале. О том, что Киплинг еще и поэт, я тогда совсем не знала. Вообще, у нас в семье с поэзией было не слишком. То есть серый четырехтомник Лермонтова и темно-синий десятитомник Пушкина были. Они у меня и сейчас стоят. С того времени. Но не более того.

То же самое можно сказать о живописи. У нас не было ни одной картины. В доме никогда не говорили на такие темы. Хотя каких-то художников знали все. В те времена несчастные мишки Шишкина украшали каждое общественное заведение. Столовые, конторы, школы… мишки тиражировались какими-то дикими миллионами. Как и «Три богатыря» Васнецова. И «Неизвестная» Крамского. И «Девятый вал» Айвазовского. Уж не знаю причину такой избирательности, но что было, то было.

Проще всего было с фильмами. В то время все смотрели любые выходившие на экран фильмы, как наши, так и трофейные, а позже — те, что закупались за границей.

Должна сказать, что я очень благодарна советской цензуре за то, что для покупки отбирались лучшие фильмы и лучшие произведения зарубежных писателей. Все остальные произведения тех же писателей, проглоченные в девяностые, ни в какое сравнение не шли с уже изданными. При этом не стоит думать, что занавес был таким уж железным. В шестидесятые — семидесятые издавались и Пруст, и Камю, и Кафка, и Сартр, и Симона де Бовуар, и Саган, и много-много всего того, чего раньше мы прочитать не могли.

Фильмы тогда были просто замечательные. Французские. Франко-итальянские. Американские. Не тупые боевики.

В остальном приходилось самообразовываться. Свое самообразование я бы назвала «цепочечным». Потому что училась я по цепочке. Скажем, увидела в каком-то романе стихотворную цитату или упоминание о незнакомом писателе. Бежала в библиотеку. Если там не было, шла в библиотеку Навои или, позже, в университетскую. И так далее. Книги были дешевыми, у спекулянтов подороже. В детстве моей любимой книгой была «Легенды и мифы Древней Греции» Николая Альбертовича Куна, которому благодарна до сих пор за такт и умение обойти скользкие темы в непростой истории богов и героев, поскольку читали это в основном дети. Когда-то я взяла ее почитать у одноклассницы Светы Костенко, потом маме удалось ее купить. Благодаря этой книге я с легкостью сдала античную литературу на первом курсе.

Да, в университете преподавали зарубежную литературу. Спасибо моим великолепным преподавателям, я узнала много новых имен. Особенно поэтических. Но и сама не успокаивалась. Уже в университете открыла для себя скандинавскую литературу. Великолепную. Огромные залежи. Сигрид Унсет, Сельма Лагерлёф. Нессе. Лассила. Ибсен. Кьеркегор. Ларни. Якобсен. Андерсен. Спилберг. Нурдаль Григ. Бьёрнсон. Гамсун. Последний, невзирая на нацистские убеждения, тоже издавался при советской власти. Одно время моей настольной книгой был «Маленький лорд» Юхана Боргена.

Точно так же дело обстояло и с поэзией. Конечно, тут и бабушки с Алайского, непонятно где раздобывавшие дефицит и, главное, не просившие миллионов, и спекулянты, и книжный блат…

На все это ушли годы и годы. И не менее четырех библиотек, не считая времени, проведенного в публичках.

То, что раньше казалось прекрасным, иногда с течением времени становилось просто хламом, но великие оставались великими.

С живописью дело обстояло интереснее. То есть забавнее.

В детстве мама выписывала журнал «Огонек». Его в моей семье даже не читали (кроме меня). Журнал был достаточно политизированным, тем более что с начала пятидесятых и почти до конца восьмидесятых редактором оставался Анатолий Софронов, бездарный драматург и человек с отвратительной репутацией, из тех, кто не брезговал ничем. Пик взлета «Огонька» — годы, когда редактором стал Виталий Коротич. Тогда посыпались всяческие разоблачения, «Огонек» стал рупором перестройки, хотя мало чем отличался от желтой прессы.

Ну а в пятидесятые журнал печатал статьи о превосходстве СССР над остальными странами, рассказы советских писателей, иногда юмористические или фельетоны, карикатуры Бор. Ефимова, брата Михаила Кольцова. Из-за этих карикатур я долгое время считала, что у всех американцев ужасно уродливые хари, а у Тито действительно с рук капает кровь. Меня можно извинить. В пятидесятом мне было пять лет. Всему поверишь. Выписывали «Огонек» из-за прекрасных литературных приложений. Чего там только не печаталось! Позже стало возможным выписывать приложения без журнала.

Но «Огонек» делал одно очень доброе дело: помещал на развороте четыре страницы репродукций русских и зарубежных художников.

Эти репродукции и стали причиной моего интереса к живописи. Тем более что журнал был еженедельным. Я репродукции вырывала и складывала в выделенную родителями папку. Именно там я впервые увидела репродукцию портрета Гейнсборо «Дама в голубом», тем более что картина находится в Эрмитаже. Папка так и лежит у меня. До сих пор.

Потихоньку я стала запоминать имена… Что-то нравилось, что-то нет.

Потом в руки мне попала книга о Рембрандте, где репродукции, как встарь, были переложены папиросной бумагой. Над книгой я долго плакала. Очень жалко было Рембрандта. Я никогда не думала, что увижу его дом в Амстердаме. Но увидела. Случилось.

Я не знаю, откуда в доме появились вырванные из какой-то очень старой книги черно-белые репродукции портретов Антониса Ван Дейка. Сплошь изображения знаменитостей XVII века. Короли, королевы, фаворитки, куртизанки… Почему-то я не расспросила маму, откуда они. Но эти репродукции тоже у меня. Таких ни у кого нет. И, кроме того, я заинтересовалась изображенными на портретах людьми и таким образом увлеклась историей.

И тут я узнаю, что картины, оказывается, хранятся в музеях! Папа проговорился, на свою голову. Ну и попался. Сам виноват. Я так его достала, что он повел меня в музей. Который назвал музеем изящных искусств. Там я сразу влюбилась в Атланта, раз и на всю жизнь. И в «Девочку с веером» итальянского скульптора Фантакиотти, не слишком известного, потому что сведений о нем почти не нашлось. Меня поразили мраморные кружева ее платья. Скульптур немного, но они все очень неплохие. Великий князь Николай Константинович и чиновник Шляхтин дряни не собирали. Слава богу, их не расхитили, как расхитили и разворовали множество картин музея в наше время. А собрание было прекрасным.

Став чуть повзрослее, я начала ходить в музей одна. А позже часто убегала с уроков и ходила по пустым залам.

Прошло много лет, я успела определиться в пристрастиях и нелюбви. Безусловно, Эль Греко, на которого я могу смотреть часами. Моне, прерафаэлиты, английские и русские портретисты, Куинджи, Лукас Кранах Старший, Босх, Серов, отчасти Гойя, Врубель. Отдельно — картина Ге «Голгофа», небольшая, но потрясшая меня своей правдивостью изображенных мук Христа. Перечислять сложно и долго. Как я уже писала, к нелюбимым относятся авангардисты (за редчайшим исключением, вроде некоторых картин Дали и Магритта), а также всяческие «исты». Не трогают они меня. Я сама по себе, они сами по себе. Просто есть картины, которые крючочком цепляют за сердце, и тогда от них трудно отойти. Вот эти «цеплялки» для меня — мерило моей любви к художнику. Я не настолько умна, чтобы разбираться в том, что хочет сказать Миро своими многоножками или Поллок — мотками колючей проволоки. Я за реализм. Я за понятность. Я за «цеплялки». Живопись призвана пробуждать в человеке лучшее. Простите за банальность.

Не так давно мой бывший одноклассник удивлялся, откуда я все это знаю. Я пояснила, что пока они все за партами штаны просиживали, я делом занималась. В библиотеках и музеях набиралась знаний.

Конечно, как в каждой шутке, здесь только доля шутки. Я действительно пропускала уроки и шла туда, где мне хотелось быть. Это, конечно, плохо. Но книги и журнал «Огонек» свое дело сделали. Дали мне неплохое образование. Гуманитарное. Зато на всю жизнь.

КАМНИ — ЛЮБОВЬ МОЯ

Вообще, у меня две любви: книги и камни. Обе родились почти одновременно. Читать меня научила мама. В четыре года. Я погибла сразу. Детство и молодость, можно сказать, прошли в охоте за книгами. Прочитала я несколько библиотек — именно так и есть. Дочитывала одну — переходила в другую, и так далее.

А любовь к камням пробудил папа. Был он инженером-угольщиком. Пропадал на рудниках — семья жила в Ташкенте. И привозил мне золото-серебро. Камешки-самородочки, точь-в-точь золото и серебро. Только легкие. На самом деле в угле очень часто попадался пирит. Медный и железный. Очень красивый. А в Ангрене кроме угля и пирита попадался еще и фиолетовый кварц. Сиречь аметисты. Вот это все стало основой моей коллекции. Сначала я по малолетству собирала просто гальку. Намочишь ее — она такая красивая! В те далекие времена мостовые были вымощены гранитными булыжниками. Мы их выковыривали и колотили о гранитные же булыжники. Гранит на изломе бывает розовый, серый, зеленоватый. И с блестками. Однажды я засадила себе булыжником по ноге. Ой… Палец не сломала. Но ноготь снимали.

Став взрослой и получив возможность путешествовать, я развернулась во всю мощь. Нормальные женщины тащили из-за границы косметику, шмотки, обувь, я — камни. Только я могла привезти из Будапешта два здоровых булыжника агата с «пещерками» и еще с десяток мелких. Гуляя по городу Кембриджу, я забрела на рынок, располагавшийся прямо в центре и состоявший из обычных прилавков с навесами. Помимо фруктов, овощей и прочих продуктов две девушки продавали камни. Я скупила едва не весь товар, в том числе и удивительный венок из каменных роз — такие встречаются в пустынях, настоящие розы. Только венок небольшой. Потом мне привезли еще одну розу, побольше. Из поездки на Сицилию я и вообще везла кучу друз — при извержении Этна выбрасывает серу, медный купорос, розовый кварц. Встречавший меня сын еле поднял сумку. На что я философски сказала, что своя ноша не тянет. Что-то куплено на выставках. Что-то привезено из Екатеринбурга. Что-то выписано с «Ибея». В результате все полки уставлены агатами, яшмами, флюоритами, астрофилитами, лазуритами, горным хрусталем, интересным камнем «лопарская кровь», настоящего названия не знаю, уваровитом, гранатами в породе, волосатиком, ониксом и еще много-много чем… и посредине я, Хозяйка Медной горы. Жаль только, что купорос окисляется и белеет, а ведь какая красивая друза была!

КЛАССИКУ В ЖИЗНЬ!

Намедни мне пришла в голову вполне обоснованная мысль, дошедшая до меня через 70 лет, как до анекдотического жирафа: с чего я взяла, что в прежние времена все читали так же, как я, то есть запоем? Понимаю, что мне впору открывать общество анонимных книгоголиков и как-то умерить свои роковые пристрастия. Но остальные-то при чем? Да, я вращалась в читающих кругах, где были такие же, как я, то есть с приветом. Но большая часть ташкентцев книги читала умеренно, а не все подряд, подобно гоголевскому Петрушке. Однако имена классиков в прежние годы знал весь Ташкент. Потому что кино.

Потому что радио.

В домах стояли динамики. И чего только не передавали! То, что арии из опер и оперетт — понятно. Но была передача «Театр у микрофона», и каких только радиоспектаклей мы не слушали! Были и передачи, где читали детские книжки. Впервые «Старика Хоттабыча» я услышала именно по радио. Какая была передача «Клуб знаменитых капитанов»…

А кино…

Сначала телевизоров не было. Потом они были далеко не у всех. Потом были почти у всех, но канал был сначала один, потом число увеличилось до двух. А в кино такие фильмы шли! Сначала трофейные, среди которых были просто шедевры, потом франко-итальянские, тогда было модно течение неореализма, все с великими артистами, все снятые великими режиссерами. Цензура, видите ли, тогда умела фильмы отбирать. И если уж американские — тоже высочайшего уровня. И среди них было множество экранизаций величайших произведений. Поэтому и знали и произведения, и имена. Хоть так, но знали. Потому что тогда кинозалы были просто забиты зрителями. Даже днем. Три кинотеатра были в шаговой доступности: сначала Дом культуры парашютной фабрики и Дом коммуны («Советский», просто находился он на территории жилого Дома коммуны), а потом — «Спутник», позже переименованный в «Казахстан», ныне варварски снесенный. Ну и «Искра», «Молодая гвардия», «Тридцатка» и летние: «Хива», «Фестиваль», в парке Кафанова и в ближайшем к нашему дому на Навои отделении милиции. Я уже не говорю про клубы и дворцы Текстильщиков и Железнодорожников.

Какого только классика ни назови — находились экранизации их произведений, равно наши и зарубежные. И все, читающие и не читающие, смотрели эти экранизации с открытыми ртами. Потому что ставили мастера, играли гении, и попробуйте против этого возразить.

Мои самые первые детские воспоминания о фильмах: «Дама с камелиями» с Гретой Гарбо (1936 год, трофейный) и американская постановка «Трех мушкетеров», 1939 года, трофейный, между прочим, на музыку старшего из братьев Покрасс («Красная армия всех сильней», «Марш Буденного»), неведомым образом уехавшего в США в двадцатых, но, к сожалению, подозрительно рано умершего. Сколько мне было лет? Ну, не больше пяти. А песню Покрасса помню. И мелодию помню.

«Собор Парижской Богоматери» с Джиной Лоллобриджидой. Моя вечная любовь — «Отверженные», тоже по Гюго. «Отверженных» экранизировали даже страшно подумать, сколько раз. Я видела две экранизации: одну с Жаном Габеном и Бурвилем, вторую — с Лино Вентурой, но ставил Оссейн.

Я неизменно верна первой. Мне всегда хотелось встать на колени перед Габеном и Бурвилем. Непонятно и странно, как человек с такой неподвижной, почти лишенной мимики физиономией играет так, что сердце сжимается и замирает от восхищения. И непонятно, как человек, в общем очень некрасивый и совершенно без актерской внешности, становится на экране богом (Бурвиль).

Как-то мама примчалась домой в странном настроении и объявила, что только сейчас смотрела «Терезу Ракен» по роману Золя с великой актрисой Симоной Синьоре. Чуть позже я посмотрела этот фильм в ОДО. Это, поверьте, больше чем шедевр. С этой же актрисой был снят совершенно убийственный фильм «Путь в высшее общество» по роману Джона Брейна «Путь наверх». Он и сейчас у меня есть.

Перечислять все это можно бесконечно. Дюма, Золя, Мопассан, Диккенс, Джейн Остен, Бальзак, Гюго… Интересно, что Жан Маре играл в инсценировках множества французских романов, часто вместе с Бурвилем.

Интересно также, что при такой страшной цензуре наше государство не скупилось на инсценировки не только русской, но и зарубежной классики.

Ты не любишь оперы? Не ходишь в театры? На экранах появляются «Евгений Онегин», «Пиковая дама», «Иоланта», «Черевички»… И с какими актерами, и с какими певцами! Смотрели все. Набивались в кинотеатры, билетов было не достать.

Не читал Пушкина? «Руслан и Людмила», без борделей и голых проституток, «Выстрел», «Метель», «Станционный смотритель», «Капитанская дочка» (Стриженов, Шалевич, Новиков, Лукьянов, Зарубина, Арепина — созвездие).

Гоголя забыл? «Нос», Портрет», Майская ночь», «Мертвые души», «Вечера на хуторе»…

Не терпишь Достоевского?

Гениальные экранизации «Преступления и наказания» с Тараторкиным и Смоктуновским, «Идиот» с великой Борисовой, невероятным Яковлевым, потрясающим Подгорным в роли Гани… и совершенно ошеломляющим Рогожиным… «Братья Карамазовы», прямо скажем с малоудачной Лионеллой Пырьевой, и «Белые ночи»…

Как интересен итог соперничества между Александровым и Пырьевым. Первый сник, и его последние картины не выдерживают никакой критики. Второй взялся за Достоевского, и, при всем моем уважении к Бортко, предпочитаю вариант Пырьева.

Вам противен Шолохов? Пожалуйста, эталонный вариант Герасимова — «Тихий Дон», и «Поднятая целина» Александра Иванова, менее удачная, но и роман менее удачен.

Экранизации зарубежной классики? Пожалуйста, блестящий фильм Герасимова «Красное и черное» по Стендалю. Достойный соперник экранизации с Даниель Дарьё и Жераром Филипом. «Дон Кихот» с Черкасовым. «Короли и капуста» с Караченцовым. «Трест, который лопнул» с Адомайтисом и Караченцовым. А «Вождь краснокожих» с Вициным, Смирновым, молодым Милляром? «Гамлет», «Отелло», «Король Лир». Блистательная «Двенадцатая ночь» с уникальным актерским ансамблем. Наименее удачен — «Отелло», увы.

И, конечно, «Театр» по Моэму с Вией Артмане. Очень жаль, что выпало ей родиться в стране (я имею в виду Латвию), отличающейся такой отвратительной узколобостью и ханжеством… Пристли. Инсценировки Пристли могут сделать честь любой стране. «История мистера Кеттлома и миссис Мун». «Время и семья Конвей». «Тридцать первое июня».

Вы не знаете оперетту? В 1944 году вышел фильм «Сильва» с Сергеем Мартинсоном в роли Бонни (во второй экранизации Бонни играл Валерий Соломин), «Марица», знаменитый фильм «Мистер Икс» с Георгом Отсом, несравненным певцом, шедевральным дуэтом Богдановой — Чесноковой и Григорием Яроном, «Веселая вдова», еще одна экранизация «Принцессы цирка» с Касаткиной и Басовым, Белохвостиковой и очень красивым молодым человеком Игорем Кеблушеком, который в дальнейшем отказался сниматься в кино и сейчас живет в Чехии. Конечно, «Небесные ласточки» и «Летучая мышь». С Максаковой, братьями Соломиными и Видовым…

Балеты — пожалуйста: «Лебединое озеро», «Ромео и Джульетта», «Щелкунчик», «Жизель», «Кармен-сюита»…

Интересно, что когда-то были и биографические фильмы. О поэтах. Композиторах.

И что всего «воспитательнее» — были широко распространены фильмы-спектакли. Преимущественно Малого и МХАТа.

Вот где классику ставили. Особенно Островского. Малый неотделим от Островского. Жаль, что теперь он самый невезучий писатель. Никого не коверкают так, как несчастного Александра Николаевича.

Вспоминать можно хоть до завтра. Всего не вспомнишь. У нас ставились и старые водевили, и не слишком известные романы, и на все находились деньги. И везде играли известные актеры. Счастлива знать, что Малый до сих пор не поддался новациям. Очевидно, потому, что есть Юрий Соломин, жить ему до ста пятидесяти.

К сожалению, на мой взгляд, современные экранизации классики и биографические фильмы отличает прискорбное равнодушие режиссеров, операторов, а главное, актеров к происходящему на съемках. Впечатление такое, что никого конечный результат не интересует. Главное — добить работу и получить деньги. Если фильм исторический и биографический — историю чудовищно искажают (исключение «Годунов», но вторая часть значительно слабее первой). Впечатление такое, что всем все по фиг. В глазах актеров мелькают долларовые знаки. Как и в глазах режиссеров. Равнодушно произносят слова роли. Механически двигаются. Какой там Станиславский, какая система, какое проникновение в образ? И это по всему миру. Гениальных актеров все меньше. Гениальных режиссеров, кажется, почти нет.

Я, в частности, о фильме «Зорге».

Это когда снимают фильм о великом человеке, не понимая и, главное, не желая понимать его величия. В результате получается то, что получается. Как, например, история с оскорблением памяти Карбышева. Они не знали, кто такой Карбышев. И страшнее всего, что действительно не знали.

А в этом фильме никто не собирался возвеличить роль Зорге. Растолковать, в чем заключается величие человека, в одиночку выигравшего Вторую мировую. Сталин похож на шута, Зорге — полуробот, в глазах которого ледяное безразличие. Мне очень понравился комментарий какой-то дамы, описавшей, как героиня Юлии Ауг, разжиревшая на лагерной баланде до ста килограммов, бросается на шею мужу (Андрей Леонов), едва его при этом не сбив.

Для этих людей нет ничего святого. Кроме денег, разумеется. А тогда, экранизируя повесть Васильева «А зори здесь тихие», создатели, очевидно, молились на своих героев. Оттого и фильм получился такой, что опять же хочется поклониться в пояс.

У нас принято ругать советскую идеологию. А советская идеология воспитывала прежде всего патриотизм. Нам не давали забывать наших героев. Наших великих людей. Спросите у старых, кто такие Зорге и Карбышев. И спросите у молодых…

Вы что, искренне считаете, что, скажем, в США нет идеологии и никто не воспитывает патриотизм? Ошибаетесь.

Мы прилетели в Нью-Йорк в конце мая. Двадцать седьмое мая — день поминовения погибших во всех войнах. Очень широко отмечаемый праздник. И каждый мог объяснить, что празднует.

Мы жили на 42-й улице. Там недалеко музей военных кораблей, где полно детишек. Им объясняют, что эти корабли участвовали во Второй мировой, как все было, сколько погибших… Да и в Бэттери-парке, откуда уходят кораблики к статуе Свободы, множество школьных экскурсий. Детям рассказывают об истории их страны, и, на мой взгляд, это прекрасно!

Что можно узнать о Второй мировой в теперешней школе, если на все ее изучение отведено несколько жалких часов? Какие там герои? Какое патриотическое воспитание?

Если воспитание осуществляется такими фильмами и такими методами, результаты можно предсказать заранее. Они будут плачевными. Они уже есть.

Детей нужно воспитывать. Правда, какая банальность?

Все-таки нужно. Необходимо.

МЕЩАНСТВО-ПОШЛОСТЬ

Иногда воспоминания нахлынут при виде абсолютно случайного предмета. Снимок отличниц младших классов… шкатулка из открыток…

Я стою в последнем ряду: улыбка, белый бантик, круглое лицо, почти неузнаваемая: к первому классу я ужасно подурнела. Но выгляжу, как все: коричневая форма, черный фартук, белый воротничок.

Тогда так одевались все школьницы. Почти обязательные косы, хотя против стрижки не возражали: моя подруга Вика всегда носила короткое каре с роскошной челкой.

Остальные — с косичками. Атласные ленты, вплетенные в косы (капроновых тогда не было), ужасно мялись, гладить было лень, и я прибегала ко всем известному способу: намочить ленты и туго намотать на никелированную спинку кровати. Они высыхают, разматываешь — почти глаженые. Тот же способ был очень полезен в лагере или санатории. У большинства учениц манжеты, у меня нет. И никогда не было. Мама считала это излишеством.

Моя мама была на долгие годы ушиблена военным коммунизмом.

Она очень рано осталась без матери. Ей было семь, сестре — четыре. Появившейся мачехе было не до девочек. Скоро у нее появилось трое своих. Тоже девочки.

Революция случилась, когда ей было одиннадцать, и сами понимаете, что тогда представляла собой Украина. От ее рассказов у меня волосы дыбом стояли.

Но как-то выжили и оказались в Одессе во времена, описанные Паустовским. То есть в двадцатые годы, Голод. Не от хорошей жизни они спички фосфорные делали. Рацион простой — кукурузный початок на брата.

Даже когда она вышла замуж, уют в тогдашнем понимании был ей чужд. Приехав в Ташкент, семья долгое время обходилась казенной мебелью с металлическими ярлыками. Потом уж обзавелись своей: столы с Алайского, кровати с никелированными спинками и шарами, шифоньер, купленный у жильцов соседнего дома…

Отца неделями не бывало дома — тогда горные инженеры работали на рудниках, а не отсиживались в столице. Мама работала через день. То есть приходила с работы поздно ночью, иногда под утро, отсыпалась, готовила, по субботам ходила на базар за продуктами… Понятно, что ей было не до меня. А сестра была на 16 лет старше — у нее своя жизнь.

Я привыкла быть одна и ничего не просить. Потому что все равно бы не купили.

Но иногда не выдерживала. Мои тогдашние понятия о красоте были, конечно, смешны, и я только вздыхала, глядя на гардины на дверях соседей — вышитые, с бахромой бубенчиками. Бахрома меня и подкупала. Но, конечно, кто бы меня послушал и какие гардины купил? У нас только лет через двадцать появились тюль на окнах и люстры вместо голых лампочек!

Нет, не подумайте, богатых во дворе не было. И мебель была самая обычная. И все-таки: абажуры, шторы, гардины, диваны, подушечки, а у кого-то и гора подушек, мал мала меньше, а самая верхняя называлась думкой. И все прикрыто вязанным крючком покрывалом.

А подзоры были какие! Подзор — это кружевная полоса, которая пришивалась к низу матраца и выглядывала из-под одеяла. Такие подзоры продавали на Алайском, но на все мои просьбы купить красоту следовал короткий ответ: мещанство и пошлость.

Даже салфетки-ришелье, которые полагалось класть на комоды, пианино, прикалывать к спинкам кресел, считались мещанством и пошлостью. Я от отчаяния сама научилась вышивать ришелье и делать мережку, что было настоящим подвигом при моей криворукости, но салфетки так и валялись где ни попадя и никто их никуда не прикалывал, потому что ни дивана, ни кресел у нас не было.

К гардинам и подзорам прилагались иногда и репродукции картин русских художников, но мама считала, что либо подлинники, либо ничего.

Военный коммунизм.

Но в пять — семь лет я этого не понимала. И слов таких не знала.

Увидев в квартире тети Фроси пучок крашенного в ядовито-бирюзовый цвет ковыля, я обмерла. Вообще, я и сейчас ковыль люблю, только некрашеный. Как-то видела луг, поросший ковылем, — чистое серебро на ветру и солнце. Но тогда я увидела ковыль впервые и тут же помчалась к маме.

— Мещанство и пошлость, — отрезала мама и заодно объяснила, что искусственные цветы вообще — мещанство и пошлость, даже стеклянные. Тогда я не знала, что ковыль — не искусственный. Просто крашеный. И сейчас у меня дома есть букеты бессмертников и стеклянные цветы. Хоть и пошлость. Я однажды чуть из Эдинбурга не привезла стеклянные орхидеи изумительной работы. Продавались в Национальной Шотландской галерее, но цена отрезвила. Не по карману.

А как мне хотелось иметь фотографии влюбленных парочек: черно-белые, остекленные, в рамочках! На стекле нарисованы сердечки, голубки и розочки, под которые подложена фольга. Вид изумительный. Я бы и сейчас не отказалась, хотя бы ради ностальгии сороковых.

Но мещанство и пошлость. Поэтому на улице такие фото были у многих, только не у нас. Еще парафиновые лебеди. Продавались они на Алайском и плавали в тазу. Ой… красиво-то как. Только не видать мне было этих лебедей. Потому что пошлость и мещанство. И китайские болванчики, качавшие головой, тоже пошлость и мещанство. И шар, который стоило только встряхнуть, чтобы пошел снег, почти скрывавший сказочный домик. Немецкий трофей. Продавали по случаю. Волшебству явно не было места у нас в доме.

Моя подруга умела делать шкатулки и вазочки из открыток. Тогда такие были у многих. Открытки как-то подбирались или обрезались по размеру, сшивались внахлест, получались красивые шкатулочки и вазочки. Вазочки делать было труднее. Она пообещала меня научить, я поделилась счастьем с мамой и получила привычный ответ. Делать шкатулки расхотелось. И даже обертывать бутылки белой тесьмой, чтобы потом нарисовать тушью черные пятна и получить вазу-«березку», тоже расхотелось.

Обиднее всего был один случай. Папин подчиненный уволился и собрался уезжать на родину. Перед отъездом они раздавали всякие мелочи, и мама, конечно, взяла пластинки с оперными ариями. Я нацелилась на шикарную тонкую клеенку из разряда «налетай, торопись, покупай живопи́сь». Лебеди на фоне загадочного замка.

Но мне и на этот раз не дали завладеть мещанством и пошлостью, клеенка досталась другой девочке.

Фарфоровых безделушек у нас тоже не было. При упоминании о семи слониках на счастье мама брезгливо морщилась. Правда, была китайская стеклянная рыбка, подаренная одноклассницей, отца которой одно время посылали туда в командировку. Но ее я хранила у себя в уголке.

Только однажды мама неожиданно принесла с базара копилку: огромный мухомор, на котором сидела лягушка. Под мухомором прятался испуганный гном.

Вещь была явно слизана с чего-то немецкого. Может, садовой скульптуры. Может, просто статуэтки.

Я плясала вокруг нее, как индеец. В те времена вообще было принято дарить детям копилки, приучать к бережливости. Приучать меня было бесполезно. Тяжкая наследственность… — в нашей семье не было бережливых.

Всякие брошечки-значочки я покупала контрабандой, выпрашивая деньги у папы. Тот ни в чем не мог мне отказать. Мама считала, что носить нужно либо золото, либо ничего. Интересно, что у нее самой даже обручального кольца не было, а из наследственных драгоценностей у меня до сих пор хранится серебряная брошечка с якобы аметистиком.

Только в шестидесятых мама немного оттаяла. И даже купила красивый полированный гарнитур темного дерева.

А тут приехала подруга сестры, муж которой, военврач, служил в Германии.

Что бы мы делали тогда без жен военных? Они привозили тонны всяких прекрасных мелочей, которых так не хватало советским людям: полосатые шарфики, гипюровые манишки, а главное — гобелены. Всамделишные гобелены с бахромой, которые вешались на стены.

Только у нас на стене висел трофейный немецкий палас, гордо именовавшийся ковром. И потому гобелен с оленями и девушкой положили на полированный стол вместо дорожки.

Да. И это было красиво.

Иногда я встречаю такие гобелены в антикварных группах или в фильмах о прошлом.

Сейчас я сама себе хозяйка, и потому на полках с книгами теснятся безделушки, сувенирные тарелочки, камни, стеклянные цветы… И слоники тоже, правда их не семь. Но слоники есть. Может, и пошлость-мещанство. Но в душе каждого должен быть некий внутренний уголок, который ты строишь сам. Только сам. И украшаешь его как хочешь и чем хочешь. Даже если это мещанство и пошлость.

АХ, КРИМПЛЕН

На моей памяти модные ураганы случались не раз. Даже не два. Такие ураганы сопровождали меня всю жизнь. Первый связан с креп-сатином, креп-марокеном и панбархатом. Все это можно было купить в магазине и пошить. Другое дело, что панбархат был очень дорогой, узоры из настоящего бархата на настоящем шифоне. Я и сейчас улыбаюсь, вспоминая разгуливавших по Алайскому дам в панбархате под китайскими зонтиками и с китайскими веерами и стоящих за прилавками продавщиц в панбархатных платьях национального покроя с выглядывавшими из-под них иштан, то есть узбекскими шароварами.

Второй — бум разлетаек. Так тогда назывались короткие свингеры, носимые в комплекте с узкими юбками и шляпками-менингитками. Теми полосками, которые аккуратно прикрывали середину головы и доходили до ушей. Если в Ташкенте волноваться было не о чем, то в холодных районах, видимо, подцепить менингит было как нечего делать. Так что название было как можно более метким. Кстати, не стоит думать, что в СССР все одевались так, как показано в очень нелюбимом мной за вранье фильме «Стиляги». Достаточно посмотреть фильмы того времени «За витриной универмага» и «Улица полна неожиданностей», а также «Покровские ворота», чтобы увидеть правду.

Одевались даже очень модно, и, скажем, в Ташкенте не было дефицита. Просто потому, что люди шили у портних. Помню, как мама изумленно рассказывала, что за границей индпошив гораздо дороже готового платья. Так у нас было. Но всему свое время. Вот и у нас… Но я до сих пор считаю, что не было моды элегантнее и женственнее, чем мода пятидесятых.

И тут вдруг в моду вошли капроновые платья и блузки со спущенными с плеч рукавами-фонариками и воротничками-бантами. С ними оказалось сложнее, поскольку не сразу выяснилось, что носить под платье комбинацию — неприлично, а нужен чехол.

Далее наступило время кринолинов. По пышности соперничавших с кринолинами аристократок. Вкупе с начесами. Тоже чем объемнее, тем моднее.

Еще один ажиотаж — джерси, болоньи и нейлоновые блузки с жабо. Вот это уже было дефицитом. У кого были деньги — мог съездить на ипподром: там, как в Греции, было все. Только денег у меня не было. Австрийскую нейлоновую блузку муж достал у спекулянтки. Не успела я ее поносить, как он же опрокинул на мечту пузырек с зеленкой. Отстираться отстиралась, но вид потеряла.

Костюмы-джерси, пальто-джерси… какие деньги у студентов, живших на две стипендии и подработку мужа?

Сейчас вспоминаю и удивляюсь: за чем гонялись. Плащи прямого покроя с двойной кокеткой, пальто черные, синие, зеленые, прямого покроя на тонком поролоне… смотреть не на что, хоть и импортные. И чистошерстяные.

Но тогда уж очень мне хотелось костюм-джерси. Сами понимаете, романо-германский, мажоров полно, не девушки — просто последний крик. Кстати, в нашей группе одевались скромнее всех. Но хочется-то все равно!

Нашла выход свекровь. В правом крыле нашего дома на Навои было ателье. Маленькое, но хитрое. Шили там на VIP-персон, но поскольку я в этом доме жила, нашлись соседки, сделавшие мне протекцию. Сшить костюм-джерси стоило рублей сорок, а мне как раз подвернулась подработка — готовить непутевую девицу в институт. Сама она ходить не могла, поскольку назло родителям, не пускавшим ее к мальчику, спрыгнула с балкона и сломала обе ноги. По принципу «нехай мерзнуть мои вухи».

В этом ателье я впервые увидела кримплен. Платья-футляры из странной на вид ядовито-желто-зеленоватой ткани, того оттенка, что теперь называют кислотным, с выработкой из выпуклых кружков. Мне с придыханием объяснили, что это только «для самых-самых». И что я ни в коем случае не могу претендовать на это чудо. Я заверила, что претендовать не собираюсь, а мысленно пожала плечами: вот это надеть?

Примерила свой джерсовый черный костюм и ушла.

Тогда я впервые услышала это название. Кремплин. Нет, это не ошибка. Сначала кримплен в Ташкенте называли именно кремплином. Кримплен был чистой синтетикой, довольно плотной, и «не дышал». Но обладал рядом несомненных достоинств: не мялся, не выгорал, не терял вида. Служил годами. Вообще, шестидесятые — время помешательства на синтетике. Толстенные кофты из пряжи кашмилон казались просто верхом моды и элегантности. Причем, хоть в магазинах они не залеживались, все же купить их можно было свободно. Нейлоновые белые мужские рубашки, желтевшие от стирок. Тогда казалось — вот она, настоящая мода…

Постепенно страсти по кримплену разгорались. Иногда в магазины выбрасывали готовые платья, импортные, и люди просто убивались в очередях. Сначала кримплен был одноцветный, «дутый», потом — узорчатый, чуть шершавый. Узоры обычно были очень красивыми.

Из моих знакомых, по-моему, только у меня никогда не было кримпленового платья. С деньгами была вечная напряженка.

Потом, как всегда с опозданием, появился наш кримплен. И завоевал сельские районы. Уверена, что где-то в деревнях и посейчас бабушки носят кримпленовые платья. Потому что кримплен вечен.

Видимо, тогда вообще была мода на «дутую» выработку, которая в народе называлась «мозги». Была такая синтетика под шелк, называлась «космос». Из нее шили костюмы и летние пальто. Такая же синтетика, только под пальтовую ткань, имела те же достоинства, что и у кримплена, и ее с удовольствием раскупали.

Мое пальто из «мозгов» черного цвета и с роскошной чернобуркой, а также вместе с оторочкой из чернобурки по подолу (состроченной из кусков и купленной в нашем меховом ателье за семь рублей, но кто это мог заметить?) и такой же роскошной шапкой из чернобурки привлекало завистливые взгляды и даже однажды сразило наповал встреченного в ГУМе иностранца…

Потом наступил джинсово-сафариевый век. Но это уже другая история.

ПРИВЕТ ИЗ МАРГИЛАНА

Что будит внезапные воспоминания? Почему возникает острый приступ ностальгии?

Иногда достаточно вида какой-то вещи, чтобы вновь вернуться туда, где был счастлив.

Я в антикварной группе увидела снимки маргиланского шифона семидесятых. Возможно, и семидесятых. Но такие узоры я видела и в шестидесятых, и во второй половине пятидесятых. Чистейший прозрачный шелк, ни волоконца синтетики. Ну и все… хлынуло…

Крупные красные с черным цветы на желтом фоне. Мелькавшие в толпе, на рынках, в кинотеатрах…

Жара. Иду по Уездной. Мне нужно на Пушкинскую. Зачем — уже не помню. Но помню, что еще учусь в школе. Магазин-стекляшка. Пригорок прямо у тротуара. С двумя низенькими катальпами. Щит с афишами. Бен Бенцианов и Лев Горелик. Через дорогу маленькое ателье. Окна открыты настежь. У стены развешаны узбекские платья. Шифоновые, с крупными красными цветами и черными листьями на желтом фоне. Я думаю о том, что никогда бы такого не надела. Терпеть не могу желтый, оранжевый, терракотовый, бежевый…

Почему же теперь я смотрю на эти цветы и слезы наворачиваются? Ведь я не люблю желтого, оранжевого, терракотового, бежевого…

Жара, мелкая пудра глиняной пыли, и я иду к Пушкинской. Уже не помню, зачем…

Ничего не осталось. Ни того пригорка, ни того ателье, ни названия улицы, а скорее всего, и самой улицы.

Иногда самые хрупкие предметы переживают самые страшные потрясения. Как ни странно.

СЕКОНД-ХЕНД ПО-ТАШКЕНТСКИ

Ну не было у нас никакого секонд-хенда. А были старые вещи. Как не было попкорна, а был жареный кукуруз.

Вот такие мы были темные.

Сверстники мои, еще оставшиеся сверстники мои, не вымершие, невзирая на множество ледниковых периодов и нашествие казней египетских, помните те времена, когда всем, ну просто буквально всем было плевать на тренды, бренды, от кутюр, модные приговоры и тому подобную фигню? Не до жиру, быть бы живу.

Все пять лет войны текстильные фабрики ткали шинельное сукно, зеленую хлопчатку на летние и зеленую же шерсть на зимние гимнастерки. Обувные фабрики шили кирзовые сапоги и валенки, шляпные — ушанки…

Та немногая часть гражданской одежды и обуви, что шилась в СССР, выдавалась по ордерам. Уж что достанется… если не по размеру, на рынке всегда поменять можно.

И меняли. В военные и послевоенные годы рынок был настоящим кипящим котлом. Продавали ношеные и совсем новые вещи. Свои. И тех, кто уже никогда не вернется. Отцов. Сыновей. Братьев. Пальто, платья, костюмы, обувь. Торговали всем: продуктами, гвоздями, табаком-самосадом, папиросами, бельем, подзорами и простынями. Тут же шныряло несметное количество карманников. В сторонке сидели наперсточники. На рынках же просили милостыню инвалиды, многие без ног, на платформочках с шарикоподшипниками. Если вспомнить Алайский, очень колоритный товарищ торговал там лекарствами, а неподалеку сидел аккуратный старичок-узбек и клеил фарфор с помощью странного маленького лучка и латунных заклепок.

Но в сороковых — начале пятидесятых вовсю торговали одеждой. Тем более, что эвакуированные выносили на базар последнее: голод не тетка. Серебро и золото сносили в Торгсин (торговля с иностранцами). На деле же принимали драгметаллы, которые тут же менялись на продукты.

Известно ли вам, молодое поколение, что очень-очень долгое время, еще и в шестидесятых, воровали по поездам и квартирам не как сейчас: золото-деньги-брюлики, а одежду? Воровали, конечно, хрусталь и меха, но позже. Тогда ни хрусталя, ни мехов не было. Существовала целая категория вагонных воров, и воровали они именно чемоданы с одеждой. И в квартирах брали помимо всего прочего еще и одежду. Чаще всего больше ничего и не было. А если удавалось увести часы… тогда это был предмет роскоши. У нас в семье ни у кого часов не было.

Тогда же существовали портные, бравшиеся за перелицовку. Непонятно, что это такое?

Дело в том, что советские ткани были очень добротными. Изделия из них вполне можно было перевернуть на другую сторону. Они еще долго не лоснились, и костюм или пальто были как новые. Одна беда: прорезные петли оказывались не на той стороне. Их аккуратно заштопывали и нашивали на них пуговицы побольше. Нужно сказать, что мужская зимняя мода того времени была крайне однообразна. Посмотрите фильмы пятидесятых: прямые тяжелые пальто из драпа, драпа-велюра, дешевого бобрика (из него чаще шили пальто типа бушлата) или сукна (позже появился шикарный ратин, но он был очень дорогим), обычно темные, реже — серые, с хлястиками сзади, серыми или черными каракулевыми воротниками и такими же шапками-ушанками. Осенние пальто такие же, но без каракуля. Костюмы с приталенными, позже — прямыми пиджаками и широченными брюками с обшлагами. Рубашки с пристежными воротничками (существовала специальная запонка). Носки на подтяжках, поскольку выпускались без резинки. Летом носились костюмы из коломянки (легкая серая льняная ткань) или дорогой чесучи (желтоватый плотный шелк) с соломенными шляпами или почему-то украинские вышиванки вкупе с узбекскими тюбетейками. Партийные работники чаще всего носили полувоенные френчи, а кооператоры и мелкое начальство еще и бурки. На женские пальто из того же драпа нашивался тот же каракуль, а позже, уже в середине пятидесятых, состоятельные модницы носили чернобурку: вожделенная мечта всех женщин СССР. Чернобурки обычно бывали цельными шкурками, с хвостом, лапками, головой и стеклянными глазками. Когда папа из Москвы привез сестре вместе чернобурки норковый воротник, каким презрением его облили! Сравнил: чернобурка и какое-то черт-те что!

Все зимние пальто шились на ватине, что очень их утяжеляло. Подкладка — как правило, саржевая, черная или серая. Шелковая подороже, хлопчатобумажная подешевле.

Но вот пальто или костюм перелицованы и тоже изношены. Остается либо отдать старьевщику, либо в скупку. Воротники чаще всего спарывали — настоящему каракулю сноса не было.

В те времена по домам ходили не только молочники, шара-бара и продавцы жареной кукурузы, сиречь попкорна. Ходили старьевщики с огромными мешками. В отличие от перечисленных мной торговцев эти не были узбеками. Чаще евреями или русскими. Вваливается во двор такой старьевщик, волоча за собой мешок. Садится под деревом.

— Стар’вешш прод’ем пок’пам! Старье берем! Старье берем!

Кто-нибудь из соседей обязательно спустится. Обе стороны при этом рассчитывают обогатиться. Продавец — получить достойную сумму за трижды перелицованное дранье, покупатель — получить за гроши вещь, которую еще можно носить.

И тут разгорается воистину эпическая битва. Стороны награждают друг друга затейливыми эпитетами, а уж пожелания… Не дай бог услышать!

Крик и шум стоят такой, словно в самом деле кто-то кого-то убивает. Правда, из соседей никто даже в окошко не выглянет: дело привычное.

Честное слово, можно подумать, спор за бриллианты идет! А вот такие времена, такая нищета.

Чаще всего торги заканчиваются ничем, но иногда старьевщик все же уносит желанную добычу. А там либо отдает швее, которая за гроши переделывает уже сто раз переделанные лохмотья, либо все, что поприличнее, сдает в скупку. Кроме того, ношеные пальто сдавали артельщикам, которые шили кепки. Тогда в моде были кепки-восьмиклинки…

Моя подруга Наташа Горбатенко, отец которой был военным, добавляет, что по военному городку, наоборот, ходили старьевщики-узбеки, скупавшие поношенные мундиры и сапоги. Шинели они не скупали, тем более что офицерские шинели готовыми не выдавали, а выдавали отрезы тоже очень тяжелого сукна. Потом, в семидесятые, даже появилась своеобразная мода на женские пальто из шинельного сукна.

Теперь скупок такого рода не существует. А существует так называемая торговля на раскладушках (рынки) или магазины секонд-хенд. В девяностых от вещей шел резкий запах дезинфектанта, сейчас там можно купить даже совершенно новый товар.

Тогдашние магазины скупки отличались от комиссионных тем, что в комиссионные вещи не продавали, а сдавали, и с каждой продажи магазин брал свои проценты. А в скупку каждый мог прийти и продать платье, костюм, пальто, зонтик, обувь, шляпку и т. д. За гроши, конечно, и если возьмут. Я несколько раз заходила в такие скупки, обычно они тоже открывались на рынках. Заходила из любопытства. Полки забиты вышедшим из моды старьем. Ворошить страшно… Покупать, конечно, не покупала. Даже в голову не приходило.

В начале шестидесятых скупки вообще исчезли. Комиссионные остались. Не знаю, есть ли они сейчас. А вот секонд-хенд продается. Правда, магазины мне как-то не попадаются.

Старьевщиков почему-то немного жаль. Исчезла эпоха. Может, и к лучшему. Пусть лучше искусство перелицовки навсегда исчезнет!

МАМА, МАМА, ЧТО МЫ БУДЕМ ДЕЛАТЬ?

Была когда-то такая песенка. Двадцатых годов. Не верьте тем, кто утверждает, что это из фильма «Кин-дза-дза». И даже тем, кто клянется, что это из фильма «Котовский». Вранье. Потому что никто ничего знать не хочет. Что словили по ТВ, то у них и правда. На самом деле это Оскар, как ни странно, Строк, а автор текста — Зильберталь. «Мама, мама, что мы будем делать, когда настанут зимни холода? У меня нет теплого платочка, у тебя нет зимнего пальта…»

Одесский цикл. Когда в Одессе стоял страшный голод, о котором писал Паустовский и рассказывала жившая тогда в Одессе мама. Кукурузный початок в день. Это была вся еда. А делали они фосфорные спички, страшно опасное занятие, поскольку фосфор может вспыхнуть просто от прикосновения.

Вот тогда на всю Одессу была одна мода: деревяшки. Прообраз нынешних вьетнамок. Вместо пластика — дощечка, а все остальное — тик в тик. Непрерывный стук разносился по всему городу.

Так что с модами было тогда тяжко.

Потом начался нэп, сразу возникли и модные дома, и типичные дамские силуэты: платья с сильно заниженной талией, длиннющие нитки бус (чаще жемчуга), стильные мундштуки, шляпки-котелочки, короткие стрижки, туфли с перепоночками…

Только все устаканилось в смысле мод — война. Тут уж моды не менялись годами. Единственное, чему подражали наши женщины, — прически. Валики надо лбом, сбоку локоны. Или прямой пробор и валики по обеим сторонам. Юбки-шестиклинки чуть ниже колен… шляпки…

Недавно я смотрела американскую комедию 1951 года. У меня просто сердце замирало. От американских машин. Широких, длинных, стильных, элегантных. Помню, как в пятьдесят седьмом году в Москве проходила выставка таких машин. Мечта души моей. Особенно была там одна. Вишневая. Сидишь в такой — королева. Сидела я в мерседесах и ауди… нет. Не королева. В лучшем случае новая русская. Нету шарму. Шарму нету. Не элегантно. Прагматично. Утилитарно. Никакой вам романтики. И хаммер ваш — просто солдафон. Плавали, знаем. В начале пятидесятых у папы моего была служебная машина. Виллис. Иначе говоря — козел, только американский. Особой разницы не вижу, в смысле впечатления. Там козел, тут — очень мощный козел.

А тогда, в пятидесятые, почти во все ташкентские семьи попадали невесть откуда каталоги с этой выставки. Не просто мечта. Хрустальная. Одна — цвета морской волны, другая — вишневая… За прокатиться на такой можно все отдать. Ослепительны.

И поняла я, что пятидесятые были эрой элегантности и стиля не только в автомобилестроении, но и в женской одежде. Есть тут какая-то связь. Я перевидала уйму машин, а моя страсть — те. Винтаж и ретро. Я переносила уйму фасонов, перевидала уйму тенденций, пережила уйму модных взлетов и падений, а той изысканности, что была в пятидесятых, больше не встречала ни разу.

Я не против новых мод, если не считать последних тенденций в виде дырок на всех местах и манеры надевать кеды под вечернее платье, но тем не менее…

И все-таки есть некая таинственная связь между очаровательно старомодными и не менее очаровательно элегантными машинами и сидевшими в них воплощениями женственности. И той же элегантности.

Когда я листаю тогдашние журналы (заметьте: советские) и пособия по кройке и шитью, так и чешутся руки пойти и заказать такое платье. «Легка, воздушна»… это о той женщине, которая, между прочим, пережила войну, недоедала и тяжело работала. А выглядела как королева. И фасоны были сложнейшие! Требующие мастерства и умения.

Искать такие наряды в магазинах было бессмысленно. Там по большей части продавались китайские платья и изделия швейных ташкентских фабрик. Забегая вперед, могу сказать, что потом, в восьмидесятых, платьями, которые я привозила из Ташкента, сшитыми на фирме «Юлдуз», восхищались все мои знакомые. Но тогдашние дамы выходили из положения тремя способами: имели «своих» портних, как моя семья, шили сами или относили в ателье, что было наименее предпочтительно, поскольку часто портили. Да и чего бы не шить! Тканей было не просто море, а чистый океан! И какие ткани! Ни о какой синтетике не то что речи не было, а и слова такого в обиходе не слыхали.

Отряд крепов: креп-жоржет, крепдешин, креп-марокен, креп-шифон, креп-сатин… Файдешин, панбархат, твил, жаккард, маркизет, просто бархат и просто шифон, букле, парча, муар, вдруг в моду вошел штапель, хотя он очень мялся, пике, поплин… Язык устанет перечислять. Про ситцы-сатины даже говорить не стоит.

Помню, как поразилась мама, узнав, что за границей, оказывается, готовые платья куда дешевле сшитых у портних, которые там далеко не всем по карману.

Тогда большим спросом пользовался модный эстонский журнал «Силуэт», но следует заметить, что Московский и Ленинградский дома моделей выпускали свои выкройки и свои буклеты, и нужно сказать, все это было достойно восхищения. В Ташкент, возможно, последние моды доходили чуть позже, но когда меня пытаются убедить, что советские люди одевались серо, убого и носили нечто вроде униформы, на манер китайцев, я отвечаю коротко: наглое вранье. Видели бы вы ташкентских дам! Причем не нужно думать, что городские узбечки одевались исключительно в национальные платья! Дома — да. Но национальные платья носили чаще всего узбечки старогородские и кишлачные. Остальные одевались очень модно.

В начале пятидесятых в моду вошли разлетайки (свингеры по-теперешнему), менингитки, лакированные сумки и туфли на пробке (натуральной). Летом были танкетки на пробке, китайские зонтики и веера, бархатные вышитые китайские сумки. Дефицита не было. Все шили то, что считали модным. Юбки плиссе-гофре были доступны каждому. Правда, они были дорогие. Потому что на них требовалось три объема ткани. Хранили их в чулках. Чтобы не дай бог не помять. Гладить нельзя. Таблички «Плиссе-гофре» висели на каждом углу. Были такие автоматы, которые и плиссировали. Берешь ткань, приходишь… все.

Сначала мучились с резиновыми ботиками, а мужчины и дети — с галошами, ох, ни снять, ни надеть… слава богу, уже в во второй половине пятидесятых изобрели микропорку! Я бы изобретателю памятник…

Чулки капроновые были уже в пятидесятых, но стоили они недешево, а петли спускались от одного вздоха. Поэтому существовали бесчисленные точки по поднятию петель на капроновых чулках, на специальных приборчиках. Дешево. Кроме того, каждый мог купить специальную то ли иголку, то ли спицу и сделать это собственноручно. У нас такая была. А какие были чулки! Сначала они были только со швом, что, конечно, очень красиво, но фраза «Посмотри, как там сзади» повторялась по сто пятнадцать раз на день. Стоило шву чуть перекоситься, и ноги казались кривыми… Правда, потом появились, слава богу, чулки без шва, а те, что со швом, вышли из моды. Одно время была еще модна фигурная черная пятка. Ступенчатая. Хуже всего, что чулок мог отстегнуться где угодно, начинал предательски сползать. Приходилось плевать на приличия. Постепенно чулки, на которых спускались петли, были заменены рижской сеточкой. Не рыболовной, крупной, в которых любят снимать женщин с низкой социальной ответственностью; просто вязка мелкой сеточкой; петли не спускались, чулки рвались дырочкой, которую можно было прихватить лаком для ногтей или просто канцелярским клеем. Колготки я впервые увидела в 1968 году в магазине «Подарки» на улице Навои и долго не могла понять, что это такое. Первые колготки были плотными. Не нейлоновыми. Тогда же в моду вошли чулки узорчатые, необыкновенной красоты. Совершенно шикарные. Только у спекулянтов. Не чулки. Мечта.

После появления капроновых чулок появился и капрон, в смысле ткани. И сразу вошел в бешеную моду. Посмотрите «Карнавальную ночь»: костюмы Гурченко — это и есть мода 1955 года. Блузка с воротником-бантом или стоечкой и спущенными с плеча рукавами-фонариками, сарафанчик из шотландки или просто юбка-солнце-клеш, туфли на высоких каблуках — шпильки появились чуть позже. Вот модный портрет тогдашней молодой девушки. Для дам постарше в моде были блузки с воротником и манжетами с машинной вышивкой ришелье. Правда, сначала женщины не поняли, что прозрачный капрон требует, как ни крути, того, что называется чехлом, и если блузку еще можно было надеть на комбинацию, то платье… мда. Носили поначалу. Потом сообразили. Мое выпускное платье было из бирюзового нейлона с золотыми брызгами на чехле из голубого пике, которое можно было носить как отдельное платье, вот так! Мужчины еще носили летом коломянковые или чесучовые костюмы. (Как я жалею об отсутствии коломянки сейчас, это нечто: по виду вроде серой парусины, только из чистейшего льна, такое платье — воплощение стиля и элегантности. А чесуча — чистейший тоже, только шелк, и очень тяжелый. И толстый.) Костюм — мечта.

Я имею в виду: вот бы сшить сейчас… Да где взять?

Дамы сходили с ума сначала по креп-сатину, потом по креп-марокену, потом — по панбархату на шифоне, но эта ткань была чисто вечерней, хотя наши модницы ходили с зонтиками, веерами и в панбархате на Алайский, где клубнику и урюк им отвешивали старогородские модницы в панбархатных платьях национального покроя, из-под которых выглядывали ханатласные иштан. Подобные картины страшно развлекали мою матушку, когда мы с ней ходили на базар. Но я до сих пор помню одну даму в театре в золотистом панбархате, который поразил мое десятилетнее воображение…

И тут… и тут наступает эра стиляг!

Не подумайте, что в отсталом Ташкенте стиляг не было. Еще какие были! Дело в том, что их там тоже преследовали, но как-то вяло. Не с таким рвением и не с таким пылом. Меня в школьной стенгазете — за челку, Ленку Беляеву — за брюки… Вялый Восток, вялый… Ни тебе пылких дружинников с ножницами, как в Москве, ни тебе разборок…

Да за что?!!

Сами подумайте: узкие, чаще черные юбки, блузки с короткими рукавчиками-кимоно или на манер мужских рубашек (очень моден был белый китайский поплин). Хвосты. Туфли на каблуках. Все. Мужчины были несколько живописнее: клетчатые или светлые пиджаки, брюки 19 сантиметров, туфли на манке, галстук «пожар в джунглях», обезьяна под пальмой, бывшая мечта моего сына; была в Америке, не нашла… И грива! Кок, зачесанный назад. Тарзан.

Ходили. И я ходила. Только без хвоста — ох как я пожалела, что волосы отрезала. А сестры-близняшки Слуцкие щеголяли хвостиками, и никто им был не указ. Репрессий то есть не было.

Впервые я встретила будущего мужа на Бродвее в умопомрачительных штанцах цвета морской волны и таки шириной 19 сантиметров, что при его росте 196 сантиметров и, следовательно, длинных ногах… Позже я узнала, что у него дома шла перманентная война местного значения. Стоило оставить штаны без присмотра, как идейная мама расставляла швы… Стоило идейной маме отвернуться, как рукастый сын все возвращал на круги своя…

В общем, такой истерики, как в Москве, не было, а тут подоспел студенческий фестиваль 1957 года, и веселье вместе с новыми модами выплеснулось за пределы столицы. Правда, последствиями веселья стала вспышка сифилиса (до тех пор случаи были, но не в таком масштабе) и множество детей фестиваля, которым, ввиду необычного цвета кожи, приходилось нелегко…

Зато в моду вошли кринолины. Платья и юбки на пышных подъюбниках, а поскольку в Ташкенте меры не знали, то, бывало, юбки стояли едва не параллельно земле, образуя нечто вроде пачки. Самая моя мода. В пятьдесят седьмом мне было 12, в пятьдесят девятом — 14. Юбка из ярчайшего ситца с фестивальными мотивами на нижней юбке из бесчисленных слоев марли, розовая бязевая блузка, прическа «я у мамы дурочка» из крашенных «Лондатоном» волос, карандашные стрелки в уголках глаз, белые чешские лодочки на семисантиметровых шпильках, духи «Может быть» — королевишна!

Носили. И были счастливы. Наряды стоили недорого, ситец — копейки. Шитье недорого. Никто не ведал ни про Армани, ни про Дольче-Габбана, ни про Ива Сен-Лорана… А про Шанель избранным было известно, что она «номер пять»…

В шестидесятых присущая пятидесятым женственность стала уходить. В моду вошли платья-трапеции, отделка косичками из ткани, геометрические узоры; иногда платья шили просто из квадратов разного цвета ткани, иногда — белый перед, черная спина, иногда — наоборот, так называемые день и ночь. Правда, при этом в моду вошли удивительные вытачки, очень выгодно обрисовывавшие фигуру, от груди по косой до середины бедра. Свекровь жаловалась, что очень много ткани берет, но красота — страшная сила…

И обувь. Говорят, далеко не во всех Республиках СССР была такая обувь, но в Узбекистане точно была!

Началось со второй половины пятидесятых. На Ташкент просыпался бесконечный дождь обуви самых различных фирм и стран. Боже, какая это была обувь! Никогда, ни в каких магазинах потом и сейчас не найдешь такой обуви — куда там вашим лабутенам и Джимми Чу за миллионы!

Фасоны были необыкновенные. Красоты необыкновенной. Кожа тонкая. Замша. Лак. Комбинация замши с лаком. Шпильки. Шпильки-рюмочки (тогда говорили «гвоздики»). И никаких уродских платформ. Само изящество. Очень красивый мысок. Узкие, но не идиотские длинные носы, как в девяностые. Стильные. Правда, потом платились мы изуродованными навеки ногами. (Однажды, уже в двухтысячные, молодая женщина спросила меня, правда ли, что узкие мысы портят ноги. Я молча скинула сабо и показала свой ужас. Она ахнула, но, боюсь, подействовало это на нее мало.)

Туфли можно было купить в любом магазине. Хоть в старом универмаге. Хоть на Кирова. Хоть в ЦУМе. Хоть на Алайском. Хоть на Чорсу. Одно время была кампания уценки. Польские туфли продавались по 10 рублей. Из тех, что без уценки, чешские стоили 20—25, французские 40—45, немецкие «Саламандра» — до 40 рублей, самые дорогие, английские, стоили 52 рубля, недостижимая мечта, так и не реализованная… Мой муж, тогда зеленый студент, но помешанный на стиле (темный костюм, белая рубашка, черные туфли), носил обувь исключительно французской фирмы «Клерже», и никак иначе. Много лет спустя в Ницце я видела обувь этой фирмы и купила бы… да только это было не то, совсем-совсем не то, рыжее, с мыском в дырочку…

Когда я вспоминаю, какие туфли мы носили, себе не верю. Причем обувь могли продавать просто с лотка, на улице, перед магазином или просто на рынке, а одно (очень недолгое) время ее можно было взять в кредит, как телевизор. Мама пошла и набрала обуви мне и себе. Белые ботинки, осенние туфли, черные шпильки…

Потом вдруг вся обувь исчезла и появилась только в шестьдесят третьем или четвертом, но снова Франция, Германия, Чехословакия, Польша, Италия… У меня были даже голландские, шикарные, фиолетовые. В период исчезновения обувь продавали по предприятиям; муж и свекор, работавшие на заводе «Фотон», притащили на выбор с десяток пар. Размер у нас был одинаковый, мы и навыбирали…

Тогда и настала эра готовой одежды. Австрийские нейлоновые блузки (нейлоновые сорочки для мужчин вместо прекрасных китайских и вьетнамских, иногда даже с фрачными манжетами). Кримпленовые платья. Джерси, костюмы и пальто. Венгрия, Чехословакия, Польша… Мини… миди…

Уже в семидесятых в моду вошли сапоги-чулки, пальто из… очень красивой клеенки, импортные, японские зонтики, свитера-«лапша» (вязка такая), даже золотые и серебряные, у меня был серебряный, который ужасно царапал шею. Потом сафари, потом джинса… Куда девалась женственность?

Но самое главное все-таки — ташкентская действительность.

Хочешь модную шмотку? Зонтик? Хрусталь? Сумку? Туфли? Марш на ипподром. Там все, что твоей душе угодно, и милиции в голову не приходит никого гонять. Как и на Чорсу. Идешь от Хадры между рядами торговцев. Если ничего не подошло — отойди в закоулки, там опять же все и даже больше. И милиция не гоняет. Это вам не туалеты московского ГУМа! Это Ташкент, братцы!

Но женственность ушла навсегда. Нет, мода осталась. А вот женственность… Я с ностальгическим умилением смотрю на джинсы в облипочку: у тогдашних стиляг в два раза шире были, и то им жизни не давали. Но насчет дырок я кремень. Ваши голые пузы и щиколотки, ваши дырки с торчащими нитками, ваши кеды к дорогим платьям, ваш унисекс, пардон — путь к инопланетянству.

Как же яростно нынешние женщины убивают в себе женщин! Недаром нынче платья носят мужчины! А так вам и надо! Пустот в природе не бывает, тут же заполняются… Печально.

БАБЕТТА И НАЧЕС

Недавно на канале «Доверие» слушала я передачу «Вспомнить все». Речь шла о прическе бабетта, названной по имени героини фильма «Бабетта идет на войну». Фильм вышел в 1959 году. Актриса Юлия Рутберг, рассуждая по этому поводу, ничтоже сумняшеся заявила, что бабетта пришла на смену косичкам, косам, кренделькам из кос, которые носили в СССР, поскольку другие прически не приветствовались.

Вот так. Не приветствовались. Все ходили с косами.

Рутберг (я специально посмотрела) родилась в 1965 году. То есть до сознательного возраста ей оставалось лет десять как минимум. Интересно, откуда столь глубокие познания? И что за гнусная манера, появившаяся в последнее время, хаять советскую власть и описывать жизнь при СССР, как в казарме: сказано всем носить косички — носят косички…

У меня тут явное преимущество: я родилась в сорок пятом. Не претендуя на лавры эксперта по прическам, должна сказать, что многое помню.

И да, возможно, в деревнях девушки носили косы. Подчеркиваю: девушки. И да, в среднеазиатских кишлаках девушки абсолютно точно носили косички (много) или косы. А замужние женщины в тех же деревнях забирали волосы в узел на затылке. Мало того. Прикрывали косынкой. Как и замужние среднеазиатские женщины. Косынка, лихо завязанная концами сзади.

А вот в городе… ни у одной женщины из тех, кто меня окружал, не было никаких кос. Косички были у школьниц. У подавляющего большинства. Правда, моя подруга Вика ходила со стрижкой и челкой во весь лоб, и я не помню репрессий по этому поводу. Косички носили даже десятиклассницы. Что-то вроде полагающейся прически. И то до середины пятидесятых.

До войны, во время и некоторое время после советские модницы носили прическу в виде валиков по обе стороны пробора или одного валика надо лбом, остальные волосы свободно распускались по плечам. Валиков могло не быть, волосы распускались, челки носились редко.

На смену такой прическе пришел перманент, или шестимесячная завивка, покорившая практически все женское население СССР. Носили такую завивку почти все. Волосы, расчесанные на прямой пробор и уложенные узлом, — типичная прическа учителей, врачей, райкомовско-обкомовско-официальных дам. Такая прическа идет далеко не всем. Вот Элине Быстрицкой и Людмиле Чурсиной — очень. Помните фильм «Неоконченная повесть»? Там парикмахер делает героине потрясающе красивую прическу «карла доннер», по имени знаменитой певицы и актрисы, героини фильма «Большой вальс». А она ее размачивает, и мне каждый раз ужасно обидно. Ей так шло!

Во всех картинах пятидесятых мы видим актрис с перекисной шестимесячной. Почему перекисной? Да потому что волосы осветляли перекисью водорода, красили красным стрептоцидом (когда его запретили, он исчез из аптек), хной и басмой. Почему-то очень многие женщины становились блондинками. Позже были краски «Гамма» и «Рубин». Импортные краски появились в начале шестидесятых. Гэдээровский «Лондатон», например. Безумно модным был цвет махагон, то есть красное дерево. Тогда же появились и польские шампуни. «Лондатоном» я навеки испортила себе волосы, бывшие до того красивого пепельного цвета. После употребления краски они безвозвратно потемнели, уж не знаю, почему.

Завивку делали не только в парикмахерской, но и домашними способами. Бигуди тогда я не видела, они не продавались. Волосы завивали либо плойкой, которую сначала нагревали на плитке (потом появились электрические), либо на папильотки: бумагу сворачивали в несколько слоев, навивали на нее влажные волосы и завязывали бумажку узелком. Это обычно делали на ночь. Чем это удобно — спать на папильотках легче, чем на бигуди.

При этом я хочу сказать, что никто и никогда не преследовал и не осуждал женщин с прическами вместо косичек.

Потом началась «противостиляжная» кампания. Мужчины-стиляги носили коки в виде львиной гривы, женщины — хвосты. Вот хвосты осуждались в рамках той же самой кампании. Но уже через несколько лет, в конце пятидесятых, мои одноклассницы спокойно носили хвостики в школу и на уроках, сама я постриглась (косу потом поменяла на собрание сочинений Брехта у продавца книжного пассажа, потому что тогда косы как раз вошли в моду), и опять же хоть бы кто слово сказал. Самым сложным было выпросить разрешение на стрижку у родителей. Я дождалась, когда мама была в санатории, и насела на папу, из которого вила веревки. Когда мама приехала, я уже ходила с модной стрижкой, сделанной у парикмахера-грека. В Ташкенте было очень много греков-эмигрантов: прекрасных портных, сапожников, парикмахеров и т. д.

Правильнее добавить, что с появлением бабетты сменилась мода. Женщины укладывали волосы в затейливый узел, называвшийся в СССР «вшивым домиком». В моду также вошли начесы, то есть тупирование. Я сама носила. Некоторые девицы превращали головы в огромные шары. Такой начес, как заметил один мой друг, действительно назывался «взрыв на макаронной фабрике». Была также прическа «я у мамы дурочка» — нашим людям в остроумии не откажешь. В бабетты подкладывали чулки, тряпочки, консервные банки, чтобы держали форму. И да, потом в моду снова вошли косы. Приплетные. Косы укладывали короной на голове или делали так называемые халы — монументальные прически, которые очень полюбились партийным дамам и работницам торговли. Они еще долго носили халы.

На смену косам пришли шиньоны. Нечестные продавцы кос и шиньонов иногда делали то и другое на клее, и стоило попытаться вымыть изделие — оно просто слипалось в неопрятный ком. Так случилось с моей однокурсницей. Она должна была идти на очень важную для нее встречу и одолжила косу у другой, очень состоятельной однокурсницы. Коса стоила бешеных денег — 25 рублей. Вернувшись домой, она, как человек порядочный, решила косу «постирать». Ну и получила то, что получила. Бедняжке пришлось покупать новую косу.

Тогда на столбах стали появляться объявления о покупке волос, тогда же и я очень выгодно поменяла свою косу, поскольку по врожденной лени не могла представить, что вожусь с прической, а Брехта я любила гораздо больше, чем моду.

И подробнее о шиньонах. Об искусственных тогда не помышляли, все было натуральным. Шиньоны, хотя по-английски это просто «низко уложенный пучок» или собранные на затылке волосы, были довольно короткими. Завитки или прямые волосы на специальной сеточке. В пучок их не укладывали, а крепили на затылке. Шиньоны тоже стоили недешево, у меня так и не случилось.

Парики — это уже семидесятые. Я жила в Москве, и если честно, не помню, чтобы кто-то из моих коллег носил парик. Но в принципе — носили. Это сейчас купить легко, а тогда — не очень.

Да, была еще и химическая завивка, гробившая волосы — концы становились «мертвыми». Один раз сделала — не знала, как волосы к жизни вернуть.

Так или иначе, никаких команд и указаний относительно ношения кос не поступало. Да и стиляжная кампания закончилась. Когда я пыталась смотреть фильм «Стиляги», меня распирало от возмущения. Герой приходит в магазин, а там — одни серые и черные костюмы. Можно подумать, не наши мальчики носили яркие ковбойки и рубашки фасона «кормящий папа» — это квадратный вырез и две пуговки по обеим сторонам выреза. Не носили красных или черных рубашек, вошедших одно время в моду. Не надевали брюки шириной 19 сантиметров, невзирая ни на какие кампании!

Школьники носили!

Можно подумать, я не щеголяла стоявшим торчком кринолином, который надевался под юбку из цветастого фестивального ситца… Это в Ташкенте. Наверное, в Москве было еще круче.

Могу только повторить мое любимое изречение: чем моложе блогер, тем хуже ему жилось при Сталине.

Повторюсь: отвратительная, появившаяся в последнее время манера мазать дегтем советскую эпоху. Наверное, это выгодно, не может быть невыгодно… за деньги и мать родную не пощадишь.

«ЖИЛЕТТ» — ЛУЧШЕ ДЛЯ МУЖЧИНЫ НЕТ

Знаете, когда я впервые узнала слово «жилетт»?

Прочитав лет в семь роман Кассиля «Великое противостояние», ставший моим любимым у этого автора. Сейчас его почти не помнят, а тогда огромным успехом пользовались его книги, особенно «Кондуит и Швамбрания». Но я больше любила «Великое противостояние», удивительно смелый для своего времени роман. О предвоенном, военном и послевоенном времени. Оттуда же я узнала о табличках «Осторожно, листопад»…

— Скоро и звезды полетят… — говорил, увидев эту табличку, один из героев.

Позже о бритвах «Жилетт» я читала у Зощенко и Булгакова, очевидно, о них знали все, кроме меня.

Мало того, я понимала, что это бритвы, но предположить не могла, что это бритвы безопасные, поскольку в то время безопасных бритв не видела в глаза. Ну не было их в доме, а скорее всего, и в Ташкенте.

Зато в каждом доме был широкий кожаный ремень, вовсе не для телесных наказаний, а для правки бритв.

Опасных.

Вряд ли кто-то из нынешнего поколения пользуется опасной бритвой. Складной. Острейшей. А тогда пользовались все.

У папы тоже был такой широкий ремень. Одним концом его привязывали к дверной ручке, второй просто держали в руке. Новую бритву сначала точили на оселке, затем доводили на ремне с пастой ГОИ для чистки пуговиц, пряжек ремней на солдатских мундирах, ну и для правки бритв, затем просто на ремне.

У папы была роскошная золингеновская бритва, купленная у сына маминой приятельницы, отслужившего в Германии в составе контингента советских войск уже после войны. Как сейчас помню: шикарный синий с золотом футляр, костяная ручка и смертоносное лезвие.

Бритье обычно занимало у папы где-то минут сорок, не меньше (включая правку бритвы), а завершалось обтиранием одеколоном. «Тройным» или «Шипром».

«Шипр» еще так-сяк, но «аромат» «Тройного» был трудновыносимым. Им же заправлялись такие специальные автоматы в универмаге на Бродвее. Опустишь монетку — тебе в лицо пшикает гадостно пахнущий одеколон.

Домашние, не дожидаясь одеколонного финала, поспешно разбегались кто куда. Но спасения не было. Дамы (все три) дружно жаловались и ныли. Папа стоически терпел. Мама называла «Тройной» радостью алкоголика. По-моему, с полным основанием. Тем более, что стоил он копейки.

На моей памяти опасные (клинковые) бритвы были в обиходе больше 10 лет. Безопасные бритвы, вытеснившие опасные и изобретенные тем же Жилеттом, появились в нашем доме в конце пятидесятых. И уж конечно, не фирмы «Жилетт». Тогда таких и вообще не было. Только советские «Нева» и «Балтика», весьма далекие от совершенства. Они, по-моему, изначально не были острыми. Впрочем, может, в других домах было по-другому, не ручаюсь за точность.

Потом, уже в семидесятых, появились бритвы «Спутник», они были получше. В пакетиках было по пять лезвий.

Электро- и механические бритвы появились в шестидесятых, но особой популярностью не пользовались. Покупали их обычно в подарок.

Неизменными оставались «Тройной» и «Шипр»…

Потом стали выпускать одеколон «Саша», почти такой же противный, как «Тройной». Правда, был одеколон «Кремль», дорогущий…

Об одноразовых станках речи не шло. Это сейчас они в большом употреблении.

Недавно муж купил пару пакетиков с лезвиями. Я посмотрела фирму. Тот же «Жилетт». Наши лезвия исчезли, и, полагаю, безвозвратно. Хотя…

Прочитала, что опасные бритвы снова в моде и спрос неуклонно растет. И авоськи тоже в большой моде, особенно в странах Восточной Азии.

Все возвращается на круги своя.

Этакий круговорот вещей в природе…

ЧТО УГОДНО ДЛЯ ДУШИ

Шла торговка мимо рынка,

Спотыкнулась о корзинку.

В этой маленькой корзинке

Есть помада и духи,

Ленты, кружева, ботинки —

Что угодно для души?

Что хотите, то берите,

Губки бантиком держите,

«Да» и «нет» не говорите,

Черно с белым не берите…

Вы поедете на бал?

Что-то вспомнилась детская считалка. «Что угодно для души»… Детство мое. Тогда так считались, когда в прятки играли.

Мне часто говорят: «А у нас было не так». Ну конечно, было не так. Времена другие. Сначала потруднее, потом полегче, потом опять потруднее, потом… не дай бог жить в эпоху перемен. Так я об эпохе перемен редко пишу и даже вспоминаю с отвращением. А тогда времена перемен, в смысле войны, закончились, и стали люди потихоньку вставать на ноги.

И женщины, как все женщины, мечтали об украшениях. С украшениями было не очень. Если у кого из эвакуированных и было по приезде в Ташкент золото, все меняли на продукты. Какое-то золото наверняка оставалось у местных жителей, но тоже не копи царя Соломона. С детства помню перстни самоварного золота с красными стеклышками и браслеты того же золота на руках узбечек. В ювелирных, конечно, золото продавалось, но очень мало кому было по карману. До сих пор в антикварных группах я вижу янтарные брошечки: ягодка и два листочка, две ягодки и два листочка, все в таком роде. И здоровенные янтарные жуки. Даже не серебряные. Но очень-очень распространенные. Даже у нас дома была веточка. Янтарные же бусы, либо огромными шарами, либо толстыми дисками, предназначались исключительно для взрослых, чаще всего — полных дам. Мне они ужасно не нравились, и, видимо, отсюда пошла моя нелюбовь к янтарю вообще, но у нас в доме их не было. У сестры было несколько ниточек крошечного речного жемчуга. Брошка в виде цветка, по-моему тоже не серебряная. Мама не надевала ничего. Все твердила: либо золото-серебро, либо не нужно ей. Золота-серебра она не нажила. Кроме одной позолоченной серебряной брошки-булавки. С камешками. Которая и хранится у меня в качестве фамильной драгоценности. Вообще же с бижутерией тогда было не очень. Наше министерство легкой промышленности иногда такое выдавало… Помните кулон главной героини в фильме «Калина красная»? Нагрудный портрет «Незнакомки» Крамского. Так вот, он у нас во всех отделах галантерейных магазинов лежал. Тоже искусство…

Нужно отдать должное ювелирам: в огромных количествах выпускались так называемые брошки-бары (в виде палочек), а также серьги и кольца с горным хрусталем в серебре, камень тоже был весьма эффектен. Пятидесятые… Но в основном в серебро вставлялись стеклышки. Позже — корунды. Корунды вставлялись и в золото. Почти всегда. Подлинные камни не вставлялись, хотя Урал, да тот же Ангрен, где добывали фиолетовый кварц, иначе говоря, аметисты. Нет. Вставляли синтетические выращенные корунды под аметисты, сапфиры, рубины и александриты. Иногда александриты выращивались гидротермальным методом, из-за чего меняли цвет, как настоящие. Правда, изделия с брильянтами продавались. Дешевизна была баснословной. Я имею в виду золото, хотя взвешивали изделия вместе с грошовым камнем. Золотое кольцо с корундом шло по цене французских туфель, и даже дешевле. Уже в шестидесятых золото временами исчезало, а потом появлялось, но уже по другой цене, естественно не пониженной.

Ну а у нас, детей, были свои «драгоценности».

Самая главная, конечно, и самая вожделенная — бусики (именно бусики) из кёльрейтерии. Такое название трудное, что я даже его записала, поскольку все время забываю. Кёльрейтерия — очень красивое дерево. По-моему, сейчас в Ташкенте совершенно исчезнувшее. А тогда у нас во дворе было целых два: в самом начале двора, перед почтовыми ящиками и в палисаднике Людмилы Яновны Дехто. Ни того ни другого давно нет. Цвела кёльрейтерия желтыми кистями. Мелкие цветочки. Глаз не отвести. Вот на месте увядших цветочков вырастали очень красивые треугольные, похожие на цветы физалиса розовые коробочки с твердоватыми ягодками внутри. Самым главным было их добыть, пока коробочки не успевали засохнуть, а ягодки не успели созреть. Из зеленых они становились коричневыми и совершенно дубовыми. Тогда они валялись под ногами, но их не брала ни одна иголка. Лезть на дерево для меня было абсолютно невозможным. Поэтому я страстно мечтала о бусиках. Иногда удавалось уговорить мальчишек, и они сбрасывали подсохшие кисти на землю. Набрать ягод нужно было много — они совсем мелкие, размером с ягоды бузины. Их нанизывали на длинную нитку, которую можно было несколько раз обернуть вокруг шеи. Потом они все равно высыхали и становились некрасивыми. Как, видимо, и рябиновые. Но рябина в Ташкенте точно не растет. А вот кёльрейтерия оставалась вечным материалом для бусиков. Даже для грядущих поколений. Интересно, что вместе с временами менялись и украшения. Появлялись новые материалы. Я прочитала про пояса из кеток. Такого мы не делали. И для несведующих: кетки — это конфетные этикетки, слово переходило из поколения в поколение, но вряд ли известно в других местах. Мы кетки бережно собирали и хранили в коробках. Иногда менялись. Кетки тогда были большой редкостью, потому что конфет в кетках почти не было, а главным лакомством были подушечки и монпансье, которые в кетки отродясь не заворачивались. Ни на какие пояса такую драгоценность не тратили. И насчет ногтей из лепестков космеи: да вы что!!! Это позднее новшество. Никакого маникюра из космеи, тем более что она у нас и вообще во дворе, да и во всей округе не росла! Вишнями губы красили, да, сережки из черешни — сам бог велел, еще можно было сережки из крылышек клена, а вот колечки… везло тем, у кого была медная проволока. У меня как раз была. И папа мне сделал колечко. Да еще зачистил концы проволоки, чтобы я не укололась! Как ни крути, а драгоценность!

Позже, в санатории, я впервые в жизни увидела настоящее детское колечко у девочки-узбечки. Даже не знаю, из какого металла, но кольцо было типа обручального, с выгравированными на нем узорами. Я немедленно примерила и еле сняла, хорошо, что снялось. Вообще у девочек-узбечек очень часто были проколоты уши, а в них — настоящие, хоть и простенькие сережки. В школу их не надевали.

А уж когда зацветали одуванчики, а чаще — распускались колоски, тут уже все форсили венками. Венок хоть кому придаст красоты! У нас во дворе чаще плели венки из колосков, в которых каждая девочка казалась королевишной. Элегантнее, чем из одуванчиков…

Но это все так, подручные средства. А ведь были и настоящие сокровища!

Моя первая драгоценность: собака из неизвестного науке материала, скорее всего пластмассы. Подарена Сашкой из дома через два от нашего. На мой первый и единственный день рождения, на который собрали гостей. Много гостей. Собаку (вернее, голову собаки) я приколола к праздничному платьицу, белому, полотняному, вышитому розочками. И куда она потом подевалась?

Неиссякаемым источником украшений был шара-бара. Для неташкентцев — старенький узбек на ослике с тележкой. В тележке сокровищ было… точно что угодно для души. За пустую бутылку (только не от масла) можно было получить китайский шарик, нечто вроде воротника на испанских картинах, называемого брыжи, только складывающегося с помощью двух палочек от мороженого, шарик на резинке с опилками внутри, вертушку, пистолет, дудочку, пистоны и пробки — страшное оружие, взрывающееся от удара и давления. Но главное — брошечки! Латунные брошечки красоты неописуемой! Ах, какие у меня были брошечки! Две туфельки на цепочке! Веер! Цветочки, счетом три, но маленькие! Это вам не бусики из кёльрейтерии вертеть! Это уже солидный запас драгоценностей.

А еще сокровища можно было добыть в киосках «Союзпечати». Тогда среди девиц моего возраста были страшно модны белые голубочки на иголочке. Поскольку застежки не было, то и терялись они со скоростью звука. Стоили 10 копеек до реформы 1961 года. Тогда я дружила с Валей Тимофеевой, жившей на Энгельса, в несуразном доме, мимо которого ходил трамвай. Любовь мамы к дочери была безграничной, и потому она не считая давала нам обеим денежку на союзпечатские сокровища. Помню еще двух слоников из белой пластмассы на цепочке, прикрепленной к белой планочке. Застежка была. Я думала, что вообразила себе это, но на днях посмотрела старую-престарую комедию «Она вас любит» с Вициным, Сухаревской, Ширвиндтом и увидела там точно такую брошечку. Чуть не прослезилась от умиления.

Но самым большим моим сокровищем был черный эмалевый мавр в эмалевых желтых панталонах со сверкающими камешками, с кривой сабелькой в руках и красном тюрбане с «бриллиантами». Брошка продавалась в ювелирном на Алайском. Стоила пять (!!!) рублей, немыслимая сумма, и не видать бы мне ее как своих ушей, если бы мама не уехала в санаторий. Папа деньги дал беспрекословно. Брошка просто чудо. Я ее берегла пуще Алмазного фонда.

А потом появились цветные тонкие проводки, из них кольца получались куда эффектнее!

Позже, гораздо позже в моду вошли брошки на пальто. Прикрепляли их прямо к воротникам. Купить было негде — дефицит, но друг соседки и приятельницы мамы стал делать такие брошки из обрезков пластмассы. На фоне белого ромба лепилась абстракция из желтой, розовой или голубой пластмассы, и все это прикреплялось к пальто обычной английской булавкой.

Я такую раздобыла (три рубля) и ходила гордая-гордая, и все мне завидовали (абстрактные узоры были последним писком), пока брошку не сперли в гардеробе Дворца пионеров (там одежду просто вешали в шкафы без номерков). Я приуныла. Но тут же воспрянула духом, взяла у соседки еще одну брошку и по-прежнему драла нос.

А у взрослых были свои моды на бижутерию. Все с ума сходили по чешским брошкам фирмы «Яблонекс» — здоровым блямбам из латуни со стеклом. Правда, стекло сверкало. Но я, раз и навсегда воспитанная мамой, только презрительно фыркала. И фыркаю до сих пор. Они продаются за антиквариат. Многие любят.

И раньше еще очень любили плетенные из бус чешские воротнички и колье.

Но тут настала эра синтетики и пластмассы. А вместе с ней вошло в обиход новое слово «клипсы». Ой, как же наши девушки любили пластмассовые клипсы: красные, желтые, голубые, белые кругляши, треугольники, обручи-подвесы, и все пристегивались к ушам просто защелкой. Клипсы терялись быстро, но и стоили недорого, всегда можно было купить новые в галантерейке.

А пластмассовые бусы! У меня были черные с красным, из бусин вперемешку с кубиками, верх изысканности… И ведь носили! Не только дети, кому перепадало, не только молодежь — взрослые дамы! Никогда не забуду бусы жены проректора транспортного института. С какой гордостью она демонстрировала мне, девятикласснице, светящиеся бусы, которые носила не снимая. Бусы, видимо, были смазаны фосфором, что, конечно, было очень «полезно»… Вот где ужас-то.

Тогда же я раскопала на Алайском уцененку, где продавали откровенный металл. В смысле брошек-сережек-колечек. За гроши. Из брошек выходили шикарные пряжки на туфли, каких ни у кого не было, а источник я ревниво оберегала. Да и кому могло в голову прийти, что такой средневековый шик — и в уцененке?!

Конечно, все мы выросли, пластмасса вышла из моды, как и чешские брошки, но все-таки было еще одно странное поветрие, которым увлекались именно девушки: бумажные бусы.

Технология была проще простого: брались обложки глянцевых журналов большого формата, лучше «Огонька», и резались на узкие треугольники во всю обложку. Потом треугольники скатывались в нетугую трубочку начиная с основания, так чтобы вершина оказывалась наверху (простите за каламбур). Вершина приклеивалась простым канцелярским клеем, а всю бусину можно смазывать лаком для ногтей. И поскольку внутри бусины пустота, следует нанизать на нитку. Носили! Пол-Ташкента носили! Включая меня. Вот это и удивительно. Но это быстро закончилось. Странная мода, тем более что разнообразных бус было хоть отбавляй. И недорого. О Сваровски, конечно, никто и не слышал. Откуда?

Все миновало. Теперь мы солидные дамы, носим золото-серебро, про бумажные бусы не вспоминаем.

Хоть про молодость вспоминаем, и то прекрасно!

P. S. И все-таки у меня хранится подвенечное платье, простенькое, из белой шерсти, чуть выше колен, покроя «принцесс», с длинными рукавами, сшитое свекровью и расшитое по лифу и манжетам жемчугом. Я купила несколько ниток искусственного жемчуга, будущий муж всю ночь терпеливо пришивал бусины… даже не оторвались до сих пор. Вопреки всем приметам, ничего страшного не случилось. У меня даже сохранилась такая нитка. На память. И выточенная мужем на токарном станке диадема, к которой пришили фату…

ЛЮДИ ГИБНУТ ЗА МЕТАЛЛ

В полном смысле слова. Гибнут. Соблазн велик. Слишком велик. Увидеть. Схватить. Унести.

И очень немногие задаются вопросом: а дальше что?

Все, о чем я поведаю сейчас, — чистая правда, и если еще живы старые работники ПО «Фотон», подтвердят каждое мое слово.

ПО «Фотон», в которое входил завод электронной техники, ранее именуемый электроламповым, был одним из ведущих предприятий города. Вторым после завода имени Чкалова, иначе говоря, восемьдесят четвертого. Находился он неподалеку от Сквера, в центре города, а часть его работников, включая директора, главного инженера и главного механика, жили на Навои, 14. В соседнем доме жили работники восемьдесят четвертого завода.

В объединение входили завод, ОКБ, ЦКБ «Герметик» и филиалы в Чирчике, Советабаде, Дустлике.

Конечно, то, что произошло на «Фотоне» в середине шестидесятых, было строго засекречено. Честное слово, засекречено. Тайна следствия называется.

Но когда и что в Ташкенте оставалось секретом? Нет, оно, разумеется, оставалось. Может, четверть часа, может, полчаса…

Наутро весь город знал, что на «Фотоне» нагло сперли 14 килограммов золота. В слитках, в смысле кирпичиках.

Сперли с концами. Проломили стену хранилища драгметаллов и умыкнули.

Наши доблестные правоохранители бились как могли. «Фотон» — завод режимный, так просто не пройдешь; всем было ясно, что сработали свои, но ни золота, ни злоумышленников не нашли. Как в воду канули.

Власти тут же отреагировали: сняли замдиректора по режиму. Красивая, говорят, была женщина, пострадала ни за что. По словам моей подруги Натальи Горбатенко, Анна Ефимовна Дидикина была очень хорошим человеком. Она предупреждала об уязвимости стены, но когда ее проломили, Анну Ефимовну сделали крайней. То есть стрелочником. Несколько лет она работала на другом предприятии, а в 1979 году вернулась в ОКБ. Как-то рассказала Наталье о своей обиде.

Прошло семь лет. В милицию явился термист завода Иван К. и сказал, что больше не может жить с таким грузом на душе.

Оказалось, что все это время золото мирно лежало в одном из бесчисленных закоулков завода и что у К. были сообщники, имена которых история скрыла. Оказалось также, что, стащив кучу золота, новоявленные воры попросту не подумали, куда ее девать и кто все это купит. Я уже не говорю о том, что преступление считалось хищением государственного имущества в особо крупных размерах, за что полагалась высшая мера с конфискацией.

Интереснее всего, что сам Иван был высококлассным термистом, то есть специалистом по обработке металла, и зарплаты, премии и тринадцатые получал соответственные…

Вот скажите: на кой ему все это нужно было?

Когда я спросила у мужа насчет сообщников, тот мрачно ответил:

— Степаныч. Только не сообщник, а прихлебатель.

Степаныч был мужем его тетки и тоже работал на заводе. Как-то он явился домой в новых плаще и ботинках и сказал, что это подарок Ваньки.

Вряд ли их расстреляли. В конце концов, сами явились, золото отдали. Но 15 лет себе обеспечили… Позже этот случай был описан в детективе ташкентских авторов Валерия Низяматова и Юрия Соломонова «Операция „Аурум“». Правда, в детективе наша мужественная милиция ловила воров, пустившихся в разгул и разврат и внезапно заживших не по средствам. (Интересно, каким образом воры сбывали золото. В Ташкенте столько зубных техников бы не нашлось…)

И тут муж спросил: а я бы на их месте неужели не поддалась бы?

— Нет, — твердо ответила я. — Потому что думаю о том, что будет дальше.

— А если бы нашла чемодан с деньгами?

— Нет. Потому что потерявшие непременно бросятся искать и непременно найдут, и хорошо, если в живых оставят.

В общем, я давно поняла, что глубоко в душе у меня есть что-то вроде планки: вот это мое, а это чужое. К своему я отношусь трепетно, к чужому — никак. Однажды я зашла к знакомому товароведу и увидела, как в Бешагачском универмаге готовят деньги для сдачи инкассаторам. Там денег было — море. Я смотрела, и честное слово, как на клочки бумаги. НЕ МОЕ.

Поэтому рассказала я мужу одну историю времен начала девяностых. Рассказала впервые.

Как на всяком предприятии, относящемся к электронике, в нашем отделении были драгметаллы: золото, серебро, палладий (приравнивается к платине). И как во всяком отделении, у нас была ответственная за хранение ценностей. С нашей я приятельствовала.

Однажды она отзывает меня в сторону и говорит, что у нее появились излишки. 150 граммов палладиевой проволоки.

Вообще, каждый знает, что излишки куда хуже недостачи, потому что недостача может быть и случайной, а излишки попахивают воровством.

Она спросила меня, что делать и нельзя ли как-то проволоку продать. Вынести проблемой не было. У нее имелась так называемая папка, то есть штамп в пропуске, разрешавший не досматривать обладательницу на вахте.

Сначала, честно скажу, задумалась. Даже нашла продавца. Потом поняла: с моим везением и умением торговать в два счета окажусь в местах не столь отдаленных. Потому это дело свернула и больше никогда-никогда-никогда…

Зато сплю спокойно. Не жили богато, не… начинать.

А ВАС ГРАБИЛИ?

Меня, конечно, не так чтобы грабили. В истинном смысле слова. Но бывало всякое. В основном в Ташкенте.

Впервые я столкнулась с криминалом, если можно так выразиться, лет в четырнадцать. Происшествие, скорее, комическое, но тогда нам было не до смеха.

В те благословенные времена у нас, как у каждой семьи, где шить не умели, была портниха. Чудесная женщина Анна Ивановна, жившая на Алексея Толстого, в уютном домике. Они с мужем всегда напоминали мне старосветских помещиков, с той ужасающей разницей, что у них оба сына погибли на фронте. Дореволюционная обстановка, сказочный садик… Я очень любила там бывать.

Лето, пришли мы к вечеру, когда не так жарко. Анна Ивановна завернула платья в газеты, получилось два больших свертка, и пошли мы обратно. Идти не так далеко, с полчаса ходу, примерно от Пушкинской до Малясова.

В Ташкенте и летом темнеет довольно рано. Шли мы уже в сумерках. А нужно сказать, что наш район очень малолюден. И всегда был тихим и малолюдным. Идем, а сзади увязался какой-то тип. Мама и говорит, что нам лучше идти по мостовой, там светлее. Представляете, дошли мы до самого нашего дома. Все окна открыты. И тут возник этот дебил, который тащился с нами бог знает сколько кварталов, и протягивает руку, мол, сверточки давайте.

Я тут же заслонила собой маму и как заору:

— Па-а-а-а-а-а-апа! Скорее, нас тут грабят!

Мама тоже ожила и заголосила:

— Але-е-е-еша! Сюда!!!

Папа высунулся в окно и заверил, что уже бежит.

Тип немедленно смылся. Говорю же, дебил. Явно не вор. Так, решил на халяву поживиться.

Обошлось.

Потом я много лет жила без происшествий. Пока однажды не вернулась домой мама. Была у нее сумка, кожаная, жесткая, с металлической окантовкой поверху. Приходит она и растерянно протягивает сумку. Кожа с одной стороны аккуратно вынута из-под окантовки. Не разрезана. Именно вынута. Кошелек, конечно, тю-тю. Это вам не Кирпич какой-нибудь. Мастер. Ничего не скажешь.

И снова тишина, пока мне не дали командировку в Москву. В Москве в то время жил муж, аспирант Бауманского. Я обрадовалась, полетела. Оказалось, что муж, который всю жизнь был неравнодушен к канцтоварам, купил несколько одинаковых записных книжек. Солидных. Назывались «Записная книжка москвича». В хорошем переплете, со схемой метро и графами для имени и адреса владельца.

Заполнить ее я не успела. К счастью. Там же, в Москве, и сперли из сумочки. Явно приняв за кошелек.

Со второй повезло не так. Я успела ее заполнить именами, и номерами телефонов, и адресами. Правда, на первой странице ничего не написала.

Эту сперли уже в Ташкенте. Я мирно ехала к свекрови, на четвертом троллейбусе, уже собиралась выходить, как меня дернули. Всполошенная дама:

— Девушка, девушка, у вас из сумки что-то вытащили! Я сама видела!

На вопрос, почему же она меня не толкнула, последовал недоумевающий взгляд. М-да.

Интересно, что в обоих случаях кошелек остался цел. Книжки показались чем-то более солидным.

Но самая блестящая попытка была в магазине, рядом с работой. На Дархан-арыке. По соседству был гастроном. Девчонки тогда обедали вместе, я и пошла купить что-нибудь к обеду. Пакетов тогда не было, несу в руках. И тут мне навстречу — Голливуд. В смысле красавец. Идет, в упор на меня смотрит, и вдруг… часы «Полет», подарок мужа, сами собой расстегиваются и падают на пол. Смотрю — они у него в руках. Я ахаю, роняю свертки, выхватываю у него часы. Так и не поняла, что это было…

А потом муж завел блат в «Детском мире». Который на Лубянке. Не нужно думать, что там продавали только детские товары. Бывали взрослые, да еще какие! И раздобыл мне сумку. Самую красивую из всех, что у меня были. Она у меня и сейчас есть. Зеленая с золотыми искорками, из какого-то пластика. Жесткая. С широкой коричневой пластмассовой окантовкой, такими же квадратными ручками и без замка. Нужды не было. Возьмешься за ручки — и костяшки пальцев касаются окантовки.

Едем мы с мамой в трамвае. Толчея. И чувствую, как кто-то дотрагивается до руки, в которой сумка. Я отвожу руку. Снова чьи-то пальцы. И тут до меня доходит.

— Мама! — объявляю я на весь трамвай. — Это меня грабят!

Немая сцена.

Вору невдомек: в сумку залезть невозможно. Слава те, не разрезали.

С этой сумкой у меня было еще одно приключение. Я приехала к мужу в общежитие Бауманского в Бригадирском переулке. Общежитие огромное. Лето, идет ремонт, в коридорах полно шкафов.

Я вышла на общую кухню, что-то готовлю. Следом пришел муж, принес то ли соль, то ли перец.

Когда мы вернулись в комнату, сумки не было. Обратные билеты, паспорт, немного денег.

Метались мы, метались… бесполезно. И милицию звать бесполезно.

Не знаю, что меня толкнуло открыть стоявшие в коридоре шкафы. В одном стояла сумка. Все цело, кроме денег. Рублей двенадцать. Я так поняла, это жившая в соседней комнате аспирантка. Больше там никто не жил — все разъехались на лето. Ну… нашлась сумка, и ладно. Не в суд же на аспирантку подавать.

Следующая кража — 15 рублей. На Госпитальном. Из сумки. Я как раз туда приехала вельвет покупать. Там очень хороший магазин тканей был. Осталась без вельвета. Представляете, сколько стоили ткани в те времена?! И 15 рублей были суммой немаленькой.

А вот резали мне сумку в начале восьмидесятых. На ташкентском ипподроме. Тогда там была абсолютно невероятная толкучка, где имелось все. Как в Одессе. И главное — милиции там не было как класса. Ее, впрочем, не было и на рынке Чорсу, тогда Октябрьском, где тоже можно было много что купить. Абсолютная благодать.

Я приехала из Москвы, как всегда, с кучей просьб и чужими деньгами.

И оказалась такой дурой, что взяла с собой очень модную торбу из жатой искусственной кожи. Из Грузии привезли, изделие тамошних артельщиков. Там был кошелек, а горловину торбы я зажимала рукой. Вдвойне дура.

Вижу хрусталь, который тоже просили привезти. И тут создается некий людской водоворот, в котором застревает торба. Я резко выдергиваю ее, подхожу к продавцу и присаживаюсь на корточки. Спрашиваю цену. И тут продавец испуганно лепечет:

— Ой… у вас сумка…

Я поворачиваю торбу, в ней небольшой разрез. До подкладки не добрались. Кошелек цел.

Мы с этой женщиной переглянулись, и чего-то так страшно стало. Аж ноги задрожали. Но я мужественно купила хрусталь, пошла дальше, все нашла, что нужно, меня явно оставили в покое.

На этом все мое общение с криминалом закончилось. Почти.

Последнее было в конце восьмидесятых, и тут уж не до шуток.

Тогда я еще давала уроки, и среди моих учениц была дочь завпроизводством магазина «Океан». Чему я была очень рада, хотя денег брала с нее не больше, чем с остальных. Просто в эпоху всеобщего дефицита у меня появилась некая отдушина. Так продолжалось три года. Потом девочка закончила школу, и мы распрощались.

Еще через несколько лет звонит мне приятельница и по совместительству школьный преподаватель английского, которая и прислала мне ту ученицу.

Оказалось, что та, ошалев от папиных денег, влюбилась в женатого мужчину, который вовсе не собирался разводиться. Тогда она заманила его жену в машину, где пустила в ход нож. Женщина погибла, мою бывшую ученицу арестовали и отправили в тюрьму…

Отца жалко. Он был совсем неплохим человеком.

Мне до сих пор не по себе.

Вот и весь криминал…

ТЕ, КОГО ЛЮБЛЮ

Иногда мне кажется, что если бы в советском обществе было поменьше запретов и поисков врага, мы бы не деградировали с такой скоростью. Взять хотя бы Португалию. Там ведь тоже был диктаторский режим Салазара. И почти что железный занавес. Кстати, Салазара обзывали фашистом, и он-таки союзничал с Гитлером. На тех условиях, что ни один немецкий солдат на португальскую землю не ступит. И, пользуясь этим соглашением, спас десятки тысяч евреев… И фашизм разным бывает.

Даже после его смерти, а в стране его очень чтут, страна не разложилась. Ничего не рухнуло, никто не стал отделяться, никакого алкоголизма, а социальные льготы — так просто на высоте.

Так вот, если бы в нашей стране каждый мог носить брюки такой ширины, какой хочется, прически делать любые, слушать любимую музыку, свободно ездить за границу, может, люди и поняли бы, что там тоже тротуары не вымощены золотом и с неба не валятся доллары… И перестали бы мечтать о халяве.

Если бы нашим актерам выплачивали не два доллара, а 50 суточных, может, они не стали бы брать с собой кипятильники и супы в пакетиках и позориться в гостиницах?

К сожалению, за границу выезжали дипломаты, иногда киноактеры (на фестивали) и культовые театры вроде Большого, Мариинки, МХАТа, а также танцоры и певцы фольклорных ансамблей и циркачи. А простые люди были уверены, что Лондон существует в теории. А на практике… кто его знает…

Идеологию нужно вводить микродозами. А не обухом и топором. И это хорошо поняли на Западе.

Я уже писала: был такой писатель Всеволод Кочетов. Мне он, кстати, нравится. «Братья Ершовы», «Журбины» — советская классика. И написал он роман «Чего же ты хочешь?», за который порядочные люди ему руки не подавали. А зря, между прочим. Потому что он оказался провидцем. Он понял, что СССР рухнет не в результате войны ядерной. В результате идеологических операций. Так и случилось.

Не пойму, зачем следовало бороться с музыкой, театром, модами… не боролись бы — может, и не произошло бы катастрофы…

А если из официально дозволенной современной музыки только «Ритмы зарубежной эстрады» раз в год, да и то чуть не под утро, то и результат налицо…

И это я про семидесятые. Что уж говорить о пятидесятых. Да мы и имен никаких не знали, и кто бы нам рассказал! В шестидесятых было чуть полегче, даже пластинки кое-какие выпускались. Но в общем слово «джаз» было хуже красной тряпки для быка. Помните «Мы из джаза»? Вот именно. А Эдди Рознер так даже посидеть успел. И вообще, джазовые ансамбли считались вторым сортом, чем-то низкопробным. Пусть они пользовались огромным успехом у публики, все равно — фэ!

И Утесов — фэ. Хотя если очень честно — я всегда была равнодушна к Утесову, но в данном случае мое мнение вряд ли что-то значит. И Цфасман — фэ. А ведь Цфасман был необыкновенно талантлив, и я его имя чту и помню. Наверное, про него уже и забыли все. Гениальный был пианист и композитор! В те суровые времена посмел посвятить сюиту Бенни Гудмену! А его фантазия на тему Гершвина! The man I love! Ну, про Рознера даже не говорю. Вообще — никто, ничто и пошлость несусветная.

Мне как-то классе в седьмом попалась наша книжка про джаз. Вообще музыка дегенератов, растлителей детей, пьяниц и наркоманов.

И никакие уверения, что это на самом деле музыка угнетенных классов, а именно негров, — не срабатывали. Откровенная чувственность музыки раздражала и вызывала подозрения. Хотя в книге перечислялись направления джаза, и это было большим благом: я хоть в чем-то начала разбираться.

Ну, про рок-н-ролл вообще страшно вспоминать. За такое и дружинники могли забрать. И из комсомола исключить. И в поле зрения КГБ попасть.

Вот как сейчас помню: школьный вечер. Ставят пластинки, зачастую контрабандные и купленные у фарцовщиков. В кругу начинают танцевать буги-вуги или рок-н-ролл, причем весьма приблизительно — кто такому обучал?! Подсмотрели в фильмах или на чьей-то вечеринке. Это в Москве. А в Ташкенте вообще прогресс был весьма ограничен. Ну, энтузиасты были, кто спорит. Но это тоже в шестидесятых — семидесятых. А в нормальной жизни рок-н-ролл неразрывно был связан со стилягами. А кто такие стиляги? А-а-а-а-а, то-то и оно. Плесень. И не нужно руководствоваться одноименным фильмом, который я считаю вопиющей фальшью: в жизни все было куда проще и страшнее. Тут же начальственный окрик или набегают дружинники…

Если я за челку попала в стенгазету, а Лена Беляева за брюки — на комсомольское собрание (я-то комсомолкой не была, мне фиг что сделаешь), то уж за рок-н-ролл и буги-вуги…

Я только через десяток лет узнала, что «Я поднимаюсь на сто второй этаж, там буги-вуги лабает джаз» — это знаменитый «Сан-Луи блюз»… Уже в старших классах мода пошла на «Маленький цветок» Сиднея Беше и «Серебряную гитару». И пластинки выпускались с мелодиями зарубежной эстрады, и иногда туда удавалось протащить что-то действительно настоящее…

А я впервые услышала вещь, которая стала моей на всю жизнь, в исполнении Бори Шамшидова — удивительно талантливые дети у Мины Борисовны, и музыке не учились, а как играют. Собрались мы втроем у Шамшидовых, Боря, его младший брат Алик и я. И сыграл мне Боря Гершвина «Тот, кого люблю». Да-да, которую Цфасман исполнял. Со мной так бывает. Услышу что-то, увижу, прочитаю — и пропала. Вот и пропала на всю жизнь. За что искренне благодарна братьям.

А потом был Пресли.

Не так давно мне попытались объяснить, что Пресли — это попса, а вот нынешний рок — это да. Ох… обожаю поспешные выводы невежд, мнящих себя современными людьми.

Пресли есть рок-н-ролл классический. Современный рок — скорее, социальный. Заметьте, никто не говорит, что это рок-н-ролл. Просто каждому овощу — свое время, а я, как уже сказано, консерватор. И поклонница так называемого рокабилли.

Прошу учесть: я не вдаюсь в подробности теории джаза и западной музыки тех времен. Просто пишу о тех, кого люблю. А люблю я многих. Перечислять — дня не хватит. Не стану писать об Армстронге, Элле Фицджеральд, Нэте Кинг Коуле, Бинге Кросби, Билли Холидей… нет. И это даже не Билл Хейли (помните Rock around the clock, который мы по незнанию именовали «Рок вокруг часов»? ). Я напишу о тех, без которых жизни не мыслю.

А было это совершенно точно в десятом классе. Был у меня знакомый парень, Алик Савельев, буквально помешанный на «зарубежной эстраде», царство ему небесное. Он был своим человеком в доме ташкентского музыканта Юрия Живаева, брата ташкентского же музыканта и композитора Евгения Живаева, у которого тоже было много записей и пластинок, и даже встречался с сестрой жены Юрия, только чтобы быть поближе к источнику. Всякими правдами и неправдами он доставал пластинки и, нужно сказать, весьма в этом преуспел. Ну и разбирался он в музыке и исполнителях, нужно сказать, в миллион раз лучше меня.

Я-то больше по классической музыке…

И вот приходит он ко мне, и напал на него приступ невиданной щедрости. Оставил послушать несколько пластинок. И среди них — диск Элвиса. В золотом конверте. С фотографиями певца. Господи, что со мной творилось! Я смотрела на красивого, молодого, талантливого человека и видела ту жизнь, какой у меня никогда не будет. Ну что взять с меня, я же не знала ничего…

А песня, которая меня сразила, называлась I wish you, I need you, I love you.

В моей жизни было много случаев, когда я влюблялась с первого взгляда, или с первой ноты, или с первого слова. Вот это был именно такой случай.

Элвис Пресли — моя любовь.

На всю жизнь.

Я никогда не могла понять одного: почему молодые, красивые, талантливые, которым так много дано, сдаются наркотикам и алкоголю? Уходят так рано. Почему? Что их гложет?

Впрочем, я натура не творческая, где уж мне понять…

Я знаю одно: мне безумно жаль того, кто столько лет владеет моей душой. Я по-прежнему его люблю. И моя многолетняя мечта: добраться до Мемфиса, поклониться могиле, положить цветочки.

А такой диск и у меня есть. Сын подарил. На день рождения. Спасибо ему. Купил в букинистическом отделе.

Иногда и в магазине кое-что удавалось купить.

И перепала мне маленькая пластинка с песнями Фрэнка Синатры.

Много позже по телевизору стали показывать старые американские мюзиклы с Синатрой и Джином Келли, обаятельным актером с хорошим голосом. Там Синатра совсем молодой. Маленький, худенький, а голос…

Но до этого было далеко, а на пластинке были Strangers in the night, что можно одинаково красиво перевести как «Странники в ночи» и «Чужие в ночи». Это, конечно, прекрасная песня. Но покой я потеряла, услышав другую:

The world we knew (over and over)

Мир, который мы знали (снова и снова)

Over and over I keep going over the world we knew,

Once when you walked beside me,

That inconceivable, that unbelievable world we knew,

When we two were in love…

And every bright neon sign turned into stars,

And the sun, and the moon seemed to be ours,

Each road that we took turned into gold!

But the dream was too much for you to hold…

Now over and over I keep going over the world we knew,

Days when you used to love me…

And every bright neon sign turned into stars,

And the sun, and the moon seemed to be ours,

Each road that we took turned into gold!

But the dream was too much for you to hold…

Now over and over I keep going over the world we knew,

Days when you used to love me…

Over and over I keep going over the world we knew…

Снова и снова я окунаюсь в мир, который мы знали:

Когда-то ты шла рядом со мной,

И мы узнали тот непостижимый, невероятный мир,

Мир взаимной любви…

И каждый яркий неоновый знак оборачивался звездой,

И солнце и луна, казалось, принадлежали только нам,

Каждая выбранная нами дорога становилась золотой!..

Но мечта была слишком прекрасной, для того чтобы ее удержать.

И вот снова и снова я окунаюсь в мир, который мы знали,

Дни, когда ты была так привязана ко мне!

И каждый яркий неоновый знак оборачивался звездой,

И солнце и луна, казалось, принадлежали только нам,

Каждая выбранная нами дорога становилась золотой!..

Но мечта была слишком прекрасной, для того чтобы ее удержать.

И вот снова и снова я окунаюсь в мир, который мы знали,

Дни, когда ты была так привязана ко мне…

Снова и снова окунаюсь в мир, который мы знали…

Это подстрочник, очень аккуратный, можно сказать буквальный.

Позже я пересмотрела немало фильмов с Синатрой. Мне по фигу его связи с мафией, его личная жизнь, его слабости и пороки.

Он великий певец. И это главное. Великий потому, что умеет затронуть те самые струны, которые у нас называются душой.

Недавно мы по «Скайпу» поспорили с Мариком Лейбовичем. Он говорил: Синатра — номер один, я говорила — Пресли. Кончилось тем, что мы друг другу стали петь, а голоса у нас сами понимаете… но пели. Прямо через океан. По «Скайпу»… Орали так, что на шум прибежал муж — думал, кого грабят или убивают…

Ой, как же я люблю их обоих! (И Марика тоже!)

А все-таки он не первым «Нью-Йорк, Нью-Йорк» спел. Вторым. После Лайзы Минелли.

Я помню, как впервые увидела и услышала эту смешную долговязую девчонку. По телевизору. В Ташкенте. В ГДР была тогда такая передача «Кипящий котел». Вот там я ее увидела. Платьице на ней было… с пышной юбкой, коротенькой. Ноги длиннющие. Голос — конец света.

Первую пластинку Лайзы Минелли я увидела в киоске на Ленинградском вокзале.

Это необыкновенная женщина. К сожалению, всеми силами пытающаяся повторить судьбу матери. Джуди Гарленд. А у той был потрясающий голос и совсем неплохая внешность. Помните «Волшебника страны Оз»?

Или бремя славы далеко не всем по плечу? Обидно.

А Лайза… я так и не могу решить, кто лучше поет «Нью-Йорк, Нью-Йорк». А «Кабаре» пришлось смотреть несколько раз, потому что каждый раз, послушав Минелли, я забывала обо всем и сюжет как-то ускользал. Вот и нельзя ее красивой назвать, а для меня она красавица! Для меня она лучшая на свете певица. У меня от ее голоса сердце замирает.

Вот это самые любимые мои певцы. И как-то удивительно, что есть люди, называющие себя певцами и вколачивающие в асфальт звезды собственного имени. Я всегда таким поражаюсь. Но нет предела ни людской глупости, ни людскому самомнению…

ТВИСТУГЕ

До сих пор не пойму, почему вся мощь советской идеологии, включая комсомол, партию и СМИ, была направлена именно на рок-н-ролл и буги-вуги. Правда, они и у себя на родине считались непристойными и аморальными, а старшее поколение просто травило Элвиса Пресли, всячески его проклиная и стараясь запретить. Но там хоть брюк не распарывали, хвосты не отстригали и из комсомола (а заодно из института) не исключали. У нас же попросту предавали анафеме, а главным идейным врагом считался джаз. Карен Шахназаров в своем фильме ничего не преувеличил. Лозунг «Сегодня ты играешь джаз, а завтра родину продашь» был актуален во все времена, невзирая на то, что и главный герой, и реальные поклонники джаза резонно уверяли, что это музыка угнетенных.

При этом на экранах шел фильм «Серенада солнечной долины», где играл оркестр Глена Миллера, а «Чаттанугу» исполняли представители угнетенного народа, и все это не запрещалось и не вырезалось — парадокс!

Нужно сказать, я впервые увидела, как танцуют рок-н-ролл, годах в семидесятых, где в телевизоре показывали акробатический вариант. До этого — только в фильмах, где танец неумело изображали всякие алкоголики, тунеядцы, хулиганы… которых вешали на доску позора.

Потом вдруг произошло второе явление чарльстона. Сам танец был очень популярен в двадцатых годах прошлого века и тоже не встретил одобрения. Распущенность сплошная.

И тут в начале шестидесятых показали то ли чешский, то ли польский клип на песенку «Бабушка, научи меня танцевать чарльстон», где симпатичная девушка уговаривает старенькую бабулю «завести старенький граммофон» и вспомнить молодость.

Как ни странно, власти к чарльстону отнеслись довольно спокойно. Я танцевала чарльстон на выпускном в школе, а потом на собственной свадьбе. Гости до сих пор вспоминают. Кстати, ни в каких википедиях об этом не пишут. Странно.

Одновременно со вторым пришествием чарльстона народу стали упорно навязывать финскую групповуху — танец летка-енка. Народ выстраивался в цепочку, танец был довольно легким. Прыжок вперед, еще три прыжка, ноги влево — ноги вправо.

Танец приживался плохо. Да так и не прижился.

И тут стоим мы с Томой Корсунской на улице, подходит к нам сосед Равиль и объявляет о новом танце. Твист называется.

Туфли у него черные, узконосые, блестящие, и такие он ими кренделя выделывает, что я аж задохнулась от зависти. Мне ни за что не освоить!..

Оказалось, освоила.

Не так уж и сложно.

Да, насчет «твистуге». Идешь, бывало по улице, а там самопальные музыканты бренчат на гитаре и орут во всю мочь:

— Твистуге! Э-э-э-э-э-э! Э, твистуге, лалалалала. О-о-о-о, твистуге…

Тут мне стало интересно. Что это есть такое — «твистуге»?

Но не подошла. Не спросила.

Зато мой ученик не подвел.

— Татьяна Алексеевна, а вы слышали новый танец? Твистуге называется.

И принимается орать, словно в последний раз поет.

Я больше и спрашивать не стала. Хотя ничего не поняла.

Ясность внесла моя коллега, как выяснилось, большая поклонница Чабби Чекера, короля твиста.

Просто это называлось Let’s twist again. И альбом у него назывался Twisting around the clock. По аналогии с Rock around the clock. И когда мы были такими же дурачками, как они, считали, что это «Рок вокруг часов». А это — «Рок круглые сутки». Как и твист.

Даже фильм такой есть, «Твист круглые сутки». С Чабби Чекером, правда не в главной роли.

Интереснее всего, что на твист хоть и косились и даже фырчали, всё не так яростно, как на рок. Прошла стиляжная кампания. Овчарок отозвали.

Мало того, стали появляться советские твисты. И с какими исполнителями!

Песня Бабаджаняна — Дербенёва «Лучший город земли» в исполнении Муслима Магомаева в течение месяца транслировалась по радио, но ее внезапно запретили. Инициатором запрета был Никита Сергеевич Хрущёв: «Твист о Москве? Запретить!» Через несколько месяцев, в октябре 1964 года, Хрущёва отправили в отставку. По преданию, поэт Леонид Дербенёв как-то пришел на радио и сказал: «Ну вот: Магомаев сделал все что мог. Хрущёва сняли. Будете теперь давать нашу песню в эфир?» Ответом стала «реабилитация» песни.

Песня Полада Бюль-Бюль Оглы на слова Онегина Гаджикасимова «Ты мне вчера сказала». Чистейший твист.

А Бабаджанян взял и написал «Королеву красоты» (слова Анатолия Горохова). И кто только ее не пел! Начиная с Муслима Магомаева. Мало того, Гайдай, окончательно «обнаглев», мало того что сделал Бывалого учителем твиста (причем его инструкции вполне правильны), еще и попросил Зацепина написать песенку про медведей в ритме твиста.

Где-то на белом свете, там, где всегда мороз,

Трутся спиной медведи о земную ось…

И все. Как цензура ни старалась, а Бывалый и медведи остались.

Началась эпоха Брежнева.

При котором не запрещали твист.

Даже советский.

Только эпоха твиста продлилась недолго. И слава Чабби Чекера оказалась не такой блистательной, как у Пресли или, скажем, Льюиса. О нем если и не забыли, то почти не помнят.

Но ведь было, было, было…

Зато сейчас не танцуют. А прыгают. Друг против друга.

Иногда и в одиночку.

Иные нынче времена…

МЫ И ПОСТУПКИ

Да, все мы совершаем поступки. И неблаговидные тоже. Я не утверждаю. Я полагаю. Но вот вопрос: если перед вами маячит соблазн совершить неблаговидный поступок и при этом остаться абсолютно безнаказанным, что вы сделаете? Решитесь оклеветать друга, очернить подругу, увести чужого мужа, изменить своему, завести любовницу, украсть деньги при условии, что никто ничего не узнает?

И все-таки я бы воздержалась. Даже при условии, что никто ничего…

Первое дело — совесть. Чересчур чувствительная. Было пару раз. И поступки-то не глобальные. А она меня жрала похуже пещерного медведя. С тех пор и закаялась.

Второе пришло позже. Боязнь гнева Божьего. При всем при том, что я твердо верю: Бог един, а все религии создали люди, и всякая подлость вернется к тебе же бумерангом. Закон бумеранга неотвратим. Может, это немного не в тему, но я точно знаю, что настоящие бабки, колдуньи и ведьмы (не те, что дают объявления в газету, а истинные, коих немного) крайне редко исполняют обряды черной магии, в полном убеждении, что все прилетит обратно, и не только им, но и детям и внукам.

Вот и я верю в закон бумеранга. Иногда он осуществляется очень быстро, иногда через много лет, только наказание неотвратимо. Опять же по себе знаю. Смешно, конечно, но было же!

Выхожу из подъезда. Навстречу — чудище лесное. Пьяное вусмерть, фиолетово-синее, в лохмотьях, на лбу повязка. Рвется в подъезд, бормочет что-то о каком-то дружбане.

Я всего-то крикнула консьержке, что у нас гость незваный, и вышла.

Перешла дорогу. Иду мимо торгового центра. Дорога вымощена плиткой, все ровно. Я не знаю, как, но спотыкаюсь, плюхаюсь во весь рост лицом вниз, не успеваю удержать голову, стукаюсь лбом. Обратно меня привезли на скорой, и если не считать нормальной одежды, в остальном я казалась близнецом-сестрой чудища. Вплоть до фиолетово-зеленой физиономии и повязки на лбу.

Но это так, легко отделалась. На самом деле закон бумеранга беспощаден, потому что гнев Божий беспощаден. Видела я. Много чего видела. Видела, как у человека, совершившего гнусность по отношению к женщине, ничем этого не заслужившей, родилась дочь с сильным отставанием в развитии. Видела, как у женщины, не признавшей и ни разу в жизни не увидевшей внучку только потому, что та была иной национальности, началась тяжелейшая болезнь.

Можете смеяться надо мной. Считать суеверной, невежественной ханжой, но я всегда помню про молниеносную болезнь и смерть жены человека, предавшего и развалившего страну, и нездорового внука лидера, позволившего эту страну разворовать…

Уж там, кажется, и средства были, и возможности…

Иногда все случается очень быстро, иногда ждать приходится очень долго. Но отмщение Господне существует.

Просто многие считают, что бумеранг прилетит в облике огненной молнии и поразит святотатца. А на самом деле все гораздо проще. И страшнее.

Я человек не воцерковленный. Хожу в церковь редко, и то после службы. Молиться не умею, знаю только «Отче наш». Но твердо верю, что Бог един, что оскорблять его немыслимо, что гневить Бога нельзя и нужно совесть иметь.

Даже если никто не увидит и не узнает о твоем пусть и малом, но преступлении.

НАИВНОСТЬ И ПОРЯДОЧНОСТЬ

Удивительно, как это люди сами себе ставят всяческие рамки и ограничения… Ключевые слова — «сами себе». Никто, кроме себя.

При всей моей любви к камням и украшениям я лелею несколько «не», существенно обедняющих мою жизнь. Но через себя не перескочишь. А кое-что вообще идет из детства.

Скажем, в детстве мама всячески пресекала мои попытки выпросить какую-нибудь брошечку или колечко из латуни (сороковые), объясняя, что истинная леди носит исключительно золото, в крайнем случае серебро, а бижутерия есть моветон.

Ну и все. В детстве у меня еще были контрабандные брошки, одна так и вообще шикарная. Эмалевая (пять рублей!!! Очень большая сумма). И бусики из семян кёльрейтерии, зелененькие, в молодости — даже бусы из обложек «Огонька», была такая мода, бумажные бусы, и моднейшие пластиковые. Но во взрослом состоянии — ни-ни. Мамины заветы. Поэтому выставленные в группах люцит, бакелит, сапфирины, чешская бижутерия разве что вызывают некую ностальгию. Не более того. Заметьте. Я ни в коем случае не порицаю любые увлечения; наоборот. Я исключительно о себе. О своих идиосинкразиях.

Еще одно «не»: я крайне редко ношу украшения с насекомыми. У меня есть одно кольцо с бабочкой. Несколько бабочек в коллекции португальского серебра с эмалью, но их я точно не ношу. Тоже детство. В моем бедном детстве взрослые украшения были непозволительной роскошью. Серебро выпускали со стеклышками, исключением был обожаемый мной горный хрусталь. Броши-бар, запонки, серьги. Редко-редко кольца. Но почти в каждом доме были трогательные листочки и листочки с вишенками из плавленого или прессованного (не знаю) янтаря. Многие женщины носили янтарные бусы — большие шары или грубо рубленные шайбы. Но почему-то в моде были огромные латунно-янтарные пауки. Которых я побаивалась. Хотя в детстве ловила бабочек и стрекоз, привязывала на ниточку бронзовиков и пускала летать, как все школьники Ташкента, воспитывала шелковичных червей, омерзительных на вид, особенно перед окукливанием: жирные, зеленоватые, бррр. Выросла — идиосинкразия цветет буйным цветом, к насекомым не прикоснусь, носить не буду. И точка.

И поскольку мне до слез жаль животных, ни за что не стану носить вещей из кости, панцирей черепах, клыков и бивней. Как вспомню, что черепахи во время войны гибли тысячами, поскольку служили единственным источником мяса, а собирать их было легко, как маму корчило при одном упоминании о деликатесе — черепашьем супе, не могу. Просто никак.

Камни только натуральные. И при этом не обязательно бриллианты))) Я очень люблю, скажем, агаты. Особенно ботсванские. Расцветки!!! Невероятные! Кто-то любит гранаты, кто-то жемчуг, я помешана на турмалинах (самых разных), опалах и изумрудах. Как магнитом тянет.

Почему-то равнодушна к тому же жемчугу. Люблю только рисовый — тоже детство, у сестры был жгутик из речного жемчуга. Мелкого, мутного, с тех пор обожаю. Равнодушна к бирюзе и хризоколле, почему — не знаю. Название красивое — бирюза. Камень непрозрачный. Может, поэтому.

Равнодушна к кораллам. У меня есть несколько коралловых вещиц: камея, колечко, сережки, брошь с резными цветами, но любви особой не питаю. Есть люди — фанаты коралла. Я им немного завидую.

Терпеть не могу пуссеты. Даже если сама вещь нравится. А вот не могу, и все тут. И еще винты не люблю. Английский и французский замки — это мое.

Очень люблю браслеты и редко ношу. Возможно, потому, что однажды потеряла шикарную змею, серебряную с рубиновыми глазками. Расстегнулся замок, и все. В подсознании осталось.

Ну вот такая я, вся загадочная))) Дева. Этим все и сказано. Забила в голову какие-то правила и свято им следую. Неизвестно почему.

НЕТ ПРОРОКОВ…

Нет, пророки имеются. Именно в своем отечестве. И это не Джуна, не Кашпировский, не Чумак.

Просто есть люди, которые удивительно точно предсказывают будущее. Вернее, малооптимистичное будущее. Хоть бы когда предсказали молочные реки и кисельные берега. Нет. Это самое их малооптимистичное будущее стало нашим настоящим. Тик в тик.

Увы.

С некоторых пор я убедилась, что настоящие фантасты — пророки. Их немного, но они есть.

Я не стану распространяться о Жюле Верне, Моргане Робертсоне и даже Уэллсе, предсказавшем нашествие марсиан на мой родной город. Я о наших.

Беляева недаром называли русским Жюлем Верном. Количество предсказанных им в романах научных открытий огромно.

А своих научно-фантастических романах Александр Беляев предвосхитил появление огромного количества изобретений, хотя при жизни писателя его идеи часто расценивали как «научно несостоятельные» и «лишенные познавательного значения». Часть из них связана с освоением моря: подводные поселения и фермы, подводная съемка и телевидение, ранцы-буксировщики для пловцов («Подводные земледельцы», «Чудесное око»). Другая — с освоением космоса: пилотируемые космические полеты, выход в открытый космос, полет на Луну и орбитальные станции («Звезда КЭЦ», «Прыжок в ничто»). Также предсказаны достижения в биологии и медицине: создание новых органов человека, сохранение жизнедеятельности изолированных органов, трансплантология, операции на хрусталике, пластическая хирургия, управление настроениями и действиями живого организма, регулирование роста через воздействие на эндокринную систему; препараты, снимающие утомление и стимулирующие умственную деятельность; замораживание как способ временно приостановить биологическое функционирование («Человек-амфибия», «Голова профессора Доуэля», «Человек, потерявший лицо» и др.). Кроме того: радиолокатор, интроскоп/интравизор («Борьба в эфире»), беспилотные летательные аппараты («Властелин мира»), микробиологическое производство («Вечный хлеб»), искусственная шаровая молния и другое.

Но я о другом. Есть у него роман в двух вариантах: «Человек, потерявший лицо» и «Человек, нашедший свое лицо».

В принципе сюжет одинаковый. Только во втором варианте добавлены нотки идеологии. С намеком на США.

И что интересно, помимо очень интересной «эндокринологической» линии там с дается описание нынешнего нашего шоу-бизнеса (слово-то паучье какое). Сходство жуткое. Один в один. Как будто он в будущем побывал и нам пересказал. Вплоть до будущего Савелия Крамарова (это я так, но забавно). Герой романа из карлика, имеющего бешеный успех на эстраде, становится высоким, интересным… и никому ненужным молодым человеком. Изюминка пропала. Крамаров, страдавший от своего косоглазия, сделал операцию в США. Его перестали снимать. Изюминка пропала.

Известный детский писатель Николай Носов написал множество прекрасных детских книг. Эти книги сопровождали нас все детство, и я до сих пор помню содержание. Особенно «Витя Малеев в школе и дома» и «Веселая семейка».

Ну и Незнайку, конечно. Самая известная его трилогия.

За последнюю книгу, «Незнайка на Луне», тогдашние свергатели власти его сжирали заживо. Считая книгу подхалимством и пресмыкательством перед властями. Ему руки не подавали. Книга стала чуть не синонимом подобострастия, угодничества и лакейства…

Книга была опубликована в 1964—1965 годах. В ней со скрупулезной точностью описано наше настоящее начиная со «святых» девяностых. Рэкет, бандитизм, бездействие властей и полиции, повальное воровство, «дикий» капитализм. Словом, полный набор.

Вот откуда он все знал? Конечно, о распаде СССР он знать не мог.

Вот цитаты из «Незнайки на Луне»:

«Каждый, кто покупал «Газету для дураков», говорил, что он покупает ее не потому, что считает себя дураком, а потому, что ему интересно узнать, о чем там для дураков пишут. Кстати сказать, газета эта велась очень разумно. Все в ней даже для дураков было понятно. В результате «Газета для дураков» расходилась в больших количествах.

— А кто такие эти полицейские? — спросила Селедочка.

— Бандиты! — с раздражением сказал Колосок. — Честное слово, бандиты! По-настоящему, обязанность полицейских — защищать население от грабителей, в действительности же они защищают лишь богачей.

Таковы уж нравы у лунных жителей! Лунный коротышка ни за что не станет есть конфеты, коврижки, хлеб, колбасу или мороженое той фабрики, которая не печатает объявлений в газетах, и не пойдет лечиться к врачу, который не придумал какой-нибудь головоломной рекламы для привлечения больных.

Обычно лунатик покупает лишь те вещи, про которые читал в газете, если же он увидит где-нибудь на стене ловко составленное рекламное объявление, то может купить даже ту вещь, которая ему не нужна вовсе».

Теперь те, кто читал роман, в один голос твердят, что живут в «Незнайке на Луне».

Вот только Носова уже не вернуть. Чтобы ему все это сказать. И страна разорвана.

Всеволода Кочетова я очень люблю. Да-да. И всегда любила его романы «Журбины» и «Братья Ершовы». И фильмы по романам постоянно смотрю. Непонятно, как убежденный коммунист и сталинец сумел так точно определить приемы, которыми будет расшатываться наша идеология и уничтожаться страна. Все описано подробнейшим образом. В точности, как потом разворачивались события.

«Чего же ты хочешь?»

Предпоследний роман.

Травля Носова — чушь и мелочь по сравнению с тем, что делали с Кочетовым. Видите ли, судя по всему, что я о нем читала, у нас определенное родство душ и сходство характеров. Оба прямые, как рельсы, оба упертые, оба идут до конца.

Он и шел. А ему тоже руки не подавали. В числе травящих, кстати, был Басилашвили. Уже тогда.

По словам Роя Медведева, «роман-донос, роман-пасквиль Кочетова вызвал возмущение среди большинства московской интеллигенции и среди многих коммунистов Запада».

Ну, с Медведева что взять? Одиозная личность. Но ведь испугались даже власти. Роман вышел в журнале «Октябрь», главным редактором которого был Кочетов. Журнал расхватали за считаные часы. Я сама взяла в библиотеке, и мы с мужем были потрясены силой и, я бы сказала, стойкостью автора.

И все. Роман был напечатан всего раз, и то в Беларуси.

Боялись.

Кочетова затравили так, что он покончил с собой. Вроде бы у него был рак, но такие люди просто так не уходят. Он ничего не боялся. Он на фронте был.

Сожрали. Дружненько.

А теперь я в статьях читаю: «Сбывшееся мрачное пророчество Кочетова»…

Да только Кочетова не вернешь. И он уже не услышит.

Только недавно я смогла купить роман. Тот самый, белорусский. В память об авторе.

И кстати, до сих пор этот роман стоит очень и очень… Не странно ли?

Нет пророков в своем отечестве. Зато полно тех, кто готов их уничтожить и затоптать.

ОХОТА К ПЕРЕМЕНЕ МЕСТ

Разные мы с мужем люди… Нет, не то. Диаметрально противоположные. Во всем. Вот только год рождения у нас один. Петуха. Ну и со всеми вытекающими. Правда, прожили как-то. Пятьдесят шесть лет. Но тем не менее. Диаметрально противоположные.

У меня всю мою жизнь было две мечты. И обе сбылись. Я стала переводчиком. И я объездила много-много стран. Как только это стало возможным.

Стоит ли говорить, что мужа не выманить из дома никакими коврижками, посулами и обещаниями?

До того, как это стало возможным, я работала на режиме. И заходя, скажем, в поликлинику, с завистью посматривала на доску объявлений, где предлагались путевки в любую страну СЭВ. Нам не полагались. Нас не выпускали.

Знаете, что было самым любопытным? Каждый точно понимал, что, скажем, Лондон существует. И Париж. В теории. Где-то они точно есть. В теории. А вот на практике… Правда, все читали. Кино смотрели. И «Международную панораму». И «Клуб кинопутешественников». А так — где-то точно были.

Даже когда железный занавес окончательно рухнул, я еще несколько лет не решалась вылететь на волю. Пока издательство, на которое я работала, не предложило мне поехать в Чикаго, на книжную выставку. С предварительной остановкой в Нью-Йорке.

Вот тут-то у меня голову снесло. И завертелось. Несмотря на все дефолты. Тогда у меня было достаточно сил, чтобы работать на износ и получать не такие уж плохие деньги. По крайней мере для меня. И по крайней мере для того времени. Денег хватало ровно на то, чтобы раз в год куда-то уехать. А иногда и дважды в год.

Вот тогда я поняла, что путешественники бывают разные и, в моем представлении, делятся на три категории. Первые — смертельно уставшие от работы люди, которым ничего не нужно, кроме песка, солнца и моря. Ну и кружки с холодным пивом, конечно.

Их я понимаю. Всей душой. Но такой отдых не для меня.

Есть путешественники, которые без всяких путевок едут куда хотят, берут напрокат машину — и вперед. Это моя приятельница. Друг-француз потащил ее на Амазонку следить, как там черепахи откладывают яйца. Она там прожила месяц и столько интересного навидалась. А потом поехала в Намибию (оказывается, туда даже виза не нужна). И на фотосафари.

А мои знакомые врачи путешествовали по фьордам Норвегии. Я такие снимки видела. Снежинки диаметром в метр!

Но и это не для меня. К сожалению, сил нет, да и машину не вожу. Для такого путешествия необходим мужчина, в одиночку не осилишь.

Такие, как я, находят туроператора и едут куда глаза глядят. Бегают по городам и весям, фотографируют, магнитики покупают, жадно впитывают рассказы гида. А самое главное — счастье гулять по совершенно незнакомым улицам и даже при моем легендарном топографическом кретинизме оказываться у цели назначения. Делюсь: нужно спросить у прохожего, куда идти, чтобы попасть…

Прохожий показывает. Пройдя метров триста, нужно спросить еще раз. Потом еще. Так язык неизменно доводит до Киева. Иногда добираюсь на автобусе или даже лодке.

Когда муж случайно узнал о моих несанкционированных прогулках без гида и в одиночестве, пламя его гнева било в потолок.

— Ты?! Одна?! По улицам?! В незнакомом городе?! А если с тобой что случится?!! Где я буду тебя искать?!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Тогда я страшно удивилась. А зачем меня искать, если мне ничего не грозит? Один раз всего неудачно упала в ванной, да и то позвонила — страховка сработала идеально, претензий нет, сама виновата.

Правда, нужно сказать, что мне выпали самые благополучные для путешествий девяностые — двухтысячные годы. В последний раз я была за границей (во Франции) в 2014 году. Еще не было ни нашествия беженцев, ни безумного взлета цен на поездки. В Европе было тихо и безопасно. Мы, правда в компании, гуляли по ночному Амстердаму, ночному Брюсселю, ночному Лондону и даже вечернему Нью-Йорку, и никогда ничего.

А уж днем — абсолютное тихое счастье оттого, что я одна, никого рядом, никто не отвлекает и ждет тебя очередное чудо.

Вот и получилось: что заработала, то и проездила.

Как-то был у нас с мужем разговор.

— Умные люди деньги копят! А не шляются по свету и швыряют их черт-те на что! — бушевал муж.

Нужно сказать, я из-за границы ничего не привозила, кроме подарков друзьям и близким, как понимаете, недорогих. По магазинам в поисках шмоток не бегала. Тогда мне казалось, что к гробу багажник не прицепишь. И что главное — воспоминания.

— И ладно, — ответила я. — Буду старой, больной и дряхлой, ничего, кроме хлеба с кефиром, не понадобится…

Вот сейчас сижу размышляю. Так уж ли была права? Конечно, мне особенно ничего не нужно. Если не считать лекарств, конечно. Ну и средств на докторов… Сын, конечно, еще как помогает. Но не стыдно ли сидеть на шее у сына, промотав все сбережения, как гусар за рулеткой?

А иногда думаю: зато я такое видела, такое… И мыс Рока со страшно бурлившей под обрывом водой. И веселый студенческий город Коимбру. «Коимбра, чудесный наш город… сколько связано с тобою»…

И звенящий детскими голосами город Кентербери.

И суровые меловые скалы Дувра.

И дом адмирала Нельсона.

И Хэмптон-Корт, дворец Генриха VIII, где цветут поля нарциссов и куртины гиацинтов.

И аббатство Сен-Мишель, новое чудо света.

И город-праздник Синтру.

И город-шкатулочку Таормину, куда нужно подниматься на лифте.

И сказочный Толедо с узенькими улочками и светящейся картиной Эль Греко.

И Гроб Господень в Иерусалиме.

И вырастающий словно из-под земли Миланский собор.

И развеселый город Кельн, над которым не властна даже черная громада Кельнского собора, позади которого почему-то идут поезда.

И необыкновенный, фантастический город Геную.

И Вену… я люблю тебя, Вена, горячо, неизменно… С позолоченным Штраусом, с невероятной оперой.

И еще одну оперу. В таком же фееричном Будапеште.

И могилу Бен Бецалеля в Праге.

И сад какого-то графа на Мальте.

И домики для бездомных кошек. Там же.

И неправдоподобно прозрачные, голубовато-зеленые, цвета хризопраза горные озера Австрии и Швейцарии.

И домики XI века в Брюгге.

И суровый Гент.

И знаменитую деревню Гретна-Грин, о которой пишут во всех дамских романах. Просто рыдала от любви к истории.

И замок того самого графа Уорика, делателя королей.

И Чекпойнт Чарли.

И баржи на каналах Амстердама.

И музей Ван Гога.

И кафе, брюссельское кафе «Лебедь», где Маркс с Энгельсом обсуждали «Капитал».

И «Русалочку».

И взлетевший в небо замок Нойшванштайн, Новый лебединый утес. Творение, вдохновленное несчастным полубезумным Людвигом II Баварским.

И картины Мунка в музее Осло.

И остроконечные крыши Стокгольма.

И уличные оркестры в Венеции и Копенгагене.

И такие красивые, такие светлые, такие необыкновенные Сисси и Грейс Келли, портретами которых увешаны Хофбург и дворец князя Монако. И такие несчастные… Не родись красивой…

И удивительные каминные вазы заставленного букетами Букингемского дворца.

И мост ювелиров во Флоренции.

И могилу Беатриче…

И балкон Джульетты.

И Айя-Софию.

И заваленный мусором Палермо…

И еще, еще, еще, еще…

По ночам лежу — перебираю.

И такое счастье.

Было же все это.

Багажник к гробу вряд ли прицепишь, но вдруг унесешь воспоминания? Может, ТАМ они останутся с тобой?

ПАМЯТЬ И ПАМЯТНИКИ

Как вы относитесь к сносу памятников? Я — плохо. Памятник — от слова «память». Люди, лишенные памяти, ненавидящие собственное прошлое, собственную историю, собственную родину, эти памятники уничтожают. Я всегда считала, что если уж памятники демонтируют (заметьте: демонтируют, не разбивают, не уничтожают), их нужно свозить в какое-то место, где устроить нечто вроде музея прошлого. Когда снесли памятник Дзержинскому, его все-таки не уничтожили, а отвезли в такое место, где и сохранили. Как ни крути, а этот человек вошел в историю и навеки там останется. Я бы и памятники Сталину не уничтожала. Это тоже история. Меня как-то спросили: «А памятник Гитлеру?» Должна сказать, что ни памятников Гитлеру, ни памятников Геббельсу или Гиммлеру, а также Герингу не существовало вообще. Но вот бункер Гитлера в Берлине есть и сохранен. Хорошо это или плохо — не мне судить. Я констатирую факт. Как сохранен пропускной пункт Чекпойнт Чарли. Как сохранен остаток Берлинской стены. Потому что история. Я не слыхала о том, чтобы за границей сносили какие-то памятники (если не считать Бастилии, да и то зря снесли). Потому что история. Историю помнить нужно.

Когда-то, в недоброй памяти 1918 году, революционеры, пылая неправедным гневом, снесли памятник Александру II, сделавшему для России столько, сколько мало царей сделали. Прозвание у него было Освободитель… Вот его и отблагодарили, сначала убив, а потом снеся памятник. Надеюсь, что память при этом не уничтожили.

В моем родном Ташкенте памятники снесли повсеместно. Что не снесли, то постарались запихнуть подальше с глаз. Вроде памятника Горькому, Сабиру Рахимову (таким человеком гордиться нужно, цветы к подножию класть). Памятник кузнецу Шамахмудову, совершившему тихий подвиг, одно время задвинули куда-то на границу Ташкента… Правда, остались фильм и книга. Их не задвинешь, не уничтожишь. И какая была радость, когда его поставили на прежнем месте!

Это были люди. Благородные, честные, порядочные люди, память о которых, видимо, нужно стереть. Ну, то, что памятники Гоголю, Фрунзе, Куйбышеву снесли, это понятно. Неугодная история. Оставили, правда, памятник Пушкину, но перенесли с привычного места в другое, куда подойти трудно. Вместо памятника Карлу Марксу стоит памятник душегубу, жестокости которого Гитлеру не снились, после чего убили сам Сквер.

Снесли памятник четырнадцати ташкентским комиссарам. Пусть они не вызывали у меня особенных симпатий, но это люди, отдавшие жизнь за идею. И одно это достойно уважения. И уж совершенно непонятно и неясно, почему уничтожили аллею Поэтов, когда-то тянувшуюся от бывшего Театра эстрады на проспекте Навои (потом там был русский ТЮЗ) … А больнее всего почему-то — вандализм, с которым разбили фигуры на великолепном здании времен сталинского ампира: Ташкентском пединституте. Трагически не повезло автору Ольге Максимилиановне Мануйловой, киргизскому скульптору. Ее скульптуру «Бубнист» перед павильоном «Узбекистан» на ВДНХ уничтожили. Оставались скульптуры на фасаде пединститута. Уничтожили. Какие-то работы, видимо, еще остаются в Бишкеке, но неизвестно, сохранились ли.

Бессмысленное, тупое варварство, насколько я поняла, распространено не только в Узбекистане и России, а на просторах всего бывшего СССР.

Историю невозможно убить, правда, можно переписать. Все равно найдутся те, кто будет помнить правду.

Люди, не желающие знать своего прошлого, не имеют будущего. И это аксиома. Однако сейчас модно следовать примеру тех самых большевиков, которых в Узбекистане нынче называют врагами и оккупантами.

Но история мстительна. В том же Сквере сменилось несколько памятников. Потому что спешили уничтожить память. Видимо, что-то есть такое в этом месте. Мистическое. И если следовать традиции, интересно, какой памятник будет следующим?

ПАТРИОТИЗМ КАК ДАВНО ЗАБЫТОЕ ПОНЯТИЕ

Патриотизм, над которым нынче принято смеяться, стал для меня не пустым словом… И пусть я в глазах вот этих мажоров — быдло. Мне плевать. Мне дороже Лермонтов:

А вы, надменные потомки

Известной подлостью прославленных отцов,

Пятою рабскою поправшие обломки

Игрою счастия обиженных родов!

Вы, жадною толпой стоящие у трона…

Наверное, я старею. Потому что становлюсь заядлой патриоткой. Последнее время слово «патриот» у нас ассоциируется с чем-то ультраправо-фашистским. Я — нет. Я не из этих. Я за то, чтобы меня, прежде всего, не учили жить те, кто обосновался в далеких странах и поэтому считает, что схватил бога за бороду. Я вполне счастлива здесь. Если бы здоровьишка чуть побольше, а так — я нашла свое место в жизни. И за то, чтобы мы чтили и ценили наше прошлое, каким бы страшным оно ни было. Да, все было, что тут перечислять? Было, и многие страницы я ненавижу всей душой. И очень многие мои знакомые тяжко пострадали, и я плачу вместе с ними по тому, что происходило тогда. Но мы жили в нем. В этом прошлом. И вопреки утверждениям историков — не чувствовали себя рабами. И сейчас не чувствуем. Мы просто живем. Просто работаем.

А вот из прошлого многое не сохранили. Жаль. Я о старых зданиях, о расхищении музеев, погубленном Сквере… Даже о памятниках. Нельзя ничего снимать и уничтожать. Потому что я патриот сразу двух стран, так уж вышло. И в обеих странах творится примерно то же самое. Вот этого жаль.

Те, кто стреляет в прошлое из пистолета, не подозревают, что оно может выстрелить в них из пушки… Это я где-то прочитала.

Слава богу, есть памятники прошлого, которые никто не в силах уничтожить или разграбить. Это старые станции московского метро, когда-то имени Кагановича, потом имени Ленина, а сейчас даже не знаю. По-моему, никого.

Вообще, у нас лучшее в мире метро, я имею в виду в бывшем СССР.

Потому что у нас поезда идут по бокам платформы. Не туда поехал — выйди, перейди на другую сторону. В Европе наоборот: платформы — по бокам. Поехал не в ту сторону — выйди, иди на выход, переходи на другую сторону — морока. Кстати, в Венгрии, видимо, метро наши строили — там тоже удобное.

Вчера я ездила в свое любимое издательство. Туда — электричкой. Обратно — автобусом, с кучей пересадок на метро, поскольку электрички днем отменяют…

Приезжаю я на «Комсомольскую». Еду по кольцевой до «Киевской», оттуда переход до «Выставочной».

«Комсомольская» с мозаичными панно Корина.

Из Википедии:

«Шесть из них изображают Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьму Минина и Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова, советских солдат и офицеров у стен рейхстага. Их автор — художник П. Д. Корин. Еще два панно, изображавшие И. В. Сталина („Парад Победы“ и „Вручение гвардейского знамени“), были заменены после развенчания культа личности Сталина в 1963 году. До этого эти панно неоднократно „подправлялись“ с удалением опальных вождей. Первоначально на панно „Вручение гвардейского знамени“ был изображен Сталин, передававший знамя солдату, а за его спиной — В. М. Молотов, Л. П. Берия, Л. М. Каганович. На панно „Парад Победы“ были изображены те же люди на трибуне Мавзолея, у подножия которого брошенные фашистские знамена. Новые панно изображают выступление В. И. Ленина перед красногвардейцами и Родину-мать на фоне Спасской башни Кремля. Переделывал панно сам Корин. В треугольных фигурных рамах, опирающихся на основание свода и поднимающихся на четверть его дуги, изображены воинские атрибуты — знамена и оружие (щиты, шлемы, мечи, пищали, мушкеты, палаши). Авторы этих изображений — С. М. Казаков и А. М. Сергеев».

Что бы там ни говорили про сталинский ампир, а я его большая поклонница. Это символ эпохи и символ сильной страны. И все тут. И вообще я люблю роскошь :)))

А «Киевская» -кольцевая? Я, как всегда, нашла время, чтобы походить, посмотреть на изумительные мозаики, совсем не потускневшие и не осыпавшиеся от времени. Переяславская рада… Тарас Шевченко читает стихи русским писателям-демократам… Пушкин на Украине… Полтавская битва… Мозаика сверкает, напоминая о том, что было когда-то, и от этого сжимается сердце.

«Выставочная» — станция ультрасовременная. Никаких панно и скульптур, чистенько, светло и скучно. Посмотреть точно не на что…

А обратно я с «Киевской» перехожу на «Арбатскую». Похожую на бальный зал какой-нибудь герцогини. Одни бронзовые люстры чего стоят. Все залито светом этих люстр. И арки, арки… Величественная роскошь, только нужно хоть ненадолго остановиться, а люди спешат и проходят мимо, не обращая внимания на уникальную красоту.

Мне нужно проехать всего одну остановку. До «Площади Революции»…

И я, несмотря на то что буквально с ног валюсь, в который раз бреду мимо арочных входов, в боковые стороны которых вписаны бронзовые скульптуры. Наивные, с надеждой на прекрасное сверкающее будущее. Работа Манизера. Интересно, что в войну их эвакуировали и там при перевозке они пострадали. Остались разрозненные детали, но поскольку каждая скульптура повторялась четыре раза, по две на каждой стороне, все восстановили. Рабочий с винтовкой. Матрос с пистолетом, который постоянно утаскивают, наверное подростки, это так круто — бронзовый пистолет… Отец с ребенком. Студентка с книгой… Пограничник с собакой. Пионеры-авиамоделисты… Воистину символы эпохи…

Может, кто-то, а не только я и иностранные туристы, задержится в залах старого метро, — это музей, настоящий музей времени, где время застыло до скончания времен. Надеюсь, не найдется манкурта, который пожелает все это стереть… Как не отвечающее требованиям современного урбанистического искусства.

Увы, в наше время возможно все.

Молю Бога, чтобы ташкентское метро, которое по красоте не уступает московскому, не стало жертвой очередного ретивого чиновника-инопланетянина…

ПОЧЕМУ?

Опять все настроение испортили. Да еще перед сном.

Смотрю любимую передачу о кино на канале «Доверие». Кажется, никакой чернухи, никакой пошлости… сиди наслаждайся. Тем более что рассказ о моем любимом фильме «Обыкновенное чудо». О всехнем любимом фильме.

Слушаю. Высказывается в основном Владимир Долинский, крайне несимпатичный мне персонаж. Игравший, как выяснилось, палача. Роль бессловесную.

И вдруг: оказывается, Король — это пародия на Брежнева. Тут я очень удивилась. Поскольку два этих образа очень-очень различаются по характеру, мягко говоря.

Оказалось, пародия заключается в том, что Король, входя в комнату, поднимает руку и приветливо машет.

Представляете? Вот это и есть пародия. И, главное, тут же показывают демонстрацию, где на трибуне Мавзолея стоят все руководители советского правительства и одинаково машут руками. Ничего, что абсолютно то же самое было при Сталине? При Хрущёве? Почему не пародия на Сталина? Вот эта фига в кармане — пародия? Причем Долинский заявляет, что пародию поймут исключительно умные люди. Так что мы с вами — в дураках.

Дальше — больше.

Сцена, где Король сетует на Волшебника, вылившего отравленное вино.

Оказывается, это отравленное вино — тоже пародия. Не догадались? А на советские омерзительные вина.

Это уже не фига в кармане. Это ФИГИЩА.

Кто-то помнит советские вина? Грузинские. Некоторые марки вообще нельзя было достать. Молдавские. Прекрасные. Крымские… И узбекские. Удивительные сухие вина, белые и красные.

Были, конечно, паршивые. Очень дешевые. Крепленые. Портвейны. Плодово-ягодное. Только покупали их в основном студенты, у которых вечно не было денег — числом поболее, ценою подешевле, — или алкаши. По той же причине.

Боюсь, ни у кого ума не достанет, чтобы понять великий смысл пародии.

А интереснее всего, что пьеса, не поверите, была написана в пятьдесят четвертом, текст в фильме сохранен почти полностью, я только что не наизусть помню, реплика насчет вина принадлежит самому Шварцу. Который явно не имел в виду никакой пародии.

Они кто после этого? Невольно вспомнишь Сергея Лаврова…

Неужели Захаров нуждается в столь дешевой рекламе? Да когда ему было нужно, он не стеснялся — взять хотя бы Мюнхаузена. Там такое, там такое… И уж точно не фиги в кармане.

Откуда на мирном канале столь горячее желание снова вылить на советскую власть ведро помоев?

Сегодня случайно поймала отрывок из передачи на ТВЦ — весь год советские люди трудились тяжело и нудно, чтобы потом на месяц окунуться в сладкую жизнь… Скажите, а на Западе в это время не трудились, а только и окунались? И тут же: профсоюзные путевки в санатории стоили 14—16 рублей… Положим, дороже. Но ненамного. Или на Западе можно было отдохнуть за 14—16 долларов?

Вчера же была передача о Лановом. Моей вечной любви. Узнала, что в шесть лет Вася поехал к деду на Украину. Вместе со старшей сестрой. А тут война. Четыре года они жили у деда. И, кстати, он сказал, что впервые услышал о Павке Корчагине при немцах, в сельской школе. Тогда украинские учителя не боялись рисковать жизнью ради идеи.

Дети ничего не знали о родителях. К счастью, те были живы, но сильно пострадали на вредном производстве. Тогда никто не знал, что коктейли Молотова нельзя разливать вручную.

Лановой сказал, что пострадали 72 человека. Которых немедленно отправили в санаторий. Во время войны.

Семья была очень простой. И вот мальчик из этой простой семьи попадает в театральную студию Дворца культуры завода ЗИЛ. Причем совершенно бесплатно. Руководителем был Сергей Львович Штейн. Великий человек. Достаточно сказать, что кроме Ланового он воспитал таких известных актеров, как Вера Васильева, Алексей Локтев, Валерий Носик, Игорь Таланкин, Владимир Земляникин, Юрий Катин-Ярцев, Владимир Панков. Он вел Ланового, как отец — сына. А когда после моего любимого фильма «Аттестат зрелости», где Лановой сыграл свою первую роль и краткое содержание которого я передаю так: «история о том, как коллектив навалился и дружно сломал индивидуальность», — Ланового хватила звездная болезнь, успешно его излечил. И при этом, заметьте, не вымогал и не брал.

Такие роли. Такие фильмы.

Зато в «святых» девяностых приходилось играть в чем угодно, во всякой дряни, только чтобы прокормить жену и двоих сыновей… Интересный контраст, верно?

Порядочный, не замешанный в пошлых скандалах человек. Достойный и прекрасный.

Хоть в той передаче о пародиях не обмолвились. Должно быть, разные люди делали… И все-таки почему эта зараза все больше распространяется?

Нет ответа.

Цензура, только цензура. Она, возможно, спасет. Если уже не поздно.

ИЗ РАССКАЗОВ ВАЛИ

Валя — моя соседка. Она на 10 лет старше и потому выходит из дома еще реже, чем я. Пенсионер, инвалид, но не одинока. Есть сын и внуки. Образование — восемь классов. Всю жизнь проработала на стройках. В том числе и на Братской ГЭС. Почти легенда. Очень любит вспоминать прошлую жизнь, а я — прекрасная слушательница. Один раз я уже писала про Валю. Как она работала на Братской. И тогда, и сейчас она твердит одно: на строительство съезжались люди со всех концов страны. Всех национальностей. И никто их не различал. Никто никого не обзывал чурками, армяшками, жидами и т. д. Люди жили, работали, глупостями не занимались. В этот раз она вспомнила, как работала на каком-то участке и трех парней зачем-то послали на головной участок. Через лес. Они шли-шли, проголодались, напали на заросли малины и стали собирать ягоды. Ну и встретились с таким же любителем малины. Только мохнатым. Какую они развили скорость! И главное, полезли на деревья. Можно подумать, они одни умели лазать по деревьям! Нет, закончилось все благополучно, а потом все даже смеялись. Боюсь, в момент встречи поголовно всем участникам было не до смеха. Даже медведю.

А потом вспомнила она, как чуть не умерла от аппендицита.

Дело было в далеком пятьдесят четвертом. Родилась Валя в богом забытой деревушке Калужской области. Начальная школа в деревне была, но начиная с пятого класса приходилось каждый день шагать четыре километра до соседней деревни, где находилась средняя школа. Тогда лес еще не рубили самым варварским образом, и мать, заставляя Валю выгонять в семь утра корову (деревню делила большая пустошь, а пастух собирал скот в другой половине), наказывала по пути насобирать грибов. Валя и собирала. По пути. Одни белые. Приходила. Лезла на печку досыпать. Просыпалась — а картошка с грибами уже готова.

Вот как-то раз, когда Валя уже закончила седьмой класс, собралась она к подруге в соседнюю деревню. С ночевкой. Мать отпустила, но велела наутро выходить на работу. Валя пообещала.

Отправилась она к подруге, а там дед нагнал меду. Налопались они меда и малины и вечером отправились в клуб на танцы. Вот там Вале и стало плохо. Живот болит, тошнит… Еле-еле добрались они до дома. Мать подруги посмотрела и позвала фельдшера. Валина деревня была маленькой, а эта — побольше, и был в ней фельдшерский пункт. Как во многих тогдашних деревнях и селах. На самом деле фельдшер был врачом, но почему обретался в деревне в звании фельдшера, Валя не знала. Он посмотрел девочку и сказал, что нужно срочно везти в райцентр. Запрягли в телегу кобылу, уложили Валю на солому и повезли. До райцентра 20 километров по вконец раздолбанной дороге. Валя орала от боли, но все когда-нибудь кончается. Когда приехали в больницу, она обнаружила, что живот больше не болит, и засобиралась домой. В конце концов, ей завтра на работу.

Но фельдшер везти ее назад отказался. Наоборот: тут же прибежали медсестра и нянечка и повели ее в ванную. Велели помыться (тогда так полагалось, и я еще застала этот ныне отмененный обычай). Воды в ванне не было. Валя помялась-помялась… нет воды, и все. Кранов она тогда в глаза не видела.

Вошедшая нянечка спросила, почему она не моется. Валя объяснила. Та засмеялась, набрала воды, ополоснула девчонку. Потом посмотрела косы. По выражению Вали, у нее «недавно завелись гнидки». Нянечка взяла ножницы, и пропали Валины косы. Остригли наголо. Такая красота была!

Потащили ее в операционную.

Дальше она не помнит.

Проснулась в палате. Солнце светит. Вокруг собрался весь больничный персонал. Врач спросил, как она себя чувствует. Проверил шов. Кивнул и сказал, что можно расходиться.

Все ушли, а женщина на соседней кровати спросила, выспалась ли Валя.

— Выспалась.

— Вот и хорошо, теперь и мы поспим.

— А почему вы не спали?

— Потому что все врачи тут всю ночь просидели. Дожидались, когда ты в себя придешь.

Они дожидались. Какой-то райцентр, какая-то больничка, видимо у Вали уже начинался перитонит, раз ничего не болело. Жизнь ей спасли в этой самой больничке. Дежурили всю ночь. В далеком пятьдесят четвертом.

Это я об уровне медицины.

И это я об уровне сознательности.

И это я о заботе о больных.

Тогда. В далеком пятьдесят четвертом.

Шестьдесят пять лет.

Разница неизмерима.

Ее вообще трудно осознать.

Но было же. Было… куда только подевалось-то?!

Пришедшая мать больше сокрушалась об остриженных косах — видимо, в подробности ее не посвятили.

Через 10 дней Валю выписали.

А вот работать запретили.

Тоже под сетования матери.

Куда же все подевалось?

РАССКАЗ МОЕЙ ПОДРУГИ ВИКИ

Есть у меня две удивительные подруги. Имея в запасе множество поразительных историй, поверьте, невероятно интересных, имея богатейшую родословную и встречаясь со многими необыкновенными людьми, они ленятся все это написать в назидание тесезеть потомкам. Выколотить из них хоть одну историю можно только величайшим трудом. Один рассказ я ждала, не поверите, полгода.

Надеюсь, вторая подруга себя узнала. И устыдилась.

А от Вики я на днях случайно услышала вот такой рассказ.

Нужно сказать, что с Викой мы много лет жили в соседних кварталах на Малясова. И имеет она огромное количество украинско-польских родственников, с самыми занимательными историями жизни.

Дед ее строил элеваторы в Башкирии. И вот посылают его в Среднюю Азию, тоже строить элеваторы. В те времена любили переводить людей с места на место. Это называлось «перебрасывать».

Вот уехал он, а бабушка, Домна Филипповна, сначала съездила туда, осмотрелась, а потом собрала вещи в два чемодана, взяла десятилетнюю дочь и отправилась к мужу (дело было в 1929 году).

Пересадка была в Кинеле. Она оставила чемоданы на дочь, а сама отправилась компостировать билеты.

Возвращается — одного чемодана нет, чего по тем временам и следовало ожидать.

Расстроилась Домна Филипповна… Вдруг бросается к ней высокая статная девушка, обнимает ее, радуется и приговаривает: «А я тогда чихнула». Чихнула!

Смотрит бабушка на нее и понимает, что видит впервые в жизни.

Но постепенно все выяснилось.

Эта девушка в детстве переболела оспой и была, что называется, рябой.

Работала она на сукноваляльной фабрике, и получилось так, что попала лицом в механическую чесалку. Чесалка и «стесала» ей все лицо.

И вот двое: хирург по фамилии Кушнир и Домна Филипповна, окончившая фельдшерско-акушерское училище в Уфе (тогда учились четыре-пять лет и учили на совесть), не когда-нибудь, а в двадцатых годах, не в швейцарской клинике, а в Башкирии, «сделали» ей новое. И еще спорили, какой носик сотворить: римский, греческий или курносый… А губы формировали, пардон, из других губ, тех, что пониже. И предупредили, что нельзя открывать окно и не дай бог чихать, губы могут отвалиться. А она, конечно, открыла, простудилась и чихнула… к счастью, обошлось и лицо получилось очень даже ничего…

Вот такие врачи-фельдшеры были когда-то в самой ненавидимой стране мира.

ТЕНЕВИКИ КАК ДВИГАТЕЛЬ ПРОГРЕССА

На днях смотрела по ТВЦ ночную передачу о советских теневиках. Теневики — это люди, которые независимо от почти несуществующей легкой промышленности производили остромодные вещи, пусть не совсем как заграничные, но очень похожие. Да, согласна, тогда советский народ бросался от жесткого дефицита на всякие цветные бусики и зеркальца, и тут уж ничего не поделаешь. Было. И я была такая.

Теневики и деловары могли работать на официальных предприятиях и тогда просто воровали, выпуская на сэкономленном материале дополнительный товар. Обычно они были связаны с магазинами, куда все это доставлялось и где все это раскупалось. Но были светлые головы, которые создавали так называемые артели, выпускающие действительный дефицит. Много ли советскому человеку надо?

Иногда я думаю, что не устраивай этот самый дефицит, дай волю талантливым творческим людям — все могло быть по-другому…

А тогда с талантливыми творческими людьми боролся ОБХСС, иначе говоря, нынешний ОБЭП. Как и со спекулянтами. С концом дефицита исчезли и спекулянты, а слово «спекуляция» приобрело совершенно иной смысл. А тогда всех их ловили, сажали в тюрьму, они отсиживали свое, выходили и чаще всего принимались за прежнее. Хотя закон был суров и за хищения в особо крупных размерах полагалась смертная казнь.

Артельщики и теневики в основном плодились в Республиках Кавказа и Средней Азии. Там им было вольготнее, а нам — лафа.

Когда Шеварднадзе вышиб теневиков из Грузии, где они зарабатывали огромные миллионы, изгои перебрались в Россию и продолжали свою деятельность. Причем продукция была самой чепуховой, в частности пластиковые пакеты с портретами знаменитостей. Пакет в ту пору стоил пять (!!!) рублей. Огромная сумма. При себестоимости копейка.

В Узбекистане была обстановка немножко другая. Прежде всего, здесь свободно росли и процветали артели. И так же свободно чувствовали себя спекулянты. Я до сих пор добром вспоминаю свою спекулянтку Зибу, а ведь был еще и ипподром! Был еще и Октябрьский рынок (Чорсу), где спекулянты стояли в два ряда по обочине дороги, ведущей к базару, и роились в примыкающих улочках. И никто их не гонял. Полагаю, причина была в нежном единении с милицией. Всем нужно жить, и все дружно жили. И опять нам лафа.

Конечно, приезжая в Ташкент, я паслась везде, где только можно. Но денег у меня было не слишком много. И тогда очень выручали артельщики. Это они начинали эру пластика. Сначала появились пластиковые пакетики, обычные, пищевые, но стоившие бешеных денег. Рубль! Появились пластиковые кружева — манжеты и воротнички, а также салфетки, неподъемной дороговизны. Вот что нам покупали мамы, так это косыночки в горошек или пластик, сложенный веером, все это надевалось в дождь на головы… В Ташкенте было множество артелей, выпускающих остромодную обувь на платформе, мужскую и женскую (на босоножки на деревянной платформе высотой семь сантиметров сбежался смотреть весь московский институт). Модные авоськи, сначала сетчатые, потом из мешковины с портретами Боярского и Пугачевой. Детские футболки, тоже с портретами и импортными надписями. Детские брючки, детские сандалики… Трикотажные изделия — нужно сказать, была такая артель, выпускавшая совершенно потрясающий модный трикотаж; увы, на пятидесятый размер он не налезал, а вещи были просто шикарные. Одно время были страшно модны пластмассовые брошки на пальто, вот они тоже делались кем-то. Выпускались тысячи плюшевых ковриков, ими был завален весь Алайский. Выпускались даже платочки с люрексом, без которых местные дамы не мыслили жизни. Выпускалось очень много чего.

Кстати, государственные фабрики тоже не дремали. И, поверьте, те платья, что я привозила, тоже вызывали заслуженное восхищение.

Я везла из Ташкента сундуки детского белья и взрослой одежды… И сейчас с нежностью вспоминаю о тех артелях и артельщиках, которые так мужественно бросались на амбразуру дефицита. Все прошло, и все ушло, и даже странно, что сейчас Ташкент, в котором столько всего производилось, перебивается в основном китайскими шедеврами…

О!!!

Я сюда перенесу комментарий моего однокурсника Майкла Портянского, который в то время вел полную приключений жизнь.

Michael Portyansky: Были не только артели, но и цеха, т.е. при каком-то госпредприятии создавали цех, выпускавший дефицитную продукцию, которая шла налево. «Владельцев» называли цеховиками. В одном из таких цехов я проработал рабочим год до эмиграции. Цех этот существовал при ташкентском кроватном заводе, основная продукция — кровати из железных труб, которые, естественно, никто не покупал, в основном для больниц. Мой цех выпускал стальные («японские») браслеты для часов и пластмассовые («итальянские») заколки для волос. Качество было высшего класса, налево сбывалось, думаю, процентов 80, деньги шли по вертикали вверх — начальство завода, управления, мин. легкой промышленности, кормились милиция, партия, КГБ, ОБХСС. Организатор, т.е. владелец, т.е. цеховик, кормил всех, а сам питался в школьной столовой с нами, рабочими. Чувствовал, что дело добром не кончится. Год спустя после отъезда узнал, что его арестовали в Москве и расстреляли. В общем, Гастроном №1 (Из мысленной книги «СССР»).

ИЗ ИСТОРИЙ НАШЕГО ДВОРА

Вот уже и снесли наш дом, и Ташкент уже не Ташкент, а захваченный врагами, разоренный город, но мне все снятся, снятся те улицы, те деревья, те дворы…

Дом наш действительно был необычным. Никогда я не видела, чтобы у дома было два двора, причем задним считался тот, который выходил на главную улицу. Дом был обнесен очень красивым забором: кирпичная кладка, деревянные рейки, перемежавшиеся кирпичными столбиками с башенками наверху. И никогда не запиравшиеся ржавые железные ворота. Изначально он строился не как жилое здание. Там размещалась какая-то горная инспекция, и поэтому в квартирах не было прихожих и помещений для санузлов, ванных и кухонь. Позже, в шестидесятом, когда провели газ и воду, пришлось все это устраивать на балконах и верандах, благо места хватало. Говорю же, оригинальный был дом. А до того — удобства на пять кабинок во дворе и летний душ. Да и внутренняя архитектура была крайне хаотична.

Под домом проходил подвал-бомбоубежище. В первом подъезде было всего три квартиры. На втором этаже. Под ними, но не в подъезде, — две: одна двухкомнатная с верандой и крошечная однушка с верандочкой.

За ними шли трехкомнатная, двухкомнатная и трехкомнатная, все на первом этаже. Еще одна трехкомнатная была как-то на отшибе. Угловая.

Зато во втором подъезде на первом этаже были две крошечных однушки, объединенные крошечным же коридорчиком. И одна громадная комната, вечно полутемная, потому что выходила на задний двор. И там никогда не бывало солнца.

Между этажами висела (именно висела) довольно большая фотолаборатория Александра Васильевича Княжевского. Даже не знаю, как она держалась.

На втором этаже было две трехкомнатных, а посредине две крошечных однушки, объединенных крошечным же коридорчиком. Простите за тавтологию, но тут ничего не поделаешь. Было именно так.

Но самой интересной особенностью нашего дома была полная незалежность. Задолго до наших времен. Сами знаете, как трудно и с какими бюрократическими формальностями давались квартиры. Везде, кроме нашего дома.

Многие обитатели, конечно, квартиры получали в других домах. Но освободившиеся квартиры делили оставшиеся жильцы. Как хотели. Вздумалось Покровским переехать из двушки на первом этаже в трешку на втором — переехали. Вздумалось Могилевским и Моисеевым поделить двушку на первом этаже и присоединить ее к своим квартирам — поделили. И хоть бы хны. Все всем так с рук и сходило.

Наконец, когда семья архитекторов, жившая рядом с нами, распалась, а семье бухарских евреев, очень недолго жившей напротив, дали новую, в обе квартиры переехала большая татарская семья, жившая до этого в той самой полутемной огромной комнате на первом этаже во втором подъезде.

Главой семьи была тетя Фая Токанаева. Вообще, разобраться с фамилиями было трудно: половина семьи носила фамилию Токанаевы, половина — Ахмадеевы. Во времена моего детства еще была жива бабушка — старенькая-престаренькая, но очень добрая, вполне вменяемая и часто ходившая в гости к соседям. Интересно, что жила она у Фаи, самой бедной, работавшей уборщицей, полагаю, в тресте «Средазуголь», иначе почему она получила комнату в нашем доме? Мне рассказывали, что ее сестры были очень зажиточными, повыходили замуж за людей обеспеченных и при хороших должностях. Но мать почему-то сплавили к Фае.

Я помню, как в детстве видела в доме Фаи много почтенных пожилых татар в узорчатых тюбетейках, в зеленых бархатных халатах, с четками, которые, как узнала позже, обычно вывозились из Мекки. Должно быть, они собрались на похороны бабушки, но мне было тогда лет пять и точно сказать не могу. Больше я таких гостей в их доме не видела.

Сама Фая при наличии троих детей замужем никогда не была. Двое родились до войны, и, видимо, бедность и нищета были такими, что дочь Иду и сына Рената она отдала в детдом, где они и воспитывались чуть ли не до совершеннолетия. Осуждать ее за это невозможно. Я и не осуждаю. Просто рассказываю. Уж очень тяжелые были времена, а родные, видимо полагавшие, что Фая опозорила семью, ей не помогали.

Третий ребенок, Равиль, был на два года младше меня, то есть родился в сорок седьмом. Поговаривали, что его отцом был некий узбек, что уже не лезло ни в какие ворота. Традиционная взаимная нелюбовь казанских татар (несмотря на огромное расстояние между Казанью и Ташкентом, татар все равно называли казанскими, прекрасно различая их и крымских татар, которых тоже было немало) была известна всем, что не мешало той и другой стороне влюбляться, жениться, плодиться и размножаться. Тут, видимо, обошлось без женитьбы.

Некоторое отступление: я помню, как моя соседка уже по другому дому, на Навои, Дамира, веселая пофигистка, сошлась с узбеком и родила от него мальчика и как театрально проклинала ее родная мать за легкомыслие и нарушение традиций. Хотя сама при этом была замужем за узбеком на довольно высокой должности. Тогда полдвора просто умирало от смеха.

Почему-то считается, что мать-одиночка в то время — позор, подлежавший всеобщему осуждению. На самом деле война только закончилась и матерей-одиночек, у которых мужья погибли на фронте, и тех, кто сходился с мужчинами по множеству понятных причин, было предостаточно. Тете Фае никто плохого слова не сказал, да, если честно, побоялся бы сказать. Потому что характер у тети Фаи был чем-то средним между нравами черной мамбы и белой акулы. Не дай бог попасть на язык. Лучше не связываться.

Возможно, из-за того, что жизнь была нелегкая. Но скорее всего, законы наследственности, потому что ее дочь Ида была копией мамы. Вели они себя так, словно попали в окружение и оказались спиной к спине у мачты среди тысячи врагов. Которые врагами не были.

Ида и Ренат вовсе не винили мать за детдом, наоборот, вели себя со всем уважением. Ида даже замуж выходила, но, правда, ненадолго: заболела туберкулезом, но пока лечилась, так достала мужа, служившего в Ташкенте солдатика, что тот исчез из ее жизни.

Тогда она перебралась к матери, и они вроде бы даже не ссорились.

Ренат, средний, по-моему, закончил то ли училище, то ли техникум. Внешностью пошел не в маму и не в сестру, которые красотой не отличались. Чеканные черты лица, спортивная фигура, средний рост. Характер нордический, строгий, суровый даже. Крайне немногословен. Но вот руки. Руки воистину золотые. Он мог сделать все, причем из чего угодно. Дай ему чертежи синхрофазотрона — собрал бы. Это его стараниями преобразился задний двор, где появились цветники. А в переднем — айва, черешни, виноград… И никто, заметьте, ему не помогал.

К матери, как я уже сказала, относился со всем почтением, но, как выяснилось позже, вовсе не собирался следовать ее советам относительно личной жизни.

Самый легкий и веселый характер был у Равиля. Это с ним мы в детстве воевали против мальчишек из дома напротив, отбиваясь пустыми бутылками и глиняными гранатами со вставленными в них пробками. Я еще помню, как он учил меня и Тому Корсунскую танцевать новомодный танец твист…

Он рано женился, ушел из дома, к величайшей радости, я полагаю, своей жены, но и умер, к сожалению, очень рано — от обширного инфаркта.

Все драмы в жизни семьи начались, когда Ренат решил жениться. Нужно сказать, что выбор был крайне неудачен, на что ему не преминула указать родительница, но Ренат стоял, как Брестская крепость, маму слышал, но не слушал и повел нареченную под венец.

Невеста жила на соседней улице Ширшова, как раз рядом с домом моего друга Леньки Миронова и в одном дворе с бабушкой второго моего друга Баходыра Умарова, поэтому мы прекрасно ее знали. Звали ее Светой, только Светой, никаких узбекских имен, хотя родилась она в семье известного узбекского писателя, справедливо считавшего такой брак мезальянсом. Беда в том, что в прекрасной принцессе несчастным образом сочетались самая неприличная избалованность, глупость, инфантилизм и твердая уверенность в том, что если, подобно одному из героев «Белого пуделя» Куприна, она захочет луну с неба, эту самую луну ей обязаны немедленно предоставить. Вот понадобился ей Ренат Ахмадеев — подавайте Рената.

Не знаю, чем руководствовался сам Ренат: может, ему льстила мысль войти в такую семью, может, действительно влюбился, — только свадьба состоялась.

И началась Великая Война. Причем даже не тайная. И отнюдь не холодная.

Если Фая воображала, что невестка, войдя в ее дом, будет вести себя как невестка, то есть покорно и со склоненной головой будет слушать ее наставления, мыть посуду, драить полы и готовить на всю семью, — эти глупые иллюзии развеялись на следующий же день после свадьбы.

В то время они уже жили на нашей площадке. Причем меньшую квартиру занимала молодая семья, а большую — Фая с Идой. Но отдельные квартиры ничего не меняли.

Слова, которыми невестка крыла свекровь, как бы это получше выразиться… не относились к разряду литературных. Уступить никто не хотел. Тем более что лексика Фаи была не менее разнообразной.

Даже рождение дочки (внучки) ничего не изменило. Света по-прежнему хотела вести дозамужний образ жизни.

Закончилось это весьма предсказуемо.

Ренат развелся.

Света, говорят, второй раз вышла замуж, очень удачно, за человека, вполне способного потакать всем ее прихотям.

Так что в семье воцарился мир.

По крайней мере так казалось Фае.

Но судьба нанесла ей еще один жестокий удар.

Как позже выяснилось, Ренат подрабатывал в синагоге, разумеется не кантором и не раввином, а умельцем на все руки. И там встретил свою вторую суженую. Ее звали Идой, как его сестру. И была она, понятное дело, еврейкой.

Ой, что было, что было…

Фая с таким азартом рвала на себе волосы, что непонятно, как она вообще не облысела. Ее дочь вопила в унисон с мамой, обе закатывали истерики, но не тут-то было. Ренат снова стоял насмерть.

Позже оказалось, что Ренат таки нашел истинное сокровище. Ида закончила медицинский, работала в лаборатории шестнадцатой горбольницы на Домбрабаде, была женщиной умной, доброй, отзывчивой, помогала соседям, в частности моей маме — диабетичке: то сахар померит, то лекарство достанет. Да и поговорить с ней было одно удовольствие. Хозяйкой оказалась прекрасной и в довершение всего родила мужу двух здоровых мальчишек, Надима, ровесника моего сына, и Арика.

С Ренатом жила в полном согласии, он даже настоял, чтобы мать перебралась в квартиру поменьше, чем не добавил последней симпатий к невестке.

Сам Ренат как-то оттаял, стал мягче и добрее и даже чаще улыбался.

Война перешла в разряд холодной и тайной, но не прекращалась. Невестку грызли по поводу и без, просто так, за то, что еврейка, за то, что невестка, за то, что старается не скандалить и чаще отмалчиваться.

Время шло, Фая с Идой старели и уже не так яростно ненавидели невестку. Свыклись.

И тут грянули девяностые.

Ренат с семьей собрался и уехал. В Америку.

Оставив мать с сестрой в Ташкенте.

Перед отъездом Ида призналась моей подруге, что это самый счастливый день в ее жизни. День освобождения от ига свекрови с золовкой.

Уехали. Как-то устроились. С такими руками, как у Рената, везде устроишься.

Дети еще дома получили образование. Подробнее не знаю. Надим позиционирует себя как вице-президент чего-то там крупного, в чем я сомневаюсь. Для того чтобы стать вице-президентом чего-то крупного, нужно быть тамошним уроженцем и иметь крепкие связи.

Вот маму его хватил инсульт, что очень обидно. Хорошая женщина, только жить начала.

Иду, сестру Рената, сбила машина. Насмерть.

Фая умерла на руках второй невестки, вдовы Равиля. Она уже совсем старенькая была.

Рассыпалась семья…

Впрочем, и страна рассыпалась.

И дом уничтожен.

Остались память и ностальгия.

И то уже много.

Пока живы мы, жива память. И город жив. И страна. И дом. И даже семья Токанаевых — Ахмадеевых.

Сколько их по всему бывшему СССР, этих развалившихся, уничтоженных, распавшихся семей?

Да взять хотя бы наш двор.

Тетя Паша Сергунова, в девичестве Лигачева, бывший комендант дома, потом дворник. Жила она в одном коридорчике-закутке рядом с Полиной Моисеевной и Лорой Осадчук. В такой же маленькой комнатке. Вместе с психически нездоровой дочерью Тоней. Она красивая была, Тоня. Настоящая русская красавица, но когда ее муж погиб в первые дни войны, обострилась дремавшая до сих пор шизофрения. С буйными припадками. Тогда Тоню увозили в лечебницу. Возвращалась она тише воды ниже травы. До следующего приступа.

Сама тетя Паша родилась в селе Середниково в зажиточной семье и была выдана замуж в такую же зажиточную семью Сергуновых, но в село Константиново. То самое, где родился Есенин. Федор Сергунов и Сергей Есенин были дружками-приятелями, часто гулявшими вместе. Оба пили крепко. Когда начали раскулачивать богатых крестьян, семья перебралась в Куйбышев. Оттуда мужа забрали на финскую, где он погиб. Замерз. Тоня до своей болезни училась в медучилище на акушерку. Старшая дочь Тая выучилась на машинистку — в то время весьма востребованная профессия. Еще до войны тетя Паша с Тоней переехали в Ташкент, а за ними приехала и Тая, которая к тому времени разошлась с мужем.

Стали они жить, теперь уже в бывшей комнате Фаи, она была побольше. Тая работала и подрабатывала где могла, Тоню если и брали, то полы мыть. К тому же она стала встречаться с парнем, не знавшим о ее болезни. Когда он все узнал и сбежал, Тоня уже была беременна. Родила сына Витю. Витя был вполне здоров, хотя особыми способностями не отличался, но стал неплохим автомехаником. Теперь чинит машины в Америке. Бабушка, мать и тетка умерли давно… И дома больше нет.

Самая многолюдная семья была у Княжевских. Второй подъезд, второй этаж слева. Квартира такая же, как у нас: несуразно большая комната без прихожей, именуемая кухней, еще одна совсем маленькая и третья довольно большая. Балконов было два: один выходил во двор. Другой, небольшой, навесной, — на Малясова. Глава семьи Александр Васильевич Княжевский был горным инженером. Первая жена его умерла, оставив ему дочь Надю. Надя была уже очень взрослой, имела свою дочь Олю, мужа Сергея и падчерицу Галю, девушку очень добрую, хорошую, отлично учившуюся. Непонятно, как все они умещались в маленькой комнате. В двух других жили Александр Васильевич, его домработница, а потом вторая жена тетя Дуся и их общая дочь Ванда. Несмотря на то что Оля и Ванда были ровесницами, Ванда приходилась Оле теткой. Жила там и бабушка, полная седая старуха. Но скоро умерла.

Надя была женщиной-вамп, и мужчин тянуло к ней как магнитом. Трудно сказать, сколько раз она выходила замуж и сколько разбитых семей было на ее совести. В конце концов она сделала блестящую партию и до конца жизни жила в роскошной санкт-петербургской квартире, а после перетащила из Ангрена Олю, где та работала завучем в школе, и нашла ей мужа. Жаль, что Оля умерла очень рано. Онкология…

Александр Васильевич дома раньше бывал редко. Как все горняки. Потом вышел на пенсию. Славился любовью к прогрессу, иначе говоря, к гаджетам. Все самое новое в смысле диапроекторов и кинопроекторов, а также фотооборудования было только у него. И, как я говорила, даже фотолаборатория была. Натура — одно слово: барин. В этом смысле тетя Дуся была ему идеальной женой, пылинки сдувала. В войну, когда все горные инженеры жили на рудниках, их семьи буквально голодали. Одна из обитательниц нашего дома (я ее не знала, она уехала до моего рождения) устроила тетю Дусю в столовую суворовского училища, где ей наливали бидончик супа. И этот суп она делила не только между Олей и Вандой (Надя тогда была в местах не столь отдаленных, поскольку освоила специальность форточницы), но и Лорой Осадчук. Вообще, редко можно было встретить человека добрее и благороднее. Уважал ее весь двор. И внучек она воспитывала, Марту и Жанну, и во всем была поддержкой и опорой дочери Ванде.

Александра Васильевича, Нади, Оли и тети Дуси уже нет. Жанна в Италии вместе с сыном Александром. Ванда с семьей дочери — в Светлогорске.

Ее внучка Аня — в Польше. Разлетелись кто куда.

И семьи Покровских больше нет. Родители умерли. И старшая дочь Мила тоже. В Киеве. Альцгеймер или деменция… Мне как-то попался любительский ролик. Веселая студенческая компания, среди них молодая, красивая Мила. Вышла замуж за врача, он увез ее в Киев. Родилась у них дочь Татьяна, у той тоже дочка. Младший сын Саша в Америке. Вроде жив-здоров, преуспевает…

Когда-то в квартире напротив нашей жили Христофоровы. Я и имен их не помню. Помню, что у главы семейства был сын Стасик, которого отдали в военное училище, а вот первая жена главы семьи рано умерла, и он женился на женщине с одной целью — иметь обед, порядок в доме и присмотр за сыном. Бедняжка хромала и, чувствуя свое полное ничтожество, временами запивала. А у главы была одна страсть — семечки, мешками стоявшие на балконе.

Никогда не забуду двух случаев: как-то какой-то парень принес им письмо, а хозяев не было дома. Тогда парень оставил письмо маме, и та положила его на тумбочку. И тут приходит хозяйка и говорит, что это от деверя. Из лепрозория. Бедная моя мама. Она сгребла салфетку с тумбочки, выбросила в мусорку и два часа скребла руки… А тут ведь еще и ребенок бегал, то есть я. Но я конверт не трогала.

Как-то хозяин был в командировке, а тетя Шура — вспомнила, Шурой ее звали — училась у мамы делать вино. Как раз шел процесс фильтрования, долгий и многодневный. Она ухитрилась «отфильтровать» вино за одну ночь и утром была в совершенно невменяемом состоянии. Хорошо, мужа дома не было. Мама уговорила соседей не вызывать психиатров.

Но самой яркой и странной была семья Дехто. Жена, крупная видная женщина Людмила Яновна Иллик, была из белочехов (в Узбекистане были белочехи, двоюродная бабушка мужа тоже была замужем за белочехом, очень хозяйственным и трудолюбивым человеком). Занимала она пост начальника статистического отдела в Минздраве и считалась ценным работником. Ее брат тоже занимал высокую должность. Но в Андижане. Это в ее квартире я видела серебряную сахарницу с гравировкой «Его высочеству эмиру Бухарскому»…

Мужа, Александра Ивановича Дехто, мы почти никогда не видели: он служил агрономом в каком-то сельхозобъединении. Незаметный человек, вместе они смотрелись странно. Сын Игорь. Его я не выносила, потому что он в четыре года зарезал подаренного ему кролика; согласитесь, о чем-то это говорит. Людмила Яновна была женщиной… мягко говоря, знойной. И никто ей был не указ. Тем более что мужа никогда не бывало дома. А потом Александр Иванович тяжело заболел. Онкология. Ни жена, ни сын не обращали на него ни малейшего внимания, а он зачастую голодал. Игорь закончил медицинский, но врач из него получился неважный. Потом умерла мать. Начались наркотики. Квартиру у него отняли, самого, говорят, убили. В общем, пропал. Он был очень недолго женат. Дочка уже взрослая, но ее никто из нас не знает…

А семья Могилевских, вернее, то, что осталось от семьи, теперь в Москве. Ира и ее дочь Марина. А когда-то были муж и жена. Алла Кащеева и Леня Могилевский, кандидаты наук, преподаватели вузов, их двое детей Ира и Женя, мама Лени, его два брата, сестра и муж сестры, родители Аллы и ее два брата. Сначала они жили во Фрунзе. Потом братья перебрались в Москву. Все. И с той, и с другой стороны. Сестра Лени с мужем давно жила в Подмосковье.

Потом умер Женя. Очень рано. За ним — Леня. Ира увезла мать в Москву. Там умерла и она.

Остались Ира и Марина. Квартиру Ира продала, а теперь и дома нет.

Только две семьи остались в Ташкенте. Тома Корсунская с дочкой и внуком и Сережа Макаров.

Тома, «Камаечка», тоже старенькая, но держится. У нее очень хорошая дочь Женя и внук Владик. Жизнь у них трудная, как у многих ташкентцев, но я счастлива, что они есть, что мы еще есть… Сережу я нашла только недавно. Он по-прежнему фотографирует, жив и здоров, и я даже с внучкой познакомилась.

Счастье уже в том, что я знаю, где кто живет и жив ли. Все цепляюсь за соломинки… А что еще остается?

ТРИ МОИСЕЕВНЫ

Людей неинтересных в мире нет.

Их судьбы — как истории планет.

У каждой все особое, свое,

и нет планет, похожих на нее.

Евгений Евтушенко, 1961 г.

Вот и в нашем дворе. Неинтересных людей не было. Что ни человек — то личность.

Наверное, только в нашем доме были сразу три Моисеевны. Три отмеченных войной женщины.

Ненавижу я поговорку «Я воевал, пока ты в Ташкенте отсиживался».

Смею уверить, что в Ташкенте военного времени жизнь была не медом и не сахаром. И даже не сушеным урюком. Люди гибли от голода, лежа прямо на перроне ташкентского вокзала. Мама рассказывала: когда они приехали, у папы было назначение, только поэтому им не пришлось испытать самого страшного. А бедняги голодали, и беспризорничали, и теряли близких… Хорошо во все времена живется исключительно ворам всех мастей, а подавляющее большинство оказавшихся в те годы в Ташкенте ворами не были.

Вот и три Моисеевны пережили такое, что страшно вспоминать. Откуда только в женщинах берутся силы падать, подниматься и идти дальше, да еще и строить новый мир на обломках старого?

Только сейчас, в старости, начинаешь понимать тех, кого уж нет. Понимать и расспрашивать. Хорошо, что еще есть кого расспросить. Лору Осадчук, чья память и наблюдательность намного превосходят мою.

Интересно, что все три Моисеевны жили во втором подъезде: одна на первом, две — на втором этаже.

Полина Моисеевна работала в Гидрометслужбе. Закончила Харьковский гидрометеорологический институт (я и не знала, что в СССР таких было два), который во время войны эвакуировали в Ашхабад, а после перевели в Одессу. Была начальником отдела гидрометеоежегодников. Это не архив. Это анализ погоды текущего года на основании результатов предыдущих. В войну приходилось облетать озера и водохранилища на предмет безопасности.

В дом треста «Средазуголь» она попала после замужества. Ее муж, перспективный молодой специалист, получил там квартиру. Трехкомнатную, которая потом стала нашей. То есть не сразу. Эту квартиру обычно занимал начальник горной инспекции.

За 20 дней до начала войны к ним приехала погостить свекровь. Из украинского города Немирова. Привезла с собой перину и столовое серебро. Приданое сына. Единственная выжившая из всей огромной немировской семьи. Остальных сожгли в синагоге. Заживо.

Так что, можно сказать, повезло ей. Если это считать везением.

Когда война началась, муж Полины Моисеевны пошел добровольцем. Погиб почти сразу. Сгорел в танке.

В Ташкент хлынули эвакуированные. Тогдашний домоуправ Ваксер, редкостная, говорят, дрянь, немедленно подселил к Полине Моисеевне, ее дочери и свекрови 12 человек, целую огромную семью врача Лакшиной из Донбасса: ее муж и мужья сестер занимали высокое положение. Что уж говорить, если даже домработниц с собой привезли!

Жизнь стала невозможной. И тогда добрый ангел нашего двора тетя Паша, узнав, что на первом этаже освободилась комната по соседству с ее каморкой (их соединял узенький коридорчик, в котором с трудом умещалось два столика), пришла к свекрови Полины Моисеевны и коротко сказала:

— Вяжи узлы. Вы переезжаете.

Так они перебрались в ту комнату, где с тех пор и жили. Эвакуированных быстро поместили в более удобные квартиры, а эту занял тогдашний начальник горной инспекции.

Я еще застала в живых бабушку Лоры. Тогда она казалась мне очень старенькой и дряхлой, что немудрено. Старшего сына она тоже потеряла. И долго не прожила. Мне было лет шесть, когда она умерла. Полина Моисеевна пропадала на работе. Лора ходила в детсад, а потом, как водится, в сорок третью школу. Она тоже старше меня на четыре года.

Была Полина Моисеевна идейной коммунисткой и человеком принципиальным. Еще в тридцать седьмом, учась в институте, она не дала исключить из комсомола (а следовательно, и из института) пятикурсника, отца которого арестовали как врага народа. Просто встала и заявила, что, как говорит товарищ Сталин, «дети за отцов не отвечают». Много лет спустя спасенный мужчина приезжал в Ташкент и заходил к ним домой поблагодарить за честный поступок.

Именно как идейная и убежденная коммунистка она насмерть сцеплялась с моей вольнодумной мамой, чисто как Пересвет с Челубеем, только без смертельных последствий. Они не ссорились. Они полемизировали. Идейные противники, так сказать. Темы могли быть любыми: книги, музыка, исполнители, политика, Сталин (особенно Сталин), антисемитизм, содержание газетных статей и т. д.

Потом, угомонившись, они беседовали вполне мирно и вообще никогда не ругались. Насколько я поняла, очень друг друга уважали.

В их комнате было нечто вроде клуба, и хорошо если дневного, иногда «заседания» затягивались и за полночь. Став постарше, я часто там пропадала. И опять, прошу заметить, никаких пьянок. Только работа языком. Бесконечные и очень интересные разговоры. Очень много новых лиц. Лора обладала удивительной способностью заводить друзей, приятелей и знакомых, и все, как это сейчас принято говорить, тусовались в их единственной комнате.

Как сейчас помню, Полина Моисеевна уехала в санаторий, и в комнату набились все девочки нашего двора. Какой же это был добрый, хороший вечер!

Сама Полина Моисеевна неизменно выглядела очень уставшей, но не роптала, застав в доме веселую компанию. Просто ложилась в своем закутке, отгороженном с одной стороны шкафом, и отдыхала, если такое было возможно.

Почему-то я очень хорошо помню, как именно у них взяла «Молодую гвардию», прочитала и больше никогда не открывала. И фильм не смотрела. Не было сил.

Она так и доработала до пенсии в Гидрометслужбе. Уже после ее выхода на пенсию им с Лорой дали прекрасную квартиру. Лора получила крайне дефицитную профессию, стала сметчиком и, насколько я понимаю, никогда об этом не жалела. Сейчас она живет в Израиле, в городке Нацрат-Илит, старая половина которого называется Назаретом. Тем самым.

Анна Моисеевна — единственная, у которой муж остался жив. Но цена за это была заплачена немалая. Выпускник знаменитого Константиновского артиллерийского училища в Петербурге, потомственный военный, Николай Григорьевич Волков был из тех людей, для которых честь офицера — не пустой звук. Для меня он самый благородный человек из всех, кого я встречала в жизни.

Он перешел на сторону красных и был назначен начальником береговой обороны Одессы и Николаева, где встретил машинистку Особого отдела Анечку. Анечка была очень красива, кокетлива, и суровый солдат влюбился без памяти. Его не остановила даже национальность невесты, хотя в царские времена женитьба офицера на еврейке была бы немыслима. Он только настоял, чтобы она перешла из Особого отдела в политотдел.

Жили они счастливо, мирно… до тридцать седьмого. Растили сына Георгия, которого в обиходе звали Юрой. В тридцать седьмом Николая Григорьевича арестовали. Как врага народа. Вот он точно врагом не был. Не мог такой человек быть врагом.

Заместитель Николая Григорьевича посоветовал Анне Моисеевне уехать, иначе за ней непременно придут.

Она сумела незаметно покинуть Николаев, договорившись о встрече с матерью Розалией Давидовной.

Пришли. К Розалии Давидовне. Долго допрашивали, куда могла деться дочь. Грозили арестовать. Но, слава богу, ушли. Розалия Давидовна оставила мужа, которого обещала известить, где они остановятся, и уехала к дочери.

По-моему, до начала войны они жили в Харькове, тихо и незаметно. Отец Анны Моисеевны приехал, семья воссоединилась.

Они едва успели эвакуироваться и сначала жили в Ангрене, где Анна Моисеевна работала завканцелярией в объединении «Узбекуголь». Голодали, конечно, страшно и жили в очень стесненных условиях. Родился еще один сын, Володя. Муж Розалии Давидовны умер. Она совсем поседела, и моложавое, очень красивое лицо обрамляли белые, похожие на парик локоны. Такой я ее увидела и запомнила. Это когда Анне Моисеевне удалось перевестись в Ташкент, в трест «Средазуголь». Так она получила квартиру в нашем доме, на втором этаже. Вернее, не квартиру, а две комнаты в трехкомнатной (весьма условно) квартире, без прихожей, ванной и кухни. Впрочем, так жили все мы. В третьей комнате по иронии судьбы жила всем известная сексотка Валя Ровнягина, фамилию которой неизменно произносили, заменив первую букву.

В Ташкенте Анна Моисеевна тоже работала завканцелярией.

В 1946 году вернулся муж. Устроился в Министерство строительства обычным бухгалтером и очень скоро дорос до планового управления. Сын Юра продолжил династию военных, дослужился до полковника, второй сын, Володя, стал строителем.

Жили, как и раньше, мирно. Иногда я видела, как Николай Григорьевич целовал руку Розалии Давидовне. Наверное, молча благодарил за помощь семье в тяжкие годы.

Через несколько лет им дали квартиру от Минстроя, и из нашего дома они, к сожалению, уехали…

Ни их, ни Юры, ни Володи уже нет. Все ушли.

Наверное, все же есть люди, которых судьба жестоко наказывает. Неясно, за что. То ли за грехи предков, то ли карма такая… Но очень страшно.

Раиса Моисеевна жила в такой же комнате, как и Полина Моисеевна. Маленькую комнатку через коридорчик занимала тетя Вера Макарова, работавшая на телеграфе. Ее сын Сережа рано увлекся фотографией, и только благодаря ему у меня есть памятные ташкентские снимки.

Раньше в этих комнатах жили сестры Раисы Моисеевны, эвакуировавшиеся из Днепропетровска, вместе с бабушкой. Потом бабушку парализовало, пришлось за ней ухаживать. Одна сестра умерла, вторая, бывшая замужем за полковником, получила квартиру. Остались Раиса Моисеевна с дочкой Кимой. Сейчас имя Кима может кого-то удивить, а тогда это был женский вариант имени Ким. Коммунистический интернационал молодежи, позже комсомол. Тогда так было принято. И Лора тоже не Лариса, а Долорес. В честь истинной коммунистки испанки Долорес Ибаррури, сын которой Рубен погиб в Сталинградской битве.

По странному совпадению, фамилия Раисы Моисеевны тоже была Макарова. Узнав это, я очень удивилась, но Лора Осадчук объяснила, что семья происходит из кантонистов, посему русская фамилия вполне естественна, и кроме того, Макаровы были близкими родственниками известной актрисы.

«Которой из трех?» — только и пролепетала я. Оказалось, Тамары Макаровой, жены режиссера Герасимова.

Раиса Моисеевна была экономистом. Заместителем заведующего кафедрой экономики Ташкентского текстильного института.

После гибели мужа и эвакуации вся ее жизнь сосредоточилась в дочери. Репетиторы, лучшие наряды, первая в доме радиола, каждое желание неизменно выполнялось.

При этом Кима вовсе не была капризной, избалованной куклой. Она прекрасно училась, была доброй, спокойной девочкой и закончила школу с золотой медалью.

Почему-то у меня в памяти стоит сценка: я, совсем маленькая, каким-то образом забрела к Киме после Нового года и ахнула, увидев странное дерево с длинными иглами: до тех пор я никогда не видела сосны. Кима дала мне то ли сушку, то ли печеньку и подарила картонного елочного коня. Черного. Я до сих пор его помню.

Кима закончила мехфак политехнического по специальности «литейное дело» — совершенно не женская профессия, но тогда такие вещи были в моде. Поступила в аспирантуру.

В 27 лет она тяжело заболела. Врачи не сразу определили менингит. В те времена эту болезнь лечить не умели. За несколько лет до того от менингита умерла соседняя девочка Яна, трехлетняя малышка.

Киму тоже не спасли.

И на этом все. Жизнь Раисы Моисеевны закончилась.

Нет, она продолжала работать, квартиру получила, очень много времени уделяла племяннику, но со смертью любимой дочери жизнь закончилась.

Вот такие у нас жили Моисеевны.

ЭВАКУАЦИЯ

Мне повезло: я родилась в сорок пятом. О войне и эвакуации знаю только со слов родителей.

В сорок первом году мой отец работал в Кривом Роге. Тогда специалистов часто перебрасывали с места на место, и он уже успел поработать в Сталино (Донецк), Макеевке, Рыковке. Летунов тогда не было в помине, а вот переводы были часты. В тридцать восьмом отца перевели в Кривой Рог. Был он инженером-угольщиком, сыном шахтера, умершего до Революции. Сестра родилась на руднике имени Калинина, к началу войны ей было 12 лет.

Всех, кто имел отношение к добыче угля, на фронт не брали. Если кто-то успел попасть на фронт, их чаще всего возвращали. Уголь был необходим фронту.

Как только было объявлено о начале войны, отец пошел в рудоуправление и взял направление на Мангышлак. Очевидно, он не подозревал, что это за место, потому что там не было даже воды. Привозили опресненную, условия жизни были очень тяжелыми. Но у него, русского, жена была еврейкой, а следовательно, и дочь тоже считалась бы еврейкой. Человек он был настолько благородный, что если бы семью повели расстреливать, пошел бы вместе с ними. Поэтому было решено эвакуироваться.

Конечно, пришлось оставить почти все: мебель, посуду, а главное, книги. У мамы была прекрасная библиотека. Поручила она ее соседу, который честно предупредил, что если придут «нимци», он все сожжет. Видимо, так и поступил.

Когда они пришли на вокзал с тем немногим, что удалось унести, им встретилась знакомая дама, не знавшая о национальности матери.

— Уезжаете? — удивилась она. — Как можно! Мы этого дня двадцать лет ждали!

«Этот день» — гитлеровская оккупация. Она ее 20 лет ждала!

Мама говорила, что уезжали они без особой суеты, не так, как показывали в фильмах: крики, толпа, давка. Просто сели и поехали. Какие-то продукты мама захватила с собой. К эшелонам выносили еду, на станциях можно было набрать воды и кипятка. Деньги у родителей были, хотя цены мгновенно взлетели. Я так понимаю, что, поскольку это были первые эшелоны с Украины, паника еще не достигла высшей точки, многие считали, что война долго не продлится. К счастью, их не бомбили, но эшелон шел очень-очень медленно и под Харьковом чуть не попал в котел. В тот момент отец вышел набрать воды, и тут началась суматоха. В этой панике он едва не отстал от поезда, и мама каждый раз плакала, когда рассказывала о том ужасе. Каким-то чудом он вскочил в последний вагон, а машинист каким-то чудом вырвался из уже почти сомкнувшегося котла.

По вагонам постоянно ходили патрули с проверкой: выявляли шпионов и уклонистов от фронта. Последних было немного, но все же были. Папины документы тщательно проверялись, но его ни разу не попытались ссадить с поезда.

Они ехали несколько месяцев, почти полгода, потому что поезд подолгу стоял, пропуская военные эшелоны. Наголодались, нахолодались; к счастью, сестра не болела. Вернее, ничем серьезным.

Наконец, поезд остановился на ташкентском вокзале. Тогда представлявшем собой ужасающее зрелище. Что бы ни говорили официальные лица, что бы ни снималось в фильмах, правда была страшной. В нескольких метрах от путей валялись люди в лохмотьях. На жаре. Без воды. Умирающие, мертвые, живые. К ним никто не подходил. Иногда подъезжала арба, грузили мертвых, увозили. Иногда кто-то приезжал за еще живыми. Кого-то пристраивали. Развозили по области. По другим городам Узбекистана. Но власти просто физически не справлялись с огромным наплывом беженцев. Насколько я поняла, в городе не осталось свободного жилья. Всех нужно было обеспечить едой. Руки просто не доходили. Сразу встречали только эшелоны с детьми, которых отправляли в детские дома.

Отец немедленно отправился к начальству и предъявил открепление с прежней работы и направление на новую. Нашлись люди, объяснившие ему, что ехать с семьей на Мангышлак не стоит, и вместо этого предложили Сулюкту, маленький киргизский городок, где тоже добывали уголь. Вот они туда и поехали. И провели там больше года. Мама говорила, что городок похож на донышко пиалы, а кругом поднимаются горы. Там отец работал на руднике, мать — в местной газете, сестра оставалась дома. Интересно, что отец получал в день буханку хлеба, мать — половину, сестра — четверть. Мамин хлеб меняли на молоко для сестры, остальным питались. Мама подчеркивала, что отец отдавал весь хлеб в семью, хотя находились мужчины, которые свою долю съедали в одиночку, не делясь с родными.

Весной жены угольщиков посеяли пшеницу и, как ни странно, собрали урожай. Эта пшеница еще долго хранилась в ящике у нас на балконе ташкентской квартиры. Мама рассказывала также, что они собирались компанией и бродили по горам в поисках кишлаков, где меняли оставшиеся вещи на продукты. Их ни разу не обидели и не оскорбили, оставляли ночевать и обращались в высшей степени уважительно.

Времена были другие. Очевидно, слово «национализм» было тогда неизвестно. Это сейчас оно получило самое широкое распространение.

В конце сорок третьего отца перевели в Ташкент, назначив директором горного техникума. Дали квартиру, где родители прожили всю жизнь. Больше они никуда не уезжали. Хотя все эти годы мечтали вернуться в Кривой Рог. Почему не вернулись? Не знаю. Но когда в 1966-м маме предложили перебраться в Мерефу, неподалеку от Харькова, она очень обрадовалась. Но и я, и сестра решительно заявили, что никуда не поедем. Потому что безумно любим Ташкент. Кто же знал, что через четыре года уеду именно я?

Может, и стоило маме уехать на Украину, которую она любила, которая была ее родиной? Не знаю, правы ли мы были, отговорив ее. Но меня до сих пор мучит совесть.

ЦВЕТОК В ПУСТЫНЕ

Споры о жестокости советской цензуры и запрете на творчество продолжаются до сих пор. Цензура действительно была жестокой. Но как-то странно жестокой. При таких строгостях непонятно, как это, скажем, Марк Захаров мог снимать, а главное, показывать свои фильмы. С множеством аллегорий и сплошным эзоповым языком. «Дракон», например. По Шварцу, произведения которого, кстати, тоже свободно издавались, мало того, по его сценариям снимались фильмы.

Особенно ярка жестокость цензуры на примере песни про понедельники… Я такой легальной антисоветчины еще не видела.

Должна сказать, что критики считали почему-то своим долгом громить даже вполне официальные песни. Причем по принципу «на кого бог пошлет».

Скажем, написал наш прославленный композитор Оскар Фельцман песенку «Ландыши». На слова Ольги Фадеевой, той самой, что написала арию Мистера Икс для Георга Отса. Милая, лирическая, абсолютно безыдейная песенка. В этом же году Фельцман написал песню «Мой Вася»; на мой взгляд, пошлость порядочная (имею в виду текст), меня всегда передергивало, когда я ее слышала в исполнении Нины Дорды.

И что? «Ландыши» не полоскал только ленивый. На них обрушилась вся сила советской критики. Невзирая на это, песня звучала из каждого утюга, по радио, на пластинках… «Васю» словом не упоминали. Парадокс, однако.

Последнее время упорно утверждается, что всякие выходившие за границу официоза песни запрещали. Десятками.

Речь идет о таких, как те, о которых я хочу написать.

Были песни «официальные», а были — нет. Среди тех, о которых я рассказываю, имелись и те и другие.

Для себя я бы их разделила на две группы: одесские и экзотические.

При этом я утверждаю, что даже самые неофициальные одесские песни не запрещал никто. Правда, большая их часть с официальной эстрады не исполнялась. Зато широко исполнялась в ресторанах и на всяческих увеселительных мероприятиях. Но никак не запрещалась.

Я чуть не с пеленок знала и распевала «Бублики» и «Ужасно шумно в доме Шнеерзона»: наследство маминой одесской юности.

Вообще, в то время было принято петь. Просто так. Пели в детских и школьных компаниях, собирались и пели взрослые. И не только за столом. По вдохновению. Помню себя лет в шесть. Сидим мы с еще одной девочкой на крыльце чужого дома (очень солидное крыльцо было) и тянем: «Мы то-о-о-оже люди-и-и-и… мы то-о-о-оже лю-ю-юбим»…

У нас в доме пела вся женская часть. Поодиночке и хором. Я в детстве распевала оперные арии. Наряду с «Бубликами». Что слышала от взрослых, то и пела. До сих пор очень люблю «Шнеерзона». Потому что это своеобразное отражение той эпохи. Написал текст Мирон Ямпольский, человек интеллигентный и образованный, заведующий карточным бюро в двадцатых годах. Он еще много чего написал, а вот обессмертил себя Шнеерзоном.

Ужасно шумно в доме Шнеерзона,

Такой гевалт, что прямо дым идет,

Там женят сына Соломона,

Который служит в «Губтрамот».

Его невеста Сонька с финотдела

Вся разодета и в пух и в прах:

Фату мешковую одела,

И деревяшки на ногах.

Сам преддомком Абраша Дер-Молочник

Вошел со свитою — ну прямо-таки царь!

За ним Вайншток — его помощник —

И Хаим Качкес — секретарь.

В детстве я всегда считала, что «Губтрамот» как-то связан с трамваями. И была почти права: это Губернский транспортный отдел. В современной версии «капремонт», что уж совсем никуда не лезет. Какой капремонт в Одессе двадцатых?

Да, «деревяшки» — тоже срез той жизни. В двадцатых в Одессе наблюдался крайний дефицит обуви. Деревянные подошвы, что-то вроде вьетнамок, и вся Одесса звонко щелкала по булыжникам.

И да, мама пела «Невеста Сонечка, курьерша финотдела». Модернизировали текст.

«Бублики» написал Я. Ядов. Опять же из многочисленных песен помнят именно эту. Жалостливую.

И автора песни «Школа Соломона Пляра (Кляра)» никто не сажал, никто не запрещал. Помню, как классе в шестом прибежал ко мне закадычный друг Леня Миронов, страшно взбудораженный, и объявил, что услышал новую песню. И напел мне «Школу». В общем, второй раз мы пели дуэтом. Песня распространилась по всему Ташкенту. «Две шаги налево, две шаги направо, шаг вперед и две назад»… Запретов не было. Автора, Ивана Сергеевича Руденкова, не сажали.

Про «Шаланды» уж не говорю. Песня не рекомендовалась к исполнению, но кто только ее не пел, где только не пели. Да что там… впервые она прозвучала в фильме «Два бойца», вместе с «Темной ночью». Богословский точно поставил себе памятник. А вот автора текстов Владимира Агатова посадили. Это правда. Почему — неясно. В лагере он сидел с Окуневской и был руководителем лагерного театра.

Авторская песня «Ах, Одесса, жемчужина у моря» с совершенно ресторанным ритмом, написанная известнейшим советским композитором Модестом Табачниковым (музыка и слова), действительно часто исполнялась в ресторанах. Табачников вообще очень любил Одессу и написал, в частности, «Ты одессит, Мишка» и «У Черного моря», благополучно дожил до старости, очень уважаемый властями.

Патриотов родного города я очень даже понимаю. Особенно одесских. Их любовь просто переливается через край.

Но никак не могу понять: почему советские композиторы в давние времена просто помешались на экзотике? Чем их так влекли дальние страны? Япония, Сингапур, Франция, южноамериканские дебри, Австралия и даже Мадагаскар… Удивительно.

И никакая цензура, никакие запреты этих песен не коснулись. Эти песни без преувеличения пела вся страна. Конечно, это не блатная музыка. Ни в коем случае. Но и не городской романс. Скорее, это так называемые дворовые песни, что тоже весьма условно.

Я вдруг пустилась в изыскания и в процессе получила несколько сюрпризов.

Когда мы пели эти песни, никому в голову не приходило узнавать, кто их написал. Да и негде было. И какой ребенок в 10—11 лет вдруг ни с того ни с сего будет расспрашивать, кто ставил фильм, кто написал текст песни…

Когда я писала рассказ о жизни в Ницце и упомянула о песне «Шумит ночной Марсель», вдруг подумала: а что если это не народная, хотя была уверена, что авторов нет. Но полезла во всезнающий «Гугл» и поперхнулась. Авторами оказались Юрий Милютин и Николай Эрдман. Вот вам! Милютин, между прочим, лауреат Сталинской премии… автор известных оперетт и в числе прочих песен одна с говорящим названием — «Наши песни будут петь при коммунизме»… Ну, Эрдмана знают все, но сам факт очень-очень интересен. Я была потрясена. В точности как в тот момент, когда узнала, что автором текста песни «Девушка из Нагасаки» стала Вера Инбер, между прочим довольно близкая родственница Троцкого, правоверная коммунистка, пережившая блокаду (дневник «Почти три года»), человек жесткий, несгибаемый и довольно узколобый. И подите же… Музыку написал известный в то время композитор Поль Марсель (псевдоним Леопольда Иоселевича, он написал еще «Веселья час и боль разлуки»). Вот его арестовали, но не за песни. А за участие в троцкистской организации. Парадокс. Двоюродную сестру Троцкого оставили на свободе. Марселя замели. Говорю же, на кого бог пошлет…

На своем концерте Андрей Миронов спел в свое время широко исполняемые «Таити-трот» и «Джон Грей». Слова «Таити-трот» были написаны К. Подревским на очень-очень популярный в то время фокстрот англичанина В. Юманса «Чай для двоих».

«Там на Таити, вдали от событий, от мира, где Сити, туман»…

И этот легкомысленный фокстрот имеет две советских оркестровки. Одна Б. Фомина. По-моему, это был вставной номер в какую-то оперетту.

Вторую сделал ни больше ни меньше как Дмитрий Шостакович (!!!). Вот так.

«Джон Грей» — тоже немалый сюрприз. Автор — Матвей Блантер. Слова В. Масса. Блантер позже написал «Враги сожгли родную хату»… А начинал с таких фокстротов и танго. Как выяснилось. Владимир Масс — драматург и автор множества эстрадных реприз, один из зачинателей Театра Сатиры…

Интересно… по крайней мере на мой взгляд.

По непроверенным данным, именно Блантер написал музыку к песенке «Есть в Батавии маленький дом…»

Батавия — город в Индонезии. Бывшей голландской колонии.

Есть в Батавии маленький дом

На окраине в поле пустом.

В этом доме в двенадцать часов

Китаец-слуга снимает с дверей засов.

Нужно сказать, в детстве я ужасно боялась этой песни. И мелодия у нее зловещая, уж поверьте.

И, конечно, бессмертная «Жанетта». На музыку тоже бессмертного Шолома Секунды. То есть Секунда вовсе не собирался писать про Жанетту. Он написал глубоко романтичную песню, без всяких раздираний рубахи на груди, названную «Бай мир бисту шейн», что в переводе с идиш означает «Ты для меня самая красивая». Которую с большим успехом исполняли сестры Берри. Но тут вмешался студент военно-медицинской академии Павел Гандельман. Вот он и написал текст песни.

В Кейптаунском порту

С какао на борту…

Песню не только не запрещали, но и исполняли во всех ресторанах, а потом и на эстраде…

Потом появились варианты, в которых не вернулись на борт не 14 французских моряков, а англичане.

А в детстве мы пели музыку Секунды на совсем другой текст:

Старушка не спеша

Дорожку перешла,

Навстречу ей идет милицанер.

Свисток не слушали,

Закон нарушили,

Платите, бабушка,

Штраф три рубля…

А еще я раскопала песню «Чайный домик» на сюжет «Мадам Баттерфляй».

Музыку написал Юлий Хайт (тот, который «Все выше, и выше, и выше»), а слова — Владимир Агатов, автор «Темной ночи» и «Шаланд».

В детстве мы еще очень любили петь «Мадагаскар» и «У девушки с острова Пасхи», так что география песен все расширялась.

Была одна прекрасная передача, «В нашу гавань заходили корабли», которую вели Э. Успенский и Э. Филина, но потом они поссорились и передача канула. А жаль… Там исполнялись многие песни, которым, вообще-то, несть числа. Это я рассказала про ничтожную часть.

Сюда же можно отнести и великолепную стилизацию из «Двенадцати стульев». Я вообще неравнодушна к А. Зацепину, а Л. Дербенёв всегда был очень талантливым поэтом-песенником.

Я восхищаюсь абсолютно нелепым текстом, сложившимся в жестокий романс. Который великолепно поет Валерий Золотухин.

Нужно быть очень талантливым человеком, чтобы сделать вот это:

Где среди пампасов

Бегают бизоны,

Где над баобабами

Закаты, словно кровь,

В дебрях Амазонки

Жил пират угрюмый,

Жил пират,

Не верящий в любовь…

Восторг. Ладно, пампасы, бизоны и баобабы — вещи несовместные, но откуда в дебрях Амазонки взялся пират?

Вот это вопрос…

Я испытываю радость эстета, натолкнувшегося на практически аутентичное двадцатым сокровище. Причем, заметьте, если сравнивать романс из фильма Швейцера и романс в исполнении А. Миронова из одноименного фильма в постановке Захарова (композитор Геннадий Гладков, автор текста Юлий Михайлов (Ким)), мне куда ближе первый. Он в стилистике романа. Он гораздо более соответствует образу Бендера, а, при всем моем уважении к таланту Гладкова и Кима, второй номер кажется вставным. Он резко выделяется из общего течения фильма. И совершенно не подходит ни роману, ни образу Бендера…

Но так или иначе, а я частенько распеваю этот шедевр, на «безумную радость» всех домочадцев.

Было время. Было. Когда люди просто пели вместе. Объединенные неким духовным родством. И росли мы в этом духовном родстве. О котором я сейчас вспоминаю со светлой улыбкой.

ПИОНЕРОВ ИДЕАЛ

Сейчас картошку мало кто печет. На даче редко. Чаще шашлыки. Картошку если и пекут, то в духовке. А чтобы на природе, с чувством, толком, расстановкой… нет. Почти нет.

Зато в моем детстве пекли. Тоже не так чтобы часто, но само действо превращалось в настоящий праздник.

Было это в Ташкенте, во времена моего совсем раннего детства. То есть было мне года четыре. Тогда мостовые были вымощены гранитными булыжниками (о радиации еще никто не слышал), тротуары — кирпичами или вообще ничем. Думаю, в России собирали хворост или какие дрова, жгли и так пекли. А откуда хворост в городе? Да еще в Ташкенте?

Не знаю, кто первым додумался, но только осенью, когда мостовые и тротуары были устланы листьями, все дети нашего двора выходили на охоту. Собирали гигантскую гору листьев по всей улице Кренкеля, разводили огромный костер; когда листья прогорали, засыпали тлеющей золой принесенную из дому картошку. Меня тоже допустили к этому ритуалу (очень редко допускали). Но со мной была няня Маруся, которая неизменно восстанавливала справедливость.

Странно, что зелень не тащили. Ни помидорчика. Только картошку.

Нужно сказать, что костер разводился на мостовой. Не удивляйтесь: в те времена (а это сорок девятый год) на Кренкеля машин и вообще не было, поскольку заканчивалась она тупиком, а по Малясова проезжала одна машина в два часа. Поэтому мы спокойно играли на мостовой, и если даже появлялась легковая машина, понятно, что скорость была невелика и мы успевали отбежать. Родители смотрели на все это сквозь пальцы (куда смотрела опека?))) — непонятно).

Ну вот, закопали мы картошку в золу, за меня это сделала Маруся, и началось Священное Ожидание. Главное, что никто никуда не уходил. Все сидели на корточках, иногда вставали, разговоров почти не было, и эта сцена ужасно напоминала сидение американских индейцев вокруг костра. Даже лица были такими: сурово-сосредоточенными.

Ждать пришлось бесконечно долго. Думаю, не потому что мне так казалось, а действительно долго. Наконец-наконец… УРА!!! Она готова!

Мне досталась недопеченная картошка, я с горя ушла, уж очень обидно было. И всего одну дали, а я три притащила…

А ушла я на задний двор. Спряталась.

Дом наш был уникален, потому что, думаю, ни в одном другом ташкентском доме не было двух дворов сразу. Тот, который называли задним, на самом деле был передним. Он шел вдоль Малясова, но на него выходил задний фасад. Передний выходил на второй двор, где, собственно, и шла жизнь. Где сажали цветы; где были палисадники, душ, кран, удобства и мусорник; где по вечерам поливали землю и зелень из шланга, и некоторые норовили встать под брызги; где играли в прятки, ножички и ашички; где посреди двора лежала привозимая каждый год гора песка, и мы строили домики и лепили куличики; где я однажды в самый разгар лета откопала ледяной островок.

Задний двор для меня был чем-то сказочным и таинственным. Там, даже в сорокаградусную жару, никогда не бывало солнца. Всегда было темновато. Вдоль забора росли высокие акации и низенькие, не приносившие плодов маклюры (моя мечта в детстве — заполучить похожий на апельсин, но совершенно несъедобный плод). Мне все время казалось, что там страшновато и что в один прекрасный день наверняка произойдет нечто волшебное вроде появления дракона…

Даже сейчас я понимаю, что атмосфера там действительно была таинственной.

Я люто завидовала тем, у кого балкончики выходили на этот двор. Балкончиков было немного, архитектура была причудливой. У квартиры на одном конце балкон был. Вернее, два. Второй выходил на другую сторону. Наша квартира была на другом конце — второго балкона не было. Только тот, что выходил на оживленный двор. И я искренне считала, что владельцы балкончиков могут каждый день наблюдать волшебство, творившееся без меня. Кроме того, бродя под окнами и балконами, иногда можно было найти кое-что интересное. Можно сказать, сокровища.

Туда я и убежала. И хлюпала там носом, но моя любимая Марусечка как всегда была на страже и не дала меня в обиду. Вторая картошка была вполне мягкой, и я на радостях перемазалась как чертенок. Но радости, радости-то было!

Картошку пекли каждую осень, несколько лет подряд. А потом все стали взрослыми, какая там картошка! Но в памяти отложилось…

Бедные наши дети, ничего-то они не знают, ничего не пробовали. Ни нута с пластмассовых весов, ни тебе зеленый урюк с яблоками своровать, ни сгущеночки сварить… А чупа-чупс и жвачка… скучно это, господа. А мы, нищие, не всегда сытые, одетые кое-как, а летом вообще в одни трусики и сандалики, жили, можно сказать, на всю катушку, дышали полной грудью и твердо знали, что живем в лучшей в мире стране. Это я и называю счастливым детством. Оно у нас точно было. И все мои сверстники это подтвердят.

Да, а сейчас на оба двора смотреть жутко. Изуродовали и испохабили. Акации вырубили, пристроили какой-то гараж, сбоку магазинчик; передний двор, когда-то зеленый, с серебристым тополем, виноградной лозой и черешнями, превратился в помойку. Иные времена… Скверные времена.

ХОТИТЕ УЗБЕКСКОГО ПОМИДОРЧИКА? ТОЛЬКО В МЕЧТАХ

Самые лучшие воспоминания приходят перед сном. И почему-то вспомнила я себя маленькую. Этак года в четыре-пять. Сижу я на балконе, рядом с керосинками (не удивляйтесь, дом был такой: помещений для кухни не выделялось, прихожих не было, потом и ванну, и унитаз, и газовую плиту все обитатели дома ставили на балконах), держу дуршлаг с помидорами и задумчиво лопаю один за другим. Там было не менее двух кило, а я лопаю и лопаю. Красные, с трещинками от спелости, сладкие, куда только в меня влезло? А вот влезло. Няни почему-то рядом не было, мамы тоже, я наслаждалась свободой и помидорами.

Потом мама очень удивилась, чтобы не сказать больше. И стала ждать последствий. А последствий и не последовало, потому что помидоры были узбекскими, а следовательно, лучшими во всем СССР.

Но после вот этого разгула я помидоры не очень возлюбила. Ела, но без особого энтузиазма.

Сладкие, спелые, сочные помидоры…

Помню самые первые — где-то в мае. Дорогие. Не каждому по карману. Но это только недели две. Потом помидоры начинали стремительно дешеветь. Алайский базар приобретал красный цвет. Вот огурцы стоили дороже, потому что Узбекистан — страна жаркая, засушливая, воды мало. А помидоры… после реформы 1961 года в ларьке стоили 8 копеек. На рынке, конечно, дороже, и мама, как все хорошие хозяйки, брала на борщ и баклажанную икру лопнувшие помидоры, ну по очень смешной цене.

Маленькие, большие, красные, розовые, те, что моя мама почему-то называла синими, у них действительно был легкий фиолетовый оттенок, «буденновские», то, что сейчас называется сливками — удлиненные, на засол и маринование, и царь всех помидоров — «юсуповский».

Только недавно я с удивлением узнала, что помидоры эти названы не в честь Усмана Юсупова, первого секретаря компартии Узбекистана, а по имени селекционера, их выведшего, — Карима Юсупова. Вот судьба: весь Ташкент был убежден в первом… не повезло же быть однофамильцем Усмана Юсупова. Они какой-то неправильной формы были, огромные, самое большее — два помидора на килограмм, но, боже, ничего подобного никогда больше не ела. Половины хватало на салат. Вкус — спицфицкий. То есть божественный. И, заметьте, цена была вполне доступна. Такой помидор в доме — праздник.

В разгар сезона продавцы на рынках обзаводились коробками. В коробки укладывались помидоры и вывозились из Ташкента в подарок родственникам и друзьям. Я сама, приезжая в Ташкент, обязательно пару коробок привозила домой. Часть раздавала друзьям, тогда лучший летний подарок для каждого. Помню, как моя практичная свекровь заставляла продавца вынимать из коробки все помидоры, чтобы видеть, что на дне: ушлые товарищи могли подсунуть гниль или зелень. И подсовывали. Но с моей свекровью такое шиш проходило.

И я везла, и проводники шипели на всех, кто это вез, потому что официально вывозить было запрещено. Но не отбирать же у всего вагона! Да и сами проводники везли тоннами, только хранили в холодильниках под полом. Я до сих пор вспоминаю, как однажды скорый (!!!) поезд остановился черт-те где, вообще в каком-то непонятном местечке, и проводники стали споро выгружать коробки с помидорами и персиками. Разгрузка заняла минут пятнадцать, после чего мы снова тронулись в путь.

В Москве никогда не было приличных помидоров. Так, чушь какая-то.

Не было и нет. И, кстати, персиков тоже. Все, что называется персиком, — весьма условный фрукт. Все, что называется помидором, — просто пластик. Даже ростовские и краснодарские помидоры, продающиеся с июля, — все равно не то. Сорта, что ли, такие? Как-то на рынке в мае я увидела помидоры с табличкой «юсуповские». На мое вежливое замечание, что юсуповские помидоры в три раза больше и никогда не появляются в мае, продавец разразилась бранью. Ее право. Но пластик есть пластик, хоть золотом обзови. Правда, последние два года появились помидоры сорта «парадайс», краснодарские, они вроде ничего, но в полтора раза дороже пластика и почему-то среди продавцов именуются «бородач».

Увы, говорят, что и в Узбекистане почти утеряны старые сорта, а юсуповские встречаются крайне редко. Конечно, выгоднее китайский пластик, он может лежать две, три недели, до месяца… Но так хочется зарыться по уши в юсуповский помидор. Или схватить огромный персик, так, чтобы сок тек по подбородку… Никогда уже больше этого не попробовать…

P.S. Сейчас и вообще в разгар зимы в некоторых ларьках на рынке продаются тепличные помидоры из Азербайджана и Узбекистана, дорогие очень, но вовсе не «юсуповские»…

БАРАШКА БЕРИ

Говорят, раньше все было лучше. Солнце светило ярче, еда была вкуснее, люди — добрее…

Втайне-то я считаю, что это чистая правда, но на людях лицемерно вздыхаю, что старость, мол, не радость.

Может, и старость. Но когда я иду по московскому рынку и повожу носом у лотков с зеленью, не ощущаю абсолютно ничего. Бывало, зайдешь на Алайский и дышишь глубоко-глубоко, любуясь на продавцов, ловко орудующих ножами. Раз — и тебе гора моркови. Искусство, видимо, утрачено. Теперь на базарах такого не увидишь.

А пахло-то как! Зелень, видите ли, имеет особый аромат. Терпкий. Если эта зелень настоящая.

Как хотите, а и зелень стала какой-то пластиковой. Нет, она, конечно, выращивается, но…

Или это старость?

Только один раз я шла, и вдруг в нос ударил запах райхона (это базилик, без которого узбекская кухня не обходится).

Так я на обратном пути еще раз подошла к лотку. Понюхать.

Ах, Алайский, неповторимый Алайский, шумный, грязноватый, родной, летом изнывающий от жары, весной иногда пахнувший дождиком и зеленью. Истоптанный асфальт, гул голосов, из которых временами вырывается: «А вот я тебя к базаркому, спекулянт несчастный», и счастье, счастье, счастье…

А тогда, в незабвенные времена, ста сортов зеленого салата не было. Ни тебе рукколы, ни тебе айсберга. Ни корейской капусты, которую здесь почему-то считают тоже салатом. В те времена ее выращивали исключительно корейцы и делали корейскую капусту кимчи, которая для неопытного москвича, скажем, была оружием массового поражения. Это мы, привычные, лопали, и хоть бы что, а когда я привезла в Москву пластиковый пакетик с капустой (ее запаивали в пакетики), ели всем отделом и целый день. Потому что уважающие себя корейские хозяйки, не мудрствуя лукаво, просто посыпали капусту мелкорубленным жгучим красным перцем. Не знаю, известен ли был этот перец в Средние века, но пряности стоили безумно дорого, и живи нынешние кореянки в то время, разорились бы на одном перце. Потому что нужно быть человеком очень закаленным, чтобы съесть, скажем, салат из огурцов с помидорами и кусочками хоть и зеленого, но того же жгучего перца (проверено на себе).

А тогда салат был салатом. Латуком. Что еще было из зелени? Райхон, конечно. Укроп, петрушка, кинза, сельдерей (на супы, без него аромат не тот и чего-то не хватает), шпинат с щавелем — это весной, на традиционный суп со щавелем, зеленью, картофелем, крутым яичком и со сметанкой. Я и сейчас его готовлю. Все по той семейной традиции. Да, и напомнила подруга: продавались наборы на суп. Кусочек моркови красной, зелень и коренья, ниткой перевязаны. Купишь всего-навсего один потрошок куриный, но настоящий, а не нынешний, и в бульон этот набор бросишь — любого больного поднимет.

Весной мы очень любили зеленый горошек. Тогда он был совсем другим, с тех пор я этого сорта больше не видела. Широкие плоские светло-зеленые стручки, такие же сладкие, как сам горошек. Его мы резали, немного тушили, жарили, заливали яйцами — деликатес. Больше такого нет. Есть узкие жесткие стручки…

Была еще одна трава, всегда шедшая в паре с кинзой. Как перечисляла мама, идя на рынок:

— Огурцы, зеленый лук, кинза-кутем…

Тогда я прекрасно знала, как выглядит загадочный кутем. Довольно широкие листики. Пахнет.

Теперь, собираясь все это писать, я решила выяснить, что такое кутем. Оказалось, что на самом деле это котем, армянское название кресс-салата, или горчичной травки. В Ташкенте всегда жило много армян, название употреблялось повсюду, а сейчас и не знаю, есть ли на рынках этот котем.

Но главная зелень в каждом салате, конечно, зеленый лук, остальное — приправа. Луком были завалены все прилавки, но один был королем. Барашек или барашка. Я так поняла, что правильней — барашка. Оказывается, «барра» — это по-узбекски «зелень». Отсюда, видимо, и «барашка». Названия могут претерпевать удивительные метаморфозы. Превратился же сорт помидоров «парадайс» в «бородача»…

Барашка, иначе лук-скорода, имеет очень тоненькие стебельки. И салат получается вкуснее. Но ушлые продавцы просили за барашку (барашка) на 5 копеек дороже. Представляете возмущение покупателей?! Весь лук по 10 копеек, а этот — 15.

Я всегда говорила, что на Алайском сплошь грабители…

А еще редиска. На нашем рынке, смотрю, исключительно красная. Привозная краснодарская — красная. Местная — красная. Иногда бабушки продают длинненькую редисочку, красную, с белым носиком. Называется «французский завтрак». Не горькая. А так — одна красная.

А в былые времена на ташкентских рынках кроме красной какой только не было! Розовая, круглая, большая. Белая, круглая, большая. Возьмешь такой кругляш, хряпаешь, именины сердца. Сочная, сладкая, покрошишь в салат вместе с зеленушкой, барашкой и огурчиками, сметанки туда, и сразу понимаешь, что такое счастье. Но главным сортом, появления которого мы ждали, была майская редиска. Ее так и называли — майская. Розовая, форма как у дайкона, но покороче, самая-самая-самая. Ее мы и без салата…

Все. Нет больше майской. Белую я в Ташкенте видела. Но в основном красная. Ассортимент сортов сильно обеднел. Кто сейчас занимается выведением?

В моем детстве все школьники знали, кто такой Шредер. Основатель научного сельского хозяйства Узбекистана. Директор НИИ садоводства, виноделия, виноградарства. При нем это была огромная лаборатория выведения новых сортов. А территория больше напоминала гигантский парк. Институт носил его имя. Неужели он не заслужил, чтобы это имя оставили?

Оказалось, нет… Переименовали. Даже знать не хочу, чье имя теперь носит институт. Будь он хоть кем. При нем территория благополучно превратилась в обширную помойку и развалины. Будь он человеком порядочным, отказался бы давать институту свое имя. Расцениваю как подлость и предательство имени учителя.

И кому сейчас есть дело до выведения новых сортов?

Когда-то дело было.

При советской власти дело было.

Когда семья Фахрутдиновых вывела лучшие в мире лимоны.

Когда Карим Юсупов вывел лучшие в мире помидоры.

Несмотря на всяческие «угнетения» со стороны советской власти. Тогда при угнетениях выводили. Сейчас при свободе разрушают и портят.

Да… и яблочные помидоры, и мраморные арбузы — все ушло. Знаменитого сорта яблок «розмарин» больше нет. Желтые «стаканчики», зимний сладкий сорт. Маленькие белые ферганские персики — сплошной сахар. Где это все? Узбекистанского белого налива тоже не стало. Белый виноград «чилляки»… черный «чарас», черный «победа», в честь дня Победы вывели… Дыни старых сортов, те, что слаще меда… никаких «торпед» в наше время не было. А мы в Ташкенте пару раз покупали — близко не стояли к настоящим.

Пластик остался. Кто бы спорил.

А я сколько ни перепробовала помидоров и редиски, а все не то. Даже те, что здесь выдают за юсуповские. Смех это, а не юсуповские. И наглое мошенничество.

Хотя в Узбекистане именно юсуповские еще встречаются. Дорого, правда. Но я как-то привезла.

Нужно же хоть изредка вспоминать, что такое настоящие помидоры. Их теперь в музее нужно показывать. Здесь их нет и не будет. А все, что здесь есть, похоже на помидоры. И только.

ОСЕННИЕ ЗАГОТОВКИ

Пишу я это осенью, а значит, в самое время заготовок. Странно представить, что когда-то осеннего ажиотажа вовсе не было. То есть был, но самый умеренный. По той причине, что в те далекие пятидесятые не было никаких закаточных машинок и уж тем более крышек. Они появились только в конце десятилетия. А вот в шестидесятые началось…

Но тогда, в пятидесятые, заготовки были проще некуда. Вообще заготовки в Ташкенте делились на обычные — капуста-огурцы — и корейские.

Корейские — особь статья. Настоящие корейские заготовки делаются по принципу: что корейцу здорово, то всем остальным… (не считая латиноамериканцев, естественно). Нет, это как раз понятно: в жарком климате от перца сдохнет любой микроб и любая бактерия, но все же…

Те салаты, что продаются в Москве под видом корейских, имеют с корейскими очень мало общего. То ли корейцы не имеют к ним никакого отношения, то ли здешние корейцы понимают, что все равно съедят, это вам не Ташкент, где покупателей любят и ценят. И где покупатели могут прийти на базар и испортить репутацию. И хотя корейцы все-таки регулируют количество перца чили на единицу заготовленного салата (в истинно корейских заготовках все просто посыпается горстями мелко нарубленного чили или горьким перцем иного сорта — главное, чтобы взял в рот, а там, как говорила мама, «ни глонуть, ни выплюнуть»), все же вкуснее корейских солений и салатов я ничего не ела. Они, видите ли, умеют солить зеленые помидоры так, что я готова лопать их килограммами. В отличие от здешних бабок, которые не умеют. А остальное… ну почему здесь все заливают уксусом, а кимчи похожа на тряпку, засыпанную кусочками перца? На нее даже смотреть не хочется, не то что в рот взять. И вообще, я очень люблю корейскую кухню, тем более что дружила с кореянкой (если не считать экзотики в виде собак, конечно). Но в доме Тани ничего подобного не было и быть не могло.

Так вот, в те времена корейских салатов тоже не продавали. Кроме кимчи. И то уже в конце пятидесятых. Я, в силу любви к экзотике, иногда покупала и мужественно ела. Главное — отрезать не более полусантиметра капустного листочка, и тогда можно еще пожить.

Да и соленые овощи не продавались вообще. Так мне кажется. Не видела.

Правда, однажды, когда я была уже классе в седьмом, шли мы с папой домой, и напротив бывшей церкви, а потом прямо на улице бывшей парашютной фабрики, а потом фирмы «Юлдуз», почему-то продавали маринованные огурцы из бочки. Я уговорила папу купить, за что мы потом огребли от мамы. Понятное дело, дома своих заготовок не переесть, а мы еще тащим.

А так весь русскоязычный Ташкент в сороковых и почти до конца пятидесятых солил в бочках. В основном капусту. Огурцы в бочках не очень-то засолишь. Поскольку в Ташкенте огурцы всегда были самыми дорогими овощами — на полив требуется много дефицитной летом воды. Так что бочками не выходило. В основном мы ели малосольные огурцы из кастрюли. Приносили с рынка, замачивали, солили. Через три дня можно было есть.

Почти у всех в нашем дворе были бочки. И у нас была. Бочки хранились в сараях. И в нашем тоже. Вместе с углем, старыми пластинками, журналами и скорпионами.

Спросила я у мужа, в чем солила капусту его мама. В бочке. Бочка стояла в сарае (на Навои, 14 были сараи). Огурцы не солили. По причине дороговизны. Значит, я правильно помню.

В конце ташкентского октября из сараев вытаскивали бочки и рядком устанавливали вдоль единственного на двор крана. Не колонки — именно крана. С цементной ванночкой и дырой, в которую неизвестно куда стекала вода. Кран был хорош тем, что, во-первых, летом в ванночке теснились наши и соседские дыни и арбузы, охлаждавшиеся под струями воды; во-вторых, в стороне непременно стояли выбеленные зубным порошком тапочки и сушились; и в-третьих, зимой на растущих рядом голых прутиках живой изгороди нарастали сосульки, то есть получалось готовое эскимо. Отломи и лижи на здоровье. Правда, на здоровье не получилось, когда меня поймали и популярно объяснили, что тут же споласкивают помойные ведра… Внушение соседа сопровождалось довольно весомым внушением мамы.

Но осенью у крана было другое назначение. В рассохшиеся бочки наливали ведрами воду. Сначала вода во все стороны хлестала сквозь щели в клепках. Приходилось наливать воду в бочки снова и снова. Наконец, дерево разбухало. Бочки были готовы к засолке.

Мама закупала капусту, тащишка притаскивал ее домой. Сначала она с сестрой, а потом еще и я начинали резать капусту. На большом круглом столе, который к тому же раздвигали, лежали три доски. И начиналась страда. Мама как-то купила сечку — это маленькая секира, но выяснилось, что для сечки требуется специальное деревянное корытце, которого у нас не было. Так что приходилось резать. Много-много кочанов. А кочерыжки! Кочерыжки-то!

В конце действа все превращались в зайцев. И дня три хрумкали беспрерывно. Папы не было. Он, как всегда, пропадал на руднике.

Сначала капуста, потом морковь. Потом из-под кровати доставался ящик с розмарином — зимними яблоками, светло-желтыми стаканчиками вкуса необыкновенного.

Мы перетирали капусту, засыпали морковкой, крупной каменной солью и укладывали на выстланное капустными листьями дно. Туда же клались несколько ломтиков ржаного хлеба. Толстый слой капусты — слой яблок. Толстый слой капусты — слой яблок. И так далее. Бочка выкатывалась на балкон, накрывалась марлечкой, время от времени мама протыкала ее до самого дна длинной палкой. Через какое-то время в бочку клали крышку — она была меньше по диаметру — и придавливали здоровенным булыганом. Всю зиму капуста прекрасно стояла на балконе, и ничего ей не делалось.

Бочки окончательно вышли из моды, когда в продаже появились десятилитровые эмалированные кастрюли. А тут и закаточные машинки подоспели.

Так что на балконе стояли две кастрюли: одна с капустой и яблоками (я, хитрая лиса, вечно старалась выудить яблочко, куда-там какой-то моченой антоновке!), вторая с маринованными баклажанами, никогда потом больше таких баклажанов не ела, а самой лень… Мама баклажаны варила, а здесь просто квасят сырые, ну и невкусно. Мама лук с морковкой жарила, много-много, потом зеленью посыпала и чесноком. А тут одна морковка. Да и то сырая. Мол, все схавают.

А я не могу. Я мамины помню.

ВЕСЕННИЕ НАБЕГИ

Это было. И не только тогда, но и сейчас… То, что у других народов считается детским лакомством, в Узбекистане — лакомство всехнее. Нынче зеленый урюк каждую весну продается даже в магазинах. В мое время такого, конечно, не было. Мы ели все — зеленые яблоки. (Есть ли что вкуснее зеленых яблок? Только зеленый урюк!) Зеленый урюк. Алычу. Шелушили зеленые орехи, отчего пальцы и губы становились коричневыми. (Недавно я увидела на нашем рынке зеленые орехи в кожуре, купила, и плевать на то, что губы, зубы и пальцы приобрели приятный коричневый цвет.) Короче, ели все, что не успевало созреть, даже сладковатые цветы белой акации, медовые стручки ленкоранской и «баранчики». Все мы добывали просто на улице — тогда, в благословенные времена, деревьев не рубили. Мы посадили дерево под балконом — выросла огромная урючина, которую потом (кто бы удивлялся) изничтожили. На улице росла еще одна урючина, росли вишни, все это обдиралось, конечно; урюк, как я потом узнала, принято было есть с солью.

Зелень поедалась совсем не из-за недостатка фруктов и витаминов. Наоборот, фруктов и овощей было в избытке. Но зеленое же! Оно всегда вкуснее. Проверено эмпирическим путем. Я с детства твердо знаю, что зеленая вишня, черешня, персики, тутовник, а также гранаты и помидоры — несъедобны. А вот виноград — кисленький. Но виноград почему-то не обдирали. Только усики. Тоже кисленькие.

Родители, понятно, запрещали есть зеленые фрукты. Под предлогом диареи. В жизни ни у кого ничего не было. Разве что запить зеленый урюк молоком, но таких дураков не находилось. К тому же во мне всегда был очень силен дух противоречия. Как-то мы гостили у друзей отца. Большой дом, огромный сад… где было разрешено есть все, кроме яблок «белый налив», тогда это было редкостью, и в саду было всего одно деревце, на котором зрел первый урожай. Как думаете, что было тут же сорвано и съедено? Вот именно… Единственное извинение этому — мой возраст. Зато я точно больше в рот никакого белого налива не брала. Он мне не понравился.

Собственно говоря, жевали мы все, что в рот полезет. И вишневую смолу. И битум. Как-то в одном узбекском доме меня угостили «серой», не знаю, что это было, зато вкуснее всякой модной жвачки. Но зеленый урюк был вне всякой конкуренции.

И вспомнилось мне: проходили мы университетскую медицинскую практику в пятнадцатой горбольнице, той, что на Ново-Московской была. И Адиба (я писала о ней, царствие небесное чистой душе) притащила из дома кольцо домашней казы и огромный пакет с зеленым урюком. Практику проходили одни девочки, так что никто спиртного не покупал. Мы втроем, Адиба, Наташа Федорчук и я, это дело приговорили. Это Адиба научила меня есть урюк с солью. И на этот раз ничего никому от этого урюка вовсе и не было. Зато кайф какой был! И было это… ой, посчитала, испугалась. Пятьдесят три года назад. И все эти годы я помнила о том весеннем дне с урюком и казы… Интересно, когда сейчас смотришь с высоты прожитых лет на тот день, думаешь: а ведь это и было чистейшей радостью, и это, и то, и другое, и третье, и никто этого не подозревал. Адиба в могиле, мы с Наташей доживаем своей век, а урюк по-прежнему зеленый…

Приезжая в Ташкент весной, непременно покупаю зеленый урюк (лучше на базаре) и поедаю с солью, наплевав на возраст, состояние здоровья и сознание того, что мне уже не пять и даже не пятнадцать. Зухра при этом смотрит на меня с некоторым состраданием: она была послушной девочкой и никакого урюка не ела. Не ест и сейчас. Вот что значит хорошее воспитание. Но она младше меня, у нас-то была полная воля и свобода. В Москве же зеленый урюк — дефицит из дефицитов. Вёснами остается только тосковать… сейчас бы зеленого урюка с сольцой…

ОКРОШЕЧНЫЕ ВОЙНЫ

Недаром мама говаривала: чего жена не любит, того мужу не видать…

Но при этом поглядывала на меня и укоризненно качала головой.

Потому что мужу моему предстояло не видать очень многого.

Творога, сырников и вареников с творогом.

Молока, куриного бульона и вообще никакой птицы.

Яйца, правда, появлялись. Но я воздерживалась. До сих пор воздерживаюсь.

Каш. Кроме гречневой и овсянки.

Никаких субпродуктов. Печень только в виде паштета и только говяжья.

В общем — урод и извращенец.

Я и баклажанной икрой перебьюсь. Кабачками. Машем, зеленой фасолью и картошкой в любом виде…

Хотя, как ни странно, в детстве моим любимейшим блюдом был кеклик. Горная куропатка. Сейчас — ни-ни. И никаких кроликов, зайцев, верблюжатины, конины и любой дичи.

Обойдусь. Птичку жалко.

Хотя моя мама готовила как богиня. Муж только что не рыдает, вспоминая о тещином борще. И Гиляровский губами причмокивал, описывая волованы с мозгами. Ну уж нет. Гиляровский Гиляровским, а нет.

Борщ у меня, кстати, вполне. Но до маминого — как до луны пешком. Таланту не хватает.

Вообще, очень многие женщины пользуются рецептами своих мам. Мама — главный авторитет. Одна моя знакомая ошеломила меня, признавшись, что готовит борщ без помидоров. Как у мамы. Я даже спорить не стала. Маме виднее. Любой.

Вот и я — как мама. Невзирая на все свои чудачества.

Икра баклажанная — только печеные баклажаны и перец. И никогда — сырые. Жареный лук, помидоры, порубленные печеные баклажаны и перец, соль, сахар, чеснок, зелень.

Как у мамы. И все тут.

А уж летом…

Свекольник, как у мамы. Можно есть кастрюлями. Сколько приготовлено, столько съедено.

Я одно время совсем забыла о свекольнике. А тут приехала в Ригу и пропала. Свекольник прямо в каждой забегаловке. Вот оно, счастье. Я уж его ела-ела…

Сделать бы нужно.

Да, и окрошечные войны. Каждое лето на ФБ идет стенка на стенку. Прям остроконечники с тупоконечниками.

Квас или кефир? Кефир или квас? Минеральная вода и то в ход идет.

Редиска или без?

Ломаются копья, звенят шпаги, дырявятся доспехи…

Гм.

Лично я впервые попробовала окрошку на кефире лет в двадцать, а до тех пор и не подозревала о существовании таковой. В гостях это было, у тетки мужа. Нам обоим не понравилось.

Потому что в те времена квас делали сами. На настоящем ржаном хлебе, а не каком-то суррогате.

Мама сушила хлеб, заливала водой, бросала в воду горсти немытого изюма и сахар.

Самым нестерпимым было ожидание.

А потом еще одно нестерпимое ожидание — пока квас охладится.

И я превращалась в верблюда, добравшегося до оазиса. Сколько ни пей, все хочется.

Вот на этом квасе делалась настоящая, истинная окрошка. Редиска, огурцы, картошка, много зеленого лука и укропа. Мелко резанный чеснок. Крутое яичко, желток которого растереть с ядреной горчицей, можно и сметанку. И непременно вареная говядина. НИКАКОЙ КОЛБАСЫ.

Никогда не пойму манеры класть в окрошку и оливье колбасу. Хотя моя подруга делает окрошку только на кефире с водой и колбасой. И оливье с колбасой. Как делала ее мама…

Зато мою окрошку можно есть декалитрами. А оливье — центнерами…

Позже, в советские времена, продавалось квасное сусло. В пол-литровых банках. Хороший получался квас. На совесть.

А квас в цистернах я покупать боялась: ходили слухи, что их никогда не моют и внутри кишмя кишат мучные черви…

Но одно время у нашего дома в Зеленограде поставили квасные автоматы, и я помню огромные очереди, когда привозили квас. И мы с сыном стояли. Очень долго. С бидонами и банками. Выстояли. Бедный мой ребенок…

Нынче хорошего кваса не укупишь. Уж я все перебрала, что можно. Некое условное сладкое пойло. Какая уж тут окрошка! Для окрошки нужен квас несладкий. Я и его пробовала. Эх…

Где бы настоящий бородинский взять, сама бы квас сделала.

А еще мама мороженое делала.

Не ели вы настоящего мороженого!

Даже советский пломбир — тьфу по сравнению с тем, что делала мама…

Молоко, сливки, яйца, сахар…

Задевала я куда-то книжечку, в которой записывала мамины рецепты… Найду, напишу.

Смесь в стеклянной чаше ставили в лед и крутили вручную. Долго.

И только потом ставили в холодильник.

И все мы уже по инерции крутились вокруг холодильника, как примагниченные.

Это было мороженое. Забыть невозможно.

Правда, где ж таких сливок, такого молока и масла добыть?

Задача…

Вот это и было настоящее лето. И без окрошечных войн.

Потому что все войны были выиграны заранее. Той окрошкой и тем мороженым.

ПОЖАЛУЙТЕ КУШАТЬ!

Повезло нам еще в одном. Не единой же пищей духовной жив человек! Повезло еще в том, что мы ели.

Очень прошу не начинать старой песни о том, что вся страна голодала… не по карману… и т. д. Недавно я прочитала, что черная икра хоть и была, но слишком дорогая, чтобы ее покупать.

В пятидесятых икра стоила рублей пятнадцать за килограмм. Пятнадцать рублей — деньги серьезные. Но я не помню, чтобы кто-то покупал икру килограммами — в нашем окружении таких не было. Вот 100 граммов на праздник были по карману каждому.

Я чуть не со слезами вспоминаю тогдашних крабов. CHATKA. Почему такое странное название? Говорили, что это часть слова «Камчатка» и при печатании этикетки получился типографский брак. Спешу уверить, что 34 копейки — вполне умеренная сумма, которую мог позволить себе каждый.

Крабы стояли в каждом магазине — горы банок. Икра — в рыбсбыте. Магазин такой. Рыбный. Стояла в белых ванночках и стеклянных банках с черным осетром на голубом фоне. Заметим, что дизайн банки так и не изменился, а вот содержимое — увы. То, что там содержится, мне абсолютно непонятно. Видите ли, черная икра на самом деле не может быть черной. Настоящая черная икра — черновато-серая с легкой прозеленью. А то черное, состоящее из отдельных бусинок, которые при попытке намазать их на хлеб ссыпаются, как бисер, — не икра. А черт-те что такое. Продавец в магазине сказала, что я привыкла к дикой икре. На мой недоуменный взгляд объяснила, что эта икра из морских осетров. А эта икра — из воспитанных в рыбхозяйствах. Чем одно отличается от другого — не поняла.

Так что посчастливилось нам: еще в восьмидесятых икра была хоть и дефицитом, но настоящей. Правда, и Арал тогда существовал. И водились в нем настоящие осетры.

Я еще помню ТЕ сосиски. Которые были по карману каждому и подавались в любой кафешке. С горошком. Те самые, которые при втыкании в них вилки отзывались крошечным фонтанчиком. Как и сардельки. Мне, например, в голову не приходило их чистить. Чего это ради, если они были в оболочке из натуральных кишок? А еще были сосиски копченые, в детстве мои любимые. Охотничьи. Ох, где они сейчас? Нынешние охотничьи я в рот не беру. Как и обыкновенные. Мне соя с крахмалом и куриной шкурой не по вкусу. А формы, которые принимает вареная сосиска, распухая буграми, вызывают отвращение.

Как-то моя драгоценная подруга, узнав о моем приезде в Ташкент, попросила привезти «ту» колбасу, в полной наивной уверенности, что в Москве, как и встарь, все есть. Ага… все.

Я еще помню… нет, не московскую «докторскую». Ташкентскую. По два восемьдесят. Которая делалась с мясом. Вкус — необыкновенный.

Правда, с сыром в Ташкенте было очень не. Но я как-то всю жизнь к нему равнодушна.

Не могу сказать, что конфеты фабрики «Уртак» были так уж хороши. Но свидетельствую: они делались из шоколада. Без пальмового масла, о существовании которого в то время никто не подозревал. Все продукты были исключительно натуральными. Я сама видела. Поскольку проходила там летнюю практику.

Но мне повезло еще в том, что семья постоянно снабжалась московскими продуктами. Одно время папа работал в ВУГИ — Всесоюзном НИИ угольной промышленности. В Люберцах. Мама все мечтала туда перебраться, не подозревая, что жить рядом с Москвой вовсе не означает жить в Москве. И что в Ташкенте по сравнению с Люберцами жить куда лучше.

Но папа регулярно слал в Ташкент посылки, и какие посылки! В те благословенные времена почта принимала продуктовые наборы, границ не было, таможен не имелось, жили же…

Так вот, насчет сырокопченой колбасы, которая в то время лежала на московских прилавках. Ничего подобного я больше никогда в жизни не ела. Она была куда лучше конфет. Поверьте. Ее нельзя было просто взять и разрезать ножом. Нужно было приложить массу усилий. Папа говорил, что ее коптят с ромом. Не знаю, правда ли это. Но я точно знаю: то, что сейчас именуется сырокопченой колбасой, — жалкая подделка и эрзац. И вовсе ее не коптят. Так, дымок жидкий.

А то были твердый нектар и амброзия в одном флаконе. Я готова поклясться в этом.

Да. И копченый белужий бок, который однажды привез папа. Сейчас просто не верится, что такое существовало.

Не верится, что когда-то в Ташкенте пекли изумительные торты и пирожные. Я очень любила миндальные — такие светло-коричневые лепешки без крема. Там, видите ли, был растертый миндаль.

В Москве я впервые побывала в шестьдесят четвертом. Там еще было все. И мой любимый мармелад в шоколаде. И копченый осетр. И угорь. И жидкий сыр в майонезных баночках. И бананы. И сметана «советская» — такие брикетики в красной обертке, бог знает какой жирности. И ацидофилин — тянущийся, кисленький. И «можайское» молоко. И ряженка.

А в Зеленограде в семьдесят первом в магазине просто так лежала ветчина. И я страшно удивилась, потому что ветчину не брали. А брали сосиски…

В Ташкенте с продуктами было не очень. Молоко, творог, масло и сметану брали на Алайском у приезжавших по выходным немок. И это были настоящие молоко, творог, масло и сметана.

Зато хлеб был… Хлеб был везде. Настоящий. Помню чуть не ежедневные диалоги родителей:

— Ты серый взял?

— Кончился.

— И что теперь есть будем?

— Я белый…

— Хоть бы лепешку принес!

— Принес.

Однажды я съела маленькую буханочку бородинского. Целиком. Безо всего. Сил не было удержаться.

На Калининском, уже в Москве, был огромный хлебный магазин, не знали, что купить. Глаза разбегались. Я оттуда пакетами таскала соленые сушки. Где они, эти сушки, и где он, тот хлеб? В Зеленограде вкусного хлеба нет и не предвидится. Говорят, где-то есть, но не бегать же по всей Москве!

Когда-то на ташкентских рынках продавались чуть кособокие огромные юсуповские помидоры. Скажите, уважаемые читатели, давно ли вы видели помидор, на изломе которого белесым инеем блестят сахаринки? Ручаюсь, что очень давно, а многие и никогда. Я — очень-очень давно.

Сейчас, говорят, они еще есть, но только розовые (я любила красные). И уже немного не те. Пока немного.

А огромные персики, которые невозможно есть без того, чтобы по подбородку не потек сок? И маленькие белые, неописуемого вкуса?

Но больше всего я любила инжирные. Колесиками. Здесь они продаются. Но по вкусу ничуть не похожи на те, ташкентские. Те были даже не слишком сладкие. Но ничуть не похожие на другие персики. Они были дороже остальных. Их тоже почти не стало.

Все направлено на длительное хранение. Никакая селекция не проходит бесследно. То, что сейчас продается под видом помидоров, — не помидоры. Так… похоже.

Недавно я вслух помечтала о сладкой малине. Мне тут же заметили, что малина сладкой не бывает. Бывает. Вернее, бывала.

А на рынках продается клубника, которая совсем не пахнет. Нечто кислое.

В этом году только один раз мне удалось купить настоящую клубнику, стоившую в два раза дороже остальной. Зато раскусишь — и во рту душисто становится. Только один раз.

Вообще утрачены гостовские технологии консервирования. Как вспомнишь консервную продукцию узбекских фабрик — слюнки текут. Икра там была… баклажанная. И баклажаны в томате. И патиссоны с пятачок… Больше я не покупаю консервированных баклажанов. Как они все ухитряются так их испортить?!

А крабы? Нынешние консервированные крабы — просто тряпочки в соленом растворе. Хоть и стоят как дворец.

А мука? Месишь тесто, оно ползет по столу. Досыпаешь муку — ползет. Еще досыпаешь — еще ползет. Такая мука. Из проросшей пшеницы.

Да, продукты в магазинах были в дефиците. Да, очереди. Да, слова «достать» и «выбросили» вошли в обиход.

Но прошу заметить, что до середины семидесятых продукты, даже самые простые, были на-ту-раль-ны-ми. Колбаса и сосиски — из мяса. Как и окорок и буженина. Молочные изделия — из молока. Вкус ташкентских «серых» макарон и пирожков «ухо-горло-нос» до сих пор с вожделением вспоминают мои ровесники. Вот во второй половине семидесятых и началось: белковые добавки, колбаса «молодежная», сосиски в целлофане…

Наступила эпоха эрзаца. Которой не будет конца. И снова — бедные мои современники… им никогда не попробовать настоящей колбасы. Поверьте, это очень вкусно.

А на теперешнюю, все равно ташкентскую или московскую, смотреть не хочется.

А чего хочется? Да не так много. Хочется, чтобы в колбасе было мясо, а не куриная шкура. Хочется, чтобы сосиски по вкусу не напоминали ластик в презервативе. Хочется есть помидоры и клубнику, а не пластик. Хочется замесить нормальное тесто. Хочется купить хлеб, который пахнет хлебом.

Неужели я слишком зарываюсь в своих желаниях?

МАНТЫ

Знали бы вы, как я люблю манты. Когда мне говорят, что это просто большие пельмени, я только плечами пожимаю. Пельмени — блюдо прекрасное, кто бы спорил. А манты… рай и сказка.

У нас в доме узбекских блюд не готовили. А готовили, скорее, одесские. Во всем доме номер 16 по улице Виктора Малясова не было ни одного узбека. Русские, евреи, украинцы. Узбеков не было.

Но мне повезло. Мама дружила с семьей профессора Мирсагатова, жившего в нескольких домах от нас, только по Кренкеля. Это были удивительные люди. Какой-то неземной доброты и гостеприимства. Я очень любила его жену Катю. От нее просто исходила волна готовности принять, накормить, прийти на помощь… Я дружила с ее старшей дочерью Таней. Мы даже родились в один день, только она — годом позже. А моя сестра училась с его сыном от первого брака. Он потом женился на ее подруге. Все трое закончили ТАШми.

Вот на какой-то праздник они затеяли делать манты. Мне было лет шесть. Тане, следовательно, пять. Мы терпеливо ждали. Даже странно для такого возраста. Но ждали. У меня почему-то сложилось впечатление, что касканы были очень большими. Или это потому, что я была маленькой? Но касканов было несколько. Готовили во дворе, причем, заметьте, в коммунальном дворе. Таких в Ташкенте тогда было очень много: двор, а в нем отдельные домики. Таких скандалов, какими славились коммуналки, конечно, не было. Один кран на всех. Туалет на несколько кабинок — на всех. Что там делить? И манты тоже на всех.

Тогда мы очень резво стянули один кружок. Ой, горячие они были-и-и-и-и… Но вкусно-то как!!!

Позже я таким же способом поела узбекского плова.

Но такие оказии случались нечасто. Я имею в виду манты. С мясом плохо было, да и где там напастись его на такую ораву! Времена послевоенные.

Позже, когда стало полегче, манты мне доводилось пробовать редко. Иногда покупала готовые (они продавались просто на лотке, у поворота на Таджикскую). Но, конечно… это… Одна радость — лука было много.

Зато потом мне повезло второй раз. Я встречалась с одним молодым человеком, который позже стал моим мужем.

Как-то мы собрались в кино. В летний кинотеатр на Навои, рядом с отделением милиции. Оба только пришли из институтов. Он и пригласил меня зайти к ним поесть. Нравы тогда были проще, в том смысле, что сейчас я бы не пошла в чужой дом, а тогда — не задумалась.

Он все намекал, что меня сюрприз ждет.

Всем и каждому бы такой сюрприз! Кто бы мне сейчас…

Будущая свекровь приготовила манты.

Что-что, а манты у нее были невероятные.

Интересно, что она, почти сирота, прожившая очень трудное детство, не сбилась с пути, нашла себе хорошего мужа, нашла себе профессию. Она закончила знаменитые курсы при ОДО, готовила, пекла, а главное — очень хорошо шила. Подрабатывала шитьем, преподавала в школе домоводство. Я, легкомысленная неумеха, посмотрев, как она кроит платье, прониклась и поняла, что ни одно дело не дается просто так. Я благодарна ей за первый наглядный урок, в результате которого из лодыря превратилась в трудоголика (бывает).

Так вот, манты. Мы-то налопались и удрали в кино, а я все мечтала попробовать их еще раз. В ее исполнении.

У нее был каскан. Как она говорила, мантушница. Вообще-то по-настоящему — каскан. Высокая кастрюля. Внизу отделение для воды. Дальше — четыре алюминиевых кружка с дырками. Она очень его берегла. Касканы в продаже появлялись редко. Ей удалось купить каскан в конце пятидесятых.

Я никогда в жизни не видела, чтобы так раскатывали тесто. И до сих пор ощущаю собственную неполноценность, вспоминая это представление, иначе не назовешь. Она брала ком теста, слегка раскатывала, накручивала на скалку и резко посылала скалку вперед. Под ее тяжестью тесто раскатывалось само. Снова и снова… В идеальный тонкий круг. Завидно. Это она научила меня наматывать круг на скалку, проводить ножом вдоль всей скалки, после чего тесто распадалось на стопку ровных полосок. После чего их резали на квадратики. Экономилась куча времени.

Перед тем как мы собирались готовить манты (я уже замужем была), она посылала либо меня, либо мужа за черным перцем. Черный перец продавался в главном входе на Чорсу, под башенкой. Там сидели дедушки и бабушки и продавали черный перец и чай со слоном, которые всегда были в Ташкенте дефицитом.

Потом начиналось действо.

Шить я не научилась. Моя дорогая подруга Лариса, неисправимая перфекционистка, выглядит крайне красноречиво при виде чего-либо мной пришитого. Все равно, чего. У нее такое лицо становится, что я сжимаюсь. Наблюдать за ней очень интересно. И сразу хочется вытянуться во фрунт и отчеканить: «Виновата, ваше благородие».

А вот манты лепить я научилась. И Ларису научила. Главное — соблюдать незыблемые правила: очень жирное мясо; сколько мяса, столько лука; тесто на одном яйце; и мясо резать кусочками или пропускать через решетку с огромными прорезями.

Когда я уезжала, свекровь отдала мне свой каскан. Он у меня до сих пор. Фамильная реликвия. Я купила еще один. А другой подруге купила вообще замечательный: огромный, широкий…

В Ташкенте в кафе готовят потрясающие манты. Я обычно набиваю контейнер готовыми мантами и привожу вареные. Съедаются молниеносно. Как мед у Винни-Пуха.

Здесь готовые манты — не манты, а просто ужас. Никакого лука, прокрученное на мясорубке мясо слипается в комок, попробовала — едва отплевалась.

Вот соберусь с силами и сделаю.

МЕД-ПИВО ПИЛИ

Не очень-то и пили. В смысле медов. Пили в основном вина. В отличие от России, в продуктовых не было отдельных помещений для винных отделов, да и очередей никаких не бывало. Винные отделы в гастрономах на Навои закрывались исключительно во время футбольных матчей. Тогда, в безсанкционный период, кроме узбекских и грузинских вин продавались еще и болгарские, хотя не настолько уж лучше качеством. Продавались также болгарский коньяк «Плиска», о качестве которого судить не могу, кубинский ром с лихой красоткой на этикетке и даже странная то ли китайская, то ли корейская водка со змеей внутри: тут тебе и выпивка, и закуска, но брали ее не так уж резво. Были очень хороший кагор, какого сейчас не найти, рябина на коньяке и тому подобные изыски, но факт остается фактом: все вина были очень дешевы, а пьяных на улицах не валялось и не шаталось. Мата не слышалось, безумных скандалов с побоями не наблюдалось. Но я, собственно, не о винах. В те времена меня и моих сверстников интересовало нечто совершенно другое.

Какие там вина-ликеры-коньяки, когда у нас была лучшая в мире минеральная вода. «Ташкентская». По правде говоря, минеральной она имела право называться весьма условно: минерализация была слабая. Но для нас она была лучше всяких нарзанов-боржоми-ессентуков… В Ташкенте и бюветы были: на входе в парк Победы. Был же тогда парк Победы… Заросли, озеро, мостки, Боз-су, шашлык и бюветы. Вода была почти горячей, но я каждый раз считала своим долгом подбежать к бювету-фонтанчику и попить водички. Но бювет — это что! Так, традиция.

Главное — «Ташкентская» в бутылках! Какое это наслаждение — ледяная газированная водичка в ташкентскую жару!

Обычно за водой посылали меня, как самую дееспособную из семьи, тем более что жара зашкаливала за 40 градусов. Ближних магазинов было всего три: «десятый», почти на углу Таджикской и Энгельса, небольшой магазинчик недалеко от фабрики «Уртак» и гастроном в Обсерваторском тупике, напротив боковой стены сорок третьей школы. Я предпочитала гастроном, потому что ужасно не любила ходить по Таджикской: она, как правило, была совершенно безлюдной и потому пугающей. Вооружалась авоськами (учтите, никаких пластиковых пакетов в природе не было) и топала по Кренкеля. Обиднее всего было прийти к пустым прилавкам. Но иногда везло, и я, как двугорбый караванный верблюд, пыхтя, тащила, сколько могла унести. О, какое это блаженство — сдернуть обычно ржавую «бескозырку» с бутылки с криво наклеенной этикеткой и пить, пить, пить, пока в животе не забулькает!

Где она, та самая «Ташкентская»? Бюветы давно уничтожены вместе с чудесным парком, вода продается, но какая-то непонятная и совсем не такая по вкусу, батареи пепси- и кока-колы, фанты, чего-то зеленого… А бывшие ташкентцы, оказавшиеся в чужих городах, до сих пор по привычке спрашивают «Ташкентскую». Самую вкусную на свете воду.

И по городу разъезжали желтенькие цистерны с надписью «КВАС» по бокам. Кстати, квас разливался в цистерны как раз на Таджикской, где, видимо, был какой-то филиал пивзавода. Результат — вечные очереди у цистерн, несмотря на ходившие страшные слухи о мучных червях, копошившихся внутри. Правда, куда вкуснее квас был у мамы, которая сушила ломтики черного хлеба, заливала водой, добавляла сахар, дрожжи, две горсти изюма, и оставалось лишь набраться терпения, пока квас перебродит и охладится…

Сейчас снова вошел в моду чайный гриб, а тогда водился почти в каждом доме и технология приготовления была еще легче: знай доливай слабенький чай с сахаром. Вроде даже газированный, и по мне так очень даже… Правда, гриб нужно было вынимать, промывать, расслаивать и кому-то раздавать…

Автоматов для газводы тогда еще не было. А были такие лотки, снабженные баллонами с углекислым газом, а на лотках гордо возвышались длинные узкие баллоны с темно-красным, желтым и зеленым сиропом. На Алайском очень долго торговала известная супружеская пара. Стакан воды без сиропа, небрежно ополоснутый, стоил копейку, с сиропом — три, как позже, в автоматах. Ходили слухи, что торговцы водой все миллионеры, что не было лишено оснований. Миллионеры — не миллионеры, но кто там подсчитывал количество лившегося в стаканы сиропа? Курочка по зернышку клюет…

Зато не помню, чтобы кто-то чем-то заразился, хоть у газировщиц, хоть у квасниц, хоть в автоматах.

Как приятно вспомнить сейчас те времена, когда я училась в старом здании университета на Сквере! Выскочишь в перерыв, купишь булку в конце аллеи, выходившей на Бродвей, запьешь стаканчиком водички с сиропом — благодать!

В магазинах продавали сок в больших, опрокинутых узкой частью вниз конусах. Я помню яблочный, вишневый, мандариновый (самый дорогой), самый дешевый томатный (10 копеек), обязательно в комплекте с наполненным солью стаканом и ложечкой. Цены были не так высоки, мандариновый стоил всего 32 копейки, а в шестидесятых появился индийский сок манго в банках. Вот он был дорогим.

Но все соки, квасы, газводы, «Ташкентская», чайный гриб — напитки, так сказать, повседневные. Даже у нас, детворы, находились три копейки на квас или газводу.

Были еще и напитки праздничные. Скажем, ведет тебя мама в «Снежок», тот, что на Сквере, заказывает креманку с мороженым, а к нему — верх роскоши: дюшес, буратино, лимонад, ситро, крем-соду. И самое вкусное — крюшон. Это уже настоящий кутеж. Пол-литровые бутылки с жестяными крышечками и наклейками в виде опрокинутого полумесяца. Тогда газировку мы пили только на днях рождения и по праздникам. Далеко не каждый день. Сначала в напитки добавляли натуральные соки (лимонный), потом и эссенции. Половина рецептов принадлежит знаменитому грузину Лагидзе (его магазины так и назывались «Воды Лагидзе»). Появившийся позже тархун — тоже изобретение Лагидзе, как и крем-сода. Еще позже появился колокольчик, но особого впечатления на меня не произвел, как и наш ответ кока- и пепси-коле: «Байкал» и «Саяны» — отчетливо лекарственный вкус, из-за чего я не пью вообще ничего в этом роде. Наверное, я единственный в мире человек, который пил кока-колу, «Байкал» и Саяны» раз в жизни, а пепси и вообще не пил.

Но тогда покупка лимонада была настоящим счастьем, радостью и праздником. Лакомств в те времена было очень мало, и мы радовались всему. Даже подушечкам. А уж если у кого день рождения — гуляй, душа! Ой, я бы сейчас крюшончика того выпила… Пару бутылочек… Или даже три.

Того вкуса не забыть. Эссенции, что ли, тогда другие были? Не такая откровенная химия?

Но праздники заканчивались, и на смену лимонаду приходили… что?

Чай и кофе. Причем, заметьте, в те времена подавляющее количество ташкентцев пили чай. И не только узбеки. Русскоязычное население тоже.

У нас в доме пили черный. Грузинский. Тогда другого не было. Ходили легенды про какой-то номер девяносто пятый, но мы с ним так и не встретились. Позже в Ташкенте появился чай со слоном. Индийский. Был он в большом дефиците, но доставался легко: стоило поехать на Чорсу, где в главном входе-беседке сидели старички и старушки и торговали чаем со слоном и еще одним дефицитом — черным перцем, без которого манты — не манты.

Зеленый мы дружно не любили и не покупали. Хотя узбеки считали, что зеленый в жару лучше утоляет жажду, и поэтому мужчины предпочитали летом сидеть в тени деревьев, лучше у реки или канала, и часами пить чай, к которому подавались лепешки, колотый рафинад и карамельки без оберток. Иногда затевался плов, и мужчины медленно и ответственно резали лук, а главное — морковь, мясо, перебирали рис…

А у нас утро начиналось с чая с разогретыми на сухой сковороде и намазанными маслом лепешками. Сколько времени прошло, а у меня завтрак так и не меняется. Только лепешки не те. Правда, когда я в Ташкенте, вместо масла бывает каймак. Многие предпочитают веточку винограда или ломтик дыни, а вот я — каймак. Беда в том, что все продающееся здесь под гордыми названиями каймак, катык, мацони, айран, тан, кумыс и даже ацидофиллин — слова доброго не стоит. Одни этикетки. Уверяю: кто хоть раз попробовал настоящий продукт — век его не забудет. Особенно кумыс. Сколько лет прошло, а на языке — острый солено-кисло-горьковатый вкус настоящего…

Нет, кофе в Ташкенте был. Вроде бы. Кроме этого были напиток из цикория, кофейный напиток и желудевый кофе в картонных пачках. Честное слово. Времена… Продавались также сгущенный кофе и сгущенные сливки с сахаром. Кстати, интересно, что в романах Шолом-Алейхема кофе никогда не упоминается, а мечтательно говорится, что «хорошо бы выпить чашечку цикория». Так я и не поняла, действительно ли подразумевается цикорий или имелся в виду кофе.

Кофе в нашей семье появился довольно поздно. Мама получила путевку в санаторий, на обратом пути заехала в Москву к сестре и забрела в знаменитый чайный магазин на Кировской. И там пропала. Домой она привезла пакеты с молотым кофе и с тех пор покупала то мокко, то арабику. Однажды купила робусту, она дешевле, но вкус ей не понравился. А мне не нравился ни вкус, ни запах. Я попробовала, скривилась и с тех пор сделала всего одну попытку. На Бродвее возле «Детского мира» было кафе «Минутка», где подавались исключительно кофе и пирожные. Жених повел меня в «Минутку», заказал кофе и песочные кольца, а песочное тесто я вообще не ем. На этом все опыты с кофе и закончились. Из всей нашей семьи только сын — кофеман.

Позже я обнаружила, что не выношу чай с мятой и вообще с любыми травками, кроме зиры. Завариваем зиру кипятком или сразу чаем. Вкус — списфиский.

Всяких чаев теперь много. На любой вкус и деньги. Даже азербайджанский есть: видимо, грузинский, напоминавший по вкусу запаренный веник, окончательно вышел из моды. А вот того лимонадного праздника уже нет. Не считать же праздником спрайт и фанту…

ХАЛВА И ДРУЖБА НАРОДОВ

Когда-то в детстве попалась мне книга Льва Вайсенберга «Младшая сестра». О жизни азербайджанской девочки Басти из бедной семьи. Ее прозвали баджи, что означает на азербайджанском «младшая сестра». Девочка каждый день бегала к продавцу халвы. Денег у нее не было, но продавец позволял ей облизывать кубы халвы, а иногда давал и кусочек за то, что она перед ним танцевала.

Я решила попробовать эту самую халву и попросила маму купить хоть немного. Она купила. С тех пор я полюбила халву. Как же я ее полюбила! Тахинную… То есть кунжутную. Желтую. На ней еще корочка такая темная была, самое вкусное в халве. У нас и продавали всего два сорта: тахинную и подсолнечную. Из семечек. Серую. Ее у нас в доме никогда не бывало. Мама вообще подсолнечную не признавала.

Тахинная халва продавалась большими кубиками, обернутыми полупрозрачной бумагой. Халва крошилась, когда от кубика отрезали нужное количество, а я любила эти крошки подбирать.

Халва с чаем — что может быть лучше? А если еще и корочку жевать — она к зубам вязнет…

А потом повезло еще больше — к нам стала поступать болгарская халва. В желтых жестяных банках с красным узором. Под названием «Дружба». Я ее и ела. Банками. И болгарский рахат-лукум в маленьких картонных коробочках с розой на крышке. Ничего вкуснее не ела. Иногда продавался и шоколадный, с забавным турком, вооруженным кривой саблей, но это не так вкусно. Конечно, потом и турецкий покупала, но болгарский все равно лучше. На мой взгляд. Вообще, нам повезло: Болгария и Венгрия тогда снабжали нас консервами. Это кроме халвы и рахат-лукума. Подруга обожала болгарские голубцы, фаршированные морковью. Я не обожала, поскольку и сама такие делала, и еще вкуснее. Зато я была готова с утра до вечера питаться брынзой. Которую вообще покупала пятикилограммовыми жестяными банками, вытаскивала на балкон, и она прекрасно хранилась в рассоле. А шашлычный болгарский кетчуп — это чистая амброзия, которую сейчас днем с огнем… Шашлычный кетчуп был большим дефицитом, и когда появлялся в Ташкенте, я его ела без ничего. Бутылками. Жаль, что маленькие были.

Пятилитровые банки венгерского ассорти: огурцы с помидорами. Венгерские салаты, «Охотничий» и «Дунайский», и зеленый горошек. Я его на зиму запасала, банок по двадцать. Компоты со смешными латунными крышками, запиравшимися на такие крючочки, которые нужно было отгибать. Все это марка «Глобус». А на Ленинском проспекте даже был магазин болгарских продуктов, где продавались мороженая вишня, слива, цветная капуста, персики и абрикосы в длинных коробочках и разные консервы.

С тех пор Болгария и Венгрия знать нас не хотят. О них я не жалею, а вот о брынзе с халвой… Брынзу хоть изредка привозила из Испании, Италии, Турции, а халва… нигде, ни в Турции, ни в Израиле такой не было. Хоть с фисташками, хоть без. Болгарскую бы «Дружбу»…

Интересно, куда они свои продукты сейчас девают? Наверное, никуда. В Европе своих полно. А брынза в Москве, может, и есть, я имею в виду настоящая, но где ее искать? А может, есть и подсолнечная халва…

ТАШКЕНТСКАЯ КУХНЯ

Так я насчет еврейской кухни. И существовало ли в Ташкенте такое понятие, как еврейская кухня?

Мы жили в веселом и праздничном городе. Где настоящее вавилонское столпотворение. Было. Смешение национальностей и язы́ков. Ну и кухонь, конечно. Это может звучать немного странно, но при том, что национальностей было полно, одна кухня проникала в другую и становилась чисто своей, национальной… Поэтому кухню с полной ответственностью можно было назвать ташкентской.

Посудите сами: у нас под домом была мазанка, где жили армяне. Рядом по Малясова тоже армянский дом, напротив — русский, узбекский, снова русский, еврейский, коммунальный двор, где всех много. Если на Кренкеля — то рядом еще одни армяне, потом коммунальная квартира, где жили сильно поддающий дядя Андрей и его сварливая жена Лена. Вторую половину занимала еврейская семья. В нашем дворе жили русские, евреи, татары, украинцы, семья с польскими корнями. В общем — вполне привычная картина. Бывало, забежишь к армянам, а там тебя кормят кисломолочным супом, вкусный очень. Ну и к татарам — перемяч дадут. Только у нас это называли беляшами, и мама часто готовила… Соседка Нина Прокофьевна была родом с Дальнего Востока, откуда ей однажды прислали — представьте — сушеных трепангов! Она их вымочила и как-то приготовила, а я, конечно, тут как тут — попробовать. Мне понравилось, но больше пробовать не доводилось.

А когда ниже по улице у профессора Мирсагатова праздник устраивали — просто слов не было, его жена Катя готовила очень хорошо. (Кстати, он страшным русофилом был, дочерей назвал Таня, Мая, Нина, сыновей — Вильям и Роман. Жена у него, может, была и не Катя, но другого имени мы не знали.) Так вот, его жена Катя готовила волшебно. Так что все мы воспитывались на всехней кухне, и тут уж ничего не поделать. В меня эта восточность въелась на всю жизнь. И размыв национальных кухонь тоже.

Ну посудите сами: раз в год я выношу на улицу мацу, и все хрустят. С другой стороны, моя мама — атеистка, не признающая никаких религий, — на Пасху отдает красить яйца, а какие куличи пекла, формы на заказ делала, от большой до маленькой, шесть штук! Нет, она, еврейка, никогда не ходила в церковь. Но и в синагогу тоже не ходила. Мой русский отец тоже никогда не ходил. Детей не крестили, крестов не носили, про Иегову и Иисуса не рассказывали.

Но пекли куличи А перед этим покупали мацу. И все дети дружно катали яйца во дворе… Русские, еврейские, армянские, татарские — все одно катали. В смысле — яйцо об яйцо, кто расколет первым.

Весь Ташкент дружно пек мазурку — то ли пирог, то ли печенье с изюмом и грецкими орехами, блюдо не то польское, не то западно-украинское.

А еще в Ташкенте было много корейцев, и на рынке продавали корейскую морковь, капусту кимчи и необыкновенно вкусные соления. У меня подруга была кореянка, так что я попробовала настоящую корейскую кухню. По-моему, они в любое блюдо добавляют горсть чили. Рубленого. Так что нужно иметь железный желудок. На рынках продают смягченный вариант, но тем не менее…

Но было же это! Главное, что тогда мы очень смутно представляли, что вот это евреи, а вот это татары, и не считали, что русские лучше всех…

Так вот, о еврейской кухне.

Дело в том, что тогда, после войны, с едой вообще было не слишком.

Главным блюдом любого праздничного стола был винегрет. Его делали буквально тазиками — дешево и сердито. Но мама, видимо, привносила в винегрет некое творческое начало и делала его по всем правилам: вместо зеленого нынешнего горошка — фасоль. Вместо огурцов — зеленые соленые помидоры и соленая капуста. Я иногда, если не лень, так и готовлю.

Но на нашем столе кроме винегрета — оливье пришел в жизнь советских людей лет на десять позже, и ввиду отсутствия майонеза в Ташкенте делали его со сметаной, — обязательно стояла фаршированная рыба — фиш. Я уже как-то писала, что вещь это весьма трудоемкая. Мама делала на каждый праздник. Я — раз в год. На Новый год, больше сил нет. Кстати, о взаимопроникновении кухонь: рыба фиш стала национальным ташкентским блюдом. Которое готовили множество моих знакомых, вне зависимости от национальности. Просто вот такое общее блюдо, и при чем тут евреи?))) Кого из ташкентских ни спросишь — рыбу фаршировали все. Обычное ташкентское блюдо.

Далее — форшмак. Мама делала его с яблоком. Кто-то с вареной картошкой. Мама картошки не признавала. Я не делаю вообще, поскольку никто в доме не любит. А любят селедку под шубой. Но форшмак когда-то любила. Его хорошо на бутерброды мазать. Вот пишу, и так захотелось! Сделать, что ли? Блендером. А тогда в мясорубке делали…

И все дружно готовили кавардак. Название, которое в России вызывает некоторое недоумение. Это русский вариант слова «кавурдок» — беспорядок, неразбериха. А на самом деле — жаркое с мясом, картофелем, луком, морковкой, но я морковку в кавардаке не люблю.

Ну, про куриный бульон с клецками уж и не говорю. Клецки из мацы — это редко, раз в год, на еврейскую Пасху. Маца дорогая была, много не купишь. А так — просто клецки из теста. И если очень честно, больше всего на свете я ненавидела и ненавижу до сих пор именно это блюдо. Не из-за национальности оного. Просто ненавижу куриный бульон.

А еще больше ненавижу клецки. Но мама упорно пихала в меня все это, чем любви к блюду не прибавила.

Дома у нас в ходу был гусиный смалец. Это действительно вещь, если что-то на нем жарить. Очень нежная штука, типичное изобретение еврейской кухни. Банка со смальцем всегда у нас стояла. Не знаю, где мама брала гусиный жир, но топила сама, точно.

Зато в детстве моим любимым блюдом была фаршированная гусиная или куриная шейка. Знаете, что это такое? Берется кожа с шеи чулком и фаршируется жареной на смальце мукой с луком. Потом выдерживается и режется, как колбаса. Мука как бы спрессовывается и не вываливается. Это безумно вкусно, но мама редко делала. По моему неотвязному нытью «хочу шейку, хочу шейку»…

Вот цимеса мама никогда не делала, а я и не пробовала ни разу. Зато рулеты с маком пекла. Не на праздник пурим, а просто так — говорю же, в нашем доме еврейские праздники не справлялись, да и русские не особо, кроме Нового года…

И еще насчет взаимопроникновения: мама, родившаяся на Украине, готовила борщ так, что муж до сих пор твердит, что моему борщу далеко до тещиного (обидно). Манты меня научила готовить свекровь, которая хоть и русская, а готовила их так, как не всякая узбечка сготовит, а плов — соседка-татарка, у которой муж был узбеком. У нас дома делали и пельмени, и голубцы, и фаршированный перец, причем не только с мясом, а что еще вкуснее — с жареной морковью и луком (это можно было консервировать), и баклажанную икру, и соте из баклажан, и вареники с вишнями — какие вареники! — … и все это при достаточной бедности и дефиците продуктов в магазинах. Но это Ташкент! А рынок на что?! Тем более что фрукты и овощи точно не были дефицитом и в овощные магазины мы заглядывали крайне редко. К тому же там, как ни странно, почти не было овощей и фруктов, разве что потрясающе вкусные овощные консервы.

И все же удивительно: несмотря на все вопли об угнетении, о том, что дружба народов — миф, все дружно готовили блюда свои и соседские и никогда не делили их по национальности…

ПОЧЕТНОЕ ЗВАНИЕ

Нынче звание хорошей хозяйки совсем из моды вышло. Да и неудивительно при такой суматошной жизни. Одно из двух: либо ты сидишь дома с детьми и ждешь милости от мужа: отдаст зарплату — не отдаст, уйдет к другой — не уйдет, либо делаешь карьеру, и тогда тебе не до хозяйства, что вполне естественно. Тогдашние хозяйки считали (да так и было), что жизнь у них тяжелая: работа, дом, дети… зато день был на словах ненормированный, на деле заканчивался в шесть, а дальше — магазины, дом и так далее. При этом многие, вроде меня, ухитрялись сбегать в магазин в обеденный перерыв, а у меня кроме работы, уроков, обеда и т. д. еще оставалось время пару часиков повязать перед телевизором. Кстати, это только у нас капитализм такой оголтелый. За границей люди до девяти-десяти вечера на работе не засиживаются.

А в довоенные и послевоенные годы…

Заслужить почетное звание хорошей хозяйки было нелегко. И давалось оно во времена коммунальных квартир в больших городах, коммунальных дворов в Ташкенте, густонаселенных одесских и тбилисских двориков и бесчисленных частных домиков по всей стране, когда жизнь соседей ни для кого не была секретом и все всё про всех знали.

Главным качеством хорошей хозяйки (конечно, аккуратность и умение готовить тоже немаловажны: соседка тетя Паша долго наблюдала, как мама месит тесто, после чего одобрительно сказала: молодец ты, в миске ни одного комочка не оставила) была белизна выстиранного белья.

Тогда узорных комплектов просто не было, и белье шилось (чаще всего шилось, а не покупалось) белое. Мама тоже шила белье: простыни, наволочки на пуговицах, которые вечно отлетали, пододеяльники с вырезами-ромбами.

Должна сказать, что стирка была процессом крайне трудоемким и занимала едва ли не целый день. Особенно потому, что жили мы на втором этаже, а воду и газ дали только в шестьдесят первом году прошлого века. Когда мне исполнилось 16 лет.

Тогда стиральных машин и в помине не было, первые появились в пятидесятом, но были далеко не всем по карману и считались роскошью. У нас машина появилась в конце пятидесятых и представляла собой лохань с моторчиком и валиками для выжимания. Но и до войны, и после во всех домах были стиральные доски: действительно довольно толстые доски на двух ножках и с ручкой-дугой сверху. К доске крепился алюминиевый рифленый лист, на котором и терли белье, чтобы сохранить руки. Ванн тоже не было, были тазики, у нас — моя детская жестяная ванночка. В ней замачивали белье накануне стирки. Стиральных порошков тоже не было. Первый советский порошок «Новость» появился в 1953 году, а до того хозяйственное (у нас говорили «стиральное») мыло натирали на терке и в нем замачивали белье. Почему-то многие употребляли для замачивания конторский клей, и мама тоже. Потом были «Эра», «Лотос», «Астра», «Луч» и т. д. В Ташкенте считалось большой удачей купить индийский порошок «Дарья» (это не имя, а «река» на хинди).

На следующий день белье отжимали, закладывали в выварку (жестяная или алюминиевая лохань с ручками), притаскивали снизу воду и кипятили в растворе хозяйственного мыла, иногда прибавляя стиральную соду. Зимой кипятили на плите, у нас была роскошная, четырехконфорочная, обмазанная глиной; летом — на мангалке, потому что кипятить на керосинке было делом гиблым. Далее белье выгружали в тазик и тащили (сестра с мамой, а потом и мы с мамой) вниз, к крану. Где и отполаскивали. Воду для полоскания на второй этаж не наносишься.

Но и это было не все. Далее белье подсинивали синькой, которую насыпали в тряпку и перевязывали узелок тесемкой. После этого белье крахмалили. Заваривали крахмал и разводили в воде.

И, наконец, развешивали непременно во дворе. Чтобы все видели, какое белоснежное белье. Теперь нужно было следить, чтобы оно не пересохло, и гладить чуть влажным. Иначе намучишься сбрызгивать… Я еще застала тяжеленные чугунные утюги, некоторые открывались и туда засыпались тлеющие угли, но чаще всего их просто грели на плите. Гладили они прекрасно. Но довольно быстро появились электрические утюги, сделанные по принципу тогдашних электроплит: спираль с изоляторами-чашечками. Спираль довольно часто перегорала, тогда утюг развинчивали и соединяли место обрыва.

Горе, позор и всеобщее презрение той хозяйке, которая не проделает все эти процедуры и белье будет выглядеть серым или желтоватым!

Какое счастье, что теперь никто ничьего белья не видит! И стиралки другие, и порошки другие…

Но был и еще один критерий, по которому распознавали хорошую хозяйку. И критерий существовал в те же времена, когда в моду не вошло консервирование, поскольку никаких крышек и закаточных машинок не было и в помине. Они тоже появились в середине пятидесятых. Недавно я прочитала, что и крышки, и машинки были большим дефицитом. Это неправда. Я помню, как крышки продавались прямо с машин завернутыми в оберточную бумагу блоками. Закаточную машинку мама купила на Алайском без очередей и поисков.

Но до этого домашних консервов не было. Солили капусту и огурцы, мариновали баклажаны, все это хранили на балконе. А компотов никто не делал. В продаже были готовые сушеные фрукты. Был так называемый фруктовый чай, большие плитки спрессованных сухофруктов. Мы их покупали и грызли. Продавали и компотные наборы, но в них больше всего было дешевых яблок. В сельской местности и маленьких городках фрукты и помидоры сушили на плоских крышах под узбекским солнцем.

Поэтому варенье было в большой чести, не то что сейчас. Сейчас фрукты предпочитают перетирать с сахаром или варить «пятиминутку», которую хранят в холодильниках. Чаще всего морозят.

Варка варенья напоминала, скорее, священнодействие. Помните, в «Королевстве кривых зеркал»? Варенье! Пенки от варенья! Хотела бы я очутиться на кухне тетушки Аскал!

Для хорошей хозяйки было делом чести сварить варенье, в котором все ягодки были бы целыми, не превратились в кашу. Соседей приглашали в гости и угощали, по праву гордясь своим искусством сварить варенье.

Первое варенье, конечно, получалось из клубники. Весной был такой день, когда клубника сильно дешевела. Главное — не пропустить. И как только кто-то приносил весть, все мчались на Алайский. На следующий день цена уже была другая.

Почистить ведро или даже два клубники несложно. Другое дело — вишня или черешня. Белая черешня была дорога, ее много не купишь. А вишню покупали ведрами и садились вынимать косточки. Мама даже купила специальное устройство, но выяснилось, что с ним времени уходит вдвое больше.

Черешню и айву варили с лимоном.

Для варенья сначала варили сахарный сироп. Опускали туда ягоды. После этого мама от таза не отходила (кстати, тогда продавались очень удобные латунные тазики с длинными ручками). Варенье варили на медленном огне. Когда оно закипало, наступал самый вкусный момент: снимались пенки. Конечно, клубничные были всего вкуснее. Светло-розовое кружево на темно-розовом озерце варенья. Во рту тают. Иногда глубокая тарелка набиралась.

Самым ответственным моментом было определение готовности. Чего только не делали, чтобы определить, сварено ли варенье: капали на ноготь — если расплывается, значит недоварено, мама капала в воду — если расплывается…

Проделывалось это не один раз. Если недоварить, оно заплесневеет.

Абрикосы мама варила только с ядрышками, айву, поварив, отставляла и еще варила… получались цукатики. Груши тоже так варила. Однажды сварила ежевичное, где-то увидела на базаре. Я его потом тайком таскала.

Не пойму, каким образом — о ужас, — отыскала мелкий крыжовник! В Ташкенте крыжовник не рос и не продавался. Отыскала. И усадила всех стричь хвосты! Сколько мы с ним возились — не описать. Но всего ей было мало, и она варила кабачки и арбузные корки. После чего варенья хватало года на два. Зато — ягодка к ягодке. И заслуженное уважение всего двора…

Все ушло, и нельзя сказать, чтобы я очень жалела. Потому что лодырь. Не кипятила, и не варила, и не консервировала. Как-то обошлась.

КАК МЫ ПРАЗДНОВАЛИ ПАСХУ

На днях я прочитала трогательный рассказ о том, как ребенок, увидев в доме какие-то подгоревшие листы, спросил, что это такое, и бабушка ответила: коржики. Под коржиками имелась в виду маца. Этим автор хотел сказать, что в СССР за празднование еврейского Песаха преследовали.

Вот преследовали, и все.

Прочитав это, я позвонила своей старой приятельнице «наоборотке» (у нее мать русская, отец еврей, у меня — наоборот) и стала выяснять. Она, в отличие от меня, жила в Москве. И объяснила, что никто никого не преследовал, а мацу можно было купить вполне официально в синагоге. Другое дело, что празднование Песаха, равно как Курбан-байрама и Пасхи, не поощрялось, мало того, замалчивалось, и уж конечно, коммунисты подумать не могли, чтобы прийти под Пасху в церковь, мечеть или синагогу. Это как раз понятно. Но я точно знаю, что беспартийные бабушки и даже молодые ходили в церковь, освящали куличи и ничего им за это не было.

Впервые о существовании церковного календаря и о церковных праздниках я услышала в каморке «бабушки с семечками». Жила она в большом дворе на Кренкеля, наискосок от нашего дома, и существовала на то, что получала от продажи семечек (10 копеек стакан). Вкуснее семечек я никогда не ела. Была она очень старенькой, и вся округа знала ее как бабушку с семечками, которыми она торговала у себя дома и у Дома культуры парашютной фабрики (угол Таджикской — Энгельса). Она, видимо, была очень набожной, и у нее в комнатке висел очень красивый и яркий церковный календарь. Я стала ее расспрашивать, но мало что поняла. Только то, что у Пасхи нет определенного числа. Во дворе также жили ее родственники, и, что считалось большой редкостью, старший сын был священником. Но с ними мы почти не общались. Я воевала с младшим сыном Генкой и ходила туда только чтобы купить семечки.

Так вот, в моей семье коммунистов не было, но это позорное упущение не мешало моей еврейке-маме работать в центральной газете Узбекистана, моему русскому папе стать директором горного техникума, директором горно-строительной инспекции, заместителем начальника шахты и еще много кем, а мне — не комсомолке поступить в университет, закончить его и в конце концов стать, кем я хотела.

Конечно, громко этот праздник никто не отмечал. Чиновники не стояли напоказ со свечками в церквах, не молились в мечетях и синагогах. Но люди справляли. Каждый год.

Тогда я не понимала значения слова «пасха». Меня это просто не интересовало. Жажда знаний пришла гораздо позже. А в то время это был просто веселый праздник.

Сначала шел Курбан-байрам. Как все мусульманские праздники, он был основан на библейском сказании о жертвоприношении Авраама — повод лишний раз удивиться, из-за чего идут войны, раздоры и вопли о превосходстве одной религии над другой, если Ветхий завет — это Тора, а в Библии и Коране даже святые почти одни и те же. И Судный день один и тот же, разница исключительно в музыкальных инструментах: мусульманские ангелы дуют в раковины, христианские — в трубы.

Но я о Пасхе, хотя мусульмане так ее не называют. Она наступает раньше всех именно у мусульман.

Профессор Мирсагатов был очень современным человеком. И, конечно, никаких мечетей и курбан-байрамов. А то, что он в эти дни просил жену приготовить плов и манты, а иногда и самсу, было чистейшим совпадением.

Мне было лет пять, его дочери Тане — четыре года. И тарелка с пловом и по самсушке для нас всегда находились. А так — никаких курбан-байрамов, совершенно никаких…

Далее наступал Песах. Этого слова я никогда в нашем доме не слышала. Вообще, мои родители равно не справляли никакие пасхи, а также Седьмое ноября и Первое мая. В этом отношении они были на удивление единодушны. Хотя отец был крещеным, а мама, естественно, нет. Но я никогда не замечала в них ни малейшей религиозности.

И если в нашем доме неизменно появлялась маца, то это означало, что мацой хорошо хрустеть, есть ее с вареньем и просто с маслом, размачивать в бульоне, и ничего более.

Никто и никогда не называл мацу коржиками. Маца — это маца, еврейский хлеб, который мама покупала… нет, не в синагоге. (Говорят, синагога была на Кашгарке, на улице Чемпион, а потом еще и напротив гостиницы «Россия». А также были еврейское кладбище и еврейские карты на других кладбищах.) Мама покупала мацу у женщин, живущих в трех домах от нашего, по Малясова, если идти к Энгельса. Ни от кого не скрываясь, приносила ее в пакетах из оберточной бумаги, которые продавались на Алайском, я брала ее в школу, угощала всех, и всем было абсолютно безразлично, маца это или коржики… Папа ел мацу наравне со всеми. Кроме того, вроде бы полагается печь гоменташи — треугольные пироги с маком и изюмом, но мама обычно пекла рулет с маком и изюмом. Мак она варила в воде с сахаром, пропускала через мясорубку вместе с изюмом, и получался шедевр. Форма значения не имела… Нет, оказывается, это пекли на Пурим. Не на Песах. Все равно гоменташей в доме у нас не было.

Справляли ли Песах другие соседи — не знаю.

Далее следовала православная Пасха. Можете смеяться, но мама тут же доставала формы (сделанные на заказ, высокие и довольно узкие, мал мала меньше) и начинала печь куличи. Пшено для посыпки покупалось на Алайском, правый ряд от главного входа, самый край, там еще продавались пищевые краски, дрожжи, петушки на палочке, а весной и осенью — тутовник и боярышник пол-литровыми банками, причем продавали все это, как правило, узбечки. Смешение народов!

Интереснее всего, что она пекла эти куличи не с целью освятить и ни с какой религиозной, а чисто как кулинарное изделие, чтобы угостить, похвастаться и вызвать почтительные возгласы восхищения.

Сама я к куличам равнодушна. Не люблю изделия без крема.

Поставив печь очередной кулич, мама брала сырые яйца и спускалась к тете Фросе, маме Томы Корсунской, с просьбой покрасить заодно с ее яйцами и наши.

Яйца выходили густо-синие, густо-зеленые, густо-коричневые и густо-красные. Без изысков.

Все они поступали в мое распоряжение.

А как же! У всех крашеные яички, а я что, хуже?

Позже я видела яйца, раскрашенные отцом моего одноклассника Жоры Ходасевича. Тот был кем-то вроде художника, и яйца выходили изумительные.

А пока что я утром весело выбегала во двор, дожидалась остальных, и мы принимались стукаться острыми концами. Ну куда мне было против опытных девятилеток! Они меня громили, как шведа под Полтавой, так что дело заканчивалось ревом.

Но я уверена, что наша дворник тетя Паша, а может, и тетя Фрося ходили в церковь, святили куличи и пасху и никогда и ничего им за это не было. Как и евреям за мацу и гоменташи.

В Ташкенте я не чувствовала бремени антисемитизма, как и гонений на евреев и верующих христиан. И думаю, во всей Средней Азии не было ничего подобного. Все это началось с «тарелки клубники», по словам хитрого лиса Рафика Нишанова, и изгнания турок-месхетинцев, а закончилось резней в Таджикистане и Оше.

И да, несмотря на официальную политику антисемитизма в центре, мой двоюродный брат Марик Межиборский стал кандидатом, а потом и доктором наук и обзавелся четырехкомнатной квартирой на одной из Парковых… И да, несмотря на гонения, он показал мне выпущенные фирмой «Мелодия» пластинки с фрейлехсами, еврейскими мелодиями и песнями.

И да, несмотря на гонения, синагога в Москве была и, думаю, отнюдь не пустовала.

И да, несмотря на гонения, в Елоховском соборе шли службы, справляли Пасху, и, несмотря на гонения, в нашей Никольской церкви справляли Пасху и шли службы, и да, несмотря на гонения, во всех действующих церквах справляли Пасху и шли службы.

И да, несмотря на гонения, я приехала в Ташкент и там крестила сына в Госпитальном соборе. Позже мне сказали, что я совершенно спокойно могла крестить его и в Зеленограде.

Чуть позже я крестилась в Андреевской церкви. И небо не упало, и мне никто слова не сказал, и совершенно никому не было до этого дела.

А позже на Малой Бронной открылся магазин, где продавались кошерные товары. И маца в том числе.

Я не знаю ни одного человека, пострадавшего на почве религиозных верований. Разве что сектантов, но государство им ничего не сделало. Все себе они сделали сами.

С праздником, дорогие верующие. Христос воскресе!

И пусть у всех все будет хорошо!

И пусть уже прекратятся войны, катастрофы, беды и бедствия!

И пусть уже прекратятся национальные розни!

Потому что Бог един и все религии — порождение ума человеческого.

ЗАБЫТЫЙ ПРАЗДНИК

Почти никто не вспомнил о Пятом мая. Пятое мая — когдатошний праздник — День печати. День выхода первого номера газеты «Правда».

Так обидно, ни единого упоминания. Как будто и не было такого праздника. Только я мысленно помянула маму и тот день. Мой самый долгожданный праздник, если не считать Нового года.

Как вспомню — сердце сжимается.

Когда-то у газеты «Правда Востока» даже был свой профилакторий. Летом туда привозили служащих типографии со смены. Кормили ужином, утром увозили. Но можно было и взять туда путевку и отдыхать. Мама однажды взяла путевку мне. До сих пор помню ряды виноградных лоз с огромными гроздьями, которые мог рвать любой желающий. Персики, еще зеленые. Урюк. Яблони и вишни. Огромные поля, где расстилалась радуга полевых цветов: васильки, льнянка, клевер, поповник, еще какие-то, можно было гулять часами, не встретив ни единой живой души. Солнце, ветерок, где-то кричит перепелка и пилят на своих скрипочках кузнечики. Иногда с кустика вспархивает целый рой синих мотыльков. Или маленьких бабочек. Бабочки покрупнее летают в одиночку. Рой — ниже их достоинства.

И так пахнет зеленью и нагретой землей! Такая красота! Почти как в обсерватории, только там тени побольше. Так хорошо, что даже читать не хочется.

Не помню, как там кормили, да это, видимо, было для меня неважно. Важно, что хорошо. Абсолютная безмятежность.

Но это летом.

А тогда, в моем детстве, каждый год пятого мая устраивалась маевка.

Ничего прекраснее на свете не было.

Работников редакции вывозили на автобусах. Многие были с детьми, не только мама. Устраивался роскошный, особенно по тем временам, стол.

Пели песни. Плясали. Вели задушевные разговоры. Обменивались новостями.

Все было так весело, так по-доброму…

А может, мне только так казалось?

Но вокруг были только улыбающиеся лица, только хорошие слова. Много ли нужно маленькой девочке?

Помню, как одна взрослая девушка взяла надо мной шефство. Она со мной гуляла, она мне все рассказывала и предложила нарвать букет…

Увидела я на снимке лук каратавский, и у меня просто сердце зашлось.

Здесь такого лука в конце мая полно, а там он тоже тогда рос. И набрели мы на полянку с этим луком. Тогда он еще не исчез. Да и откуда нам было знать?

Нарвали мы букетик, принесли маме. А пахнет он не очень чтобы, но мама обрадовалась.

Так хорошо я это помню: и запахи, и звуки, и чувства, которые я испытывала.

С тех пор мне редко бывало так хорошо, безмятежно и спокойно на душе.

Где это все? Кто все это уничтожил?

И праздник, и маевки, и, скорее всего, приватизировал профилакторий.

И погубил безмятежность, покой и простую радость…

ДЕНЬ ПОБЕДЫ — ГОРЬКИЙ ПРАЗДНИК. ЧАСТЬ 3

(Первые две части опубликованы в книге «Асфальт в горошек». )

Поганая тенденция ныть, что Девятое мая — не повод для празднования, а день скорби и что Ленинград следовало сдать немцам, появилась в последние годы. Раньше такого не наблюдалось. И для сведения страдающих: 27 мая в США — День поминовения павших в войнах. Не нужно думать, что по улицам ходят скорбящие в трауре и льют слезы. Нет, это именно праздник. На улице очень много моряков, всякие ярмарки, веселье, музыка и так далее. Почему-то никто не попрекает этим американцев. И чем тут попрекать? Американцы поминают павших. Так, как считают нужным.

Для меня война — не пустой звук. Можно сказать, я дитя военных лет. Потому что родилась в сентябре сорок пятого. И помню себя с двух лет. Сохранился снимок меня двухлетней: сползшие носочки в полоску и сильно потертые на мысках туфельки. Потому что вся одежда и обувь выдавалась по ордерам. И карточки отменили в сорок седьмом. И на улице еще было полно людей в военной форме. А около Алайского просили милостыню люди на низких платформах на подшипниках. Отталкивались они от земли такими специальными штуками. Инвалиды войны.

Война еще очень долго присутствовала в нашей жизни.

В нашем дворе, где в основном жили работники комбината «Средазуголь», тоже были вдовы. Отец Лоры Осадчук погиб в сорок четвертом. Сгорел в танке. Был заместителем начальника отдела по подготовке кадров. Отказался от брони. Отец Томы Корсунской был главным бухгалтером комбината. Отказался от брони. Муж Раисы Моисеевны погиб под Москвой. Отец Сережи из нашего дома погиб в первые дни войны.

В школе у очень немногих старшеклассниц были отцы. В нашем классе отцы были почти у всех. Я уже писала про своих трех дядей.

Молодые и не очень — они погибали. Я не буду произносить пафосных слов. Но отказ от брони означает безмерно много. Почти как отказ от жизни.

И эти вдовы продолжали работать. На износ. Потому что нужно было детей кормить.

И воспоминания, воспоминания…

Мамины — об эвакуации. О том страшном ташкентском вокзале, где вповалку лежали умирающие от голода люди. Детские — о голоде. Солдатские — о войне. Не очень-то охотно о ней говорили, но рассказывал мне один ветеран войны об отступлении из Крыма. Тогда колодцы были забиты телами советских солдат — «вклад» в войну местного населения.

Сосед, живущий через дом от нас, просто спивался. Видимо, так «комфортно для души» было на войне.

Конечно, было по-всякому. Были власовы. Были карбышевы. Были те, кто бежал из лагерей и добирался до Франции и Норвегии, участвовал в Сопротивлении. Были те, кто расстреливал своих.

Были потребители. Были герои. Были труженики тыла. Я читала, как во время войны узбечки, до тех пор не работавшие, шли на парашютную фабрику.

Мама рассказывала про Антонину Павловну Хлебушкину, ставшую матерью более трех тысяч детей. Это был удивительный детский дом, где заведующая не только не воровала, но и другим не давала. Не поддавалась никаким соблазнам. Вспомним и о кузнеце Шамахмудове. И ведь не только он брал в семью чужих детей. Не только он спасал…

Вспомним о детях, стоявших за станками. Именно детях. Им всем было по 12—14 лет, а они давали нормы как взрослые. Помните прекрасный фильм «Особо важное задание»? Там есть сцена, когда на заводе собираются военные чины: разбился самолет, изготовленный на заводе, и разбился по вине одного из рабочих. Ему грозит суд. Вызывают рабочего. Входит мальчишка лет двенадцати. с орденом на рубашке. И все замолкают. Он и сделал что-то не то, потому что хронически недосыпает…

И его молча отпускают, а он в недоумении — зачем вызывали?

Я видела пример потребительского отношения к войне и ее героям. В Зеленограде все институты были прикреплены к заводам. Наш — к заводу «Микрон». Там работала сестра известной молодогвардейки, оставшейся, по счастью, в живых. Вот она выбивала себе все что можно, пользуясь родством…

В библиотеке института НИИМЭ (микроэлектроники) работала Татьяна Ивановна. Блокадница. Не бывшая. Бывших не бывает. Совершенно не ожесточившаяся женщина. Очень добрая. Очень тихая. Только раз в жизни она обмолвилась о том, что в Ленинграде съели всех крыс, собак, кошек и бывали случаи людоедства. Что многие люди обезумели от голода. Но были и те, кто оставался людьми. Продолжал работать. Спасать бесценные коллекции луковичных растений. Печь хлеб и умирать от голода. Не давать погибнуть животным в зоопарке.

Я видела женщину, которая прошла войну. Очень скромная, тихая, с носиком-уточкой, она привезла с войны дочь. Такую же скромную, тихую, с носиком-уточкой. Мою ровесницу. На стене висела фотография этой женщины в военной форме. Подробностей ее военной жизни я никогда не знала и не выспрашивала. Знаю, что сержантом она была. Жили они сначала в бараке общежития швейной фирмы «Юлдуз», потом в крошечной комнатушке с такой же крошечной верандой и туалетом на улице. Столько лет она рисковала жизнью. И остальную, мирную, прожила достойно и честно.

Она в числе многих других завоевала это право. И всегда праздновала День Победы. Всегда.

Да, и насчет теории о том, что лучше бы сдать Ленинград. Она, вместе с сожалением о том, что не удалось вволю попить баварского, отнюдь не нова. Впервые я услышала ее лет шестьдесят пять назад. От мамы.

Когда они, решив эвакуироваться из Кривого Рога, пошли на вокзал, их остановила знакомая, не знавшая о маминой национальности.

— Уезжаете? — удивилась она. — Зачем?! Мы этого дня двадцать лет ждали…

И это при том, что я сама слышала, что до войны люди жили хорошо. Страна поднялась после страшной разрухи. Мама рассказывала, как после нескольких лет голода и скитаний она стала работать, вышла замуж, завела библиотеку, которую потом пришлось бросить, как и мебель, в том числе и знаменитый диван — роскошь в ее глазах. У меня есть фото, где молодые мама и папа сидят на этом диване. Больше такой роскоши им было не купить… Очень долгое время мы жили с казенной мебелью с алюминиевыми номерами…

Так вот, потом о несчастных немцах я услышала от мальчика Коли из Уренгоя. О сожалениях по поводу не сдачи Ленинграда — от печально известной писательницы Улицкой. Она сравнивала Ленинград с побежденным Парижем. Где после войны стригли наголо женщин, «друживших» с оккупантами. И откуда высылали евреев в концлагеря… Помнила ли при этом Улицкая о своей национальности? Помнит ли почитаемый многими (но презираемый мной) господин Быков, назвавший Гитлера освободителем? Уж Гитлер точно освободил бы души их предков, отправив самих предков к праотцам.

И, знаете, я все время помню о том, как одно время немцы, хозяйничавшие в Прибалтике, обращались с местным населением как со скотом… Интересно, что было бы с населением СССР?

Идет совершенно мерзкая возня, и если это будет продолжаться дальше и я проживу хотя бы лет пять, услышу, что это СССР напал на Германию, а американцы всех спасли.

Нынешняя молодежь не знает героев войны. Смеет издеваться над генералом Карбышевым. Не видит разницы между ним и Власовым. И никакие шествия, никакие бессмертные полки не исправят ситуации, пока на изучение Великой Отечественной в российских школах отведено два (2!!!) академических часа. Вероятно, в бывших Республиках и того меньше.

Мы с самого детства знали имена героев.

Мы с самого детства помнили о войне.

Для таких, как мы, воспоминания о принесенных жертвах святы.

Поэтому я поздравляю всех с великим и горьким праздником — Днем Победы. Тогда мы одолели врага. Очень надеюсь, что не напрасно.

И вместо постскриптума — отрывок из статьи любимого мной Михаила Михайлова, известного в сети под ником «Голос Мордора»:

«Они прикрываются «критическим» взглядом на историю. Сначала они будут говорить, что, мол, да, был массовый героизм, но при этом не было никаких панфиловцев, Космодемьянская была психически больной, Матросов споткнулся, у Гастелло сломался самолет. Потом они будут говорить, что Вермахт закидали трупами, так как не умели толком воевать, а «бабы еще нарожают», про заградотряды и якобы массовое предательство. Потом они скажут о «двух миллионах изнасилованных немок», про «страшное преступление Маринеско, потопившего лайнер якобы с беженцами», про то, что власовцы в общем-то были неплохими ребятами и воевали не против народа, а против коммунизма, и про оккупацию Советской армией Европы. Они работают как вирус. Они пытаются пробить наш иммунитет, заразить нас сомнением и в итоге убедить нас в том, что и мы, и наша история есть полное позорное дерьмо, которого надо непременно стыдиться. Пробить иммунитет нахрапом у них не получается, и поэтому они действуют «издалека», часто говоря какие-то сладкие слова, после которых обязательно последует «но».

Они хитры и изворотливы. Они убедительно лгут, они будут использовать весь арсенал подлости и мерзости, который только можно себе представить.

Главное помнить одно — вирус всегда вторгается в организм, чтобы его убить. Их цель такая же. Убить нашу память, нашу историю, а убив их — убить и нас. Пусть не физически, хотя это тоже не исключается. Пусть морально, но именно убить.

Это самые настоящие враги. Опасные и злобные. Надо помнить об этом всегда»[5].

Девятнадцатое декабря. Крещение Господне. И день рождения Веры Кузьминой. Раньше про таких говорили: поэты-самородки.

Не могу сказать, что она гениальна, талантлива, необыкновенна… хотя да, необыкновенна. Все остальные эпитеты кажутся мелко-банальными. Не могу обозначить дар, которым наградил ее Господь. Могу сказать, что такого либо не бывает, либо бывает раз в сто миллионов лет. Да и что значат обозначения? ДАР — он и есть ДАР.

Просто ее стихотворения в эту мутную эпоху отсутствия муз, искусства, культуры, поэзии служат тем кинжалом, который безошибочно бьет в сердце, и я молча сгибаюсь, чтобы пережить удар. Не умереть от стыда за то, во что нынче превратилась культура советская. И этот кинжальный удар, заливая все кровью, хотя бы частично этот позор смывает…

И я перечитываю и каждый раз боюсь перечитывать это стихотворение. Видимо, оно не страшно только тем, кто считает, что Ленинград можно было бы сдать:

Под ногами — крошево снежных глыб: много их лежит — до перил моста.

Саночки по снегу-то скрип да скрип: мать на Пискарёвку везет Христа.

Шепчет небу, улицам, январю: «Бати не послушал сынок Христос:

Кану галилейскую повторю… Чудо застывает в такой мороз.

Как ни бился, паечка — вот она: сто и двадцать пять, а побольше — шиш,

Да и ту соседям… попросят — на: тот меня постарше, а тот малыш».

Все везет да шепчет: «Сейчас бы рыб, фиников, хлебов — да кусать, кусать…»

Саночки по снегу-то скрип да скрип, будто повторяют: сто двадцать пять.

«Хоть бы двести» — голос вконец охрип, «хоть бы двести» — шепчет бескровный рот.

Саночки по снегу-то скрип да скрип: мать на Пискарёвку Христа везет.

Довезла… а санки-то, глянь — пусты. Где сынок, не видели, злые львы?

Где сынок, поведайте мне, мосты?

…стал блокадной пайкой, водой с Невы.

Кровь и тело. Молча застыла мать, снятые перчатки дрожат в руке.

Страшное причастье — сто двадцать пять и вода из проруби на Неве.

Саночки по снегу-то скрип да скрип: «кровь и тело» — слышится, «хлеб-вода»…

А на Пискарёвском в тени от лип видят Богородицу иногда,

Да никто не может ее догнать, хоть бегут за ней, не жалея ног.

Ходит и бормочет: «сто двадцать пять», и зовет тихонько: «сынок, сынок…»

А что я? И всего-то могу сказать простое спасибо и поклониться.

НЕСУНЫ ВОЕННОГО ВРЕМЕНИ

Прежде всего я объясню, кто такие несуны. Несунами называли людей, воровавших на предприятиях, где они работали.

Воровать нехорошо.

Только эта сентенция не всегда верна.

Далеко не всегда…

Сегодня я очень удачно зашла к своей подруге Рае Володиной. То есть «зашла» — очень сильно сказано. Одна еле ходит, другая не ходит почти. После новаторской идеи излечить больную спину зарядкой на полу.

Идея оказалась настолько новаторской, что Рае крайне повезло не остаться в инвалидном кресле навеки.

Так что раньше мы хоть изредка виделись, а теперь — увы…

Вообще, Рая не слишком давняя подруга, хотя тоже ташкентка и тоже училась в сорок третьей. Но и старше меня тоже на пресловутые четыре года и дружила тогда с Вандой и Олей Княжевскими, то есть в нашем дворе бывала частенько. Зато сейчас нас двое. В Зеленограде.

Позвонила я узнать, как спина. Обсудили мы дела наши скорбные. И сама не знаю, как речь зашла об «Одноклассниках», куда мне хода нет с тех пор, как какая-то наглая девка заняла мой аккаунт. Рая рассказала о выложенных там фотографиях девочек из их класса, потом речь зашла о баптисте всея Узбекистана Циорбе и его семье, часть которой училась в сорок третьей, о том, что жили они на Таджикской, и речь плавно перешла на улицу Кара-Калпакскую, где находился третий пивной завод, где работала Раина мама.

— Если бы не мама, нам бы не выжить, — с полной убежденностью сказала Рая.

Жили они ровно напротив бокового входа в Алайский, на улице Новая, потом Каблукова, ныне несуществующей. Рядом с построенным потом и тоже уже уничтоженным институтом травматологии и ортопедии.

В сорок первом отец Раи ушел на фронт. Тогда ей было несколько месяцев, поэтому отца она не помнит совсем. Ушел, оставив жену, старую мать, четырнадцатилетнюю дочь и еще одну, считай новорожденную.

Погиб он почти сразу.

Свекровь Раиной матери и Рая как младенец стали получать пенсию по потере кормильца. По 14 рублей с копейками. Матери и старшей девочке пенсия не полагалась. Зарплата матери составляла… вот точно не скажу, потому что это было до реформы сорок седьмого года. То ли 300, то ли 30 рублей. Гроши, короче. На четверых не выжить.

К счастью, Раина мама работала на большом пивзаводе номер три. Благодаря которому выживала не только их семья, но и много-много других.

Потому что мать ежедневно приносила с завода жидкие пивные дрожжи, которыми и отпаивала своих. Как известно, дрожжи очень полезны и калорийны. Их одно время применяли от акне, чириев, фурункулов и т. д.

Когда я сказала, что мать ежедневно рисковала свободой (у меня был опыт: одна из моих нянь получила в военные годы семь лет за то, что вынесла с фабрики несколько катушек ниток), Рая только отмахнулась:

— Ничем она не рисковала. Потому что воровали все. От охранника до директора.

Мама Раи работала в цеху, где варили пиво. Сваренное пиво сливали в огромную емкость, которую называли тарелкой. Эта тарелка едва умещалась в просторном зале. Пиво дозревало в тарелке, а потом поступало в глубокие подвалы, где стояли стальные чаны.

После того как пиво сливали в тарелку, на дне оставалась так называемая барда, которую полагалось выливать.

На самом деле ей кормили скот. Тогда многие в Ташкенте держали скот. И на Малясова тоже. И директор пивзавода, живший за углом нашего квартала, на Обсерваторской, тоже держал корову.

Во время ночной смены или часов в пять утра, пока никого на улице не было, Раина мама вместе с товарками выносила на коромыслах огромные двадцати-тридцатилитровые ведра барды и относила от входа метров на двести.

Там их уже ждали.

Начиналась торговля. Плата за два ведра полагалась принесшей ведра. Еще за два — охраннику. Еще за два — начальнику смены. Еще за два — начальнику цеха… И так далее, все выше, выше и выше, до директора. Думаю, что и еще выше.

Кроме этого, как уже было сказано, работницы (в подавляющем большинстве женщины; мужчины были на фронте) выносили жидкие пивные дрожжи. Ими поили домашних. И, как утверждает Рая, весь их двор торговал дрожжами. Десять копеек стакан. Она говорила, что тесто на таких дрожжах получалось замечательное.

Уходя на смену, Раина мама брала с собой кусок хлеба и луковицу: ее завтрак, обед и ужин. И пиво, конечно. Пиво пили все. Ну или дрожжи…

Но был еще один цех. Привилегированный. Лимонадный. А вот там был уже сахар. Воровать который было куда выгоднее, хоть и опаснее.

А вечером директор завода садился в личный транспорт: телегу, запряженную парой лошадей, — и ехал домой, на Обсерваторскую.

Кстати, карточки отменили только в сорок седьмом, а зарплату Раиной маме так и не прибавили. Несмотря на то что дочери росли.

Так и выросли. На дрожжах. В буквальном смысле. Получили образование. Высшее. Обе.

И это все о несунах, спасавших своих детей…

НЕСУНЫ ВОЕННОГО ВРЕМЕНИ. ЧАСТЬ 2

Нет, не закончить мне вторую книгу. Потому что у меня психология папарацци. Мне только палец дай, а уж я там…

И все потому, что прочитала фразу Майи Томлинг, ранее Чудаковой.

Села на телефон и ну давай бедняжку терзать. Судьба у нее…

Недаром я всегда говорю, что никакие мексиканско-бразильско-болливудские шедевры рядом с настоящей жизнью не стояли.

Про наших сценаристов скромно умолчу. В подавляющем большинстве прискорбное отсутствие фантазии или, как сейчас говорят, креатива…

Непонятно, чья судьба интереснее — ее или мужа, Иосифа Томлинга. Голландца по национальности. А еще удивительнее судьба его отца. Вроде бы он был заброшен в СССР по линии Коминтерна. Но только вроде бы. В жилах его помимо голландской текла датская и немецкая кровь, а дочь Майи убеждена, что заброшен он был, скорее, по линии иностранной разведки.

Как-то в Керчи бросил якорь военный корабль и дальнему родственнику Томлинга-папы сообщили, что для него есть посылка. Не забудьте, это были тридцатые годы.

Посылкой оказался сам Томлинг. Высокий красавец сначала оставался в Керчи, но от коминтерновцев постепенно избавлялись, загоняя их вглубь страны. Так Томлинг оказался в Ургенче, где его жене совсем не понравилось. Она взяла дочь, села на колесный пароход, ходивший по Сырдарье, и добралась до Ташкента, где и стала жить. Тогда Томлинг женился второй раз, и от этого брака родился Иосиф. В тридцать восьмом его арестовали, но, как ни странно, отпустили за недостаточностью улик.

Он обжился. Завел большое хозяйство, варил сыры, но в сорок первом снова был арестован, и на этот раз уже бесповоротно. На волю он не вышел.

Жена, которой посоветовали уехать, тоже отправилась с сыном в Ташкент. Когда она умерла, Иосифа приютила живущая в нашем дворе его тетка. Он отслужил в армии, в институт не взяли, но техникум закончил с красным дипломом и всю жизнь проработал на заводе Чкалова.

Майя — его вторая жена.

Жила она тоже у тетки. На Ширшова. Почти напротив дома нашей биологини Татьяны Владимировны. Дружила и дружит с Лорой Осадчук и Вандой Княжевской, потому часто бывала в нашем дворе.

Когда-то ее семья жила в Саратовской области и была очень зажиточной. НЕ кулаками. Просто зажиточной. Ее дядя был председателем колхоза. Как-то ночью он пришел к брату и сказал, что нужно бежать, иначе всех сошлют. Они и бежали. Почти налегке. И бежали, пока не добрались до Ташкента. Там продали отцовский костюм и купили убогую мазанку около Боткинского кладбища.

Только немного обустроились — и война. Майя родилась в сорок первом. У нее был и старший брат Борис. Отец ушел на фронт и пропал без вести. Мать осталась одна с двумя детьми.

Без профессии и образования. Где она только не работала. Наконец повезло: устроилась на мелькомбинат. И рассказывала, что как-то нагрянула проверка, а в цеху — мешок «сэкономленной» муки. Со страху швырнули муку в котел с кипящей водой и накрыли крышкой. Обошлось.

Думаю, муку там перебрасывали через забор, а выносили хлеб. Уверена, что порука и здесь была круговой: за такие вещи полагалась тюрьма. Но кормить детей как-то надо. Когда мне написали, что многие умирали, но не брали чужого, я ответила, что самой умирать легче, но видеть, как умирают твои дети…

А ведь умирали. Когда поезд, в котором ехали мои эвакуированные родители, подошел к ташкентскому перрону, мама увидела, что вокруг лежат люди. Умирающие и уже умершие. От голода. И это чистая правда. А еще хуже приходилось тем, кто попадал в кишлаки. Непривычные к тяжелой работе люди, чужой язык, чужие обычаи и молодые женщины и девушки, оставшиеся без покровителей, — легкая добыча.

Кстати, как-то Майкина мать возвращалась со смены, на нее напали и отобрали хлеб…

В три года Майку взяла тетя. И с тех пор воспитывала. Не обижала. Так она и выросла у тети. И образование получила. И замуж вышла. И дочь родила. И все хорошо…

А насчет несунов военного времени и вообще тогдашней обстановки очень рекомендую, если возможно, прочитать книгу Ребекки Мэнли To The Tashkent Station/Evacuation and Survival in The Soviet Union At War. «Станция назначения — Ташкент. Эвакуация и выживание в СССР во время войны».

Не знаю. Может, она уже переведена на русский. Там очень много горькой правды, как я понимаю…

КАК ТАМ ГОВОРИЛИ

Я давно пишу о том, что в каждом городе есть свои особые словечки, которые намертво въелись в саму жизнь каждого города. Скажем, Петербург — всем известные парадные, поребрики, булки… и шаВЕрма. Во всей остальной РФ — шаурма, во всем мире — донёр-кебаб, в Питере — шаверма, и даже в сериале об улицах разбитых фонарей это шаверма.

Мне нравится. Оригинально.

В Москве не особенно замечала, но мне как-то дали на ФБ гневную отповедь, когда я написала, что во времена советской власти раз в месяц закупала мясо на месяц же, а для этого становилась у дверей закрытого на перерыв магазина и ждала час, после чего врывалась первой и набирала что хотела. Так вот, если я спрашивала, есть ли в магазине сегодня мясо, мне, как правило, отвечали либо «есть», либо «нет, только свинина». Мясо — говядина. Возможно, в других районах Москвы этого действительно не было: в Зеленограде с утра действовали десанты из всего Солнечногорского района, а также Клина и Твери. И я долго спрашивала в московских магазинах сахар. А мне протягивали пачку рафинада. Потому что это «сахар». А измельченный сахар — «песок».

Ну а поскольку Ташкент был истинным Вавилоном в смысле наций и язы́ков, здесь всяких словечек было предостаточно. И об этом я уже писала.

Я до сих пор говорю «метрика», хотя окружающие вряд ли меня понимают. Вот так, вырывается. И все ташкентцы того времени знают, что метрика — это свидетельство о рождении. На метриках моих и мужа давно выцвели чернила, а бумага превратилась в лохмотья. Но они еще живы. И что такое жировка, сейчас мало кто знает. Жировки приходили из ЖАКТа. Проще сказать «жировка», чем «квитанция об оплате» за квартиру, свет и т. д. А ЖАКТ — это нынешний «Жилищник». Ранее — ЖЭК и ДЭЗ.

Здесь никто, кроме татар, не понимает, когда я говорю «бара-бир». Вообще это означает «все равно, плевать». Но по-моему, это даже не узбекское, а именно татарское слово.

Узбекское — «бечорашка», в смысле «бедняжка», которого тут тоже не знают.

Ну, баллон — это понятно. Всему Ташкенту и до сих пор. Трехлитровая банка. Почему именно «баллон» — не спрашивайте. Так было с детства. Никто не оспаривал. Зато с введением пластиковой тары появилась баклажка. Именно пластиковая бутылка.

Половина русскоязычного населения Ташкента, в том числе и моя мама, говорила «синенькие». Украинско-одесское влияние и последствия эвакуации.

Шара-бара — это святое. Это детская радость. Приезжал старичок-узбек на тележке с ишачком и менял на бутылки разные дешевые игрушки, а также взрывчатые вещества в виде пистонов и пробок.

А пирожки гумма, или «ухо-горло-нос», — любимейшая еда, пирожки пекли на мясокомбинате, с ливером, четыре копейки, предмет ностальгии всех уехавших.

«Я ишачу с утра до вечера». «Ну и жди до ишачьей пасхи»… Ишачить — работать как ишак. Ишачья пасха — это тот рак, который никак не свистнет на горе.

Только в Узбекистане знали, что такое люлишка. Люлишка — неряшливо одетая женщина, люли — среднеазиатские цыгане, которые действительно очень плохо одеваются, живут замкнуто, чужих не допускают, нищенствуют, спят под открытым небом.

И весь Ташкент говорил «зво́нит». Хоть им кол на голове теши. Зво́нит, и все. Мало того, кое-то из моих друзей по-прежнему так говорит. Я сама, приехав в Москву, так говорила. И долго отучалась. И часто просила в московских магазинах «Ташкентскую» и даже сейчас убеждена, что лучше воды на свете не сыщешь… как пойдешь в тот гастроном, что у сорок третьей школы, притащишь две сетки бутылок с ржавыми шляпками и съезжающими этикетками, сунешь в холодильник, и будет тебе блаженство в жаркий день.

Всю жизнь говорю «анкета» вместо «медицинская карточка».

Но мое любимое-прелюбимое выражение — «сто восьмой». Или «сто восьмая». Никогда не упускаю случая упомянуть.

Когда-то в послевоенном УК УЗССР была статья под этим номером. В статье говорилось о преследовании лиц без определенных занятий. Бомжей, тунеядцев, попрошаек и т. д. Но туда относили и дам с низкой социальной ответственностью. Поскольку официально в СССР таковых не было и быть не могло, хотя на деле… были всегда и везде.

Кодекс с тех пор тысячу раз менялся, а выражение осталось.

У нас с одним другом как-то даже спор разгорелся. Он утверждал, что «сто восьмой» — это бродяга, бомж и т. д. Я — что «сто восьмая» — это женщина легкого поведения. По крайней мере в моем детстве и молодости.

Потому что очень хорошо помню, как в разговоре с мамой соседка говорила: «Ну вы же понимаете, она просто сто восьмая». И многозначительно морщила нос.

В школе это выражение тоже было в ходу. И во дворе. И в институте.

В ходе дискуссии мне было рассказано, что ташкентские дамы с низкой социальной сидели в Сквере, на что я отвечала, что, как человек наивный, могла часами сидеть в Сквере, своем любимом месте, и хотя бы один гад подошел и предложил… То есть попытки познакомиться бывали, что совершенно обычно, но чтобы там предложения денег или провести часа два наедине — никогда. Потом мне было объяснено, что дамы писали цену на подошвах туфелек, причем исключительно красных, и сидели нога на ногу. Я подняла оппонента на смех, поскольку пиши не пиши, а сделаешь шаг — сотрется, и красные туфли были у всех, мне лично так вообще муж подарил.

Короче, время прошло, споры улеглись, но когда я была в Ташкенте, дочь подруги сказала про что-то, даже не про кого-то, «сто восьмой». Я навострила уши, спросила, что это, по ее мнению, означает. Оказалось — «плохой, нехороший, дрянной, отстойный».

А потом мы с подругой поехали в Бухару. И меня дернуло за язык спросить у тамошнего гида. То же значение. Кстати, спросила у мужа, что он под этим подразумевает. Он очень уверенно сказал: «Проститутка».

Смотрите, сколько прошло лет, а смысл по-прежнему нелестный, и главное, этимологию вряд ли кто-то уже помнит, но выражение живет.

И очень-очень распространенное в свое время выражение: «тебе нужно по пятому номеру». Опять пошла к мужу проверить, помнит ли. Он подумал и осторожно спросил: «Психбольница?» Да. Пятый трамвай шел в психбольницу. «По пятому номеру» означало: «ты псих».

«Хоп майли». Мне кажется, попади в Ташкент австралиец или американец — через два дня бодро орал бы «хоп майли», сопровождая восклицание шлепком по ладони собеседника. И скорбное «мана сизга результат» после явной неудачи предприятия.

Оживленный торг на базаре — как же без торга? Это только я торговаться не умела, а мама и свекровь — еще как. И вот идет этот торг, продавец и покупатель уже успели трижды переругаться, обозвав одного ишаком и выслушав совет второго: «Езжай своя Россия», причем все это произносится так лениво-добродушно и без всякого запала, что я только хихикаю в сторонке. Наконец, продавец с тяжелым вздохом сдается, торжественно произнося: «Ярым-пополам», то есть ни мне ни тебе, а ровно половину суммы, которую пытается сбросить покупатель.

Да, и обращение «ара» к армянам. Только мужчин и только к мужчинам. В этом «ара» нет ничего презрительного и никакого оттенка национализма. Скорее это «друг» вот в такой интерпретации, к женщинам так не обращались. И почему-то вместо того, чтобы сказать «иди сюда», говорили «бьякка кель», убейте, не понимаю; особенно это было принято в моем классе в пятидесятой школе. Ткнуть пальцем в одноклассника и проорать: «Дездемона! Бьякка кель!» Должно быть, насмотрелись спектаклей в театре Хамзы.

И «не ховотырься ты», от узбекского «ховотир» — «тревожиться».

Ну, «яхшмисиз» (как поживаете) знали все.

«Кеч отсюдова», — кричали мы, прогоняя кого-то.

И по-моему, в каждой семье тоже существовали специфические словечки. В нашей, естественно, украинско-одесского происхождения.

Мы никогда не говорили «шелуха». Только «лушпайки». Это папа. Лушпайки, и все. Если кто-то с размаха плюхался на кровать или диван, мама с упреком говорила: «Ну что ты вечно гоцаешься!» Или «гепаешься». «Нема хисту» — нет таланта. Или ее знаменитое «прижукнулась». «Иди сюда, что ты там прижукнулась?» Прижукнуться — это что-то вроде присмиреть, затаиться. Я смотрела, слово существует, но в Ташкенте я его, как и «гоцаться» с «лушпайками», слышала исключительно в своей семье. По городу слова не ходили. Зато еврейское «азохен вей» раздавалось по любому поводу и в любом месте, мало того, по любому поводу и в любом смысле. Так же, как и «шлимазл», что по-нынешнему означает «лох и лузер». «Иди ты в тухес», простите, было обычным ругательством мальчишек. Причем так говорили все. И понимали друг друга тоже все.

И был еще один пласт — дворовой лексики.

Прежде всего — знаменитые «кетки», которые, по-моему, употребляются и сейчас, если судить по недавнему комменту о том, что пояса делали из кеток. Кетки — конфетные этикетки. Сколько я себя помню, столько и кетки. Сколько мне ни объясняла мама, что нет такого слова, — бесполезно. Кетки — они кетки и есть. В Ташкенте до сих пор так говорят. «Свистеть» означало «врать». Было еще одно слово, сейчас почти забытое: «хлюзда», «хлюздить». В том понимании это означало человека, который не хотел играть по правилам и если ему было невыгодно, прерывал игру и убегал. «Атас» и «атанда» — это «тревога, нужно линять». И то, что в России называлось «жостка» и «бабки», в Узбекистане было лянгой и ашичками. Даже у Маковского есть картина, где изображены мальчики, играющие в бабки. А лянга — это кусок меха, к коже которого приклеен плоский кусок свинца. Его подбрасывают ногами. И есть целый список приемов.

Интересно: играют ли сейчас в лянгу и ашички? Я не видела. И здесь тем более не видела.

Да, еще упомянули в одной книге про куликашки, которые назвали таинственной игрой. В Ташкенте куликашками называли прятки. Всего лишь.

Все проходит. И даже слова умирают. Хорошо, что не все.

КАК НАМ ВЕЗЛО

Везло нам сказочно. Нынешним поколениям такого во сне не увидать. Впрочем… боюсь, им это и ни к чему. У них другие ценности. То, что раньше считалось немыслимым, сейчас вполне в порядке вещей. То, что раньше считалось мерзостью, сейчас — бренд и пик моды.

В какое время мы жили! Да в замечательное! Сколько прекрасного видели! Можно сказать, на нас горстями сыпалось золото с бриллиантами.

Говорят, к гробу багажник не прицепишь. Зато воспоминания унесешь. Даже в гроб.

При всех ужасах угнетения, эксплуатации, репрессий и прочих кошмарах Ташкент был воистину центром культуры. Как это ни странно, сюда приезжали великие люди, гениальные люди, знаменитые на весь мир люди со всех концов… даже не страны, а мира. Остается только гадать, что заставляло их ехать в ненавистный Советский Союз, оплот несвободы.

Остается только гадать, что заставляло жителей Ташкента расхватывать билеты, толкаться в очередях, заполнять проходы театральных и концертных залов, стоя смотреть весь концерт. Наверное, страх перед властями. Скоро напишут, что в театры сгоняли под дулами автоматов. И хуже всего, в это поверят.

Я до конца жизни буду счастлива, что собственными ушами слышала великих скрипачей Айзека Стерна, Давида Ойстраха, Бориса Гольдштейна, Эдуарда Грача. Беллу Давидович, мировую исполнительницу Шопена. Бенни Гудмана. Подумать только, где я и где Гудман. Слышала! Марино Марини слышала! Леокадию Масленникову. Боже, как она пела…

И Сергея Лемешева. И удивительное колоратурное сопрано Аллу Соленкову. Голос абсолютно немыслимой высоты. Когда она пела «Соловей» Алябьева, я всегда боялась, что голос у нее сорвется. Не срывался. И мрачные диковатые песни Имы Сумак. И оперные спектакли Большого в театре Навои. Я видела танцы Галии Измайловой и Бернары Кариевой. И видела, как дирижирует Вероника Дударова. И чего еще я только не видела и не слышала!

И да, я слышала знаменитый орган Ташкентской консерватории. Он был не в нынешнем, изуродованном новациями здании, а в том, старом. Прекрасном. Играл великий органист Гарри Гродберг.

Что заставляло тогда весь Ташкент собираться в театрах Навои, Свердлова, консерватории и киноконцертном зале ОДО, ныне недоступном и тоже опошленном так называемыми реставраторами?

Наверное, любовь к искусству. Истинному.

Тогда мне было совсем хорошо. Дружила я с дочерью директора ОДО. Ну и водила она меня на все концерты. Бесплатно!

А билеты в консерваторию стоили копейки. Да и в театр Навои тоже не тысячи. Мама помогала достать билеты на самые дефицитные концерты. А на некоторые, самые-самые, поклонники покупали стоячие билеты, и ничего. Зато что только мы не видели и не слышали.

Чудеса продолжались, даже когда я приехала в Москву. Ребенок маленький, куда-то подальше не выберешься, Дворца культуры тогда еще не было, приезжие знаменитости давали концерты в кинотеатре «Эра», ныне несуществующем. Там теперь поселился театр «Ведогонь». Заметьте, никто ничего не рушил, никто ничего не перекупал. Отдали театру. Билеты распространялись по предприятиям. Тогда я уже обзавелась связями в смысле культуры, и только потому удалось достать билеты на концерты Райкина и Магомаева. Зал небольшой, кулис в полном смысле слова не было, а сидела я так, что видела, как Райкину меняют мокрые от пота сорочки после каждого номера. Это вам не нынешние петросяны.

Я счастлива, что слышала их вживую.

А потом в МИЭТ (институт электронной технологии) приехали Золотухин и Хмельницкий. Я не слишком большая поклонница Золотухина (кроме Бумбараша), но русские песни он пел, как никто не умел и не умеет.

Построили Дворец культуры — приехал Высоцкий. Кикабидзе. Жаль, что не состоялся концерт Гвердцители. Очень часто давались постановки знаменитых театров, того же Театра на Таганке. Приезжали, давали спектакли.

Но еще задолго до этого, в 1964 году, мама послала меня в гости в Москву к двоюродному брату. Я только и делала, что осаждала киоски с билетами. Вот одна билетер и сказала, что если я возьму билет в нагрузку, она даст мне еще один, в Театр на Таганке. Тогда и то и другое стоило копейки. Так что попала я на «Доброго человека из Сезуана»… а позже и на «Гамлета». Бывает же счастье.

Ну, было же все это. Было. Вот я и говорю — повезло.

И повезло еще в одном: нам довелось жить в пору расцвета театров и кино. И не только советских. Кино всемирного и настоящего. Европейского и американского. Которого больше нет и, думаю, не будет.

Великие актеры. Наши и не наши.

Как вспомню все те удивительнейшие шедевры, которые мне довелось увидеть… Как вспомню актеров, современницей которых имела честь быть…

Мой нижайший поклон нашим актерам. Мой нижайший поклон актерам Франции, Италии, Америки, довоенной Германии.

Все это можно перечислять до бесконечности. Потому что и великих актеров, и великих фильмов, и великих постановок, и великих исполнений — несть числа.

То есть было. Заметьте, никто не метался по столам без штанов; никаких мерзких рож, как в Гоголь-центре; никакого пожирания фекалий на сцене; никаких прозрачных комбинезонов на стокилограммовых певичках, считающих, что им можно все; никаких омерзительных скандалов; экраны не заполняли бесконечные перестрелки, полицейские, бандиты, сказки из жизни олигархов…

Нам везло. Так, как больше уже не повезет никому. И мне очень жаль вас всех, тех, кто остался за бортом истинного искусства и вынужден жить в эру торжествующей пошлости…

ТОГДАШНИЕ ОКНА

Так я об окнах. Помните те окна? Конечно, ни о каких стеклопакетах речи быть не могло (сколько новых слов появилось за последнее время)!

Обыкновенные деревянные рамы. Обыкновенные стекла. Если стекло разбивалось, звали стекольщика. В моем детстве стекольщики вообще бродили по домам с деревянной рамой, в которую были вставлены стекла. Помню, как я все старалась посмотреть на их алмазы в твердой уверенности, что увижу драгоценные камни. Поэтому торчала рядом и смотрела, как режут стекла. Было в этом что-то волшебное.

Так вот, речь опять идет о Ташкенте. Когда заканчивалась осень и становилось холоднее, окна заклеивали. Варили клейстер из муки с водой. Кстати, таким же клеили обои. Правда, в Ташкенте это не было принято, обои в большом количестве появились на стенах только в новых домах, построенных после землетрясения. А так — штукатурка, и самые богатые заказывали бордюр (который шел под потолком) и накат — наносили узор валиками, смазанными серебрянкой или золотой краской.

А насчет окон — нарезали бумагу или газеты и заклеивали щели между стеной и рамами. Перед этим между рамами внизу клали вату, для тепла, что ли. У некоторых хозяев вату посыпали конфетти, а иногда даже клали елочный дождик. У нас вообще не посыпали, никому в голову не приходило. Но я помню, как ежеосенней повинностью была заклейка рам. То же самое было в детских садах и школах. Там работали нянечки, воспитательницы и в младших классах — учителя. Думаю, что и в учреждениях клеили. И все тем же клейстером… Мелкие щели между стеклами и рамами промазывали замазкой. Была такая желтоватая. Она была мягкой, как пластилин, а потом высыхала; если выкрашивалась, мазали снова.

Весной бумагу размачивали и оттирали. И только потом мыли стекла. У нас приносили из сарая решетки и вставляли в открытые до глубокой осени окна. На первом этаже тоже вставляли решетки — боялись воров.

Позже кто-то придумал заклеивать окна пластырем. Быстро и удобно, но пластырь стоит дорого (его много надо) и когда отклеиваешь, остаются следы. Для лодырей, короче…

А уплотнителей тогда тоже не было.

И все эти осенние заботы сейчас вспоминаются так лирически!

ПУХ-ПЕРО

Война не война, мир не мир, а постель необходима всегда и везде.

Я застала то время, когда постельный уклад почти не менялся. Не до того было.

В нашем дворе жили разные люди: и городские, и деревенские.

И стелили постель по-разному.

Белье, как правило, было белым. Я уже писала, что хорошими хозяйками считались те, у кого белье всегда было белоснежным, подсиненным и подкрахмаленным.

Чаще всего белье шили сами. Мама подолгу возилась с пододеяльниками: посредине полагалось вырезать ромб, либо отделанный мережкой, либо обшитый кружевами, а это очень нелегко. Я помню, как радовалась, когда в моду вошло застрачивать только три стороны. Насколько все стало легче!.. Кроме того, мама пришивала к наволочкам пуговицы костяные (пластмассовых тогда еще не было) и метала петли, а пуговицы вечно отрывались. Но мама твердила, что наволочки без пуговиц — это казенщина. Такие наволочки действительно чаще всего шились для санаториев, лагерей, больниц, казарм… зато сейчас никаких пуговиц, чему я очень рада.

Что же касается самой постели…

У бывших деревенских жителей были пришиты к матрацам подзоры, которые часто продавались на Алайском. Но мама считала это мещанством.

Покрывала были белые, пикейные, тоже подкрахмаленные, а в изголовье возвышалась гора подушек, мал мала меньше. Последняя, крохотулечная, почему-то называлась думкой. Вся эта гора накрывалась квадратной кружевной или вязаной накидушкой.

Подушки (самые верхние, на которых не спали) на ночь полагалось снимать, это же нужно каждый вечер себе лишнюю работу устраивать! Лишнее белье стирать!

Да, о подушках и матрацах.

Подушки и перины набивались пухом. Матрацы — чаще всего ватой. За неимением ваты — соломой, что было очень неудобно. Солома кололась.

Матрацы шили непременно из полосатого тика. Набивали ватой или покупали готовые. Вата была не аптечной, белой, а технической, желтой. При этом матрац обязательно прошивали. Складывали в квадратик полоску тика, протыкали квадратик и матрац цыганской иглой насквозь и насаживали на иглу такой же квадратик. И так по всему матрацу. В ширину помещалось три-четыре квадратика. Делалось это для того, чтобы вата не сбивалась в комья и не сползала на одну сторону.

Одеяла чаще всего были ватными и тоже простеганными. Правда, одно время продавались китайские одеяла верблюжьей шерсти. Вечные. У меня до сих пор сохранилось. В неплохом состоянии. Хотя ему больше 60 лет. Были и пуховые китайские одеяла. Очень-очень теплые. И очень-очень дорогие. Но совершенно невесомые.

Как я уже сказала, перины и подушки тоже набивали пухом. Гусиным или куриным. Или пером. Но перья выбирали самые мелкие. Чтобы стержни не кололись. И высший пилотаж: обдирали пух с перьев, что требовало не столько труда, сколько времени. Поди собери такое количество пуха! Помните фильм по Чехову «Свадьба»? Там теща жалуется: три года, пушинка к пушинке, ни одного перышка… И я ее прекрасно понимаю. Попробуйте сами пушинку к пушинке…

Подушки тоже иногда набивали ватой, но это уж не от хорошей жизни.

А так — пух…

Каждое лето перины и подушки полагалось сушить на солнце. Раз в два года — распарывать и высыпать пух на газеты или простыни. Расстеленные на земле. Ветров в Ташкенте летом не было. Время от времени кто-то из семьи подходил и ворошил палкой пух. Чтобы равномерно просушивался. Потом все это складывалось обратно и чехлы зашивались. Та еще морока. Кстати, чехлы для подушек и перин шились из специального тика, не пропускавшего пушинки и стерженьки. Такой тик продавался во всех магазинах тканей.

У нас когда-то была перина. Неподъемная. Неизвестно откуда взявшаяся. И неизвестно куда потом девавшаяся. Ужасно жаркая. Поэтому я за матрацы.

Да и перины и пуховые подушки, похоже, окончательно вышли из моды. О чем я не жалею. От них одна аллергия и пылевые клещики.

Вышли из моды и тогдашние кровати с металлическими пружинными матрацами, никелированными спинками, зачастую украшенными шариками. Шарики отвинчивались. Потом ими играли. Потом они терялись. И уж только потом следовало заслуженное наказание.

Зато сейчас вспоминать забавно. Особенно горы подушек и подзоры. И никаких набивок из гречневой шелухи, бамбука, синтепона, холлофайбера и тому подобных изысков. Жили же люди без всего этого… И даже неплохо жили…

ЛЮДИ И СУДЬБЫ

Моя жизнь представляется бесконечно длинным, поделенным на кадры сериалом. Кадры эти постоянно встают в памяти, мелькают перед глазами. Какие-то самые незначительные эпизоды, начиная лет с двух, с игрушечной пластмассовой посудки и цвета платья, до количества ступенек на лестнице нашего подъезда. Я часто задаюсь вопросом: такая память — это награда Божья или проклятие?

Трудно сказать. С одной стороны, я одна из немногих оставшихся, кто помнит счастье жизни в тогдашнем Ташкенте. С другой — эта же память сохраняет так много плохого, тяжелого: болезней, ошибок, предательств, подлостей. И как следствие неспособности забыть — неспособность прощать.

Но сегодня пишу о светлых воспоминаниях.

Так вышло, что я училась в трех школах. Насчет трех — не по своей вине.

В десятом классе я ушла из сорок третьей в сорок четвертую. Но ее через год снесли: она стояла на углу Первомайской — Пушкинской улиц, а там, от угла Энгельса — Первомайской до угла Пушкинской — Первомайской, стали строить огромный жилой дом, вернее два, на первом этаже которых разместили «Детский мир». Поэтому нас перевели в пятидесятую.

И что странно: я помню всех учителей в сорок третьей. Я помню всех учителей в пятидесятой. И не могу, хоть убейте, вспомнить ни одного учителя в сорок четвертой. Если не считать нашей классной Людмилы и очень смутно — по-моему, Генриетты, сестры знаменитого педагога-математика пятидесятой Бориса Соломоновича Шнейвайса, тоже преподававшей математику, но педагогом она была никудышным.

А педагогов сорок третьей помню с самого первого класса.

В первом — втором классах была у нас Аделаида Михайловна. Тогда она казалась мне очень старой. Относились мы к ней благоговейно, страшно боялись замечаний, а больше всего на свете — похода к директору. В нынешние времена, когда между профессиями учителя и камикадзе стоит знак равенства, читать об этом странно, но так и было. Это теперь учителя можно обругать, покрыть матом, ударить, избить, но не тогда. Самые отпетые не решились бы на нечто подобное. А тут еще и школа поначалу была женской. Директор Валентина Петровна Щевьева была кем-то вроде Зевса-небожителя и могла карать и миловать, и если уж кого-то вызывали к директору… Я такого, правда, не помню. В наших классах «А» и «Б» этого не бывало.

Аделаида Михайловна проработала два года. На третий в школу пришли мальчики, и Аделаида Михайловна уволилась. Теперь я понимаю: она просто испугалась, что не справится. Пришла к нам Клавдия Илларионовна. Обычный преподаватель. Никаких неожиданностей не случилось, хотя из восьми мальчишек трое оказались довольно хулиганистыми. Справлялась. Да и хулиганство по сравнению с нынешним было довольно условным. Они, скорее, были двоечниками. Ни разбитых окон, ни конфликтов с учителями, ни даже вызовов к директору. Правда, появился позже еще один. Пакостник. Второгодник. Перевели его из класса постарше. Но и терпеть не стали. Исключили на общешкольной линейке. Невзирая на кагэбэшный чин отца.

В пятом классе у нас уже были разные учителя. Удивительные люди. Общее у них было одно: необыкновенно порядочное отношение к своей работе. Они не знали слова «менеджер». Они не знали слова «халтура». Они просто делали свое дело. Учили детей. И воспитывали детей. И не как умели, а как надо.

Русский язык и литературу преподавала Любовь Петровна Арефьева. Красивая, жесткая, умная. У нее в классе дисциплина была военная. Без запугивания и наказаний. Впрочем, такую же дисциплину держали и остальные.

Не дадут мне соврать мои одноклассницы Лида и Люда: мы знали грамматику. Мы грамотно писали. И пишем. Даже правила кое-какие помним. И литературу мы знали. И книги читали. Не знаю, как сейчас, а тогда на лето задавали список внеклассного чтения. Который я игнорировала, поскольку уже успела все прочитать.

Помню Любовь Петровну не только я. Ее помнят все, кто еще жив.

Не знаю, помнят географичку Лидию Григорьевну или нет. Абсолютно седая женщина. Как и ее сестра Софья Григорьевна.

Софья Григорьевна заведовала школьной библиотекой. Почему-то сначала библиотека располагалась в очень странной пристройке, неуклюжей, высокой, деревянной, рядом с пришкольным участком. Туда вела довольно высокая лестница. Я точно знаю, потому что там выдавали школьные тетради: в то время купить их было нелегко, поэтому тетради выдавались в школе, а меня и еще кого-то за ними послали.

Позже, когда я перешла в четвертый класс, к двухэтажному зданию аврально пристроили третий этаж. Буквально за школьные каникулы. Осенью третий этаж уже был. И держится до сих пор. Тогда библиотеку перевели в здание школы, а пристройку снесли.

Лидия Григорьевна была одинокой. У Софьи Григорьевны, по-моему, был внук Сережа, который с первого класса учился в нашей школе, один мальчик среди девочек, не знаю, по какой причине.

Почему-то я завоевала симпатию Лидии Григорьевны, возможно тем, что знала имена художников — а журнал «Огонек» на что? Нужно отдать должное редколлегии: в каждом номере на развороте помещались репродукции русских художников. Четыре репродукции. Я их вырывала и хранила в папке. Как-то она пригласила меня к себе. Жила Лидия Григорьевна в конце Обсерваторской, рядом со школой, прямо в тупике, в огромном коммунальном дворе. Как войдешь, слева. Квартира была однокомнатной, темной, с единственным окном. По стенам висели картины. Сосны, лес, ущелья, горные реки. Пейзажи. Как рассказала Лидия Григорьевна, ее муж был геологом и художником-любителем. Сейчас, вспоминая картины, я понимаю, что они были совсем неплохими. А еще она давала мне книжки почитать. Вот такие были у нас учителя.

Математику у нас преподавала Клавдия Васильевна. Маленькая, хрупкая женщина с железным характером. Преподаватель прекрасный. Жила она по правую сторону Кренкеля (от нашего дома), в самой середине, тоже в коммунальном дворе. Очень скромно. Она и преподаватель английского меня вытащили.

Перед пятым классом я сильно заболела. Мне было велено лежать в постели, пить салицилку с молоком, колоть уколы, признали порок сердца и ревмокардит. Через 63 года этот порок мне аукнулся. Я и лежала. Пропустила половину учебного года. Телевизоров еще не было, помирала со скуки. Ну и пропустила все. Тогда английский был с пятого класса. Когда пришла — либо на второй год, либо что-то делай.

С математикой не слишком сложилось. Получила переэкзаменовку. Но Клавдия Васильевна отвела меня к одной пожилой женщине. Заметьте, не стала заниматься сама — этика не позволяла. Я прозанималась с ней два месяца, ходила одна, тогда никто никого никуда не провожал, в августе сдала, причем легко. Нужно было, в частности, решать длиннющие примеры, и я блестяще справилась. Потом снова запустила, и это доказывает, что я не дура, а редкий лодырь.

С английским было сложнее. Но Абрам Ильич, высокий худой мужчина, очень строгий и очень знающий, дал адрес одной старушки на Финкельштейна. Через некоторое время я легко догнала класс, и потом у меня были пятерки.

Очень жаль, что он ушел из школы, но сменившая его Берта Рудольфовна, редкой красоты женщина, была таким же блестящим преподавателем, и потом она сыграла решающую роль в моей дальнейшей судьбе. За это я искренне ей благодарна.

Про Татьяну Владимировну Брейтигам я писала. Такого учителя биологии еще поискать — не найдешь. Такого пришкольного участка, как в нашей школе, поискать — не найдешь. И опять держала весь класс…

Меня неизменно поражает вот что: советские учителя и врачи традиционно получали очень маленькую зарплату, хотя тогда зарплаты вообще были невелики, но и цены низкие и понижались каждый год. И вот на эту маленькую зарплату и те и другие как-то умудрялись одеваться, жить, а главное — выполнять свои прямые обязанности не просто добросовестно, а идеально. Раньше говорили: с душой. Несмотря на отношения «учитель — ученик», в младших классах создавалось впечатление, что в классе все свои. Почти домашние отношения «родитель — дети». При этом никакой фамильярности. Никто на уроках не ругался матом, учителя никого не били, ничего подобного было невозможно вообразить.

К тем врачам и тем учителям я испытываю глубочайшие уважение и любовь. Потому что с тех пор прошло много времени, а сейчас более-менее адекватно лечат только за деньги. Даром лечиться — лечиться даром. Увы. О том, как учат (за редчайшим исключением), я лучше умолчу. То, чему нас учили очень много лет назад, почему-то намертво застряло в памяти. Недавно я объясняла разницу между причастием и прилагательным, не заглядывая в учебники. И тоже недавно сдавала всеобщий тест по географии. Причем написала кому-то, что я знаю географию не лучше Митрофанушки и сдавать боюсь. Потом любопытство взяло верх. Результат потряс. Из 30 вопросов я ответила на 26. Географию я учила… дай бог памяти… Значит, так учили. И значит, так училась. И значит, в СССР существовала прекрасная образовательная система, если с пятьдесят седьмого года я что-то помню.

И вот что интересно: времена были трудные. Школа наша считалась привилегированной. Но учились там не только дети министров, партийных работников, кагэбэшников, но и самые обыкновенные, и таких было большинство. Были очень бедные. Были чуть побогаче. Были обеспеченные. Вот только разницы между нами не замечалось. Никого не подвозили в школу на машинах. Никого не выделяли. И сами дети не выделялись. Судьба была разная. Но я поняла, правда, потом, что все зависело от человека. В каких бы условиях он ни рос. Одна просто не стала учиться, как ее бабушка, мать, сестра. Ушла после седьмого класса. Второй попал в дурную компанию. Сел за групповое изнасилование. Вышел. Его зарезали в драке. Причем был он не из бедной семьи. Остальные выросли, выучились, вышли в люди. И условия жизни при этом значения не имели. Моя подруга жила сначала в общем бараке-общежитии. Потом в крохотной клетушке на пять метров с такой же крохотной верандочкой. Закончила школу. Вечерний институт. Вышла замуж. Хулиган Женька, живший в грязной глинобитной лачуге, позже закончил политех. Никто, как сейчас выражаются, не «пошел в бандиты», почти никто. Я сейчас вспоминаю одноклассников: порядочные, достойные, неглупые люди, ряды которых, к сожалению, стремительно редеют ((

В общем, у всех моих одноклассников судьба была нормальная. Без взлетов и падений. И я считаю, что в этом мы все во многом обязаны школе. Общая атмосфера была другой. Общий настрой был другим. Общие устремления были другими. Я бы сказала — идеалы, но это уже пафос. Но принципы точно были другие. И цели тоже.

И учили нас не галочки ставить, а думать. Нас никогда роботами и зомби не назовешь. Спасибо той атмосфере, спасибо той идеологии. Спасибо той школе.

КИНО И ВРЕМЯ

Когда-то в моем детстве в народе ходил анекдот: «Есть фильмы хорошие, есть плохие, а есть — киностудии Довженко». Не знаю, кто пустил это в оборот, но анекдот злой и несправедливый. Потому что если даже навскидку, среди «довженковцев» — «Подвиг разведчика», «Прощайте, голуби», «За двумя зайцами», «Королева бензоколонки», «Анна и командор», «В бой идут одни старики»…

Что-то вспомнилось, когда я задалась вопросом, почему для меня существуют фильмы хорошие, фильмы плохие и фильмы ташкентские, причем последние вне всякой конкуренции.

Забавнее всего, что фильмы эти в подавляющем большинстве не снимались в Ташкенте (кроме «Нежности» и «Влюбленных», но это свято для всех без исключения старых ташкентцев), а чаще всего и вообще вышли за пределами СССР.

Просто это фильмы, просмотр которых запомнился до последней мелочи. И с тех пор они навсегда связаны с кинотеатрами, где я их смотрела впервые. Как ни страшно, как ни ужасно, как ни горько и больно, почти ни один кинотеатр не уцелел. Вообще ни один. Здание одного еще стоит. Но переделано и изуродовано нынешними новациями до неузнаваемости. И это был не кинотеатр в чистом виде. Второй слишком монументален и еще нужен не только для показа фильмов. Остальных просто не существует. И память как-то странно выдает каждый. Стоп-кадрами.

«Три мушкетера». Американский. Самый-самый старый. 1939 год. Меня тогда на свете не было. Самуил Покрасс — старший из братьев Покрасс, соавтор песни «Красная армия всех сильней». И любимого романса «Две розы». И музыки к диснеевской «Белоснежке». И музыки к «Трем мушкетерам». Который позже показывался в СССР как трофейный. Тогда все импортные фильмы были трофейными. И весь Ташкент тогда распевал:

Вор-вор-вор-вор-вор-воришка

Залез ко мне в карман.

Хотел украсть рублишко,

А я его поймал…

Конечно, мушкетеры пели о чем-то другом. Может, «а ля герр, ком а ля герр»…

Но ташкентские мальчишки английского точно не понимали.

«Тень и свет». Франция, 1951 год. В 1951 году мне было шесть лет. Это уже не трофей. Две гениальных актрисы — Симона Синьоре и Мария Казарес — играют сестер. Героиня Синьоре — великая пианистка. Героиня Марии намеренно сводит сестру с ума. И все, как водится, из-за мужчины.

В те времена детей еще пускали на вечерние сеансы. Кинотеатр «Хива». Летний. Улица Пролетарская. Рядом с парком Горького, парком нашего детства. Перед сеансами тогда играла музыка. Живая музыка, оркестр, в котором играл Дмитрий Исаакович Штерн, завкафедрой вечернего отделения теории музыки в училище имени Хамзы. Позже я у него училась. Кинотеатр большой, и почему-то там построены балконы. Или нечто вроде балконов. Мест много, но когда (крайне редко) идет дождь, все теснятся под этими балконами. У входа традиционно толпятся узбечки и подростки, продававшие любимейшее лакомство — соленые и сладкие абрикосовые косточки в туго свернутых фунтиках. Десять косточек — рупь. Я любила и люблю соленые.

Много лет спустя, уже в середине шестидесятых, рядом построили еще один летний кинотеатр. «Фестиваль».

Там у меня тоже есть кино. «Гангстеры и филантропы». Блестящая польская комедия блестящего польского режиссера Ежи Гофмана, снявшего потом потрясающий фильм «Прокаженная». Почему-то как сейчас помню тот вечер, когда вместе с компанией Эвы Амосовой смотрела там фильм… Осень уже была. По ночам холодно. И все равно вездесущие мальчишки лезут на деревья. По-моему, они там просиживали все вечера подряд…

Мне по-прежнему пять или шесть. Тесный зальчик «Парашютки», клуба парашютной фабрики, потом фирмы «Юлдуз», переделанный из бывшей тюремной церкви. Кумачовый плакат, прославляющий Сталина и партию. Под ногами хруст семечек, которые продают тут же, у входа. Всплывает объявление о трофейных фильмах. Этот не дублирован, как большинство в то время. Субтитры. Джунгли. Тарзан. Джейн. Шимпанзе Чита. Годы спустя некрасивых девчонок так и дразнили читами, хотя смысл прозвища уже не просматривался. Пять серий.

Там же «Дети капитана Гранта». Те, настоящие. Новую версию не смотрела. Не захотела.

И музыка Дунаевского. На все времена.

Красавица Тамара Макарова и красавец Дружников в «Каменном цветке»… Все это «Парашютка». Она навсегда.

Мне лет десять… еще один кинотеатр детства. «Дом Коммуны». На самом деле так называется дом, рядом с которым он стоит. Так же близко, как «Парашютка». Кинотеатр «Советский». Странной круглой формы. Как цирк. Плохой звук. Небольшое фойе с расставленными по нему столами. Страшные очереди.

Мучительно тяжелый фильм «Герои Шипки». О вечном благородстве и героизме русских солдат, собственными жизнями защищавших людей, в которых не было ни благодарности, ни чести, ни совести, как потом выяснилось. Даже много лет спустя воевавших на стороне фашистов…

Едва ли не драка на кассе. «Белоснежка и семь гномов». Диснеевский. Кто-то изуродовал афишу так, что теперь фильм называется «Белоснежка и семь гробов»… Достоялись. Волшебство фильма. На всю жизнь.

Зимний кинотеатр «Хива» сгорел еще до моего рождения. На его месте построили точную копию фасада. И назвали зимний кинотеатр «Молодая гвардия». Улица Карла Маркса. Сиречь Бродвей… Через дорожку — Дворец. Тогда — пионеров. Чуть наискосок — пельменная, и тут же старый кукольный со сквериком. В буфете — засахаренный миндаль. Больше нигде, только там. На крошечной эстраде — певица и оркестрик. «Ах, эти черные глаза». В «Молодой гвардии» тоже были балконы. А я совсем маленькая. Прекрасный мультик «Ночь перед Рождеством», и я в полном восторге. И «Вернись в Сорренто». Фильм-ровесник. Я тут же обмираю. Такая любовь! И песня. Лунная серенада.

Надо мной тихо звезды мерцают

И листвой шелестит ветерок,

В темном небе луна проплывает,

Словно лилии белый цветок…

Эта песня и этот фильм всегда со мной.

Еще стоп-кадр. «Дьявол и десять заповедей». Фернандель, Луи де Фюнес, Шарль Азнавур (убийственно), Ален Делон, Лино Вентура, Даниэль Дарьё… И огромное фойе кинотеатра «Искра». Я уже не маленькая и потому пришла одна. В фойе, как и почти во всех кинотеатрах, висят портреты актеров. Некоторым уже много лет. И Янина Жеймо, которой уже давно нет в СССР…

Австрийский фильм-ревю «Золотая симфония». Первое знакомство с фигурным катанием и прекрасной музыкой Лотара Олиаса.

Армянская мелодрама «Песня первой любви». Бешеный успех. Армянский певец Давидян неподражаем. А песни… еще бы: Бабаджанян, слова известного советского писателя Норы Адамян. До сих пор пересматриваю, актуальности не теряет.

Еще один стоп-кадр. Французские фильмы-шедевры. «Веские доказательства» с Мариной Влади. «Тереза Ракен» с Симоной Синьоре и Рафом Валлоне. «Ноэль Фортюна» с Бурвилем. «Двойное зеркало» с Бурвилем и Мишель Морган, до сих пор сердце сжимается, как вспомню. И все это — ОДО. Парк уничтожили, великолепный зал, где столько фильмов и концертов… отреставрировали до неузнаваемости, обезличив уникальные потолки. Бывшее Военное собрание, куда теперь пришли кухарки… Стоит упрямо перед глазами. Я совсем взрослая, школу заканчиваю… Еще живы парк и ОДО, и никому не приходит в голову будущая судьба моего Ташкента.

Мне лет пятнадцать. Египетская мелодрама «Неизвестная женщина». Зал дружно рыдает. Не исключая и мужчин. Я истекаю слезами. По-моему, даже пол мокрый. Первый в Ташкенте покатый пол кинотеатра «Спутник», неподалеку от Дома коммуны. Все то же фойе с портретами киноактеров. Совсем свой, родной «Спутник», позже «Казахстан».

«Отверженные». С великим Габеном и гениальным Бурвилем.

Сара Монтьел. «Королева Шантеклера». «Мое последнее танго»…

Совсем свой, родной «Спутник»…

И снова страшная давка. Кажется, вот-вот растащат по камешку здание «Тридцатки». Кинотеатр «Тридцать лет комсомола».

Странно: все старые кинотеатры уничтожили. Смели с лица земли. Не стерли только мою память. Туда не доберешься.

Но почему-то больше всего плачут по «Тридцатке». И я тоже. Убийство «Тридцатки» ударило по ташкентцам всего больнее. Когда-то здание Общественного собрания. Потом Народный дом. Потом кинотеатр. На Советской. Рядом с детской библиотекой, которая, к счастью, жива до сих пор. А дом моей подруги Милы Поляковой тоже уничтожен…

Мрачноватое фойе. И еще одна комнатка, где я читаю газету перед фильмом.

«Свидетель обвинения». Единственный фильм с Марлен Дитрих, который я видела при советской власти. Два великих актера — Марлен Дитрих и Чарльз Лоутон.

Сказать, что фильм потряс зрителей, — не сказать ничего. Помню, что стены «Тридцатки» едва не лопались, а зрители, по-моему, свисали даже с потолка…

Давка. За билеты бьются так, словно в последний бой идут. «Привидения в замке Шпессарт». Курт Хоффман. «Мы — вундеркинды», «Феликс Круль»..Тогда казалось — ужасно смешно. Сейчас не очень.

И «Рапсодия». До сих пор любимейший фильм с Элизабет Тейлор, Михаилом Чеховым и Витторио Гассманом. А музыка! А исполнение! А костюмы!

На всю жизнь.

И да, я еще успела посмотреть там две серии «Анжелики». Почти перед отъездом.

До сих пор у меня при воспоминании об убитой «Тридцатке» словно кусочка сердца не хватает.

Очень хорошо сказал покойный Николай Красильников:

Кинотеатр — битв, измен, страстей,

Он был всегда людских страстей опорой.

А ныне по велению властей

Он превратился в груды кирпичей,

В обломки арматуры, щебня, сора…

А осень ранняя в Ташкенте хороша!

С каштана лист слетает, словно птица…

Но почему волнуется душа,

Над прошлым и над будущим кружа,

Чего она, бессмертная, боится?

Попробуй, удержи — «Девятый вал» —

Нахлынувших моих воспоминаний!

Здесь я любил, страдал, переживал,

Не раз был бит, не раз торжествовал…

Неужто всё, чем жил я, пылью станет?

Першит в гортани… Что мне красота

Азийской осени, на золото богатой?

Лежит в кустах разбитая плита:

«Комиссаржевская, — прочли мои уста,

— Здесь выступала…» — и осколок даты.

Все прошло. А в единственном сохранившемся (надеюсь, не пока) кинотеатре, раньше носившем название «Дворец искусств», а теперь — «Панорамный», я затаив дыхание смотрела «Мужчину и женщину» и «Бег».

Все эти фильмы мои, родные, ташкентские. Навсегда. Потому что связаны с памятью. И навеки ташкентскими местами. Хотя те, казалось вечные, кинотеатры исчезли. растворились, ушли, и так мало осталось тех, кто помнит…

СТРАСТИ ПО ЗОЛОТУ

Наверное, мало кто помнит, какие метаморфозы происходили в СССР с золотом. Я имею в виду ювелирные изделия.

Не помню, что происходило при реформе в сорок седьмом, мне тогда было всего три года, но если верить документам, скупали все, от ювелирных изделий до мебели, часов, велосипедов, мотоциклов, спиртных напитков и т. д. Тогда народ попросту ограбили, впрочем, как и при любой реформе. Обмен прошел за неделю. Те, кто хранил деньги дома, получили один рубль за десять.

Зато я помню реформу 1961-го. Деньги обменивались в течение первого квартала года в соотношении 10:1. Содержание золота в рубле уменьшилось в два с половиной раза. Вот эту реформу я помню прекрасно.

Тогда я жила в Ташкенте. И постоянно бегала в ювелирный на Алайском базаре.

Правда, интересовало меня не золото, а часы. Часы тогда считались предметом роскоши и были далеко не у каждого. В нашей семье — только у папы, и то карманные. Но мечтать не вредно, вот я и бегала. И заодно рассматривала витрины.

С которых исчезло все золото. Кроме невзрачных колец: два тоненьких обручика, между которыми были впаяны некрасивые прозрачные камешки. Странно, что стоили они 3000 рублей. Безумные деньги до 1961 года. Мой папа уже получал пенсию, считавшуюся большой — 120 рублей. Мама — 80.

После этой реформы золото снова появилось. И на прилавках ювелирных иногда стояли таблички: «В продаже имеется колье (браслет, брошь, кольцо) за 25 000 рублей». Сами предметы показывали только с предъявлением паспорта и денег. Я однажды видела, как в ювелирном на Карла Маркса продали такое кольцо с довольно большим желтоватым камнем.

С тех пор реформ долго не проводилось, до самой реформы Павлова, но золото продолжало исчезать. Время от времени.

Самый верный признак грядущего подорожания.

Интересно, что в Ташкенте спохватывались позже, чем в Москве.

Этим пользовалась я и все мои коллеги.

В Ташкент я ехала с большими деньгами. Не моими. Обратно ехала с пригоршней золота. Которое и раздавала с бирками и сдачей. Никакой торговли. Именно с бирками и сдачей.

Цены в семидесятых были смешные. Я купила золотой кулончик за 12 рублей. Одному коллеге привезла на 100 рублей две пары сережек. За 150 можно было купить серьезную вещь.

Мне не приходило в голову, как это может быть опасно. Сейчас я бы ни за что…

К счастью, все обходилось.

Очень интересно было наблюдать: очереди, в ювелирных комиссионках давятся, хватают все подряд…

Но тут цены повышаются, золото появляется. И тишина… В комиссионках полно всего и дикие очереди на сдачу. В ювелирных полно всего и ни одного клиента.

Однажды одна дама на работе авторитетно заявила, что камень Девы — сапфир.

Ну я и поверила. Я тогда много чему верила. Даже в то, что в СССР в золото вправляют настоящие сапфиры.

Нужно сказать, я человек азартный. Завести меня легко. Беда в том, что «завод» пришелся на пору очередного отсутствия золота. Но танк можно остановить только коктейлем Молотова.

В ту пору я знала в Москве только один комиссионный. На проспекте Вернадского. «Изумруд».

Дождалась я конца месяца, собрала с учеников плату и стала ездить в «Изумруд». Но жила-то я в Зеленограде. Садилась на шестичасовую электричку, где-то в половине восьмого была у дверей магазина, где уже собиралась небольшая очередь. Мне ни разу не удалось прийти первой.

Зато перезнакомилась со всеми и выслушала необычные истории.

Помните фильм «По семейным обстоятельствам»? Там героиня Галины Польских приходит к женщине (Людмила Зайцева), у которой умирает муж и приказал ей успеть поменять его и ее квартиру на одну. Вот почти такой же сюжет. К магазину приезжала пожилая женщина, зять которой умирал, но хотел оставить перед смертью бриллиантовые серьги для жены.

Одна дама говорила, что ее муж работает в Кремле. Судя по тому, какие продукты мне однажды привезли, это вполне могло быть правдой. Вероятно, муж служил далеко не на первых ролях. Но она скупала украшения только что не горстями.

Шнырял там и спекулянт. Под конец ему запретили входить в магазин, но он не унывал — многие соглашались купить что-то для него. За вознаграждение, конечно.

У магазина собирались две очереди. Одна за бриллиантами, вторая — за всем остальным. Первые были умными, к ним я не относилась. Ну что тогда я могла знать, в семьдесят четвертом?

В тот день я была второй. Первыми были двое — он и она. Грузины. Она сразу мне сказала, что им ничего не нужно, кроме золотой цепочки. Которую сегодня обязательно вынесут.

Стали собираться и остальные. И вдруг меня отзывает в сторону спекулянт. Говорит, что сегодня в продажу поступит браслет с рубинами и бриллиантами. Просит купить и обещает заплатить за услугу.

Я, конечно, отказалась и рассказала любопытствующим о браслете. Грузины немедленно вызвали какую-то девушку и поставили рядом с собой.

Открываются двери. Очередь ждет. Минут через десять продавцы, увешанные оригинальными украшениями, как елки, выносят подносы с добычей.

«Цепочка» оказалась трехрядной. В полпальца. Нижний ряд свисал чуть не до пояса. Восемьсот рублей. Браслет девица купила. Теща умирающего купила серьги: два бриллианта один над другим и жемчужинка. Мне опять ничего.

Так я и не достала в тот раз «сапфиры».

Их я позже купила в Ташкенте. Серьги и кольцо. Их давно уж нет, а истории помнятся…

КТО СТУЧИТСЯ В ДВЕРЬ КО МНЕ

Кажется, уже обо всем поговорили. И вдруг всплывает…

На почту вечно жалуются. Хотя, по-моему, зря. У меня к почте претензий ни разу не возникло. Надеюсь, так будет и впредь.

Какой была почта в Ташкенте в мой любимый период? Как и всё в Ташкенте, родной или почти родной.

В самом раннем детстве я не помню почтовых ящиков в нашем доме. Очевидно, было не до подписки. Редкие письма приносила почтальон. Я еще застала эпоху треугольничков, когда письмо складывали треугольником обратной, чистой стороной, писали адрес, наклеивали марку, и письмо прекрасно доходило до адресата. Возможно, тогда конверты были в дефиците. Письма в конвертах приносили нам из Москвы от маминой сестры. Иногда писали из Харькова папины сестры. Треугольнички приходили от моей няни Маруси из Донецка. Не помню, чтобы тогда к нам носили газеты или журналы. Это было позже.

Помню один трагикомический случай, когда соседям принесли письмо, но дома никого не было. Почтальон попросил маму передать — нравы тогда были простые. Письмо несколько часов пролежало у нас дома. Наконец появилась соседка. Мама ей письмо, а та ей поясняет, что это из лепрозория, от деверя. Не знаю, как маму удар не хватил. Она сгребла и сожгла скатерку, на которой лежало письмо, долго мыла руки, и я ее прекрасно понимаю. Обошлось, конечно…

Пенсию потом тоже приносили почтальоны. Обычно пенсионеры обязательно давали им какую-то мелочь, «за услугу». Только не нужно думать, что тогдашние 50 копеек — ничтожная сумма. Пять копеек стоили бублик или пирожок с повидлом. Четыре копейки — вкуснейшие пирожки «ухо-горло-нос» с ливером, о которых старые ташкентцы до сих пор вспоминают с ностальгией. Цены были до смешного низкие, правда и зарплаты были не слишком, но если килограмм помидоров в ларьке стоил 8 копеек, а хлеб — 16, о чем тут говорить? Особенно если учесть, что пенсионеров довольно много…

Позже у нас появился почтовый ящик. Почему-то висевший на первом этаже. На двери соседей. Это была вторая дверь в их квартире, намертво заколоченная. Помню, как я вытащила из ящика газету, по дурной привычке стала тут же читать. И ахнула, увидев известие о снятии Хрущева. Но, нужно сказать, не печалилась. Папа, некоторое время учившийся с ним на рабфаке, иначе как круглым дураком и Хрущом его не называл. Как бы его ни уговаривали придержать язык. Хотя больше он ни об одном руководителе не высказывался вообще. То, что творил Хрущев, не поддается описанию. Это он заморозил выплаты по облигациям внутреннего займа. Люди, годами принудительно отдававшие часть зарплаты на госзаймы, лишились денег. А облигаций у всех было море. Я точно знаю. Потому что многие просто стали выбрасывать их на помойку. Это он запретил людям держать дома скот, а крестьянскую животину обложил налогом. Это он велел сажать кукурузу чуть не за Полярным кругом. Про травлю Пастернака и разгром выставки уже не говорю… И только глупец и авантюрист мог клятвенно пообещать, что к восьмидесятому году советские граждане будут жить при коммунизме.

Ладно, отклонилась я от темы.

Потом ситуацию с почтовыми ящиками привели в порядок.

Недалеко от ворот, у стены соседнего дома врыли рейки и установили на них ящики для всего дома. На 16 квартир. Калитка в воротах никогда не закрывалась. Ящики чаще всего тоже. И фактически были абсолютно беспризорными — кто бы это за ними следил? Но интереснее всего, что ни у кого ни разу не пропало ни газеты, ни журнала. Никому в голову не приходило воровать.

В Москве я постоянно просила отвести мне абонентский ящик, потому что корреспонденция пропадала регулярно, а жалоб по этому поводу было немерено.

Теперь телеграф почти исчез. За ненадобностью. А тогда был надежнейшим средством сообщения между всеми Республиками СССР. Телеграммы тоже приносили почтальоны, не упуская при этом возможности заглянуть под загнутый конец листочка. И чаще всего, еще не успев вручить телеграмму, сообщали ее содержание, что очень злило маму. Тут я с ней согласна. За принесенную телеграмму тоже полагалось давать мелочь. Была еще одна очень любопытная услуга (в семидесятых, по-моему, она исчезла). Я хотела точно узнать дату, посмотрела в Википедии. Но там речь идет исключительно о журналистике. А вообще, фототелеграмма — это рукописный текст, передающийся по бильдаппарату. Чем фототелеграмма была выгоднее обычной? Тем, что в ней слова не подсчитывались: в обычной за каждое слово, включая знаки препинания, приходилось платить. Тут — не надо.

По заверенной телеграмме, извещавшей о кончине или тяжелой болезни, можно было срочно купить билеты на самолет или поезд. Телеграммы бывали и правительственными, с красным заголовком, как правило поздравительные. Кроме того, на телеграфе, обычно находившемся в одном здании с почтамтом, были переговорные пункты. Раньше для того, чтобы переговорить с другим городом, нужно было заранее заказать переговоры. Вторую сторону вызывали на пункт телеграммой. Необходимо было заранее прийти и ждать, когда тебя вызовут в определенную кабину. Потом, уже в семидесятых, достаточно было прийти на телеграф, наменять пятнадцатикопеечных монет и говорить, как по телефону-автомату.

Интересно, что в те времена, в отличие от нынешних, можно было совершенно свободно посылать продуктовые посылки. В частности, в Ташкент и из Ташкента. Попробуй пошли сейчас. Узбекистанские власти охраняют каждую фисташку и каждую сушеную ягодку кураги, можно сказать, грудью и так рьяно, словно любая посылка наносит страшный урон экономике страны. Хотя сушеные фрукты продаются на всех рынках Москвы в огромных количествах. Из того же Узбекистана и вообще из Средней Азии… Странно, не находите?

Как-то я была на почте и кто-то пытался отправить в Ташкент конфеты россыпью. Приняли, но предупредили, что очень велика опасность кражи. Так и сказали: дойдет — не дойдет, украдут или конфискуют, а может, и не украдут и не конфискуют.

Тогда мне посылали из Ташкента гранаты, арахис, варенье (три полиэтиленовых пакета, для верности простроченных, один пакет горловиной вкладывался в другой, и сверху третий), сушеные фрукты. А я посылала апельсины, индийский или цейлонский чай, мармелад в шоколаде и конфеты (тогда в Москве все это еще было). Моей подруге в Москву мать, живущая на Кубани, посылала яички, засыпанные семечками подсолнуха, — представьте, они не разбивались, получалась двойная выгода. Семечки мы жарили.

А еще я с ностальгической тоской вспоминаю папины посылки. Мне было лет восемь, когда он уехал работать в Подмосковье. Дорогой мой папочка, какие посылки он нам присылал! Я вкус этих апельсинов из далекой Испании до сих пор помню. Все доходило, ничего не пропадало, и я, кажется, и сейчас вдыхаю тот запах апельсиновой корочки!

Свекровь, правда, предпочитала передавать с проводниками дыни и помидоры. Перед отходом поездов «Ташкент — Москва» люди бродили вдоль вагонов в надежде найти знакомых и передать посылочку. Это было дешевле, а чаще всего бесплатно, и быстрее. Проводникам нужно было платить.

Но маме было трудно ехать к поезду. Поэтому посылки отправлялись почтой. Это сейчас полно всяких пакетов, коробок и даже мешков из тканей. А тогда посылки отправлялись в фанерных ящиках, обитых по краям деревянными рейками. Крышка тоже была фанерной, и на ней прямо чернилами или химическим карандашом (это такой карандаш, грифель которого можно послюнить или окунуть в воду, и тогда получаются чернильные надписи) выводили адреса. Полученные ящики не выбрасывали, а хранили; отсылая посылку, адреса писали на оборотной стороне. На третий раз мы крышку заклеивали бумагой. Ящикам действительно ничего не делалось от многочисленных пересылок. У каждого на балконе хранилось две-три штуки.

Мягкие вещи можно было пересылать в мешке из ткани. Работники почтамта требовали, чтобы наружных швов не было. Шов полагался только один — край ткани зашивали вручную. Адреса писали прямо на тряпочке. На почтамтах стоял запах расплавленного сургуча, которым запечатывали посылки. Перевязывали кенафным, а не бумажным шпагатом, капали на узелки сургуч и прижимали штамп. На почте папа выпрашивал или покупал сургуч, чтобы заливать бутылки с вином.

Недостаток тогдашних почтамтов — большие очереди на отсылку бандеролей и посылок. Процедура довольно медленная. Получали посылки быстрее. «Через одного» в очереди. Времени на это уходило мало. Не то что сейчас. Сейчас даже покупка конверта или открытки требует неких процедур. Тогда достаточно было протянуть деньги.

Почтовых отделений в тогдашнем Ташкенте (сороковые — пятидесятые) было немного. У нас в округе — ни одного. Ближайшим был Главпочтамт. Любимое место всей детворы города. Находился Главпочтамт около старой консерватории, здание было не особенно примечательным и славилось совсем другим. Львами. Два старых мирных льва по обе стороны крыльца. Не знаю, как они не стерлись окончательно от того количества детей, которые ежедневно на них взбирались. Если мама шла на почту, я тут же увязывалась за ней, садилась верхом на льва (почему-то на левого, если стоять лицом к двери; я его любила больше), и мама спокойно могла уходить. Меня с этого льва можно было стащить только лебедкой.

Но все-таки я иногда заходила внутрь.

Если бы вы только могли видеть… Почему-то там всегда было прохладно и, как мне казалось, полутемно. Там всегда горели лампы. Стоявшие на всех столах. Перегородки. Из темно-красного лакированного дерева. На стеклах надписи золотом…

При одном воспоминании о Ташкентском главпочтамте меня охватывают ощущения незыблемости и стабильности. По-моему, главным девизом буквально всех до революции было «на века!».

Вот это строилось на века. Вот это делалось на века.

И когда я вспоминаю о почте, почему-то перед глазами прежде всего встают два смирившихся с ролью детских лошадок льва с блестящими спинами. Из когда-то белого, но давно превратившийся в серый мрамора.

Где все это? И что сталось с теми львами, которые много лет были радостью ташкентских детей?

Никакие современные почтамты с компьютерами и электронными очередями не заменят мне того, в котором почему-то всегда хотелось говорить шепотом. Внушавшего почтение и видом, и атмосферой.

Где все это? Куда девалось?

БЫЛО И ПРОШЛО

Старая я. И это не жалоба, а констатация грустного факта. Просто каждый прожитый год ложится лишней тяжестью на уже согнутые плечи и виснет свинцовыми грузилами на больных ногах.

Старая я. И жила в вечную эпоху перемен. Какое-то китайское проклятье. Постоянно кого-то низвергали, проклинали, обличали, вели какие-то кампании, если не против космополитов, то против стиляг… А потом и вообще жизни не стало. Девяностые кого хочешь морально покалечат. Хорошо, если только морально…

Так вот, старая я и много чего видела. В том числе явлений и вещей, которые когда-то были жизненно необходимы и без которых нормальное существование было невозможно, а теперь исчезли навеки. Остались только названия, да и то в памяти моих сверстников, а скоро и они сотрутся…

Почему я вдруг так живо представила изоляторы на линиях электропередач? Помните? Нанизанные на провода белые фаянсовые перевернутые рюмки? Тогда существовал лимит на электричество, за превышение которого монтеры имели право отключать ток. Монтер — это нечто вроде зловещего рока, грозившего всяческими карами. Поэтому обязанностью детей было бдить и вовремя предупреждать взрослых о появлении карателя. С тем, чтобы оные взрослые успели вовремя вытащить жучки из таинственных фаз. А монтеров теперь вообще нет. Такого слова нет. В этом смысле. Монтеры стали электриками и по столбам с кошками, как раньше, не лазают. И что такое кошки, знают очень немногие. А ведь было, было! Кошки — это такие крюки в виде полумесяцев, с их помощью залезали на, в общем, не слишком высокие деревянные столбы.

Старая я до такой степени, что еще застала тяжеленные чугунные утюги. Те, которые было необходимо нагревать на печи. Правда, и гладили они здорово, именно по причине веса. Но лучше было иметь два: один греется, другим гладят. Правда, были и более усовершенствованные утюги, с защелками. Открываешь защелку, поднимаешь верхнюю часть, насыпаешь на подошву горящие угли, закрываешь защелку — греть не надо.

Такой утюг продержался у нас до конца сороковых. Потом появились электрические. Конечно, без всякой подпарки, без регулятора температуры, а просто металлическая коробка со спиралью внутри, унизанной бусинами белых изоляторов, цилиндрических или в виде чашечек с дырочками. Я сама видела. Потому что электрический утюг часто ломался, а папа его чинил. Примерно в то же время, потеснив устаревшие керосинки, керогазы и примусы, которые довольно скоро исчезли совсем, появились первые электроплитки, небольшие, круглые, на трех ногах, с керамической поверхностью, в которой была затейливо уложена открытая спираль. Конечно, само по себе это было опасно, потому что спираль раскалялась докрасна, плитка часто ломалась, поскольку участки спирали выгорали, но даже мама умела соединить концы уцелевшего остатка. А главное — готовить на ней было немногим быстрее, чем на вышеупомянутых приборах. Из орудий готовки были еще мангалки: ведро, набитое глиной, с прорезью внизу для угля. У нас тоже была такая. У многих была.

Еще одно из достижений тех лет — печка «Чудо», тогда очень модная. Для кондитерских изделий. Она была алюминиевой и состояла из формы и крышки, в которой была электрическая вилка. В нее втыкался штепсель, и все это через провод подключалось в сеть. (Насчет вилки не уверена, может, все было наоборот.) Было два вида этого чуда: одно для кексов, посредине дыра с высокими бортиками, второе — без дыры, для всего остального. Были электрические и для керосинок. Регулятора температур не было, изделия часто подгорали. В конце концов мама, потеряв терпение, крышку забросила и стала печь в духовке, используя низ вместо формы. Он у меня до сих пор хранится… А вот молочный сторож не остался. Были такие металлические кружки́ с выдавленными канавками, которые клали в молоко и ставили все это на огонь. Сторож не давал закипающему молоку подниматься и сбегать. Но сейчас это и не нужно. Нынешнее московское молоко не поднимается. Просто кипит, как вода.

А стирка?! Господи, как вспомню эту стирку! Стиральных машин не было, ванн тоже, а были цинковое корыто и стиральная доска. Для несведущих: это доска на двух ножках в деревянной раме, с металлической ребристой серединой. На ней терли белье. Потом его кипятили в цинковых выварках. С водой и натертым на терке хозяйственным мылом. Полоскали внизу под краном. Короче — каторга. А мама еще и синила и крахмалила… И цинковые тазики-шайки ушли в прошлое, а раньше в бане только ими и пользовались.

Всего этого уже давным-давно нет…

А еще в каждом ташкентском доме непременным атрибутом были керосиновые лампы.

Почему-то свет гас часто. Свечи тогда не были так распространены. Керосиновые лампы всегда были наготове. С заранее налитым керосином. Я выворачивала фитиль до упора и умудрялась читать при вполне сносном свете. Самой большой катастрофой было, когда лопалось и разбивалось стекло. Правда, его всегда можно было купить отдельно. В любом хозмаге.

Потом вместо ламп в ход пошли свечи. Удобнее, и керосином руки пачкать не надо.

Кроме керосиновых во многих домах были настольные, мраморные, с зелеными стеклянными абажурами и иногда фигурками зверей на круглом мраморном основании.

И вместо люстр — оранжевые абажуры с бахромой. Не знаю, как у вас, а эти абажуры и лампы для меня символ дома и домашнего уюта…

А щипцы для сахара!

Наследие проклятого прошлого, когда рафинад выпускался в виде голов — больших конусов в синей «сахарной» бумаге. Тогда щипцами было удобно откалывать кусочки от большой глыбы.

Потом головы исчезли, но до пиленого рафинада было еще далеко. Быстрорастворимого рафинада тоже еще не существовало. А существовали комки твердейшего сахара, которые и кололи щипцами.

С наступлением эры пиленого рафинада в щипцах пропала необходимость. Но уверена, во многих семьях до сих пор они хранятся.

Никто не помнит, как брились их отцы? Мой — опасной бритвой, немецкой, трофейной, очень острой, лежавшей в красивой коробочке. Правили такую бритву на специальном широком кожаном ремне, одним концом прикрепленном к дверной ручке. Позже такие бритвы как-то вышли из моды, и отец стал бриться специальным станком с лезвиями «Нева», очень быстро тупившимся. Интересно, есть такие лезвия сейчас? Позже стали выпускаться электрические и механические бритвы, помню даже марку одной: бритва «Харьков».

Такая марка наверняка исчезла…

После бритья полагалось набирать в горсть одеколон «Тройной» или «Шипр» и смачивать щеки. «Аромат» был еще тот, особенно «Тройного». Нету больше. Как нет советских духов. Вообще. Остались либо ужасно дорогие французские, либо омерзительные подделки неизвестного происхождения.

У маминой приятельницы на подзеркальнике стояли розовые граненые флаконы для духов с распылителями. В магазинах продавались маленькие декоративные, украшенные металлическими цветочками флакончики. Где сейчас эти флаконы? У кого остались? Так живо все это стоит перед глазами! Но кому они нужны? У нас теперь своих духов нет, французские стали роскошью, в такой огромный флакон войдет пять французских.

Навеки исчезли письменные приборы с чернильницами, канавками для ручек, стаканами для карандашей и пресс-папье, в которые вставлялась промокательная бумага. И бумага тоже теперь исчезла. А приборы какие бывали роскошные! Из поделочного камня, фарфора, мрамора… У нас тоже был. И была квадратная чернильница из толстенного стекла. А полагалось, чтобы было две, для чернил разного цвета. Чернила продавались в пузырьках и были синими, зелеными, черными и красными. Навеки канули и металлические перья. В школе полагалось писать синими чернилами и пером №86. Я помню еще и перья-«лягушки», ими мама правила корректуру. И чертежная тушь, наверное, тоже больше не нужна.

Вечный покой логарифмической линейке, чертежным перьям и ватману. Больше их не купишь в магазине.

Навеки исчезли роскошные железные кровати с металлическими сетками и шикарными украшениями в виде блестящих шаров. Которые можно было легко свинтить. Чем дети и пользовались. О, сколько перестояно в углу, сколько отбито поп! А по-моему, это чистейшая провокация со стороны взрослых! Потому что если шар свинчивается, кто может устоять против соблазна? КТО?!! А, то-то и оно. И нечего детей обижать! Моя детская кроватка, кстати, тоже была железной, с сеткой из бельевой веревки. Такого сейчас точно не увидишь!

Ушла в прошлое непременная принадлежность всех домов, где были дети: диафильмы с диапроекторами. В те времена, когда телевидения не было, а когда появилось — мультики почти не демонстрировались, спасали диафильмы. Нужно сказать, сюжеты были прекрасными. Много сказок. Конечно, фигуры на пленках были статичными, но дети очень любили диафильмы. До сих пор кляну себя, что все повыбрасывала, посчитав уже ненужным…

Навсегда канули в лету те пластиковые изделия, о которых я уже писала: косыночки, шапочки, «кружевные» воротники, манжеты и салфетки, старинные мельнички для кофе и перца, которые полагалось крутить вручную. Молотый перец ссыпался в выдвижной ящичек. Мельница представляла собой этакий домик с ручкой наверху, которую и полагалось крутить при помоле. Процедура довольно медленная, но помол тонкий.

В послевоенные годы ташкентские дома почти не знали обоев. Даже не помню, продавались ли они в магазинах. Стены белили известкой разных цветов. Как-то мама купила известку с негашеной известью, и стены начали взрываться крошечными вулканчиками — ох, вот это была неприятность!

Те, кто побогаче, делали накат по известке. Что такое накат? Узор, чаще всего золотой или серебряной краской, наносимый специальными фигурными валиками. Иногда по верху наносили бордюр с более затейливым узором, там часть наносилась валиками, а часть — вручную. Были же тогда штукатуры!

Где теперь этот накат и где эти валики?

Как и мерзкая мастика, которой полагалось покрывать полы в школах. Зачем и почему — до сих пор не понимаю. Паркет в домах полировали специальной мастикой полотеры. Полировали так, чтобы мастики видно не было. У меня на первой квартире такое было — ребенок маленький, лак тогда был ужасно вонючий, можно было отравиться. Купили электрополотер, был такой прибор, натирали пол мастикой. Все было прекрасно.

Почему нужно было портить жизнь учителям и ученикам?! Толстый слой жирной коричневой дряни, поскользнуться на котором было легче легкого, и поскальзывались, и летели. Оставляя в толстом слое глубокие борозды. Перемазываясь до ушей в этой плохо отмываемой грязи.

Слава богу, эти времена прошли.

Старая я. Настолько старая, что при мне появился первый (тот, что пошел в широкую продажу) телевизор КВН, с большими линзами перед экраном с почтовую открытку и зелено-желто-голубыми пленками, которые клеились на экран, имитируя цвет, изделием вездесущих артельщиков. А ведь все это выпускалось и покупалось! Потом было еще много марок, лучшими считались «Рекорд» и «Рубин», первый был совершенно безотказным, проработал у нас лет пятнадцать с одной поломкой — полетел предохранитель. Настала эра цветных, к сожалению часто взрывавшихся, потом транзисторных, сейчас — микросхемы и плазма…

Старая я. Это при мне появились первые магнитофоны, самым шикарным из которых был «Днепр». Катушечные. Пленка часто рвалась, а склеивали ее, не поверите, уксусной эссенцией. Я еще помню «Дзинтарс», «Яузу»… Помню школьный зал и танцы под такой магнитофон.

Позже их заменили кассетники, в Москве большой популярностью пользовалась «Электроника», производимая на одном из заводов Зеленограда. Он был переносным и очень удобным, плюс надежность и невысокая цена. Мы, пользуясь близостью к заводу, доставали некондицию по вообще бросовым ценам: у нас в доме было несколько таких. Потом понеслось: плееры, проигрыватели для лазерных дисков… А у меня в доме до сих пор два проигрывателя для обычных пластинок. Один — для пластинок на 45 оборотов.

Как народ завидовал видеомагнитофонам! Вон у меня дома стоят два: один для кассет, второй для дисков. И кому оно теперь надо?

И приемники. Вечно ломавшаяся «Балтика», радиола «Ригонда» на паучьих ножках, транзисторы, вожделенная «Спидола», солидный «Ленинград», прекрасно работающий до сих пор…

Все. Закончилось навечно.

Старая я. Сколько всего ушло с годами. А главное — ушли сами годы.

Только память пока не подводит. Пока.

ХОРОШАЯ КОМПАНИЯ

Не знаю, как сейчас, а в мое время соседи, глядя на девушку или парня, попавших в неприятную историю с оттенком уголовщины, алкоголизма или наркомании, сочувственно вздыхали:

— Связался с дурной компанией…

Так что чуда не выходило.

А мне повезло. Я то и дело связывалась с хорошими компаниями. Которые общими усилиями и наставили меня на путь истинный и превратили в довольно сносного человека. Характер, правда, не переделаешь, зато некоторые качества характера — вполне возможно.

Первый человек, доходчиво объяснивший мне, кто я есть и что меня ждет, — моя преподаватель английского еще в сорок четвертой, пятидесятой школах Ольга Борисовна Глауберзон. Тогда она как раз перешла на романо-германский, куда я поступила резервисткой. Прежних замашек не оставила, видимо, решив, что теперь жизнь стала еще свободнее, и потому первая же контрольная была написана на двойку.

Ольга Борисовна, женщина умная и очень жесткая, ничего не сказала, но на перемене отвела меня в сторону и спросила, что я собираюсь делать, когда меня вышвырнут после первой же сессии. И куда я тогда пойду?

Знаете, я впервые серьезно призадумалась о своей судьбе. До тех пор я плыла по течению, стремясь к одному: чтобы меня никто не трогал и не мешал читать, думать о высоком и бегать по музеям.

К тому времени я немного прониклась атмосферой на факультете и не сомневалась: вышвырнут. Как щенка паршивого.

Говорят, дураки учатся на своих ошибках, а умные — на чужих. Я, конечно, училась на своих, но сделав ошибку, больше никогда не наступала на те же грабли.

Больше я никогда не наступила на грабли мнимой свободы и безделья. Тем более что в нашей группе все были людьми способными и учились изо всех сил.

Оставалось последовать их примеру.

Кроме того, мои предчувствия оправдались. Наш декан Евгений Федорович Ваганов шутить не любил. После первой же сессии вылетела половина потока, где было немало блатных. Особенно меня поразило изгнание старосты курса, уже не слишком молодой женщины, по-моему партийной и при поступлении имевшей рабочий стаж, что случалось не так часто. Знаете, этакая комсомольская деятельница, совсем как в производственных кинофильмах. В жизни бы не подумала, что именно ее… А вот ни на что не посмотрели.

Второй урок жизни преподала мне свекровь Наталья Константиновна. Перфекционистка. Она прекрасно шила, брала заказы, преподавала домоводство, но шила очень медленно и обычно сама делала выкройки. Для каждого платья. И я все это наблюдала. До меня начинало кое-что доходить. С тех пор, когда мне говорят: «Ну что тебе стоит, ты же прекрасно знаешь язык»… я наливаюсь злобой. Потому что, по моему твердому мнению, никакой труд не дается легко. Даже в потолок плевать и то сложно: поди набери столько слюны. Уважать надо любой труд. И я вовсе не повторяю советские лозунги. Просто истинный труд дается огромным трудом.

Имени третьего наставника я даже не знаю. Но самого помню. Маленький, щуплый старичок-еврей. Краснодеревщик. Я о нем писала. Во время землетрясения жилец соседнего дома, где находился клуб «Восток», завода имени Чкалова, перетащил туда румынский полированный гарнитур, состоящий из уймы предметов. На трехкомнатную квартиру. И накрыл мебель одеялами и матрацами. А в клубе прорвало трубы, и гарнитур несколько дней простоял под этими мокрыми компрессами. Гарнитур был шикарным, я такого не видела ни до, ни после. Дверцы были не ровными, а волнистыми. Но после потопа он украсился гигантскими зелеными пятнами плесени.

Не знаю, где нашел хозяин гарнитура этого старичка. Брал он рубль в час, что, на мой взгляд, было ничтожно мало.

Потому что я могла сколько угодно смотреть, как он что-то делает, разглаживает поверхность, мажет каким-то раствором, и пятна исчезают на глазах. Я даже мужа привела посмотреть на это волшебство, и он был поражен не меньше меня.

Видимо, тогда у меня в голове все сложилось правильно. И на всю жизнь.

Это было чудо номер один. Как лодырь превращается в трудоголика.

Я работала. Много. Очень. Особенно после переезда в Москву. Больной муж, болезненный ребенок, вечное безденежье, дом, работа на режиме, уроки, уроки, уроки…

Хуже всего было полное отсутствие не то что поддержки, а хотя бы сочувствия. Ни родных, ни друзей.

Дело в том, что в Зеленоград, город, где давали не только московскую прописку, но и квартиры (сразу), съезжалась самая разношерстная публика, а я, привыкшая к ташкентской искренности и открытости, сталкивалась (к счастью, со стороны) с такими проявлениями особенностей человеческого характера, что только диву давалась. Доносы и предательство были в чести. Я просто боялась с кем-то сходиться ближе.

И тут мне в очередной раз повезло.

Одно время я преподавала в вечернем техникуме электронной техники, где директором была незабвенная Ева Семеновна Туполева, жена бывшего замгенпрокурора Узбекистана. После громкого процесса они мирно жили в Зеленограде, очевидно, не оставшись ни бедными, ни обездоленными.

Насколько я поняла позже, в техникуме учили весьма условно, народу были нужны дипломы. Я по своей идиотской привычке все восприняла всерьез и учить стала всерьез. После чего мой факультатив быстренько ликвидировали. Но я не расстроилась: учеников у меня было больше, чем нужно.

Как-то на улице подходит ко мне молодая женщина. Здоровается, называет по имени и говорит, что училась у меня в техникуме.

Зацепились мы языками, проболтали целый час, пригласила она меня к себе в гости.

Оказалось, что Марина живет в небольшой двушке в старом Крюково. Улица Заводская, ряд кирпичных пятиэтажек. Кроме нее и мужа там жили родители и брат с сестрой.

Вот так я впервые увидела ее. Нину Алексеевну Ягодкину. Маму Марины, Ларисы и Юры.

В этих «хоромах» жила заведующая крюковского ателье.

Не знаю, чем я ей приглянулась. Почему она сразу почувствовала мое одиночество и какую-то неприкаянность.

Зато я не приглянулась Ларисе, которой тогда было 15 лет. Влетела этакая фифа с длинными темными волосами и давай выделываться.

Как подумаешь, что дружим мы вот уже 40 лет…

Бывает.

Нина Алексеевна Ягодкина. В девичестве Сулимова. Я посмотрела происхождение фамилии Сулимов. Как обычно, смесь Турции, Татарстана, Башкирии и даже Болгаро-Сербии.

Кто из русских не татарин, даже на микронную часть крови? Достаточно мне посмотреть на собственного папу в старости — так и просится тюбетейка.

Хотя происходил он из крестьян Орловщины, и мама вечно сетовала, что он не из той половины деревни. Половина — Перцевы, половина — Яхонтовы. И хотя я честно ей намекала, что Яхонтовы — типичный след цыганского табора, она ничего слушать не желала. Что возьмешь с женщины… Лишь бы звучало красиво.

Нина Алексеевна родилась в Кухино, полупоселке городского типа. Маму ее мачеха выдала за вдовца с сыном Василием. К этому сыну прибавилась еще целая орава детей. Поэтому Нина рано ушла из дома.

Закончила она педучилище, так что имела право преподавать в начальных классах, но с этим не получилось. Мест в школе поселка не оказалось, единственную свободную вакансию заняла дочь школьного завхоза, поэтому Нина сначала работала в Казахстане, а потом завербовалась в СМП — строительно-монтажный поезд. Помните фильм «Высота»? «А мы монтажники-высотники»… Такие поезда разъезжали по всей стране и останавливались там, где шли стройки. В общем, бродяги. «Наш адрес — не дом и не улица, наш адрес — Советский Союз»… Хотя Нина мечтала быть продавцом, поскольку считала молниеносно, пришлось работать отделочницей. Мало того, вытащила туда трех сестер, Олю, Алю и Катю, которые звали ее мамой.

В СМП, когда поезд стоял в Ярославле, она и познакомилась с будущим мужем Глебом Ягодкиным, крановщиком и мастером на все руки.

Осели они в Крюково. Каким-то образом Нина освоила бухгалтерское дело, стала учетчицей в ателье, а вообще меньше чем на трех работах не работала. Даже ночным сторожем на складе устраивалась. С Глебом они зарегистрировались только когда на горизонте замаячила та самая двушка. Впрочем, на количество метров это не повлияло. Квартирка была маленькой. Не знаю, как они все там умещались. К этому времени все сестры повыходили замуж и получили квартиры в таких же домах.

Насколько мне известно, жили Нина и Глеб довольно мирно. Он, конечно, выпивал и тот еще ходок был, но Нина не то что прощала, а не принимала во внимание. Потому что была неизмеримо сильнее характером, и муж прекрасно это понимал. Вероятно, это больно его задевало, но тут уж что поделать… Она действительно была сильнее. Вообще, я редко встречала таких сильных людей, как мужчин, так и женщин. Думаю, получи она настоящее образование и живи в другом окружении, стала бы видным государственным деятелем.

Я вроде как стала одной из семьи. Может, потому что так же искренне потянулась к ней.

Звонок. Открываю дверь. На пороге ее сын Юра.

— Вот, мама достала, велела вам тоже принести.

Индийский чай, колбаса, сгущенка.

— Юра, погоди, я сейчас деньги…

— Мама денег брать не велела.

И исчезает.

И снова звонок. И снова Юра:

— Мама сегодня пельмени делала, сказала приходить…

И исчезает.

Звонок. На пороге Юра:

— Гулять идем. На шашлыки. Там все будут. Мама сказала…

А еще была картошка. Самозахватные огороды. Теперь на тех местах многоэтажки. А тогда картошку сажали все. И трудились на огородах тоже все…

Какая-то безбрежная доброта и такая же безбрежная широта души.

Но дело даже не в этом. Вернее, не столько в этом.

Именно Нина Алексеевна сумела научить меня простой истине: делиться нужно всем, чем можно, и помогать всем, кому можно. Чем больше даешь, тем больше у тебя прибавляется. И что жить только для себя — плохо и бесполезно. И что милосердие и доброта — далеко не пустой звук…

Я так недолго ее знала. Так недолго.

Видно, и впрямь Богу такие нужнее.

В коридоре ателье стояла непонятно откуда взявшаяся чугунная ванна. Тяжеленная. Нужно было ее выдвинуть или вынести. Ну и, ясное дело, Нина Алексеевна в первых рядах. Как же не помочь?

Ее увезли в Солнечногорскую больницу с острым болевым приступом. Врач скорой поставил диагноз: аппендицит.

Не знаю, чем руководствовались врачи больницы, но операцию делать не стали. Я помню, как бегала по отделению, умоляла их сделать что-то и в ответ получала: вы кто? Родственница? Ну и не лезьте, мы лучше знаем, что делать.

Они знали. Они видели, как она умирает, и знали, что делают.

У меня сердце сжимается при мысли о том, как она сидела в палате и делала отчет по итогам работы ателье для вышестоящего начальства.

А они не сделали ничего. Совсем-совсем ничего. Просто убили.

Нина Алексеевна умерла в начале марта. Ей было 49 лет.

Ее похоронили на Алабушевском кладбище, положили в липкую, размокшую желтую глину.

Больше я никогда не была на ее могиле. Не хочу. Ее все равно там нет.

Я и так помню ее каждый день…

Я помню ее тепло и ощущаю некое родство с человеком, который действительно стал мне роднее родных.

Надеюсь, она видит нас и душа ее легка.

Все дети вышли в люди. Шестеро внуков, и правнуки есть. Все хорошо. Вроде бы.

Вот только Нины Алексеевны нет. И боль все равно не уходит.

Осталась Лариса. Осталась ее старшая дочь Маша. Они мне родные. Если не по крови, то по духу. И вообще — какая разница? Родные, и всё.

А ЭТО СВАДЬБА

Как-то, очень давно, ехали мы с сыном поездом «Москва — Ташкент». В нашем купе ехал бодрый старичок узбек, так и не снявший сапог за все путешествие, что, несомненно, было большим утешением. Он ко мне проникся, рассказал, что ездил повидать сына-солдата и как только тот демобилизуется, отпразднуют свадьбу. Невесту уже нашли, гранаты и орехи проданы, аж на восемь тысяч. На свадьбу должно хватить.

Нужно отметить, что восемь тысяч в то время были огромными для простых смертных деньгами. Семь тысяч — первый взнос за трехкомнатный кооператив или стоимость машины «Волга».

Я по гороскопу Дева, а значит, женщина практичная и совершенно в то время не понимавшая, как можно тратить такие деньги, пусть даже на свадьбу. На мой вопрос, зачем всю жизнь копить деньги, чтобы разом их истратить и остаться без гроша, хотя свадьба поскромнее никому бы не повредила, мне ответили, что так заведено предками, что иначе позора не избежать и что вся махалля должна видеть, как он женит сына.

Тогда же я узнала о таком обычае, как сабзи туграш: мужчины за день до свадьбы ходили морковь резать, а женщины — рис чистить, к дастархану готовить тарелки и проч. Свадьбы справляли в основном у себя во дворе или прямо на улице. И ходили по соседям, собирали ковры, курпачи, посуду. Вся махалля участвовала. И все друг друга знали.

Вот такой обычай. И свадьбы действительно справляли во дворах или прямо на улице. Конечно, речь идет о сельской местности, но и в Ташкенте тогда было очень много частных домов.

Я помню, как наша врач Ташходжаева, очень хорошая женщина, жаловалась, что никак не достать в приданое плюш, а плюша нужно было очень много. Для чего — не знаю, но позор матери, которая не снабдит дочь плюшем к свадьбе…

Позже мне объяснили, что плюш шел на шторы, курпачи (плоские одеяльца для сиденья), просто одеяла, покрывала и т. д.

Я думала, со временем все станет на свои места и свадьбы будут не столь пышными.

Как выяснилось, я трагически ошиблась. Лет пять назад на одном из каналов устроили конкурс свадеб. Не узбекских. Российских. Кто перед кем больше выпендрится, кто шире пальцы веером разведет. Триста тысяч, пятьсот, миллион, три миллиона…

Если бы еще от пышности свадьбы зависела продолжительность брака… Так что я, как всегда, о своей молодости. Ну и детстве, конечно.

Тогда было не до роскоши, не до ресторанов и уж точно — не до миллионов.

Вообще, в конце сороковых и пятидесятых рестораны особой популярностью не пользовались. Я имею в виду обычных людей, вроде моей семьи и соседей. Не то чтобы ходить туда было неприлично, просто считалось, что дорого, да и поводов особых не было. Я не помню, чтобы кто-то из двора что-то праздновал в ресторане. Не принято было. Свадьбы, как правило, справлялись дома и были очень скромными.

Я побывала на паре узбекских свадеб и на нескольких русских.

На узбекских угощали пловом всех, кто пришел, даже незнакомых, даже проходивших мимо, даже нас, детей. Выдавали тарелку плова на двоих.

Русские свадьбы (городские) справлялись обычно дома, и я еще помню, как занимали по соседям стулья, посуду и столовые приборы. Кто-то изобретательный придумал ставить две табуретки, на которые клали гладильную доску: мест получалось больше. Подвенечные платья тогда не продавались, шили у портних, и необязательно белые, фата была не в моде, может кто-то и венчался, но такие вещи хранились в секрете.

Да и столы были не слишком роскошные. Традиционный винегрет, колбаса и сыр, если очень повезет — шпроты. Крабы были уделом скупых, но когда выходила замуж моя сестра, мама, как полагается, приготовила форшмак и фаршированную рыбу, а на горячее зажарила кур. Свадьба проходила в нашем доме — комната была большая. Но гостей было не так много, человек пятнадцать. Сестра была в желтом креп-жоржете с черными лапками. Врач и инженер. Ничего роскошного.

Почти такие же свадьбы справлялись в пятидесятых во многих домах. Проигрыватель, пластинки, если семьи попроще — баянист и застольные песни.

Собственно, у узбеков были карнаи, у армян — дудуки, так что особых различий не наблюдалось.

Регистрировались тогда в ЗАГСах.

Армянские свадьбы тоже были довольно многолюдные, но у армян родни было больше. У занесенных в Ташкент русских родни было не так много.

Но в шестидесятые годы многое изменилось. Прежде всего, в Ташкенте открыли Дом бракосочетаний. Где мы с мужем и расписывались.

Странное это было место: много помещений, там можно было сесть выпить шампанского, отметить… Заявления подавались за три месяца. Расписывались мы как раз под Новый год. Свекровь сшила мне белое платье из тонкой шерсти, покроя «принцесс», чуть выше колен. Это когда вытачка шла от подмышек, по груди и до самого низа. Будущий муж расшил лиф и рукава жемчугом (я накупила в ювелирном несколько ниточек искусственного), выточил на станке нечто вроде латунной диадемы, к которой прикрепили короткую капроновую фату.

Приданое у меня было замечательное: целая библиотека лучших книг мира.

До сих пор помню, как скользили по снегу мои французские туфельки на двенадцатисантиметровых шпильках-рюмочках, когда мы шли к такси…

Тогда и свидетели были: две Лоры, Осадчук и Гайдашенко.

Не было фотографов с камерами, которые снимали видео свадьбы. И сама свадьба была скромнее некуда — 20 человек, в доме на Навои, 14. Мама нафаршировала два ведра рыбы, и мы весело тащили ее пешком от моего дома на Малясова. Две запеченных индейки, уже не винегрет, а оливье, правда, со сметаной — майонез тогда был только в мечтах.

Интересно, что в первом свидетельстве о браке мое отчество записали неправильно. Мы сдали его на переделку. Во втором свидетельстве датой регистрации было указано 30 декабря 1964 года, а регистрировались мы 29-го числа. Ну уж тут мы плюнули и решили от греха подальше ничего не переделывать. С тех пор празднуем три дня: собственно свадьба состоялась 31 декабря…

Через недельку состоялась еще свадьба — на этот раз чисто студенческая. Очень бедная. Невеста была детдомовкой, а родители жениха не желали иметь в семье невестку без рода и племени. Сын пошел наперекор, так что свадьбу праздновали в общежитии, столы были застелены калькой, на столах стояли тарелки с покупной баклажанной икрой, винегретом, колбасой и сыром, а вино в Ташкенте всегда стоило копейки.

Года через два невестин наряд обогатился роскошными шляпами, вот я завидовала! Шляпы казались мне верхом элегантности, зато теперь кажутся просто нелепыми…

А вскоре появились первые отделы для новобрачных. Поначалу они находились в простых универмагах, по крайней мере так было в Ташкенте, потом в Москве открылись специальные магазины. Конечно, мне туда хода не было, но нужно отдать должное московским властям: когда в восемьдесят девятом году мы праздновали серебряную свадьбу, нам дали пропуска в такой магазин. Тогда уже продавались подвенечные платья, но для «стариков» был специальный отдел, где можно было купить всякий дефицит: и обувь, и одежду, и хрусталь, и духи. Я ездила туда каждый день, и каждый день «выбрасывали» что-то новое. А кроме этого нам дали пропуска в знаменитый сорок первый гастроном на Лубянке, где можно было заказать все, причем без ограничения. Чем я и воспользовалась. Зеленоградские власти поступили проще: по пять банок черной икры.

В общем, свадьба получилась замечательная. Гораздо роскошнее моей первой.

Когда замуж выходила моя подруга Лариса, ее мама Нина Алексеевна сняла помещение строительной организации. Гостей была уйма, свадьба — роскошной, с икрой красной и черной, салатами, сырокопченой колбаской и т. д. Могу с гордостью признаться, что для этой свадьбы меня попросили испечь эклеры. Я и стала печь. В духовку входили 30 штук эклеров. Я напекла две корзины, отчего заполучила волдырь на всю ладонь: когда в заварное тесто вбивают яйца по одному, нужно очень хорошо размешивать, а тесто не поддается… Потом эклеры пустили с шутливого аукциона. Так что и я вошла в историю.

В ресторанах свадьбы стали праздновать годов с семидесятых. Тогда отдельные залы для новобрачных не отводились, праздновались одновременно свадьбы, юбилеи, дни рождения, за столиками сидели и простые посетители. Но в основном свадьбы по-прежнему проводились дома. Это сейчас гостей приглашать не принято. Не то что раньше. Зато хозяйкам хлопот меньше.

И в Узбекистане появились тойханы — специальные павильоны для проведения праздников.

Отошли в прошлое старые обычаи. Только пышные свадьбы остались. С кучей гостей, с безумными тратами, «кто кого перевыпендрит»…

ПРАЗДНИК ДУШИ

Бывает ли у вас ощущение беспричинного счастья? Не по поводу, не в праздник, даже не в день рождения или на Новый год, а просто так?

У меня раньше бывало. Довольно часто. Когда на душу ложится кружевная тень и тебе так легко, так свободно, что кажется: вот-вот взлетишь. Паришь, почти не касаясь подошвами асфальта.

Однажды нечто подобное я испытала лет в пятнадцать, когда во время летнего дождя открыла окно и, сидя на подоконнике, слушала пассакалию Баха. Некая идеальная гармония, когда сошлось все: дождь, любимая музыка, состояние души… Или когда одна, совсем одна идешь по улице в чужом городе чужой страны, свободная, совершенно не зависящая ни от времени, ни от гида, ни от начальства… Идешь и всем существом впитываешь воздух легкомыслия, веселья, полного довольства. Как в городке Кентербери. Вечный праздник. Или в Копенгагене, где куча народа собралась послушать потрясающий уличный оркестр. Или идешь по тому Алайскому, вдыхаешь запах зелени, любуешься редиской или клубникой и понимаешь — вот она, жизнь! Не какая-то обыденщина!

Подобные минуты, повторяю, бывают не так часто, как хотелось бы. Но бывают. Иногда после прочитанной книги. Правда, последнее время книги, когда-то казавшиеся идеальным воплощением мечты, видятся мишурной обманкой.

Даже «Алые паруса». Именно они.

Когда-то я, семнадцатилетняя дурочка, познакомилась с московским начинающим писателем Евгением Гуляковским. Недалеко от Ташкента снимался первый фильм по его сценарию, нужно сказать — ниже среднего, давно забытый. «Над пустыней небо».

Странные это были отношения. Абсолютно платонические. Это сейчас под отношениями подразумевается нечто вполне конкретное. Но не тогда. Он уезжал, приезжал, отношения тянулись…

Вот он был помешан на «Алых парусах» или говорил, что помешан. Вроде отождествляя меня с Ассолью. Да и сама я тогда боготворила Грина.

Это потом, много позже поняла, что феерия — феерия и есть. Евгений был очень дружен с Эмилем Лотяну, у которого отношения с его музами всегда были вполне конкретными. Вот они оба и превозносили «Алые паруса».

Сначала мне не понравился фильм. Несмотря на Ланового. Не передавал фильм гриновского волшебства. Слишком простой.

Но тогда мне казалось: еще немного, вот-вот — и приплывут они, паруса.

Нет. Не приплыли. И ни к кому не приплыли. Кроме Ассоли.

Мечты осуществляются только… ну вы сами понимаете. Сидя на месте, вряд ли чего-то дождешься. Так что больше я в алые паруса не верю. Алых парусов мало. Куда больше грязных и наглых…

Так что теперь моя душа воспаряет крайне редко. И вдруг на днях…

Просто старый детектив. По Аркадию Адамову. «Инспектор Лосев». Смотрю вполглаза.

Такая ностальгия! Московская ранняя осень. Листья, плавающие в Чистых прудах. Старики и влюбленные на скамейках. Прозрачный воздух. Видно, что тепло. И музыка. Чудесная музыка Владимира Дашкевича. Слушать и слушать. Молодые Андрейченко, Удовиченко, Владимир Носик, Игорь Владимиров и много-много прекрасных актеров.

Но главное — музыка. Будоражит душу. Хорошо, что случайно напала на фильм, и даже содержание особого значения не имеет.

О СБЫЧЕ МЕЧТ, ОСУЩЕСТВЛЕНИИ ЖЕЛАНИЙ И ФАКТОРЕ ДОСТИЖЕНИЯ ЦЕЛЕЙ

О, какое длинное заглавие получилось. Это называется, вторую книгу закончила. И тут же третья напрашивается. Вряд ли, но вдруг?

Мечты, желания… А двигателем зачастую, как ни странно, оказывается зависть обычная.

Раньше я вообще старалась не завидовать. И не завидовала. И не завидую. Считала, что ничего бессмысленнее нет на свете. Все равно. Сколько ни завидуй, а у кого-то машина дороже, дом шикарнее, жена красивее, бриллианты крупнее…

А в конце жизни поняла, что зависть бывает разная. Направленная и абстрактная. Так вот: абстрактная очень даже полезна. Это кому-то реальному завидовать не стоит. А просто завидовать не мешает.

Скажем, есть у тети Глаши соболья шубка. Я тоже хочу такую. Но вместо того, чтобы злобно шипеть в сторону тети Глаши и изводиться завистью, лучше извернуться, вывернуться, занять, сэкономить, поголодать и заиметь свою. И навсегда забыть о потраченных усилиях.

Конечно, есть желания, которые никогда не исполнятся. Например, турмалин параиба. Даже если удастся накопить денег (что совершенно нереально), поди найди настоящий. На один приходится сотня подделок. Ну, пусть это останется чем-то заоблачным.

Но если добиться чего-то в моих силах…

Это у меня от мамы. Папа очень рано ушел на пенсию — тогда шахтеры становились пенсионерами в 55 лет. Зарплата мамы, газетного корректора, была 80 рублей. Но если ей чего захотелось — начиналось нечто вроде цунами. Холодильник ЗиС (именно ЗиС, а не ЗиЛ: сначала Сталин, потом Лихачев), новый телевизор, модный полированный гарнитур — все. Хоть месяц, хоть год — а все будет. Займет, сэкономит, в кассе взаимопомощи все выгребет — но купит. А потом долги отдает.

Может, так и стоило, но вот я долгов боюсь как огня. Я лучше буду изворачиваться, экономить, работать по ночам, только не долги. Я за всю жизнь была должна по-крупному дважды (в пределах 700 рублей). И все. Больше никогда. И ни за что.

Это я о желаниях. По большому счету, желания вполне осуществимы. А если нет, то и бог с ним.

Но вот мечты…

Мечты никакой экономией не достигнешь. И никакими деньгами. То есть деньгами достигнешь и будешь всю жизнь поющей бензоколонкой.

А вот Анной Нетребко не станешь. Сколько бы ты ни трудился, ни работал, ни пыхтел, голоса нет — на Алайском не купишь. Таланта нет — славы Когана тебе не видать. А будешь всю жизнь пилить второй скрипкой в захудалом оркестре…

Проще, наверное, искать себя в профессии. А это сложнее сложного. Все равно, что найти свою половинку. Многие так и живут, занимаясь не своим делом. Мне повезло больше других.

Мои мечты, как ни странно, исполнились. И даже денег не потребовалось. Только удача и труд.

Детские мечты не считаются. Если в пять лет тебя ведут на «Лебединое озеро», понятное дело, возмечтаешь стать балериной. Но ненадолго. Потом прочитаешь «Пятнадцатилетнего капитана» и захочешь стать капитаном. До появления «Трех мушкетеров». Ну и так далее.

Потом я много лет переводила ненавистные тексты по микроэлектронике и давала частные уроки, мечтая стать переводчиком. Настоящим. Не техническим.

Повезло. Стала.

Сбылась и вторая мечта, когда меня повезли в Америку. Мечта повидать много-много стран.

Повидала. Тут, конечно, и деньги, но главное — очень удачный отрезок времени, когда отношения между Россией и Америкой еще не были такими напряженными, на Россию не ополчился весь мир, а в Европе о беженцах не было помина. Все было безопасно, визы давали без проволочек, а гиды в основном были петербургскими, то есть образованными и интеллигентными. По улицам можно было спокойно гулять в одиночку, ничего не опасаясь, разве что карманных воришек, а сейчас я себе не верю, что мы с подругой поздним вечером обошли все озеро Серпентайн в Гайд-парке и не встретили никого, кроме наглых гусей и уток.

Повезло еще и в том, что с самого начала мне нашли честного туроператора. Когда он решил уйти, передал меня с рук на руки другому проверенному человеку. Нас ни разу не обманули.

Третья мечта сбылась как-то сама собой. Когда-то я просила маму отпустить меня в МГУ на факультет журналистики. Мама справедливо ответила, что с таким аттестатом только в МГУ, и, конечно, никуда не пустила…

Мой первый очерк был послан на сайт «Письма о Ташкенте». Я писала о романо-германском.

И с удивлением увидела, что меня читают.

Вот так и началось.

Мечта о первой книге стала явью. Надеюсь, станет явью вторая книга.

Так что, в общем, сбыча мечт — не миф.

Хотя муж, страстно мечтавший стать авиаконструктором, так и не осуществил свою мечту. Точно так же не пустили родители…

Но была у меня еще одна мечта. Самая детская и самая глупая. Вот она и не сбылась…

Было это лет пятьдесят с лишним назад. Сидели мы с молодым человеком в парке ОДО. Просто сидели и болтали. Днем. И вдруг мимо проходит пара. Мне они показались очень старыми. Оба седые. Одеты элегантно, на обоих темные костюмы, у женщины дорогие украшения. Но дело не в этом. КАК они шли. Рука об руку. Как на первом свидании. КАК держались. Прямо, достойно… главное, они были вместе. Много лет вместе. И в каждом движении и взгляде была любовь.

И я, совсем глупая девчонка, на всю жизнь сохранила мечту. Не о машине (тогда мерседесов не было, да я и сейчас равнодушна). Не о бриллиантах. Не о модных платьях.

О таком дне, в таком парке, чтобы рука об руку и любовь в каждом взгляде и движении.

НЕ случилось. Значит, не судьба…

БЫТЬ ИЛИ НЕ БЫТЬ

Темы для обсуждения тяжелые. Я бы сказала, скользкие и деликатные. Не сомневаюсь, что у меня найдется много оппонентов. Это я не кокетничаю. Я точно знаю — проверено.

Итак, поговорим на гинекологические темы. Вот такой трудный разговор. Просто в последнее время я то и дело натыкаюсь на обсуждения.

И главное, комменты почти одинаковые. Нет, есть по делу: за, против. Но есть те, которые можно классифицировать:

1. Это против воли Божьей.

2. Церковь протестует, заявляя, что это против воли Божьей.

3. Настали последние времена.

4. Ад на земле.

5. Люди Бога не боятся. Греха не боятся.

6. Эти, которые… бесов тешат.

7. Не дал Господь детей — смиряться нужно и молиться, а не пытаться опротестовать волю Божью.

8. Нет чтобы ребенка из детдома взять, облагодетельствовать, они в грех впадают.

Ну и далее в этом роде.

Все это относится к ЭКО и суррогатному материнству. Что касается абортов — тут проще. Запретить, и все тут. Церковь запрещает. Греха не боятся. Убийство, ну и см. выше. Церковь вообще много чего запрещает. И разрешает тоже. Не помните, по чьему указу люди когда-то на кострах горели? Про крестовый поход детей не помните? Кто все это разрешал? И, простите, патриарх, который призывает не стремиться к роскоши, какую хижину себе выстроил? Не видели? Так что люди, самовольно назначающие себя рупором Божьим и излагателем ЕГО воли, мне не указ.

Вот Певцов Познера обличает. За то, что он назвал запрет на аборты мракобесием. Обвиняет Познера в том, что он хочет в России население вывести.

Я Познера терпеть не могу. Но тут считаю правым. А знаете, почему?

Думаю, знают далеко не все. По той печальной причине, что невежество и незнание собственной истории сейчас, как говорится, в тренде.

На свете, как известно, новой моды не бывает. Все так или иначе — повторение пройденного. И грабель новых не бывает. Все старые. Сухой закон в Америке расцвел небывалым всплеском гангстерства и бутлегерства. После чего его поспешили отменить. Чем кончился сухой закон в СССР?.. Умолчим.

Так вот, уважаемые оппоненты, не знаю я, известно ль вам, что в СССР 18 лет существовал запрет на аборты. С 1936 по 1954 год. Тогда он был обусловлен, грубо говоря, недостатком в гинекологах, не умевших эти аборты делать. В тюрьму шли и «абортмахер», и сделавшая аборт женщина.

Представляете, как процветали гинекологи? Даже несмотря на угрозу тюрьмы? Я сужу по приятельнице мамы, правда гинекологом она была хорошим. Ее не выдали. После ее абортов осложнений не было. Жила она более чем прекрасно. Но вот общая обстановка была печально угрожающей.

Я приведу отрывок из статьи про аборты. Статистика ошеломляла.

«Запрет на аборты первое время позитивно сказывался на рождаемости. Например, в 1936 году в Москве на свет появилось 70 тыс. новорожденных, а уже через два года их было 136 тыс. Но очень быстро статистика начала ухудшаться. Запрет абортов привел к их криминализации и увеличению случаев самостоятельного прерывания беременности. По статистике, 90% зарегистрированных абортов были нелегальными. Быстро рос и уровень женской смертности. Если в 1936 году во время прерывания беременности было зафиксировано 910 случаев смерти, то в 1940 году этот показатель достиг отметки в 2 тыс.»

Хотели как лучше…

Доктор исторических наук Наталия Лебина отмечает, что криминальные аборты в советском обществе стали нормой. Незаконные операции по прерыванию беременности стали проводить не только профессиональные акушеры-гинекологи, но и люди, не имевшие к медицине никакого отношения. Так, в 1936 году среди привлеченных к уголовной ответственности за производство абортов только 23% были врачами, 21% — рабочие, 16% — служащие и домохозяйки, 24% — другие категории. «Несмотря на преследования, подпольные „абортмахеры“ не имели недостатка в клиентуре. Лишенные возможности обратиться к врачу, женщины часто избавлялись от беременности самыми варварскими способами, — констатирует Лебина. — Как следствие — показатель женской смертности резко пошел вверх. В случае если вовремя доставленную в больницу женщину удавалось спасти, ей грозил суд. Уголовное преследование за аборт побуждало женщин совершать еще более страшные поступки. Они предпочитали дожидаться родов, а затем убивали новорожденного. В конце 1930-х годов детоубийства составляли до 25% от общего количества совершенных по стране убийств. Факты рисуют нам неприглядную, жуткую картину. В стране развивающегося социализма младенцев убивали штопальными иглами, топили в уборных или просто выбрасывали на помойку».

И это чистая правда.

Давайте женщина сама будет решать, рожать ей или нет. Обстоятельства бывают разные. Изнасилование. Нищета. Боязнь дурной славы. Родители, сказавшие: «Иди со своим приблудным на все четыре стороны». Что бывает не так редко, как вам кажется. В те времена матерей-одиночек презирали. Их детей травили.

Собственно говоря, сейчас обстоятельства те же самые. Нищета. Изнасилование. Боязнь дурной славы. Есть еще такие места, представьте себе.

Вот забеременела девушка. Из общежития гонят. Родители в маленьком городке или поселке гонят. С работы если не гонят, то на эти деньги и нищенское пособие ребенка не прокормить. Хорошо, если родит и оставит. А если родит и спустит в унитаз? Мало таких случаев? Тем более что, как я читала (не ручаюсь, что это правда), за убийство матерью собственного ребенка дают год… Российский суд самый… ну и так далее.

Я долго жила и много видела. Лет в тридцать я лежала в гинекологии. Иду по коридору. Слышу вой. Подхожу — толпа. Оказалось, девушка. С Кавказа. Здесь жила в общежитии. Познакомилась с парнем. Забеременела. Хотела сделать аборт. Парень запретил. Обещал жениться. Бросил и женился на другой. Аборт ей делать отказались — поздно. До сих пор помню, как она кричала: «Теперь меня убьют!»

Что было вполне вероятно. И тогда, и сейчас.

А сторонникам запрета я вот что скажу: хватит с нас ундеров пришибеевых. Держать и не пущать может каждый. Вместо идиотских запретов почему бы государству нашему не строить общежития для одиноких матерей? С минимальной арендной платой. Почему бы вместо подаяния на детей не платить достойные пособия? Почему бы не возродить детские ясли, куда можно было бы отдать ребенка и пойти работать?

Не-е-е-е-ет! Запретить куда легче! Проще. И дешевле намного.

С ужасом представляю, что начнет твориться, если аборты запретят. Тут уж начнут орудовать не только врачи. Акушерки. Фельдшеры. Медсестры. Санитарки. А что, все медики… Какие тут моральные принципы: тут живые деньги. А уж количество убитых, подброшенных и отказных детей воображению не поддается…

ЭКО. На которое тоже нет воли Божьей.

Хотелось бы знать: откуда знают запретители, что воли нет? Им Господь лично сказал? Или через посредников, считающих, что церковный сан дает им право вещать от имени Бога?

Смотрите. В X веке люди от аппендицита умирали. Потому что Господь не вразумил врачей. И роженицы повально гибли от родильной горячки, сиречь от инфекций и сепсиса, поскольку правил гигиены и антисептики никто не знал. А уж если неправильное предлежание… кесарева тогда тоже не было. Умирали в страшных муках. Потому наука развивалась. По велению Божьему. Это же ЕГО воля, верно? И все равно роженицы гибли. Хотя не в таких количествах. Знаете ли вы, что пенициллин появился в СССР только в 1942 году? А моя мама в сорок пятом не умерла от сепсиса только потому, что папа пригрозил убить главврача роддома, сбывавшую безумно дорогой пенициллин на черный рынок, и та не усомнилась, что обещание он исполнит. Воля Божья…

И ЭКО изобрели исключительно по воле Божьей. И в этом я точно не сомневаюсь. И посредники с Богом мне точно не нужны.

У меня соседка много лет ждала. В первом и втором браках. Пока не изобрели ЭКО. Должна сказать, что процедура не только дорогая, но и очень болезненная, и бывает так, что ее повторяют несколько раз. Ей повезло. Родила девочку. Непохожую ни на нее, ни на отца. Копия бабушки. Матери мамы. Уже в университете учится ребенок, родившийся вопреки воплям ополоумевших кликуш.

И последнее. Самое болезненное. Больше всего меня задевшее. Суррогатное материнство (заранее предупреждаю: я не суррогатная мать, никто из моей семьи не пользовался услугами суррогатной матери, но я за справедливость).

Недавно выложил мой друг и талантливый писатель пост, где гневно осуждал суррогатное материнство за безнравственность. Мол, детей у матерей отнимают. И циничные Рудковская с Плющенко хотят еще детей… Правда, там речь шла еще и о передаче Киселева, которую многие посчитали грубой и бестактной. Не видела. И мне это неинтересно. Я поражена другим. Тем накалом фанатизма, мракобесия, кликушества и ханжества, который прямо бил в лицо.

«Это бизнес», — утверждала одна дама. Да. Бизнес. И что дальше? Кто-то пробовал встать на место суррогатной мамы? Понять, почему она это делает? Многие ставят это на конвейер. А теперь скажите: сколько стоит квартира? Даже не в Москве. В провинции. Пусть в маленьких городках. Цены там тоже неподъемные. Потому что зарплаты и пенсии нищенские. Сидят друг у друга на головах, не в состоянии хоть когда-то обрести свободу. Пятьсот тысяч лично для меня деньги большие. Что уже говорить о людях, получающих 15—20 тысяч рублей? Моя собственная сватья, живущая в Волгограде, получает пенсию 8 тысяч. Вот и зарабатывают, чем могут. Не нравится? А не ваше дело! НЕ ВАШЕ. Судьи кто? Что бы сделали эти кликуши, если бы их приперло? Операция срочная, скажем…

И несчастные женщины. Совсем необязательно богатые. Когда-то дочь маминой подруги, красивая, молодая, обеспеченная, не могла родить. Гинекологи определили «детскую матку». Недоразвитую. Ей и ЭКО не помогло бы. Только суррогатная мать.

Знаете, что меня больше всего потрясло?

Две несчастных женщины написали комменты. У одной дочь изуродована в ДТП по вине пьяного водителя. У другой невестка. Первая готова с себя все продать, но оплатить услуги суррогатной матери. Ответ праведницы: «На вашем месте я бы смирилась и молилась Богу, а не суррогатных матерей искала» (не дословно, но за смысл ручаюсь).

Ответ второй: «Лучше бы ребенка из детдома взяли, всем было бы хорошо». Ну да. А спроси праведниц — возьмете детей из детдома? Интересно, что они ответят? Дети — не куклы в магазине. Нельзя просто прийти и взять. Нет, берут. Потому так велик процент возврата. Не смогли полюбить. Или обнаруживается такая генетика, что новоявленные родители в ужасе бегут сдавать новоявленных детей.

Эти… я даже не знаю кто смеют называть себя женщинами. И ни капли сострадания, ни капли сочувствия. Одно праведное негодование. Неужели они действительно воображают, что Бог на стороне кликуш?

Ну и в заключение: коммент, искренне меня позабавивший. Адресован лично мне:

«Хотите ребенка? Воображаете, что ваши желания превыше всего? А если вам понадобятся деньги? Пойдете и украдете? Вместо того, чтобы работать?»

На такую фееричную глупость у меня сразу даже слов не нашлось. Когда-то мама рассказывала мне анекдот с очень-очень длинной бородой.

Муж — жене:

— Ты замолчишь?

Жена — мужу:

— А-а-а-а! Значит, я должна молчать? Значит, я ору? То есть я лаю? Значит, гавкаю? Мама, мама, он меня сукой назвал!

Прослеживаете связь между суррогатным материнством и грабежом? Вот и я…

Ладно, дур много.

Еще раз: спорьте со мной. Только, пожалуйста, без вышеперечисленных доводов.

О ЛЮБВИ

Не знаю, как для вас, а для меня — стихийное бедствие. Я имею в виду любовь. Бедствие, которое никогда добром не кончается.

Заметьте, я вовсе не имею в виду счастливые браки. Это бывает. Нечасто, но бывает. Люди живут мирно, дружно, прекрасно друг друга понимая.

Я часто думаю, как жестоко ошибся автор веселой песенки, талантливый поэт Леонид Дербенёв:

Но что ни говори, жениться по любви

Не может ни один, ни один король…

Мог. И еще как женился.

Я даже не нынешние времена имею в виду. Это и так понятно. Но однажды император всея Руси Петр I взял и женился по любви на обозной девице Марте Скавронской, побывавшей перед этим в постелях маршала Шереметьева, и Алексашки Меньшикова, и еще бог знает в скольких, а то и просто на соломе. И сделал потаскушку императрицей. Его воля.

Дочь Петра, императрица Елизавета, если верить преданиям, тайно обвенчалась с бывшим Алешкой Розумом, позже — Алексеем Григорьевичем Разумовским и генерал-фельдмаршалом армии Российской. При этом он вел себя крайне скромно и ничем не выказывал своего превосходства.

Граф Николай Петрович Шереметьев, один из знатнейших и богатейших аристократов времен Александра I, взял и женился на собственной крепостной, актрисе его театра Прасковье Ковалевой-Жемчуговой, родившей ему единственного сына и наследника Дмитрия. Вскоре она умерла от туберкулеза, не дожив до 35 лет. Граф больше не женился. Посвятил свою жизнь благотворительности.

История султана Сулеймана Великолепного, забывшего свой гарем ради не слишком красивой, не слишком заметной безродной рабыни Хюррем, настоящее имя которой (то ли Анна, то ли Анастасия) до нас не дошло, известна всему миру и поразительна не только фактическим роспуском гарема, но и тем, что Роксолана по велению мужа сидела рядом с ним на троне, принимала иностранных послов и давала султану мудрые советы.

Не стоит верить туркам, ненавидевшим Хюррем. В том серпентарии, где жила она, следовало иметь незаурядный ум, склонность к интригам и хитрость просто для того, чтобы выжить. Там уж… кто кого пережует, тот того переживет.

У бедняжки было пятеро сыновей. Один умер при рождении. Одного из-за неправильно принятых родов всю короткую жизнь терзал сколиоз. Старший умер от оспы, причем, заметьте, в округе не было ни одного случая оспы. Заболел только сын Хюррем.

И жесточайшая борьба не на жизнь, а на смерть между двумя оставшимися.

Легко ли было видеть все это несчастной матери?

Только не нужно считать, что Мустафа был ангелом небесным. Ему было уже почти 40, а отец и не думал освобождать трон. Так что неизвестно, кто кого там предавал и кто кого там оболгал. Я уже не говорю о том, что именно Мустафа втянул несчастного калеку Джихангира в пьянство и наркоманию, всячески потакая его порокам.

Так что большая любовь далеко не всегда бывает счастливой.

А бывает любовь, которую душат. Она только расцвела, а ее топчут. Пока не затопчут окончательно.

Я, конечно, идеалист и романтик.

Поэтому, приехав в Вену (большая часто группы долго ехала автобусом, а я прилетела самолетом на два дня раньше), я первым делом пошла по дворцам. Оказалось, что я живу в пешей доступности от Шёнбрунна. Где до сих пор сохранился зоопарк. Елизавета Австрийская, Сисси, очень любила животных. Я поразилась, увидев множество тренажеров и узнав, что она каждый день делала зарядку, до самой смерти сохранив талию в 52 сантиметра.

Потом я поехала в центр Вены, к собору Святого Стефана, где находится зимняя резиденция Габсбургов, дворец Хофсбург. Облазила все музеи, даже в питомнике бабочек побывала и прочитала в путеводителе про крипту, где покоится прах последнего императора, императрицы и наследника.

Носилась, носилась вокруг дворца. Нашла. Крипту никто не посещает. Никакой охраны.

Там еще какие-то родственники похоронены. Справа от входа — три гроба. Посредине саркофаг Франца-Иосифа. По бокам саркофаги Сисси и Рудольфа.

Тогда я вышла, отыскала цветочный киоск, купила цветы и перебросила через ограждение (оно символическое, бархатный канат) на каждый гроб.

Вообще, я много лет каюсь, что верила Гашеку и гадостям, которые он лил на покойного императора и Сисси, и только в Вене убедилась, как высоко там чтут и Франца-Иосифа и императрицу, в самом деле много сделавшую для Венгрии, скажем.

Конечно, не стоит так уж верить голливудской тетралогии; в частности, герцог и герцогиня Баварские вовсе не были дружной семьей и в общем знать друг друга не хотели. Но правда то, что Франц-Иосиф, которому предстояло обручиться с сестрой Сисси Хеленой (Нене), внезапно изменил решение, поскольку с первого взгляда влюбился в Сисси.

Все могут короли…

Я часто думаю, что лучше бы он женился на Хелене. Та, более смирная, покорная и послушная, во всем повиновалась бы тетке-свекрови, матери императора Софии, и жизнь императора была бы куда проще.

Но София всеми силами старалась сломить гордую, своевольную Сисси, вплоть до того, что отобрала у нее детей. Та попросту сбежала. И с тех пор постоянно путешествовала. По всему миру.

Неудивительно, что супруги охладели друг к другу. Удар был нанесен, когда умерла старшая дочь. У Сисси даже не было сил противиться Софии, отобравшей у нее Рудольфа.

Одинокая, бесконечно одинокая, она не смогла оправиться от убийства любимого сына. Вернее, дело было темное. Расследование так и не проводилось. Но Рудольф и его семнадцатилетняя любовница баронесса Мария Вечера были найдены застреленными в имении Майерлинг. Никто не знает, было ли это двойное самоубийство или политическое убийство.

Она продолжала путешествовать, и когда шла по набережной Женевы в сопровождении всего одной фрейлины, итальянский анархист Луиджи Лукени ударил ее в грудь заточкой. Ранка была настолько крохотной, что Сисси даже не поняла, в чем дело, и умерла не сразу.

Анархист повесился в тюрьме.

Франц Иосиф больше не женился, хотя любовницы у него были.

Он вообще был очень трудолюбив, но монархом был слабым, крайне невезучим и быстро потерял все завоевания предков. Его почему-то тоже жаль. Он очень сильно переживал казнь брата Максимилиана, мексиканского короля, и до конца жизни ненавидел мексиканцев.

А потом убили его наследника, эрцгерцога Франца-Фердинанда, с женой Софией. Кстати, жену свою он очень любил и долго не мог получить разрешения на брак с ней. Двое сыновей остались в живых, их потомки дожили до нашего времени.

Убийство в Сараеве стало поводом и причиной Первой мировой войны.

Вот так иногда заканчивается любовь… Нет, все-таки это большое несчастье. Как ни посмотри.

ЗАБУГОРНЫЕ ЭПИЗОДЫ

1. «ДРУЖБА» НАРОДОВ

Было это в Англии. Нужно сказать, что в Англии я бывала несколько раз и не всегда по туристической путевке, что меня вполне устраивало: садилась на поезд и ехала куда хотела. Вот и в тот раз приехала я с издательством на Лондонскую книжную выставку. В Лондоне всех запрягли в работу, а меня отпустили с миром. Вот я и поехала в небольшой приморский городок Брайтон (не путать с Брайтон-бич). Славился этот город несколькими достопримечательностями: музеем механической игрушки (удивительно интересно), картинной галереей (посмотрела с удовольствием), необычайно высоким уровнем преступности (странно, не видела ни одного преступника, да и живут там одни англичане, пришельцев из бывших колоний практически нет), аквариумом (видели и получше) и главное — Royal Pavilion, Королевским павильоном, приморской резиденцией сначала принца-регента, будущего короля Георга IV, перестроенной вскоре в индо-сарацинском стиле. Остальные короли резиденцию не слишком жаловали. На вид — чистая эклектика: внешность восточная, внутренность — псевдокитайская. Небольшой. Но очень красивый. Там музей, но комнаты иногда сдаются в аренду для торжеств. Изумительные люстры…

Ну вот, все это я осмотрела (за исключением преступности) и пошла гулять. Гуляла-гуляла — вышла к морю. День серый. Море серое, и со своими митрофанушкиными знаниями географии я не сразу определила, что передо мной. Спрашиваю у почтенного джентльмена:

— Сэр, что это за море?

— English Channel, miz! — торжественно и веско отвечает джентльмен.

Не удивляйтесь, что я — миз. Англичане народ учтивый и всех незнакомых дам именуют «миз».

Я вежливо благодарю и удаляюсь, умирая от смеха. Почему? Да потому что весь мир зовет этот пролив Ла-Маншем. Весь мир, кроме англичан. Поскольку это французское название. А англичане, как известно, не слишком долюбливают французов, поскольку в XI веке Англию раз и навсегда завоевал Вильгельм, герцог Бургундский, основавший династию Плантагенетов. Таким образом английские короли получили номинальное право на французский трон. Вот с тех пор и грызутся.

Ну, приехала я из Брайтона, дня через два отправилась в Кентербери. Небольшой городок с огромным собором. Печально славен тем, что там по приказу Генриха II подло убили главу церкви Англии, архиепископа Кентерберийского Томаса Бекета.

Приехала я туда, день солнечный, почему-то очень много детских экскурсий, атмосфера какая-то веселая и праздничная.

Иду я, иду и зашла в магазин.

А мне почему-то говорят:

— Мадам, вы из Франции?

— Нет, — говорю, — из России.

— Да? А нам казалось… простите.

Захожу в другой магазин:

— Мадам, вы из Франции?

— Нет, из России, а почему вы так считаете?

Они показывают на ленту, на которой висит камера. Действительно, написано «Париж». И Эйфелева башня нарисована. Я ленту в Париже купила и даже не рассматривала.

— Нет, — говорю, — я все равно из России.

Выхожу на улицу. Навстречу идет… будете смеяться, но еще один пожилой джентльмен. И спрашивает меня:

— Мадам, вы из Франции?

— Нет, — говорю, — из России.

И тут он меня убил:

— Да вы не расстраивайтесь, мадам… бывает…

Жаль, не могу передать интонации: с таким соболезнованием это было сказано. Словно у меня тяжелая, неизлечимая болезнь, вроде чумы или холеры…

Ничего не скажешь, любят англичане французов! И наоборот!

2. «БОГАТЫЕ ТОЖЕ ПЛАЧУТ», а также «ЛЮБОВЬ — ДИТЯ, ДИТЯ СВОБОДЫ»

Было это давно, когда переводчикам иногда даже в валюте платили. И по глупости своей вообразила я, что так будет вечно. А поэтому поддалась на уговоры туроператора и купила путевку во Францию. Париж, Реймс, Нормандия, Бретань, и на этом мне бы остановиться. Да черт дернул купить еще и недельный отдых в Ницце… ах, Ницца. Ах, Бунин, ах, Тургенев… ага!

Собственно говоря, меня соблазнила перспектива поездить по Лазурному берегу. Антиб, Сен-Тропе, Марсель… Романтика позвала. Я же не знала, что все приморские городки похожи друг на друга, как близнецы-братья…

Первая неделя прошла просто прекрасно! Гиды, сопровождающие, гостиницы… Правда, в Париже поселили нас на Пляс Пигаль, в о-о-о-очень злачном месте, неподалеку от «Мулен Руж», в скоплении публичных домов, проституток, сутенеров… как в старых французских фильмах. По вечерам открывали навесные витрины, где все развлечения были сняты в подробностях. Бывало, идешь вечером, а они стоят по стеночкам. И жила я напротив борделя, где все окна были открыты, и можно было любоваться такими сценами… Чистая «Набережная утренней зари», хотя мне на ум приходило больше «цигель-цигель, ай люлю»! Впрочем, друг друга мы не трогали, а экскурсии были великолепные. И по всем остальным городам тоже. Я еще в Версаль съездить успела. Сама. И экскурсия по Монмартру просто незабываема. Кладбище с памятником Нуриеву, дом Далиды, живописные хибары… Мечта.

Потом начался отдых. Дамы, господа! Когда будете жаловаться на отдых в Крыму, вспомните меня и мои записки!

Повезли нас в Ниццу поездом. Кошмар наяву! В том смысле, что в вагонах не четыре полки, как у нас, а шесть! Из-за чего сидеть невозможно. Хорошо — ехать одну ночь. Туалеты, пардон, хуже, чем наши уличные… Никаких вагонов-ресторанов, перебивайтесь, как хотите.

Привезли. Не дав позавтракать и умыться, повезли на экскурсию, поскольку номера в отелях готовы не были. Но поселили на главной улице. Врать не буду. Отель приличный, хотя самой средней руки. Если не считать завтраков… впрочем, завтраки во Франции всегда одинаковы, хуже я не видела. Но эти были ужасающие — черствая белая булка, и все, если не считать джема с маслом. Причем там был другой зал, где завтраки были чуть получше, но туда нас просто не пускали. Вот не пускали, и все. Заметьте при этом, что со мной в группе были люди обеспеченные. Но пришлось завтракать в «Макдоналдсе», да и, к счастью, супермаркет был рядом. Обедала я в китайской забегаловке, где прекрасно готовили лапшу с овощами и кисло-сладкую свинину — что еще человеку надо? А вечером — фаршированные мидии и крабы в приморском ресторанчике, чем бы не жизнь?

До рынка с инжиром и цветами, моря и этих изумительных приморских ресторанчиков — рукой подать. В Канны возили. Дворец кинофестивальный видела. Даже на красной дорожке снялась, она там так и постелена. Больше смотреть там особо нечего. Разве что огромный рынок продавцов столового серебра и пляж. Вот там пляж песчаный, только очень маленький.

В Монте-Карло сами поехали. Дворец князя Ренье с культом Грейс Келли, это я не иронизирую, мне очень ее жаль, аквариум с музеем Кусто на первом этаже, казино… пять евро, проигранных на автоматах в самом знаменитом казино. Живописная курортная средневековая деревушка Эз-Вилаж — 20 минут автобусом — тоже сами. Какие домики, какие садики, какая природа — тихое счастье. Цветов… Теперь там пансионаты для богачей. И прованские специи продают на рыночке перед деревней, ну чисто Алайский.

Но сама Ницца удивительно неинтересна. Делать там нечего. Виллы, виллы, виллы, правда очень хорошая русская церковь, собор Святого Николая Чудотворца, которую мы недавно отсудили у тамошнего мэра. Церковь, кстати, строили цари. В память умершего в Ницце наследника Николая Александровича. Там действительно становится легко на душе.

Но, думаю, отдых в Ницце хорош для исключительно богатых людей. Таким, как я, там делать нечего. Скука смертная. А пляж… опасно для жизни. Булыжники. Не песок, именно булыжники величиной с два моих кулака. Иногда с кулак… Ногу сломать — пара пустяков. Ни раздевалок. Ни фонтанчиков. На частных пляжах (14 евро) — лежаки и зонтики. И все. Остальное за отдельную плату. Знаменитая Английская набережная — бесконечная полоса асфальта с перилами-ограждениями. И все. По вечерам играют вездесущие индейцы, добравшиеся аж до Зеленограда. Люди гуляют — туда-сюда. Развлечение… Очень красивые старые отели, куда хода нет, естественно. Поехала в ботанический сад «Феникс» — ничего приличного. Разочаровалась. Словом — попала. Правда, погулять по городу — неплохо: улочки узкие. Дома старинные. По понедельникам на рынке торгуют антиквары. И почему-то огромное количество магазинов похоронных принадлежностей. Там на надгробных плитах принято вместо памятников ставить такие маленькие металлические отливки: две руки, из которых вылетает голубка… что-то в этом роде. Хотела купить и привезти, но поняла, что на наших кладбищах они не продержатся и полдня — сдадут в металлолом.

Но не гулять же по улочкам целыми днями! Посетила несколько музеев: Матисса, Шагала, изобразительных искусств… но сколько же можно?

Жара безумная. Окружные леса горят. Поехали в Антиб, походили и уехали. А кто-то остался на шоу дельфинов. И тут загорелся близрастущий лес. Все. Они застряли на целый день… В холмах над Ниццей тоже горел лес, мы видели.

Добралась сама до Сен-Тропе. Обычный приморский городок. Опять же с виллами. Короче, поменьше фильмов из красивой жизни смотреть надо… В это кошмарное пекло поехала в Марсель. Ага. А все почему? От излишней грамотности. Запало в душу очень старое танго нашего советского композитора Юрия Милютина и не менее известного драматурга Николая Эрдмана. Не знаю, с чего уж их потянуло на блатную экзотику… впрочем, и Веру Инбер в свое время тоже…

ШУМИТ НОЧНОЙ МАРСЕЛЬ

Шумит ночной Марсель

В притоне «Трех бродяг»,

Там пьют матросы эль,

Там женщины с мужчинами жуют табак.

Там жизнь не дорога,

Опасна там любовь,

Недаром негр-слуга

Там часто по утрам стирает с пола кровь.

Трещат колоды карт,

И глух червонцев звук.

В глазах горит азарт,

И руки тянутся невольно к поясам, как вдруг…

В перчатках черных дама

Вошла в притон так смело

И негру приказала:

— Налей бокал вина.

Средь шума, гама, драки

За стол дубовый села

И стала пить c усмешкою

Совсем одна.

И в притоне «Трех бродяг»

Стало тихо в первый раз,

И никто не мог никак

Отвести от дамы глаз.

Лишь один надменный взор

В плен той дамой не был взят:

Жак Пьеро, апаш и вор,

Пил вино, как час назад.

Скрипку взял скрипач слепой,

Приподнес ее к плечу.

— Что ж, апаш, станцуй со мной,

Я танцую и плачу.

Шумит ночной Марсель

В притоне «Трех бродяг»,

Там пьют матросы эль,

Там женщины с мужчинами жуют табак.

В углу сидит апаш,

Забыл он все вокруг,

Он знать не хочет краж,

Он знать не хочет карт, ни девушек, как вдруг…

В перчатках черных дама,

А с нею незнакомец

В цилиндре и во фраке

Вошли в притон.

Не стало слышно шума,

Замолкли шум и драки,

Когда рукой червонец

Бросил он.

И в притоне «Трех бродяг»

Стало тихо, как в тот раз,

И никто не мог никак

Отвести от дамы глаз.

Лишь один надменный взор

В плен той дамой не был взят:

Жак Пьеро, апаш и вор,

Пил вино, как час назад.

Скрипку взял скрипач слепой,

Приподнес ее к плечу.

— Что ж, апаш, станцуй со мной,

Я за смерть твою плачу.

Там жизнь не дорога,

Опасна там любовь,

Недаром негр-слуга

Там часто по утрам стирает с пола кровь…

Ну, поперлась я туда, наивная э-э-э-э… кретинка. А там… просто Бразилия. В смысле воровства, грабежей и бандитизма. Я побродила-побродила, хорошо, что внешность и наряд у меня были неподходящими для грабителей. Город старый, как и Ницца, здания интересные, но находиться там крайне опасно, если не считать центра. Зато окунулась в атмосфэру… правда, такая атмосфэра мне не по душе. Я обыватель мирный, трусливый, мне переживания такого рода ни к чему.

Но это присказка. А эпизоды… Группа подобралась обеспеченная, и была там жена настоящего долларового миллионера с детьми. Девочка лет пятнадцати и мальчик лет восьми. Ко мне она прониклась расположением и рассказала свою нелегкую жизнь. Как муж ее гнобит, денег жалеет. Мало того, недавно чуть не все состояние в карты проиграл. Короче — чума! Каждый на моем месте заплакал бы от сочувствия!

И тут в один прекрасный день звонит нашей бедняжке муж. С сообщением, что их обокрали и унесли последнее.

Мальчик рыдает, что пропали игрушки. Я его утешаю, говорю, что игрушки точно не взяли. Хотя кто его знает, что там за игрушки. Девица рыдает, что уперли бижутерию. Я по наивности говорю: так это же бижутерия, наплевать и забыть.

— Что вы! — возмущается мама. — У нас вся бижутерия от Сваровски! И мои драгоценности! Мои драгоценности! Как мы теперь будем жить?! И денег совершенно нет!

Ну, мы все прониклись: в самом деле, унесли последнее, гады…

Проходит день. Другой. Завтра уезжать.

Выходим в вестибюль, чтобы поспорить с портье, потребовавшим освободить номера в 10 утра, а уезжать нам в два. И тут появляются наши обездоленные. С огромным пакетом. На девочке новые, безумно дорогие, вышитые, со стразами джинсы от дизайнера.

— Представляете, — объявляет мама, — тут такие скидки! Соболья шубка — всего за восемь тысяч (евро)! И дочке купила джинсы, хотела от другого дизайнера, но размеры уже разобрали…

Немая сцена.

Едем в аэропорт Генуи (два часа в автобусе). Кругом — сгоревшие леса…

С нами сразу три группы, жившие по разным отелям. Среди них оказывается дама из Тюмени, жена богатого нефтяника, недавно перебравшегося в Москву.

Возмущается тем, что на ее размеры в Ницце ничего не купишь (подтверждаю: дамы наших размеров ходят там в ситцевых платьишках до колен, отчего похожи на бедных русских крестьянок).

— Просто мечтаю приехать в Москву, взять карточку «Виза» — вы знаете, что такое «Виза»? И пройтись по бутика́м. Здесь одни чмо, смотреть противно, корчат из себя!

Видели бы вы ту графиню! Описать — перо сломается!

И тут окружающие не выдерживают. Громовой хохот.

И сама не выдерживаю.

— Боюсь, — говорю, — что «Виза» на ваши габариты точно мала окажется. Таким клочком разве такую фигуру прикроешь?

Весь автобус лежал до самой Генуи…

Но самый веселый случай произошел со мной в деревне Левен в 20 километрах от Ниццы. Туда я поехала одна, просто так, посмотреть, уж больно тоскливо было в Ницце. Жара отупляющая. В автобусе кондиционер, а на улице его нет. И я в самом экзотическом виде: линялые голубенькие шортики, футболка и купленная в Москве у бабки цветастая панамка, лихо надетая набекрень. Морда кра-а-а-а-асная, как у Евдокимова. Плюс немалый вес, плюс одышка, короче говоря, Клаудия Кардинале и Софи Лорен в одном флаконе!

Ну побродила я, ничего особенного, одноэтажные домики, зелени много, никаких достопримечательностей… пошла обратно на автобусную станцию. До прибытия автобуса — минут двадцать. Крыши у остановки нет. Чувствую — умираю.

И тут останавливается машина. Высовывается водитель, приятный мужчина лет сорока — прошу это отметить. Дальнейший разговор происходит на смеси франко-английского с примесью нижегородского.

— Мадам… разрешите вас подвезти.

— Нет, — отвечаю, — спасибо, я жду автобуса до Ниццы.

— Но такая жара… разрешите мне помочь, вам тяжело…

— Благодарю, но сейчас придет автобус, и я уеду…

И тут он разражается длиннейшей пулеметной тирадой, из которой я понимаю ровно четверть.

— Но компрене! — отвечаю я. — Что вы хотели сказать, мсье?

И тут он — нет, я не вру, честное слово, хотя поверить трудно — он высовывается из окна с риском упасть, прикладывает руку к сердцу и говорит:

— Мадам, амур? Амур!!!

Первую секунду до меня не доходит.

А потом окрестности деревни оглашает такой… нет, не хохот, ржач, наверное люди тоже стали из окон высовываться. Я умираю от смеха, просто умираю, никогда так не смеялась.

Посрамленный француз садится в машину и уезжает.

Я сажусь в подкативший автобус и тоже уезжаю. А зато там кондиционер…

Занавес.

Эх, не состоялся амур, а теперь жалею. Романтика! Француз! Сорокаградусная с чем-то жара! Голубенькие шортики с панамкой! А я… уж это мое вечное ехидство!!!

Зато отдохнула, что уж говорить…

3. ВОЛШЕБНАЯ СИЛА ИСКУССТВА

Опять возвращаемся в Англию. Путешествие другое: Англия — Шотландия — Уэльс. Прилетаем в Англию, едем в Кембридж, потом почему-то в Лондон, подбирать прилетевших позже. Путевка опять недешевая, и, как следствие, простых людей двое — моя приятельница и я. Остальные — пальцы веером, и разговоры исключительно о том, кто круче. Круче — мы с подругой. Потому что догадались забронировать два первых места. Остальные не могут понять такой несправедливости и громко высказывают свои претензии. Нам, естественно, — бара-бир. Одна дама, тут же прозванная Красной Шапочкой, громко демонстрирует знание английского, изгаляясь над водителем и всеми, кто встретится на пути. Я хихикаю. Про себя. Но молчу и изъясняюсь исключительно на родном языке. Через несколько дней, случайно услышав, как я что-то прошу у портье, одна из крутых потрясенно восклицает:

— Так вы тоже английский знаете! Почему же молчите?

Тут чаша моего терпения переполняется, и я обещаю именно с ней общаться исключительно на английском…

Приезжаем в Лондон за отставшими, и вдруг та же самая дама громко охает:

— Ой, братки идут!

Этот же момент, моя приятельница вторит почти в унисон:

— Братки — это к нам?

К нам. Трое в кожаных куртках и спортивных штанах. Двое — то, что называется бойцами, а вернее, сявки и шестерки. А вот третий… у него все университеты на лице прописаны. Не бандитское лицо. Совершенно. Но все понятно сразу. Очень жесткое. Пожалуй, красивое. Мужское. Глаза… неприятные.

И сявки боятся его как огня. Только что в ноги не кланяются.

Едем. Ведут себя братки смирно. На задних сиденьях водку пьянствуют и девиц из группы тискают. Девицы и рады. Но ни с кем больше не заговаривают и никого не трогают. Все идет чередом. Братки пьют, остальные сметают с прилавков все, вплоть до волынок и килтов. Дама показывает мне сувенирную клетчатую кепку с приклеенными рыжими волосами. Короче — гуляй, Сибирь. Москвичи — только мы двое. Остальные — опять нефтяники. Везет же!

Ну колесим мы, колесим и уже под вечер приехали в Ливерпуль. Дождь накрапывает. Темно уже. Но решили повести нас по боевым местам битлов. Какие-то подвалы, где они выступали. Есть большая галерея-музей, но она уже закрыта. Мы к битлам равнодушны и решили погулять по городу. Повернулись, идем мимо одного из подвалов — навстречу выскакивает старший, тот самый, закаленный в бандитских разборках. И почему-то видит меня, хватает за руку и только на грудь не падает.

— Представляете! — кричит. — Это что? Это как? Ни магнитов, ни буклетов, ни книг! Я сюда только для этого ехал! Понимаете, я битлов люблю! Всю жизнь мечтал!

Вот. Несмотря на свой бесконечно длинный язык, тут я лишилась дара речи.

— Видите ли, — выдавливаю, — я не разделяю вашего увлечения. Я поклонница Элвиса Пресли.

— Тогда вы тем более должны меня понять! — восклицает он и при этом трясет мою руку. Словно оторвать хочет. Я обалдеваю во второй раз.

— Понимаю, — говорю, — и очень вам сочувствую.

Осторожно освобождаюсь, и мы идем гулять. И что вы думаете? На следующий день он не поехал по Уэльсу. Взял такси (!!!), вернулся в Ливерпуль и там нагрузился битловской параферналией под завязку.

Вот вам и сила искусства!

И еще очень хочется рассказать о том, как в Великобритании сохраняют свое наследие. Не рушат. Не сносят. Наоборот, каждому интересно побывать в валлийской деревне с самым длинным названием. Выговорить его невозможно: язык тоже валлийский. Но встречают, ставят почтовые штемпели на открытки, гордятся своей деревушкой, известной с X века…

А еще одна деревня на границе Англии и Шотландии называется Гретна-Грин. В XVIII—XIX веках это название гремело на всю страну. Когда вышел закон, разрешающий браки исключительно с согласия отца или опекуна, сюда стали стремиться все влюбленные, потому что в Шотландии для вступления в брак достаточно было назвать друг друга мужем и женой в присутствии свидетелей. Брачующиеся брали друг друга за руки над наковальней, стоявшей на перекрестке пяти дорог. Венчал их кузнец. И поскольку Шотландия была частью Англии, брак считался законным. (В самой Шотландии можно было даже заключить брак на определенное время, влюбленные перепрыгивали через метлу.) К концу XVIII века вышел закон, согласно которому влюбленные должны были прожить в Шотландии две недели. Но это никого особенно не расхолодило. Вначале подобные браки можно было заключить и в лондонской долговой тюрьме Флит, весьма достоверно описанной Диккенсом в романе «Крошка Доррит», но мошенники так повадились умыкать богатых наследниц, что очень скоро такие браки запретили.

А Гретна-Грин жива до сих пор. И наковальня тоже сохранилась. Очень многие шотландцы приезжают сюда, чтобы перед официальным заключением брака повенчаться над наковальней… Я сама видела такую свадьбу.

Подумать только, никто не догадался снести кузницу! И не срыть деревню только потому, что проклятые англичане годами ездили туда венчаться!

Уважение к своему прошлому — залог крепкого будущего…

4. А Я ИДУ ТАКАЯ В ДОЛЬЧЕ & ГАББАНА

Перед тем как написать все это, должна поклясться, что все написанное — абсолютная правда, от слова до слова. Ну что поделать, если я — что-то вроде Эркюля Пуаро и Шерлока Холмса, в том смысле, что кого подстерегают преступления, а меня — приключения. Это приключение — смесь трагического, комического и таинственного. К сожалению, тайна так и осталась тайной.

Итак, собрались мы с приятельницей Аллой в путешествие по Северной Италии. Почему по Северной? А в Южной мы уже были. И нужно сказать, остались вовсе не в восторге от тамошнего народа. Оказаться в неореалистическом фильме — удовольствие невеликое. Итальянцы очень экспансивны. Как-то, правда, в Лондоне в вагоне метро я сидела, а вокруг стояли молодые итальянцы, которые в пять минут довели меня до морской болезни. Поскольку орали и размахивали руками. Второй раз меня довели, когда мы на кораблике плыли из Маленькой Венеции — это такой район в Лондоне — в зоопарк. Там резвилось итальянское дитя, а родители попеременно вопили на него, шлепали и целовали. Уффф, всю поездку испортили.

Про достопримечательности Южной Италии говорить не буду. Уже переговорено сотни раз. А вот воровство там — просто феноменальное. Не дай бог нести сумку обращенной к мостовой — вырвут скутеристы. В нашей группе обокрали четверых. Только у одной не удалось вырвать сумку. В номере ничего не оставишь — сопрут. В метро воруют, как нанятые… Окружают жертву и не выпускают, пока не вытащат кошелек.

И Помпеи. Я тыщу раз прокляла себя за то, что туда пошла. Там страшно. Дороги вымощены гигантскими каменными блоками, если нога между ними попадет — перелом обеспечен. Нужно следить за группой: потеряешься — не выйдешь сама, а народу там полно. А хуже всего — дух смерти, который так и не выветрился за многие века. Там бродят неупокоенные души, назовите это суеверием и глупостью. Я там задыхалась. А остальные туристы — ничего. Даже фотографировали гипсовые отливки корчившихся в агонии людей, чему я безмерно поражалась. Впрочем, туристы фотографируются даже на фоне могил, так что чему уж удивляться?

Безработица ужасающая; в Неаполе, например, достигает 60%. Ну, Неаполь — государство в государстве. Там общеитальянские законы не действуют, там правила движения никто не соблюдает, там — неофициальная столица криминала.

Все это нам рассказала гид, но уже в Северной Италии. Экскурсий туда почти не бывает, мы два года ждали, пока группа наберется. Вернее, она набиралась, но до нас. Зато увидели Милан и Геную, и Генуя — это ожившее чудо. Я бы туда еще раз съездила. Там такие дворцы! Там скрипка Паганини… там его родина, которая от него отреклась. Там собор, в котором хранятся драгоценнейшие христианские реликвии: волос Богородицы, блюдо, на котором лежала голова Иоанна Крестителя, гвоздь Креста Господня — генуэзцы были богатыми банкирами и много жертвовали на церковь. Им ничего не стоило выкупить святыню.

Вот опять я разболталась, но очень хочется рассказать, сколько всего удалось увидеть.

Итак, нам все-таки удалось поехать в Северную Италию. И только по приезде мы поняли, почему в прошлый раз мы не попали в группу: оказалось, что москвичей, кроме нас с Аллой, почти нет. Еще два-три человека. Остальные — петербуржцы. Прилетели другим самолетом. Они в основном и интересуются теми местами.

В массе своей — милые, интеллигентные, образованные люди. Если не считать…

Был среди нас молодой человек лет тридцати. Очень воспитанный. Очень несовременный. По-нынешнему, типичный ботан. Сидел он один, через проход от нас, и попросилась к нему в соседки молодая, лет двадцати пяти, девушка. Миловидная. Но странно одетая — в длинной старушечьей юбке и темненькой блузке с оборочками. Села она с краешку, и мы еще переглянулись, решили, что, может, что и завяжется.

Рано решили…

Девушка отловила сопровождающего и стала расспрашивать, когда мы будем в Милане, поскольку она специально едет закупиться у Дольче-Габбаны. Что просто мечтает ходить в их шедеврах и денег на это у нее хватит с избытком.

У нас таких целей не было, поэтому мы слушали вполуха, но смысл уловили.

Наутро мы увидели удивительную картину. Девушка уже сидит у окна, с пакетом в руке. И время от времени к этому пакету прикладывается. И тут мы понимаем, что в пакете — бутылка, ясно с чем.

Так продолжалось всю дорогу. Во время экскурсий она была со всеми, в свободное время — исчезала. Ночами — бродила по отелю, стучалась в номера и плела что-то бредовое. Выяснилось, что она прилетела с петербуржцами в таком состоянии, что встречающая дама поручила одной из них проследить за ней и усадить в автобус. С тех пор девушка считала эту несчастную чем-то вроде личной няньки и не давала ей ни жить, ни дышать. Под конец женщина стала от нее просто бегать!

Вот с того первого дня и прозвали пьянчужку Дольче-Габбана.

Дальше — больше. Приехали мы в Милан не сразу и под вечер. Сбегали в супермаркет, затарились продуктами на ужин и собрались в город: отель был рядом с метро. Вышли мы, а в вестибюле полно народа. Все на прогулку ладятся. И Дольче-Габбана. Пристала к нам, а сама уже лыка не вяжет. Мы кое-как отвязались, поехали в центр. Тут тебе и «Ла Скала», и Миланский собор, рядом с которым нас развели, как младенцев: сунули в руки по кулечку кукурузы, на которую слетелись голуби, да еще потребовали по пять евро. Пришлось заплатить. Продавец еще примерялся нас сфотографировать, но Алла категорически отказалась, иначе ее аппарат бы «уплыл», это как пить дать.

Часов в одиннадцать вернулись. В вестибюле встречает нас Дольче-Габбана, рыдает. И говорит, что все деньги у нее украли. И украл именно сосед по автобусу.

Мы пожали плечами: молодой человек из тех, кто неспособен украсть даже кусочек хлеба из вазочки на чужом столе, но вслух посочувствовали ей и ушли.

После чего целая ночь прошла в скандалах и разборках: окончательно ошалевшая алкоголичка стучалась во все номера и требовала свои деньги. Ее уже посылали открытым текстом. Но действовало это мало.

Наутро выяснилось, что деньги нашлись.

Забегая вперед, должна сказать, что у нее с тех пор последовательно пропадали вещи, деньги, телефоны… вот уехали мы из города, едем-едем — вдруг вопль: пропал телефон или камера и нужно срочно вернуться в отель, чего, конечно, никто делать не собирался. Потом все это так же таинственно появлялось.

Гуляя по Милану, мы набрели на бутик «Дольче-Габбана» и страшно заинтересовались. Особенно пугали цены. И модели тоже не радовали глаз. Но интересно же!

А разгул продолжался. Девица пила уже не скрываясь и бродила с нами как сомнамбула. Но, как ни удивительно, ни разу не потерялась. Когда терзания молодого человека, вынужденного терпеть такое соседство, достигли высшей точки, мы с Аллой подошли к сопровождающему и попросили что-то сделать, поскольку сам бедняга за себя постоять не может.

И тут: внимание!

Ответ сопровождающего потряс нас до такой степени, что мы даже слов не нашли.

— Хорошо вам говорить: поездка кончится, вы ее больше никогда не увидите. А я ее уже в четвертый раз терплю и не знаю, сколько еще осталось терпеть…

На этот раз сцена была не только немой, но и напоминала ту, финальную из «Ревизора». Мы, видать, сильно смахивали на окаменелости, потому что к нам подошли остальные и стали справляться о здоровье.

Нет, посудите сами: девица одета как сельская пенсионерка, едет за Дольче-Габбаной в недешевую поездку. Хлещет спиртное всю дорогу. А потом оказывается, что она регулярно ездит в Италию?!

Авантюрный роман и бразильский сериал в одном флаконе!!!

Посыпались всяческие предположения и версии, но я, как королева любовного романа, осталась при своем: девица — богатая наследница, которую родственники, зная ее порок, отправляют за границу в надежде, что она там сгинет. Помимо денег, которые родственники жаждали получить, она, должно быть, до смерти им надоела…

И так продолжалось до конца поездки.

Хорошо, что мы летели разными самолетами! Потому что я видела ее в аэропорту. Она тенью бродила по залу, а пакета в руках не было только потому, что в аэропорт с бутылками не пускают. Но в дьюти-фри она заходила. Думаю, в Петербурге ее из самолета выносили на руках…

5. ДУХ ОТЕЧЕСТВА

Было это в путешествии по Австрии — Швейцарии. Приключений было немало, а вот самое трогательное.

Дело в том, что я в это путешествие поехала по неопытности. Теперь-то я поехала бы по отдельности в каждую страну. И в Австрию еще, возможно, поеду. Потому что экскурсии в основном были по Швейцарии. Большинство народа ехало автобусом от Москвы. Я летела в Вену, сообразив, что такого просто не вынесу. И еще: поняв, что на Вену дается фактически день, хотя планировалось полтора, вылетела за три дня до общего приезда, с тем чтобы остановиться в гостинице, где собиралась группа.

Время показало, насколько я была права. Потому что, забегая вперед, должна сказать, что на третий день, возвращаясь в отель в половине одиннадцатого, как раз и увидела соотечественников, толпившихся у стойки портье. Автобус, естественно, запоздал, поскольку братья белорусы имеют тенденцию держать на границе автобусы из России по четыре-пять часов.

А так… хозяева гостиницы оказались бывшими нашими, они мне изрисовали всю карту, объясняя, куда как попасть. Кроме того, до метро — рукой подать, до замка Шёнбрунн с зоопарком — две автобусных остановки, по центру ходит трамвай, так называемый маршрут Ринг, нечто вроде экскурсионного автобуса, сойдешь — посмотрел, езжай дальше… Я истоптала все ноги. Я была в знаменитой Опере на экскурсии. Я была в городском саду, где стоит памятник Штраусу, потрясающе безвкусный, потому что позолоченный (!!!). Вечером давались штраусовские концерты, на одном я и побывала. Я была… в Бельведере, соборе Святого Стефана, ела знаменитый захеровский торт (диабета у меня тогда не находили), смотрела на дворцы, разыскала, где продают знаменитую венскую бронзу (бронзовые раскрашенные безделушки, у меня есть одна), была в Хофсбурге и Шёнбрунне, каталась в экипаже под объяснения гида — водителя кобылы и даже, будете смеяться, побывала в знаменитом музыкальном туалете; оказывается, он известен на весь мир, а я наткнулась случайно. Недешевое удовольствие! Зато играют Моцарта… гм… немцы, что с них взять! Ну не немцы, австрийцы, безвкусица та же самая…

Помимо того, что Вена — очень красивый город, очень гостеприимный, очень теплый, я сделала одно личное открытие.

Ненавижу Гашека! Я теперь это точно поняла. Фактически его нигде не знают, кроме Чехии и России. Освободительное движение простив Австро-Венгрии, ну да, ну да. Всю жизнь мы, читая Гашека, презирали Франца-Иосифа и были уверены, что его жену Елизавету патриот проткнул штыком снизу, когда она сидела в туалете… как смешно!!! Ну просто ухохочешься!

Так вот, обнаружила я, что в Австрии просто культ почитания Франца-Иосифа и Сисси, заинтересовалась и стала читать. И вычитала, что Францу-Иосифу фатально не везло в жизни. Он был очень трудолюбив, он хотел для своей страны самого лучшего, был человеком мягким, и добрым, и вовсе не идиотом, каким его рисует Гашек, но… ну не было у него таланта правителя, вот в чем беда. Да еще его мамочка… если бы не она, Сисси, в начале совместной жизни любившая императора, не стала бы путешествовать по всему свету, гоняясь за призраком счастья. И погибла она трагически: шла по набережной Женевского озера, и ее ударили заточкой. Итальянский анархист, который потом сказал, что не знал, кого убил, просто увидел хорошо одетую женщину, и взыграла классовая ненависть. При императрице не было охраны. Одна фрейлина. В Женеве ей поставлен изумительный бронзовый памятник (там, как ни удивительно, не сдают на лом цветные металлы).

Перед этим ей пришлось пережить трагическую смерть сына, покончившего с собой… А, была я в крипте, специально разыскала, сбоку от дворца Хофсбург, бросила цветы на три гроба — подойти нет возможности, они огорожены… Кроме меня, там никого не было, а я помолилась за трех хороших и очень несчастных людей.

Ну вот, устала я, находилась так, что ноги отваливались, купила клубничного мороженого и уселась на бульваре, ведущем к собору Святого Стефана. Травка зеленеет, солнышко блестит, раздражает ужасающий памятник Чуме, вернее, памятник, поставленный в память жертвам эпидемии чумы, но если отвернуться от огромной колонны, можно смотреть на австрийцев, ведущих собачек самых разных пород и беспородных тоже, поговорить с бабушками, коих и там много, даже подремать.

И вдруг… я даже ушам не поверила.

Невидимый оркестр заиграл вальс из «Берегись автомобиля». И до того этот вальс вписался в общий настрой, что все вместе показалось абсолютно родным и знакомым, еще немного — и услышишь русскую речь.

Я еще посидела, отдышалась и пошла разыскивать музыкантов. И точно: парни из Москвы, приехали на лето подзаработать, там и в Германии вообще много русских, а особенно украинских музыкантов. Ну я тоже что могла, то дала, поблагодарила мальчиков и весь остаток дня улыбалась. Что ни говори, а свое!!!

И заодно напишу про Зальцбург, опять же на него дали полдня, нет, нужно обратно в Австрию, так не годится!

Там жил Цвейг…

Там тоннель из растений, тот самый, что снимали в «Звуках музыки». Очень узнаваемо. Там сад гномов. Очень забавные фигурки гномов и гномих… симпатичнейшие букетики из засушенных цветов, сколько лет прошло — а он у меня как новенький… Город просто игрушка, красота невероятная, там бы пожить с месячишко, душа бы очистилась…

6. СТО СОРТОВ ПИВА

Ну где может быть такое? Да в Чехии, конечно.

Чаще всего, собираясь в Чехию, слышишь разочарованное: «Да это народная демократия!»

Снобизм вреден для здоровья, а также для души. Потому что не позволяет соприкоснуться с жизнью, а иногда и с прекрасным.

Я до сих пор не могу отдать пальму первенства в конкурсе «Город мира». Потому что никак не решу, что красивее: Прага или Будапешт. Вот так!

Как всегда, стоит поразиться тому, как бережно сохранен исторический центр. Это только мы Москву потеряли. И Ташкент тоже, кстати. А все остальные свое прошлое сохранили.

Так вот, Прага красива. Красива до боли в душе. Интересно, откуда там брали архитекторов? Они строили ДОМА. Не коттеджи с идиотскими башенками, не коробки, не алюкобондовые крепости — дома. И удивительные замки. Кстати, в которых сохранилось все: мебель, книги, ковры, обои. Замок Глубока-над-Влтавой — копия лондонского Виндзора. Остальные — оригиналы. В замке Сихров нам устроили органный концерт… А мост через Дунай? А собор Святого Вита, где хранится корона чешских королей? Говорят, что если ее примерит не король, примерит не по праву, ждет его конец страшный. Как гауляйтера Гейдриха, скажем.

До сих пор сохранилась отметка уровня воды при разрушительном наводнении еще в XX веке.

Чешские пенсионерки на ломаном русском плакались мне, что жизнь стала совсем плохой, пенсии не хватает даже на оплату коммунальных услуг, не то что при Советах. В этом отношении все — как везде.

В Праге, в бывшем еврейском гетто, родился Франц Кафка. Один из моих самых нелюбимых писателей. Я его творчества побаиваюсь, больное оно. И я успела сходить на еврейское кладбище, на могилу Бен Бецалеля, раввина и изобретателя Голема. Гид рассказывала, что евреям отвели очень мало места и они хоронили своих умерших слоями, один поверх другого, еще, еще выше…

Удивительнейший Карлов мост со скульптурами…

А еще нас возили в Карловы Вары — городок-шкатулку с драгоценностями, по дороге к которому тянутся поля рапса-сурепки. Автобусы там ездят только на рапсовом масле. А машины не допускаются. Город на дне высоких холмов. Наверху жизнь дешевле, но поди туда доберись! Там сохранился дом, в котором жил Петр I. Там вода в речке красного цвета. Если опустить в нее бумажную розу, она через несколько дней покраснеет — столько минеральных солей. Такие розы там продают, но уж очень они некрасивые. Продают в огромных количествах кружки, из которых пьют минеральную воду, и фарфоровые ложечки. Нас гостеприимно пригласили попить из фонтана минеральной воды. Многие отважились. Я воздержалась. Поскольку в СССР продавалась карловарская соль в качестве слабительного, а бегать разыскивать известное удобство в чужом городе — занятие не из занимательных, простите за каламбур.

Удивительные люстры и вазы, россыпь гранатов, ну и, конечно, пиво… Я привезла хрустальную кошечку.

Забыла сказать, что в том путешествии я была одна, в маленькой гостинице, владели которой русские эмигранты. А рядом жили три советских труженицы российской торговли, и нужно же — трезвыми я их не видела. Правда, и пьяными тоже. Вместе мы покупали бехеровку, на мой взгляд довольно мерзостное пойло, но принято его везти из Чехии, вместе с абсентом. Запрещенным почти во всей Европе. Но не в Чехии. Я свою довезла. А они свою приговорили уже к утру. Нет, пиво, скажем, там действительно хорошее. И я его люблю, вообще в привычку вошло — пить за границей пиво. А дома — ни-ни… странно, но факт. Это я к тому, что по дороге в Карловы Вары нас завезли на крушовицкий пивной завод. Наверное, так возят исключительно российских туристов. Перед нами поставили по три бокала. Пол-литровых. Я пригубила один, второй и выпила третий. Темное, очень мягкое пиво. И на этом закончила дегустацию. А мои дамы… ох, даже страшно, сколько пива может поместиться в одном слабом создании.

То же самое произошло и в поездке в Аустерлиц, где Наполеон наголову разбил австрийцев и наших. Там памятник стоит. Никто не рушит, заметьте. Но перед этим — дегустация вина в погребке. На мой взгляд — вино паршивое. Я и не стала. А большинство, не все, конечно, но… интересно, сколько бездарного времени уходит на все это и сколько я могла бы за это время посмотреть сама! Пиво-вино-пиво-вино, ей-богу, впечатление такое, будто здесь — сухой закон и они отрываются, как финны в Ленинграде.

Но пиво таки хорошее. И палачинки — тоже: это такие тонкие блинчики с мороженым, вареньем, взбитыми сливками — радость диабетика…

Но эту поездку мне испортила собственная неосторожность.

Забыла бросить на пол полотенце в ванной. Ступила на мокрые плитки, поскользнулась и грохнулась на спину во весь рост. Хорошо, жива осталась и ничего не сломала. Но с коленкой что-то стряслось — ходить не могу. А днем экскурсия…

Словом, рискнула я и позвонила в Москву по страховому полису. Мне ответили. Попросили прислать по факсу копию полиса (застрахована я была на 30 тысяч долларов). Послала. Позвонили, сказали, что за мной сейчас придет такси и водитель меня отвезет в больницу. Объяснили, что все расходы, включая звонок, мне возместят в Москве.

Приехал водитель. Сказал, что у меня очень хорошая страховая компания, солидная. Отвез меня куда-то на окраину города в громадную больницу. Повел меня в отделение для иностранцев. Там меня направили к хирургу; заметьте, все разговоры — только на чешском, никто, кроме водителя, русского не знает, английского тоже. Водитель, как мать родная, отвел меня к хирургу, посидели мы в очереди часа полтора, потом на рентген — еще 40 минут, потом снова к хирургу, еще час, а счетчик-то… я уже и не волнуюсь, окаменела от ужаса. Хирург сказал, что у меня ушиб, но я-то знаю, что не ушиб, а сильнейшее растяжение, что ничего серьезного, но болеть будет. Нашлепал какой-то мази из большого пластмассового ведра, от которой боль тут же прошла, сделал тугую повязку. И отпустил с миром.

Водитель спрашивает, куда. Я говорю — на метро «Малостранска», скоро экскурсия.

Он отвез, я спрашиваю, сколько должна. Он мне отвечает: поездка туда и обратно — 700 крон. Это примерно 700 рублей. Я обалдеваю. Провозился он со мной часа четыре, а денег фактически просит за туда-обратно, и не более того! Я даю тыщу, говорю, сдачи не надо. А он мнется: мол, вам эти 300 крон не оплатят. Я машу рукой, по приезде в Москву мне возмещают 160 крон за звонок и 700 за такси. Возмещают без слов. И еще раз говорят, что в таких случаях ничего иного, кроме как звонок в Москву, делать нельзя. Иначе я ничего не получу, а денег потрачу уйму.

С тех пор я свято верю в силу страховки за границей. Конечно, ничего такого у меня не было, кроме последствий собственной глупости, но хоть ума хватило посмотреть в полис!!!

И да послужит это уроком всем начинающим путешественникам, и опытным тоже!

Да, а мазь в Чехии действительно чудодейственная. Желтенькая такая. От ушибов. Я благополучно доходила с ней до конца экскурсии, купила в аптеке такую же и улетела в Москву без приключений. Берите на заметку!!!

7. НЕ ВЕРЬТЕ КЛАССИКАМ!

Ой, не верьте… Иначе будете жестоко разочарованы. Классики — они такие. Гении, голова в облаках, фантазии море, воображение безудержное, словом, что написано пером…

«Прежде всего — чтобы ограничиться наиболее яркими примерами — следует указать, что вряд ли в истории архитектуры найдется страница прекраснее той, какою является фасад этого собора, где последовательно и в совокупности предстают перед нами три стрельчатых портала; над ними — зубчатый карниз, словно расшитый двадцатью восемью королевскими нишами, громадное центральное окно-розетка с двумя другими окнами, расположенными по бокам, подобно священнику, стоящему между дьяконом и иподьяконом; высокая изящная аркада галереи с лепными украшениями в форме трилистника, поддерживающая на своих тонких колоннах тяжелую площадку, и, наконец, две мрачные массивные башни с шиферными навесами. Все эти гармонические части великолепного целого, воздвигнутые одни над другими и образующие пять гигантских ярусов, спокойно развертывают перед нашими глазами бесконечное разнообразие своих бесчисленных скульптурных, резных и чеканных деталей, в едином мощном порыве сливающихся с безмятежным величием целого. Это как бы огромная каменная симфония; колоссальное творение и человека, и народа, единое и сложное, подобно Илиаде и Романсеро, которым оно родственно; чудесный итог соединения всех сил целой эпохи, где из каждого камня брызжет принимающая сотни форм фантазия рабочего, направляемая гением художника; словом, это творение рук человеческих могуче и преизобильно, подобно творению бога, у которого оно как будто заимствовало двойственный его характер: разнообразие и вечность».

Это цитата из «Собора Парижской Богоматери». Там еще много таких. Ну я и… громада собора, мрачные горгульи, лабиринты внутренних переходов — словом, величественное зрелище, увидеть которое во времена оные я даже не мечтала.

Наш приезд в Париж был отмечен многими невезениями — бывает такое; скажем, мы были в Эдинбурге, и я увидела знаменитый дворец Холируд, где до сих пор сохранились вещи, принадлежавшие Марии Стюарт. А во второй приезд его увидеть не удалось, там гостила какая-то важная персона. Моя приятельница, которая тоже была в Эдинбурге во второй раз, пожаловалась, что и в первый приезд ей не удалось увидеть дворец… бывает, к сожалению.

А мы не посмотрели знаменитый Реймсский собор, где короновались французские короли. Поздно приехали. Только снаружи осмотрели. А когда оказались в Париже, где должна была состояться автобусная экскурсия, оказалось, что в тот день чествовали победителей гонки «Париж — Дакар». Движение было заблокировано — не до экскурсии.

Тогда я пошла на метро. Па-а-а-адумаешь, сама доберусь. Чем хорошо парижское метро? Да тем, что на каждую достопримечательность есть своя станция. Станции коротенькие, можно купить билеты и обойтись без всяких экскурсий! Центр Парижа невелик, ножками-ножками плюс метро.

Добралась я до острова Сите, как же — собор Парижской Богоматери.

Выхожу.

Первое, что я вижу, — небольшое, невысокое по меркам соборов, желтенькое (!!!) здание, видимо обработанное пескоструйкой… ох… Нет, горгульи присутствуют, врать не буду, но общий вид!!! Какая там мрачная громада. Нечто вполне уютное на вид.

Такого удара я не ожидала. Возможно, если бы я сначала не увидела Кёльнский собор — вот уж действительно мрачная громада, совершенно подавляющая человека. Рядом с ним чувствуешь себя ничтожной песчинкой, которую Бог не придавил потому, что до тебя еще очередь не дошла. Или Севильский собор с его безумной варварской роскошью. Или собор Святого Вита… да много их было, но это…

Я просто растерялась от неожиданности. Вот это — то, о чем писал Гюго?

Чувство такое, что тебя незаслуженно обидели.

Даже сейчас оно меня не покидает.

Кстати, не так давно я была в гостях у своего друга Улугбека Шаматова. Он тоже учился в сорок третьей, только четырьмя классами ниже. Молодой еще!

Разговорилась я с его одноклассницей. Она рассказывает, что была в Париже, и восклицает:

— Представляете, а собор-то! Маленький, желтенький, совсем не такой, как я представляла.

Ну да, совершенно моими словами. И впечатление то же самое…

А второе разочарование было столь же жестоким, а впечатление — абсолютно таким же.

Я, как известно, натура романтическая. И Байрона люблю. И стихи его читала. Хотя он сейчас уже совершенно не в моде, увы… но я тоже человек в этом отношении немодный.

Итак, «Шильонский узник».

Поэма, основанная на фактах. О том, как некий Бонивар, аббат-настоятель одного из женевских аббатств, был заключен в этот замок по приказу Карла Савойского, а через два года жители Берна осадили замок и освободили Бонивара. Два дня Байрон и Шелли прожили в расположенной рядом деревушке, а потом Байрон написал поэму о несчастном узнике, страдавшем в сырых подземельях…

Кстати, правильно не «Шильон», а «Шийон». Но это на совести переводчиков :))

Расположен замок на берегу Женевского озера, на полпути к городу Монтрё, в котором жил и умер Владимир Набоков, записывала свои песни группа «Квин», где отдыхали Чайковский и Стравинский… Я сфотографировала памятник Набокову в вестибюле отеля, где он жил, и памятник Фредди Меркьюри. А вот памятник Рэю Чарльзу не успела. Удивительно живописный город!

Так я о замке. Сырые подземелья… узник…

Ага. Уютный, небольшой, некоторые богатые дома и побольше бывают, вид самый домашний, главное — подвал… пардон, подземелье, конечно, малоприятное, но я почему-то сильно посомневалась, что там кого-то держали.

Единственное, что мне показалось интересным: все колонны подземелья исцарапаны именами. Типа «Тут был Вася». И там, под стеклышком, имеется собственноручный автограф Байрона, вот от этого я просто задрожала.

А Бонивар… его, скорее всего, держали наверху… Словом, не верьте классикам: воображение уносит их, а следовательно, и читателей слишком далеко. Отчего потом читателей ждет жестокое разочарование. Оби-и-и-и-идно!!!

8. ВЕЗЕТ ЖЕ ИНОГДА!!!

Бывает, что и везет. Бывает, везет на гидов. В Португалии у нас была девушка-гид, лучше которой я в жизни не встречала. Умница. Молодая. Диссертацию пишет про Португалию. Столько всего знает! Не только историю, но и обычаи, и флору, и национальную еду. Никогда не забуду, как она где-то раздобыла плоды земляничного дерева и показала нам. И кору пробкового дерева. Пробка таки натуральная. И как покупала на всю группу национальные пирожные с заварным кремом. Я столько всего узнала, дай ей бог счастья!

Очень хорошие гиды были в Чехии.

Но есть и настоящее везение, как жемчуг в пыли найдешь! Никогда бы нас туда не завезли, ясно дело — маршруты стандартные, да «несчастье помогло». И все потому, что туристов много, а мест на всех не хватает!

Первый раз случилась накладка, и в мадридских отелях не хватило мест. И отвезли нас за 50 километров от Мадрида в маленький отель в Эскориале. Собственно, в Сен-Лоренсо-дель-Эскориале, крошечном городишке, возникшем рядом с монастырем, дворцом и резиденцией короля Испании Филиппа II. Того самого, о ком так уничижительно пишет Шарль де Костер в «Тиле Уленшпигеле». Мужа Марии Тюдор Кровавой, дочери Генриха VIII. Того, при котором инквизиция расцвела пышным цветом, а мавры были окончательно изгнаны из Испании…

Вот переночевали мы, а утром сказали, что если соберем деньги, хозяин отеля устроит нам экскурсию. Мы, конечно, обрадовались.

Монастырь Святого Лаврентия, основанный королем.

Необыкновенно строго геометрический сад. Все кусты низко подстрижены, порядок невероятный.

Мрачная громада дворца из серого гранита — должно быть, и фонит же! Резиденция короля — скромнее некуда. Маленькие комнатки, беленые стены, правда, картины потрясающие! Прошли мы по дворцу и спустились в Пантеон. Там хоронили всех королей начиная с Карла V, отца Филиппа II. Пантеон находится под землей и облицован зеленым и розовым мрамором. Что-то вроде полок, на которых стоят зеленые мраморные гробы с позолоченными украшениями.

Роскошь совершенно варварская. Наверху — могилы членов королевской семьи с удивительными памятниками белого мрамора. Странные люди: жить в клетушках и устраивать такие пантеоны. Впечатление ошеломляющее!

А на обратном пути мы свернули к могиле Франко с гигантским памятником. Говорят, сейчас по всей Испании сносят памятники генералу. А ведь если разобраться, да, он фашистом был, как и Салазар, диктатор Португалии. Так Франко 40 тысяч евреев спас, переправил в нейтральные страны, а уж скольким убежище дал… в отличие, кстати, от Англии, воевавшей против…

Салазар, заключивший союз с Гитлером, спас этим Португалию от оккупации. Ни один немецкий солдат не ступил на ее территорию. Через Португалию шел поток беженцев. По сию пору португальцы соблюдают установленное Салазаром правило: на первом месте Бог, на втором — семья. Разводов там почти не бывает.

Так что теперь к термину «диктатор» я отношусь далеко не с тем осуждением, как раньше…

Ну а второй раз мне повезло в Швейцарии. Приехали мы в Люцерн — небольшой город с совершенно удивительной башней и крытым мостом. Собственно, мостов было два. Но один сгорел, к моему величайшему сожалению, потому что под крышей висят картины средневековых художников. С обеих сторон каждой перегородочки. Числом около пятидесяти. Очень интересная старинная башня. На старых домах, которые никому в голову не приходит рушить, — целые картины, обозначающие предназначения дома. Лепнина. Участок средневековой стены, так и оставшийся нетронутым, с восемью башнями. Три из них имеют право отзванивать каждый час на минуту раньше всех остальных. Музей. Скульптура знаменитого датского скульптора Торвальдсена «Умирающий лев», памятник швейцарским гвардейцам, погибшим при осаде французского дворца Тюильри.

Все это мы посмотрели, но при этом приходилось пробираться по городу через толпы праздновавших — мы приехали в День города. Ну и та же история — нет мест в отелях.

И повезли нас в горы, в дорогой, очень дорогой отель Paxmontana.

Вот он, этот отель, в горах. И ведет к нему увитая диким виноградом галерея. Машина не проходит, вещи везли на большой ручной тележке. Отель выстроен в стиле модерн, моем любимом, и уж точно нам не по карману. Цены колеблются от 120 до 350 долларов за ночь. Воздух удивительный, хоть стаканами пей. Кроме того, мы приехали в день местного святого Николауса, того, что предсказал, что Швейцария пойдет по пути нейтралитета. Был крестный ход. Вечером я долго бродила по отелю. Обставлен он мебелью начала века. Розовый кабинет, серебряный кабинет… в номерах книга с фотографиями владельцев отеля и записями о почетных посетителях. В числе которых оказался и небезызвестный В. И. Ленин. Ему, как выяснилось, отель был по карману.

В пять утра мы пошли бродить по окрестностям. Спустились к роднику, умылись, водички напились, сходили наверх в церковь, помолились. Погуляли по лесочку. Хорошо как! Лето, а холодно! И вот это ощущение холодного вкусного воздуха осталось со мной навсегда. Такая красота, такой необычайный отель, подобного которому я не видела и вряд ли увижу… Большое счастье, поверьте!

9. ГНЕЗДО РАЗВРАТА

Вспомните, куда раньше стремился советский человек, выбираясь за рубеж?

Ну конечно, на стриптиз. Всякими правдами-неправдами. С недреманым оком, в компании или без. Ну человеческая натура такая: как запрет — тут же необходимо нарушить!

Я была в Амстердаме, когда уже никто никому ничего не запрещал. Жили мы около большой синагоги, считай в самом центре, рядом же большой блошиный рынок, а что еще восточному человеку надо? До цветочного можно пешком дойти, правда время цветения тюльпанов прошло, зато подсолнухов сколько угодно, особенно красиво, когда на баржах-квартирах цветут. Кстати, жить на барже — удовольствие из дорогих. На улицах знакомый запах «плана», кафе-шоп с конфетами и печеньем с травкой, но сказать, чтобы разгул преступности, — не скажу. Гораздо больше неприятностей доставляли велосипедисты: для них сделаны специальные дорожки, и если не следить, могут сбить велосипедом, а мы следить за велосипедистами не привыкли, там они короли, а у нас в загоне…

Мы с еще одной дамой сходили в музей Ван Гога, научила она, спасибо ей, смотреть картины Ван Гога. Только издали, ни в коем случае не приближаться.

Совершенно другое впечатление. Сходили в Рейксмюсеум, Рембрандта посмотреть. Кстати, вот по пути туда я увидела редкое зрелище: уличный ансамбль казахов в национальных костюмах.

Покатались по каналам. Голландские каналы, в отличие от венецианских, не производят впечатление сточных ям и помоек. Дома тоже стоят на сибирской лиственнице.

Съездили в Дельфт — город, где производят фарфор и фаянс с рисунками, типа нашей Гжели, в Гаагу, где самым ярким впечатлением остались селедка с уличных лотков, вкуснее селедки на свете нет, и цапля, живущая в канале и ничего не боящаяся. Канал рядом с парламентом, и селедка там же. Вот она и члены парламента ежедневно там обедают. Я к ней с камерой, она даже ухом не ведет! Обнаглела дальше некуда.

Кстати, насчет членов парламента и правительства: все ездят на работу не в бентли, как можно бы ожидать, и не с мигалками, и не с перекрытыми шоссе, а на велосипедах в общей массе… Что тут скажешь? Заграница, где им до наших чиновников!

Ну вот, а потом решили мы сходить, естесно, в квартал красных фонарей. Наивности нашей не было предела. Мы почему-то решили, что туда можно попасть в любое время, и пошли днем. Не нашли. А нашли дом Рембрандта. Случайно, но очень обрадовались. Однако вернулись ни с чем. Нас тут же подняли на смех и объяснили, что нужно идти, когда стемнеет. Организовалась группа в составе четырех женщин и одного мужчины, нашей защиты и опоры. Как оказалось, мужчина таки был защитой и опорой, потому что обладал топографической интуицией, в отличие от моего кретинизма. Он нас и вывел в нужное место. Квартал действительно квартал, но такие же дома были и на улочке, в которую он упирался. Какие дома? Высокие. Со стеклянными окнами-витринами, в которых сидят женщины. Всех цветов кожи, на любой вкус. Если к женщине заходит клиент, окно немедленно задергивается шторой. Фотографировать запрещено. Из соображений безопасности клиентов, чтобы исключить возможность шантажа. Я, правда, сделала несколько снимков, и даже получилось. Все очень пристойно, полиции не было видно, только когда один из прохожих затеял пьяный дебош и стал орать, немедленно появилась полиция, и его увезли. Признаков откровенного разврата два: фонтанчик в виде мужского достоинства — пардон — и музей эротики, но механическая кукла на велосипеде (подробности опускаю) отбила всякое желание туда идти.

Погуляли мы. Там туристов много, всех тянет в гнездо проституции. В окнах объявления на английском. Предлагается секс втроем, а также нетрадиционный, с женщиной. Клиентов немного, правда, и день будний. В общем, отлаженный бизнес. Ску-у-у-у-у-у-у-учно жить на этом свете, господа!

И пошли мы домой, совершенно разочаровавшись в гнезде мирового разврата. Думаю, и в Гамбурге то же самое. Потому что в Париже жила я прямо посеред гнезда еще одного разврата, на Пляс Пигаль, и что? Разве что по ночам открывались щиты с порноснимками, а днем это запрещалось. А по углам, как в фильмах тридцатых, стояли дамы… смотрится экзотикой, но не более того.

Правда, скучно! Или это у меня извращенное безразвратное сознание?!

А меньше нужно книг переводить! С эротическими сценами. Тогда и тошнить не будет!

10. ВСЯ НАША ЖИЗНЬ — ИГРА?

Ну не дала мне природа игорного азарта! Ну не игрок я, не игрок.

Да, я с почтением читаю о такой умной игре, как покер, вполне сознавая, что для настоящего мастерства требуется математический ум.

А у меня его нет, ага!

И вообще за всю свою жизнь я овладела одной универсальной игрой. В дурака. Ну, двадцать одно не считается. Чо там, чистое везение.

Лото. Вот лото я в детстве любила. Собирались мы у нас дома большой дворовой компанией. Дети и взрослые. Бочонки вынимались из ситцевого мешочка. 11 — «барабанные палочки». 90 — «дедушка»… Главное — иметь много-много копеечек. Три и пять копеек разменять очень трудно. Иногда копейки заменялись бумажками с надписью «1 коп.» Джек-пот, по-тогдашнему «котел», мог составлять до 30 копеек! Сумма! (Речь идет о времени до реформы 1961 года.)

Шашки.

Уголки.

Наверное, все.

Ну, в те и гораздо более поздние времена о казино, рулетке и прочих символах буржуазного разложения мы только читали, и все это казалось чем-то таким далеким и нереальным. То есть вроде оно существует, но никто из знакомых этого не видел. Собственно, и, скажем, Лондон тоже вроде бы есть и считается столицей Англии, а кто в нем был? А? То-то и оно…

Сознаешь его наличие, но весьма туманное и очень-очень нереальное.

Ну а когда настали новые времена, и казино усеяли Москву и остальные города, и не было поселка, в котором не стояли бы игровые автоматы, мне в голову не приходило туда пойти. Где я и где казино?! И откуда у меня деньги, вечернее платье, бриллианты и кадиллак, чтобы в это казино меня пустили? Да если честно, и не тянуло. Обстановка не та… И играть совсем не хотелось, даже на автоматах, хотя тогда они стояли во всех магазинах. Стоило взглянуть на несчастных старух и стариков, которые просаживали жуликам все пенсии. А на Ленинградском вокзале стоял автомат «Скачки», потом о нем даже по телевизору говорили как о примере наглого лохотрона. Я сама едва не стала жертвой лохотрона-лотереи. Вроде выиграла. Потом мне говорят, что кто-то тоже выиграл и нужно поставить еще деньги, чтобы стать победителем. Тут я мгновенно отрезвела. Сказала, что денег нет, и ушла.

Ну а когда настали более цивилизованные времена, занесло меня в Ниццу. Оттуда до Монте-Карло на автобусе рукой подать. Минут сорок, кажется. Вообще, для всех планировалась ночная экскурсия, именно в то самое знаменитое казино. Но мы собрались небольшой компанией и поехали сами, потому что ночью, кроме как в казино, никуда не попадешь, смысл какой?!

Поехали мы днем и сразу пошли во дворец князей Гримальди. Жаль, что там запрещают фотографировать. Даже во дворе. Я попыталась, но меня вежливо предупредили стражники.

А дворец красивый. Портреты и бюст несчастливой кинозвезды, а потом княгини Грейс Келли. Почему-то очень ее жаль. Не так все красиво, как кажется со стороны…

Зато прекрасный фарфор, ковры и обстановка.

А потом, естественно, пошли в аквариум и музей Жака Ива Кусто, это одно здание.

Улицы, как во многих южных городах, узкие, идут в гору, вымощены брусчаткой.

Сели на автобус, добрались до казино.

Автоматы — в отдельном помещении. Я впервые в жизни взяла две фишки на пять евро, с позором проиграла обе и пошла в казино. Для входа нужен паспорт. Его копируют, и твои данные навсегда сохраняются в анналах казино. Хорошо, что паспорт всегда при мне!

Вход 10 евро, самая дешевая фишка — столько же. Прошу заметить: никаких вечерних платьев, я даже шорты на мужчинах видела. Роскошь роскошью, но, на мой взгляд, довольно поблекшая.

Увы, мне вообще редко везет, и тут не исключение. Это я по минимуму сразу просадила 25 евро! Не-е-е-ет, не олигархи мы!

В общем, ушли, погуляли по городу и поехали домой. Зато я получила право с гордостью объявлять, что в пух проигралась в ТОМ САМОМ КАЗИНО!

А те, кто поехал туда вечером, рассказывали потрясающие истории о выигранных одним из наших 300 евро.

Но кто знает, куда тебя занесет судьба?

Вот и меня в Монако занесла судьба еще раз, о чем в следующем рассказе.

11. О СОЛЕ МИО!

Каждый год в очередной поездке я даю страшную клятву: никогда больше! НИ-КОГ-ДА-А-А-А-А-А!

Старая больная женщина, которой давно пора бы дома сидеть! И лапы ломит, и хвост отваливается, и шерсть клоками лезет…

Но год проходит. И у моей подруги Аллы грядет очередной отпуск.

— Куда едем? — спрашивает она в лоб. (Алла у нас бухгалтер. Женщина строгая, серьезная и прагматик. То есть полная мне противоположность.)

— Да я… да мы… да вы… — мямлю я. — Ноги… спина… и вообще…

— И вообще, мы едем. Совесть иметь надо! Подруга ты мне или ехидна?!

И после этого кому захочется быть ехидной? Кроме того, если честно признаться, у меня уже начался зуд дальних странствий. Очередной приступ. А ЭТО мы еще не… и ЭТО не… и ЭТО…

Поэтому я позорно капитулирую. Начинаются поиски объекта.

На сей раз поисков не было. Потому что поездка в Северную Италию сорвалась в прошлом году. Не набралась группа — такое бывает: маршрут немного нетрадиционный, не включает Рима, Неаполя, Пизы и т. д. Там мы уже были. Нас интересовал север.

Тогда пришлось спешно лететь на Мальту. Чтобы не пропал Аллин отпуск.

Зато в этот раз все срослось. Слава богу, ненавижу менять планы в последний момент.

Документы, как всегда, получены в предпоследний день. Это у нашего сурового постсоветского туризма фишка такая. Одна из многих. Просто поразительно, как это еще люди ездят за границу при таких условиях. Должно быть, дорвались. Потому что любая поездка бывшим советским обходится где-то на треть дороже, чем, скажем, немцам или американцам. Проверено! При этом экскурсии у них интереснее, содержательнее, условия проживания комфортнее и т. д. Тоже проверено… Но делать нечего: приходится довольствоваться тем, что есть.

Итак, мы летим. С опозданием всего на час. Это для чартерного рейса, считай, тьфу, семечки. В тот раз я сидела в Домодедово четыре часа. И мрачно предсказываю, что на обратном пути в аэропорту Римини начнется страшная толкучка, когда у паспортного контроля или у стойки регистрации сойдутся пассажиры с трех рейсов одновременно! Вот это да, испытание очень даже нелегкое. Плавали, знаем. Потные, разгоряченные люди, и безнадежная очередь. И три-четыре часа задержки. Но это через неделю. А пока — мы летим!!!

Главное правило туриста, решившего посетить Италию, Испанию и отдельно Сицилию, хоть это и есть Италия: осторожность, осторожность и еще раз осторожность. Никаких ценностей в номере не оставлять! Лучше и в сейфе портье не оставлять: всякое бывает. Носить при себе в кошельке на шее или поясе деньги и паспорт. И обязательно — документ о страховке. НИКОГДА не носить сумки «лицом» к мостовой. Только так, чтобы они были обращены к стене. Иначе рискуете очень. И вообще, в сумку лучше не класть что-то важное и дорогое. Потому что сумки рвут не только скутеристы, но и просто бандиты на улице. Я сама была свидетельницей не менее пяти случаев. Вырвали сумки в Барселоне и Палермо, пытались вырвать — Флоренция и Севилья. Украли деньги из номера: Рим.

Простите за отступление, но предупредить-то нужно!

Прилетаем. Встречают. По идее и согласно программе должны везти в Сан-Марино, карликовое государство, торгующее без налогов и пошлин. Не везут. Развозят по гостинцам Римини. Тех, кто на отдых, — первая линия отелей. Нас тоже привозят к морю, но уже в 15 километрах от Римини. Неважно. Ночь переночевать — и в путь. Долго гуляем по набережной. Суем носы в сувенирные магазинчики, запасаемся водой, скука смертная, день потерян. Постсоветский туризм во всей красе…

Наутро будят в семь, завтрак в половине восьмого, отъезд в восемь. Едем. Я, по приобретенной годами привычке, немедленно закрываю глаза и уже ничего не слышу. До Венеции — почти четыре часа. В Венеции мы уже были. Я — весной, когда народу было мало. Алла — летом, но утверждает, что народу тоже почти не было. В этот раз — кошмар и давка. Ну мы, понятно, по делам к тете, а куда остальные?!

В Венецию нужно добираться катером. По прошлому опыту знаю, что прикормленные гиды сразу ведут туристов в стеклодувную мастерскую, где наивные туристы покупают дорогое муранское стекло. Сразу предупреждаем, что в мастерскую не идем. И во Дворец дожей — тоже. Но про дворец я расскажу, потому что хорошо его помню.

Вся Венеция стоит на сибирской лиственнице, не гниющей, а только каменеющей с годами. И не лиственница виновата. Море. Оно старается поглотить неповторимый город.

На входе на площадь Сан-Марко две колонны. Одна — с крылатым львом святого Марка, вторая — со святым Теодором, попирающим дракона. Проходить между колоннами не рекомендуется — примета плохая. Только сбоку. Слева — библиотека и Кампанила, колокольня, на которую можно подняться. Там обзорная площадка. Напротив — Дворец дожей и собор Святого Марка. Дворец дожей — поразительное здание, основание которого легче верхней части. И полы, которые ходят под ногами. Говорят, ходят много лет. Чтобы здание не разрушилось… вот этого я совсем не понимаю. Зато там картины: Тициан Вечеллио, Тинторетто, Веронезе и даже Босх, самый загадочный и поразительный в мире художник, прародитель всех ужастиков на свете. Чуть подальше — зловещий Мост вздохов, по которому в подземные тюрьмы вели заключенных. Многим больше не суждено было увидеть свет.

В этот раз в собор попасть не удается, стоять в дикой очереди на жаре — удовольствие не из приятных. Вздыхаем и разглядываем разномастные колонны. Когда строили собор, благочестивые крестоносцы везли из крестовых походов все, что могло бы украсить здание. Даже колонны. Зеленые, темно-коричневые, больше всего серых. Поэтому все они разнокалиберные.

Теперь на площади запрещено кормить голубей. А тогда… у меня есть фото, где на моих раскинутых руках сидит больше десятка птиц. И корм больше не продают. Зато влево от собора тянутся галереи с магазинами. Там прохладно… Там же и уличные кафе, и, что больше всего меня радует, инструментальные ансамбли. Причем интересно, что ансамблей четыре (один перед библиотекой), а друг друга не перебивают. Играют популярную классику и хорошую зарубежную эстраду. Не современную. Как правило, это квартет. Солируют скрипачи. На четыре квартета — две скрипачки и два скрипача. Около каждого я надолго замираю, наслаждаясь действительно хорошей игрой… Один играет мою любимую «Тень твоей улыбки»…

Долго бродим по улочкам, любуясь поразительной выставкой изделий муранского стекла в витринах. Заходим на Риальто, первый мост через венецианский канал. Жарко… хорошо, что каналы еще не зацвели — тот бы был запашок! И на гондолах в этот раз мы не катаемся, с меня и одного раза хватило. Осадка низкая, а мне с моим несчастным воображением постоянно кажется, что гондола перевернется и я окажусь в этой ужасной грязи. В тот раз серой, в этот — тошнотворно-зеленой. Хорошо еще, что каналы не цветут — запаха пока нет. Присесть негде — во всем городе ни одной скамейки. Приходится сидеть в кафе, хотя цены… Венеция — один из самых дорогих городов Италии.

Словом, в этот раз все не так. В прошлый — я влюбилась в Венецию и ее дворцы, выстроенные вдоль Гранд-Канале, Большого канала.

Уезжаем мы именно по нему. Такие величественные, необыкновенно красивые сооружения, и почти все — пустуют. Жить в них слишком дорого. Владельцы покинули Венецию. Жаль-то как, но что поделать? Венеция умирает. Опускается в море. Хоть бы нашли способ ее спасти!

На обратном пути слушаем занимательный рассказ сопровождающего о штрафах для автолихачей. Оказывается, вместе с правами каждый водитель получает 20 условных очков. Нарушил — очко долой. Это кроме штрафа. Истратил все — новый экзамен на на сдачу прав: время, деньги… Превысил скорость или сел за руль в нетрезвом виде — специальная комиссия квалифицирует степень риска для окружающих. Самая малая — 1500 евро штрафа и 5 очков долой. Средняя — 3000 и минус 10 очков. Высшая — 6000, пожизненное лишение прав и продажа машины с аукциона. Деньги идут на благотворительность.

Невольно позавидуешь… Это я вам как заслуженный пешеход-ветеран говорю.

Ночуем в местечке Лугетто.

Завтра — Верона.

Вот куда я мечтала попасть. Верона… старый-старый город. Примечательно, что во всех европейских городах исторические центры никто пальцем не смеет тронуть. Тринадцатый век — так тринадцатый, восьмой — так восьмой. В этих домах живут, да еще и обязаны содержать их за свой счет, и это считается большой честью.

Нас сразу же ведут в домик Джульетты. Кстати, когда-то в этом доме жило семейство Дель Каплетто. А в доме Ромео — семейство Моникотти. Уловили сходство?

Дом ничем особо не примечательный, во дворике — бронзовая статуя Джульетты. К ней не подойти: толпы туристов норовят сфотографироваться, потрогать левую грудь — на счастье в любви. Мы с Аллой не подходим: мне такого счастья не надо, у Аллы оно есть.

Знаменитый балкон — подделка. То есть это XVI век, но перенесен сюда из другого здания.

Далее нас ведут в дом Ромео.

Увы, детей, как всегда, разлучили банальные, но вечные вещи: политика и бабки. Родители принадлежали к разным партиям: гвельфов и гибеллинов. Гибеллины — сторонники германского императора, формально правившего разрозненной Италией, гвельфы — сторонники папы римского. Обе стороны никак не могли договориться, кому назначать епископов в различные герцогства и королевства. Епископу несли налоги. Он, по нынешней моде, давал откат своей крыше. Деньги, деньги… а дети погибли. Впрочем, не такие уж дети. При тогдашней средней продолжительности жизни в 40—45 лет 14 — это уже почти зрелость…

И, кстати, в Вероне существует «Клуб Джульетты», куда приходят письма со всех концов света. Волонтеры отвечают на каждое, и поскольку среди них много профессиональных психологов, дают вполне квалифицированные советы.

А правило тогда Вероной семейство Скалигари, люди надменные и спесивые настолько, что велели выставить свои саркофаги напоказ, вознеся их на высоту второго этажа… Ох, не поэтому ли их род вымер, не оставив наследников?

Гуляем по Вероне. Все в цвету, различные цитрусовые висят прямо на деревьях и прямо на улице.

Увозят нас на озеро Гарда, в крошечный средневековый городок Сирмионе. Сейчас это модный курорт, но исторический центр — это царство туристов.

Озеро красоты необыкновенной. Покой и умиротворение. На набережной цветут олеандры, причем не кусты, как мы привыкли видеть, а деревья. Удивительное зрелище: не слишком высокие деревья в белых и розовых цветах. Да, и повсюду, где мы только не бывали, — цветущие магнолии. Очень высокие и раскидистые, и совсем низенькие, почти кусты. Белоснежные, словно фарфоровые, цветы.

Исторический центр до сих пор огорожен высокими крепостными стенами с зубцами, очень похожими на кремлевские. Гид подтверждает: именно этот архитектор позже строил Московский Кремль. Никаких достопримечательностей, кроме лебедей в бывшем рву и узких крутых улочек, но очень живописно, и, бывая в подобных городках, я неизменно замечаю, что на душе становится легко, а заботы куда-то исчезают. Остается такое редкое ощущение полной свободы!

Бродим, сколько возможно. После чего идем к месту встречи группы, как всегда оказываемся там минут за пятнадцать до срока. Тут же и скамеечка! Садимся, к нам подсаживается интересный мужчина, заводит разговор — русский русского видит издалека. Впрочем, и всякий итальянец мгновенно отличает русского от западника…

Турист из Сибири, на отдыхе.

На этот раз нас везут ночевать в Милан. Кое-кто из женщин возбужденно обсуждает шопинг. Мы с Аллой не обсуждаем. Шопинг нас не интересует. Посмотреть бы что можно!

Приезжаем довольно рано. Отель, на наше счастье, в самом центре, у станции метро, и рядом супермаркет, где вода куда дешевле, чем на уличных лотках. Запасаемся водой, как умирающие от жажды, и немедленно едем к собору.

Восемь остановок. Коротких. Метро, к сожалению, как все европейские метро, спроектировано по западному образцу, что, на мой взгляд, куда хуже советского. У нас посредине платформа, по бокам — поезда. Сел не туда — перейди на другую сторону платформы.

На Западе — наоборот. Сел не в ту сторону — иди обратно, поднимайся по лестнице — эскалаторов там очень мало, далеко не везде, разве что в Австрии, где очень глубокое метро, — потом спускайся снова, теряй время…

Поднимаясь наверх, знакомимся с выходцами из Казахстана, отцом и дочерью, которые заговаривают с нами, услышав русскую речь. Позже снова встречаемся с ними на площади, и они нас сфотографировали на фоне собора, спасибо им.

Выходим… и мгновенно замираем, разинув рты.

Я видела много соборов. Очень много. Но тут… никакие снимки, никакие фильмы не могут передать ощущения той легкости и изящества, поразительных для такого огромного здания. Очень светлое. Кружевное. Летящее. И десятки шпилей возносятся к небу, словно руки молящихся.

Поверьте, этот собор ВОЗВЫШАЕТ. В отличие от Кёльнского, заставляющего почувствовать свое ничтожество перед Господом.

Все еще ошеломленные, выходим на площадь и немедленно становимся жертвами самого пошлого развода. Я на секунду отворачиваюсь. А когда поворачиваюсь снова, вижу, как Алле суют что-то в руку, на которую садятся несколько голубей.

— Снимайте! — кричат мне. — Снимайте!

Я машинально снимаю, потом все повторяется, после чего и мне суют в руку несколько зерен кукурузы, на которые тут же слетаются голуби. На этот раз фотографирует Алла, которая раньше меня поняла, в чем дело. Молодой человек предлагает сфотографировать нас вместе, но она решительно отказывается. И права: мошенник просто скрылся бы с камерой. А так… всего лишь приходится платить пять евро за грошовую кукурузу… Конечно, эффект внезапности…

Но назавтра мы предупреждаем всю группу о потенциальной опасности.

Мы долго гуляем по городу. Находим здание «Ла Скала»… ох, какое разочарование, особенно потому, что его никак нельзя сравнить со зданиями «Гранд Опера» и Венской и Будапештской опер. Очень скромное, невидное. И внутрь не пускают. В отличие от вышеперечисленных. Там можно даже заказать экскурсию (в Вене). А в «Гранд Опера» слышала, как в ложе поет какая-то девушка, и тихонько подпела. Кто может сказать, что я не пела в «Гранд Опера»?!

Пускают только в музей «Ла Скала», где собраны музыкальные инструменты, картины, документы великих музыкантов. Дирижерская палочка Тосканини…

Я восхищаюсь галереей Виктора Эммануила II. Очень красиво, хотя там нет ничего, кроме магазинов. Зато какой мраморный паркет с гербами! Налюбоваться невозможно.

Возвращаемся домой уже в темноте. Как-то не по себе. Алла признается, что и с ней то же самое, хотя в других странах мы всегда гуляем допоздна. Но это Италия, следовательно, подсознательно ждешь неприятностей.

Наутро экскурсия. Мы с Аллой отлыниваем, потому что ведут по тем же местам, что и накануне. Интересна только поездка в знаменитую крепость Сфорца, как и Кремль выстроенную из красного кирпича. Я ловлю каждое слово гида, потому что в моей работе описание замка очень пригодится. А тут еще и двойная решетка: вход во двор охраняет одна, за которой, оказывается, еще один двор. И тоже с решеткой. Инте-е-ересно…

В крепости на первом этаже хранится незаконченная работа Микеланджело «Пьета Ронданини» — Дева Мария с мертвым Христом. Целый зал «Асси» посвящен работам Леонардо.

На втором этаже — интерьеры: мебель, белье, картины и т.д., от XV до XVIII века…

А крепость строилась на вечность. И семейство Сфорца было одним из самых знатных в Италии.

Во второй половине дня уезжаем в швейцарский городок Лугано. Опять же достопримечательностей никаких, если не считать так редко испытываемого ощущения полного покоя и некоего благостного состояния души.

Кто-то остался гулять по набережной. Мы идем в парк. Огромные магнолии, совершенно шикарные гортензии, озеро Лугано с типичной для швейцарских и австрийских озер водой цвета нежно-нежно-бирюзовой зелени, лебедями (один из них у меня на снимке), благодать. Кстати, я там вспомнила пост, где показывались изрезанные деревья, так вот: я ни разу не видела за границей ни одного изрезанного дерева. В центре парка ведутся какие-то работы: территория огорожена, а деревья, кстати именно чинары, взяты в высокие короба. Чтобы не повредить. За срубленное или поврежденное дерево полагается гигантский штраф, и подрядчики не хотят рисковать.

Едем в Милан, на последнюю ночевку. Завтра — Генуя!

Я влюбилась с первого взгляда и навсегда. Гавань, лазурное море, корабли, и среди них каравелла из фильма «Пираты» Романа Поланского. Ее перегнали сюда из Америки… Жаль только, что на нее нельзя подняться, как на «Конунг», корабль викингов в Швеции. Но это так романтично! Рядом — самый большой в Европе аквариум и зеркальная сфера, где царит тропический климат и летают красные ибисы. Действительно красные, с длинным носом-лопаточкой.

В аквариум, конечно, не идем, а идем с гидом на экскурсию. Генуя — город банкиров. Удивительно современное мировоззрение было у этих банкиров. Они считали, что все покупается, дело только в сумме. Семьсот лет Генуя не воевала, откупаясь от нападавших и предлагая взамен отправиться на грабеж в Неаполь или Пизу. Правда, и дела вели честно: сохранился позорный столб, к которому приковывали нечестных банкиров. Имущество распродавали, чтобы вернуть деньги пострадавшим… Нет, везет же людям! И до чего же правильное законодательство! Вот бы у нас так!

Улочки, как во всех южных городах, узкие и крутоватые. И как во всех приморских городах, увы, сильно попахивает канализацией. Уж не знаю, в чем дело, но это повсеместно распространенное явление. Идешь по почти несуществующим тротуарам. А тут еще и машины… Зато на улочках всегда прохлада: солнце сюда почти не проникает. Гид ведет нас на улицу с великолепными дворцами. Говорит, только один из них принадлежит прежним хозяевам. Остальные забрало государство вместо налога на наследство. Предлагало чем-то пожертвовать. Чаще всего — дворцами. Наследники соглашались: содержать такую махину стоит дорого. В двух дворцах сейчас музеи. В одном скрипка Страдивари «Кремона». Ее владелец, скрипач Никколо Паганини, подарил ее родному городу. В благодарность за это родной город снес переулок Черной кошки, где родился скрипач, так что теперь показывают только место, где этот переулок был. А самого скрипача оказался хоронить на генуэзском кладбище… после чего начались бесконечные скитания его сына с гробом отца по дорогам Италии. Никто не хотел хоронить дьявола. И при этом в голову никому не приходила простая мысль: дьяволы не умирают. А человек имеет право упокоиться в земле.

Но моя мечта исполнилась: я видела скрипку Паганини…

А вот поход в Палаццо Реале — королевский музей — не удался: по средам он работает до часу дня… в остальные дни — до шести. Какая обида!

Зато мы гуляем во великолепному центру города с фонтаном и потрясающе красивыми дворцами. И идем в собор. Дуомо — так во всех итальянских городах называются кафедральные соборы. Только этот собор особенный. Огромные деньги позволили генуэзцам приобрести бесценные реликвии — одну из чаш Грааля, не удивляйтесь. Я тоже удивлялась. Но этих чаш — четыре. Местонахождение всех известно. Одна находится в соборе. Пятигранная, разбитая, зеленое стекло. Там же мощи Иоанна Крестителя и святой Вероники. Блюдо, на котором Саломея поднесла Ироду голову Иоанна Крестителя. Шип из тернового венца Иисуса Христа. Волосы Богородицы. Гвоздь из креста…

За посещение сокровищницы нужно платить. Многие из нашей группы отказываются. Мы идем. И это счастье.

Каждое утро я даю себе зарок: больше ни-ни. Ни за что. И каждый день, как завзятый алкоголик, нарушаю данное слово и пью то сок со льдом, то смузи — коктейль из фруктов и льда, делается в таких аппаратах, в каких раньше делали молочный коктейль, то граниту — много-много льда с соком… несчастное мое горло! Но ведь жарко же!!! И мороженое. Лимонное или ананасовое. Фруктовое иногда делают прямо с кусочками фруктов. Горло будем дома беречь!

Опять, опять, не зная меры…

А назавтра я поддаюсь соблазну еще раз поехать в Ниццу и Монте-Карло. В Ниццу — побродить по местам боевой славы. В Монте-Карло — во второй раз побывать во дворце князей Гримальди.

Приезжаем в Ниццу: веду Аллу посмотреть на улицу Жана Медсена, где когда-то жила. Ранее оживленная улица сейчас словно вымерла. Тоска смертная. Идем на Английскую набережную, с ее бесчисленными ресторанчиками морепродуктов. Ницца — жаркая. Ее даже море не спасает. И в Николаевский собор мы сегодня не попадем. В прошлый раз нас возили. Сегодня — нет. А самим добираться далеко. Но собор очень красив, и внутри и снаружи… Поразительные иконы. Собор построен после смерти цесаревича Николая, сына Александра II. Именно поэтому на престол взошел Николай II. Говорят, если бы правил ТОТ Николай, Революции не случилось бы. Кто знает…

В Ницце море потрясающего цвета, всех оттенков лазоревого, голубого и синего… Не поверите: однажды на Мальте я видела кусочек Средиземного моря почти черного цвета. Там же есть Голубой грот, где море переливается самыми невероятными оттенками…

Зато пляж в Ницце, на мой взгляд, — кошмар. Это даже не галька, а булыжники. Некоторые величиной с мой кулак, некоторые — побольше. Того и гляди поскользнешься и ногу сломаешь, при мне бывали прецеденты.

Но тут полно богатых вилл и есть неплохие музеи. В том числе музей Матисса. А в потрясающей красоты отель «Негреско» я пыталась проникнуть в прошлый раз: черта лысого! Даже в вестибюль не пустили…

А вечером вся Ницца выходит на Английскую набережную… как когда-то Ташкент — в парки и к фонтанам. Играют уличные оркестрики. Торгуют чем-то сувенирным. Очень празднично и нарядно. Опять же, говорят, что наши доблестные олигархи скупили пол-Ниццы, вот радость-то!

А в Монако жа-а-а-а-а-арко… туристов полно. В основном сами догадайтесь из какой страны. Тут и речи-то местной не слышно, одна русская. В княжеский дворец пускают по билетикам. Вот фотографировать нельзя. Даже во дворе. Я в тот раз пробовала, тут же откуда-то появились два солдатика и очень вежливо объяснили, что к чему. Много портретов и бюст Грейс Келли, очень красивой и очень несчастной американки. Уж точно не в деньгах счастье.

Мебель, картины, вазы, безделушки — роскошь неимоверная. Как во всех дворцах…

Комната за комнатой, зал за залом, сказка за сказкой.

Группой идем в казино. На входе требуют паспорта. Сразу же делают ксерокопии, так что я еще с прошлого раза вошла в анналы. Зал игорных автоматов устроен не так давно, и я тогда успела проиграть пять евро. И еще 10 — в рулетку. И еще 10 берут за вход. Капитал! Зато потом я гордо объявляла, что проигралась в ТОМ самом казино, где играли еще светлейшие и просто князья, кинозвезды и когда-то жестоко проигрался Достоевский. Самое первое казино Монте-Карло.

Входим внутрь: старая тогдатошняя роскошь, хрустальные люстры, роспись стен, паркет, картины, тишина, и наша группа: джинсы, кроссовки, майки, и среди них дама нелегкой комплекции и сильно постбальзаковского возраста в обдергайной блузочке, коротких штанишках и неописуемой обуви фасона «лапти матерчатые». Что поделать, ноги не казенные. Ходить как-то надо. И одеваться так, чтобы в любую минуту плюхнуться на мало-мальски подходящее для сиденья место…

Дама походит к кассе, смело берет фишек аж на 10 евро.

Ставит на красное под восхищенные взгляды тех, кто не решается на подобный подвиг.

Рулетка крутится. Красное. К двум фишкам прибавляется еще две. Дама не берет выигрыш, обалдело глядя на происходящее.

Шарик крутится. Красное. Еще две…

Дама не двигается с места.

Шарик крутится. Красное. Еще две…

Крупье смотрит на даму, понимает всю глубину ее переживаний, оценивает степень опыта и подвигает к ней выигрыш.

Да-а-а-а-а-а-а-а! Это до какой же степени возросло невезение в любви, если всегдашняя неудачница в игре вдруг выиграла…

Тут только всю жизнь гордившаяся полным отсутствием азарта в любого рода играх и лотереях дама осознает все то, что владело игроками, ставившими на карту или шарик целые состояния. Нехороший, лихорадочный азарт подталкивает немедля поставить все и снова выиграть. И снова. И снова…

Черта с два!

В последний раз оглядев интерьер, дама строевым шагом выходит из казино.

Не дождетесь!!!

Ну что еще на сегодня? В океанографический музей Кусто не пойду — была там в прошлый раз. И в океанариуме — тоже. Наверное, художники по тканям могли бы днями сидеть, перерисовывая чешую рыб: в горошек, в цветочек, в квадратик, в полоску, косую и параллельную, а какие краски… Только акулы портят все. Морды у них… прямо скажем…

В этот день нам пришлось посетить еще и парфюмерную фабрику: гидам тоже нужно заработать свой процент. Только не на нас. Мы стоим во дворе — даже присесть негде. Духи продают без фирменной упаковки, просто в алюминиевых флакончиках. Лично мне это кажется подозрительным. Знаем, плавали… один раз уже побывали на такой фабрике…

А назавтра — Флоренция.

Увидеть во Флоренции все можно разве что за год. Не за день и не за месяц… Но что-то я увидела. В прошлый раз — галерея Уффици, в этот — дворец Питти, Дуомо Санта-Мария-дель-Фьоре, что в переводе означает «Мадонна с цветком», Золотые ворота баптистерия собора, сам баптистерий, церковь Санта-Кроче… Гид попался очень хороший. Очень грамотный. И что важнее всего — следящий за группой. В Дуомо среди захоронений всех знаменитых людей могилы Макьявелли, Брунеллески и Джотто. В баптистерий с его знаменитыми золотыми воротами, выложенными бронзовыми позолоченными пластинами поразительно искусного литья, мы зайдем позже. Сами. А гид ведет нас на главную площадь — площадь Синьории, где стоят статуи: Геракла, копия «Давида» Микеланджело, а главное, мой любимый-любимый бронзовый «Персей» работы Бенвенуто Челлини. Подлинник. Невероятно изящно. Невероятно элегантно. Статуя покрыта благородной зеленой патиной, и я, как и в прошлый раз, не могу отвести от нее глаз… Поразительно, как человек такого бурного темперамента и, мягко говоря, буйного характера мог с непередаваемым терпением создавать шедевры — от статуй до ма-а-а-аленьких табакерок.

По дороге мы заходим в маленькую церковь, где похоронена Беатриче. Да-да, та самая. Она очень рано умерла, но даже сейчас у стелы с ее именем стоят корзинки, в которые складываются записки с просьбами…

Я тоже успеваю положить записку…

Ко дворцу Питти идем через Понте-Веккьо, Старый мост, с обеих сторон огражденный ювелирными магазинчиками. Сколько золота! Правда, неимоверно дорогого, но изделия потрясающие, поверьте знатоку!

Дворец Питти… вот уже второй раз не могу попасть в сады этого дворца. Времени не хватает. А говорят, там просто рай.

Картины, обстановка… один волшебный зал за другим… Я, как всегда, проникаюсь уважением к людям, все бережно сохранившим. Даже после знаменитого наводнения шестьдесят шестого, когда река Арно вышла из берегов и затопила город. Погибло много шедевров. Но большую часть удалось спасти.

Осталось еще немного времени, и мы заходим в баптистерий собора Санта-Мария-дель-Фьоре. Тихо. Прохладно. Роспись. Сегодня никого не крестят. А когда-то, очень давно крестили раз-два в полгода и на крестины собирались дети со всей округи…

Ну вот и последний день.

Встаем в пять: предстоит поездка в Сан-Марино, а потом — домой.

Сан-Марино, карликовое государство на высокой горе Титано. Беспошлинная торговля. Все действительно дешевле, чем в Италии. Все — это кожа, золото, серебро, кораллы, аудио-, видеотехника, солнечные очки и т. д. Продавцы все как на подбор — русскоязычные, в кафе предлагают борщ, туристы — исключительно русские, словом, идиллия.

Если идти все время в гору, попадаешь на главную площадь Свободы. Она же смотровая площадка, откуда открывается чудесный вид. Сан-Марино охраняют три крепости. Когда-то оригинальные крепости разрушили, но спохватились и выстроили новые, точные их копии. Узкие улочки с двух сторон обрамлены магазинчиками. Очень живописное местечко, второй раз попадаю, второй раз — с удовольствием. По преданию, государство основал бежавший из Хорватии, вернее того государства, что было на месте нынешней Хорватии, каменотес Марино. Больше всего поражает, что власть в Сан-Марино меняется два раза в год. Там из существующего Совета выбирают на полгода капитана-регента, правителя страны. Через полгода — переизбирают.

На этот раз мы в гору не пошли. Сил нет. Немного поднялись, погуляли. Сфотографировались среди роз. Хорошо!

Даже несмотря на туристов…

Очень мало времени дали. И вообще, прочитав все это, можно сказать, что я вечно «галопом по Европам». Не виноватая я. Ну денег нет на настоящее путешествие с индивидуальным гидом. Я же не олигарх!

Да и времени — тоже. В том смысле, что очень хочется увидеть как можно больше. Пока еще ноги кое-как ходят и голова кое-как работает. Пока еще жива.

А в аэропорту, вопреки моим мрачным прогнозам, все обошлось. И прошли мы контроль и регистрацию быстро. И улетели вовремя! Чудеса, тем более что следующий рейс, правда в Петербург, который должен был лететь через 20 минут после нашего, задержали на четыре часа… вот это и есть она, аэропортовская обыденность и неизменная черта всех чартерных рейсов.

Все. Вряд ли я снова поеду в Италию. Ведь мы еще не были там… и там… и там…

Что ни говори, а все впереди! И в 65 жизнь только начинается!

12. ВЕРНОСТЬ И ПРЕДАННОСТЬ

Честно говоря, сама не знаю, почему так люблю Англию и Шотландию. Не страны. Свое представление о странах. Пусть неверное. Пусть чересчур романтичное. Имею право. Люблю, и все тут. И нынешняя политическая возня меня не касается. Мимо. У меня Диккенс, Шекспир, Шеридан, Шоу, Теккерей, Голсуорси, Пристли, Вальтер Скотт, а вовсе не ваши Бо́рисы, Мэй и Тэтчеры. Я вообще обожаю эпоху Генриха XVIII и Елизаветы I, а разборки в нынешней королевской семье мне до лампочки.

И хотя вполне сознаю, что менталитет и характер шотландцев мало совпадает с моим, все равно люблю. Даже несмотря на то, что звук волынки может выдержать ну очень закаленный человек (я слышала оригинальный инструмент, даже карнаи и то более выносимы). А тогдашняя манера носить короткие юбки-килты БЕЗ нижнего белья (кожано-меховая сумка спорран играет роль не только кошелька, но и удерживателя юбки на месте, хотя получается плохо. Так что представьте шотландцев XVI—XVIII веков, идущих в атаку при сильном ветре…)

Но их верность, преданность своим кланам, традициям подкупает.

Да и не повезло им. Всю жизнь яростно отстаивали независимость, а потом потеряли. Не по своей вине.

В истории немало женщин-правительниц, достойных этого звания. Елизавета I, английская, Екатерина II, российская, Изабеллла Испанская…

Немало и правительниц, чье правление ввергло страны в катастрофы. Та же Мария Стюарт, раба страстей и пороков…

Я всегда поражалась тому, что гробницы обеих кузин в Вестминстерском аббатстве находятся почти рядом. Палач и жертва.

Больше всего в Шотландии я люблю замки и Эдинбург. Замки сохранились в целости, даже с обстановкой: Блэр, Инверэри, Каудор (нет, Макбет там не жил), Стерлинг… Все, все цело и невредимо. Никто не сносит и не строит многоэтажки. Да и в самом Эдинбурге многоэтажки строят только для асоциальных слоев общества.

Главная улица Эдинбурга — King’s Mile, Королевская миля. Средневековые дома. Начало — знаменитый Эдинбургский замок (у Скотта — Эдинбургская темница), конец — дворец Холируд, принадлежащий сейчас королеве английской, потому в него трудно попасть: если приезжает важный гость, дворец закрывают для посетителей. Мне удалось его увидеть, а вот Алла дважды была, и дважды ничего не получилось. Там хранятся некоторые украшения, перчатки, молитвенник и прядь волос Марии Стюарт. Я смотрела и не верила глазам. Как-то трудно осознать, что вещи остались, а владелица давно казнена…

Вторая главная улица — Принсес-стрит, где расположены Национальная Шотландская галерея и памятник-мемориал Вальтеру Скотту, очень чтимому на родине. Моя любимая картина в галерее — «Уна и лев» прерафаэлита Уильяма Белла Скотта, я даже магнитик привезла с репродукцией. Но почему-то все обожают другую: кисти Генри Реберна «Священник на коньках», правда я в ней ничего такого не нахожу.

В первый раз мне повезло, и я жила прямо за углом от Эдинбургского замка. Отель хороший, хоть и недорогой. Завтраки прекрасные, что бывает крайне редко, я только к хаггису относилась подозрительно. Хаггис? Это национальное шотландское блюдо из бараньих потрохов (сердца, печени и легких), порубленных с луком, толокном, салом, приправами и солью и сваренных в бараньем желудке.

То есть я бы не осмелилась. Как-то я читала в романе описание шотландского пирога с рыбой. Рыба запихивалась в пирог целиком и даже с головами. Так что лучше держаться подальше от шотландской, а заодно и английской кухонь. Целее буду.

Зато я пешком исходила почти весь город. И теперь у меня в Эдинбурге есть любимое-разлюбимое место. Я когда там второй раз была, тут же побежала туда. Поклониться Бобби.

А дело было так: я наткнулась на итальянский магазинчик и зашла из любопытства. Мы с продавщицей тут же нашли общий язык, я долго слушала, как она на все лады костерит Берлускони, и сочувственно кивала головой. Только со мной такое может быть: в Эдинбурге, итальянцы, Берлускони…

А потом она вдруг спросила: видела я памятник Бобби? И рассказала его историю. Потом я прочитала книгу.

Бобби — это скай-терьер, небольшая лохматая собачка. Вообще-то, его полный титул — Грейфрайерс Бобби. Грейфрайерс — название кладбища ордена францисканцев и церкви при нем.

Бобби принадлежал ночному обходчику Джону Грею, служившему в эдинбургской полиции. Они были неразлучны в течение двух лет, но потом Грей умер от туберкулеза и был похоронен на кладбище Грейфрайерс, а Бобби поселился на его могиле, отлучаясь только чтобы пойти в ресторанчик, где его подкармливали, а самые сильные морозы пережидал в соседних домах. Он прожил на могиле хозяина 14 лет и умер в возрасте 16 лет. Однажды его даже хотели уничтожить как бездомную собаку, но лорд-провост Эдинбурга заплатил за его лицензию, а мэр города пожаловал Бобби ошейник с латунной пластиной, на которой было выгравировано: «Грейфрайерс Бобби от Лорд-мэра, 1867, разрешено».

После его смерти известная благотворительница Анджела Бердесс Кутт распорядилась поставить памятник-фонтанчик со скульптурой Бобби в натуральную величину.

А Бобби похоронили у входа на кладбище, недалеко от могилы хозяина. Красное гранитное надгробье было торжественно открыто герцогом Глостерским в 1983 году. Надпись на памятнике гласит:

«Грейфрайерс Бобби — скончался 14 января 1872 — возраст 16 лет — Пусть его верность и преданность будет уроком нам всем».

Эту надпись я не могу читать без слез. Сколько бы раз ни перечитывала.

Хочу в Шотландию.

Согласна даже на волынку.

13. ОПЛОТ СВОБОДЫ

На свете не так много городов, куда бы хотелось вернуться. Будапешт, Прага, Порто, Эдинбург, Лондон, Вена, Барселона.

Барселона. Оплот борьбы за независимость Каталонии. Многолетней. И, видимо, такой же безнадежной, как в Басконии.

Барселона. Море, пальмы, толпы туристов, океанариум, бульвар Рамбла, невероятная по легкости и изяществу архитектура. И Гауди, Гауди, Гауди… словно никаких других архитекторов там в помине не было.

Я была в Барселоне осенью. И первое, что увидела издали, — кладбище на горных террасах. Листья уже желтели, у памятника Колумбу собирались антиквары — была суббота. В подножии памятника были сделаны углубления, в них насыпалась разная мелочь, специально для туристов. Цены были соответственными.

Меня действительно поразили легкость и изящество этих словно пронизанных солнцем домов с кружевными балкончиками. Доменек-и-Монтанер, Жан Нувель, Сантьяго Калатрава…

Дома словно парят в воздухе. И посреди этого парения — дом Мила и дом Бальо. Я помню, как поежилась при виде дома Мила. Как-то отяжелил он мою душу. Не люблю кривых, изломанных линий.

Я помню, как ахнула при виде неоконченного собора Саграда Фамилиа. Поразительная неоготика. К сожалению, то, что сейчас достраивает японский архитектор Арата Исодзаки, идет в явный противовес замыслу Гауди.

Как ни странно, ни парк Гуэль, ни дом Гуэль не произвели на меня никакого впечатления. Особенно парк. Похож на огромный детский городок для детей-переростков, украшенный различными фруктами. Там же жилые дома есть, хотя они давно пустуют.

Гуэль, богатый промышленник, дал Гауди полную волю строить как тот пожелает. Тот и развернулся.

Не знаю. Многие в восторге.

Дом Гуэля находится чуть в стороне от бульвара Рамбла, самого веселого в мире. Я бродила там, любуясь выставленными на продажу птичками, ожившими статуями, веселыми клоунами, наслаждаясь общей доброй атмосферой. И даже потанцевала в хороводе, к которому каждый мог присоединиться.

Поэтому и опоздала на экскурсию с русским гидом. Пришлось идти с английскими студентами, что в конце концов оказалось счастливой случайностью.

В начале экскурсии гид объявила, что жена Гуэля терпеть не могла Гауди, дом и парк (видимо, и мужа тоже) и никогда в этом доме не жила.

Заметьте, я ее понимаю. Ох как я ее понимаю! Потому что с первого этажа на второй ведет не лестница, а винтовой пандус!

Это все равно, что подниматься на шпильках по ледяной горе. Нет, я была не на шпильках, но какая разница!

Хорошо, что английские студенты пожалели бедную даму и кое-как втащили ее наверх. Общими усилиями.

Гауди — определенно садист.

Позже гид сказала, что Гауди и Гуэля связывали некие особенные отношения, но поручиться, что это правда, — не могу.

Внутри довольно красиво, но не особо впечатляет. На крыше — те же глиняные ананасы, уже успевшие приесться.

Нет, Гауди не мой архитектор. Явно.

А Барселона прекрасна.

14. ПОРЯДОК И БЛАГОЛЕПИЕ

Что бы кто ни говорил, а я люблю Англию. Нежной любовью. Идет это от незнания жизненных английских реалий и от такой же нежной любви к английской литературе. Началось с Диккенса. Когда я в пятом классе была прикована к постели на полгода, мама носила мне книги из библиотеки газеты «Правда Востока». Библиотеки хорошей. И как-то сестра задумчиво спросила, почему мама не принесет мне «Домби и сын». Я расслышала как «Дом Биэсын» и поняла ошибку, увидев книгу. Проглотила. И навеки полюбила Диккенса, а потом — Голсуорси и Теккерея. И с тех пор не могу относиться к Англии как к обычной стране.

Приезжая в Лондон, я первым делом бегу на Пикадилли, а оттуда — на Трафальгар-сквер, поклониться своему герою адмиралу Нельсону.

Знаете ли вы, что по всем туристическим местам идет автобус, по-моему двадцать первый или двадцать третий? И проходит он у того места, где я предпочитаю останавливаться — у вокзала Паддингтон, в дешевых греческих отельчиках? Там минимум удобств, но они есть, минимум мебели, но она есть, больше и не требуется, чай не принцесса. Там полно греческих забегаловок, где очень вкусно готовят (только не английская кухня, бррр, представляете гарнир из вареных овощей? Просто вареных?).

Так вот, садишься и путешествуешь. В Национальную галерею сходишь. А никто почти не знает, что за углом Национальной — Национальная портретная галерея, и там я раскопала портреты принца-регента (была такая эпоха Регентства, когда за безумного короля Георга III правил его сын, принц-регент, будущий король Георг IV) и его любовницы, одной из многих, миссис Фитцсиммонс, а также Красавчика Браммела. Я совершенно неприлично обрадовалась.

Оттуда рукой подать до Вестминстерского аббатства… ну и далее.

Я не могу забыть цветущие гиацинты и луг, усыпанный нарциссами в замке Хэмптон-Корт, когда-то принадлежавшем Генриху VIII. Тому самому. Там только стены и потолок времен той эпохи. И все равно при мысли о том, что этот потолок видел английский двор…

И прекрасные маленькие английские города, где ничего не меняется веками. И дом Нельсона в Бате, и дома Фарадея и Кристофера Рена напротив того же Хэмптон-Корта. И меловые скалы Дувра, воспетые в романах и стихах английских поэтов. И удивительные колледжи Кембриджа…

Меня до сих пор охватывает тихий восторг при мысли о том, что бывала во всех этих местах.

Да, и люди. Вопреки мнению, что англичане — люди закрытые и необщительные, мне охотно отвечали, со мной охотно разговаривали пенсионеры и пенсионерки, мы обсуждали общечеловеческие темы, а один раз — английское кино. Вивьен Ли, Лоуренс Оливье, Тимоти Далтон, мой любимейший Питер О’Тул…

Мне столько удалось увидеть, потому что кроме нескольких поездок по турпутевкам повезло настолько, что издательство, на которое я в то время работала, оплатило мне поездку и проживание в отеле, якобы на выставку. На самом же деле меня никто не трогал и я ездила куда хотела. Просто пришла на вокзал Паддингтон, показала в справочном окне список городов, где я хотела побывать, мне написали напротив каждого, с какого вокзала ехать. Там перерывов нет, там электрички идут каждые полчаса.

Интересно, что при своем прославленном топографическом кретинизме я прекрасно добиралась до места назначения, гуляла, ни разу не заблудилась и возвращалась на вокзал к назначенному времени.

Дело в том, что если берешь билет с фиксированным временем, он обходится гораздо дешевле. Там были какие-то волшебные слова. Типа «льготный билет», но я их уже забыла. Так-то путешествия обходятся довольно дорого.

Никогда не забуду, как добиралась до Хэмптон-Корта. Прочитала в проспекте, что нужно доехать до станции лондонского метро «Ричмонд», когда-то деревни, где был выстроен королевский дворец. Оттуда я предполагала доплыть на лодке. Но оказалось, что для лодок слишком рано: была середина марта. На берегу какой-то мужчина делал лодку. Я подошла к нему и расспросила. Он назвал мне номер автобуса, который идет до дворца. Я села (кстати, в Лондоне прекрасно развит общественный транспорт: трамваи и автобусы), попросила кондуктора выкинуть меня у Хэмптон-Корта, и он так и сделал. Мало того, я еще и обратно довольно лихо вернулась. Почитаю это подвигом для такой тупицы, как я.

В тот приезд я впервые жила в четырехзвездочном отеле на Лестер-сквер. Центр города, памятник Шекспиру, театры… Отель был так себе, и там шел ремонт, все шелушилось и опадало, но в номере я была одна. Шагая к отелю, я неизменно натыкалась на жизнерадостного бомжа, навеки оккупировавшего крыльцо соседнего дома. Он там дрых целыми днями, на что жил — неизвестно.

Поскольку английская кухня — это нечто описанию не поддающееся и я только в Англии поняла, откуда взялась в СССР классическая столовская подливка, питалась я в бургерной и одном из сети магазинов WhiteRose, магазине, нужно сказать, прекрасном. Куча сортов оливок и маслин, сыров, великолепные фрукты — что еще человеку надо?

Как-то захожу я и вижу: окорок в медовой заливке. Ну, — думаю, — попробую.

Очередь в отдел — два человека. Я становлюсь за ними… и тут вижу у них в руках какие-то талончики. Спрашиваю. А это талоны на очередь, — говорят. С номерами. Брать — вон в том барабане.

Ну дикарь я. Дикарь. Впервые вижу.

Подошла к барабану. От неумения и неловкости вытащила, скажем, номер 25. Стою. Протягиваю продавцу талончик. А она спрашивает, где номера 23 и 24. Пожимаю плечами. Так она подходит к табло. Нажимает цифры 23. Выжидает. Нажимает цифры 24. Выжидает. И только потом начинает меня обслуживать.

Сказать, что я была потрясена, — не сказать ничего.

Такого я ни до того, ни после не видела.

Второй случай произошел со мной в этой же поездке. Я возвращалась из Лидса. Заметьте, день. Электричка полупустая. Я прохожу к первым рядам. Пытаюсь сесть. И тут же получаю:

— It’s the first class, miss.

В Англии ко всем обращаются именно «мисс». Не «миссис». Независимо от возраста.

Я опешила. И тут же замечаю, что на спинках сидений приколоты пластиковые салфеточки.

То есть, как я позже поняла, люди доплачивают с тем, чтобы в часы пик сидеть, а не стоять.

Электричка, повторяю, полупустая. Но за первый класс заплачено дополнительно. Потому…

Пардон.

Может, из таких мелочей и создается порядок в государстве?

15. НОЧЬЮ В УЗКИХ УЛОЧКАХ РИГИ…

Это первая строка знаменитого в семидесятые годы «Ноктюрна», более известного у нас как «Рижский ноктюрн» — бриллианта в короне двух жителей Латвии, Юриса Брежгиса и Александра Кублинского. Перевод стихов Григория Горского. Кублинский много писал, но «Рижский ноктюрн» остался самой известной песней. И одной из самых моих любимых — еще до того, как я узнала эти имена. Я слышала эту песню в исполнении гремевшего тогда квартета «Аккорд» — поверьте, он был ничем не хуже «Аббы»; просто в силу того, что исполнители жили в СССР, их мало кто знал.

И эта песня звучала у меня в мозгу все то время, что я пробыла в Латвии.

Ночью в узких улочках Риги

Слышу поступь гулких столетий.

Слышу века, но ты от меня далека,

Так далека — тебя я не слышу…

В эту поездку мы с Аллой, моей подругой и просто идеальной спутницей, собирались долго, перебирая и отвергая много стран, сознавая, что, видимо, это будет наша последняя поездка за границу. Вряд ли мы поедем в новую Европу при нынешних создавшихся обстоятельствах. Если все будет хорошо, станем путешествовать по России…

Уж чем нас только не пугали, когда мы собирались в Латвию: и националисты там, и русских ненавидят, и могут сделать бог знает что…

Но мы ничего не боялись — столько стран повидали, что нас может ждать в Латвии?

И чтобы предупредить самый насущный вопрос, отвечаю: не было. Ни дождинки не упало за все время. Ясное небо утром, пасмурное — днем, но и только. Холодный ветерок, но и только. А последние два дня вообще тепло было.

Поехали мы поездом, что для нас нехарактерно. Мы обычно самолетом. Поезд фирменный, рижский, ничего плохого не скажешь: чистота, порядок, предупредительные проводницы, неплохая кухня в ресторане… и пустой. Люди были только в общем и плацкартном вагонах. В нашем, купейном, было человек пять, не больше. Мы и туда и обратно ехали вдвоем в купе на четверых. Правда, обратно народа было гораздо больше. Очень тяжело ждать таможни — до нее не заснешь, после нее — тоже, российская граница часа в два с копейками, латвийская — часа в четыре. Но не скажу, чтобы строго допрашивали, особенно латвийская сторона. Вот молодого человека в соседнем купе шмонали долго и со всем усердием, скорее потому, что он стал препираться с таможенниками.

Ну, доехали мы. Встретила нас представитель принимающего турбюро. «Лаймтур». Устроила в отель «Колонна». Это сетевой отель, наш располагался в самом-самом центре старого города, окна моего номера выходили на Домскую площадь. Окна Аллы — на Торговую (Turgiti?) улицу и угловое кафе.

Повели на пешеходную экскурсию по Старому городу. Сам центр невелик, но очень красив. Просто маслом по сердцу то обстоятельство, что даже разрушенные при бомбардировках дома были восстановлены в прежнем виде, а уцелевшие — бережно сохраняются. Да простят меня сторонники нового, но никому не приходит голову строить в историческом центре алюкобондовые чудовища, ни стекла, ни бетона, ни небоскребов — только старина и история… Дом с кошкой показали: обиженный на неприем в гильдию купец выстроил дом с кошкой на крыше, которая повернулась к зданию гильдии хвостом и застыла в недвусмысленной позе… вторая кошка, правда, повернута мордой.

А неподалеку магазинчик авторских кукол: нужно сказать, замечательный, мы его потом нашли. Там та-а-а-а-а-акие кошки, такие барышни, такие молодые люди! Не собираю я, а жаль, соблазн велик! Нам сказали, что одну куклу купила Ксения Собчак, видимо, чтобы мы прониклись. А мы, жестокосердые, не только не прониклись, но и плеваться стали… Нехорошо…

Главное, экскурсовод так хорошо знает центр Риги, что вела нас какими-то проходными дворами, огородами и всегда выходила в нужное место. Завидую. С моим топографическим кретинизмом я бы уже рыдала от полного отчаяния…

А в семь часов вечера начинался концерт в Домском соборе. Я так давно мечтала там побывать!

Бойтесь сбычи мечт.

Ибо программа нам попалась…

Были два произведения, переложенные для органа. Совершенно не подходящие для исполнения на органе. Фантазия фа-минор Шуберта и симфоническая поэма «Влтава» Сметаны. Еще три произведения принадлежали местным композиторам, и прямо скажу — не ах. Да и первые два переложены были неудачно. Речные переливы лучше звучат на фортепьяно, чем на органе. Плюс исполнение (дуэт) оставляло желать много лучшего.

Словом — сплошное разочарование. Вот накануне, 8 сентября, в программе были Бах и Гендель. Повезло кому-то…

К слову говоря, попасть в собор очень легко. Мест свободных было много. Я помню, как начала мечтать о концерте, посмотрев фильм «Мой младший брат» — там так мощно звучала органная музыка, создававшая удивительную атмосферу. А сейчас — то ли времена такие, то ли программа виновата, то ли исполнители, — но народу было совсем мало.

Несмотря на это, настроение было прекрасным: все тебе улыбаются в кафе, ресторанах и гостинице, все говорят по-русски (позже я узнала, что для приема на предприятия сферы обслуживания требуется три языка: латышский, русский и еще один, иностранный).

Погуляли по улицам после концерта. Вообще меня поразило, сколько музыки звучит на улицах. От оперных арий до джаза. Очень много уличных певцов, ансамблей, просто солистов, вплоть до малолетней флейтистки.

Настроение нам сбили назавтра, во время экскурсии в Рундальский замок работы Растрелли. На обратном пути заехали в Елгаву посмотреть (только со стороны — вход запрещен) еще один замок Растрелли, принадлежавший тому самому Бирону, фавориту Анны Иоанновны. У нас была очень хорошая гид, настоящий профессионал-историк, именно от нее я впервые узнала, что Лажечникову верить не стоит и что он по неизвестной причине очернил не только Бирона, но и его жену, изобразив ее горбуньей, а ведь у нее даже на портретах — истинно королевская осанка. А потом нас прокатили по удивительно красивому парку с боскетами, изумительными цветами и перголами, увитыми виноградом (водитель объяснил, что это местный, латвийский сорт, а я тут же, конечно, потянула его в рот, к полному отчаянию Аллы, но тут же выплюнула — отчаянная кислота!).

И все бы прекрасно, если бы не та же гид, ненавидевшая Россию и не пытавшаяся это скрывать. Ненависть сквозила в каждой фразе, не относящейся к экскурсионному тексту. Признаюсь, у меня язык чесался ответить ей, но я сдерживалась, за что горжусь собой: мне это нелегко. Особенно мне пришлось плохо, когда она объявила, что аистов в Латвии развелось так много (парочка даже свила гнездо на башне у ворот замка), что они стали поедать зайцев и крестьяне просят разрешения на отстрел…

Во всем мире, у всех народов застрелить аиста считается незамолимым грехом перед Господом, за которым обязательно должно последовать наказание. Жестокое. Значит, если зайца съест волк или лиса — это ничего. А если заклюет аист — нужно стрелять… Это природа, пусть они в природе сами разбираются…

А ее выступление относительно ВЭФ! Она заявила, что там работает только один цех из семи, тот, что был при буржуазной Латвии, и выпускает ту же продукцию, имеющую большой спрос, вроде акустических колонок. Интересно, знали ли в буржуазной Латвии про акустические колонки?

Позже мы узнали, что она русская (!!!).

В общем, это самое настроение было хуже некуда, но потом мы уселись в прекрасном ресторанчике «Золотой дракон» и поняли, что счастье есть! Кухня там была потрясающей!

Мы уже начали привыкать, что по ночам в номере стоит ужасный шум: проходил чемпионат Европы по баскетболу, и на улице резвились пьяные немцы. Вопли, гогот, песни, музыка из кафе (кстати, в угловом кафе попеременно пели парень и девушка — джаз, рок, песни из репертуара Синатры и Пресли, заслушаешься)…

Но в эту ночь я спала как убитая и ничего не слышала. А утром за завтраком Алла спросила, слышала ли я…

Короче, на улице собралась толпа и сначала мужчины постарше толкали речи. На латышском. Смысл, однако, был ясен. Латвия для латышей. Потом один кричал: «Зиг», молодежь дружно подхватывала: «Хайль!».

И так продолжалось почти всю ночь. Потом вся банда организованно направилась в сторону мэрии, до которой было рукой подать. Алла смертельно перепугалась. Кафе закрылись, обитатели отеля затаились.

Позже мы узнали, что наутро в мэрии должно было приниматься решение по расширению квоты на беженцев…

Я как-то не испугалась, но неприятно было. В этот день мы должны были поехать в зоопарк на трамвайчике, но решили от греха подальше ехать на такси. Такси нам вызвали из гостиницы, порекомендовав фирму SOS. Вез нас русский таксист, которого я немедленно раскрутила на интервью. Он рассказал, что сам из Пскова — его деда направили в Ригу по работе, где тот и остался. Крайне недоволен существующим положением. Заявил, что если что — уедет в Псков, там у него в деревне дом. Будет хрюшек разводить. Показывал нам здания бывших заводов, теперь там офисы, автомастерские и т. д. По-моему, его просто трясло, когда он рассказывал, что на каком-то заводе стояли уникальные расточные станки, подобных которым не было во всем мире, а после прихватизации эти станки увезли и порезали на металлолом. И как рабочие стояли и плакали, когда их увозили…

А в зоопарке было так тихо и мирно! Сосны высокие, воздух пахнет хвоей, зверушки: ворон там какой шикарный, черный с красными ушами и красным слюнявчиком! Написано: не кормить, но мы с какой-то женщиной подобрали желуди и скормили олешкам. Очень просили. Ну, от желудей им ничего плохого не будет. Я кормила под ворчанье Аллы, которая обличала меня в том, что вечно все сую в рот и вечно лезу не в свое дело…

А зато на Аллу напала коза. Козочка. Она разгуливала по аллее, просила лакомство, а не получив, встала на задние ноги, а передними уперлась ей в бок… еле Аллу спасли! Там же прогуливался абсолютно картинный петух с двумя то-о-о-о-олстыми наседками. А хрюн мирно спал в стойле домика, где все они живут.

Разговорились мы с женщиной, которая в зоопарке игрушки и сувениры продает. Она с горечью вспоминала времена гнусной советской оккупации. Как ее сын, закончивший Сельскохозяйственную академию — ту самую, что размещается в замке Бирона, — весьма уважаемое учебное заведение в этой аграрной стране, — был послан на практику в колхоз-миллионер, где всех работавших бесплатно кормили обедами, как по прибытии на место распределения ему сразу дали двухкомнатную квартиру, как прекрасно жили при оккупантах… А сейчас окончившие эту же академию мыкаются без работы.

На обратном пути нас вез тоже русский таксист, правда говоривший с сильным латышским акцентом. Те же самые разговоры — как плохо сейчас, как ему рассказывал отец…

Долго гуляли по Старому городу, с ощущением покоя и мира, несмотря на то, что случилось ночью.

А следующей ночью уже не спала я. Снова вопли «Зиг хайль» и довольно слаженное пение фашистского марша. Что-то насчет «дойче официрен»… И тут уже стало не по себе и мне. Голоса молодые. Это даже не страх был — сработало воображение. Почему-то представился тридцать седьмой год, Пивной путч, Ночь длинных ножей и т. д.

Я в панике разбудила Аллу. Пришла к ней в номер. Мы долго смотрели в окно, но продолжения не последовало. Так… мимолетность.

Позже гид нас убеждала, что такого в Латвии просто быть не может, это были заезжие болельщики. Но тогда при чем тут речи про Латвию на фашистском митинге? Не-е-е-ет. Фанаты фанатами, но и в Латвии неспокойно, а в Литве и Эстонии, говорят, и того хуже.

Зато днем мы прекрасно прогулялись в Сигулду. Какой чудесный город! Оказывается, на золотую осень в Сигулду съезжаются сотни туристов и пробка начинается от самой Риги. Там лиственные леса, что для Прибалтики редкость. Представляете, какая там красота, когда «в багрец и золото»…

Мы, конечно, рано приехали, но почему-то у меня постоянно вертелось в памяти стихотворение Вознесенского «Осень в Сигулде»…

Свисаю с вагонной площадки,

прощайте,

прощай, мое лето,

пора мне,

на даче стучат топорами,

мой дом забивают дощатый,

прощайте,

леса мои сбросили кроны,

пусты они и грустны,

как ящик с аккордеона,

а музыку — унесли,

мы — люди,

мы тоже порожни,

уходим мы,

так уж положено,

из стен,

матерей

и из женщин,

и этот порядок извечен,

прощай, моя мама,

у окон

ты станешь прозрачно, как кокон,

наверно, умаялась за день,

присядем,

друзья и враги, бывайте,

гуд бай,

из меня сейчас

со свистом вы выбегаете

и я ухожу из вас,

о родина, попрощаемся,

буду звезда, ветла,

не плачу, не попрошайка,

спасибо, жизнь, что была,

на стрельбищах в 10 баллов

я пробовал выбить 100,

спасибо, что ошибался,

но трижды спасибо, что

в прозрачные мои лопатки

вошла гениальность, как

в резиновую

перчатку

красный мужской кулак,

«Андрей Вознесенский» — будет,

побыть бы не словом, не бульдиком,

еще на щеке твоей душной —

«Андрюшкой»,

спасибо, что в рощах осенних

ты встретилась, что-то спросила,

и пса волокла за ошейник,

а он упирался,

спасибо,

я ожил, спасибо за осень,

что ты меня мне объяснила,

хозяйка будила нас в восемь,

а в праздники сипло басила

пластинка блатного пошиба,

спасибо,

но вот ты уходишь, уходишь,

как поезд отходит, уходишь,

из пор моих полых уходишь,

мы врозь друг из друга уходим,

чем нам этот дом неугоден?

ты рядом и где-то далеко,

почти что у Владивостока,

я знаю, что мы повторимся

в друзьях и подругах, в травинках,

нас этот заменит и тот, —

природа боится пустот,

спасибо за сдутые кроны,

на смену придут миллионы,

за ваши законы — спасибо,

но женщина мчится по склонам,

как огненный лист за вагоном…

Спасите!

Когда-то Вознесенский писал поразительные стихи, любимейший поэт… Последние его стихи я почти не могу читать.

Почти на парковке стоят ряды очень забавных рыцарей, современных, конечно, смешны-ы-ы-ых! С утюгами и сковородками, щетками и метлами…

Кстати, мы пообщались с чудесной женщиной-гидом Ларисой и двумя латышками. Одна торговала изделиями из янтаря, не ширпотребом, а хорошими и дорогими. Вот она чуть не рыдала по тому поводу, что русские перестали приезжать. А русские перестали. Приток туристов сократился, как сказала гид, на 80%. Что говорить, если нас было всего двое!

Вторая латышка торговала очень вкусными конфетами и печеньем. Я такой клюквы в сахаре — гигантской и почти сладкой, садовой — вообще не видела раньше. Очень дружелюбна. Говорила о том же: без русских туристов доходы сильно уменьшились.

Вообще, я там еле сдерживалась, чтобы не выпалить ставшую любимой за последнее время поговорку: «За что боролись…» Что теперь плакать — не нужно было гадости делать, ничего бы этого не было.

Посмотрели грот, услышали чудесную, но очень грустную легенду о Турайдской Розе, девушке, которая предпочла смерть бесчестию, побывали на ее могиле и в Турайдском замке.

За что я глубоко зауважала латышей — за стремление сохранить в неприкосновенности все памятники былого. Как сравню с родным Ташкентом, сердце переворачивается. Представляете, на могиле Турайдской Розы сохранен ствол дерева, посаженного много-много лет назад безутешным женихом… стоит, рядом с новым деревом…

В последний день перед отъездом нас повезли в Юрмалу. Чудесный приморский городок с очень красивыми своеобразными домами, прекрасным песчаным пляжем.

Там жаловались, что русские ушли, что Юрмала опустела, что многие рестораны и заведения уже закрыты, потому что сезон, считай, кончился, убытки большие, доходов никаких.

Честное слово, я и на этот раз сдержалась. Насчет «за что боролись».

Часа полтора я сидела на берегу, дышала и радовалась. Солнышко, тепло, водичка, воздух — что еще человеку надо? Алла — человек энергичный, она гуляла. Я — плюхнулась на скамейку и возрадовалась.

Вот и все путешествие. Обратный путь перенесли легче, потому что первая таможня в 10, вторая — в 12. Все не два и четыре…

В целом мы очень довольны и рады, потому что гиды уж очень хорошие, почти все, конечно, встретили много прекрасных людей, увидели столько красоты!

Но больше мы в Прибалтику — ни ногой. На всякий случай. Хотя обидно…

ИЗ ЗАПИСОК ПЕРЕВОДЧИКА

1

Для переводчика я слишком чувствительна. Это явный недостаток. Вместо того чтобы переводить, я начинаю сопереживать героям. Правда, это происходит только в том случае, когда автор очень талантлив. И не стоит презрительно морщиться. Среди авторов дамских романов встречались исключительно талантливые люди. Не так много, но талантливых вообще не так много. Тогда у меня сердце сжималось от несчастий героини.

Конечно, дело не ограничивалось дамскими романами. Речь вообще о фантастике.

Фантастики я напереводилась… и если честно, не слишком люблю ее переводить. Другое дело — сказочное фэнтези. Но редактор журнала «Если», в котором я работала несколько лет, почти до его закрытия, придерживался другой политики: много-много фантастики и один номер для фэнтези. Где мне обязательно что-то доставалось на перевод.

Рассказы, конечно, самые разные. Есть, скажем, такой писатель Дэвид Марусек. Американец. Восторг. Я видела в интернете книгу «Свадебный альбом» — издательство неизвестно. Переводчик неизвестен. Так вот, издан в «Если», переводила я.

Но сопереживаний все равно не вызвал.

Зато было у меня два случая…

В лихие девяностые бардак творился везде. В том числе и в издательском деле. О правах на перевод вообще никто слышать не хотел. Я сама работала на такое издательство, со сказочным названием «Змей Горыныч». Создал его писатель-фантаст Юрий Никитин. Мои первые шесть книг (не фантастика) вышли именно там.

Потом появились агентства по продаже прав на переводы. Порядок навели довольно быстро.

Но тогда меня попросили, скажем, сделать перевод книги Жюльетты Бенцони — автора кучи хлама, который тогда пользовался огромным спросом. Издатели были совсем левыми. Но деньги платили хорошие. Я сделала. Книга вышла. Разразился страшный скандал, поскольку ВСЕ права на Бенцони уже кто-то купил. Я-то, конечно, в стороне. Но все равно неприятно. С тех пор, если меня просят перевести что-то вне известных издательств, я обязательно спрашиваю насчет наличия прав. Научили.

Тогда же один пронырливый товарищ додумался делать переводы, а уж потом продавать их в издательства.

Алик, так его звали, принес тоненькую книжку. Ни название, ни автор в то время мне ни о чем не говорили.

Терри Пратчетт (тогда я написала Прэтчетт). «Малые боги».

Я посмотрела на объем, взялась быстренько перевести, а когда начала…

Переводить быстренько было невозможно. Вообще переводить было невозможно. Каждая фраза вызывала у меня гомерический хохот. Я просто умирала. Какой там перевод! В живых бы остаться!..

Я захлебывалась, икала, лила слезы, а вот переводить…

При этом могу сказать, что переводить Пратчетта сложно. Очень. Как всякого гениального писателя.

Перевод так и не напечатали: ЭКСМО купило права. Но он выложен и ходит по интернету. Обидно страшно, но такие неизданные переводы есть у всех. К сожалению.

Второй случай был намного неприятнее. Хотя я честно признаю гений Стивена Кинга, но его, как бы это сказать, менталитет мне не просто чужд, но враждебен. Не могу. До этого переводила его рассказы — все в порядке.

Но тут переводила-переводила «Ловец снов» и дошла до места, где персонаж, страстно возжелавший копченого бекона, нахватал его в магазине, обожрался и его, пардон, начало выворачивать.

И все. Я идти дальше не могу. Читаю описание и впору самой бежать с унитазом обниматься. Вот-вот…

Отхожу. Уговариваю себя. Напоминаю, что все равно за меня никто не переведет. Подхожу. Две строчки — и все сначала.

Я уж и пила что-то от морской болезни.

Не помогает.

Страницу я переводила два дня.

Вот что значит талант…

Да, а сейчас я опять читаю Пратчетта. Собственно говоря, я его читала все эти годы. И по-прежнему если не смеюсь, то радостно улыбаюсь. При этом мне нравится исключительно серия «Плоский мир», все остальное — не мое. А в «Плоский мир» особенно люблю «ведьминский» цикл.

Закончила «Благие знамения» с потрясающей концовкой, читаю про ведьм за границей. Рассказы о том, как одна из ведьм трижды просила добавки, а потом выяснила, что это были улитки, и о том, как ведьмин кот старался подбросить стопятидесятикилограммового быка, греют сердце.

Царство ему небесное, Господь наверняка забрал его к себе. За веселое озорство и талант.

2

Наконец прислали мне авторские экземпляры переведенной мной предпоследней книги. Одной из тех, что далась труднее всего. Фатима Фархин Мирза. «Место для нас».

Это аннотация.

«Роман 26-летняя Фатима писала почти десять лет. Это драматическая история индийско-американской семьи: отца, матери и троих детей. Семейство готовится отпраздновать свадьбу старшей дочери Хадии, которая выходит замуж не согласно традициям, но по любви. На торжество приезжает отсутствовавший три года младший брат Амар, и обстановка накаляется. С его возвращением на поверхность выходят причины, которые когда-то заставили его покинуть дом: стремление родителей передать свою культуру и традиции детям и сопротивление детей, ищущих баланс между своей идентичностью и преданностью тому месту, откуда они родом. Можно ли примирить современную культуру с верой предков? Проложить путь между старым и новым миром? Что делать, когда одно незначительное решение становится причиной большого предательства?»

Этот перевод с самого начала преследовали неудачи. Сначала я долго разбиралась с терминологией: в книге ни разу не было упомянуто имя Аллаха. Только Бога. И описание обычаев резко отличалось от принятых в Средней Азии. Сначала я пыталась выяснить истину у своих друзей-узбеков, потом поняла, что они сунниты и, следовательно, не знают обычаев шиитов. Скажем, шахсей-вахсей, поминовение памяти имама Хусейна, у шиитов сопровождается покаянными шествиями, во время которых многие участники ранят себя кинжалами или избивают цепями. У суннитов ничего подобного нет, хотя день памяти имама тоже отмечают.

Потом, когда до конца осталось страниц сто пятьдесят (а всего было 600), случайно выяснилось, что я переводила черновой вариант (и зачем только мне его вообще присылали?), а существует окончательный, который, на мой взгляд, куда хуже чернового, и пришлось складывать куски уже переведенные, но перемежавшиеся отрывками абсолютно нового текста, и вот этот мартышкин труд основательно попортил кровь и нервы.

Но и это не главное. Главное — необходимость проникнуться абсолютно чуждым менталитетом. Попытаться понять. Индийцы-мусульмане, да еще и шииты, которые люто враждуют с суннитами. Различия между теми и другими — в том, кого признавать наследниками. Сунниты признают наследниками Мохаммеда первых четырех калифов, шииты — потомков Фатимы, дочери Мохаммеда, и его двоюродного брата Али.

Из-за этого многовековой сыр-бор. Праздники есть совместные, есть разные, традиции тоже. Словом, тяжко. С налету не понять. Тем более что в книге приводится повествование о гибели Али. Там вообще нужно держать ухо востро, не дай бог что-то не так.

Итак, семья индийцев-шиитов, живущая в Америке. С таким же успехом они могли бы жить на Северном полюсе, фанатично сохраняя все обычаи и традиции общины. В романе всего один не-индиец, да и тот — персонаж крайне отрицательный.

В общем — разбираться, разбираться и снова разбираться.

Тема тоже вечная: отцы и дети.

В романе очень мало светлых мест. Правы все. Виноваты тоже все.

Отец, конечно, сам того не желая, сломал жизнь сыну. Сын, сам того не желая, исковеркал жизнь отца.

Девочки-дочери, как всегда, не в счет. Хотя сумели спокойно и без бунта выкроить судьбу и жизнь по своему желанию. То есть почти по своему.

Правда, конец внушает умеренный оптимизм. И на том спасибо.

3

И все-таки самой удивительной книгой в моей практике был роман «Медный всадник» (в новом издании — «Татьяна и Александр»), написанный американкой в первом поколении, называющей себя писателем. Паулина Саймонс. В детстве ее вывезли из России в Америку, где она и живет поныне. Издательство, на которое я работала, выпустило несколько ее романов из современной американской жизни, и тут случилось страшное. Тогда у нее еще был жив дед, бывший петербуржец, попросивший внучку написать книгу, видимо, по его воспоминаниям о том времени. Ну, она и написала. Догадайтесь, кому выпало счастье перевода?

Почему-то редактора приставили из русской редакции. Так и не знаю, в чем причина. Так что мучеников было двое: Юля Раутборт и я.

Хуже всего, что дама знала русский и требовала, чтобы ей присылали законченные куски перевода. Если бы не знала, можно было править втихомолку и без скандала.

Не обошлось.

С самого начала не обошлось. Когда уже после начала войны главный герой стал рассказывать в ленинградском трамвае антисоветские анекдоты и рассуждать на тему того, что советская армия слаба и вряд ли выдержит натиск гитлеровцев.

Я все это убрала. Последовал окрик. Мол, дедушка рассказывал.

У меня нервы, как всем известно, слабые. И такта ни грамма. Я объяснила, что дедушке вольно было рассказывать антисоветские анекдоты в безопасной Америке, а в суровом военном Ленинграде за это по законам военного времени полагалась стенка.

Мне передали, что я ужасно груба. Я ответила, что как бы не слишком заинтересована в переводе. Работа всегда есть.

После этого дама, как ни странно, смолкла и замечаний больше не делала. Я же, как подлая ехидна, записывала каждый перл и объясняла, почему это нельзя оставить.

Собственно говоря, оставлять было мало чего. Но там были глупости, так туго вплетенные в сюжет, что удалить их не было никакой возможности. Продолжать повествование без них было нельзя.

Вкратце история такая. Герой — американец. Сын американских коммунистов, приехавших в СССР. Родителей благополучно расстреляли, у сына осталось наследство в 10 тысяч долларов (!!!), тогда это были огромные деньги даже в Америке, и он сумел сбежать из столыпинского вагона, когда его отправляли в ссылку. Дальше встреча с героиней, война, смерть. Героиня, чудом оказавшаяся в том месте фронта, где воевал герой, берет доллары, в одиночку прорывает блокаду, возвращается в Ленинград, вместе с другом героя прорывает советско-финскую границу, беременная, невзирая на туберкулез, пробирается в Швецию, садится на американский корабль с беженцами и прибывает на место, где прямо на корабле и на глазах влюбленного в нее врача рожает мальчика.

Конец.

Десять тысяч долларов в СССР? Но тогда чем бы ей было заплатить за проезд? На что как-то пробираться из Финляндии в Швецию? Следовательно, 10 тысяч долларов необходимы. Прорыв блокады в одиночку? А как иначе оказаться у советско-финской границы, которой, нужно сказать, в то время просто не существовало, а существовал, по-моему, Волховский фронт? Ну какой-то фронт точно, я уже не помню. Но все это ликвидировать невозможно. Оно так и осталось в тексте. За что я совершенно безвинно наполучала пинков от редактора.

Я совершенно не знаю историю Великой Отечественной. Начать хотя бы с приведенной там речи Сталина. Тогда интернета не было, хорошо подруга работала в академии при канцелярии президента, а ее сын интересовался как раз военной историей. Я его просто извела. Непрерывными вопросами. Будь автор нормальным человеком, мне бы в голову не пришло проверять каждый шаг и каждый факт. А так… ничего не попишешь. Хотя, в общем, это было не мое дело. На такие вещи существовал научный редактор. Но и тогда и сейчас считается, что переводчик должен быть кем-то вроде Юлия Цезаря. Тогда — убирать ляпы автора, сейчас — быть сразу за редактора и корректора. Странно, что полы еще мыть не просят. Поэтому пришлось взять в руки частые грабли и грести. Постепенно я привыкла к мысли, что нужно держать ухо востро и проверять буквально каждое предложение.

Забегая вперед, должна сказать, что в конце я насчитала более 200 фактических ошибок именно в советских, географических и исторических реалиях.

Ну, скажем, в ее исполнении Лев Мехлис — энкавэдэшник. На деле формально никакого отношения к НКВД не имел. С 4 по 12 июля 1941 года член Военного совета Западного фронта. С 10 июля 1941 года — заместитель народного комиссара обороны СССР.

Оказалось, что Кама течет прямо в тундру (так написано). Что в пермской деревне существует клуб любительниц шитья, которые собираются в чьем-то коттедже, а в самой Перми (тогда город Молотов) можно было в военное время купить фотоаппарат, не рискуя прослыть шпионом. Что героиня, прорвав в одиночку блокаду, прямиком идет в «Елисеевский» и покупает банку коммерческой тушенки. Вот так. Идет и покупает. А герой стоит за гашеткой «катюши». Что можно без всяких документов и виз попасть на американский корабль, тем более во время войны, и плыть как ни в чем не бывало.

Там было так много всего, что я не успевала «отстреливаться». И вот конец уж близок, хотя книга толстенная, денег получу больше, но устала как кишлачный ишак, нервы на пределе и я то и дело срываюсь.

Героиня уже в Швеции, и где-то там развевается шведский флаг. Белый с желтым.

Клянусь, я никогда не интересовалась цветами шведского флага. До той минуты. И опять же, клянусь, не знаю, что меня торкнуло. Но я открыла географический атлас и нашла флаг Швеции. СИНИЙ. Синий с желтым крестом.

Это было последней каплей. Руки чесались побить посуду. Я взвыла и поклялась больше никогда не иметь дела с этой дамой.

Последствия перевода оказались крайне неожиданными.

Моя приятельница, суровая Елена Федоровна, женщина с мужским характером, который несколько портила любовь к дамским романам серии «Арлекин», получив авторский экземпляр, заявила, что всю ночь прорыдала над романом. На мое изумленное «Над этой хренью?» она сказала, что я ничего не понимаю в истинной романтике. Реакция моей подруги была точно такой же.

Странно. Честно. Очень странно.

Прошло лет десять. Издательству в голову не пришло переиздать роман, но тут активизировалось другое. Харьковское. «Клуб семейного досуга». Оно обратилось к автору. Но та, как ни поразительно, ответила, что перевод уже есть и другого ей не надо. Я отдала свой единственный экземпляр, который обещали вернуть и, конечно, не вернули. Деньги выплатили, но книгу бы иметь хотелось, как свидетельство потраченных усилий. Оказалось, что они переиздали книгу еще раз. Под названием «Татьяна и Александр». Меня не известили, денег за переиздание не заплатили, авторские экземпляры не прислали. Люди непорядочные.

Полезла я на Алиб. Продается. У одного книга стоит 900, у другого — 2000 рублей.

М-да. Чего-то я не понимаю. Как-то встречалась с редактором книги. Предавались невеселым воспоминаниям. Обе считаем, что это редкостная чушь.

Никогда мне не понять преференций публики…

4

Когда-то права на книги Сидни Шелдона принадлежали издательству «Новости», в то время существовавшего в составе АПН «Новости». Издательство выпускало серию «Мировой бестселлер», в которой было очень много известных авторов. Но книгу мало перевести и выпустить. Ее еще нужно продать. А с продажами было плоховато. Настолько, что даже Шелдон лежал на прилавках.

В результате серию закрыли, издательство перешло на выпуск мемуарной литературы, а права на Шелдона перекупило издательство АСТ. И вот тогда начался бешеный на то время спрос.

Часть романов издавалась в переводе, сделанном в «Новостях». Но роман «Интриганка» почему-то заказали в новом переводе. Возможно, не сошлись в условиях с прежним переводчиком.

Я подробностей не знаю, да и не мое это дело. И перевода не читала. Честно. Ничего не могу сказать, ни плохого, ни хорошего. С самого начала я читала Шелдона только в оригинале, покупая книги у спекулянтов за бешеные деньги.

Никто: ни главный редактор, ни издатели, ни тем более я — не подумал бы, что возникнут какие-то проблемы.

Проблема оказалась в заглавии. Самом заковыристом из всех романов Шелдона. Остальные, насколько мне известно, сохранили оригинальные названия. Оригинальное название романа — Master of the game. Одно из значений — «гроссмейстер». Содержанию не соответствует. Соответствует, скорее, «манипулятор», «кукловод», что-то в этом роде. Пираты выпустили в девяностых книгу, нехитро озаглавленную «Мастер игры» — что видим, то и пишем. Переводчик «Новостей» придумала заглавие «Интриганка».

Никому не пришло в голову, что заглавие — это авторская собственность. Честно, никому. И мне тоже. Велели переводить «Интриганку», я перевела «Интриганку».

Прежняя переводчик подала в суд. На незаконное использование придуманного ей заглавия. И, по-моему, выиграла иск. Ей заплатили, заглавия не изменили. Дороже бы обошлось менять.

5

Что-то вспомнилась первая переведенная мной книга. Было это в начале девяностых, когда все разваливалось. И тут знакомый писатель Юра Никитин, с которым мы вместе тусовались перед магазином «Книги» на Качалова, позвонил и сказал, что открывает свое издательство, под странным названием «Змей Горыныч», и если я подойду, стану переводчиком и буду получать аж 2000 рублей за авторский лист (40 тысяч печатных знаков с интервалами). Муж не поверил и сказал, что такого не бывает. Две тысячи тогдашних рублей были очень большими деньгами. Я человек наивный, я свято поверила. Отдала пробный перевод на экспертизу профессиональному переводчику, правда переводил он прибалтийских авторов, но все же… Он сказал, что перевод грамотный.

Так моя жизнь разительно переменилась. На работу я еще ходила, с учениками все еще занималась. Тот переводчик, что меня экзаменовал, сказал, что переводить нужно не более четырех книжных страниц в день. Что только так можно получить качественный перевод. Я опять поверила.

Тогда представление о компьютерах было самое смутное. На работе-то их не было, а если где были, то советские. Где уж мне… да и печатать я не умела.

Пришлось искать машинистку. На машинке я и сейчас не сумела бы, потому что когда печатаю, делаю много опечаток. Это вам не компьютер, не сотрешь. Хотя лодырь я, конечно; пишущая машинка была у нас своя, на ней муж очень быстро печатал одним пальцем.

Нашлась машинистка. Очень бойкая и бодрая старушка Таисия Михайловна. Я таких деятельных не видела ни тогда, ни сейчас. Чем она только не занималась, даже песни писала!.. Она печатала быстро и добросовестно, но главным ее достоинством было терпение. Почерк у меня, мягко говоря, отвратительный. И это, повторяю, мягко говоря. Я иногда сама не разбираю написанное мной же. Потому что, увлекаясь, не дописываю окончания слов. А она разбирала. Иногда, правда, звонила мне за помощью. Хорошо еще, жила недалеко!

И брала по-божески. Примерно восьмую часть моего гонорара.

Первой была книга тогда известнейшего, ныне забытого писателя Гарольда Роббинса. «Парк-авеню, 79».

Я все удивляюсь, почему его забыли, Последние вещи у него, как водится, никакие, но первые действительно увлекательны, читаются на одном дыхании. Особенно роман Adventurers, в русском переводе «Искатели приключений», и трилогия о кино. Жаль, мне он действительно нравится. Талантливый человек, но кого только в этом мире не забыли!

Перевод, скорее всего, не слишком хорош — опыта не было никакого.

Книга вышла. Вопреки предсказаниям мужа, меня никто не обманул — Юра всегда был человеком порядочным.

Всего у меня в его издательстве вышло шесть книг.

Где-то на четвертой книге я поняла, что четыре страницы в день мало. И что я могу больше.

А потом я купила какой-то гаджет типа компьютера, чудо инженерной мысли, которое подходило только для гибких кассет, коих давно уже в природе нет.

Пришлось учиться печатать.

Я взяла книгу Владимира Шахиджаняна «Соло на пишущей машинке» — нужно сказать, гениальное произведение — и уселась перед неподключенной клавиатурой.

Я не ходила ни на какие курсы. Но научилась печатать слепым методом и десятью пальцами. С ошибками. Но они исправляются!

Потом я сменила кучу компьютеров. Благо все доступно.

Сначала я печатала медленно, потом пришел автоматизм.

Вот так я поменяла род занятий. Самым смелым моим шагом был даже не уход с работы — там все равно все рухнуло; месяцем раньше, месяцем позже — какая разница.

Нет, самым смелым шагом был отказ от репетиторства: что ни говори, верный кусок хлеба, кормивший меня много-много лет. Но два таких трудоемких занятия я бы не потянула.

Издательство просуществовало несколько лет и разорилось. Тогда издательства разорялись десятками. Порядочный человек — не значит хороший бизнесмен, увы. Юра был человеком доверчивым; когда все рухнуло, кто-то спер у него все материалы, а потом в других издательствах начали появляться неизданные переводы. Я сама, своими глазами читала некоторые свои переводы в интернете.

И все равно — спасибо ему за то, что наставил меня на путь истинный.

6

Недавно прочитала, как известный переводчик Лилианна Лунгина («Малыш и Карлсон») пришла к мужу в полной растерянности. Ее герой шел по аэропорту с гамбургером.

— Что такое гамбургер? — спросила она.

После оживленной дискуссии, в которой принимал участие гость, было решено, что гамбургер — это что-то из одежды.

— Напишу, что он шел, перекинув гамбургер через руку, — обрадовалась Лунгина.

Через несколько минут она вернулась и растерянно объявила, что герой гамбургер съел.

Все это не так смешно, как кажется, и Лунгина не виновата. Она не знала тамошних реалий, и взять знание было неоткуда. Ни лингвострановедческих словарей, ни интернета. Она переводчик «старый». Мне повезло больше: позже появилось и то и другое. А тогда мне тоже повезло: приятельница работала в магазине на Качалова, где продавались книги иностранных издательств. Каких только словарей у меня не было: рифмованный словарь кокни, оксфордский словарь культуры, словари воровского жаргона и гимнастических терминов… не говорю уже о технических. А тогда я застряла на слове «кастинг». В то время этого мы не знали. Хорошо, что был словарь кино, и я написала «агент по подбору актеров».

Никогда не забуду, как однажды зашла в «Академкнигу» на Горького, где в букинистическом отделе иностранной книги работала воистину историческая личность: Ян Янович, старичок-эрудит, ума необыкновенного. О нем знала вся культурная Москва и писали в журналах. Я очень долго добивалась его расположения, и сошлись мы на эпохе ар-нуво. Я таскала лекарства для его больной жены, мы часами беседовали… Царствие ему небесное, удивительный был человек. И вот я увидела на стенде словарь со странным названием «лингвострановедческий». В то время я даже не знала, что это означает. Попросила показать. Это оказался словарь с английскими реалиями! Я за него схватилась как за брильянт, случайно продававшийся по дешевке. Жизнь моя с тех пор значительно облегчилась, а там и вообще наступило раздолье.

Кстати, не нужно думать, что там, за границей, все так гладко. Они не знали о наших реалиях точно так же, как мы — о заграничных.

Кто-то написал, что прежние переводчики делали куда меньше ошибок. Во-первых, делали, и еще как. Я сама читала у Жюля Верна «министр церкви». Которого в принципе не бывает. «Нектарины» у Дюма переведены как «гладкокожие персики», что в общем правильно, но неуклюже. В большинстве случаев переводчики просто обходили трудные места; позже я в этом убедилась, когда повторно переводила уже переведенные книги. Там я сверялась, чтобы не было буквальных совпадений русского текста. И они тоже не виноваты — ничего не было, узнать неоткуда.

Не нужно путать с фактическими ошибками перевода по вине переводчиков-лодырей, которые переводят shoulder как «плечо», выстраивая целую оригинальную конструкцию, хотя в данном случае это была обочина, и flagstones как «развевающиеся флаги», хотя это просто каменные плиты…

7

Перевожу дамский роман. Вопреки сложившемуся общественному мнению, дамские романы бывают о-о-о-о-о-очень разные. Этот — более чем приличен. И пересыпан цитатами из Шекспира, а может, и других поэтов — еще не дошла до конца. Вкратце: герцог, возмущенный абсолютно феминистским письмом невесты с требованием подождать с детьми, отвечает ей фразой: For a Scotsman, the bawdy hand of the dial is always upon the prick of noon.

Я, когда прочитала, обалдела. Фраза в общем груба и непристойна. Но переводить мне ее только сегодня, вчерашняя норма выполнена. Прямой ее смысл: похабная часовая стрелка у шотландца всегда стоит на 12 (это не перевод, это подстрочник). По-английски это звучит еще грубее, поскольку рrick — это не только укол или точка, это еще и… как бы это помягче — мужское достоинство. То есть смысл ясен, но что-то все-таки меня гложет. Чтобы герцог? В конце XIX века?

Просматриваю дальше. Выясняю, что это из «Ромео и Джульетты». И тут я окончательно слетаю с катушек, поскольку стараюсь давать цитаты в переводе. И, совершенно сумасшедший псих, в половине четвертого ночи начинаю просматривать пьесу в переводе Пастернака. Перевод неприятно поражает (в который раз). Пастернак все-таки поэт, а не переводчик, и это очень ему мешает при переводе.

Реплики не нахожу. Поскольку фраза груба, что вполне в духе Шекспира и того времени (в XVI веке особо не церемонились), значит, принадлежит второстепенному персонажу. Нету. Лезу (внимание, уже четыре ночи) в Щепкину-Куперник. У Татьяны Львовны, чей перевод, конечно, куда лучше, наконец нахожу: «шаловливая стрелка часов уже указывает на двенадцать»… м-да… понимаю и не осуждаю. Посмела бы она в то время передать настоящий смысл фразы! Не та эпоха. Это вам не XVI век. И что теперь делать? Написать как есть или процитировать Татьяну Львовну, хотя при этом смысл явно теряется? Дилемма…

Все-таки перевожу как есть: стрелка в штанах шотландца всегда показывает на 12. И пусть Татьяна Львовна меня простит.

8

Почему-то в последнее время вертится в голове один рассказ. Переводила его я для журнала «Если», ныне несуществующего. Это журнал фантастики. Я очень любила там работать, потому что перевод фантастики — лучшее средство от склероза и Альцгеймера — прекрасный тренажер мозгов.

Напереводила я огромную кучу рассказов и повестей, и авторов уже не всегда помню. И содержание не всегда. А этот почему-то вспомнился.

Запертая квартира. И в ней две кошки. Почему-то хозяин с постели не встает. День не встает, два не встает, и не шевелится. Еда кончилась. Вода — тоже. Кошки залезают под раковину, опрокидывают мусорное ведро. Там остались объедки от ужина. Но запах от них идет такой же резкий и неприятный, как от хозяина. Запах смерти. Тогда кошки сворачиваются и принимаются ждать. Чего? Наверное, спасения. Чтобы кто-то их накормил и напоил. Но спасения нет…

Почему мне так не по себе? Не могу этот рассказ забыть…

9

Книгу читаю. Издательства «Клуб семейного досуга». Харьков. На «российской мови». Под многообещающим названием «Стервы». Автор Джиллиан Ларкин, переводчик Владимир Поляков. Ловлю себя на том, что заново «укладываю» каждое предложение. Засушил человек любопытную книгу. Речь идет о времени введения сухого закона и тогдашних девушках. Вот чувствую, что в терминологии что-то не так, нужно было переводчику хотя бы почитать литературу по этому вопросу. Начать с заглавия. Не стервы там. Нет ни одной стервы. Там судьба молодых девушек, посмевших идти против тогдашних устоев. И оригинальное название VIXENS, слово скользкое, неоднозначное, в переводе «лиса», «мегера», «ведьма», но никак не стерва. Можно было «Лисички», или «Ведьмочки», или «Плутовки».

Постоянно натыкаюсь на неточности.

Взрывает «холодный крем». Можно подумать, бывает горячий. Был такой крем в первой половине XX века. Так и назывался — кольдкрем. И еще, и еще, и еще… эх, работы там много, а я все-таки постаралась бы…

10

Перевожу я ноне книгу. Такие книги нужно сразу маркировать как «смерть переводчику». Не вдаваясь в подробности: смесь астрофизики, американского футбола, компьютерных игр и самой грязной порнографии. Все это называется серьезной литературой, по которой уже снят фильм, и на мои жалобы сын философски ответил, что Сорокин хуже. Согласна. Сорокин хуже, но у него есть одно преимущество: его на русский переводить не нужно, что большое счастье для переводчиков.

Но есть в этой книге упоминание об 11 сентября 2001 года.

Больше 10 лет прошло, в этом году 19 будет, а при сочетании цифр 9/11 меня все так же берет дрожь ужаса. Я в жизни не испытывала такого страха, как тогда. Даже во время землетрясения. Собственно, я и вообще не боялась и даже не убегала, потому что оказалась во время одного «приступа» на улице и поняла, что скрываться все равно негде. А тут…

Случившееся показало мне две вещи. Первая: ничего не свете нельзя считать безопасным, и вторая: все мужчины в глубине души считают женщин… мягко говоря, существами низшего порядка, неспособными верно оценить действительность.

Когда все это началось, я работала. Как всегда. И как всегда за спиной бухтел телевизор. Вдруг что-то ворвалось мне в сознание, и я оглянулась. И увидела… я увидела, как самолет врезается в первую башню. Прислушалась, и мне стало не по себе. И тут второй самолет… ну что там было, вы помните. Когда стали показывать горящий Пентагон, меня в самом деле затрясло. Я не знала, куда деваться от ужаса. Сознание, что это происходит сейчас, вот именно сейчас, что гибнут люди, что два самолета с пассажирами уже разбились, а сколько жертв в башнях, а это все на самом деле, а не в фильме-катастрофе, и от этого становилось все страшнее. Я была дома одна.

Я не знала, куда деваться. Я не знала, к кому броситься. Я, человек не робкого десятка, изнемогала от того кошмара, который творился на глазах.

Я бросилась к телефону и позвонила главному редактору моего издательства. Моему другу, человеку крайне, заметьте, деликатному, воспитанному, и при том, что он работает в женском коллективе, никогда не повышающему голоса.

Он и сейчас не повысил. Он меня выслушал и сказал:

— Татьяна Алексеевна, по-моему, вы перечитались фантастики. Это очередной фильм, не может Пентагон гореть, успокойтесь и не смотрите телевизор.

Тогда я в поисках поддержки позвонила второму близкому другу, Володе.

Он меня выслушал и сказал:

— Тань, ну что ты всякую дрянь смотришь? По-моему, ты таких фильмов и не любила никогда, брось все это и не нервничай, какие самолеты и какие башни?

И тут я вдруг вспоминаю: вот оно! Что это я по чужим мужикам утешенья ищу? Родной муж внизу на стоянке машину чинит!

Я с балкона ему ору. мол, так и так, самолеты, башни, Пентагон, на что защитник отвечает:

— Ты же и не пьешь вроде? Брось молоть чушь, откуда только ты все это берешь? Дочиталась!

Меня продолжает трясти. А по телевизору… ну вы помните.

И тогда я позвонила сыну. И мой хороший родной мальчик сказал:

— Да, мам, ты правду говоришь, они зря это, ты только не смотри дальше, а то с сердцем плохо станет. Я сейчас на работе, а приеду, мы поговорим…

По-моему, он тоже не поверил, но не захотел меня огорчать.

А потом я поняла: да разве можно в такое поверить? Нормальному человеку — ни за что…

11

Продолжаю смотреть «Она написала убийство».

Умерла женщина. Оставила завещание. По которому героиня назначается… поверенной.

Вот скажите, как можно назначить поверенным человека, не имеющего адвокатского диплома и не прошедшего специальную процедуру, разрешающую ему работать поверенным? Поверенные в завещаниях не назначаются. Поверенный — адвокат, ведущий дела определенного человека.

А вот душеприказчиком назначить, представьте, можно. Душеприказчик — человек, который следит за выполнением условий завещания…

Одна из серий «Чисто английских убийств». Сержант спрашивает инспектора, как обращаться к епископу. Ответ: «Ваше превосходительство». Не хватает только добавления «господин статский советник»… Почему переводчику так лень обратиться к «Гуглу»? Или хотя бы вспомнить песенку из «Мушкетеров»?

Его высокопреосвященство

Сулит на небе райское блаженство.

Что-то в этом роде. Только это обращение для кардиналов и архиепископов. Для епископов — ваше преосвященство…

12

Вечно нервы потреплют! Достали так, что некуда! Почему некоторые считают, что они могут поучать профессионалов, поскольку точно знают, как шить, переводить, учить, лечить…

Такая злость берет… тут до трех ночи каждый день, как проклятый…

Понимаете, он точно знает, что нынешние переводчики пользуются услугами гугл-переводчиков или ЭББИ и никто не дает себе труд переводить, как раньше, только редактируют! Вот советские переводчики — переводили по старинке. А эти… только гугл-переводчик.

Да, я тоже лезу в гугл-переводчик. Сколько раз бывает: какая-то реалия или название неизвестного города, а на русском нет. Ну лезешь, куда деваться. Название вытащишь — и бежать, ибо читать это немыслимо. Это не русский и вообще никакой. Думаю, та же ситуация с любым иностранным. Невозможно это отредактировать, проще перевести, чем придавать ЭТОМУ литературную форму: поверьте, больше времени уйдет. Кто-то пробовал перекраивать неправильно скроенное платье? Вот примерно тот же самый мартышкин труд,

Но они же знатоки! Им все точно известно!

Переводчики — они такие!

Они все халтурщики.

А вот знатоки — они покажут любому переводчику, как надо делать свою работу. Да и в издательствах вообще одни идиоты сидят, не умеющие отличить настоящий перевод от гугл-пародии. Этого же с первого взгляда не заметить. И с десятого тоже…

И это я читаю уже не один раз.

Я от всей души желаю знатокам, чтобы их лечил, учил, кормил и т. д. такой же знаток. Им, знатокам, лучше знать.

P.S. Особенно если учесть, что сейчас все издательства всячески экономят на редакторах…

13

Недавно я прочитала пост одного хорошего писателя (не переводчика). Он привел один пример перевода, который мне кажется очень характерным:

«И Боромир, превозмогая смерть, улыбнулся».

Перевод В. Муравьева, А. Кистяковского.

«Тень улыбки промелькнула на бледном, без кровинки, лице Боромира».

Перевод Н. Григорьевой, В. Грушецкого.

«Уста Боромира тронула слабая улыбка».

Перевод М. Каменкович, В. Каррика.

Boromir smiled.

Оригинал (c)

Все это я прочитала и даже не улыбнулась. Потому что не смешно. Сейчас объясню: предложение вырвано из контекста. Я не знаю, что было до и после. По моему мнению, правы именно переводчики, потому что все трое сочли нужным усилить текст. Значит, тут явно что-то не то. Я попыталась объяснить в комментах, меня не поняли. Значит, объясню тут.

Жуковский говорил: «Переводчик прозы — раб, переводчик поэзии — бог». В общем, да. Но все дело в том, что очень немногие люди понимают: все языки разные. И средства выражения разные. Будь все языки одинаковыми — зачем переводить? Было бы все однородным. Вот простейший пример: в американских и английских романах после прямой речи идет однообразное: he (she) said или he (she) asked. Представьте, я перевожу: «Он сказал — она сказала — он спросил — она спросила». И так весь текст подряд. Так ли уж это хорошо? Многое можно сделать: поинтересовался, осведомился, справился, уточнил, заметил, объяснил, кивнул, согласился, поддакнул, вставил, вмешался, констатировал, выдохнул, бросил, обронил, проворчал, буркнул…

И еще много-много всего. Ну пните меня за то, что я не написала миллион раз подряд «он сказал — она сказала».

И если я переведу буквально, как требовал один комментатор (он особенно расходился, заявив, что либо я перевожу дословно, либо пишу свою книгу, третьего не дано), получится отвратительно неуклюжее предложение. Мне ткнут этим предложением в издательстве и правы будут. А если я скажу, что так написал автор, мне просто укажут на дверь и тоже будут правы. Мало ли что написано на английском? Я-то пишу на русском.

Еще один пример несоответствия языков. «Он подал мне руку». Но в английском написано, что он подал мне свою руку. Без притяжательного местоимения английское предложение будет неверным грамматически, тут ничего не поделать, такие правила. «Твоя сестра передала мне твое послание» — и все тут. Два раза «твой», и что? Я должна все это писать в русском переводе?

Для комментаторов я специально дословно перевела предложение Что-то вроде Taking a cup Pete restrained frown. Перевожу дословно: «Взяв чашку, Пит сдержал… хмурость? неодобрение?»

Может, лучше «Пит, стараясь не хмуриться, взял чашку»? В зависимости от контекста может быть «Пит взял чашку, едва сдерживая неодобрительную гримасу».

Варианты могут быть и еще. Это я к тому, что дело вовсе не в буквальном переводе. И я могу добавить что-то для усиления выразительных средств. Просто суть перевода одна: нужно донести до читателя мысль, выраженную автором, а средства на то и средства, чтобы выбирал их переводчик. Если это непонятно, попробуйте про себя перевести абзац текста, укладывая его в определенные рамки, — все равно, что подгонять кусочки пазла, чтобы получился узор.

Когда-то очень давно, в девяностых годах, в литературу хлынул поток переводчиков — и хороших, и плохих. И вот одна девушка, очень милая девушка, математик, сказала мне, что взялась переводить книгу и оказалось, что фразы, смысл которых она прекрасно понимает, почти невозможно изложить на бумаге. Ну не даются они. Смысл есть — фраз нет. Думаю, еще и потому, что недостаточен словарный запас, как это ни парадоксально, именно русского языка.

Вот эта подгонка фраз под общий стиль, общую тональность, с сохранением смысла и замысла автора и есть то, что называется переводом.

14

Продолжаю свою любимую тему. Итак, когда я озвучила цифры гонорара своему мужу, он ответил, что я доверчивая… э… глупышка и что меня обманут. Не обманули. Тогда это были огромные деньги. И стала я переводить такого писателя, бешено популярного в семидесятых и восьмидесятых и совершенно забытого в новом тысячелетии. Гарольд Роббинс. Знаете, у него были действительно хорошие книги. Не все, конечно. Первые. Вот список тех, которые очень хорошие, это вначале, и не слишком — это в конце. Есть еще столько же, но те уже читать и совсем не стоит.

Иди и впредь не греши

Никогда не люби незнакомца

Торговцы грезами

Камень для Дэнни Фишера

Никогда не покидай меня

Парк-авеню, 79

Охотники за удачей

Куда уходит любовь

Авантюристы

1970 год

Первопроходцы

Наследники

Бетси

Пират

Одинокая леди

Прощай, Жаннет

Только «Камень для Дэнни Фишера» — это «Надгробье для Дэнни Фишера».

Действительно хорошие книги, правда грешат обилием эротических сцен. Так ведь и эротические сцены уметь нужно перевести, иначе превращаются они в пошло-порнушные. А в русском языке мало, очень мало подходящих слов для перевода подобных вещей. Вот и выкручивались как могли. У меня до сих пор словарик есть… самодельный…

Ну вот… А первой моей вышедшей книгой была именно «Парк-авеню, 79», жесткая и даже жестокая книга. Но больше всего я любила «Одинокую женщину». История женщины, которая хочет чего-то в жизни добиться сама, а не посредством знаменитого мужа…

С тех пор у меня книг — несть числа. Оказалось, что я трудоголик и не могу переводить понемногу. Мне нужно все и сразу. Поэтому число переведенных мной книг давно перевалило за 300. Это не считая фантастических повестей и рассказов, которые печатались в журнале «Если», но оттуда я ушла, увы, по чисто финансовым соображениям. А вообще фантастику переводить не люблю, но стараюсь переводить, потому что это лучшая гимнастика для мозга. Перевожу самые разные жанры. Моя последняя на этот час книга «Загнанная в угол киска» — о семье, в которой живет более 50 животных, в том числе шесть кошек… Забавная, трогательная книга. Сейчас перевожу очень толстый роман «Сироты войны» об эвакуированных английских детях во время Второй мировой.

15

Почему роман «Гордость и предубеждение» стал именоваться «Гордостью и гордыней»?

Я как переводчик, стоявший у истоков, могу объяснить. Честно. При мне все было. Дело в том, что когда издательство АСТ попыталось издать «Гордость и предубеждение», наследники переводчика Маршака (не Самуила) запросили очень высокую цену за переиздание. Главный редактор посчитал, что дешевле будет перевести книгу заново, и отдал перевод Ирине Гуровой. Переводчик известный. НО. Видите ли, в головах у читателей существует шаблон. Устоявшийся стандарт, по которому, скажем, «Джейн Эйр» В. Станевич — лучший в мире перевод. Кроме того, по мне так действительно лучший. И у Маршака — лучший.

Прихожу я как-то в издательство, а редактор протягивает мне две странички без фамилий переводчиков и спрашивает, который перевод лучше. Первая страница «Гордости». Я безошибочно указываю на перевод Маршака. Лучше. Правда лучше, потому что сохранены стиль и атмосфера. Дело еще и в том, что наследник грозил судом, если найдет в тексте хоть четыре одинаковых с текстом Маршака строчки, а найти эти строчки проще простого. Всегда есть текст, который иначе не переведется, как ни крути. Вот и было решено, что вместо «Гордости и предубеждения» будет «Гордость и гордыня». Для отличия как бы… Меня чуть удар не хватил, когда услышала, но кто я такая вообще? И кто бы меня послушал?

Мало того, сейчас еще и объясняют, что Маршак перевел текст весьма приблизительно и еще неизвестно, как нужно писать — «Остен» или «Остин». В принципе Остин, но раз уже начали, не отступайте, пишите. В общем… да черт-те что, в общем. Недаром, когда я разрыдалась, что любимую «Джейн Эйр» не дали перевести, моя мудрая закадычная приятельница Елена Федоровна Левина, царство ей небесное, покрутила пальцем у виска и сказала:

— Вы что, Татьяна Алексеевна, совсем того? Поймите, что подобные давно известные переводы все будут сравнивать, и ни разу не в вашу пользу. Потому что в головах читателей существует шаблон, по которому…

Ну и далее по тексту. Ох, права она, права…

За 20 лет работы именно в области художественного перевода я вывела для себя некие неписаные правила, которые очень помогают в работе.

Правило первое: переводчик обязан знать родной язык лучше, чем иностранный. Понимают английский многие. Прекрасно знают русский далеко не все. Понимать мало — нужно уметь выразить. Не хвастаюсь, но это чистая правда, найденная не мной, а Улугбеком Шаматовым. Он человек дотошный. И нашел диссертацию, озаглавленную «Способы выражения эмотивности в современном романе», или что-то в этом роде. Эмотивность — это выражение эмоций или чувств. Примеры даются «из переводов Т. Перцевой». Прочитала, загордилась.

При этом необходимо помнить, что язык и стиль английских авторов отличаются от языка американских, как яблоко от апельсина. И нужно быть к этому готовым.

Правило второе: не трусить. Правило, мной не выполняемое. Открывая любой текст и пробегая глазами первые строчки, я пугаюсь, и в голове всплывает одна и та же мысль: «Вот ЭТО я ни за что не переведу». Вранье. Переведу. Но пугаюсь…

Правило третье. НИКАКОЙ пошлости. Беда русского в том, что все слова из эротических сцен — матерные. Все соответствующие органы человека обозначены исключительно медицинскими терминами. Значит, следует искать компромисс и идти по краю, но очень аккуратно.

Я точно знаю, что один вполне приличный роман с эротическими сценами был превращен в гнусное порно, потому что переводил его мужчина, работавший до тех пор исключительно с порнографией; да-да, и это издается тоже и находит свою аудиторию. Я к этому отношусь совершенно равнодушно: пусть лучше порно читают, чем идут на улицу девушек насиловать — порно очень выпускает пар. Он просто не врубился, что перед ним совершенное не то.

Правило четвертое: самое главное — понять стиль и язык автора. Перевод для меня подобен пазлу, где каждый кусочек обязан встать на свое место, иначе не получится полной картины. В стиль входишь где-то на пятидесятой — семидесятой странице, и тут нет ничего страшного. Не сразу Москва строилась.

И, наконец, правило пятое и последнее: переводчик НЕ должен лениться. Дело в том, что существует такое правило: если не знаешь, как перевести слово, берешь его первое значение в словаре. Нынешние переводчики так и поступают, не обращая внимания на то, что кусочек пазла не подходит, совсем как те умельцы, которые вбивали датчики ракеты вверх ногами. Тут, конечно, важна и интуиция — я нюхом чую, когда что-то неладно, причем иногда меня осеняет просто во сне, и это не выдумка. Просыпаюсь и исправляю. Нужно смотреть в словарь. Лезть в словарь и читать все значения слова. Но ведь лень… Однажды видела, как переводчик такую лихую конструкцию завернул со словом «плечо», а ведь от него всего и требовалось написать, что машина остановилась на обочине дороги. «Плечо» и «обочина» в английском — омонимы. Когда переводишь книгу, которая уже была переведена, следует посматривать в чужой перевод именно для того, чтобы сделать свой непохожим — а то и иск могут влепить за плагиат. В романе Ирвина Шоу «Вечер в Византии» есть слово flagstones, переводчик и написал о флагах… а это каменные плиты тротуара. В начале девяностых, когда переводили кто во что горазд, английские слова satin и velvet переводили исключительно как «сатин» и «вельвет», не стесняясь тем, что герцогиня носит сатиновые платья. А это атлас и бархат, вот тогда все встает на свои места. В редакциях даже списки слов висели, которые наиболее часто путали.

Больше всего меня убивало слово minister, вернее, перевод. Народ ничтоже сумняшеся переводил «министр церкви», и хоть им кол на голове теши. Когда я услышала нечто подобное от гида в Англии, терпение мое лопнуло. Я громко сообщила, что в церкви нет министров и быть не может и что в данном случае это священник. Знаю, что некрасиво, но, ей-богу, надоели со своими «министрами». В словарь лезть почаще надо, если ты переводчик!

Вот Заходер не был переводчиком в полном смысле слова, а какие пересказы делал! Я потом покупала переведенную «Мэри Поппинс» — в подметки не годится!

Очень давно в мире переводчиков разразился скандал. Вышла книга Джеймса Джонса «Отсюда и в вечность», очень броское, нужно сказать, название. А в оригинале, чего я тогда не знала (дело было в шестидесятых), стояло: From here to eternity, то есть то же и стояло, вот только значение было другим — «Отныне и вовеки».

А вот у меня сейчас военная книга, и в тексте стоит «Убежище Андерсона». Я так и написала, а потом спохватилась: Андерсона не было в книге, откуда взялся? Полезла в интернет, оказалось, что это бомбоубежище, а Андерсон — изобретатель таковых…

И в заключение: однажды в «Иностранке» появился перевод «Улисса» Джойса. Невероятно сложный текст, на каждую фразу по пять ссылок, которые еще нужно найти и узнать смысл, а до смысла докопаться труднее, чем до золота на московской улице.

Ох, как же выспались на переводчике его собратья. Только ленивый не пнул! Сами бы попробовали! Я пишу эту фразу, потому что если ты переводчик, должен знать, чего стоил человеку этот подвиг. Плох перевод? Возьми и сделай свой.

Так что и в этом мире свой серпентарий…

16

Конечно, в работе переводчика несть числа подводным камням, а все же встречаются настоящие скалы, обойти которые удается не всегда — приходится взбираться, а это, нужно сказать, вовсе не легко.

Я всегда считала такой скалой реалии той или иной страны. До появления интернета, и интернет-словарей, и справочников это было поистине бедствием.

Многие считают, будто все дело в том, что советские переводчики редко бывали за границей или вообще не бывали. На самом деле это вовсе не так. Ну открыли границы, ну ринулась я туда, а реалий все равно не знаю. Жить нужно в стране или по крайней мере пожить года два. Вероятно, и иностранные переводчики испытывают те же трудности. Вполне объяснимо.

Вернемся к тому же злосчастному нектарину. Я узнала это название в последние годы. Собственно говоря, и сами нектарины появились у нас не так давно.

В пятидесятые годы работал мой отец в Оше. И, как водилось в нашей семье, привез оттуда гору книг. Вплоть до рассказов китайских писателей и корейской поэзии в переводе Анны Ахматовой. Толстый том рассказов О. Генри и «Граф Монте-Кристо».

Очевидно, нектарины существовали во Франции еще во времена Дюма. Помните сцену, где граф подкупает телеграфиста, чтобы тот передал ложное сообщение? У телеграфиста было хобби — садоводство. Он пожаловался графу, что сони (животное такое) погрызли его гладкокожие персики. Видите, как выворачивался несчастный переводчик, конечно, не зная, что это такое? В Узбекистане нектарин до сих пор называют лысым персиком, а слово «нектарин» там неизвестно и поныне. Вот это и есть неведомая нам тогда реалия…

Когда-то, очень давно, я увидела в существовавшей тогда на улице Горького «Академкниге» лингвострановедческий словарь английского языка. Тогда я не совсем понимала, что это такое, но словарь купила. И лежал он у меня… пока я не начала переводить не только статьи по производству микросхем. И вот тогда оказалось, что это — бесценное приобретение. Он был не слишком большим, но давал сведения хотя бы о части реалий.

Несколько раз мне пришлось переводить книги, уже переведенные другими, но найти этих других не представлялось возможным, а без их согласия переиздавать книги нельзя. Сравнивая оригинал с их переводами, я понимала, как мне повезло с приходом интернета. Им приходилось выкручиваться, либо обходя скользкий момент, либо просто выбрасывая его из текста. И их вины тут нет. Откуда взять, если взять неоткуда?

Тогда мне везло больше остальных: в букинистическом магазине иностранной книги на Качалова работала моя приятельница Наташа, причем именно в отделе словарей.

Словарей у меня в те годы было море-океан: оксфордский словарь английской культуры и искусства; множество тонких книжек наших международников, тоже с реалиями; фразеологические словари; кулинарный словарь — невероятная редкость, как и парфюмерный; словарь гимнастических терминов и словарь сленга; даже словарь рифмованного жаргона кокни и словарь воровского жаргона; словарь морского права и так далее.

И, не поверите, каждый, словно ружье на стене, хоть раз в жизни, да выстреливал…

В девяностые годы наконец стали выходить лингвострановедческие словари: английский, немецкий, американский, даже Австралии и Новой Зеландии.

Я азартно все скупала. Последним приобретением была «Американа». Огромный толстенный том в синем переплете, выпущенный какой-то частной компанией. Я увидела его в редакции издательства и загорелась. Нашла, выписала. Сейчас все это открываю крайне редко. Только если не нахожу в интернете. Какое неземное счастье, когда не нужно часами шарить по словарям: один, другой, третий… нет ничего. Вот это настоящая трагедия. А нынче… нет, удача переводчика все же существует.

17

Прочитала пост. Пишет некая Викец Самсонов. Иногда мне попадаются ее посты, неприятно поражающие обилием ненормативной лексики. Нет, я хоть и не употребляю сама, могу понять человека, выругавшегося с досады, от отчаяния или другой сильной эмоции. Но чтобы просто так… отвратительно, когда люди разговаривают матом. Кстати, недовольство автора вполне обоснованно. Она жалуется, что доктор Ватсон — на самом деле доктор УОТСОН, а в новой версии «Убийства в Восточном экспрессе» Агаты Кристи полковника Арбетнота сделали доктором, да еще и негром, что в самом деле очень странно.

Но я не об этом. О тех же трудностях перевода.

Видите ли, в свое время, очень давнее, была такая тенденция — переделывать иностранные имена и названия на русский лад. Госпожа Самсонова пишет, что впервые прочитала Конан Дойля в огоньковском собрании сочинений, черные с красным тома, и там уже был доктор Уотсон. А вот я впервые прочитала Конан Дойля в начале пятидесятых, не помню ни издания, ни, разумеется, переводчика, и конечно, там был доктор Ватсон.

Ну вот так было заведено, и все знают доктора именно Ватсона, и что теперь делать? Ну давайте вместо «Вашингтон» говорить «Уошингтон», так правильно, вместо «Лондон» — «Ландн», вместо «Вена» — «Вин», вместо «Рим» — «Рома», вместо «Париж» — «Пари», а в английском произношении так и вообще «Пэрис». Вместо «Вильгельм Завоеватель» — «Уильям Завоеватель».

Помните «Белые ночи» Достоевского? Там героиня читает бабушке роман «Ивангое». Да-да, «Ивангое». Прямо по тексту Достоевского. Позвольте заметить, что тогдашние переводчики именно так переводили название романа Вальтера Скотта (кстати, правильно: Уолтера) «Айвенго».

Не нами заведено, не нам и менять. Существуют устоявшиеся нормы, слишком давно устоявшиеся. Может, я и неправа. Но такова жизнь))))

18

Я все про ошибки да про ошибки… Сколько их было.

Недавно я прочитала об ошибках перевода древней древности. Оказалось, что у Моисея не было рогов, Ева была создана не из ребра Адама, никто не растекался мыслью по древу, а растекался мысью по древу, а мысь — это белка. И что вот такая ошибка привела к атомной бомбардировке Японии.

Ошибались, ошибаются и ошибаться будут. Потому как люди. А синхронные переводчики, в отличие от книжных, еще и несчастные люди. Совершенно адова работа. И хотя оплачивается она хорошо, я им не завидую. Они, бедняги, постоянно в страшном напряжении, и даже поесть им не удается: пока все едят, они переводят: застольный разговор не прерывается. Видимо, ошибки неизбежны.

А в девяностые, когда в переводчики книг шли все кому не лень, в редакции издательства, над столиком моей дорогой Лены Давыдовой висел длинный список типовых даже, я бы сказала, ошибок перевода.

Velvet — бархат

Satin — атлас

Minister — священник

Ruby — рубин

И так далее. Оставалось только удивляться переводчикам, ничтоже сумняшеся писавшим: «На герцогине было сатиновое платье и такие же туфельки»…

Нужно сказать, что сатин и был дешевой имитацией атласа: хлопчатобумажная ткань с блестящей поверхностью. Я сама носила сатин, узоры были очень красивые. Но я и не герцогиня. А герцогиню в сатине представить трудно. Совсем как в грошовых романах из великосветской жизни дореволюционных времен. «Граф сел на сундук и стянул смазные сапоги».

Интересно, что я могу сделать ошибку, но перед тем как заснуть, вдруг понимаю, что нужно было перевести не так, что написала глупость, вскакиваю, подбегаю к столу и записываю, чтобы завтра не забыть. Так что большинство озарений приходит почти во сне.

А иногда и не приходит.

Есть ошибки, за которые мне до сих пор стыдно. Особенно за одну. И это именно следствие моего невежества.

Работала я в журнале «Если». Журнал печатал фантастические рассказы и повести наших и зарубежных авторов, но пал в неравной схватке с нашей нелегкой действительностью. Там работали многие прекрасные переводчики и редколлегия была просто чудесной, так что журнала жаль. Был он малоформатный, авторы печатались лучшие, и моим единственным сожалением было то, что редактор не любил фэнтези, которое любила я. Так что фэнтези доставались мне примерно раз в год — ровно раз в год и печатали этот жанр. Зато мне доставалось все, что с юмором, что я тоже очень любила.

И вот как-то попалась мне фраза: «Он плыл гордо, как португальский военный корабль». Именно так: Portuguese warship.

Трудность перевода фантастики в том, что никогда не знаешь: данное создание — плод фантазии автора или существует на самом деле. Плод фантазии — значит, переводи, как считаешь нужным. На самом деле — значит, ломай голову. Я и начинала лазать по всяким сайтам в попытке установить истину. А тут-то что лазать! Сказано: португальский военный корабль, ну и… Короче, знание истории сослужило мне плохую службу. Я точно-точно знала, что в XV—XVI веках Португалия была великой морской державой. И Васко да Гама точно-точно был португальцем.

Так и написала. «Португальский военный корабль». И так прошло. И все было хорошо, пока не пришло письмо от возмущенного читателя, в котором открылась истина. Португальский военный кораблик есть ядовитая медуза. Физалия. Португальский кораблик. Или португальский военный кораблик. Без разницы.

Втык я получила. А меня до сих пор мучает мысль: напиши я не «корабль», а «кораблик» — и вопроса бы не было…

Обидно. Но, ей-богу, я до той минуты понятия не имела ни о каких медузах. Зато теперь поумнела. В отношении медуз.

Сделала я ошибку в самой первой своей книге. «Парк-авеню, 79» Гарольда Роббинса — был когда-то такой бешено популярный, ныне забытый писатель.

Там я написала, что у героини не было ни копейки. Так эта злополучная копейка и прошла. Заметила ее уже позже, когда книга была напечатана, редактор, которая эту книгу и редактировала. Она указала мне на ошибку, а я в ответ спросила, где при этом была она. Обменялись, короче…

А третья ошибка была такая же глупая. Просто идиотская. Переводила я книгу Джудит Макнот, такого известного автора романтического толка. Писала в самом деле хорошо, а когда поняла, что больше не может писать, не стала выпекать ерунду, а просто ушла.

Речь там шла о том, что герой платил служащей огромное жалованье: 45 тысяч долларов в месяц или что-то в этом роде, неважно. Важно, что я написала: 45 фунтов (!!!) в месяц. Фунты-то были при чем? Убейте, не знаю. Это даже не ошибка перевода, там не было в чем ошибаться. Это было помрачение мозгов. Момент помешательства. Иной причины просто быть не может.

Но всего интереснее, что и этого никто не заметил. Ни я, ни редакторы, ни корректоры. Ни единая живая душа.

А заметила бдительная читательница, с последующим письмом и втыком опять же мне…

Зато у меня был случай, когда мы с Леночкой Давыдовой, моим любимейшим редактором, победили Китай.

Переводила я книгу из жизни в Китае одной дамы-американки. Тогда я впервые в жизни узнала, что на самом деле Пекина нет. А есть Бэйцзин, а раньше — Бэйпин. Тогда же я немного узнала про Запретный город, так назывался императорский дворец. О названиях я узнавала от редактора Люды Кузнецовой, муж которой был синологом. Но помимо названий в тексте было полно китайских слов. Пусть с переводом, пусть не иероглифами, а на латинице, но беда в том, что китайское произношение от английского отличалось, как небо от земли. Cкажем, tong читается, как «тун», xun — как «сюнь», xuan — как «сюань» и так далее. И тут Леночка нашла и распечатала словарик, называемый Pinyin System of transliteration. И я отыскала и распечатала еще один. И с помощью этих двух словариков мы ЭТО победили! И с честью вышли из положения! Правда, я постоянно сидела, сунув нос в один из словариков, и всячески кляла китайцев.

Как же давно это было…

Хорошие были времена.

Примечания

1

Орфография автора сохранена.

2

Напечатано с разрешения Баха Ахмедова.

3

Напечатано с разрешения Игоря Цоя.

4

Цитата приведена с разрешения автора.

5

Цитата приведена в тексте с разрешения автора.

Content

Город уходит в тень
Татьяна Перцева

ГОРОД УХОДИТ В ТЕНЬ

НАБРОСКИ РЕКВИЕМА

УЗБЕКИ В УЗБЕКИСТАНЕ

ВАВИЛОН

О ЛЮДЯХ ХОРОШИХ

TO BELONG

В ЭПОХУ ПЕРЕМЕН

ВРЕМЯ ВСПЯТЬ

ПРОСТИТЬ… ПРОСТИТЬСЯ

ВСЕГО ЛИШЬ ЛЮДИ

УБИТЫЙ ГОРОД

ДЕЛА ДАВНО МИНУВШИХ…

В ПАМЯТЬ О ПОГИБШИХ ДОМАХ

ЛИЦ НЕОБЩИМ ВЫРАЖЕНЬЕМ

ТОСКА ПО РОДИНЕ

МАШИНА ВРЕМЕНИ

SORORITY ЧЕСУЧОВОГО КОСТЮМА, ИЛИ МАШИНА ВРЕМЕНИ — 2

БЕЗ БОЛЬШОГО БРАТА

ДРУЖБА НАРОДОВ

КОГДА МЫ УЙДЕМ

НИТОЧКИ-ПРИВЯЗОЧКИ

НОСТАЛЬГИЯ

ДОЖДИК-ДОЖДИК, ГУЩЕ

ИЗ ЗАКРОМОВ

КЕРОСИНКИ, КЕРОГАЗЫ

БЫТЬ КАК ВСЕ

МЫ БЫЛИ СЧАСТЛИВЫ

КАК ПОВЯЖЕШЬ ГАЛСТУК

ШКОЛЬНЫЕ НАГРАДЫ

ТРУДНОЕ ДЕТСТВО

О ЦВЕТАХ, КОРОВАХ И КАНИКУЛАХ

ЛЕЙСЯ, ПЕСНЯ

КАК МНЕ УДАЛОСЬ НЕ ВСТУПИТЬ В КОМСОМОЛ

ИСКУССТВО И ЛЮБОВЬ

КАМНИ — ЛЮБОВЬ МОЯ

КЛАССИКУ В ЖИЗНЬ!

МЕЩАНСТВО-ПОШЛОСТЬ

АХ, КРИМПЛЕН

ПРИВЕТ ИЗ МАРГИЛАНА

СЕКОНД-ХЕНД ПО-ТАШКЕНТСКИ

МАМА, МАМА, ЧТО МЫ БУДЕМ ДЕЛАТЬ?

БАБЕТТА И НАЧЕС

«ЖИЛЕТТ» — ЛУЧШЕ ДЛЯ МУЖЧИНЫ НЕТ

ЧТО УГОДНО ДЛЯ ДУШИ

ЛЮДИ ГИБНУТ ЗА МЕТАЛЛ

А ВАС ГРАБИЛИ?

ТЕ, КОГО ЛЮБЛЮ

ТВИСТУГЕ

МЫ И ПОСТУПКИ

НАИВНОСТЬ И ПОРЯДОЧНОСТЬ

НЕТ ПРОРОКОВ…

ОХОТА К ПЕРЕМЕНЕ МЕСТ

ПАМЯТЬ И ПАМЯТНИКИ

ПАТРИОТИЗМ КАК ДАВНО ЗАБЫТОЕ ПОНЯТИЕ

ПОЧЕМУ?

ИЗ РАССКАЗОВ ВАЛИ

РАССКАЗ МОЕЙ ПОДРУГИ ВИКИ

ТЕНЕВИКИ КАК ДВИГАТЕЛЬ ПРОГРЕССА

ИЗ ИСТОРИЙ НАШЕГО ДВОРА

ТРИ МОИСЕЕВНЫ

ЭВАКУАЦИЯ

ЦВЕТОК В ПУСТЫНЕ

ПИОНЕРОВ ИДЕАЛ

ХОТИТЕ УЗБЕКСКОГО ПОМИДОРЧИКА? ТОЛЬКО В МЕЧТАХ

БАРАШКА БЕРИ

ОСЕННИЕ ЗАГОТОВКИ

ВЕСЕННИЕ НАБЕГИ

ОКРОШЕЧНЫЕ ВОЙНЫ

ПОЖАЛУЙТЕ КУШАТЬ!

МАНТЫ

МЕД-ПИВО ПИЛИ

ХАЛВА И ДРУЖБА НАРОДОВ

ТАШКЕНТСКАЯ КУХНЯ

ПОЧЕТНОЕ ЗВАНИЕ

КАК МЫ ПРАЗДНОВАЛИ ПАСХУ

ЗАБЫТЫЙ ПРАЗДНИК

ДЕНЬ ПОБЕДЫ — ГОРЬКИЙ ПРАЗДНИК. ЧАСТЬ 3

НЕСУНЫ ВОЕННОГО ВРЕМЕНИ

НЕСУНЫ ВОЕННОГО ВРЕМЕНИ. ЧАСТЬ 2

КАК ТАМ ГОВОРИЛИ

КАК НАМ ВЕЗЛО

ТОГДАШНИЕ ОКНА

ПУХ-ПЕРО

ЛЮДИ И СУДЬБЫ

КИНО И ВРЕМЯ

СТРАСТИ ПО ЗОЛОТУ

КТО СТУЧИТСЯ В ДВЕРЬ КО МНЕ

БЫЛО И ПРОШЛО

ХОРОШАЯ КОМПАНИЯ

А ЭТО СВАДЬБА

ПРАЗДНИК ДУШИ

О СБЫЧЕ МЕЧТ, ОСУЩЕСТВЛЕНИИ ЖЕЛАНИЙ И ФАКТОРЕ ДОСТИЖЕНИЯ ЦЕЛЕЙ

БЫТЬ ИЛИ НЕ БЫТЬ

О ЛЮБВИ

ЗАБУГОРНЫЕ ЭПИЗОДЫ

1. «ДРУЖБА» НАРОДОВ

2. «БОГАТЫЕ ТОЖЕ ПЛАЧУТ», а также «ЛЮБОВЬ — ДИТЯ, ДИТЯ СВОБОДЫ»

3. ВОЛШЕБНАЯ СИЛА ИСКУССТВА

4. А Я ИДУ ТАКАЯ В ДОЛЬЧЕ & ГАББАНА

5. ДУХ ОТЕЧЕСТВА

6. СТО СОРТОВ ПИВА

7. НЕ ВЕРЬТЕ КЛАССИКАМ!

8. ВЕЗЕТ ЖЕ ИНОГДА!!!

9. ГНЕЗДО РАЗВРАТА

10. ВСЯ НАША ЖИЗНЬ — ИГРА?

11. О СОЛЕ МИО!

12. ВЕРНОСТЬ И ПРЕДАННОСТЬ

13. ОПЛОТ СВОБОДЫ

14. ПОРЯДОК И БЛАГОЛЕПИЕ

15. НОЧЬЮ В УЗКИХ УЛОЧКАХ РИГИ…

ИЗ ЗАПИСОК ПЕРЕВОДЧИКА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Примечания