Я, мой муж и наши два отечества

Эльвира Филипович

Корректор Наталья Алексеевна Богомолова

Дизайнер обложки Алексей Кулаков

Фотограф Эльвира Филипович

© Эльвира Филипович, 2021

© Алексей Кулаков, дизайн обложки, 2021

© Эльвира Филипович, фотографии, 2021

ISBN 978-5-0051-6014-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие Олега Ефимова

О Первой книге трилогии Эльвиры (в крещении Елены) Филипович

«Я, мой муж и наши два Отечества»

Ответственный секретарь Межфракционной депутатской группы Государственной Думы ФС РФ в защиту христианских ценностей, член Союза писателей России

Олег Ефимов

Это история семьи, члены которой — автор книги и ее муж — граждане двух славянских государств, России и Чехословакии, позже Чехии. Оба — патриоты своих стран. В то же время для каждого из них родина супруга (для автора — Чехословакия, для ее мужа — Россия) является их вторым Отечеством. Также и для детей их, а потом и внуков обе эти страны — родные. Поэтому и важные события, происходящие в каждой из стран, будь то освоение целины, первые полеты в космос или попытка построить социализм с человеческим лицом, а затем вторжение армий стран Варшавского договора с «братской помощью» маленькой Чехословакии, одинаково остро воспринимаются всеми членами этой русско-чешской семьи.

Повествование ведется с экскурсом в прошлое родителей и далеких пра- и пра-пра- обоих супругов. Рассказывается о жизни в разные исторические времена. Например, первая половина XIX века: крепостной мальчик Ваня Челнок, выкупленный из крепостничества за свою огромную тягу к знаниям и добрую охоту поделиться этими знаниями с другими, обрел фамилию вместо деревенской клички, став родоначальником хорошо известной в Калуге семьи Доброхотовых и пра-прадедом автора этой книги.

Или вот: русско-турецкая война 1877—1878 гг. и активное участие в ней полкового врача армии Скобелева, поляка Владимира Мариана Филиповича, прадеда автора.

Первая мировая война и солдат австро-венгерской армии, а затем чехословацкий легионер, участвовавший в образовании демократической республики Чехословакии во главе с ее замечательным первым президентом Т. Г. Масариком и главой русофильского правительства Карелом Крамаржем… Это — Фердинанд Птак, дед мужа автора.

И кровавые трагедийные годы 1937—1938. На Бутовском полигоне расстрелян «враг народа» — профессор лесохимии, создатель первого в России канифольного завода и автор технологии получения осветленной канифоли Иосиф Владимирович Филипович, дедушка автора книги. Именем его названа улица в поселке Вахтан Горьковской области, где был построен завод.

Вторая мировая война и семья жителей Праги Птаков — отца, матери и их сына-подростка Иво, будущего мужа автора, — активных участников Сопротивления.

А в России — Великая Отечественная война, и в семье Филипович — тяжело раненый отец Эльвиры, моряк, штурман дальнего плавания Смирнов Григорий Иванович… И погибший доброволец московского ополчения, аспирант-химик, дядя автора Владислав Филипович, а также умерший от истощения в младенческом возрасте на оккупированной немцами территории, в Калуге, сын Владислава Лев.

Военное детство девочки Эли Филипович: бомбежки в Покровском-Стрешневе (Москва), а затем жизнь вблизи фронта, полная опасности и лишений, в деревне Соколовка под Сталинградом…

Наконец, долгий путь в переполненном товарном вагоне через сплошь загроможденное покореженной техникой огромное Сталинградское поле с черными руинами Сталинграда на самом его восточном горизонте.

Мать Мария Филипович, начальник геологоразведочной партии, вернувшаяся в 1944 году с Урала, везет свою семью (мать и дочку Элю, которые в самые страшные дни битвы за Сталинград оказались от нее, срочно командированной на Урал, отрезанными) на новое место пребывания геологической экспедиции, посланной на восстановление Донбасса. Города Дебальцево, Алчевск, Горловка, Мариуполь сменяли один другой, и наконец протянувшееся на много километров вдоль речки Горелый пень село Покровское, где бабушка попросила более не мотать по экспедициям школьницу Эльвиру и оставить ее с ней в Покровском до окончания школы. А до этого бесконечные переезды и частые, порой три раза в один учебный год смены школ. Только в Мариуполе семья задержалась почти на два года. Именно там находилась Эльвира, когда кончилась война.

Будущий муж ее, Иво, был тогда в Праге. Четырнадцатилетним подростком он участвовал в знаменитом Пражском восстании.

А потом оба учились: Эльвира оканчивала десятилетку в украинской школе села Покровское в Донбассе, а Иво — хмелеводческий техникум, а затем первый курс агрономического факультета сельхозинститута в Праге. Встретились они на первом курсе зоотехнического факультета Тимирязевской сельскохозяйственной академии.

«Любовь пылает — комсомол бдит». Есть такой подзаголовок в этой книге. Любовь к иностранцу была тогда (1952 год) под строгим запретом, и влюбленные готовы были заразиться проказой, чтобы только остаться вместе, хоть и в лепрозории…

Молодые поженились сразу же, как только браки с иностранцами были разрешены. После Тимирязевки поехали в Чехию. Там работали зоотехниками в Северном пограничье, а после, тоже всей семьей (дочке тогда было пять лет) отправились на три года на целину в Алтайский край «строить коммунизм». Не буду здесь описывать, как встретили приехавшую из Праги в совхоз Табуны молодую семью с маленьким ребенком, какие приключения ожидали их в алтайской глубинке…

Между прочим, их приезд на целину в Алтайском крае помнят до сих пор, и в 2019 году в связи с 90-летним юбилеем замечательного писателя Василия Шукшина вспомнили и о Э. Г. Филипович, пославшей в 1964 году рассказ на конкурс «Алтайской правды», получивший первую премию газеты и отмеченный Шукшиным. Сообщение об этом, опубликованное в августе 2019 года в «Алтайской правде» под заголовком «Из Праги в Табуны», как и сам рассказ Эльвиры Филипович «У нас в Степном», есть в приложении к этой книге.

А семья по истечении трех целинных лет отправилась в Москву в надежде продлить на три года пребывание в СССР, чтобы осуществить еще одну свою мечту: поступить в аспирантуру Всесоюзного института животноводства. Приездом в подмосковные Дубровицы, знакомством с превращенным в склад стройматериалов, но потрясающе красивым Дубровицким храмом заканчивается первая книга трилогии.

Это основная схема книги, «голый» остов ее, или скелет, который по мере знакомства с этим произведением обретает мускулы, жизненную силу, становится живым и зримым. За судьбами отдельных людей чувствуется эпоха: история жизни семьи и родственников как в России, так и в Чехии ведется на фоне событий, происходивших в обоих наших государствах, России и Чехословакии.

Эльвира, в крещении Елена, Филипович была с раннего детства глубоко верующей, поэтому в книге Господь присутствует всегда, зримо и незримо. Искренняя молитва ко Господу спасает ее от изгнания из института и становится источником сил для поддержания всегдашнего оптимизма. Для нее и работа на целине с целью скорейшего приближения коммунизма — обещанного справедливейшего для всех людей строя на земле — была по сути своей служением Всевышнему.

На протяжении всего повествования чувствуется главная жизненная установка автора, как и главная мысль самой книги: только любовь, честность и справедливость в отношениях между людьми в семье, в государстве, в межгосударственных отношениях позволят людям по-настоящему быть счастливыми.

Книга, как и все произведения автора, написана образным русским языком и легко читается.

Книга будет интересна и полезна для всех возрастов, и особенно для молодежи.

КНИГА ПЕРВАЯ

Вместо предисловия

семейное предание

Когда мне было четыре года, я удивилась словам взрослых: «Аля еще совсем ребенок, а для того чтобы это понять, надо пожить на свете…» А я разве не жила? Я жила долго-долго, все время… Я помнила скалистую гору на берегу огромного озера, помнила проход в узкое ущелье и там, за хрусткими кустами, выстланную мягкими шкурами неглубокую нору в пещере. А еще раньше я помнила, как умела ходить и бегать прямо по воздуху. Да, именно ходить и бегать над землею. Двигались ноги и руки. Быстро-быстро. Но потом я как бы повисала в воздухе и с высоты смотрела на землю, на чудной красоты малинового цвета сосновый бор, огромное солнце на горизонте и далекую бело-розовую гору на фоне белесого неба. Должно быть, именно эта гора была моим пристанищем. Но это было так давно… А что потом? Ведь с тех пор прошли века, а может быть, и тысячелетия… Однако из того, что было во времена, более близкие к моему теперешнему рождению, я не помнила ничего. Но зато сохранились семейные предания, даже записи…

«Юная цыганка из Сербии славилась по всей стране как непревзойденная танцовщица. Когда она появлялась на подмостках, маленькая и тонкая, словно готовая вот-вот переломиться тростинка, публика удивленно замирала: неужели эта угластая худышка — знаменитость? Но стоило музыкантам припасть к своим инструментам, извлекая несущиеся кверху волны мелодий, маленькая плясунья преображалась, вырастала в неотразимую красавицу. Движения танца сливались с трепетными, вихревыми звуками музыки, захватывая всех. И уже не различить было ни лица, ни фигуры танцовщицы, а было ощущение полной гармонии, силы и красоты, огромной радости бытия. А когда замолкали звуки танца, всем становилась видна дивная красота цыганской девы. Мужчины — все — буквально сходили с ума от неутоленной страсти к бедной прекрасной цыганке. А труппа, в которой была эта дива, между тем отправилась в Англию. И там страстные цыганские танцы лицезрел сам принц, королевский наследник. Впервые Мэри — так называли в Англии непревзойденную танцовщицу — отдала свое сердце мужчине. Родила голубоглазого сына. Но женою принца не стала, не позволили английские законы.

В Сербии, куда вернулась прекрасная танцовщица Мария, ее полюбил и взял в жены богатый человек, коннозаводчик Йозеф Филипович, дав свою фамилию и свое имя рожденному королевских кровей младенцу».

Так рассказывал о далеких предках нашего рода мой дедушка, тоже Иосиф Филипович. С тех давних пор имена Мария и Иосиф стали в нашем роду любимыми и переходили из поколения в поколение. Прабабушка Мария Иосифовна Филипович, и точно такие имя, отчество, фамилия были у моей Мамы, геолога и поэта… И тем же именем — Мария — названы мои Бабушка, Мария Петровна Филипович, и внучка Машенька — музыкант.

Глава 1. МОИ ПРА… В ПРОШЛОМ И ПОЗАПРОШЛОМ ВЕКАХ

Гонор, нищета и уроки жизни — юная красавица прабабушка Мария и знаменитый одесский врач прадедушка Владимир Мариан

Прабабушку Марию Филипович я помню по фотографиям и рассказам Мамы и Бабушки. Родилась она в Варшаве в обедневшей аристократической семье. Это был старинный род польских шляхтичей Филиповичей (любителей лошадей), записанных в Шестой книге, в которой только высшая знать. У предков ее было когда-то богатое имение близ Варшавы и роскошный дом в польской столице. А потом разом все пошло прахом, продали за долги, а сами — вдова-мать с четырьмя дочками — подались туда, где полно женихов, в Одессу. Мария (прабабушка моя) помнила себя тринадцатилетней. К тому времени от благолепия прежнего лишь польский аристократический гонор остался. В семье почитались только люди их круга, родословные которых в Шестой книге записаны. А все остальные — так себе, смерды жалкие. Можно к ним снисходить, но никак не опускаться до их уровня. А самые презренные — это, мол, евреи, от которых «все зло», которые продались дьяволу и торгуют золотом, и губят души честных христиан, опустошая при этом их кошельки. Слыша такое, тринадцатилетняя моя прабабушка, девочка с ангельским личиком и независимым характером, решила наказать «лиходеев», взяла в руки дрын и давай им лупить по окнам дома, где проживала одна из самых богатых еврейских семей в Одессе. Никогда не могла забыть Мария, как мать ее стояла перед «презренными» на коленях, моля их не подавать в суд. А потом ее, девчоночку, надолго заперли в темный чулан, чтобы осознала: бить можно только бедных евреев, что, мол, уж лучше бы она с этим дрыном пошла к Айзманам, голодным и вшивым, у которых в доме только дети в лохмотьях да старая скрипка с ободранными струнами. Тогда, в кромешной темени чулана, у прародительницы моей мозги прочистились: этих бедных, голодных, которых можно было бить, она жалела, носила угощение с кухни и даже потихоньку с ними дружила. Очень смышлеными в играх, мудрыми в жизни казались ей эти детишки. Да и не было в той семье никакого золота: никого не обездолили они. За что же их бить? Марии в холодном чулане было жарко; сгорала от стыда за свою мать, которую горячо любила, за здоровье которой каждые утро — вечер молила Бога. Из чулана вышла строго задумчивой, осознала всю абсурдность шляхетской спеси и отвратительность любого национализма.

Мария Иосифовна Филипович (Бабуня), 16-летняя

Ей, глубоко верящей в единого Бога Отца Вседержителя и сына — Спасителя, вдруг открылось гольем настоящее. А воображение дорисовало картину: мать ее оказалась вдруг сродни толпе, избивающей Христа, несущего тяжеленный крест, а эти в серых лохмотьях детишки, которых разрешалось бить, этих ангелов божьих толпа злых людей теснила к обочине, гнала прочь. Поняла Мария родительницу свою, однако простила, как простил когда-то своих истязателей Иисус, и оставалась кроткой по отношению к матери и всегда сердечной ко всем гонимым.

Снежные траншеи. Русско-турецкая война, 1877—1878.

Василий Васильевич Верещагин (1842—1904)

А через три года в дом явился богатый жених, Владимир Мариан Филипович, знаменитый на всю Одессу врач, бывший военный хирург царской армии, участник русско-турецкой войны за освобождение Болгарии от османского ига. Статная голубоглазая красавица с тяжелой русой косой глянулась сорокалетнему холостяку. И девушка снова увидела мать свою на коленях. Теперь уже молила ее, Марию, не отказывать такому богатому и знаменитому жениху, да еще и с той же фамилией, хотя и не из Шестой книги… Замужеством с ним она спасет своих старших сестер, они смогут бывать на балах, словить женихов, а так — никакого просвета. Мария всегда готова была жертвовать собой. К тому же ее очаровали его повествования о собственной жизни, полной разных значимых событий и приключений: ведь лет за восемь до их знакомства Владимир Мариан, тогда еще молодой, служил врачом в славной армии генерал-лейтенанта М. Д. Скобелева. Участвовал в боях под Плевной и затем на Шипкинском перевале. С огромным вниманием слушала юная дева его рассказы о стойкости и великом мужестве российских солдат и офицеров, стоявших насмерть на легендарной Орлиной скале Шипкинского горного хребта, и о храбрых героях, которые в зимнюю стужу и под огнем противника одолели этот «неприступный, этот непреодолимый» легендарный Шипкинский перевал…

Владимир Мариан, студент Киевского университета

Владимир Мариан Филипович в армии Скобелева, 1877 г.

Владимир Мариан — полковой врач армии Скобелева, участник боев под Плевной, 1878 г.

И Мария дала согласие, вышла замуж…

Муж ее, Владимир, очень гордился красотой юной своей жены. А она еще и рукодельницей была, и кулинаром отличным. Ее пироги всегда отличались изысканностью и несли какой-нибудь сюрприз. Она никогда не готовила строго по рецепту, а всегда привносила свое. И писала стихи. Но об этом ее занятии муж, кажется, и не догадывался. И еще любила удивлять. Как-то в дом ожидали к обеду самого губернатора. Слуги накрывали богатый стол, ставили хрусталь, а хозяйка в это время, начернив лицо сажей, с метлой в руках полезла на крышу. Муж подъезжает к дому в карете вместе с именитым гостем. Хочет жену — сущего ангела — показать. Глядь, а на крыше его особняка ведьма выплясывает с метлой. Только по волосам (золотом по всей спине) и узнал жену…

Слуги, выбежавшие из дома, чтобы встретить гостей, застыли в оцепенении, увидав на крыше «ведьму», а хозяин дома, почитаемый в Одессе доктор Владимир Мариан, не растерялся и перед гостем поаплодировал своей жене за ее «остроумную шутку». Важному гостю ничего не оставалось, как поаплодировать тоже. К столу юная красавица-хозяйка явилась в отличном расположении духа и в лучшем своем платье — подарке дорогого супруга Владимира. Пировали на славу…

Мария Иосифовна с двумя сыновьями, старшим Иосифом (справа) и Леоном (слева), 1885г.

А потом дети родились. Сначала жизнерадостный, деятельный Иосиф, мой дедушка, потом Леон, задумчивый и добрый. Оба не то что любили — обожали мать. А больше и не было детей, потому что Мария оставила своего чересчур серьезного, положительного мужа и нестерпимо скучную жизнь, где все делали и даже думали за нее. При разводе поделили детей. Ей оставили младшего, Леона, а со старшим даже видеться не велели. Потом, уже после революции 1917 года, в Москве оба сына были с нею. (Приложения 1 и 1а)

Молодой химик Иосиф Филипович и юная выпускница Николаевского института благородных сиротских девиц Мария Доброхотова

Мой дедушка Иосиф был очень жизнелюбив и, еще будучи гимназистом, постоянно влюблялся в хорошеньких девиц. А потом, узнав, что от любовной связи с очень красивой студенткой будет дитя, жил с нею гражданским браком. Студентка, однако, оказалась девушкой с весьма независимым характером и с революционерскими связями, не позволявшими ей погрязнуть в «семейном болоте»… Дело революции для нее было важнее всего, и она, революционерка, переехала в Париж, где родился первый сын Иосифа, мой старший дядя Борис Иосифович, которого в дальнейшем воспитывали в основном его отец и жена отца, то есть моя бабушка… А Леон был однолюб, всю жизнь любил только одну Эльвиру — шведку, которая погибла перед самой их свадьбой.

Иосиф и Леон студенты-химики

А в 1938—1939 годах братья оба сгинули в чекистских застенках, успев, слава Богу, похоронить на Ваганьковском кладбище свою нежно любимую матушку. Бабуня (прабабушка моя) писала стихи, вела дневник. Но все это в молодости. А потом, как сама горько признавалась, поэзию сменила на выпечку тортов да пирогов. Заклинала мою маму, а она уже девочкой писала стихи, никогда не предавать поэзию.

Когда познакомился Иосиф Филипович с моей бабушкой, девицей Марией Петровной Доброхотовой, ему было уже далеко за двадцать. Мария Доброхотова в то время оканчивала в Москве Институт благородных сиротских девиц и готовилась стать гувернанткой. В Москву она приехала из Калуги, где жила многодетная семья Доброхотовых, потерявшая кормильца своего, любимого народом адвоката и судью Петра Ивановича Доброхотова

В родословной почитаемого судьи было написано о его заслугах, отмеченных жалованными наградами и личным дворянством, с упоминанием о крепостном происхождении его отца и мордовских корнях…

Челноки — Доброхотовы

В мордовской семье Челноков, где появился на свет (в первые годы ХIХ века) будущий мой прапрадед, мальчик Иван, умели трудиться. Быстрые, ловкие, выносливые, они работали как на барских полях и конюшнях, так и в своем огороде, хлеву, избе, полной ребятни… И везде поспевали. За то и прозывали их — Челноки.

Семья жила в бревенчатой избе-пятистенке на берегу речки Инсарки близ живописного старинного, основанного в 1647 году мордовского города Инсар. В городе было несколько церквей. Ваня бегал в самую старинную, храм Казанской иконы Божией Матери. При церкви была приходская школа, где учили не только грамоте и Закону Божию, но и наукам математическим. Ваню Челнока в школе считали очень способным учеником.

Соборный храм во имя Казанской Божией Матери с приделом церкви во имя Николая Чудотворца, г. Инсар, Мордовия, конец XIX в. (Ныне на этом месте расположен цех завода «НЕОН»)

Однажды учитель этой школы, он же батюшка в церкви, услышал от местного помещика своего же прихода сетования на любимого и единственного сына: совсем плох в учении, а выписанный для занятий мусье говорит, что все в порядке. И верно, барское чадо замечательно освоило фехтование, танцы, манеры… Может на французском языке изъясняться. А вот от математики с физикой у мальчика разбаливается голова…

— Гнать этого мусье надо, да только где у нас другого учителя найдешь?

— Есть у меня мальчишка на примете, Ванька Челнок. Бегает в школу ко мне из самой слободы. Удивительно понятливый мальчонок, до всякой работы и до учения охочий. Псалтирь всю наизусть шпарит. И добрый. Сам слышал, как он иной раз объясняет ребятам непонятное.

Оживился барин при сих словах, да батюшка его и осадил: крепостной он, а так бы…

Пришлось барину за Ваньку Челнока хлопотать, выкуп заплатить его хозяину. Понравился Иван не только барину своему новому, но и привередливому сыну его Михаилу. И хоть выглядел новый наставник барского дитяти совсем неказисто — был невелик ростом, худощав и на фоне рослого упитанного барчонка еще худосочнее казался, чем был на самом деле, — хозяйский сын почти разом его признал, а потом и зауважал: видимо, дошло до него, что в мире по-настоящему ценно и по-настоящему красиво. А в математике видел Иван красоту особую…

Так проходили дни, и недели, и месяцы. И однажды Иван Челнок явился к новому хозяину своему с докладом. Хотя тот его не вызывал, да и Ваня волен был о себе решать без барской указки. Однако, сам же он тогда про себя решил: «жить с Богом, то есть по совести!»

— Больше не хочу я хлеб Ваш переводить, — сказал он хозяину, — все, что мог, я Михаилу передал. А дальше — ему в гимназию надо, к профессорам, а потом и в университет…

Приемные экзамены в Пензенскую гимназию Михаил, сын хозяина, выдержал блестяще. Все время, пока экзамены длились, Иван вместе с ним жил: решали математические задачи, учили физические законы… Отец, счастливый, расцеловал выкупленного им когда-то крепостного Ивана, а сын Михаил стал просить отца, чтобы и Ваню тот бы помог определить в гимназию. И Ваня был принят тоже. Из гимназии вышел Иван с блестящим аттестатом и с фамилией Доброхотов, которая присвоена была ему официально вместо прежней деревенской кликухи. (Приложение 1)

Из того, как сложилась его дальнейшая жизнь, известно лишь то, что переехал он в богатый церквями город Муром, где женился на русской девушке-мещанке, с которой были у него дети: Михаил, Иван, Петр, Илья и дочь Александра. Сам Иван, бывший Челнок, учительствовал: сначала в приходской школе, а затем в местной гимназии. Супруга тоже учительствовала, но только в самые первые годы замужества. Потом растила и воспитывала собственных детей. Семья не была бедной, но и особого достатка не видела. Зато все жили очень дружно, помогая друг другу и стараясь получить хорошее образование. Книги в доме Доброхотовых ценили превыше всех вещей. Все дети стали весьма образованными людьми.

Муром, XIX в.

Первенец Михаил, 1826 года рождения, успешно (с Похвальным листом) окончил Владимирскую губернскую гимназию, а потом — и тоже блестяще — юридический факультет Московского университета.

Михаил Иванович Доброхотов сразу по окончании Московского университета

На службе в Московском суде весьма быстро, в течение восьми лет, продвинулся от помощника столоначальника до секретаря суда и был жалован титулом личного дворянства*. Впоследствии он стал известным в Москве и любимым простыми людьми адвокатом и первым председателем организованного им же Совета адвокатов — появившегося тогда адвокатского сообщества. На заседаниях Совета обсуждались представления и жалобы, оценивались с морально-этической точки зрения поступки адвокатов. Сам он был кристально честным человеком, адвокатом, открытым и всегда готовым помочь людям, к тому же был оптимистом и любил добрую шутку.

Первый председатель Московского совета присяжных поверенных Михаил Иванович Доброхотов (1826—1869)

Умер он скоропостижно, от сердечного приступа, на сорок третьем году жизни, оставив жену (тетку Зинаиды Гиппиус) и двоих дочерей, которым потом помогали все братья Михаила Ивановича, и более всех живший с ним рядом на Остоженке Илья Иванович. В его семье потом жили сироты: младшая дочка Михаила Ивановича и дочка рано умершей младшей сестры Александры.

О нем, Михаиле Ивановиче, первом адвокате Москвы, писал потом известный своею абсолютной справедливостью знаменитый защитник бесправных людей А. Ф. Кони: «Московская адвокатура, ее организация в духе порядка и нравственной дисциплины была в значительной степени делом памятного Москве М. И. Доброхотова» (Судебно-юридическая газета, публикации. Михаил Доброхотов — первый московский адвокат. 10. 47. 29 августа 2011, газета 100, данные из интернета).

Братья Михаила Иван и Илья служили в Казначействе. А третий сын Ивана (бывшего Челнока) Петр, мой прадедушка, как и его старший брат Михаил, получил свидетельство о блестящем окончании гимназии и продолжил учебу в Московском университете, тоже на юридическом факультете. По его окончании отмечен был как лучший выпускник и мог выбрать себе город и место из предлагаемых вакансий. Выбрал тихую красавицу Калугу с видом на величавую Оку с ее отлогими песчаными берегами, сосновыми борами и дубовыми рощами, с ее здоровыми доброжелательными жителями, с рослыми полногрудыми невестами. Был не женат, и на работе, во втором уголовном отделении Калужского суда, пользовался большим уважением. Вскоре за свое честное и ревностное служение был отмечен достоинством Надворного советника, что было равнозначно званию подполковника в службе военной, а перед тем еще был жалован титулом личного дворянства[1].

Вокруг видного жениха закружили свахи, но застенчивый успешный чиновник Петр Иванович весьма тактично и строго всех их от себя отвадил: ему нравилась барышня, которая у них в конторе делопроизводства время от времени появлялась — переписывала каллиграфическим почерком важные деловые бумаги. Товарищи-сослуживцы предупредили, что девушка эта хоть и знатных дворянских кровей, но не имеющая даже на извозчика, не говоря уж о собственном жилье. А звали ее Надеждой…

Генеральская дочка Надежда Петровская и Надворный советник с жалованным дворянством Петр Доброхотов становятся моими пра…

Петр Иванович был втайне влюблен, но особой надежды не питал: возлюбленная была намного моложе и весьма хороша собой, хоть и старалась выглядеть просто и скромно, к тому же происходила из рода знатного и когда-то богатого. Отец ее, орловский помещик и генерал Николай Петровский имел обширные владения земли и сотни крестьянских душ. Был, однако, весьма суров в обращении с людьми, в частности с собственными крестьянами. Был к тому же заядлый игрок… Проигрывал не только деньги, имущество, но и людей, собственных крепостных. А мать, которая доводилась близкой родственницей матери И. А. Бунина, была, наоборот, кроткой и нежной в обхождении. Зверюгу-мужа ей удавалось смирять, и люди все — и крестьяне, и даже домочадцы с дворней — считали ее своею заступницей. (Приложения 1 и 2)

Когда муж ее, бывший генерал, после очередного проигрыша вдруг в одночасье умер, она узнала, что семья — она и четыре дочери — остались практически ни с чем… Дочери-бесприданницы, которых воспитывали для барской жизни, уча только танцам, французскому языку и хорошим манерам, были совершенно не приспособлены к самостоятельной жизни. Почти все, когда выросли, ушли в монастырь…

Надежда, старшая из дочерей, стараясь хоть как-то облегчить жизнь семьи, подалась в соседний губернский город Калугу. Работала в Калужском приюте, а затем стала давать уроки музыки в домах небогатых мещан и снимать угол в частном доме. Потом, прознав, что делопроизводству суда требуется переписчик с хорошей каллиграфией, обратилась туда и периодически получала работу… Там и познакомилась она со своим будущим мужем, моим прадедушкой Петром Ивановичем Доброхотовым.

Надежда Николаевна Доброхотова, урожденная Петровская, 18-летняя, XIX в.

На венчание от Петровских приехала мать Надежды и проживающая в имении на правах родственницы племянница Надеждиной матери и няня, которая потом так и осталась в доме у Доброхотовых, помогая нянчить детей. «Няня, бывшая крепостная, выходившая саму Надежду Николаевну, помогла выходить и всех ее десятерых детей. Она была членом семьи: могла и нашлепать ребят, и распорядиться по хозяйству… Выучила старших девочек прясть, вязать, шить, заниматься домоводством: солить грибы, запекать окорок, делать наливки», — вспоминала моя двоюродная тетя Анна Дмитриевна Андриевич, урожденная Разломалина. (Приложение 2)

Венчание и свадьба прошли довольно скромно. Новая калужская семья не могла обрести собственное жилье и снимала мансарду (рядом с теперешним инкубатором). (Приложение 2) Семья быстро росла, а когда появился восьмой ребенок, Петра Ивановича перевели в город Поневеж Мировым судьей.

«Была тяжба между богатым польским графом и жителями городка Поневеж. Граф хотел оттягать у города большой выгон и луг. Он обещал судье немалое вознаграждение, если дело решится в его пользу. Петр Иванович отказался от взятки и вынес решение в пользу жителей города». (Приложение 2).

Надворный советник, мировой судья Петр Иванович Доброхотов, XIX в.

В Поневеже семья жила в просторном доме, при котором был сад и постройки для скота. Домашним хозяйством управляла деятельная Надежда Николаевна, у которой там родились еще две девочки.

Петру Ивановичу приходилось ездить на выездные суды по всему району. И однажды в дороге застал его сильный ливень. Он простудился. Кое-как леченая простуда перешла в хроническое воспаление легких… Влажный климат Поневежа спровоцировал развитие туберкулезного процесса, и Петру Ивановичу врачи посоветовали срочно вернуться туда, где потеплее и посуше, в Калугу…

Дом на улице Баранова Гора (позже Красная Гора) в Калуге

К возвращению семьи в Калугу Иван Иванович Доброхотов приготовил купленный им на паях с братом Петром Ивановичем, моим прадедушкой, дом на улице Верхне-Казанской, называемой в народе Баранова Гора, где издревле селились калужские гончары. Баранами называли они глиняные умывальники — двухрожковые кувшины. Возможно, и название улицы пошло от этого.

Улица Баранова Гора, старая Калуга (фото из интернета)

Дом Доброхотовых на ул. Красная (Баранова) Гора, Калуга

Дом Доброхотовых, Калуга

С приходом советской власти почти все названия калужских улиц изменились, тоже и улица Баранова Гора стала называться Красной горой. А дом 10 в начале улицы, почти на самом верху ее, остался каким был: большой, деревянный, двухэтажный, под стать семейству Доброхотовых — полтора десятка человек вместе с тетушками и нянечкой. Да еще и брат отца семейства, пожилой холостяк Иван Иванович. Он, однако, долго в доме не жил. Когда через несколько лет умер Петр Иванович, брат его Иван передал свою долю жилой площади семье умершего и еще помогал чем мог вдове и старшему сыну Михаилу, который учился в университете.

Второй сын Ивана Доброхотова (Челнока), старший брат Петра Ивановича Доброхотова, работник Казначейства Иван Иванович Доброхотов, 80-е годы ХIХ в.

В настоящее время дом этот, как и другие деревянные строения позапрошлого и начала прошлого веков на этой улице, выглядит весьма убого, как и все отжившее. А тогда, в конце XIX века, здесь кипела жизнь: везли в торговые ряды и выставляли прямо на улице свой товар гончары, степенно шли в церковь женщины с детьми и старушки, стайками тусовались босоногие подростки…

Родившийся в 1871 году первенец Михаил, весьма способный к наукам, был организатором в Калуге первого марксистского кружка, ставшего там затем первой ячейкой РСДРП. Через два года появился на свет Николай, а затем Илья, Тихон, Иван, погодки Вера и Гриша и, наконец, в 1887 году Маня, моя незабвенная бабушка, а после нее еще две девицы Оля и Ната. Всего десять детей. А было бы и больше, но вскоре после рождения последней дочери умер от скоротечной чахотки отец семейства Петр Иванович. Было ему тогда всего 56 лет. Количеством рожденных в ту пору детей было не удивить, но вот то, что никто из детишек Доброхотовых не умер в младенческом возрасте, было для того времени удивительным и являлось большой заслугой матери семейства Надежды Николаевны, воспитанной гувернанткой-немкой. Строго соблюдать гигиену было первейшим правилом в семье Доброхотовых, которому впоследствии следовали все их дети, а потом и внуки с правнуками…

Даже еще и на моей памяти улица, которая уже называлась Красная Гора, летом была вся изрыта. В мелких округлых ямках купались в пыли куры, а в ямках побольше, где после дождей оставались вода и грязь, любили чиститься свиньи. А дома всегда был добела выскобленный пол и покрытый свежестиранной, из выбеленной мешковины скатеркой огромный дубовый стол с приставленными к нему с обеих сторон крепкими лавками и тяжелыми, с высокими спинками стульями у торцов стола. На стульях, под большой в позолоченной оправе иконой Казанской Божией Матери сидели отец с матерью, а прямо напротив — пожилые: родня и гости. Ну а по сторонам на лавках размещались свои: молодежь, дети, племянники, друзья… У семьи Доброхотовых было их всегда много. Родители были оба глубоко верующие и хлебосольные. Хотя изысков не было — русские щи да каши и пироги по праздникам — еды всегда хватало, чтобы накормить вдруг оказавшихся рядом с домом идущих на богомолье монашек и обычных странников или голодных бродячих артистов, а то и самого околоточного, которому велено было часами следить за домом… Но это уже было потом, в предреволюционные годы.

Доброхотовы в предреволюционные годы

«Не пойму, — сетовал как-то Надежде Николаевне „охранник“ мятежного дома Доброхотовых, — вы все такие хорошие люди, а привечаете страшных крамольников, тех, что против батюшки царя идут…» «Так ведь я не вижу их крамолы, а лишь то, что это несчастные голодные люди, которым надо помочь», — оправдывалась истинно верующая мать юных революционеров, Михаила и Веры Доброхотовых. И околоточный с Надеждой Николаевной соглашался.

Семья Доброхотовых, начало ХХ в. Сидят на скамейке: вторая справа — мать Надежда Николаевна, дочери Вера и Мария и четверо из шести братьев; внизу — младшие дочери Оля (слева) и Ната.

«Однажды, — рассказывала мне моя бабушка Мария Петровна, — сестра Вера, сказав матери, что быстро вернется, пошла к Оке на организованную маевку. А за нею околоточный поспешал. „Барышня, вернитесь, — взывал он, — вашей маме плохо!“ Узнал он, что готовится разгон митингующих с дальнейшим препровождением их в тюрьму. Бежит за Верой и все повторяет: „Вашей маме плохо…“ А та от него как от мухи назойливой отмахивается. Наконец остановилась. „Очень плохо, очень-очень“, — не отставал околоточный. И Вера, увидев действительно озабоченное лицо околоточного, поверила ему и побежала обратно. Так Вера избежала ареста и тюрьмы, но это лишь однажды. Потом сидела, и не раз, не только в тюрьме, но и в карцере». Таким же защитником обездоленных рабочих людей был и ее избранник по жизни, Дмитрий Васильевич Разломалин. Забегая на многие годы вперед, скажу: Дмитрий Разломалин, революционер из народа, рабочий, был в тридцатые годы арестован как враг народа и расстрелян… Ну а тогда он был непримиримым борцом с царским самодержавием.

Дмитрий Васильевич и Вера Петровна Разломалины,

конец XIX — начало ХХ в.

Михаил Петрович Доброхотов,

студент Московского университета, конец ХIX века.

Женская гимназия, где училась Вера Доброхотова, Калуга, XIX в.

Все это происходило уже в ХХ веке, когда отца семейства Петра Ивановича Доброхотова не было в живых. Мать по-прежнему вела хозяйство, заботилась, чтобы все были сыты, чтобы дети учились. Старший брат Миша, студент, врач по специальности, был за свою деятельность революционную исключен из Московского университета и в дальнейшем продолжал учебу в университете Харьковском. Сестра Вера окончила в Калуге гимназию, а затем учительствовала, а Маня, моя Бабушка, определена была в Институт благородных сиротских девиц в Москве на полный государственный кошт. Ну а младшие, Оля и Ната, в подростковом возрасте были отправлены на учебу в немецкий Веймар, где получили замечательное гуманитарное образование и после работали учителями музыки и немецкого языка. Последнее, однако, оказалось для них гибельным. В 1941 году захватившие Калугу немцы, узнав, что сестры хорошо владеют немецким, заставили их быть переводчицами. Когда в 1943 году Красная армия освободила Козельск (под Калугой), где они проживали, их тут же без суда и следствия схватили как немецких пособников и расстреляли. Жители Козельска, хорошо знавшие их как ни в чем не повинных учителей своих детей (совершенно никто из-за них среди жителей Козельска не пострадал), обратились было с ходатайством к нашим органам, но было уже поздно…

Надежда Николаевна Доброхотова с двумя младшими дочерьми, Олей (слева) и Наташей, 1915 г.

Остальные все, кроме еще старшего брата Михаила, дожили до преклонного возраста, имея семьи и детей. А Михаил Петрович уже в начале ХХ века стал профессиональным революционером. Он так и не женился, хотя, по словам моей Бабушки, очень любил одну девушку и постоянно хранил у себя в нагрудном кармане ее фотографию. После изгнания из Московского университета и непродолжительного тюремного заключения он был выслан в Калугу под гласный надзор и там, у себя на родине, развернул активную революционную деятельность среди молодежи, а в собственном доме (хорошо известном в Калуге доме Доброхотовых) организовал марксистский кружок.

Осенью 1899 года он уехал в Харьков, чтобы продолжить там в университете свое образование (медицинское) и одновременно активно вел подпольную революционную деятельность. В период своего пребывания в Харькове, а это почти четырнадцать лет, он поддерживал связь с калужскими социал-демократами. В 1913 году он был снова арестован, заключен в тюрьму, откуда через несколько месяцев отправлен был под гласный надзор полиции в Полтаву, а оттуда — снова под гласный надзор — в родную Калугу.

В отличие от сестры Веры, которая была за бескровную революцию, Михаил Петрович стал большевиком и в 1915 году уехал в Петроград, принимая деятельное участие в партийной работе, а затем, после Октября 1917-го и до конца своих дней работал в Петроградском комитете РКП (б). В голодную весну 1919 года он простудился. Ослабленный голодом организм деятельного борца за рабочее дело не имел сил сопротивляться болезни. Михаил Петрович умер в апреле 1919 года в Петрограде.

Лично мне помнятся сестры Доброхотовы, особенно миниатюрная, как и моя Бабушка, очень деятельная и добрая Вера Петровна. Именно Вера, по рассказам Бабушки, обихаживала приходивших в дом посетителей — странниц, нищих, бродячих артистов и музыкантов: поила чаем и кормила их, находила теплые вещи, в которых те остро нуждались. Однажды, это было еще при царе, и знаю об этом я по рассказам Бабушки, в дом пришел бродячий музыкант, кажется, итальянец, с маленькой обезьянкой. Он кутался в шерстяную кофту с чьего-то могучего плеча, а обезьянка тряслась от холода, сидя у него на плече. Оба должны были зарабатывать себе на пропитание: тощий, утопающий в широченной кофте дядечка играть на скрипке, а обезьянка — под его музыку плясать. Сестра Вера, бывшая в то время второй после матери хозяйкой в доме, усадила артистов — тщедушного, в нездешних летних одеждах и широкополой шляпе музыканта и прижавшуюся к его плечу дрожащую обезьянку, выбрав для них место на кухне у самой печки… Перед гостями поставили оранжевые глиняные миски с горячими щами, чугунок с русской кашей со шкварками, печеные яблоки, положили на круглый поднос ломти духовитого домашнего хлеба… Итальянец деловито очищал миски, сперва от щей, потом от каши, закусывая все это хлебом, а обезьянка старалась запихнуть себе в широко распахнутый рот все сразу: щи, кашу, печеные яблоки, а потом и появившееся на столе печенье… Ну а сестры-рукодельницы Вера и Маня отыскали где-то богатые лоскуты ворсистого зеленого сукна и теплой ярко-малинового цвета бумазеи и, обмерив согревшуюся обезьянку, приступили к шитью. Обезьянка меж тем, пользуясь, что хозяин ее задремал прямо за столом, стала шалить и безобразничать: пыталась «накормить кашей» стол, стулья, старого полусонного кота, а заодно попасть печеным яблоком в оконное стекло, надеть себе на голову чугунок из-под каши… Обновке, малиновому платьицу и теплой суконной душегрейке, рада была несказанно, то и дело ощупывала и охлопывала их на себе и пробовала на зуб…

После еще отыскали и оставшуюся от отца ватную душегрейку для хозяина обезьянки. Потом оба артиста работали: итальянец выдавливал из своего весьма потрепанного инструмента визгливо-дребезжащие звуки, стараясь выстроить их в виде веселого танца, а одетая в платьице обезьянка, норовя двигаться под музыку, выдавала разные коленца, приседала и затем, стоя на двух задних лапах и касаясь передними пола, несколько раз подряд подпрыгивала на всех четырех конечностях вверх и кувыркалась. При этом артистка не переставала строить забавнейшие рожи. Все были довольны. Младшие, Оля и Ната, повизгивали от восторга.

А вечерами в доме собиралась молодежь. На столе стоял огромный самовар, за столом юноши в косоворотках и скромно одетые барышни неспешно пили чай, заедая его сахарными сухариками. Все молча слушали послание самого Карла Маркса. А чуть в отдалении у приоткрытого окошка сидел паренек Лешка-балалаечник и тихо, но очень сосредоточенно наяривал «Барыню» или «Во саду ли, в огороде». Подростка Манечку, перед тем как начать «серьезный разговор», отсылали на улицу проверить, как слышно. Нередко, когда Маня, моя будущая Бабушка, подходила к углу дома, от него, скользнув быстро, удалялась чья-то тень. А из окна слышна была только балалайка. И Маня возвращалась в дом, чтобы сообщить об этом старшим.

Все же охранка бдела и время от времени проводила внезапные облавы. Впрочем, для дома Доброхотовых внезапности довольно долгое время не было: околоточному удавалось как-то узнавать о готовящейся облаве и сообщать матери семейства, которая частенько его, наблюдающего за их домом, звала в ненастную погоду немного обогреться и потчевала горячими щами и собственной выпечкой…

Однажды, однако, такая облава закончилась для Доброхотовцев весьма печально: на столе рядом с самоваром обнаружили запрещенные книжки. Тогда арестовали всех гостей и забрали Михаила и Веру Доброхотовых. Остальные братья и сестры, которые, кстати сказать, более склонны были к рукотворному делу, чем к политике, находились почти все в саду: был сезон сбора яблок. И только брат Илья был возле самого дома во дворе. Он сооружал лодку по заказу жившего в Калуге английского лорда Каннинга. (Приложение 3)

Михаил Петрович Доброхотов, Калуга, 1914 г.

Константин Эдуардович Циолковский и семья Доброхотовых

Именно к Илье захаживал «чудаковатый, глухой» учитель со слуховой трубой — Константин Эдуардович Циолковский. Впрочем, у «чудака» уже тогда были научные работы, в частности известная публикация «Аэростат металлический, управляемый», и была научно-фантастическая книга «Грезы о земле и небе», где ученый обдумывал будущее Земли и Человечества. О Земле он говорил, что она «должна быть объявлена общим достоянием, и не должно быть человека, который бы не имел на нее права». И еще он писал, что «задача человечества — достигнуть совершенства и изгнать всякую возможность зла и страдания в пределах Солнечной системы». Эти его мысли были близки и другим Доброхотовым, особенно Вере Петровне, которая после окончания гимназии тоже учительствовала в Калуге и какое-то время близко общалась с дочерью Циолковского Любой, своей почти ровесницей.

Константин Эдуардович Циолковский в отличном настроении, Калуга, начало XX в. (фото из интернета)

Ну а младшие Доброхотовы всегда встречали его радостными детскими объятиями. «Однажды, — вспоминала Бабушка, — мы, ребятня, встретили пришедшего в гости Константина Эдуардовича радостными возгласами: «Фринка ощенилась, у Фринки — щенки!», и кто-то из младших, кажется, Ната, полезла было под лодку, которая, как обычно, стояла во дворе, и под которой находилось собачье семейство. «Не лезь, — остановил Нату гость, — Фринка будет очень переживать, если взять у нее щенка. Она ведь мама, а я и так посмотрю», — и, опустившись на землю, стал заглядывать под лодку, а потом сказал: «У Фринки пустая миска. Ее надо больше кормить, потому что она кормит щенков, а они быстро растут…»

Дочь Циолковского Любовь Константиновна, с которой дружила Вера Доброхотова

Илье Петровичу все же удалось сделать самоходную лодку по заказу близкого к Доброхотовскому кружку владельца аптечного магазина П. П. Каннинга и по эскизам Циолковского. Это был катамаран — две остроконечные сигарообразные лодки, соединенные платформой, на которой могли располагаться люди. Сначала лодка двигалась усилиями самих пассажиров. Благодаря умной конструкции требуемые усилия были минимальными. Позже Илья Петрович сконструировал для этой лодки мотор. Лодка, точнее, это был маленький корабль, курсировала по Оке и была первым в Калуге моторным плавательным судном. (Приложения 1 и 3)

«Зрит ли Он?»

Шло первое десятилетие двадцатого века. Мир поражался и восторгался открытиями ученых, особенно в области математики и естествознания — физики, химии, астрономии, биологии… Открывалось и научно объяснялось все больше тайн и чудес природы. Люди не только познавали и объясняли Мир, но и научились его преобразовывать. И все чаще сами себе задавали вопрос: где же Бог? И как он, высший и справедливейший Судия, допускает такую страшную несправедливость, когда человек угнетает и эксплуатирует человека? Зрит ли Он?

В семье Доброхотовых горячо спорили на эту тему. Старшая сестра Вера утверждала, что Бог — это Любовь и что добродетелью можно и нужно бороться со злом. Именно добродетелью побеждать несправедливость и зло. А для того чтобы победить в этой борьбе, надо объединяться всем, кто хочет искоренять это зло, объединяться в группы, надо просвещать народ, ибо многое делается из-за непонимания того, что хорошо и что плохо: люди ходят в церковь, молятся «во имя Христа» и фактически попирают Его тем, что позволяют свершаться злу.

Вера стала революционеркой, членом РСДРП, однако идеи большевизма она не приняла никогда, осталась с меньшинством (меньшевики).

А старший брат Михаил горячо с Верой спорил, пытаясь любимой сестре доказать, что по-хорошему это зло — эксплуататорский класс — не победить, что бескровной эта борьба быть не может, словом, был большевиком. Моя бабушка в их спорах целиком поддерживала Веру, однако считала себя неспособной быть революционеркой, пусть даже и меньшевичкой. Зато ее очень увлекали идеи Льва Николаевича Толстого, и она несколько раз ездила в Ясную Поляну к великому старцу. Но то было в летнее время, когда девиц отпускали домой на каникулы. А остальное время, исключая Рождественские святки, она, как и другие благородные девицы, жила по строгому распорядку и всегда следовала правилам поведения института, в котором содержалась и воспитывалась.

Мои бабушка и дедушка

В огромном актовом зале Николаевского Института благородных сиротских девиц, вырываясь из чуть приоткрытых окон, играла музыка: вальсы, польки, мазурки… Шел бал будущих выпускниц. Одной из них была очаровательная 18-летняя барышня, с точеной, словно у богини, фигурой, с очень доверчивой улыбкой на миловидном лице — девушка Мария, или Манечка, Доброхотова. Считаться классической красавицей не позволял ей носик картошечкой, зато сколько было в ней непосредственности, свежести и особой девичьей грации. Ее то и дело пытались пригласить на танец пришедшие на бал новоиспеченные, с блестящей выправкой офицеры царской армии, но она весь вечер кружила в вальсе, отплясывала польку и краковяк с голубоглазым стройным молодым человеком от науки, учеником известного ученого-химика Карпова и покорителем дамских сердец Иосифом Филиповичем. Иосиф был на шесть лет старше Манечки и в отношениях с дамами имел богатый опыт. Познакомившись с девицей Доброхотовой, он сразу понял, что нашел свое истинное счастье, и там же на балу объявил, что делает ей предложение руки и сердца — пока неофициальное, но вполне искреннее и от всей души. Оба, однако, решили, что спешить с бракосочетанием рано: обоим надо окончить учебу. Но дали друг другу адреса для переписки. Больше года обменивались письмами: короткими и нежно-заботливыми от нее и длинными, полными любовной страсти и остроумной мысли от него ей…

Девица Мария Петровна Доброхотова, воспитанница Николаевского института благородных сиротских девиц, 1906 г.

Мария полюбила раз и на всю жизнь. А горячо любивший ее Иосиф то и дело становился пленником своего пылкого темперамента, увлекаясь легкодоступными красотками и восторгаясь строгими красавицами, которыми всегда была богата Москва. Однажды увлечение переросло в настоящее чувство, и девица Доброхотова несколько месяцев не получала от него писем. Потом пришло письмо из Парижа: Иосиф просил прощения за все, что произошло, и главное за то, что более трех месяцев не писал. Он также сообщил, что у него в Париже от бывшей москвички, вольнолюбивой красавицы-революционерки родился внебрачный сын Борис и что он, Иосиф, сына своею заботой не оставит… И писал, самое главное, что любил всегда и по-прежнему любит только ее, нежную и мудрую девицу Марию…

А потом Иосиф и Манечка снова встретились, на этот раз уже в Калуге, где Мария Доброхотова начинала свою учительскую карьеру. Иосиф снова просил ее руки и сердца, но теперь уже официально, обращаясь как положено сперва к родительнице ее. И мать — вдова Надежда Николаевна благословила молодых иконой Казанской Божией Матери от себя и от покойного незабвенного мужа своего Петра Ивановича Доброхотова.

Икона Казанской Божией Матери, самая любимая и почитаемая в семье Доброхотовых

Помню, как прижимала моя бабушка эту икону к самому сердцу, когда мы спускались в бомбоубежище, будучи в Москве, или прятались в солдатских окопах под Сталинградом. Помню, как молилась она перед этой иконой, прося за ушедшего на фронт сына Владислава и за меня, до предела истощенную во время нашей с нею жизни в деревне Соколовке под Сталинградом…

Ну а тогда моя будущая бабушка, благословленная православной иконой, венчалась с моим будущим дедушкой в московском католическом костеле… Шаг этот, как сама она мне признавалась, не был с ее стороны ни легкомыслием, ни предательством. «Бог — один, и Он все понимает, и Он рад, когда люди — пусть разной веры — объединяются для общего доброго дела, каким является семья…»

Молодой Иосиф Владимирович Филипович, 1910 г.

Свекровь ее, Мария Иосифовна Филипович, называемая в семье Бабуня, обожала свою невестку, помогала воспитывать детей. Старшая внучка ее, моя мама, полная Бабунина тезка, жила у нее месяцами и очень-очень ее любила. А обитала Бабуня вместе со вторым своим мужем, известным на всю Москву ветеринарным врачом и специалистом по лошадям Александром Сперанским, в деревянном двухэтажном домике рядом с Московским ипподромом (Приложение 4).

Частым гостем в Бабунином доме был ее младший сын Леон, которого девочка Маруся или, как звали ее дома, Манюся, будущая мама моя, называла Талясиком. Талясик много возился с малышкой-племянницей Манюсей, и та очень его любила и помнила всю жизнь. У самого Леона личная жизнь не сложилась. В молодости он полюбил девушку по имени Эльвира. Должна была состояться их свадьба, но буквально накануне венчания невеста скоропостижно скончалась… Леон так и не смог ее забыть: был однолюб… И был очень предан своей маме и всем обитателям ее дома, в частности часто гостившей у Бабуни ее снохе Манечке с детьми Манюсей и Владиком. И он весьма заботился о них. Ну а его старший брат Иосиф, тоже химик по образованию, к работе своей относился с еще большей страстью, чем даже к любимым женщинам.

Будучи учеником известного химика Л. Я. Карпова, Иосиф Филипович в полную силу собственного темперамента и таланта участвовал в разработке грандиозного проекта своего учителя по созданию Вахтанского канифольного завода. (Приложения 5 и 6)

В 1915 году большая исследовательская работа, выполняемая в то время Иосифом Филиповичем, военнообязанным Русской царской армии, была прервана: его мобилизовали, а семья осталась в доме у Бабуни, где одну из комнат занимал друг семьи, старый холостяк по прозвищу Палялевич, которым одарила его любимая внучка Бабуни Манюся (Приложение 4). Он, как и муж Бабуни, был ветврачом. С началом войны его отправили в Воронежскую область, туда, где находились необходимые для ведения войны табуны лошадей. Живописные степи, чистый воздух, изобилие фруктов и всех других сельскохозяйственных продуктов, которых в Москве тогда сильно недоставало, побудили Палялевича пригласить туда пожить часто болевшую простудами Бабуню. Она ехать отказалась, а вместо себя послала туда семью сына своего Иосифа — будущую мою бабушку с детьми. (Приложение 4).

Первая мировая и гражданская войны — долгие годы разлуки

«Тогда казалось, что уезжаем всего на какие-то месяцы. Оказалось — долгие годы…» — вспоминала Бабушка.

В Россоши она работала учительницей и растила двоих детей. (Приложение 4).

Манюся Филипович в подростковом возрасте, 1920 г.

А Иосиф Владимирович в конце 1917 года вернулся к прежнему своему совместному с профессором Карповым проекту постройки в России канифольно-скипидарного завода. Талантливый и работоспособный инженер и ученый, он претворял в жизнь замечательный проект. (Приложения 5, 6 и 7)

Через несколько лет он стал главным исполнителем этого проекта. В 1921 году И. В. Филипович был назначен председателем и главным инженером особой строительной комиссии «Вахтанское строительство», которая действовала на основании постановления Совета Труда и Обороны, подписанного В. И. Лениным.

Филипович Иосиф Владимирович — организатор советской химической промышленности, 30-е годы XX в.

По сентябрь 1927 года Филипович И. В. работал начальником и главным инженером Вахтанского завода, а с октября 1927 года — уполномоченным ВСНХ РСФСР по временной эксплуатации предприятия «Вахтан» с правами и обязанностями главного управляющего трестом.

В последующие годы жизни И. В. Филипович продолжал работу над проектами лесохимических заводов, работал заместителем директора по науке в физико-химическом институте им. Л. Я. Карпова, преподавал в институте Народного хозяйства им. Плеханова, в Ленинградской лесохимической академии, был избран профессором по кафедре канифольно-скипидарного производства, сотрудничал в качестве члена редколлегии с журналом «Лесохимическая промышленность». Это все было уже в двадцатые годы (Приложения 5, 6 и 7).

А в период Гражданской войны он, очень талантливый, но еще совершенно безвестный инженер, одержим был идеей создания технологии производства канифоли в России. На разработку грандиозного проекта тратил он всю без остатка свою могучую энергию, живя вдали от семьи.

Мария Петровна тогда была в Россоши, в тяжелейших условиях растила двоих детей. Супруги общались письмами.

Иосиф Владимирович однажды к ним приехал. Почти неделю добирался: поезд больше стоял, чем ехал… Для семьи это было большим праздником. Да продлился этот праздник всего пять дней. Пообещав вскоре перевезти их всех в новое жилье на Вахтане Нижегородской области, он уехал. А недели через две пришла телеграмма от Бабуни: просила Манечку срочно приехать в Питер, там с воспалением легких лежит Иосиф… И Манечка, поручив своих деток соседке-учительнице, поспешила к мужу. Выходила его… И, договорившись с мужем как можно скорее снова встретиться, чтобы уже не разлучаться в будущем, поехала обратно к детям в Россошь. А там еще не совсем угасла эпидемия тифа и уже вовсю разгуливала холера. Дети встретили маму свою здоровыми, но уже на следующее утро тяжело заболел холерой восьмилетний Владик… (Приложение 4)

Мария Петровна встретила эту напасть со всей стойкостью и оптимизмом: она полностью изолировала от Владика тринадцатилетнюю старшую дочь Манюсю, поселив ее в комнатке этажом ниже с отдельным входом и с пропитанным карболкой ковриком у входа, а также рукомойником, куда вместо обычной воды залит был слабый раствор марганцовки. Ну и, конечно, весьма частое мытье рук.

А больного Владика она поила мятным и ромашковым настоем, без конца обкладывала грелками и бутылками с горячей водой и, конечно, постоянно меняла стиранное в растворе карболки и кипятке постельное белье… За первые пять дней болезни худенький даже еще будучи здоровым, мальчик превратился в обтянутый посеревшей кожей скелет. А на шестой день болезни он признался своей маме, что умирает. Голос его был очень тихим и казался совершенно спокойным, смирившимся… «Нет-нет! Ты не умираешь! Ты побеждаешь. Ты начинаешь выздоравливать! Ты выздоровеешь! Скоро!» — и Мария Петровна, которая еще полчаса назад потеряла надежду на спасение своего сына и беззвучно плакала, укрывшись на минутку в темном чулане, вдруг стала до того сильной духом, что сама поверила этим своим словам. И, наверное, поверил ей сын ее Владик. Он в тот вечер впервые спокойно уснул. А наутро забрезжила надежда: болезнь может быть побеждена… Предстояли дни и недели отчаянной и стойкой борьбы за восстановление сил… Настои мяты и ромашки, рисовые отвары, а также карболка с марганцовкой долго еще использовались в доме Марии Петровны Филипович. В семье больше никто не заболел, тогда как вокруг холера свирепствовала, унося в могилы многие сотни и тысячи жизней… И был строгий карантин: не разрешалось ни приезжать, ни выезжать в другие города.

Так и не удалось тогда Иосифу Владимировичу воссоединиться со своей семьей. А между тем начался новый учебный год. Учительница Мария Петровна и дети ее — Мария и только что поборовший смертельную болезнь Владислав — пошли в школу…

Бабушка моя потом часто вспоминала это тяжелое, но и весьма отрадное для нее время. Ребята в ее классе были все почти из села, общались между собой на удивительной смеси русского и украинского языка и были весьма непосредственны. Однажды на уроке русского языка ученик на задней парте поднял руку:

— Мария Пэтровна, хтось набздив…

— Цэ Микола набздив, — уточнил другой мальчик.

— Культурные люди говорят: испортил воздух, — поправила мальчишек моя Бабушка.

— Так набздив, шо й воздух спортил культурным людям, — подытожил первый мальчик…

Потом, через годы, те мальчишки действительно стали образованными людьми и своей любимой учительнице писали письма — уже в Москву… Ну а тогда семья Филипович жила, точнее выживала, в Россоши.

Семейная трагедия и железная воля хрупкой Манечки

А глава семейства Иосиф продолжал на Вахтане строительство первого в России канифольного завода. Шли месяцы, годы. Письма от любимого супруга и отца приходили все реже. Наконец пришло письмо от Бабуни: просила Манечку срочно приехать с детьми. Встречал Леон-Талясик, как всегда элегантный, но чем-то явно опечаленный. На вопросы детей об отце отвечал кратко: здоров, живет на Вахтане, много работает… А дома у Бабуни, куда все прибыли с дороги, после объятий и угощения вкусными штруделями и хворостом, Леон повел детей на прогулку, а Мария-свекровь с плачем обняла свою Марию-невестку и сообщила ей горькую новость: у Иосифа новая семья… Обе Марии, обнявшись, плакали, а потом Мария Петровна распрямилась, струночкой потянулась вверх и сказала: «У меня дети. Надо жить дальше…»

Она довольно быстро нашла работу: ее взяли учительницей-воспитательницей бездомных детей в детской колонии, которая располагалась в трех дачных домиках северо-западной окраины Москвы, в Покровском-Стрешневе. В домике с балконом, самом большом из всех, просторную комнату на втором этаже с выходом на балкон дали семье старшей воспитательницы — учительнице Марии Петровне Филипович. В двух узких комнатках напротив, в том же коридоре, жили пожилой завхоз и две молоденькие учительницы. А на первом этаже того же деревянного дома были комнаты, где проживали воспитанники.

Мои Бабушка и Мама много рассказывали о жизни в этой небольшой детской колонии. Все ребята звали друг друга прозвищами. Так, мальчишку, который сидел за одной партой с моей будущей мамой, называли Манюськой, а саму Манюсю — Совой. Владика звали Тинь-Тинь, а его друга Владимира — Головастиком… А еще были: Ворона — красивая черноволосая девочка, Жаба — зеленоглазый мальчишка, а также Рыжий, Серый, Кот, Филин, Бегемот и т. д. А еще Бабушка рассказывала, что ребята, включая и ее собственных детей, постоянно хотели есть. В Москве тогда было очень голодно. В колонии от голода никто не умирал, но жили впроголодь. Супы из картофельных очисток заправляли серой мукой с остями. О хлебе, тем более о булочках, только мечтали. Зато по утрам и вечерам воспитанников поили чаем с маленькими кусочками сахара.

Мария Петровна и дети, Манюся и Владик, похудели… Однако никто из них не унывал, как и воспитанники. В классах учили и учились. Много пели. Днем — про героя Чапаева, про Щорса, а вечерами из спален слышалось дружное и печальное: «Позабыт, позаброшен… С молодых юных лет я остался сиротою. Счастья-доли мне нет…» Дни шли за днями. Голодные, холодные и полные трудов и забот. И однажды в один из таких дней к Марии Петровне приехал ее супруг. Прямо с Вахтанской стройки первого в России канифольного завода. Выпускаемая канифоль впервые в мире осветленная по его, Иосифа Филиповича, патенту… На осветленную канифоль уже были получены заявки из-за рубежа…

Приехал Иосиф Владимирович радостный, успешный. Поднял на руки и расцеловал подросших детей. «Манечка! Родная моя!» — обратился к супруге.

«Мария Петровна», — поправила она его, искавшего ее поцелуя. Поцеловала мужа в лоб, красивый высокий лоб. Да, она согласна оставаться его супругой. Согласна навсегда: ведь они повенчаны… И там… они будут вместе. А здесь… Нет, она слишком любит его, она не сможет делиться с другою своей любовью… Она останется верной ему до конца своих дней… Словом, Бабушка моя отказалась от сожительства со своим собственным супругом, у которого были уже дети — две девочки-малышки — от другой женщины, секретарши главного инженера строительства Вахтанского завода И. В. Филиповича… Мария Петровна не поехала на Вахтан, куда Иосиф Владимирович очень звал ее, и осталась работать и жить в Покровском-Стрешневе по адресу: улица Центральная, д. 25.

Детскую колонию через несколько лет перевели в новое здание на Ленинградском шоссе и стали именовать Детским домом. А Мария Петровна поступила учительницей во вновь открытую школу в Покровском Стрешнево близ Всехсвятское, где долгие годы, до начала Отечественной войны, преподавала русский язык и литературу в 5—7-х классах и где потом учились дети ее — моя мама и дядя Владик. В ту же школу ходила и мамина лучшая подруга Люся (Ольга) Ивинская, с которой они вместе бегали на литературные вечера и встречи с поэтами — Маяковским, Крученых, молодым Пастернаком… Обе писали стихи… А после школы мама Манюся, наскоро окончив курсы геологических коллекторов, подалась на Север в Хибины, в геологическую экспедицию.

Отец, Григорий Иванович Смирнов, 26 лет, в пору знакомства с Марией Филипович, 1933 г.

Там познакомилась с моим будущим отцом, геодезистом Григорием Ивановичем Смирновым, бывшим моряком, помощником капитана на Балтийском флоте. И через пару лет, а именно 1 августа 1934 года появилась на свет я. Рожать меня мама приехала в Москву и была со мною целый год, даже чуть больше года, а потом снова уехала в экспедицию…

Глава 2. МОИ ДЕТСТВО И ПОДРОСТКОВЫЕ ГОДЫ

Деревянный домик и огромный двор с высоченными соснами в Покровском-Стрешневе

Я осталась со своей замечательной Бабушкой жить в комнате с балконом деревянного дома в Покровском-Стрешневе. В доме было всего восемь комнат, и Бабушке, бывшей воспитательнице детдома, досталась одна из самых больших в этом доме, та, в которую ее когда-то поселили, молодую, с двумя детьми, старшую воспитательницу детской колонии. Правда, на моей памяти комната с помощью шторы была поделена на две части: в одной, где были входная дверь и напротив нее выход на балкон, жили мы с Бабушкой, а за ширмой, где на тот же балкон выходило окно, жили мой спортивный дядя Владик и его жена, чем-то похожая на высокую, с розоватой корой сосну, — Тетя Тася.

Владислав Иосифович Филипович (дядя Владик), студент, Москва 30-е годы XX в.

Наталья Дмитриевна Разломалина (тетя Тася), студентка, Москва

В комнатах напротив, через узкий коридор, жили «интеллигентный человек», как он сам себя называл, Дмитрий Сергеевич — полноватый мужчина средних лет, музыкант Большого театра и занимавшие соседнюю с ним, тоже весьма узкую комнатку, тетя Палаша и ее семья — тихий неказистый муж и четверо горластых детей. «Семья пролетариев», — так сама хозяйка и ее малоразговорчивый супруг себя называли. Музыкант Дмитрий Сергеевич уходил на работу в театр после обеда, а по возвращении домой любил сыграть на пианино только что услышанную арию или марш из оперы. Помню, меня в это время бабушка собиралась укладывать спать (а я, конечно же, не хотела!), и было ужасно весело, когда в мелодичные звуки пианино сквозь ор сестер и братьев «разбуженного» младенца врывался звенящий грохот ударов чем-то тяжелым о пустые ведра. Впрочем, музыкант Дмитрий Сергеевич на это не реагировал: слушал только то, что играл сам. Все же соседям удавалось его пронять. Рано утром, когда отец и самый старший брат из семьи пролетариев уходили на работу, оставшиеся дома щипали младенчика так, чтобы тот орал. И тогда в стенку отчаянно колотил разбуженный интеллигент Дмитрий Сергеевич.

А еще по утрам слышались крики с улицы: «Вода! Вода-а!» Это кричал возница-водовоз. Бочка с водой стояла на телеге, запряженной «клячей водовозной», которая сонно кивала тяжелой головой навстречу бегущим с ведрами людям… Вскоре, однако, мне тогда исполнилось 4 года, невдалеке от нашего дома открыли колонку, и за водой можно было ходить в любое время. Ну а в самом доме никаких удобств. Бабушка, как и другие хозяйки в том нашем доме, готовила на примусе или на керосинке, которые ставили на большой крепко сбитый табурет, выставленный за дверь собственной комнаты в узкий общий коридор. Керосином в нашем коридорчике пахло постоянно. Им не только пополняли «животы» примусов и керосинок, но и наполняли пузырьки от одеколона и духов. Керосином смазывали кровати, когда там заводились клопы, использовали в компрессах и в лечении различных болячек. Также керосином Бабушка моя протирала ручки дверей, когда в доме появлялась инфекция. Помню (а может, это со слов взрослых), я почти до четырех лет ничем не болела. Но когда в доме кто-то из детей заболел скарлатиной, никакой керосин не помог: я подцепила инфекцию. Болела тяжело. От скарлатины в то время многие умирали. Начало болезни я не помню. Меня отвезли в больницу, где все-все было белым, таким, что резало глаза. А потом, наоборот, какая-то лохматая чернота с непонятными яркими искрами в ней окружала меня. И так длилось долго. А однажды, это я хорошо помню, показываю медсестре градусник, вынутый из собственной подмышки. Сестра стряхивает и просит, чтобы я еще поставила. А мне так хорошо было, даже весело. И я засмеялась. И снова подаю сестре градусник. А сестра берет градусник и, гладя меня по голове, произносит: «Молодец!» А потом приходит доктор, прикладывает к моей спине трубочку и тоже говорит, что я — молодец. И к моей постели подкатывают застеленную кроватку на колесиках, перекладывают меня в нее и везут в другую, очень светлую палату. Там — выздоравливающие дети и много разных игрушек. А в окна ломится солнышко и видятся нежно зеленые листья клена… А потом в окне появляется родное лицо Бабушки… И мне уже позволяют вставать с постели, выходить в коридор… Мне все еще приносят порошки с противным красным стрептоцидом, еще прослушивают мое сердце, которое доктор почему-то называет «скарлатинным», но уже я играю на полу со своими сверстниками… И наконец за мной приезжает из далекого далека моя мама-геолог и везет меня домой в Покровское-Стрешнево на черной легковой машине «Эмке»… Мама какое-то время жила с нами, и к нам приходили в гости ее подруги: худенькая Верочка Данилова, крупнотелая, с красивым лицом Анечка Китицына и похожая на хрустальную рюмочку (стоявшую в Бабушкином шкапике, в память о ее помолвке с дедушкой) Люсинька Ивинская. Все они угощали меня конфетами и нежно ласкали. И я их всех тоже любила, особенно тетю Анечку Китицыну. Они пили чай и читали стихи, читали с каким-то надрывным завыванием, от которого мне становилось очень скучно, и я, помню, под завывания их сладко засыпала. А потом Мама снова уехала на Север в экспедицию, а у меня после ее отъезда заболели уши и почечные лоханки. И я снова в постели, но уже дома. Ко мне приходит очень добрый доктор. У него круглый живот, круглое лицо, круглый нос. Мне он всегда приносит какой-нибудь подарок: вырезанных из картона зверушек — зайца, лягушку, собаку или ярко раскрашенную хлопушку. И мне очень радостно, когда он приходит… Через какое-то время у меня уже целый «зоопарк» и уже целых четыре хлопушки… Наконец, мне снова разрешают играть во дворе. А двор огромный, и в нем высоченные, прямые, как свечи, сосны. И снова бабушка целыми днями в школе, а ко мне приходит из деревни Щукино моя худенькая и очень загорелая няня Полюша.

Потихоньку от Бабушки она свозила меня однажды во Всехсвятскую церковь, которая находилась всего за несколько трамвайных остановок от нашего дома. Церковь была почти пуста. Меня поразила особая, торжественная красота убранства церкви. Полюша мне тогда сказала, что это Дом самого Господа Бога. «А где же Он Сам?» — сразу же поинтересовалась я. А она отвечала, что здесь Он, хотя и невидим. «И даже если в лупу смотреть, не увидишь?» — допытывалась я. — «Только душой можно Его увидеть! В молитве… Помолись Ему!» «А как это?» — допытывалась я. — «А ты попроси Его о чем-нибудь!» И я, совершив, как учила меня Полюша, крестное знамение, стала просить у Бога, чтобы Он дал мне мою Маму, потому что я очень-очень по ней соскучилась… И каково же было мое удивление и какая радость, когда на следующее утро я увидела с балкона входящую в наш двор… Маму. Она схватила меня на руки, стала целовать и кружить. А Бабушке сказала, что приехала всего на несколько дней по работе. В срочную командировку. Бабушка сразу же по-доброму вспомнила о ее начальстве, а я знала, что это Бог услышал мою просьбу и привел мою Маму из далеких северных Хибин в Покровское-Стрешнево ко мне. Я была очень благодарна Богу, но Маме ничего не сказала, потому что обещала няне Полюше хранить эту тайну про себя.

Через несколько дней после приезда Мама повезла меня во Всехсвятское, но не в церковь, куда мы раза три ездили с Полюшей, а на станцию метро «Сокол». Бабушка мне уже про метро рассказывала, его тогда только что открыли. Это — подземная железная дорога с подземными станциями-дворцами. Мама повезла меня на самую красивую станцию — «Маяковскую», где самые большие эскалаторы — лестницы-чудесницы. Станция меня поразила: огромная и очень красивая. И совсем почти нет пассажиров. Тоже и на лестницах-чудесницах почти никого взрослых, а только мальчишки и девчонки, все чуть постарше меня, и все не ехали куда-то, а просто катались… На лестнице мне очень понравилось, и я в первый же день научилась не бояться на нее наступать и с нее сходить. А потом еще долго смотрела вверх, на мозаичные картины на потолке станции: аэропланы в голубом небе, физкультурники… Столько картин, аж голова устала смотреть, и я снова попросилась покататься вверх-вниз, но Мама сказала, что хватит и что скоро снова сюда придем. А потом, вскоре, мы с Мамой поехали через всю Москву на улицу Воронцово поле, где в доме с остекленной террасой жил мой дедушка со своим семейством. Это было мое первое свидание с дедушкой Иосифом и его дочками, моими тетушками.

В гостях у моего замечательного дедушки

Сидели за большим овальным столом, на котором в огромном, тоже овальном блюде лежали гроздья спелого винограда. За столом кроме Дедушки, меня и Мамы были мои тети: Марина, Аня, Нина, Елена, Наташа… Марина уже почти взрослая, красивая и нарядная, а младшая, Наташа, была только чуточку постарше меня. «И ты тоже моя тетя?!» — вопрошала я ее. А она в ответ молчала… И вообще они, все девочки, вели себя со мной очень милостиво и сдержанно. А мне было ужасно весело: я наконец-то видела собственного любимого дедушку, о котором рассказывали мне мои мама и бабушка, и восторгалась тем, что у меня столько замечательных теть. И, наверное, радость моя достигла своей вершины, когда мой очень красивый дедушка посадил меня к себе на колени, и я могла гладить его волнистые волосы, играть с его пышными усами. Мне нравилось брать его за ус так, чтобы оттягивалась верхняя губа. А потом быстро отпускать. И тогда слышался громкий шлепок. Тети мои смотрели на это молча и с явным испугом, а я наслаждалась тем, что мой замечательный дедушка был мне абсолютно послушен: плям! плям! Мама наконец стащила меня с рук дедушки и сказала, что пора ехать домой. А мне ужасно не хотелось покидать дедушкин гостеприимный дом, не хотелось покидать дедушку. Я даже заплакала. Дедушка успокаивал: «Мы скоро увидимся снова. Тебя ко мне будет привозить твоя тетя Марина».

Это «скоро увидимся» так и не наступило: дедушку прямо из его дома выхватил самый ужасный хищник, разъезжавший по Москве в 1937—1938 годах, Черный воронок…

Мне, конечно же, об этом не рассказали. «Дедушка уехал, очень далеко и надолго», — отвечали мне, когда я спрашивала своих Бабушку и Маму о том, когда мы снова поедем к дедушке в гости. Только в 50-е годы Мама осторожно мне сообщила, что дедушку арестовали в 1938 году как врага народа. Что с ним стало после, можно было только догадываться: был осужден на длительный срок «без права переписки». С годами стало понятно, что значила эта формулировка: смертная казнь. В 1950 году семье моего дедушки в ответ на их запрос сообщили, что он умер от разрыва сердца. Но где именно, когда? И есть ли где-нибудь его могилка?

13 мая 2015 года. Совет ветеранов поселка Дубровицы во главе с Федоровой Раисой Петровной, бывшей моей знакомой по аспирантуре во Всесоюзном, ныне Всероссийском институте животноводства, организовал поездку в мемориальный центр «Бутовский полигон». (Приложение 8)

Ласковое солнце, яркая зелень, медовый запах зацветшей черемухи и почерневший Поклонный крест рядом с недавно воздвигнутым православным храмом — Собором Бутовских новомучеников. И ухоженные клумбы вокруг, и газоны, и молодой соснячок. Ну а мы все, женщины-ветераны, идем к месту захоронения новомучеников. Это через дорогу, то есть через неширокое шоссе, по которому неспешно, в два встречных ряда, движется транспорт, автобусы и легковые машины.

Ров шириною три метра и столько же глубиной, протяженностью почти в один километр — общая могила многих десятков тысяч здоровых, ни в чем не повинных людей: церковнослужителей, студентов и преподавателей вузов, ученых, изобретателей, музыкантов, писателей, артистов, да и просто обычных честных граждан — рабочих, служащих, даже домохозяек…

Приговоренных к расстрелу свозили на Бутовский полигон в основном днем, хлебовозками, и помещали в спецбарак на территории полигона. А «особо опасных» доставляли непосредственно перед расстрелом, глубокой ночью. Расстреливали в предутренние часы. Несмотря на то что черные дела свои энкавэдэшники делали в безлюдное время суток и в относительно безлюдных местах, местные жители слышали хлопки выстрелов и короткие крики команды сквозь приглушенные крики жертв…

Дедушку убивали 16 августа 1938 года. Что думал он, что чувствовал, когда их, приговоренных к смерти и привезенных в закрытых грузовиках в подмосковную глухомань, стали сгружать, словно скот, у неглубокой траншеи. Видел ли он, что в той страшной ямине уже лежали убитые, слегка прикрытые землей и каким-то мусором? Или он, всегдашний оптимист и романтик, смотрел только вверх, на яркие августовские звезды в предутреннем небе, стараясь вобрать в себя разом всю Вселенную, пытаясь понять, как же будет дальше существовать мир без него, без его разума? Без его деятельной энергии? Смерть казалась невероятной, невозможной… И в то же время смерть жестоко скалилась дулами ружей и наганов в руках человекообразных исполнителей приказов, поглощала людей прямо у него на глазах…

И, может быть, он вспоминал первую и единственную тогда свою внучку, меня то есть. Наверное… Потому что я думала о нем очень-очень часто, мечтая встретиться…

Встретилась через 77 лет… С местом его последнего пребывания на нашей земле, с его могилой — огромнейшим рвом на Бутовском полигоне…

Внучка репрессированного Иосифа Владимировича Филиповича, ученого-лесохимика, создателя первого в России канифольного завода, Э. Г. Филипович с книгой памяти «Бутовский полигон», 2013 г.

«Кому хоть раз довелось спуститься в погребальный ров Бутовского полигона, тот не забудет этого никогда. Вповалку, вперемешку, как в каком-то могильнике для скота, лежат останки тех, кто, как и мы теперь, были людьми, полными жизненных сил и планов на будущее. Сколько здесь погребено известных и безвестных талантов, невостребованных умов, непостроенных храмов, ненаписанных книг и картин, неродившихся детей, может быть, гениев, чьи открытия украсили и просветили бы мир! Сколько кануло в бездну воспоминаний, огорчений, радости и надежд! Тут праведники и святые, тут же и великие грешники: воры, убийцы и даже сами недавние исполнители приговоров…

…Преступления переполнили чашу, человеческий разум не в силах вместить их. Неисчислимы сонмы мучеников…»

«Бутовский полигон, 1937—1938», книга памяти жертв политических репрессий, кн. 3, стр. 15—16 и стр. 203. Постоянная межвед. Комиссия правительства Москвы по восстановлению прав реабилит. жертв полит. репрессий. (Приложение 8)

Бутовский полигон. Панихида по убиенным, май 2017 г.

Я ребенком ничего этого не знала, даже и предположить не могла, что такое возможно… И при этом на моей родной земле, в моей горячо любимой стране.

«Кремлевские звезды над миром горят

Всем людям видать этот свет!

Хорошая Родина есть у ребят,

И лучше той Родины нет!»

— декламировала я короткий стишок на новогоднем празднике в январе 1939 года. Свято веря, что в этом стишке все — правда.

Детство мое в довоенные годы проходило безоблачно: все, что касалось дедушки Иосифа и Калужской родни, где тоже были «враги народа», от меня тщательно скрывали.

В четыре года няню Полюшу сменил детский садик. Это одноэтажный деревянный дом с двумя просторными комнатами, кухней с кладовой и большой остекленной террасой, где двумя рядами торцами друг к другу стояли детские коечки с матрасиками, одеялками и другим спальным бельем.

Нас укладывали после обеда. За стеклом террасы по голубому небу плыли причудливой формы облака. Они то походили на синеглазых фей в пышных одеждах из белых или чуть розоватых кружев, то были огромными кораблями с белыми парусами, то напоминали какие-то невиданной красоты дворцы… Плыли медленно, неспешно сменяя друг друга. В полной тишине, от которой что-то тенькало в ушах и сами собой закрывались глаза…

А потом — полдник. Нас, еще сонных, усаживали за наши столики, где уже стояли мисочки с белой кашей и чашечки с красным киселем. После полдника снова шли гулять, но уже только в огороженном высоким дощатым забором детсадиковском дворике, откуда нас по одному забирали домой. За мной приходила Бабушка или тетя Тася. А однажды пришли обе, и я так была рада этому, что по дороге домой шла вприпрыжку. Дорога через железнодорожное полотно проходила не прямо, а огибая высокую насыпь, к дощатому переходу. Я, однако, огибать не стала, а, добежав до насыпи, прямо с нее скатилась вниз. А что было дальше, помню только по рассказам взрослых. Гудел мчащийся по рельсам, что пролегали под высокой насыпью, паровоз. Страшный рев паровоза — прямо у моей головы. А я, скатившись, лежала между рельсами. А бабушка с тетей Тасей, заговорившись, чуть приотстали. А потом паровоз остановился, уже в отдалении, и прибежавший машинист схватил меня на руки и стал охлопывать и осматривать, цела ли. А потом подбежали бабушка с тетей Тасей и тоже стали меня тискать, и плакали обе, и просили меня сказать что-нибудь. А я совсем не плакала и совсем не могла говорить. А на другой день я уже могла что-то выговорить, но с очень большим трудом, заикаясь…

Больничка, где меня лечили от заикания, небольшое здание в два этажа, находилась во Всехсвятском, недалеко от храма. В палате полутьма, мягкий зеленый свет, ласковые нянечки и красивая, в белом тетя учит нас петь. И мы, несколько девочек, вслед за ней поем песенки, а потом пропеваем слова, пропеваем целые предложения. И так день за днем: поем, поем, говорим нараспев… К нам в палату никто не приходит, только передачки передают. Но вот однажды нянечка мне сказала посмотреть в окно. Там внизу стояла Бабушка, махала мне рукой. Нянечка мне сказала, что я скоро пойду домой.

А дома встретили меня дядя Владик и Тетя Тася и, ничего не говоря, повели в свою комнатку. А там, рядом с их широкой кроватью, стояла бельевая корзина на колесиках, и в ней два белых свертка. Один из них вдруг зашевелился и запищал. И мне сказали, что не корзина это, а детская коляска, а в ней две мои сестрички, ужасно похожие друг на друга, Ирочка и Леночка. Мне позволяли с ними гулять по нашему двору, и я катала коляску по всем тропинкам, что были меж сосен. Сестренки мои хорошо росли и уже пытались садиться. И были очень красивые: глазки голубенькие, бровки почти черные, щечки розовые, ротики, носики — все такое, будто у царевен. «Скоро на ножки поднимутся, ходить начнут», — говорили няня и Бабушка. Я, однако, их на ножках уже не видела: их отвезли в Калугу. Тетя Тася уехала тоже, а дядя Владик в Калугу часто ездил, но жил в Покровском-Стрешневе, потому что учился в аспирантуре. А потом началась война…

Эля с мамой в Покровском-Стрешневе, 1940 г.

Дядя Владик, начало 1941 г.

Владислав Иосифович Филипович, ноябрь 1941 г. (перед отправкой на фронт)

Тетя Тася, 1945 г.

Романтика «Войны-метелицы» и мрак подлинной войны-убийцы

Дома и в детском саду я легко говорила, будто и не было никогда этого заикания, и постоянно что-то сама себе напевала. Эта привычка осталась на всю жизнь, и когда меня спрашивают, что пою, я обычно не могу ответить: сама не знаю, все происходит «на автомате». В садике была заводилой и запевалой. Особенно любила песни военные. Мы, ребята, очень любили играть в войну. Взрослые, помню, тогда много о войне говорили — как о большой беде, которая на нас надвигается. А мы совсем этого не чувствовали, мы нетерпеливо ее ждали:

«Когда война-метелица придет опять,

Должны уметь мы целиться, уметь стрелять», —

лихо пели мы очень популярную тогда «военную» песенку… Даже когда война началась и стали бомбить наше Покровское-Стрешнево, страха не было. А только ужасно все было интересно: прожектора, молодежь на крышах домов (ловили зажигательные бомбы), бомбоубежище вместо скучного засыпания в коечке… И только потом, в августе 1941 года, когда поезд, на котором нас с Бабушкой приехавшая из экспедиции мама везла подальше от войны, под Сталинград, стали бомбить налетевшие вдруг тяжело ухающие самолеты, только тогда я впервые испугалась… Всем велели покинуть вагоны. Кто-то и меня вынес. И вдруг сквозь уханье и вой — истошный крик моей мамы: «Эля, ложи-ись!!!» А куда? Передо мной вдоль железнодорожного полотна была неглубокая канава, и в ней характерные желто-бурые кучки… И тут страшный треск. Бомба разорвалась совсем рядом, и кто-то уже громко стонал, а я лежала, кем-то пригнутая к самой канавке, носом прямо в одну из вонючих кучек… Стало страшно выворачивать… И в голове вдруг пронеслось: вот она какая гадкая — настоящая война… И по сей день осталось во мне это чувство глубокого отвращения к войне — как к какому-то крайне позорному и недостойному Человека действу…

Под Сталинградом

В Соколовке, под Сталинградом, вовсю светило солнце, в ярко-голубом августовском небе крикливо хлопотали птицы… На песчаной дороге, ведшей с косогора от бахчей в деревню, скрипели запряженные огромными серыми волами ребристые арбы, груженые тыквами, дынями, арбузами…

В Соколовке всего тридцать дворов, не считая сельсовета и школы, двух кирпично-дощатых домов казенного вида, которые как бы вышли погулять через речку за деревню, чтобы полюбоваться на нее со стороны. Избы все срублены из тщательно пригнанных бревен, в каждой избе — русская печь с лежанкой…

В течение всего времени проживания в Соколовке, в голоде, холоде и недетских заботах, вытопленная русская печка была отрадой и утешительницей. Тепло ее приглушало настырные позывы голода, убаюкивало в липком забытьи, уносило в зыбкий туман грез и мечтаний, туда, где сладко пахло наваристыми щами и где ломтями резали запашистый хлеб…

«Жрать хочу, не знаю ка-ак! Умира-а-аю!» — громко скулил младший хозяйский сын Славка. «Ща мать придет, затирухи сготовит! — успокаивал его желтоглазый подросток Горка и, зыркнув на меня, добавлял: Только Эльке, мотри, ниче не давай!»

Однако это было уже много-много позже, когда в Соколовке опустели все землянки и блиндажи и перестала сладко дымить военная кухня. А тогда Соколовка была глубоким тылом, и осень сорок первого там отмечала себя богатым урожаем проса, а также бахчевых и поливных овощей… К тому же мы, семья геологической экспедиции, получали паек — хлеб, сахар и другие продукты, которых деревенским не полагалось…

Первого сентября Мама проводила меня в школу, большой кирпичный дом, разделенный узким коридором на две не совсем равные половинки. В одной из них, большей, была просторная классная комната с огромной классной доской, учительским столом и двумя рядами парт. В другой, с красным флагом во всю стену — пионерская комната. А в конце коридора была дверь в учительскую, которая одновременно была и жилой комнатой для самой учительницы, единственного педагога этой школы.

В первом классе нас было двое, я и Васька Василичев. Во втором классе — четверо, и в их числе моя подружка Надя. В третьем за тремя партами — пятеро. А парты второго ряда все были заняты учениками четвертого класса. Многие из них были второгодниками, а некоторые и по третьему году сидели. Среди учеников четвертого класса был старший сын наших хозяев, Горка. В классе был он выше всех ростом, рыжий, с конопушками и плохо выговаривал букву «Р».

В школе все классы обучались одновременно. Первым делом учительница давала задание ученикам двух первых классов. Помню, мы с Васей должны были в тетрадке по чистописанию написать какие-то слова и буквы. У нас на двоих была одна чернильница, в которую мы макали свои перья. Чернила на перышке не удерживались, и в тетрадке появлялись жирные кляксы… Все это чистописание казалось мне очень скучным. Куда интереснее было вместе с четвертым классом смотреть по карте нашу огромную замечательную страну с ее морями и реками…

— Какая из наших рек самая большая? — спрашивала Александра Матвеевна ребят 4-го класса.

— Волга! — ответил кто-то из старшеклассников.

— Нет, кто еще скажет?

— Днепр!

— Енисей…

— Амур!

— Нет и нет. Так кто же скажет?

— Обь! Обь! — выкрикнули мы оба с Васей.

— Правильно. Обь! Только вас это не касается, — заметила нам учительница, — у вас чистописание. — И стала стыдить ребят из четвертого класса: не знают географию…

А на перемене Горка и еще один переросток ухватили меня и Васю и стали нас лбами друг о друга стукать, и с каждым разом повторяли: «Обь! Обь! Обь!..» Ужасно было обидно, да и больно. Немного, потому что мы оба упирались.

Соколовка все больше заполнялась военными, техникой. В самой деревне, в избах стояли только врачи и девчата из медсанбата. В бывшем деревенском клубе расположился госпиталь. А в перелесках сплошь были землянки, блиндажи, окопы и сладко дымила полевая кухня, где нас, ребятишек, неплохо подкармливали.

И все шли и шли через Соколовку беженцы. И гнали скот к переправе, которая была совсем недалеко от деревни. Лишь узкая гряда невысоких холмов отделяла нас от Волги. Животные, были это не только коровы, лошади, овцы, но и верблюды, зебры, бизоны, — стояли порой по нескольку дней в специальных загонах за деревней, ожидая переправы…

А маму с ее геологической партией срочно отозвали в Магнитогорск, было сказано, что на три месяца. Но приехать ей за нами не удалось: к Сталинграду придвинулись полчища немцев и никого к нам не пускали… Тоже и мы не могли уехать за Волгу на восток. Эвакуироваться нам не разрешали, как и всем местным. А на левый берег переправляли только раненых и беженцев с Украины.

Помню, стояли погожие августовские дни. С бахчей в ребристых арбах, запряженных рогастыми серыми волами, свозили урожай. Были на арбе и наши с бабушкой тыквы, которые весной сажала еще не уехавшая тогда моя мама: им, геологам, колхоз тоже выделил сколько-то земли. Ну а сгрузили все в теплый сарай рядом с хлевом и в горнице.

Шла последняя неделя августа. Бабушка разрешала играть на улице сколько хочу, потому что через пару дней каникулы закончатся и я пойду в школу во второй класс. Вдруг мы услышали далекое тяжелое уханье. Голубое небо к югу от нас стало заволакивать чернотой, сквозь которую прорывались красные языки пламени. Уханье не прекращалось весь день, и казалось, дрожит земля. А когда стемнело, зарево разлилось по всему южному горизонту. Бомбили Сталинград.

Сталинград. Первые налеты фашистской авиации (фото из интернета)

Соколовка притихла. Не слышно стало расквартированных по избам бедовых медсанбатовских девчат. А красноармейцы все стянулись в глубокую, поросшую терновником и дикими грушами балку, по дну которой шла утоптанная тропа, которая потом поднималась на лысый, белесый от полыни холм и круто опускалась к Волге. Раньше, когда еще балка не была перерыта окопами и до краев заполнена военной техникой, блиндажами и палатками, мы, дети, бегали смотреть с холма на Волгу. Противоположный левый берег был еле заметен. В сизом мареве виднелся прильнувший к земле город Николаев. Туда паромы с нашего, правого берега доставляли беженцев, раненых, скот. Вскоре, однако, когда начались налеты ухающих немецких бомбардировщиков, красиво-раздольный волжский пейзаж превратился в ад. Разбомбили нефтебазу. Нефть вылилась в реку. Огонь и чернущий чад над ним плыл и плыл по Волге к самому Сталинграду, где и без того все рвалось и горело, унося тысячи жизней таких же, как мы, детей, а также их мам, бабушек и дедушек…

Жители Сталинграда везут на велосипедах свои вещи, покидая город, 1942 г. (фото из интернета)

А зарево и в последующие дни то чуть стягивалось к самому горизонту, то снова поднималось, охватывая чуть ли ни треть неба… Не угасало многие дни и недели, даже месяцы… Там все рвалось и горело. Там был Сталинград. До нас доходил глухой гул того сражения…

Горит Волга. Сталинград, 1942 г. (фото из интернета)

А в самой Соколовке стояла напряженная тишина. Военные все ушли на приготовленные позиции, окопались на холмах, с которых еще в прошлую зиму мальчишки и девчонки соколовские лихо съезжали на салазках. А теперь мы, население, отсиживались в погребах, рядом с бочками засоленных огурцов и горкой спелых арбузов или в подполе своей же избы. Деревню ни разу не бомбили, бомбы рвались у самой Волги, а к нам долетали осколки. Сперва мы их собирали: блестящие, причудливой формы, в зазубринах. Потом их в огородах, прилегающих к холмам, сгребали граблями… Доносившийся к нам свистящий вой и треск взрывающихся бомб, шелест падающих осколков — все это стало для нас привычным. Даже младенчики перестали вздрагивать и громко плакать.

Война стала нашим бытом

Война стала нашим бытом. Мы, дети-школьники, в сентябре сорок второго снова пошли в школу. Учиться стало еще интереснее: к нам в школу, в пионерскую комнату приходил пожилой военный и рассказывал, что надо делать при налетах и при артиллерийских обстрелах, чтобы не оглохнуть, не паниковать… А потом учил нас, как пользоваться противогазом, и что делать, когда тебя или твоего товарища засыплет землей. Я, Вася Василичев, Надичка, да и все в школе тогда поняли, что самое главное — не быть трусом, помогать товарищу и верить в нашу победу.

Помню, я уже не чувствовала себя сама собой, а лишь малой частичкой великого целого мы. И, наверное, поэтому совсем не страшно было погибнуть: мы все равно останемся жить и мы — победим!

«Сур-р-ровый голос раздается!

Клянемся зе-эмлякам:

Поку-уда се-е-эрдце бье-отся,

Поща-ады нет врагам…» —

звенели по деревне наши голоса.

Зимними вечерами мы слышали, как подвывали волки. Как и стада племенного скота с Украины, как зебр и других диких животных из Аскании-Нова, их тоже пригнало войной. Но в отличие от верблюдов и зебр их никто не переправлял на левый берег, и они остались у самого края, на прибрежных холмах. В темноте высвечивали светло-серыми огоньками их глаза. Огоньки то собирались в кучку, то разбегались по всему гребню холмов, у самой Волги…

А на Сталинград из Соколовки все шли и шли военные части. Сначала те, что стояли давно и долго. Тогда свадьбу даже сыграли. Чернокосая шестнадцатилетняя красавица Павлинка замуж вышла.

Потом следовавшие через Соколовку отряды «свежих сил пополнения» задерживались в деревне и ее окрестностях уже не месяцы, а недели, а затем — всего дни, а то и часы перед отправкой на передовую…

Отправили на фронт и всех остававшихся еще в деревне соколовских военнообязанных. Это были восемнадцатилетние и чуть постарше девчата, в том числе старшая дочь наших хозяев Рая, и сам хозяин, немолодой председатель Соколовского сельсовета Александр Васильевич Соколов, а также и все признанные годными для военной службы лошади.

Сталинград победил

Стояли морозы, да еще и с ледовитым степным ветерком, когда всех нас, жителей и военных, находившихся в деревне или рядом с ней, собрали на небольшом выгоне посреди деревни. Летом здесь устраивали театральные представления приезжие артисты или свои же расквартированные по дворам военные. Наверное, играли талантливо: до сих пор помнится, как жилистый повар Гриша, что всегда подкармливал нас, переодетый и загримированный, изображал пышнотелую тетку, которая любовничала с военным дядькой и у которой во время их общего танца отваливалась то одна «сиська», то другая, а то и целая «попа». Были это специально пошитые подушки и подушечки. Повар Гриша их поднимал и с уморительной ухмылкой засовывал обратно. Смеху было… Истерзанные мужичьей работой и постоянной тревогой за ушедших на фронт или прибитые похоронками, женщины все тогда смеялись до слез…

И вот на этом же месте, небольшом пустыре с утоптанным снегом, Петруха торжественно объявил митинг. За ним выступил прибывший с фронта легкораненый майор и произнес: «Мы победили! Фашисты, которых не добили в Сталинграде, все сдались в плен!»

Все кричали ура, а мы, дети, прыгали от радости и от того, что в старенькой обувке сильно мерзли ноги. А через какое-то время нам показывали фильм про Сталинград, и мы увидели немцев не страшными вояками, а жалкими пленными. Ужасно смешно было видеть их в напяленных на себя женских кофтах и зипунах, обмотанных шалями и одеялами, в каких-то неимоверно больших, словно пароходы, тряпками подвязанных к ногам галошах. Женщины, сморенные работой, смотрели на это молча, а мы громко радостно смеялись, ликовали: мы — победители!

А вскоре Соколовка опустела — Красная армия ушла на запад. Ушла с нею и солдатская кухня.

Мои первые трудодни. Голод…

Было без солдатского кулеша со шкварками довольно голодно, однако наступила весна, зеленела молодая крапива, раскрылись напоенные весенней влагой почки ольхи, липы, других деревьев, а на лугу, возле речки, сочными пиками пробился на свет и быстро пошел расти дикий лук, и тут же стали заметны чуть иного оттенка, чем лук, всходы раста, который мы любили особо за его сидящие в земле сладкие луковки… Все это мы, дети, ели. А из крапивы Бабушка варила щи. «Их бы забелить хоть чуточку молоком», — вздыхала она. Но корову Горка заморил: экономил корма. И хозяева наши, тоже и мы, остались без молока… Зато летом я упросила председателя Петруху взять меня на работу в колхозный сад-огород. Меня приняли подсобником. Сначала моим делом было залезать на деревья и собирать груши или яблоки там, где женщины достать не могли. Но потом, когда пошли огурцы с помидорами, моей основной работой было таскать и прятать женщинам их «калым». Это были сумки из мешковины, у каждой своя, которые они наполняли тем, что убирали: луком, огурцами, помидорами… Сумки казались мне ужасно тяжелыми, а носить далеко было — к речке, в самую гущу прибрежного камыша. Когда шли домой, то и в мою сумку клали немного «калыма», и когда я это приносила домой, Горка хвалил и сам подавал мне ложку, чтобы хлебать щи или есть просяную кашу, а потом допытывал, сколько мне проставили за сегодня палочек, то есть трудодней. Сам он тогда уже работал на тракторе и получал по несколько палочек в день. А на каждый трудодень полагалось по килограмму зерна, сколько-то картошки, моркови и других овощей — всего, кроме бахчевых. Арбузы, тыквы каждый себе выращивал сам. Однако год тот был неурожайным, государству надо было сдавать все сполна, иначе трибунал: война… Палочки наши так и остались палочками.

И тогда в деревне начался голод…

Сельским жителям в отличие от городских продовольственный паек не полагался или был весьма мизерным. Считалось, что колхозников полностью обеспечивает колхоз. Но так как война, из амбаров колхозных все повыгребали уполномоченные. Правда, у колхозников, кто похитрее, кое-что оставалось, хотя и очень немного… Ну а нам — нас тоже посчитали сельскими жителями, хотя у нас не было вообще ничего, — нам было положено вспоможение в виде пятидесяти граммов муки на человека, то есть сто граммов на двоих нам с Бабушкой. При этом мука — сметки с отрубями. Правда, хозяйка нас чуточку подкармливала из своего, хотя ее собственный младший сын и мой друг Славка ежился на еле теплой печке и без конца скулил: «Жра-ать хочу, не знаю ка-ак! Ну жрать хочу-у-у…»

Зимой и ранней весной работы в колхозе не было, и женщин гоняли на лесозаготовки. Там кормили, давали приварок, но работа была непосильной: женщины срывали спины. А в избах, часто нетопленных, пухли от голода дети и старики и потихонечку умирали… Официально, конечно же, от болезней помирали… Простудилась и ушла на тот свет самая младшая из нашей детской компании — большеглазая и кроткая Анюточка. Вслед заболели мы с Бабушкой…

Температура спала, силилась встать, но ужасно кружилась голова, и я без сил валилась в свою собранную из ящиков койку. Бабушка молча лежала на койке рядом. Она поднималась, убирала за мной, старалась кормить меня тем, что у нас еще было — вонючей похлебкой из затхлых сметков. Но меня от неприятного запаха тошнило… До боли в затылке кружилась голова, не давала подняться. Я лежала тихо. Мне виделись высоченные сосны, наш залитый солнцем двор в Покровском-Стрешневе… Наверное, это был сон, точнее полудрема. Вдруг слышу Горкин скрипучий голос: «Ма-а! Ты, как Элька помрет, проси у Петрухи костей говяжьих. Чтобы все на поминках было, как у Анютки: щи на говяжьих костях…»

Я вовсе не испугалась, наоборот, обрадовалась: щи на говяжьих костях! Духовитые, наваристые. И уж я-то наемся! Мои ведь поминки!

И, наверное, так бы все и закончилось для меня. Но случилось чудо. В избу зашла крепкая румяная девушка Лена, участковый — на несколько колхозных деревень — агроном. Она прослышала про большую рукодельницу, мою Бабушку: надо было пошить и вышить батистовую блузку. Бабушка с трудом поднялась и показала на меня: «Внучка от голода… помирает», — последнее слово сказала она совсем тихо. И энергичная девушка тут же послала Горку узнать, у кого в деревне окотилась коза: был уже март месяц. Агронома Лену в деревне уважали, и нам принесли кринку козьего молока. В тот же день она договорилась, что нам будут каждый день в течение целого месяца носить по литру козьего молока. А еще она отсыпала овса от своей лошади… Мы выжили! Та же Лена, очень довольная Бабушкиной работой, договорилась с начальством стекольного завода, находившегося на самом берегу Волги километра за три от нас, что бабушку, бывшую учительницу русского языка, возьмут на работу в контору.

Нескончаемый, яркий до рези в глазах и ужасно голодный мартовский день. Бабушка ушла на стекольный завод чуть свет. Сказала мне, что сегодня у нее первый рабочий день и что, наверное, вернется с работы поздно. А я ждала ее уже с обеда. И сперва даже голод как-то приглох, не мучил как обычно. Время, казалось, где-то зависло и вытягивало из меня все силы. И вот уже вечер, и первые звезды на огромном небе. «Твою Бабушку съели волки!» — вдруг произнес Горка. Я хотела ему что-то сказать, но почувствовала, что язык мой не может пошевелиться! Меня словно всю морозом сковало. А мать напустилась на Горку. Тоже и Славка с печи стал Горке, своему старшему брату, доказывать, что дурак он: волки давным-давно вслед за Красной армией на запад ушли… Наконец пришла Бабушка, уставшая и очень довольная. И из пошитой ею холщевой сумочки вытащила хлеб! Целая большая буханка настоящего душистого хлеба. Мы все смотрели на него, как на чудо. А Бабушка попросила у тети Жени ножик и разрезала буханку на две половинки, и одну дает ей… А тетя Женя поцеловала хлеб и положила к Божнице, перед самой иконой Пресвятой Богородицы. «Спасибо Тебе, что сохранила Ты хороших людей», — сказала она. «Хлеб! Ура-а!» — победно завопил Славка и проворно слез с лежанки.

У Бабушки лицо сияло радостью, хотя по щекам катились слезы… Наверное, и слезы ее были от радости. Она достала из той же сумки свернутый из газеты кулечек с конфетками-подушечками и еще хлеба, довесок, и положила все на стол. И Славка, он от радости приплясывал у стола, тут же на все это нацелился. «А ну, кыш от стола!» — отгонял Горка. А тетя Женя провозгласила: «Ставь, Егор, самовар, будем чай пить, праздновать будем!»

И праздник получился. К чаю отыскалась еще и сушеная курага из тыквы, какие-то сухарики и еще почти полкруга макухи, то есть жмыха подсолнечного… Мы — кружка за кружкой — пили подслащенный чай и вспоминали совсем еще недавнее, около года назад, прошлое.

Стекольный завод на берегу Волги, недалеко от Соколовки, куда Бабушка устроилась на работу (фото из интернета)

Рядом с Соколовкой по грунтовой шоссейке гнали пленных. Мы все прибежали смотреть. И когда они, пригнутые своею судьбой и с понурыми лицами, шли мимо нас, мы кричали им: «Фрицы капут!» И один, совсем молоденький, глянул в нашу сторону и сказал, что Гитлер капут, а потом попросил хлеба: «Хле-еп, хле-еп», — просительно повторял он. А мы в ответ ему фиги: «А этого не хочешь?» А бабушка кинула ему свой кусочек, а потом плакала: тот пленный ей показался очень похожим на ее сына и моего дядю Владика… От Владика так и не было ничего… А тетя Женя рассказала, как муж ее, Александр Васильевич, в письмах своих справлялся о нас и наказывал не обижать хороших людей. Вспоминали и про галифе, очень тогда модные брюки, которые квартировавший здесь боец забыл, а когда вернулся за ними, Горка их уже себе приспособил, а Славке свои штаны отдал, из которых вырос. Славка от радости, что у него штаны появились, плясал. Но когда в ответ на вопрос красноармейца Горка отрицательно покрутил головой и что-то невнятное промычал, Славка спрыгнул с печи и вытащил из сундука солдатские галифе, подал их пришедшему. Горка тогда злился, а Славка говорил, что самое главное — не штаны, а наша победа. «Вот видишь, мы победили! А и галифе тебе купили, а скоро и отец вернется. Он теперь, слава Богу, не под пулями, а новобранцев обучает», — примирительно сказала тетя Женя…

Многие жили тогда в землянках (фото из интернета)

Через несколько дней она помогла нам переселиться на новое место, в комнату двухкомнатной квартиры трехэтажного дома, который один из немногих в заводском поселке уцелел во время бомбежек. Большинство рабочих стекольного завода жили тогда в землянках. С нами в смежной комнате обитала учительница-математичка с пожилой сестрой, у которой погибли на фронте муж и сын. А с нами в комнате — только что окончившая ФЗУ молоденькая, всего на три года старше меня, рабочая Нинель, что значит Ленин наоборот. Имя это ей дали родители, оба партийные были, боролись за мировую революцию, а ее, а потом и ее младшую сестренку в основном воспитывала бабушка, которая жила в деревне где-то под Тамбовом. Отец с матерью работали в органах в самом Тамбове. А однажды, еще до войны, ночью отца выдернул из их городской квартиры черный воронок. С тех пор мама забрала к себе в город обеих дочек и бабушку. Сюда, к Волжской переправе, семья прибилась с потоком беженцев. Паром, на котором их переправляли на левый берег Волги, бомбили, и почти все, кто на нем был, погибли. Нинель уцелела чудом, ее, уже тонущую, кто-то выловил, ухватив за ее длинную косу…

Госпиталь, детский дом, учеба в ФЗУ… Понятливую и очень старательную девочку-сироту взяли рабочей в цех стекольного завода. Дали ей собственное жилье, койку в комнате вместе с нами и рабочую карточку с повышенным пайком за вредность.

Всего в комнате нашей было три железных койки, привезенных со склада завода. Оттуда же были и матрасы с подушками, набитыми просяной соломой. Спалось на них отлично. И вообще жилось нам там хорошо. Бабушкой были в конторе очень довольны, да и она хвалилась: работа совсем не то, что в школе, без нервов, среди уважительных людей. И голода мы уже не испытывали. На двоих получали 800 граммов хлеба в день! Да еще отоваривали продуктовые карточки… Правда, продукты часто давали не те, что значились в карточках: вместо масла — комбижир, припахивающий машинным маслом, вместо сахара — пряники или финики, которые никак не растянешь на весь месяц. Но по сравнению с Соколовкой это было земным раем… Из Соколовки приходила к нам раза два тетя Женя, радовалась за нас и рассказывала печальные новости: мужиков уж почти никого в живых, а похоронки все идут. И младенчики в деревне почти все поумирали. А девчата, которых срочно на земляные работы отправили, так в армии и остались, а в колхозе все уж почти бабы спины посрывали на лесозаготовках, еле держатся… И тягла прежнего нету. Лошадей или в армию угнали, или под нож. И волам пополнения нет, всех бычков на мясо для армии. Колхозники на собственных коровах участки свои пашут…

Нам с Бабушкой тоже дали участок, километра за полтора от заводского поселка. Мы все засадили тыквой. До чего же интересно и приятно наблюдать, как крохотные зеленые комочки постепенно растут, растут и превращаются, наконец, в серые глыбы и глыбищи. В августе я это все стаскивала к нам в комнату, укладывала под все три кровати и еще в два пустых угла. Нинель мне всегда старалась помочь, и я ей сказала, что тыквы под ее кроватью — это ее. Мы с нею подружились. Я приходила в цех, меня как свою пропускали, и с интересом смотрела. Нинель стояла у самого конвейера, по которому двигались уже не красные, что прямо из печи, но все еще раскаленные банки, которые с помощью специальных щипцов можно было брать, снимать с конвейерной ленты, перемещать на другую ленту… Смотреть было ужасно интересно, хотя сама девочка очень жаловалась: у нее, когда конвейер шел без перерыва, ломило спину, сводило ноги и резало в глазах… Под конец смены она еле держалась. Ну а мастер по цеху ее хвалил за то, что убирала с ленты весь брак. А вечерами она еще и училась в школе рабочей молодежи, той самой школе, куда и я первого сентября пошла в третий класс. Учительница хорошая. Но самое главное, на большой переменке нас водили в заводскую столовую и кормили гороховым супом с кусочком хлеба… А после школы я приходила домой, и мы с Нинель готовили тыквенную кашу. Заготовленных тыкв нам хватит на всю зиму, считала я и ликовала… И в один из этих солнечных сентябрьских дней вдруг приехала Мама… Как я ждала ее все эти жестокие, нескончаемо длинные голодные дни, месяцы… А когда, наконец, она, моя любимая и ужасно долгожданная Мамочка, оказалась со мною рядом, то кроме огромнейшей радости я испытывала беспокойное чувство какой-то тревоги или, может быть, досады. Мама, уже не в туфельках или модных ботиночках, а в кирзовых сапогах и в казенной, защитного цвета куртке из парусины уже не была такой, как раньше — самой красивой в мире, но самой родной, самой любимой осталась… А тревожило меня то, что мама никак не хотела, чтобы Бабушка выписала бы для нее еще одну койку, и все повторяла, что надо как можно скорее ехать дальше, ее, начальника геологической партии, срочно посылают на восстановление Донбасса. Бабушка этим «ехать дальше», кажется, была сильно расстроена и, наверное, в мое отсутствие высказывала Маме свое недовольство, потому что однажды, когда я неожиданно вошла в комнату, Бабушка громко сморкалась в платок, видимо старалась скрыть свои слезы. Мама ей сказала: «Ну, если так хотите, оставайтесь здесь. Только Элю я заберу с собой!» И мне: «Поедешь со мной в Донбасс или останешься здесь?» — «Поеду, поеду! С Бабушкой! Только с Бабушкой!» «Вот и решилось», — почти шепотом произнесла Бабушка и закрыла лицо платком. Мама тоже плакала, но, как она сама сказала, от радости, от того, что дочка такая у нее… Очень благодарила и благодарила мою Бабушку. Я плакала тоже и очень горько. Только я никому не сказала о причине своих слез. А это были выпестованные мною, заготовленные на все время, до самой весны, мои светло-серые красавицы-тыквы… Мама и Бабушка даже переполошились: о чем я так горько плачу? А Нинель очень сочувственно на меня смотрела. Наверное, она одна и понимала причину этих моих слез. То, что эти тыквы перейдут во владение Нинель, утишало мое горе. С нею мы расстались друзьями…

В Донбасс через Сталинградское поле

«Сейчас будет ваш поезд. Не зевайте, а то будете еще несколько суток ждать, — сказала нам в Камышине дежурная по вокзалу, которая встречает и отправляет поезда, и добавила: как вот эти!» А «этих» был полон перрон. Узлы, чемоданы, женщины, старики, дети… Целые семьи. «Возвращаются домой. Некоторые уж неделю загорают. Поезда-то больше фронт обслуживают», — пояснила обстановку железнодорожница. «Но у меня командировка! Меня там оборудование ждет, срочная работа», — говорила мама. «У этих людей тоже важные бумаги: срочные вызовы, распоряжения начальника вокзала отправить немедленно… Но тебя я постараюсь запихнуть. Только сама не дрейфь…» Последние слова я еле услышала: подходящий товарняк со свистом спускал пар. Суровая женщина-проводник, прикрикнув на толпящихся у самого вагона людей, чтобы посторонились, с лязгом откинула щеколды, прижимавшие дверные затворы. И тут мама ринулась прямо в эти раскрытые двери. «Эля, Мама! Быстро за мной!» — кричала она. Бабушка, увидев полный вагон сидящих на полу людей, шарахнулась было назад, но железнодорожница, которая обещала нас отправить, протолкнула ее к самой двери. А мама со своим чемоданом и всеми нашими вещами уже забралась вовнутрь, и на нее отчаянно орала какая-то южного вида женщина с мальчиком. «Вы что, ослепли? Прямо по людям лезете! Ребенка не видите?!» — верещала она, показывая на мальчика примерно моего возраста. Другие молча ее поддерживали, не желали нам уступить ни чуточки места, сидели, будто приклеенные. «А это не ребенок разве?» — кричала в ответ моя Мама. Я смогла поставить только одну ногу и еле держалась, чтобы не упасть на чью-то мирно сидящую бабушку… Но вот дверь вагонную громко задвинули, снаружи защелкнули, и я почувствовала, что падаю: вагон дернулся, и, медленно ускоряясь, застучали колеса. И тут же кто-то силой вернул меня в стоячее состояние, но уже на полу были обе ноги, и еще образовалось свободное место. Мама из глубины вагона смогла пробраться ко мне и даже поставить рядом свой чемодан. А потом к нам протолкнули и Бабушку с ее круглой, золотистого цвета шкатулкой, в которой когда-то ее свекровь Бабуня привезла из Парижа модную шляпу, а сейчас были в ней сложены все наши с Бабушкой пожитки… Бабушка положила на нее свою не единожды латанную светло-коричневую в клетку накидушку, которую держала в руках, и кряхтя опустилась сама. А рядом на своем чемодане уселась мама. И они обе уложили на себя меня, и бабушка сказала мне, что надо хотя бы чуток поспать, и тихонько стала что-то напевать… И я уснула. А проснулась от железного скрежета тормозов и всеобщей суматохи. По рупору объявили, что стоять будем час и что в кране рядом с железнодорожной будкой есть кипяток.

Прямо из вагона можно было видеть поле, огромное, до самого горизонта — и ни единой свободной площадочки или даже клочка вольной земли, все усеяно покореженной техникой. Красные звезды, белые и черные фашистские свастики… Все вперемешку. Врезавшийся в землю самолет и рядом тоже стоячая бронемашина, «в обнимку» с торчащими из земли гусеницами танка… И горы колес, железных обломков и солдатских касок…

Сталинградское поле, начало августа 1944 г. (фото из интернета)

Горы солдатских касок (фото из интернета)

Взрослые сходили по очереди, помогая друг другу, а мы — я и девятилетний Эдик, сидевший со своей мамой на огромных, зашитых в парусиновые чехлы узлах, как и другие бывшие в вагоне дети, лихо спрыгивали на железнодорожную насыпь. И у нас было желание, присущее всем абсолютно людям, вынужденным длительное время воздерживаться от самых естественных потребностей. Впереди по ходу, ближе к паровозу, маячила желанная будка с двумя хвостами очередей к ней. Далеко! Мы скорее помчались к танку, врезавшемуся гусеницами глубоко в землю, за которым уже скрылась Бабушка. Меня остановил истошный крик Мамы: «Мины! Наза-ад»! Остановившись, я прямо перед собой прочитала написанную черной краской надпись: «Стоять! Мины!». Оглянувшись, я увидела такие же столбики с прибитыми к ним досточками-объявлениями о минной угрозе. А между тем Бабушка, довольная, вернулась и, сказав, что танк действительно весь обложен, но не минами, а «ароматными визитками», создала мне «условия», отгородив своей широкой юбкой от посторонних взглядов. Да никто и не смотрел. Каждый был занят своим, приседая возле самого железнодорожного полотна…

Мама Эдика дала нам чайник и послала нас вдвоем за кипятком. Мы подружились. Эдик рассказал мне, как однажды он вместе с двумя дедами ходил рыбачить на Волгу. Поймали столько, что он такого количества в жизни не видел. А потом почти все отдали в госпиталь: там у одного из дедов лежал раненый сын. А я рассказала, как в Соколовку пригнали верблюдов. Они стояли в загоне, дожидаясь переправы, и мы их очень дразнили. А потом паром с ними фрицы разбомбили, и верблюды погибли, а мы по ним очень горевали…

Мама Эдика спросила нас, будем ли мы пить чай из травок, и всыпала их прямо в чайник. Мы пили травяной чай из солдатских кружек, прикусывая его ржаными сухариками и кусочками подсушенной печеной тыквы. Бабушка угостила тыквой Эдика и его маму, а та дала нам три леденцовых конфетки, а потом мордастая тетка, сидящая справа, та самая, что была похожа на ведьму и дико орала, стараясь не пускать нас в вагон, с мирной улыбкой тянула к нам свою большую руку с угощением — пресной лепешкой, которую она называла мацой… Вскоре мы перезнакомились: почти все обитатели вагона были евреями и возвращались из эвакуации, из Саратовской области, к себе на Украину. Нам они удивлялись, что едем почти без вещей, все допытывались, куда мы их дели. А потом бабушка рассказывала, как мы все, что было у нас, постепенно выменяли за продукты. А одежда — дело наживное. Тоже и мама сказала, что главное, что живы мы, а одежду — как приедут на место, все получат спецовку… И это правда. В Донбассе нам с бабушкой, как членам семьи геологической экспедиции, выдали ватные ушанки, фуфайки и парусиновые ботинки. Все, кроме шапок, было огромного размера и болталось на мне, как на вешалке. Правда, фуфайку бабушка предельно обузила «по фигуре» и только с рукавами не ладилось: они, как два огромных хобота, свисали чуть ли ни до самого пола. Бабушка и рукава укоротила. Она все-все умела делать: и шить, и гадать, и сказки рассказывать… И утешать, если у кого горе. А оно кричало, выло и, стиснув зубы, молчало в каждой семье…

Здесь, в вагоне, Бабушку мою вскоре обступили женщины, молодые, пожилые и совсем юные, просили погадать на червонного короля. И только одна, светло-русая с голубыми глазами на красивом лице, тоже еврейка, стояла рядом и угрюмо молчала.

Про нее мы потом узнали: одна она осталась… Муж, брат, старший сын погибли на фронте, а жена брата с детьми решила не уезжать из родного селения, где-то в Сумской области. Полон дом детей у нее, да огороды, да скотина… Предложила она и золовке своей, этой вот самой женщине, дочку свою в их семье оставить… Когда немцы всех евреев сгоняли, а их в том селении несколько семей было, дочку этой женщины тоже сперва забрали, а потом немец ее, голубоглазую, светленькую, из того загона взашей прогнал… Соседи украинцы ее приютили. Так через пару дней, когда родню ее угнали уже, убили, наверное, один из сельчан, пожилой, тоже украинец, заявился в комендатуру, сказал, что та девочка с голубыми глазами — еврейка. Взяли и ее… И ведь никакой выгоды от этого не было иуде старому… Хотел было с немцами бежать, да кто-то, наверное сами немцы, пристрелили его как собаку, валялся он за деревней прямо на дороге…

Поезд вскоре снова остановился, и снова перед нами сплошь покрытое покореженной и местами проржавелой военной техникой Сталинградское поле и диковинного вида черные руины Сталинграда на самом горизонте. И такие же столбики с дощечками и предупреждающими надписями на них: «Осторожно: мины!» Поезд медленно двигался, больше стоял, чем шел. И на всех стоянках мы с Эдиком бегали за кипятком, и не только себе, но и другим, кто просил…

В Дебальцево прибыли мы утром на третьи сутки. Поразило меня множество рельсов и огромнейший мост, точнее почерневший остов моста над ними, и еще зубчатые, похожие в утренней полутьме на какие-то причудливые замки, руины города…

Мама уже сходила в просторную деревянную будку, служившую вокзалом вместо разбомбленного, закомпостировала билеты в город Алчевск и повела Бабушку по нужде, наказав мне смотреть за чемоданом. Я смотрела, не отрываясь, и вдруг увидела, что чемодан исчез…

Мама горько плакала. Люди ее утешали: все Ваши с Вами, а вещи, даже самые дорогие — наживете еще. «Там не вещи были, там дневники мои… За много лет», — призналась мне Мама. Я очень хотела, чтобы она перестала плакать, до этого я никогда не видела ее слез. «Что мне сделать, чтобы ты засмеялась?» — спросила я ее, чтобы успокоить. «Начни писать дневник», — ответила она «А вот и начну! Только покажи, как его и на чем пишут», — сказала я. И Мамочка моя рассмеялась. Но потом дала мне небольшой блокнотик, почти уже весь израсходованный, и, уже успокоившись, рассказала, как это делается.

В Алчевске

Наконец, город Алчевск. Мы очень удивились тому, что город почти нисколько не пострадал от войны — уютный, зеленый.

Писать свой дневник начала я сразу, как только мы в Алчевске поселились на квартире у Дегтяревых, у которых было две комнаты и трое детей. Правда, старшая, черноволосая красавица Люба, которая уже училась в техникуме, домой только наведывалась, а жила у подруги. А ее сестра Таня, девочка моих лет, и трехлетний Андрюша расположились в комнате-кухне, а нас поселили в горнице, большой и холодной. Нам, правда, разрешалось открывать дверь, и мы впускали тепло и вдыхали ароматы готовящейся еды: украинского борща и разных каш, чаще всего из кукурузной крупы. Особенно нравился мне запах луково-помидорной заправки для борща: напоминало запах мяса, которого мы не ели очень долгое время. Мы тоже на той плите готовили, когда было из чего, а ели в своей комнате за большим столом. И когда случалось у нас что-то вкусное, например, картофельный суп с лапшой, к нам в холодную комнату приходил совершенно голый и босой Андрюша и радостно провозглашал: «А я — вот он!» — и при этом в руках всегда ложку свою держал. Бабушка называла его молодцом, протирала влажным полотенцем его всегда теплые ладошки и сажала за стол…

Был в нашей комнате еще и другой стол, поменьше. На нем всегда кучились мамины бумаги, которые строго запрещалось трогать. Мама работала за ним вечерами и писала в самодельную тетрадку. Мне она тоже выделила немножечко казенной бумаги, предназначенной для записи геологических съемок. Бабушка сшила мне из нарезанных листочков этой бумаги тетрадку, и я тоже писала дневник. Я вспоминала и описывала, как мы ехали. Мама похвалила меня, назвала «писателем» (после сказала, что это шутка), и я решила написать рассказ, который назвала «Партизанка». Живьем партизан я не видела, но много читала о них и очень гордилась подвигом Зои Космодемьянской… Описывая подвиг девушки Ани, героини моего рассказа, я, кажется, о всех пытках написала, о которых читала или слышала по радио. Этими пытками мучили фашисты нежную девушку, а она геройски молчала… Писала и заливалась слезами. А потом прочитала свой рассказ хозяйской девочке Тане. Плакала и она. А бабушка по-доброму улыбалась и гладила по голове, и только мама сказала, что надо писать о том, что увидишь собственными глазами, и посоветовала рассказов больше не писать, а только дневник. А мне, помню, дневник вести вовсе неинтересно было, и писала я его лишь ради Мамы, и то далеко не каждый день. Старалась притом записи делать как можно короче, потому что мерзли руки и без конца хотелось есть…

На городском базаре можно было купить муки. Самой выгодной была кукурузная. Из нее варили мамалыгу, то есть жидкую кашу, которую потом заливали в миски или тарелки, где она застывала, и ее можно было резать как холодец. Двенадцатилетняя Таня эту мамалыгу носила продавать на маленький рабочий рынок рядом со столовой, где работала посудомойкой ее мама. «Из одного стакана муки получается четыре порции мамалыги, за которые, если продать, можно потом купить целых четыре стакана муки», — говорила она мне.

Однажды, когда Мама была в командировке, мы с Бабушкой решили попробовать: купили на последние деньги пять стаканов кукурузной муки и, посчитав ожидаемую прибыль, сварили большущую кастрюлю мамалыги. Потом разлили ее по столовским мискам, которых у хозяев наших было много, и оставили остывать. Получилась полная корзинка целых и половинных кругов мамалыги, которые мне предстояло продать.

На базарчике мы с Таней стояли рядом, и ее мамалыгу хорошо брали. А у меня купили только одну половинку. Таня успокаивала: ничего, сейчас кончится смена и придут рабочие, купят и твою… И вдруг она же: «Мамалыгу спрячь! Скорей!» И тут я увидела мальчишек в казенной серой одежде с бледными худыми лицами и голодным блеском в глазах… Когда я поняла и начала было убирать в корзинку свою мамалыгу, разложенную на постеленную прямо на земле газету, множество рук завертелось, заплясало прямо у меня перед глазами. Исчезла газетка с нарезанными кусками, опустела корзинка, а мальчишки вмиг умчались. Я видела, как один из них убегая запихивал себе в рот мою мамалыгу… Бабушка меня утешала, а Танина мама налила нам целую миску замечательного украинского борща. А вскоре вернулась из командировки Мама и сказала, что ее геологическую партию посылают в Мариуполь, и там получим мы комнату, свою, без всяких хозяев. А перед этим у меня еще была одна нежданная радость: в алчевскую школу №3, где я училась в третьем классе, привезли детские вещи, одежду и обувь, подарок от английских рабочих. Тех, у кого погибли на войне отцы, вызывали первыми, и они могли себе подарок выбрать. Я была в числе семерых счастливчиков и могла выбрать себе туфли или платье. Выбирать было мучительно, потому что не было у меня ни настоящего платья, ни туфель. Я выбрала платье, шерстяное, коричневое, красивое, которое было мне довольно велико, что обрадовало мою Бабушку. Она сказала, что мне еще расти и расти, и платье это будет мне впору. Ну, а в парусиновых ботинках — я решила, что еще похожу…

Мариупольские руины и рынок, ордер на комнату. Семиряга. Третий раз в третий класс

Мариуполь поразил меня своими руинами и сказочно богатым базаром. Длиннющие базарные полки ломились от съестного. Настоящие белые булочки, кринки с арьяном под аппетитно запеченной пенкой, соленые огурчики и запеченные куски рыбы, блюдца с тюлькой самого разного посола и свежайшая рыба, которую продавали сами рыбаки. Мы купили крупную сулку с красными жабрами и «свежими», то есть незамутненными глазами, и пошли в контору огромнейшего завода «Азовсталь». Маме выдали обещанный ордер на комнату в квартире дома заводского участка №2. В ту пору, в марте 1945 года, было на втором участке всего четыре четырехэтажных корпуса одного-единственного дома. Комната наша обозначена в третьем подъезде на четвертом этаже первого корпуса. Пришли туда, а там живет какая-то тетка и не хочет нас пускать. У нее маленькая комнатка рядом, а она захватила обе, свою и нашу, а потом, когда мама стала требовать, эта тетка сказала, что так и быть, отдаст нам одну и предложила свою маленькую. И тогда вышла в коридор соседка из еще одной маленькой комнаты и стала тетку, захватившую нашу большую комнату, стыдить. В конце концов мы в свою большую комнату вселились. Первую ночь спали все кучей на полу, прикрываясь своими одежками и соседкиным очень истертым, но все равно замечательным ватным одеялом. Мы были счастливы: наконец-то никаких над нами хозяев, мы сами — владельцы нашей комнаты! А на другой день Мама с утра пошла к заказчику своей геологической партии, начальству завода Азовсталь, и нам в тот же день привезли и поставили три железных койки и к ним три настоящих ватных матраса и три — тоже ватных — подушки, и еще квадратный стол и четыре стула. А потом очень высокий и очень худой рабочий из маминой геологической партии по фамилии Семиряга притащил со склада огромный узел с одеялами, простынями-наволочками и большущие алюминиевые кастрюлю, сковородку и чайник… А после еще тот же Семиряга раздобыл где-то и принес нам целую большую охапку дровишек и помог Бабушке растопить нашу плиту… В плите загудело, в комнате стало почти тепло, а Семиряга все продолжал держать над раскаленной плитой свои огромные ладони, а потом уселся рядом и спросил у Бабушки, можно ли ему у нас немного побыть, потому что нет сил подняться, так как он сегодня, да и вчера тоже, ничего не ел.

А у нас тогда не было хлеба, не успели еще карточки получить, но было немного кукурузной крупы, и была сулка, которую мама, перед тем как бежать по делам, сунула в ванную комнату, которая служила общей кладовкой. Бабушка об этом вспомнила и решила отрезать у сулки голову и хвост, чтобы что-то сварить нам и хоть чуточку покормить этого Семирягу, чтобы у него появились силы подняться и уйти. Однако для супа нужна вода, а ее не было. За водой люди ходили во двор, где была колонка. Вода была чуть солоновата, но в супах и кашах это терялось, а за водой для питьевого кипятка, чая, ходили в старогреческую деревню, где совсем рядом с морем находился глубоченный бакай (маленькое, вытянутое вдоль берега моря озерцо с чистейшей ключевой водой). Суп — рыбью голову и хвост, залитые водой из колонки, бабушка, посетовав на то, что нет ни лука, ни картошки, заправила кукурузной мукой, так что получилась жидкая кашица, наподобие мамалыги. Мне и себе Бабушка дала по маленькой мисочке, а этому дядьке — целую большую мисищу. Мы еще ели весьма непривычного вкуса суп, а Семиряга уже и донышко облизал, демонстративно так. И Бабушка налила ему еще. И он снова — хоп — и нет супа. А потом и еще налила добавки, а когда спохватилась, супа осталось на самом донышке. А Семиряга и не думал уходить, сидел, вытянув к печке свои длинные ноги, довольный, как кот: вот-вот замурлычет… Рассказывал о себе.

Родом из рыбачьего поселка где-то за Енисеем. До войны рыбачил, охотился. Даже и на медведя ходил. А потом на фронт призвали, и он в пулеметных войсках был. Бывало, что там, где и лошадь не утянет, он из грязюки орудие вытаскивал, и вместе с лошадью. А потом контузило его, и все перед глазами черным стало. И долго не слышал ничего. А память и до сих пор не вернулась вполне. Помнит, что дом их бревенчатый стоял на краю поселка. А какого, как назывался поселок, не помнил. И жены имя забыл. Тоже и детей… То ли трое их было, то ли четверо. И как кого звали? Да он и себя не помнил, как звали, а только это: Семиряга… То ли прозвище это, то ли фамилия. А документы все потерялись.

Мы с Бабушкой ему очень сочувствовали, но с нетерпением ждали, когда он уйдет, потому что бабушке надо было из геологической бумаги сшить для меня целых три тетрадки, а мне — собраться в школу, которая, как мы уже знали, находится на третьем участке в двух километрах от нас.

Семиряга ушел, скорее даже выскочил, когда Мама появилась в дверях: «Он должен был после обеда с рабочими шурфы копать. И взять пробы керна. А он…» «Он был очень голодный!» — вступилась за Семирягу Бабушка. Мама бабушке немного за этого Семирягу попеняла, что, мол, нельзя привечать кого хорошо не знаешь, а об этом человеке известно лишь то, что сам он о себе говорит. А он порой вообще лепечет что-то невнятное… Сразу же скажу, что если бы не Мама, быть бы этому Семиряге, этой, скорее всего, безвинной жертве войны, за колючей проволокой, где-нибудь в ГУЛАГе вместе с такими же, как он, «утратившими доверие страны» бедолагами… Мама, еще работая на Урале в так называемой зоне, добилась, чтобы этого рабочего зэка, которого давали геологам по разнарядке, перевели бы в геологоразведочную партию на постоянной основе.

Мама попробовала суп, который почти целиком поглотил Семиряга, и поморщилась, однако подъела все и стала на новой сковородке жарить сулку, благо сегодня ей удалось не только получить хлеб за целых два дня, но и отоварить комбижир и конфеты-подушечки.

Мы пировали!

А наутро Мама отвела меня в школу, уже третью за 1944—1945 учебный год.

Я все еще в третьем классе, на этот раз в настоящей школе, за настоящей партой. Нас в классе 25 девочек. Мальчишки учатся в той же школе, но в другой части этого большого трехэтажного здания, которое перегорожено на две половинки: школы женскую и мужскую. Вход в здание тоже раздельный, а школьный двор — огромный, огороженный невысоким штакетником — общий. Во дворе две спортплощадки: для девочек с волейбольной сеткой, а для мальчишек — с футбольными воротами. Играли мы, однако, все вместе, а старшеклассники еще и «крутили любовь». В нашей половине здания кроме просторной раздевалки был еще и большой спортивный зал с еще невиданными мною гимнастическими козлами, лестницами и другими снарядами, и еще была школьная столовая, где нам на большой переменке давали суп, обычно гороховый, и перловую или кукурузную кашу с комбижиром. Дома мне Мама сказала, что такой, как наша школа, нет во всем Мариуполе, потому что у нас шефы — завод Азовсталь.

В первый же день я подружилась с очень хорошей девочкой Валей Маликовой, мы с ней сидели за одной партой. А однажды после школы я пошла к ней в гости, чтобы вместе историю учить, потому что у нас один учебник на двоих. Жили они с мамой в том же доме и тоже на четвертом этаже, только в другом корпусе. Окна их выходили на море. Красота невероятная! Мы никак не могли оторваться и взяться за учебник…

А на улице уже сирень зацветала и вовсю щебетали птицы, и было очень радостно от того, что мы наступаем. Как обычно, каждое утро ловили мы голос Левитана: «От Советского Информбюро». Красная армия уже давно за границами СССР, уже почти всю Европу освободила, а война все длится, и все приходят похоронки. Тоже и Левитан после слов о победах и освобождении перечисляет имена погибших, командиров, конечно. А погибших солдат всех и не перечислишь, их много.

Кончилась война

Утро 9 мая началось как обычно с голоса Левитана, четкого и торжественного:

«Приказ Верховного Главнокомандующего…

8 мая 1945 года в Берлине представитель Верховного Командования подписал акт о безоговорочной капитуляции германских вооруженных сил.

Великая Отечественная война, которую вел советский народ против немецко-фашистских захватчиков, победоносно завершена. Германия полностью разгромлена.

Товарищи красноармейцы, краснофлотцы, сержанты, старшины, офицеры армии и флота, генералы, адмиралы и маршалы, поздравляю вас с победоносным завершением Великой Отечественной войны.

В ознаменование полной победы над Германией сегодня, 9 мая, в День Победы, в 22 часа столица нашей Родины Москва салютует доблестным войскам Красной армии, кораблям и частям Военно-морского флота, одержавшим эту блестящую победу, тридцатью артиллерийскими залпами из тысячи орудий.

Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины! Да здравствует победоносная Красная армия и Военно-морской флот!»

Голос Левитана, который напряженно и в полном молчании слушали обитатели нашего дома, вдруг потонул в радостных криках «ура» и звуках надрывных рыданий… Люди обнимались, поздравляли друг друга с Победой и плакали…

Вот запись от 10 мая 1945 года из моего дневника.

«Вчера кончилась война. Орали репродукторы на всю улицу, а у нас во всех комнатах тихо всхлипывали: у тети Веры — похоронка на руках, а у тети Маши — ни похоронки, ни письма вот уже четыре месяца… Баба тоже поплакала. А потом давай на Маму наседать: «Скорей надо в свою квартиру ехать, в Покровское-Стрешнево». — «Да ведь нас не пустят в квартиру. Там живут. Эн-ка-вэ-дэшник!» А Баба не сдается: «Хоть в коридоре будем. А то куда же Владик вернется?» — и плачет. Мама тоже слезы вытирает, но так, чтобы не видела Баба. Владик, родной мамин брат, пропал без вести с весны сорок второго. Должно быть, погиб. Тогда почти все ополченцы погибли… Но Баба уверяет Маму, что Владик живой, она это сердцем чувствует. Кое-как Мама Бабу успокоила: на тот случай, если вернется Владик, она предупредила Софью Абрамовну, соседку нашу, и друга. Оставила ей наш мариупольский адрес.

К вечеру в комнату к нам одна за другой шли соседки и другие женщины. Все зареванные. С виноватыми улыбками просили Бабу «кинуть карты». Баба раскладывала карты и каждую по очереди уверяла, что живой, что приедет… Успокоенные соседки наприносили конфеток. Накипятили чаю и весело стали друг дружку поздравлять с концом войны. А потом песни пели и снова плакали».

(Опубликовано в книге: «От советской пионерки до челнока-пенсионерки (Мой дневник)», М., «Сатурн С» 2000 г.

Кончилась война (фото из интернета)

Американские подарки — коробки со сладким мясом

Я и мои ровесники, все ожидали какого-то радостного чуда, о котором мечталось еще в Соколовке: вот кончится война — наедимся вдоволь: хлеба, мяса, сосисок… Чего только не рисовалось нашему голодному воображению! А мы после Победы все продолжали получать буханку хлеба с маленьким довеском на семью в день и пятьсот граммов сахара и жиров, и по килограмму круп на человека в месяц. Правда, к этому прибавились американские подарки — картонные коробки со съестным. У меня все внутри замирало, когда их открывали. Пачки с галетами, банки с маринованными огурчиками, всевозможные пудинги в ярких упаковочках и, наконец, объемистая металлическая банка с изображением на ней очень аппетитного мяса. Мама открыла эту чудесную банку специально приделанным к ней ключиком, и вот это дивно привлекательное мясо у нас в мисках. Я положила в рот небольшой кусочек и сейчас же его выплюнула: вместо ожидаемого мяса — какое-то сладкое, резко пахнущее чем-то нездешним его видимое подобие. Есть такую гадость? Было очень обидно, и я заплакала. Мама старалась меня утешить, говорила, что это у них — у американцев — деликатес, мол, она где-то об этом читала. И что у нас просто привычка к другому мясу… И даже показывала на собственном примере, что есть его можно. Однако в ее глазах я видела слезы. И только Бабушка бодро сказала, что ведь эти мясные кусочки можно залить водой, и сахар из мяса уйдет… Однако сахар так и не ушел. И мы, крепко посолив и помазав сладкие кусочки горчицей, все же съели это американское мясо. А Бабушка еще долго старалась «объяснить» американцам, какой должна быть их продуктовая посылка: вместо пудингов, кексов и крекера — муки или крупы манной, а вместо сладкого мяса — сухой колбасы или обычной мясной тушенки. Да и овощей маринованных не надо, а лучше бы свиного сальца, если у них оно есть… Конечно, все эти пожелания так и повисли в воздухе одной нашей комнаты, а в подарочной американской коробке, которую выдали нам и в следующий месяц, снова были пудинг и кексы в ярких обертках, и было сладкое мясо. Но это уже не было для нас горькой неожиданностью, и мы приноровились его съедать.

Кормились морем, согревались потихоньку взятыми со стройки деревяшками и предназначенным заводу «Азовсталь» антрацитом

А с наступлением лета мы стали кормиться морем. В нашем подъезде этажом ниже проживала моя подружка Тоня. Мама ее работала посудомойкой в заводской столовой, и у них в дополнение к обычному пайку случались объедки, которые на самом деле объедками не были, потому что в столовой съедалось все подчистую. А были это припрятанные поваром и завстоловой сэкономленные вареные овощи и даже кусочки жилистого мяса, предназначенного для борща, а также и бывавшая по праздникам выпечка. Из всего этого порой перепадало и посудомойке Евдокии, работящей и доброй Тониной маме, а она нередко делилась с нами: по воскресеньям приносила какой-нибудь съедобный гостинчик и просила Бабушку ей погадать. Похоронка ей на мужа и Тониного отца пришла еще в начале войны, но она все надеялась на чудо и просила кинуть карты как на живого червонного короля. По картам и впрямь выходило все хорошо: перед червонным королем — дальние дороги, и пока не домой… И Евдокия, всплакнув, показывала уже в который раз фотографию, где рослый молодой мужчина прижимает к себе неказистую Евдокию… Тоня, по словам тети Дуси, была живой копией отца: светло-русые волосы, голубые в темных ресницах глаза, прямой носик и чистый овал лица. При этом очень деятельная, мамина помощница. Однажды она позвала меня идти за тюлькой на море. Там, прознала она, рыбаки пригоняют полные лодки тюльки и потом лопатами перекидывают ее в специальные металлические ящики, которые затем отвозят на консервный завод. А в лодках, глубоких и длинных, остается еще столько этой рыбешки, что хватает на всю ватагу набежавших с самодельными ведрышками мальчишек и девчонок. Мы с Тоней чистили, то есть освобождали от тюльки, налепившейся ко дну и к высоким бортам, лодки, складывая эти остатки себе в ведрышки, которые сделаны были из больших консервных банок. Тары нам не хватило, и остатки пришлось бросить крикливым и вечно несытым чайкам. А лодку полагалось еще и как следует помыть тряпками. Дома эту тюльку мы, чуть присолив, ели сырой. А на следующий день снова поход к морю, и снова полные ведерушки тюльки. А потом Тонина мама решила, что тюльку надо солить и блюдечками продавать на нашем рабочем базарчике…

И вот мы с Тоней стоим на базарчике по обе стороны темноволосой беременной тети. Блюдечко с тюлькой она держит у себя на огромном животе. А наши блюдечки — на постеленных прямо на земле тряпочках. Покупатели — заводские рабочие. Пробуют тюльку у всех, а покупают у Тони, а у меня попробуют и плюются: пересолено… Я попробовала тюльку у моей подружки — малосоленая и чуточку с тухлинкой. Домой Тоня пришла с пустым ведерышком, а у меня было почти полное… Решили в следующий раз поменьше солить. И опять лучше всего брали у Тони, хотя тюлька наша по вкусу была одинаковой: всю рыбку солила Тонина мама. Решили мы с Бабушкой еще меньше солить и чтобы побольше было тухлинки. И вот снова стоим. У меня тюльку один дядька попробовал и покрутил головой, а купил у Тони. А другой дядька понюхал и целым блюдечком мне в лицо залепил: «Сама тухлятину свою ешь!» Тюлька у меня на лбу, в волосах… Мухи на меня ринулись… Дома Бабушка сказала, что перестарались мы в малосолении: от тюльки разило тухлым яйцом и ее пришлось выкинуть. А мне Бабушка помыла голову мылом со щелоком.

Не умру я!

А вскоре я заболела. После простуды, которая быстро прошла, я вдруг почувствовала, что у меня болит подмышкой. Там выросла гуля величиной с куриное яйцо. И по вечерам поднималась температура 37,5 и познабливало. Мне к подмышке ставили припарки — нагретые до горячего отруби, соль, золу… Ничего не помогало… И мне велено было лежать и лежать. Тоня наведывалась ко мне каждый день и приносила гостинчики: морковку, яблочко, огурчик… А я ей читала книжки. Она любила сказки о прекрасных царевнах, но сама не читала. Бабушка за нами приглядывала и вдруг сделала «открытие»: Тоня совсем не умеет читать. У нее была, оказывается, феноменальная память, она помнила слово в слово целые страницы… Бабушка взялась ее учить… И вот уже все пошли в школу, а я все лежу, болею… И однажды посетила нас медсестра. Осмотрев меня, она наклонилась к Бабушке и зашептала ей на ушко, что Эля, то есть я, уже не встанет и скоро умрет… И Бабушка, поняв, что я все слышала, скорей ее прогнала, а сама села за шитье, и я видела, как она почти беззвучно плакала. Мне стало ее ужасно жалко. «Не умру я! Вот увидишь, не умру. Завтра же встану!» И на другой день я действительно встала. Ночью сошло с меня «семь потов», и наутро была нормальная температура и перестало болеть подмышкой. Зато из случайно содранной маленькой болячки вдруг начал выходить густой желтоватый гной. «Много и совсем без крови!» — радовалась Бабушка, а я почувствовала дивную легкость в теле и встала… И захотелось скорее на улицу: бегать, прыгать, летать…

В школе было интересно: в пятом классе разные учителя. Все хорошие. Больше всего мне нравились языки: украинский, французский и, конечно, русский. Учительница по русскому языку и литературе Любовь Демьяновна стала первой моей любовью, нежностью и даже страстью. Вот запись из дневника за 16 января 1947 года.

«В первый раз я пишу о ней, хотя думаю каждую минуту. Она — мое солнышко, мое море, моя мечта. Как бы я хотела быть сильным рыцарем, свершать подвиги, защищать ее и ловить на себе ее нежность! Она читает стихи, она много нам читает стихов и смотрит куда-то вдаль. Меня совсем не видит… У нее красивые платья с острыми плечиками и кружевными воротничками. Она и сама, кажется, сделана из кружев, из заморской туманной дали. Она читает стихи Блока о «Незнакомке», а мне думается: стихи о ней самой.

…Дыша духами и туманами

Она садится у окна.

И веют древними поверьями

Ее упругие шелка,

И шляпа с траурными перьями,

И в кольцах узкая рука.

И страшной близостью закованный

Смотрю на темную вуаль,

И вижу берег очарованный

И очарованную даль.

Я попросила у нее стихи переписать. Она посмотрела на меня так внимательно, нежно и вдруг провела своей ручкой по моим жестким волосам: «Золотые волосы!» — сказала и ласково мне улыбнулась. Я всегда помню ее улыбку…» (Э. Филипович, «От советской пионерки до челнока-пенсионерки», стр. 13, М., «Сатурн С», 2000).

Я окончательно выздоровела и все время чувствовала ужасный голод. К тому же все время было очень холодно. В школе топили чуть-чуть. А в доме, где мы жили, не топили вовсе. А рядом с нашим двором стоял одноэтажный домик с тремя кирпичными стенами и полуразрушенной четвертой, без крыши, без окон и дверей… То ли разрушенный, то ли недостроенный. И рядом с ним высоченная труба и огромная куча слежавшегося мелкого угля. Это была котельная, которую все обещали вот-вот отремонтировать, но на нашей памяти, а мы жили там чуть более двух лет, так и не сделали ничего… Были дела поважнее: восстанавливали главную доменную печь на заводе, а в поселке рядом с нашим возводили новый дом для рабочих. Строили его пленные немцы. На работу, с работы, в столовую шли строем под конвоем. Конвоиры рядом с ними казались низкорослыми и какими-то весьма озабоченными. А немцы все с довольными лицами, особенно после посещения столовой, и всегда пели. О чем пелось в песне, мы не понимали, но припев ее помнится до сих пор, и притом в оригинале:

Айли, айле, айля!

Айли, айле, айля…

Айли! Айле! Айля, айля, айле!

К дому, который строили, мы с Тоней ходили за дровишками, точнее деревянными строительными отходами. Нам их пленные подносили к самой оградке, то есть остистой проволоке. Однажды набрали мы этих дровишек полные сумки. Дома закутанные от холода Мама и Бабушка обрадовались дровишкам, давай скорее вынимать их из глубины сумки. И вдруг отпрянули обе, а у Мамы лицо вдруг побелело, как стенка, и молча она на дощечку показывает, которую я принесла. «Стой! Стреляю!» — написано было на дощечке…

Основным топливом, однако, были не дрова, а уголь. Огромная куча угля лежала никем не охраняемая в нашем дворе, рядом с полуразваленной котельной. Однако в основном это была смешанная с угольной пылью порода, которая в печке только слабо тлеет, не давая тепла. А настоящий уголь, антрацит, который горит так, что плита краснеет от жара и в комнате становится тепло, лежал поодаль от дома, вдоль рельсов, ведущих к мартеновским печам завода «Азовсталь». Но к нему приставлен был сторож с винтовкой, чтобы ни в коем случае замерзшие жители не воспользовались им. Антрацит был предназначен не для людей, а для плавки металла — мощи страны.

Бабушка моя по ночам стонала от боли. Да и днем ее мучил ревматизм, который особенно проявлялся, когда в комнате было холодно. Поэтому я вместе со своей подружкой Тоней темными вечерами ходила по уголек. В моем детском дневнике хождениям по уголек посвящены многие страницы… Гораздо меньше писала я о школе, хотя учителя мне нравились. И когда маме пришла телеграмма от начальника экспедиции Фоменки с требованием немедленно выезжать всей геологической партией в Артемовский район в село Покровское, мы с Бабушкой захандрили. Бабушка — оттого, что снова будем жить у кого-то на частной квартире, а я — из-за предстоящей разлуки с любимой учительницей по русской литературе — нежно красивой, как мечта, Любовью Демьяновной.

Украинское село Покровское, украинская школа

В село Покровское мы прибыли ранней весной перед самым началом школьных каникул.

На станции Деконская вблизи города Артемовска нас ожидала геологическая полуторка. Контора экспедиции находилась в самом начале села, которое протянулось более чем на семь километров вдоль заросшей камышом речки Горелый пень. Хаты, побеленные глиняные мазанки, крытые очеретом, то есть местным камышом, отделенные друг от друга садами-огородами, красиво расположились по обе стороны реки. Окошками хаты смотрят на улицу, а огороды и сады за хатами уходят к реке или, напротив, взбираются кверху, к самому подножию гряды невысоких серых холмов. Холмы все изрезаны глубокими оврагами, в которых полно еще было таявшего снега. А на улице — грязюка, не пройти. Нас поселили в хате, где жили две сестры: с белым рыхлым лицом и расплывшейся фигурой Катерина Озерова и загорелая, с большими руками и широкой рабочей спиной ее младшая сестра Наташа. Обе работали в геологической экспедиции, поэтому нас приняли как своих, уступили нам комнату с отдельным входом, в которой уже приготовлены были взятые со склада экспедиции железные кровати, ватные матрасы, подушки и теплые стеганые одеяла.

Все бы хорошо, но школа — аж за семь километров в соляном шахтерском поселке им. Карла Либкнехта. А в Покровском — только украинская школа, зато на большой переменке дают горячий приварок. Мама повела меня в украинскую школу. Шли мы целый час, то и дело увязая в красновато-желтой глинистой грязи. Ботиночки мои промокли, и мне разрешили их снять и приложить к печке. Сама школа представляла собой просторный одноэтажный дом с тремя большими светлыми комнатами и четвертой комнаткой поменьше, не очень светлой, но зато самой теплой. Здесь когда-то жил священник с семьей и была приходская школа. Сейчас, то есть весной 1947 года, во всех комнатах были классы: пятый, шестой, седьмой и десятый. Восьмой и девятый учились во вторую смену. Нас в пятом классе было человек тридцать, а в десятом всего семь учеников. Держались они по-взрослому солидно и отстраненно и к нам, младшим, относились как к детям, а мы к ним почтительно и с интересом. Мы знали их всех поименно, а потом знали их дальнейшую судьбу. Например, нам было известно, что две девушки, бойкая черноглазая Катя и ее подружка, рослая, чернобровая и тоже красивая Нина, после школы поступили в двухгодичный педагогический на факультет по украинскому языку и литературе, с отличием его закончили и уехали работать учительницами…

В классе меня посадили рядом с теплой печкой и вместе с красивенькой светловолосой девочкой Аллой. А за нами сидели два хлопчика — черноволосый Жан и рыжеватенький Микола, оба худые, большеглазые и почти на голову ниже нас с Аллой ростом. Микола дергал нас за косы, а Жан сидел сонный. Алла сказала, что у Жана дома совсем нечего есть. Карточки в селе не дают, и малые ребята, те, что в школу не ходят, пухнут от голода и помирают. А в школу почти все ходят только ради локшаны, т. е. лапши. Локшану вместе с водичкой, в которой варилась, наливали в тарелки, получалось до самых краев. Мы с жадностью все поглощали и после примерно с час чувствовали сытую приятную сонливость, но потом снова и снова хотелось есть…

А на улице вовсю шла весна. Пели птицы, цвела черемуха, и ужасно хотелось есть. И Жан с Миколой уже не дергали нас за косы, а лежали головами на парте и тихонько мычали от голода. И только звонок на большую перемену поднимал их. Мы все вскакивали и бежали в столовку. Это небольшая хата, метров сто от школы. Бежали наперегонки. Хлопцы орали: «Лок-ша-на! Лок-ша-на-а-а!» и махали ложками, которые у всех были с собой.

На раздаче был наш любимый учитель Алексей Иванович Ена. Он умный и очень начитанный, к тому же все время шутит. Мы очень любили его шутки: даже есть не так хотелось, когда смешно.

А весна уже вовсю шумела молодой листвой, наливалась весенними травами, пела и восторженно орала голосами птиц и лягушек. И чем спорее готовилась к лету природа, тем острее мы чувствовали голод.

Мы ели нераспустившиеся ольховые сережки, лакомились нежными, чуть сладковатыми почками липы, выкапывали сладковатые луковички раста, сдирали с коры вишен «клей». А в двадцатых числах мая ученик шестого класса Вася Стеценко нарвал в посадке незрелых жерделей и с голодухи поел их… Потом страшно мучился животом. Спасти не могли. На поминках были борщ, кукурузные лепешки и узвар из сушеных яблок и вишни. Мы наелись. И было очень обидно за Васю: он всего этого уже не мог есть, так и умер голодным…

У наших хозяев Озеровых было рядом с хатой пятьдесят соток земли. А полагалось каждой сестре иметь по пятнадцать соток, так что двадцать соток были ничейными, и земля зарастала бурьяном. На этой же ничейной земле был роскошный вишневый сад. Когда поспели вишни, я по просьбе Наташи их собирала, а она потом их быстро, чтобы никто не видел, относила себе в погреб. Ничейная земля — это «излишки», которые были почти в каждом дворе. Нам из этих излишков местные власти выделили пятнадцать соток, которые потом Наташа вскопала и засадила фасолью, луком и овощами. Наташа все делала так аппетитно, ловко, что я не могла удержаться, просила дать мне лопату или тяпку и работала тоже. Но, должно быть, неумело и очень смешно, потому что, глядя на меня, она весело смеялась и все повторяла: «Ой, Божечки, ой уморишь…» Зато, когда я легко залезала на деревья и заполняла ведерки «ничейной» вишней, она меня хвалила. Впрочем, немного вишни она велела оставлять на деревьях, «бо якщо прийдуть провиряты, тай побачуть що вишня е, то й усе в порядку» Ну а потом мы садились в тенечек, «шукали вошей» или читали письма от ее геологического мужа, женатого и детного москвича Ивана Садова. Наташа сколько-то лет училась в начальной сельской школе и могла читать напечатанное, но совсем не понимала написанного. Раньше, когда экспедиция вела изыскательские работы непосредственно в окрестностях Покровского, Садов жил вместе с Наташей в той самой комнате, где поселились мы. Потом, когда его посылали на участки, в Макеевку, Горловку, Славянск, Наташа приезжала туда же, работала у него помощником. Официально. И одновременно была признанной всей экспедицией неофициальной женой. Но потом, перед нашим приездом, Садова отозвали на несколько месяцев в Москву, и Наташа писала своему возлюбленному письма. Сначала она просила писать мою Бабушку, и письма были очень короткими и очень правильными, совершенно без любви. Потом письма по ее просьбе писала я. И тут Наташа не стеснялась: «Мий коханый, мий нижный, мий единый у цилим свити…» А потом шли поцелуи. «Цилую твои губы, твои очи а тебе цилого, а главное того малэнького, того найкращого, того коханого…» Я сперва не поняла, кто этот маленький. Наташа мне объяснила: «Цэ той, що у чоловикив промеж ног стоить» «Висит, а не стоит!» — поправила я Наташу. «Стоит! Стоит!» — настаивала Наташа…

Садова эти письма, видимо, вдохновляли на ответные чувства, потому что стал он писать чаще и наконец сообщил Наташе, что скоро его снова пошлют в Донбасс, и они увидятся. Но вслед за этим в экспедиции вспыхнул скандал: из Москвы пришло известие, что Ивана Садова, узколицего тщедушного мужичка, исколошматила его могучего сложения жена. Она же послала начальнику Фоменке Наташино любовное письмо со всякими недозволенными интимностями, написанное моим почерком…

Фома, так заочно звали в экспедиции начальника, вызвал «на ковер» мою маму, и та ужаснулась, какому влиянию со стороны вконец «испорченной» женщины Наташи Озеровой подвергается ее невинное и очень скромное дитя, я то есть. Знала бы она, что многие самые сексуально волнительные эпитеты, действующие на чувства Садова, этого старого козла, как его называла моя бабушка, были придуманы не самой Наташей, а мною! Естественно, самой Наташе эти ее — мои письма нравились. Забегая вперед, расскажу, что чувства геодезиста Садова под воздействием битья туфлей с одной стороны и горячих Наташиных любовных признаний с другой, разгорелись. Садов добился своего перевода в Донбасс. И примерно через три четверти года у помощницы геодезиста Натальи Озеровой родились очаровательные девочки-двойняшки.

Ну а моя мама с целью уберечь меня от влияния сексуальной Наташи буквально на следующий день после вызова Фомы переехала со мной и Бабушкой на новое место, называемое Куток, в хату чуть «тронутой» Марии Курочки. Куток — по-русски угол — представлял собой луг, образованный излучиной реки Горелый пень. В Кутке было всего восемь хат, и почти все их обитатели носили фамилию Курочка.

Хозяйка наша тетя Маруся Курочка, проживавшая одна в просторной хате-мазанке с широкой прихожей, которая делила все жилье на две половинки, была единственным потомком большой работящей украинской семьи.

Всю семью в тридцатые годы выгнали из их родной хаты и в чем были, с детьми и старой бабушкой усадили на тряские телеги и погнали на север. Юную Марию посчитали дурочкой: когда из стоявших в хате сундуков выхватывали расшитые рушники, спидницы, свитки, она сняла с себя свою любимую вышиванку, скинула с ножек новенькие чоботы и все это с детской улыбкой протянула ворвавшимся в их хату краснорожим дядькам… «Дурочку» не тронули. И еще оставили в хате доживать ее больного трясучкой старого деда, который когда-то служил в царской армии и за службу свою не единожды был награжден медалями и крестами…

В горнице, которую тетя Маруся отдала нам, по всем трем стенам висели старинные застекленные иконы, а в самом переднем углу горницы под иконой Богородицы с Младенцем красовалось раскрашенное большое деревянное яйцо — подарок самого царя Николая II. Иконы висели и на стенах Марусиной половины дома, которая была намного меньше нашей. В нашей комнате-горнице помещались три кровати — Мамина, Бабушкина и моя, было два больших стола, и широкая дубовая лавка вдоль противоположной от входа стены. Горница служила еще и конторой Маминой геологоразведочной партии. Придвинутый к лавке стол вечно завален был рулонами с геологическими картами, папками с описями месторождений и отчетами. Здесь же, за этим столом, Мама — начальник — принимала геодезистов, бурмастеров и рабочих с их проблемами, здесь же, когда мы оставались одни своей семьей, рулоны и папки сдвигали в один конец стола и ставили глиняные миски с борщом и кашей. А за вторым, небольшим столом лежали мамины тетрадки с ее творческими записями: набросками романа с красивым названием «Журавль в небе» и стихи, которые она писала в редкие свободные от работы часы и минуты. За этим же столом, придвинутым к окошку, смотрящему в сторону реки Горелый пень и большого заброшенного яблоневого сада, я делала свои уроки…

А по вечерам к нам приходили гости, которых никто не звал. Это были мамины ухажеры, которых она довольно успешно отшивала. Один из них запомнился мне особо. Высокий ростом, в сером плаще и широкополой шляпе, узколицый работник треста, имеющий отношение к экспедиции Фоменко (наверное, в качестве проверяющего). Все разговоры сводил он к тому, как плохо жить в нашей стране и как хорошо живут на Западе. При этом он откуда-то знал мамину подругу Люсю Ивинскую и спросил однажды Маму, где она сейчас. Мама знала, где и с кем, но сказала этому типу, что не знает, а Бабушка, когда он ушел, сказала, что это, наверное, подосланный провокатор.

Я уже знала, что это значит и чем может закончиться, и поэтому читала про себя «Отче наш» — молитву, которой научила меня тетя Маруся.

Вечером этот узколицый снова пришел и снова начал хаять нашу жизнь. А потом он упомянул Сталина. И тогда я пошла в атаку. «Сталин — наш вождь! Мы его любим! А кто Сталина хает — наш враг! Вы — враг!!!» — напустилась я на слюнявого «Гостя». А тот ужасно побледнел и что-то лепетал, что он не враг… Бабушка, однако, сказала, что Эля — пионерка, и очень любит Сталина, и поэтому советует ему, незваному гостю, поскорее удалиться. И он удалился, при этом не только от нас, но исчез и из Покровского. Бабушка меня похвалила, а мама сказала, что и она тоже любит Сталина.

А потом к нам стал приходить молодой бурмастер с деревенским пятиугольным лицом и глубоко посаженными честными глазами.

Бурмастер геологической партии Леонид Сергеевич Кулаков, Батя, 1948 г.

В начале сентября я в Покровском пошла в восьмой класс.

Ко мне за первую парту вместо Аллочки Гладковой посадили девочку по имени Даниэла, которую все мы звали Дуней, хотя на самом деле она назвалась Даней. Имя свое очень тихо сказала. Мы стали переспрашивать, а она молчала. Она вообще все время молчала. И с нами, и у доски. А начинали расспрашивать — плакала. Ее бы, наверное, в младший класс пересадили, но она отлично решала задачи, грамотно писала диктанты… А говорить не могла. Думали даже, что она глухонемая. Потом учитель по немецкому Алексей Иванович разобрался. Он ей сказал, чтобы на его вопросы она отвечала бы молча, кивком головы. Ты окончила семилетку? Вы в школе учили немецкий? У тебя по немецкому отлично? Ты — комсомолка? Ты хочешь стать учительницей? Только на эти два последних вопроса Даня отрицательно крутила головой. На остальные утвердительно кивала. «Ты хорошо все слышишь, — заключил учитель. А почему не говоришь? Не хочешь?» «Не можу», — очень тихо по-украински ответила Даня и залилась слезами…

Потом мы узнали, что ее с младшим братом и матерью, как и все их небольшое тихое селение, пригнали из Западной Украины со всем скарбом и скотиной. Их и еще несколько семей определили в колхоз Чапаево села Покровское. Остальные семьи — кого куда — распределили по району. На «военном деле» физрук, он же военрук, рассказал, что в Донбасс из Западной Украины уже не одно такое село переселили… Там, на Западной Украине, прячутся лютые враги советской власти, коварные и жестокие бандеровцы. Днем они как обычные люди живут, а по ночам убивают всех, кто за колхозы, за советскую власть… И даже не пойми за что убивают: детей, ни в чем не повинных людей, стариков. Местные их знают, но очень боятся. А человеку приезжему не понять, кто из них бандеровец, а кто просто житель. Военрук говорил, а Даня зябко куталась в большой цветастый платок и беззвучно плакала… А вскоре и мы все плакали, вся наша школа, все село. Пришло известие, что бывших десятиклассниц, Катерину и Нину, красивых, совсем еще юных, новоиспеченных учительниц украинского языка, посланных в села Западной Украины, убили бандеровцы…

Ну а Даня заговорила только еще через год. Она перестала вздрагивать от резкого стука, перестала бояться, что «хтось» подстерегает ее, когда она из школы идет. Она с ностальгией рассказывала о притулившемся к лесистой сопке родном селении, о неширокой быстрой речке с прозрачной водой и стайками форелей в ней, о ярких цветах на вершинах сопок… Она очень хотела и очень боялась туда возвращаться. Почему? Позже она открыла причину: там, в родном селе, бандеровцы прямо у них на глазах мучили их любимую учительницу истории. Учеников заставляли плевать ей в лицо. Один мальчик отказался — его избили так, что он умер. А учительницу увели и повесили на школьном дворе.

О том, что после войны еще велась война с бандитами бандеровцами, рассказывал нам также прибывший в том же году новый директор школы и он же учитель русского языка, бывший кавалерист, майор армии Доватора Буларов Николай Степанович.

Первые грезы любви

Среднего роста, поджарый, черноволосый, быстрый, даже стремительный в движениях, с мечтательно вдумчивым взглядом карих глаз под чернющими бровями. Худощавое и очень красивое молодое лицо. Ему еще нет тридцати. И у него пока еще нет жены. И этот факт вдохновлял наших молоденьких незамужних учительниц, они все тоже выглядели как на параде. А через несколько дней моя Бабушка отметила, что я совсем перестала лениться: каждый вечер наглаживаю свою школьную форму, пришиваю белые воротнички и нарукавнички… Ей думалось, что новый директор — очень строгий и заставляет нас быть аккуратными. На самом деле меня никто не заставлял, просто было очень приятно, когда Николай Степанович вызывал меня к доске и ставил в пример всему классу: Я старалась по русскому все-все учить только на «отлично». А бывший майор-фронтовик не только красиво читал новый материал — «Горе от ума», «Евгения Онегина», «Демона», он сам становился героем этих произведений: Чацким, Онегиным, Демоном… И я была во всех этих героев влюблена. И когда я писала сочинение о Татьяне из «Евгения Онегина», Бабушка, прочитав его, сказала, что моя Татьяна еще более страстная и более интересная, чем Татьяна пушкинская…

А в новогодние каникулы директор-учитель Буларов женился. Избранницей стала самая красивая и самая молодая из учительниц — историчка Мария Семеновна. Тоже и на нее, жену моего «Чацкого-Демона», распространились мои любовь и обожание.

Весь учебный год 8-го класса промчался, дивно просверкал и, переполненный самыми горячими и светлыми чувствами, остался в памяти моей навсегда.

Как и в прежние годы, лето перед девятым классом провела я у мамы и отчима Кулакова. Адрес экспедиции — полустанок Казахстан Алтайского края.

Железная дорога, на которой этот полустанок находился, проходила по самой границе между южным Казахстаном и горной частью Алтайского края. К югу от нас расположилась станция Шемонаиха, еще южнее — Алма-Ата, а к северу — Рубцовск, узловая станция, где у меня пересадка на Новосибирск. На самом полустанке всего два деревянных строения: вытянутый вдоль железнодорожного полотна дом с двумя крылечками, одно из которых вело в комнаты, где находилась семья начальника геологоразведочной партии, то есть моей Мамы и ее семьи — Бати (так я звала своего отчима) и братика моего Алешеньки, которому всего было девять месяцев отроду. С другого крылечка, что в самом торце дома, — вход в общежитие девчат, коллекторов и рабочих. А другое строение — маленький домик с палисадником — сторожка стрелочника. Оба дома стояли на Казахстанской земле, и из окон, если смотреть на запад, открывался вид на бескрайнюю, как море, степь. А с востока почти сразу же за железнодорожным полотном поднимались поросшие невысокой серой полынью холмы, переходящие в окутанные лиловатой дымкой горы Алтая.

Днем, когда Мама и Батя уезжали на полуторке в места, где шли геологические изыскания, я сидела со светлоголовым братиком Лешей, который содержался в огромной бельевой корзине. Из нее он всеми силенками старался выбраться.

А вечерами я могла гулять. Вечерами воздух полнился запахом полыни и чабреца и дрожал-звенел от оглушительного цирюканья сверчков. Воздух казался густым: по нему хотелось плыть и лететь, особенно когда в огромном небе ярко сияли звезды и светила луна… Как же мне хотелось тогда, чтобы эту звенящую, дрожащую вселенскую красоту видели тоже Николай Степанович и его красавица жена Мария Семеновна. Они бы ходили по этим холмам, взявшись за руки, а я рядом с ними была бы самой счастливой на свете…

Время шло, и я как никогда хотела, чтобы каникулы поскорее закончились и начались бы уроки по русской литературе…

Эля с кошкой. Село Покровское, 1950 г.

Эльвира Филипович в новенькой ушанке и со своим рисунком,

с. Покровское, 1950 г.

В отличие от прошлых лет, когда задерживалась у Мамы на месяц и более, на этот раз я появилась в школе уже первого сентября. И… узнала, что Николай Степанович и Мария Семеновна уехали в Башкирию, на его родину.

Каким же скучным показался мне урок по русской литературе, который вела педагог со стажем и с грамотой от Артемовского РОНО, знающая свой предмет, добрая и справедливая на оценки и вообще хороший человек. У меня по русскому всегда было отлично. Учительница меня хвалила, но меня эти ее похвалы не волновали совершенно. Проходили «Войну и мир» Толстого, и я будто живьем видела князя Андрея. Это же он, Николай Степанович! Учительница очень хвалила мое сочинение, говорила, что образ князя Андрея у меня получился весьма выпуклым и романтичным. Князь Андрей — Николай Степанович — был со мной в тот учебный год постоянно. Был — и не было его. Я старалась его нарисовать. По памяти. Но получалось какое-то страшное с большущими глазами неземное существо. Совсем не он! Бабушка мне посоветовала пока рисовать портреты с картин. Я рисовала красавиц.

Я абсолютно ничего не знала ни о нем, ни о Марии Семеновне, которая тоже стала близкой моей душе.

А в июне я снова поехала к маме в экспедицию. На этот раз в Нижний Тагил. Пересадка в Москве. Остановилась я у маминой подруги — геолога Анечки Китицыной. Знала я ее еще со своего детства в Покровском-Стрешневе. Была она высокая, стройная, красивая. Со временем пополнела, но стать прежняя, будто королева. А проживала она на улице Малой Пироговской, вблизи Новодевичьего монастыря, в деревянном домике с покореженными покатыми полами, с единственным окном в горнице, выходящем на улицу, по которой ездил трамвай номер 29. Из окна видны были только колеса трамвайные и только ступни идущих по тротуару пешеходов. А в самом домике кроме перекошенных сеней были две маленькие комнаты. В одной, с окном на улицу, важно, весь заваленный сверху рулонами с геологическими картами, стоял шкаф, и напротив него — массивная кровать с деревянными резными спинками, где спала Анна Сергеевна. Другая комната, окошком в поросший лопухами дворик, была еще меньше первой. В ней помещался складной обеденный стол, и у стола под окошком стояла узкая коечка, где спала мама Анны Сергеевны, тщедушная, хроменькая, с детской улыбкой на постаревшем лице, добрая сердцем Елизавета Михайловна. И она, хорошо знавшая мою Бабушку и бывавшая у нее в гостях в Покровском-Стрешневе, предложила мне жить в ее комнате. Места много: можно или на столе постелиться, или сдвинуть стулья. А одеял разных полон чулан… Я очень обрадовалась: смогу посмотреть Москву. Однако сперва решила закомпостировать билет за три дня до отъезда и поехала на Казанский вокзал. У кассы, как всегда, толчея. Достоявшись до заветного окошечка, прошу кассиршу дать мне билет на такой поезд, чтобы Башкирию проезжали бы днем. «Вас будут ждать в Уфе?» Я в ответ что-то промямлила, и кассирша быстро швырнула мне билет, сказав, что в столице Башкирии поезд будет днем.

Снова в памяти моей ожили воспоминания: вдохновенный взгляд почти черных очей на худощавом лице, зачесанные назад густые черные волосы… Он самый интересный, самый благородный во всем мире — Чацкий, Онегин, князь Андрей… И он же Демон, такой страшный и такой влекущий… И мне вдруг показалось, что здесь, на Казанском вокзале, среди непрерывно движущейся в разных направлениях массы людей я вдруг увидела его собранную, летящую походку, его устремленный взгляд, зачесанные назад черные волосы. Я даже хотела крикнуть ему, но человек, напомнивший мне моего любимого учителя, тут же исчез, будто стал невидимым. Я огляделась вокруг и поняла, что стою у самого входа в ресторан. Даже не знаю зачем, зашла внутрь ресторана… А дальше процитирую запись из собственного дневника.

Эля Филипович, 16 лет. Сфотографировалась по просьбе тети Анечки Китицыной, 1951 г.

«6 июля 1951 г. …Билет я взяла уже к вечеру. Мне еще раз показалось, что я вижу Николая Степановича, и еще раз убедилась, что ошиблась. …Казанский вокзал очень красивый. Я осмотрела все залы и заглянула в ресторан. Я решила пройти к буфету, хотя денег не было… Вдруг меня окликнули: «Эля!» Голос знакомый. Его?! Померещилось! …Пошла дальше. Окликнули снова. Теперь уже в два голоса.

Николай Степанович и Мария Семеновна сидели за столиком, мимо которого я только что прошла. На их лицах радостное изумление. Я бросилась к ним… Потом сидела и что-то через силу жевала, хотя еще минуту назад была очень голодна. Я все удивлялась, радовалась, что это не мираж, что сидим мы за столом, и Н. С. говорит мне «Эличка» и ласково смотрит… Потом мы все втроем пошли гулять. Мария Семеновна, хрупкая, изящная, струнной походочкой впереди… А мы, будто пожилые, степенно сзади. У меня от нахлынувших чувств одышка сделалась, и я с трудом за М. С. поспевала. Говорили мы о Покровской школе, об общих знакомых, о моем будущем. Прошли всю Горьковскую, были на Красной площади, гуляли по набережной и все не могли наговориться… Когда спохватились назад ехать, был уже второй час ночи, и Н. С. взял такси до Казанского вокзала. Оно стоило 30 руб. Мне было очень стыдно, что я не смогла за себя заплатить сама, хотя Н. С. даже и не заметил этого.

Мы сели на свободной скамейке: я — по правую руку от Н. С., жена его — по левую. Вскоре Н. С. и М. С. стали дремать. А мне спать совсем не хотелось. Н. С. наклонил голову, и на пол упала его соломенная шляпа. Я ее подняла и положила себе на колени. Я как очарованная гладила шляпу и ужасно хотела коснуться его самого, гладить его черные волосы… А М. С. дала мне сторожить свою сумочку, раз уж я не сплю. Н. С. сидел, глубоко опустив свою прекрасную черноволосую голову. Тихо сидел. Даже дыхания не было слышно… Я смотрела и смотрела на него. Я его вбирала в себя глазами, чтобы хватило надолго. Спящий, он ко мне слегка приник. Я ощущала его тепло и боялась пошевелиться. Я только и желала, чтобы ночь эта длилась и длилась…»

Утро наступило грохотом переставляемых ведер с водой и неслышными тычками обмотанной мешковиною швабры в ножки сидений и в ноги сидящих на них спавших. Разом все в огромном зале зашевелилось. Проснулись и мои учителя. Николай Степанович вслух, будто про себя, тихо произнес: «Как же выросла! Русская красавица…» А Мария Семеновна, взяв сумочку, достала зеркальце, все, что требуется для наведения марафета, и стала усиленно охорашивать свое и без того красивое лицо. Николай Степанович готов был снова идти гулять по Москве, если я соглашусь, но Мария Семеновна сказала, что ей необходимо полежать, поспать, умыться… Узнав, что поезд мой только через два дня пойдет, Николай Степанович предложил встретиться сегодня же днем в 12 часов. А место встречи я сама назначила: музей изобразительных искусств, который в то время назывался Музеем подарков Сталину. Я уже там была позавчера, и мне очень было там интересно.

На Малую Пироговскую к Китицыным я приехала рано: Анна Сергеевна еще не уходила на работу. Я у нее спросила, можно ли мне пригласить к ним своих двух любимых учителей, чтобы отдохнуть и попить чаю. Она ответила, что, конечно, можно и еще отругала меня за то, что не пригласила их на ночь: матрацы и одеяла в доме есть.

Я от радости съела целых две тарелки супа и каши, проглотила две очень вкусные котлеты, выпила крепкого чаю, чтобы не спать, и уснула прямо за столом…

У входа в музей изобразительных искусств я была без пяти минут 12. Сразу же побежала в конец очереди. Она длиннющая… Оттуда, постояв какое-то время, помчалась к турникету, где запускали внутрь: может, они именно сюда, к самому входу придут… Прошло минут пять. Снова побежала в конец… Оттуда — опять ко входу… Так минуло два часа. Может, они прошли внутрь, а я не заметила?

Хожу по залам с бесчисленными и очень интересными и красивыми подарками Сталину. Узорчатые ковры, часть которых с портретами вождя. Вышивки гладью и крестиком, и на них тоже портреты Сталина. И огромное количество шелковых стеганых халатов и мягких домашних тапочек… А сколько картин и рисунков… И замечательное рисовое зернышко, на которое надо смотреть в микроскоп, чтобы увидеть многословное приветствие Славному Вождю и Генералиссимусу. Однако я на подарки уже не гляжу, а смотрю на бесконечный поток проходящих людей. И вдруг увидела его! Черные волосы, зачесанные назад, четкие, изящные движения. Я даже назвала его имя-отчество… Потом забежала вперед и увидела, что не он. Потом так же «увидела» их двоих, и снова это были совсем другие люди. И так еще и еще раз… Домой к Китицыным возвратилась уже вечером… От досады чуть не плакала.

Нижний Тагил оказался ужасно скучным, некрасивым и неприятно пахнущим сероводородом.

Я и Жан

И снова школа. Последний год… Мои одноклассники стали мне совсем родными. Наш десятый из всех выпусков был самым большим: девятнадцать человек. Хлопцы, даже самые мелкие, вдруг выросли, раздались в плечах, стали с интересом поглядывать на девчат. И уже было несколько пар, о которых знали, что готовятся ехать поступать в институты вместе. В основном это были Харьков и Сталино (теперешний Донецк). Несколько девчат собирались ехать в Киевский пединститут. А мы с Жаном мечтали поступать в Одесский университет, он на физико-математический факультет, а я — на литературный или факультет журналистики. Любовь мы не крутили: у меня не было в душе того пламени, что до сих пор меня обдавало жаром изнутри, когда вспоминала я нежно-мудрый взгляд темно-карих глаз из-под чернющих бровей Николая Степановича. Жан мне нравился как человек: добрый, красивый и умный. У него, как и у меня, по всем предметам были пятерки. Учителя нас называли хорошей парой, считали, что мы обязательно будем одной семьей. Мы с Жаном, однако, о любви никогда не говорили вообще, хотя я знала, да и девчата говорили, что нравлюсь ему. Тоже и моей Бабушке он очень понравился, когда однажды довез меня прямо до хаты на раме своего велосипеда. Бабушка тогда накормила нас лапшой со шкварками и сказала Жану, что будет рада видеть его у нас. А потом он познакомил меня со своей бабушкой, сухонькой старушкой с узким изморщиненным лицом и печальными глазами, которая угостила меня вкусным грушевым узваром и кукурузными лепешками. В маленькой горнице стояли деревянная, во всю стену, лавка и приставленный к ней накрытый темной скатертью стол. Под столом у Жана была фотолаборатория: фотобумага 9 на 12, красный фонарь, ванночки для проявителя и закрепителя. Фотоаппарат был старый, еще отцовский, со стеклянными негативами. У меня — почти такой же. При красном свете Жан выглядел еще красивее. Он то и дело молча взглядывал на меня, и мне казалось: вот-вот поцелует. Тогда бы и я. Но так и не поцеловал…

А потом начались экзамены. На математические письменные нас сажали в разные ряды, так, чтобы один из нас решал первый вариант, а другой — второй. Оба мы шли на медаль, я — на золотую, Жан — на серебряную.

10-й класс, 1952 г. Жан — крайний справа во втором ряду, Эля — первая слева в первом ряду

И вот уже экзамены закончены, и школа дает в сельсовет заверенный в РОНО список тех, кому выписывают аттестаты. А в сельсовете каждому из нас дают справку о том, что мы получили аттестат зрелости и можно вручить нам паспорта. До этого сельсовет, если надо куда поехать, выдавал только бумажную справочку, что ты — такой-то, житель такого-то села… С такой справочкой никуда не устроишься, разве что в няньки.

За паспортами всем классом поехали в милицию, в поселок Карла Либкнехта. Еще раньше нас возили туда на экскурсию в соляную шахту, где глубоко под землей были огромные, как во дворцах, соляные залы с очень красивой мебелью и огромными вазами и разными красивыми фигурами. Все-все из соли! И даже цветы, стоящие в соляных вазах, были из соли…

А перед выпускным вечером меня вдруг срочно вызывают в школу, в канцелярию. Меня ждут директор и моя любимая учительница по украинскому Анастасия Герасимовна. Мне очень радостно: я догадываюсь, что у вернувшегося из РОНО директора моя медаль. Но они оба смурные… А потом директор молча уходит, и мы остаемся в канцелярии вдвоем. И Анастасия Герасимовна сообщает мне, что медаль на нашу школу дали только одну, потому что Жану за сочинение по украинскому поставили трояк: недостаточно патриотичен… И в медали ему отказали. А без медали ему не поступить, потому что отца его еще в тридцать девятом забрали. А за ним и мать Жана поехала. Добровольно. Как когда-то жены декабристов. Сожгла там, на Севере, себе морозом легкие. Ну а потом… «Ты же знаешь, как она болела, умирала…» Да, я видела маму Жана, учительницу. Молодая, с большими карими глазами на очень бледном лице. Она все время зевала, приоткрывала дверь, стараясь набрать воздуха, которого ей постоянно не хватало… Да, я все знала, но зачем это все говорят мне? «Ты сможешь Жану помочь, если согласишься отказаться от своей медали в его пользу…» Я сразу даже не поняла, что от меня требуется, но уже чувствовала, что я теряю… Теряю медаль, которой так хотелось порадовать Бабушку, а также и Маму… Которой хотела похвастаться… «Ты сильная, ты все равно поступишь…», — слышала я голос Анастасии Герасимовны. «Ты способна жертвовать собой…», — слышала я ее голос и горько молча плакала, а она мне вытирала лицо своим платочком. «Ты, конечно, можешь свою медаль получить. Никто не узнает об этом нашем разговоре, но Жан не сможет поступить». Я молчала. Я про себя уже решила отказаться от заветной медали, уже прощалась с ней своими слезами… Наконец сквозь почти рыдания сказала, что согласна…

А потом Анастасия Герасимовна, утерев в очередной раз мои щеки своим мягким платочком, сказала, что раз я так решила, надо привести в соответствие мой аттестат. У меня там все пятерки, а, чтобы выходило без медали, требовалось в аттестате иметь две четверки или одну тройку. И тут она предоставила мне самой выбрать. А для меня все оценочки были такие выстраданные. Мне ничего не давалось легко, разве что зоология и вообще естествознание. И я согласилась на «трояк» по этому предмету.

Бабушка тоже плакала, когда узнала. Но потом сказала, что и она бы так поступила. Зато Мама, когда узнала, а это было, когда мы уже приехали из Покровского в Москву к ее подруге Анне Сергеевне Китицыной, сказала, что я безвольная, размазня, не умеющая за себя постоять. Тоже и Анна Сергеевна меня отругала, сказав, что я не только навредила себе, но и свершила несправедливость по отношению к Жану: он должен был получить то, что сам заслужил.

Я тогда не стала объяснять, почему Жана срезали на сочинении по украинскому, найдя в его работе «глубокие смысловые ошибки», я помнила наказ Анастасии Герасимовны никому-никому не рассказывать о нашем разговоре.

Ну а тогда, в Покровском, я, как и все мои одноклассники, готовилась к выпускному. Бабушка пошила мне голубое в темно-синий горошек платье-клеш «солнце» с очень красивым вырезом-декольте. В Артемовске на толкучке я купила красивые, в тон платью, синие тапочки и когда все это надела, то хозяйка наша, тетя Маруся, восхитилась моим видом и сказала, что я теперь уже совсем невеста. Она даже чуточку всплакнула при этом…

На выпускной вечер в нашем классе вместо парт поставлены были столы, на которых уже стояли тарелочки и рядом с тарелочками лежали вилки-ложки и стояли граненые стаканы. В соседнем небольшом помещении, служившем раздевалкой, хлопотали самые активные из мам, всего их было пятеро. Остальные или очень далеко живут, или очень заняты по хозяйству, или их вообще нет в Покровском, как у меня, у Коли Жаркова или Жана Сергеева, который вот уже четвертый год рос сиротой…

Сначала короткую речь произнес директор, сказав, что «один из учеников класса удостоен медали». Почти все при этом повернули головы в мою сторону… Тут взяла слово Анастасия Герасимовна и торжественно огласила фамилию медалиста. Жан встал, смурной, бледнее обычного… Следом вызвали получать аттестат меня. Мне все очень дружно аплодировали.

А на столе тем временем появилось угощение — жареные котлеты и к ним винегрет. А потом пироги с повидлом и сладкое вишневое вино, разлитое по граненым стаканам. И еще стоящее на столе в графинчиках для добавки. А приглашенный гармонист уже играл польку, фокстрот и вальсы. И нам всем стало очень весело. Я танцевала и танцевала. Меня все наши хлопцы приглашали на танец, даже хромой Толя Машаров, большой скромник, вывел меня на середину круга и стал произносить стихи о любви. Это были, оказывается, его стихи… И только Жан стоял поникший и совсем не веселый. Я к нему подошла, пригласила на вальс. Он отказался, сказал, что очень болит голова…

Это был последний мой с ним разговор. Больше я не встречалась с ним никогда.

Только через много лет узнала я о нем от своей подружки школьной, незабвенной Аллочки Гладковой. Она, уже немолодая, приехала в Дубровицы и отыскала меня в институте, когда мы Эрнстовской лабораторией в Дворцовом корпусе отмечали мой день рождения.

Появилась без всякого предупреждения, как было принято когда-то в селе. В дверях нашей лаборатории нарисовалась вдруг незнакомая и одновременно до боли знакомая женщина. Уже пожилая, а мне при виде ее вдруг вспомнилась молодость.

— Эля?! Филипович?

В ответ я только рот открыла, молча… Кажется, передо мной моя подружка школьная…

— Аллочка?! Гладкова?!

Алла Гладкова, школьная подруга

Вечером за чаем поведала она мне о наших с ней одноклассниках. Все институты окончили. Работают врачами, учителями, а хлопцы — все инженеры. И кто где: Донецк, Харьков, Славянск, Артемовск… И только Жан уехал подальше, в Одессу. Тоже институт окончил, женился… неудачно… «Умер Жан… Совсем недавно», — произнесла вдруг моя подружка и сжала мне руку. Она знала, что Жан мне очень нравился… Мы помолчали. Вспоминали каждый свое…

В Москве у Китицыных

А тогда через несколько дней после выпускного я вместе с Бабушкой отправилась в Москву. Остановились у Китицыных. Бабушка очень переживала, боялась стеснить, сказала, что постарается скорее уехать… Мама просила ее пожить в селе Красный Ватрас, где когда-то жил ребенком Батя (мой отчим) и где в тот момент находился с маминой свекровью мой младший братик Лешенька. Анна Сергеевна Бабушку успокоила: места много, живите сколько хотите. Для Бабушки отыскалась раскладушка, которую воткнули в проход между столом и буфетом в комнате Елизаветы Михайловны, где и мне тоже было постелено — на столе.

Я очень обрадовалась тому, что можно пожить в Москве, что есть время выбрать институт, сходить в Третьяковку, в музеи и вообще погулять. К тому же Анна Сергеевна собиралась в длительную командировку и была очень рада, что мама ее не останется в доме одна. А перед отъездом она еще раз поругала меня за мягкотелость и вредную беспринципностью своей мою доброту. Это относилось к медали, от которой я отказалась в пользу Жана. Анна Сергеевна, как и моя Мама, все никак не могла с этим фактом смириться. А вот Елизавета Михайловна меня, наоборот, похвалила, сказала, что мой поступок Богу угоден и что я достойна Его милости. И, наверное, она была права: я все время чувствовала, что я не одинока, что мне кто-то невидимый помогает…

В Москве тогда уже во всех вузах работали приемные комиссии. Я поехала на Моховую в приемную комиссию литературного факультета и журфака МГУ. Девушки и парни моих лет уже стояли в очереди со своими аттестатами. Все мне показались очень умными и красивыми, с удлиненными, бледноватыми лицами, к тому же хорошо, по-молодежному одетыми. А я? На мне было пошитое Бабушкой мое единственное летнее ситцевое платье в темно-синий горошек, которое, как и все, что шила для меня Бабушка, было чуточку на вырост. На ногах — синие тапочки. А сама: лицо по-деревенски щекастое и все обсыпанное яркими веснушками. К тому же у всех, кто сдавал документы, были аттестаты с одними пятерками. Все же я встала в очередь и довольно быстро подошла к заветному столику. «Та-ак, — сказала девушка, посмотрев мой аттестат, где все-все написано было на украинском языке. — Вы из сельской украинской школы хотите к нам? У нас огромный конкурс, даже среди медалистов. А у вас даже нет серебряной… А это значит, вам надо экзамены сдавать. А у Вас даже акцент украинский…» Словом, дали мне понять, что литфак МГУ не для меня… В тот же день я поехала в Первый медицинский. Стать врачом тоже было моей мечтой. Там тоже длиннющие очереди сдавать документы и тоже много с медалями. А те, что без медалей, многие «свои», дети и внуки окончивших этот институт. Все же шанс был, и я встала в очередь. Однако уже вечерело, и абитуриентам предложили покинуть помещение и приходить завтра… Назавтра я решила, перед тем как сдать документы в мед, поехать посмотреть другие институты. Физмат педагогического института на Малой Пироговской. Институт иностранных языков на Миусской… Наконец, на трамвае 29, который останавливался возле самого домика Китицыных и у которого «на лбу» красовалось «ТСХА» — название конечной остановки, я доехала до самого противоположного краешка Москвы. То была Тимирязевская сельскохозяйственная академия, то есть ТСХА.

Десятый, или главный корпус, где находилась приемная комиссия Тимирязевки, окнами выходил в огромный цветник, с ухоженными клумбами и песчаными дорожками, ведущими к старинному Петровско-Разумовскому парку. Ярко цвели георгины, воздух пах свежескошенной травой. Пели птицы. А в приемной комиссии сказали, что всех здесь обеспечивают общежитием. А коров можно самим доить? А на лошадях можно ездить верхом?! И дежурить на ферме?! И пить парное молоко?! Ура! Я выбрала! Тимирязевскую академию, зоотехнический факультет. Потом, когда я узнала, что в Тимирязевке учился мой любимый писатель Короленко, мне стало радостно: я ведь в самой глубине души тоже мечтала стать писателем…

Тимирязевка стала моею судьбой. Но это потом, а тогда мне так не казалось. Тогда я продолжала жить у Китицыных, даже после того, как отвезла в деревню Красный Ватрас Горьковской области свою ненаглядную Бабушку, с которой до этого жила с самого раннего детства. От Китицыных было близко к метро, к центру, к музеям и Третьяковке. На огромной и очень красивой станции «Арбатская», где днем почти не было народу, я, сидя на одной из пустующих лавочек, читала, конспектируя в тетрадку толстенный учебник по неорганической химии. Однажды рядом со мной на соседней лавочке появилась симпатичная девушка с чуть вьющимися темными волосами и большущими серыми глазами, тоже с книжкой и тоже с тетрадкой. Мы познакомились, и Рита сказала, что у нее экзамен где-то через час будет. Она поступает — у нее рекомендации — в театральную студию имени Щепкина. Меня она пригласила поболеть.

Приемная комиссия находилась на втором этаже здания, где внизу помещалось кафе МХАТа, рядом с театром. К театру, к артистам было у меня всегда отношение самое почтительное, даже благоговейное. Рита сказала, что я смогу артистов увидеть, живьем! Если запишусь. Это лишь отборочные, и документы не требуют. А прочитать надо какой-нибудь отрывок, басню и стихотворение. «Но ты не бойся, что не готовилась, они сразу же прерывают», — сказала она. И верно, большущая толпа жаждущих поступить очень быстро редела. Я записалась и была почти последней. Время от времени (по-моему, через каждых десять человек) из заветных дверей выходила девушка и называла чью-то фамилию, кому остаться, остальных благодарила и… свободны. Чаще всего вообще никакой фамилии, а только благодарила. Рита была долго. Вышла вся пунцовая. Ей сказали остаться.

Подошла моя очередь, и я было собралась незаметно смотаться на улицу, но Рита силой втолкнула меня в комнату, где за длинным столом сидели те, кто решал, годен ты или нет быть артистом. Я остановилась перед ними пнем и даже фамилию свою не назвала, как было положено: язык будто присох. Потом почувствовала, что никого здесь не интересовала: все оживленно что-то между собой обсуждали. На меня смотрел только сухонький старичок с маленькими прицепистыми глазами и карандашом в костлявых пальцах. Он поднял от стола свою сухонькую ладошку и, постучав карандашом о графинчик с водой, произнес: «Начинаем!» И мне: «Давай!» Уверенная в том, что меня тут же остановят, я стала по памяти читать из «Воскресения» сцену встречи Нехлюдова с Катюшей Масловой в тюрьме. С этим произведением я еще недавно выступала в школе на литературном вечере и эту сцену знала тогда наизусть. Я говорила и за Катю Маслову, и за Нехлюдова, и почему-то ужасно волновалась: по тексту приближалось то место, где Катя в отчаянии говорит Нехлюдову: «Я — каторжная, б…».

Я еще ни разу не произносила это слово: Бабушка воспитала у меня отвращение к подобным словам. А тут… «Когда же меня остановят?!» — думаю. А все тихо сидят. А старичок все кивает: продолжай, дескать… Я было чуть запнулась, а потом в горле погорячело… «Я — каторжная, бля-а-адь! А ты — барин! И нечего тебе со мной мараться!» — выкрикнула я сквозь душившие меня слезы, даже рыдания, которые я удержала. Басню я стала читать сквозь всхлипы, и кажется, всем это было смешно, а старичок мне улыбался и аплодировал…

Девушка, она там сидела за отдельным столиком, вышла сразу же за мной и сказала, что я забыла назвать свою фамилию. Рита меня обнимала: «Нас отобрали!» — говорила она. А всего нас было человек восемь. Трех девочек сразу же отправили в какую-то студию. Рите сказали, что у нее большое дарование, но нет сценической внешности: черты лица у нее красивые, но очень сближены. Зато у нее хороший голос. Ей порекомендовали идти в Станиславского. Мне и еще трем девочкам и одному пареньку сказали приходить на второй тур, но уже с аттестатом и всеми документами. Я в растерянности не сказала, что аттестат мой уже не у меня. К тому же я понимала, что они со мною ошиблись, думали, что я играю, а я ведь плакала не понарошку, а от волнения и какой-то досады. А понарошку? Нет, не смогу…

Дома, то есть у Китицыных, где я пока обитала, ждали меня сюрпризы: котлетки с картофельным пюре и очень симпатичная девочка Таня, тети Анечки Китицыной племянничка.

Танечка, по словам своей тети Ани, знает, чего хочет, и уже почти поступила в очень престижный московский вуз — Менделеевский институт, прошла первое собеседование. Сама Таня о Менделеевском рассказывала с большим восторгом. Лицо ее, простое и красивое, показалось мне замечательным. К тому же чувствовалось, что она очень умная и в отличие от меня весьма образованная.

«Эля, а ты знаешь, что твой дедушка тоже был химиком? — спросила вдруг меня Анна Сергеевна, когда мы все дружно сидели за столом. — Большим химиком! И большим деятелем…» — добавила она. А потом, уже обращаясь к Танечке: «Ее дедушка занимался канифолью. Построил завод по производству канифоли. Разработал новую технологию. Раньше Россия покупала канифоль за валюту. Теперь полученную по его патенту осветленную канифоль мы экспортируем». Я, конечно же, ничего этого тогда не знала, как не ведала и о судьбе самого дедушки, судьбе трагической…

А с Таней Смирновой мы тогда подружились. Она взялась меня образовывать. «Надо не просто ездить по Москве, а знакомиться с нею системно», — говорила она мне и «по плану» возила по музеям, выставкам, старинным усадьбам… Мне это действительно очень помогло. К сожалению, было мало времени. В Тимирязевке начались приемные экзамены.

Танечка Смирнова — подруга моего предстуденческого времени

Глава 3. ЛЮБОВЬ ПЕРВАЯ И НА ВСЮ ЖИЗНЬ

Первые месяцы студенчества

Я — в числе счастливчиков, поступивших по конкурсу в Тимирязевскую сельскохозяйственную академию. Я — студентка. Живу во втором корпусе общежития на Лиственничной аллее. Это четырехэтажный кирпичный дом в виде буквы «П» с огромным двором, выходящим к дороге в поле и на фермы. В нашем доме, который называли Вторым корпусом, разместились студенты трех факультетов: экономического, зоотехнического и агрохимического. И такой же дом был напротив нашего — Третий корпус — общежитие агрофака и плодоовощного факультета. Был еще и Четвертый корпус, но там уже было общежитие других институтов: Механизации и Водного.

Нас во Втором корпусе около тысячи человек. Живем мы в небольших комнатках, куда с трудом можно поставить четыре кровати и стол посередине. И на всех один шкаф. А в комнаты первокурсников упихали по пять кроватей. Ничего, мы все привыкшие: в тесноте — не в обиде. Все дети войны. Девчонки в основном моего возраста — восемнадцати лет. Это бывшие школьницы. А есть и постарше, лет двадцати и более. А одна, Шура Дарьина, вообще «старуха», двадцать восемь лет ей. Все девушки, которые постарше, — выпускники техникумов, так называемые пятипроцентницы, получившие дипломы с отличием. Среди мальчишек разница в возрасте была огромной. Наряду с шаловливыми непоседами — бывшими школьниками — были весьма солидные дядьки, прошедшие войну, некоторые даже две войны, нередко покалеченные…

Всего нас, тимирязевцев, на первом курсе около семисот человек. Почти половина — агрономы. А нас, будущих зоотехников, — 127 человек, разделенных на 5 групп, из которых три — девчачьи. Парни в меньшинстве, да и то многие женаты. Большинство поступивших в Тимирязевку — приезжие, буквально со всех сторон нашей огромной Родины. В нашей группе учились девушки из Якутии, Казахстана, Калмыкии, с острова Сахалин, с Украины и из Белоруссии. А потом, уже где-то в октябре, курс наш пополнился иностранцами. В нашу группу прибыла немка, а в соседнюю с нами — китаянка Гуй Фан, которая в первые дни свое имя произносила довольно неприлично, вместо «Г» — «Х», что, конечно же, всех нас весьма веселило. А к парням подселили китайца Ли Джи Нуна, которого все на курсе звали Ли Чугуном, на что китаец нисколечко не обижался: был умным и очень усидчивым студентом. А чуть позже прибыл чех из Чехословакии, с которым я почему-то долго не была знакома. А время шло. Уже мы вовсю готовились к зимней сессии, старались не пропускать лекций, занимались в читалках… Ну а по вечерам у девочек из нашей комнаты хватало еще времени ходить на свидания. У всех уже были кавалеры, некоторые потом стали мужьями.

В нашей комнате помимо меня жили четверо. Высокая и очень прямая и фигурой, и характером, и всей натурой своею Лена Павлова. У нее было строгое красивое лицо, широкие плечи и спортивная грудь. Рядом стояла койка Вали Самарян, девушки длинноногой и ужасно худой, напоминающей своим видом складной ножик. Затем перпендикулярно к Валиной койке стояла кровать Жени, девушки небольшого роста, симпатичной, с мягкими, соломенного цвета волосами, которые она завивала в локоны. Четвертой была Шура Дарьина. Где-то в деревне у нее росла дочка, которая жила с ее свекровью. Шура была красивая, с чуточкой седины в коротких темных волосах, с маленькими темными глазами в черных ресницах, с дугами черных бровей над розовыми, вечно приподнятыми в доброй улыбке полными щеками. Ну, а пятой в этой комнате была я. Уже через несколько дней мы знали не только все друг о друге, но и обо всей родне друг друга. Больше других интересовала меня семья Лены Павловой, наверное, потому, что и сама Лена была очень своеобразным человеком. Она никогда не улыбалась тому, кто ей не нравился, не стремилась, как другие девчонки, приобрести модную «тряпку» (так она выражалась об одежде), из еды покупала только то, что было полезно для здоровья и при этом не превышало ее финансовых возможностей. Меня она сильно отругала, когда я, получив первую стипендию, накупила пирожных и целую кучу разных конфет, истратив почти все свои деньги. Когда другие девочки нашей комнаты восторженно ахали, лакомясь сладким, Лена демонстративно пила пустой чай, заедая его черным хлебом, помазанным горчицей. Родом Лена была из Костромы, говорила не торопясь, чуть окая, в Тимирязевку поступила как отлично окончившая техникум. Дома остался отец с ее младшей сестренкой. А мать ее сестры, мачеха Лены, ушла из семьи с заезжими артистами, бросив свою семью. И Лена, с ее весьма строгими нравами, нисколечко свою мачеху за это не осуждала. «Ушла, потому что полюбила другого и потому что хотела жить по правде, а не во лжи». Любовь, по мнению Лены, священна, и убивать ее нельзя.

Лиственничная аллея, 1957г.

Лена Павлова, однокурсница, 1952 г.

А мне тогда, признаться, было совсем не до любви: все время ужасно хотелось есть.

Но как же негодовала Лена на девчонок, когда те рассказывали о своих свиданках с поцелуями и поцелуйчиками буквально с теми же чувствами, как о модных модельных туфельках или свитерочках. «Девчонки, если парень любит, то плевать ему на все ваши красивенькие юбочки-кофточки… Да и на всю вашу красоту — локоны да завитушечки. Настоящая любовь — от Бога и на всю жизнь», — говорила она.

Лена меня опекала, учила жизни

«Стипендия тебе дается на целый месяц, а ты враз ее потратила. Думаешь, тебя кто накормит, когда ты все деньги свои поистратишь? Не накормят». Лена была права — уже за неделю перед стипендией я только и думала, где бы и что бы поесть. Девчонки в нашей комнате делали вид, что не замечают моих голодных взглядов и вздохов, а Лена еще и одобряла их: «Правильно, ничего ей не давайте, пусть научится жить!» А они и не думали угощать меня. И только проживающая в соседней комнате Нонка, которая, по словам Лены, тоже «неумеха по жизни» поделилась тогда со мною полученными из дому гостинцами. Нонка тоже «не умела жить», и ее посылку, полученную от матери — зоотехника из Оренбурга, мы быстренько приели. И несколько дней, оставшихся до стипендии, мы старались как можно позже приходить в общежитие: вкусные запахи, постоянно висевшие в воздухе коридоров, доводили чуть ли не до обмороков. А в последний день перед стипендией мы решили в общежитие вообще не являться. Чтобы не хотелось так есть, сели мы на 29-й трамвай, который шел из Тимирязевки аж до Усачевского рынка (шел почти два часа!), и так катались, пока кондукторша нас не турнула вон, сказав, что если не выйдем, позовет милицию… Мы вышли. Идем по Лиственничной аллее мимо 12 корпуса, где находится читалка. В 10 вечера она закрывается, а уже одиннадцатый. А окна светятся. Сама собою возникла мысль в обеих наших головах: а ну зайдем! Делать нам там нечего в такую пору, но уж очень не хотелось идти в общежитие. Там сейчас на кухне, что в конце нашего коридора, девчонки готовят: картошку жарят, пекут оладьи, а то и колбаску поджаривают. Дух от всего такой, что слюною захлебнуться можно… Двери в 12-й корпус оказались открытыми. Наверное, вахтерша отлучилась куда-то. Мы пересекли вестибюль и попробовали открыть дверь в аудиторию лекционного зала-амфитеатра. Было темно и тепло. Мы полезли на самый верх, откуда, если бы горел свет, виден был стоящий в самом низу полукруглого помещения профессорский стол и широкая за ним доска. Пожаловавшись друг дружке на то, как ужасно хочется есть, мы вскоре уснули. Разбудили нас резкий свет лампочек, звяканье ведра и недовольное ворчанье уборщицы. Мы сели, пытаясь изобразить прилежно сидящих над учебниками студентов, а сами краем глаза наблюдали за уборщицей. А она с полным ведром и со шваброй, что-то бурча, тяжело взбиралась кверху. Вдруг раздался грохот: по крутым ступенькам полетела вниз швабра, а уборщица пронзительно завизжала. Это она увидела нас. «Нонка, сидим спокойно. Мы занимаемся», — шепнула я подруге. Ну а уборщица, видя наше спокойствие, перестала визжать и к нам: «И что так рано? Али ночевали тут?» «Ночевали», — спокойно ответила я. А уборщица на это: «Так я вам и поверила. Шутницы». Интересно, сказали правду — не поверили. А если б соврали?

Уборщица, помотав шваброй по всем рядам амфитеатра, наконец, ушла, гулко хлопнула дверью. А мы все сидели над раскрытыми учебниками. Конечно же, ничего не читали: в голове было только одно: поесть бы! Наконец, уже после двух лекций, нам объявили, что можем идти в 10-й корпус за стипендией. После этого на занятия мы с Нонкой уже не пошли, а купили рожков и скорее в общежитие. Сварили огромную кастрюлю и всю съели. Нонкин живот, не привыкший к таким резким переходам, два дня мучил ее… Словом, жить мы научились. А уже наступила глубокая осень, длинные темные вечера… В нашем коридоре все прибавлялось влюбленных пар. Помню, Женя встречалась с парнишкой со второго курса, тоже дробненьким, как и она, Колей Гамаюновым. За тощей Валей ухаживал плотный невысокий парень, ее земляк, у Лены Павловой пылала любовь с чернобровым Хасаном из Дагестана, очень умным и печальным: потерял во время войны отца, мать и двух сестер… Был друг и у Шуры Дарьиной, бывший фронтовик, без одной ноги… Парами ходили в читалку, в клуб, парами и на лекциях рассаживались. А я по-прежнему лепилась к Лене Павловой, к Шуре Дарьиной.

«Надо и тебе с кем-то из парней познакомиться!»

сказала мне однажды Шура Дарьина, которую все мы называли «наша старушечка». А с кем? Мне совершенно никто не нравился.

Был перерыв лекции по неорганической химии, которую полагалось посещать всем группам факультета. Студенты — и парни, и девушки — были, как говорится, налицо, все оживлены после 45 минут вынужденного сидения и внимания и, кажется, все хорошо уже знали друг друга. Девушки, особенно москвички, шикарно (по тогдашним понятиям) одеты, а молодые люди все какие-то неинтересные, с деревенскими лицами, в лыжных костюмах… Разве что один… Совсем другой, чем остальные, в хорошо сшитом светлом, в мелкую клеточку пиджачке, в синей рубашке с расстегнутым воротом, приглядный лицом, с изящно-предупредительными движениями, весь окруженный девицами. Засмотрелась на него, не могу взгляда оторвать… И тут он глянул в мою сторону, так, что вдруг я почувствовала восторженную нежность его взгляда. Конечно же, не ко мне относились эти его восторг и нежность: его всего обступили нарядные москвички. Глаза наши встретились на какую-то долю секунды. Но я поняла, что именно его я бы могла полюбить. И сообщила об этом Шуре Дарьиной. А она мне сказала, что его-то как раз и нельзя любить, а только дружить: он иностранец, чех. Чеха я видела впервые в жизни, и он мне стал нравиться все больше и больше. На лекциях я старалась сесть к нему поближе, норовила встретиться с ним взглядом. Но все безуспешно, меня он попросту не замечал. Тогда я решила пойти на хитрость — пригласить его в Большой театр, куда я однажды уже ходила. Самое трудное было достать билеты. Стояла с вечера и всю ночь. Зато смогла купить сразу на два спектакля — балеты «Медный всадник» и «Бахчисарайский фонтан». На оба по паре билетов. А потом предстояло самое важное: один из билетов дать этому самому чеху. Я уже знала, что его звали Иво, хотя мы все еще не были знакомы. Билет вручить ему я попросила Шуру Дарьину. И вот, в перерыве между лекциями, когда мы переходили из одного корпуса в другой, мы, я и Шура, помню, никак не можем этого Иву догнать: шел легко, будто птица. Да у него и фамилия такая — Птак. Шура кричит: «Береза, Береза, подожди!» А я к ней оборачиваюсь: «Да не Береза, а Ива!» А ей смешно. «Ива, Ивушка!» — кричит. Наконец, остановился, Шура ему билет в театр сует. А он не берет, мол, уже во все театры его водили, кроме Большого. А Шура радостно: «Это в Большой, в Большой!» «В Большой?!» — чех билет взял.

Иво Птак на 1-м курсе ТСХА

Эля в новом платье, 1-й курс ТСХА, 1952 г.

А в нашей комнате хлопоты, как бы получше Эльку, меня то есть, деревенщину неотесанную, этому самому чеху, который все только с москвичками общается, показать. Сперва критически оглядели все мои шмотки, которых было весьма немного. Потом решили, что надо мне обязательно купить всамделишное платье. И вот на следующий же день, а была суббота, сосчитав мою наличность и дав на всякий случай своих деньжат до стипендии, Лена Павлова и другие девчата нашей комнаты решили, что за покупками в Москву со мной поедет Шура Дарьина. Еще дома, когда одевались, Шура сказала, что мне надо купить настоящий бюстгальтер, потому что мой лифчик — старушечий или детский: совсем без чашечек. Поэтому грудь у меня кажется бесформенной.

В угловом магазине «Одежда» на Кузнецком мосту мы часа три давились в очереди, пока не прорвались к висевшим на вешалках платьям. Одно, темно-зеленое, шерстяное, мне очень понравилось. Истратила я на него, включая бюстгальтер, аж 220 рублей, то есть целую стипендию. Но зато какое красивое платье! Себя в зеркале я даже не узнала. Под цвет платья, как виноградины, глаза, нежный овал лица, две косищи до пояса, грудь, талия, бедра… Все как у артисток в кино. Когда к нам зашел Иво и увидел, что в театр пойдет не с Шурой Дарьиной, а со мной, то удивился. И потом еще удивлялся дорогой: где я была? Как же мог он меня не видеть раньше?! В театре он повел меня в буфет есть мороженое. Я от счастья съела целых три порции. А потом мы долго гуляли, сперва по Красной площади, потом по Лиственничной аллее. И все это время Иво рассказывал о себе, о своих родителях, о своей родине Чехословакии.

Родился он почти на четыре года раньше меня. И из своего раннего детства помнит лишь эпизоды.

Иво до встречи со мной и его чешская родня

Семья — он, его отец и мама — жила на третьем этаже 3-этажного дома в пражском Подоли. Дом стоял на небольшом взгорье, над Влтавой. За домом был песчаный карьер, за которым виднелись уже сельские поселения. Внизу под карьером был рельсовый круг — конечная остановка трамвая, который ходил вдоль набережной до самого центра.

На трамвае он стал ездить много позже, в шесть лет, когда в школу пошел, а до тех пор вся его жизнь ограничивалась небольшим двориком и огромным карьером, где можно было вдоволь полазать, попрыгать и порыть пещеры… И еще во дворе стояло дерево. Оно было единственным. И его мальчик Иво тоже освоил в совершенстве. Он мог быстро-быстро вскарабкаться на самую вершинку этого дерева и потом перепрыгнуть на ветку, а с нее, раскачиваясь, перескочить на другую ветку и повиснуть вниз головой на самом конце ее. Словом, он вполне соответствовал своей фамилии — Птак, что по-русски значит птица. Однажды эта Птичка чуть было не вылетела из окошка. Мама его отлучилась совсем ненадолго, а мальчику стало скучно. Он хотел маму встретить. Но дверь закрыта была, и тогда он влез на подоконник, открыл окно и, держась одной ручкой за раму, стал с наружной стороны подоконника на узкую кромочку. Внизу в песочнице играли его сверстники, одна женщина, соседка с первого этажа, вешала белье. Мальчишке было очень смешно, когда он увидел, как эта тетя вдруг выронила из рук белый-белый пододеяльник и совой уставилась на него. И тут он увидел маму свою и уже было собрался к ней полететь, но мама запрещающе махнула рукой и, оставив сумки, скрылась в подъезде. Лететь сразу же расхотелось. А мама уже тут, в один миг втащила его внутрь и в изнеможении, заливаясь слезами, повалилась на пол…

Фердинанд Птак, легионер, отец отца Иво,

20-е годы ХХ века, перед Первой мировой войной, г. Плзень, Чехия

Фердинанд Ржезач, отец матери Иво, 20-е годы ХХ века

Божена Птакова, мать отца Иво,: 20е годы ХХ века.

Фотографии бабушки Ружены Ржезачовой не сохранились.

Из своих предков помнил Иво дедушку Фердинанда Птака, который с детства любил ножи и пистолеты, изготовляя это «оружие» из дерева, юношей работал на заводе в родном городе Плзень, а повзрослев, он записался в легионеры созданной Т. Г. Масариком Чехословацкой Легии. В начале Первой мировой войны он был в Чешской добровольческой дружине в составе Русской армии и участвовал в Зборовском сражении, где был ранен.[2]

Вместе с другими нетяжело ранеными он переправлен был во Францию, где тоже был создан чехословацкий легион, в котором служил он до конца войны. В мирное время он работал на пивоваренном заводе — по приготовлению пивного солода. Таких специалистов по солоду в Чехии называют «Сладэк». Но и будучи Сладэком, дед не переставал интересоваться мечами и пистолетами… А вот бабушку, маму своего отца Рудольфа и тети Ярмилы, Иво не помнит: бабушка умерла молодой.

Мать Ружена, девичья фамилия Ржезачова, была из довольно зажиточной семьи, проживавшей в городе Плзень. У ее матери, тоже Ружены, в девичестве Мюллеровой, был небольшой магазин, лавка со смешанным товаром. Пан Ржезач заботился, чтобы в этой лавке товар не переводился…

После коммунистического переворота в феврале 1948 года стариков, Фердинанда и Ружену Ржезачовых, экспроприировали, отобрали не только лавку, но и жилье в Плзне. Так что доживать свой век им довелось в Домажлицах. Впрочем, Иво об их житии знал немного. Родители его, Рудольф и Ружена Птаки, были убежденными коммунистами. Во время войны отец, наборщик, работал в подпольной типографии, а в их квартире в Праге-Подоли прятались советские разведчики. Об одной из них, разведчице Кларе, он часто вспоминал. Ее мужа, тоже разведчика, перепрятывали другие люди. А Клару по рассказам Иво я живо себе представляю: рослая, круглолицая, с живыми карими глазами, с быстрыми, чуть угловатыми движениями сильных рук, она страдала от вынужденного безделья и всю энергию деятельной любви отдавала мальчишке Иве. Научила его детским русским считалкам и песенкам, игре на аккордеоне. А по ночам слушали Лондон, последние известия.

— Иногда, а после того, как в Праге был убит ненавистный ставленник Гитлера, имперский протектор Богемии и Моравии Гейдрих, довольно часто мама отправляла меня в Прелоуч к тетушке Ярмиле и ее супругу Франтишеку Колбабе. С дядей Франтой было ужасно интересно. Он ведь прошел всю первую мировую. Призван был в австрийскую армию и послан на Русский фронт. Там они со всем подразделением благополучно сдались русским в плен и были потом записаны в Чехословацкую добровольческую дружину, которая позднее стала называться Легионом.

Среди чехов и словаков, волонтеров Российской армии, объединенных в чехословацкую дружину, затем легион, было много незаурядных и даже выдающихся людей, в частности писателей. Например, известный всем Ярослав Гашек и малоизвестный, но тоже замечательный Рудольф Медек, который до начала войны был простым учителем, а потом, уже будучи легионером в русской армии, командовал бригадой и в дальнейшем дослужился до генерала. Дядя Франтишек рассказывал, как солдаты любили его и его книги, стихи. Стихи Медека о битве у Зборова дядя даже на память читал своему племяннику. На чешском, естественно.

Иво эти стихи перевел на русский:

«…Чешские и словацкие дети,

Сыны народа!

Оставайтесь

Живыми

В святом вечном огне

Геройских и нежных сердец,

Которые жарко бились

И… остывали, разрываясь

В любви жертвенной и безмерной

У Зборова»[3]

«Старый Колбаба всегда плакал, когда читал эти стихи», — вспоминал Иво.

И еще Иво знал, тоже от своего дяди, стихи Р. Медека о России в переводе Бальмонта:

Россия

Земля, что такая широкая, такая студеная,

Города — деревянные села в грязи,

Старцы, и жены, и дети — и все ищут Бога.

Вечера, тишина и глушь.

Степь,

Безграничные снежные шири,

Только тройка звенит, и звенит, и звенит.

В окнах светы — и в опочивальнях:

Люди спят,

Видят сны о великом и праведном Боге,

Видят землю святую во сне,

И подвижников,

Любовь бесконечную.

Эти стихи Иво читал мне. И помню, мы оба тогда, обнявшись, сладко плакали и оба любили маленькую и героическую тогда Чехословакию и мечтающую о праведном Боге великую Россию. Иво не называл автора стихов: имя Рудольфа Медека и его все произведения были под строгим запретом как в годы гитлеровской оккупации Чехословакии, так и при коммунистическом режиме, то есть в годы с 1940 по конец 1989 года… Почему? Впрочем, тогда и сам Бог был под запретом…

Рудольф Медек, 20-е годы ХХ века

В той же битве в составе Чехословацкой дружины участвовал и будущий президент Людвиг Свобода, а также и будущий президент Социалистической Чехословакии Клемент Готвальд, но тот — в качестве воина Австрийской армии.

Ну а Франтишек Колбаба в жарком июле 1917 года был в числе других легионеров, чехов и словаков, тяжело ранен в битве у Зборова.

Памятник-мемориал погибшим 2 июля 1917 г. в Зборовском сражении чехословацким легионерам (фото из интернета)

Ему посчастливилось избежать судьбы чехословацких легионеров, которые в силу известных причин вынуждены были пробиваться к себе на родину через тысячи километров охваченной гражданской войной российской земли, а затем еще и тысячи миль через моря и океан. Отлежав сколько было положено в госпитале, где-то в Словакии, он снова, как и дедушка Фердинанд, пошел в легион, но уже не в России, а во Франции…

«Дядю Франтишека я мог слушать часами, ведь он прошел и проехал всю Европу. Он же рассказал мне, как познакомились они с тетушкой Ярмилой. В одной просторной господе был охотничий бал. Ярмила, молодая, красивая, танцевала, не сходила с круга, а он, Франтишек, сидя ею любовался. Когда Ярмила, желая растормошить такого пригожего и почти седого парня, присела к столику, где он одиноко сидел, и узнала, что у него была ранена нога и теперь почти не сгибается колено, то уже больше в круг не пошла, а сидела вместе с Франтиком до конца бала. Ну а потом была с ним до конца жизни. Мне у них было очень хорошо, дядя меня понимал гораздо лучше, чем даже мои родители. Там я должен был слушаться и молчать-молчать…»

Франтишек Колбаба — солдат австрийской армии, затем чехословацкий легионер,

участник Зборовского сражения, 1915 г.

— Помню, — продолжал вспоминать Иво, — самым большим искушением для меня было похвастаться мальчишкам во дворе, что у нас дома живет русская разведчица, что у нас явочная квартира, что по ночам отец печатает листовки, прочитав которые, пражане узнавали, что сопротивление фашизму не сломлено, что мы победим. Раз мальчишка из нашего двора показал мне под большим секретом такую листовку. Я видел ее еще написанную на бумаге моим отцом. Вот тогда я даже язык себе прокусил, чтобы не сболтнуть, не похвастать… Ну, а отправляя меня в Прелоуч, мама всегда говорила: «Как приедешь обратно, зайди к нашим знакомым (они жили в маленьком домике рядом), они покормят тебя и если что — скажут. А ничего не скажут — иди домой».

Ярмила Птакова-Колбабова, тетя Иво, 1918 г.

Я восхищенно взирала на своего нового друга (еще совсем недавно незнакомого мне человека) и просила рассказывать еще и еще…

О чешских героях-антифашистах я уже знала из широко известной тогда книги коммуниста Юлиуса Фучика «С петлей на шее» и очень гордилась тем, что Иво тоже коммунист, стал им как участник Сопротивления вместе со всей семьей, когда было ему всего четырнадцать лет!

Ружена Птакова, мама Иво, участница антифашистского Сопротивления, 1943 г., Прага

Иво Птак в детстве, 1942 г.

Иво-подросток со своей мамой, 1945 г.

Иво перед отъездом на учебу в СССР, 1952 г.

Семья Птак — активные участники антифашистского Сопротивления, 1943 г.

Рудольф Птак, отец Иво, 1949 г.

— А еще вот такой случай. Мама поехала в село под Прагой за продуктами. Нет, мы не голодали, ведь были продуктовые карточки, но на Клару-то и других (у нас и по нескольку человек иногда жили по два-три дня) карточек не было, приходилось маме самой добывать продукты. А немцы следили за тем, чтобы по-черному, то есть без их разрешения, никто бы в стране ничего не мог ни продать, ни купить. Строго следили. Если поймают кого в поезде едущим из провинции в Прагу с продуктами, то начнут разбираться, что везешь да откуда. Если картошка или еще какой овощ — отпустят, а если мясное что — непременно отберут и еще оштрафуют. А коли кто скрыть попытается, тому кара грозит вплоть до смертной казни… А мама целого гуся везла, больше пяти кило весил, уже потрошеный. Хозяйка, та, что гуся продала, научила маму как его везти: привязала шарфом к животу, поверх свою широкую юбку дала. А пальто мамино даже не застегнулось. И ничего, до Праги спокойно доехала. Повсюду ей место уступали: беременная… А в самом городе в трамвае вдруг облава: кого-то искали. У всех пассажиров проверяли документы, сумки, ощупывали… И все это немцы делали. Мама ни жива ни мертва сидит. «Фрау, вам плохо? Где вы живете, я вам дойти помогу!» А мама, разве могла она признаться, где живет?! И она мычит с перепугу, а немка спрашивает: «Рожаете?» «Рожаю», — говорит мама, а сама так испугалась, продохнуть не может. Вот сейчас раскроется ее обман. На счастье, роддом был на следующей остановке, мама знала об этом, потому что я сам там родился. «Я сама дойду, сама, данке шен». Еле удалось уговорить немку, чтобы ее не сопровождала…

— И Клара, и муж ее были еще молодыми, когда кончилась война, у них еще даже и детей не было, но потом их куда-то ваши в советских формах увезли, а дней через десять она, Клара, вернулась молчаливая и почти седая. Вскоре она сказала, что муж ее умер от сердечной болезни, а она сама переезжает в другое место… Знаешь, я ведь это тебе только рассказываю, а ты…

— А я никому!

Много позже узнала я, что в активном антифашистском Сопротивлении участвовали и некоммунисты, и даже весьма состоятельные люди. Таковым был доктор права Иржи Гейда, известный в довоенной Чехословацкой Республике журналист, писатель и издатель, ведший рубрику экономического хозяйствования в периодическом издании «Чешское слово», бывший к тому же и сам талантливым и энергичным хозяйственником и успешным предпринимателем, сумевшим в годы фашистско-немецкой оккупации Чехии укрывать от нацистов десятки евреев, спасая им жизни, рискуя жизнью собственной, оказывать существенную материальную помощь семьям угнанных в концентрационные лагеря кормильцев. Буквально под носом гестапо функционировал его небольшой завод по производству котлов, плит и прочего кухонного оборудования, работниками которого были преследуемые фашистами люди, в основном евреи. И что замечательно, он, уже после кончины своей в возрасте 90 лет (1985 г.), стал моим родственником, прапрадедушкой моих троих младших внучат.

Доктор Иржи Гейда — известный чешский писатель, активный участник антигитлеровского Сопротивления, прапрадедушка Эльвириных с Иво внуков

А тогда, в 45-м, Иво Птак, дедушка тех самых внучат, был еще юношей, с непорочной душой и пламенным сердцем настоящего борца за свободу. Во время Пражского восстания он, 14-летний, был на баррикадах, помогал взрослым дядям: притаскивал им патроны из укрытия и перезаряжал ружья. Стрелявшие были русские, военные. «А откуда взялись? Ведь Красная армия еще тогда не пришла», — спросила я тогда. Ответ его, помню, был странно путанным. Наконец, я сама догадалась, что это, наверное, были бежавшие из фашистских лагерей наши пленные.

Пражское восстание 5—8 мая 1945 г., архив г. Праги

Пражане на баррикадах. Пражское восстание (Архив г. Праги)

Об одном из них Иво плакал. Он вообще часто плакал и постоянно чего-то боялся. Ребята из комнаты, в которую поселили его в тимирязевском общежитии, рассказывали: где-то кто-то громыхнет в коридоре, а Иво вдруг побледнеет весь, затрясется… «Гестапо!» — шепчет. Мне он потом рассказал, почему плакал: «На баррикадах рядом с чехами воевал русский парень, тоже из военных. Храбрый, не боялся прямо под пулями быть. Уже под конец восстания ему осколком снаряда коленку раздробило. А было это вблизи нашего дома. Клара, она уже не таилась тогда, перевязывала его, старалась уменьшить боль. Он очень просил, чтобы его никуда не отвозили, а у нас бы оставили». «И оставили?» — спросила я. «Да-а, — почти рыдая, ответил Иво. — Он уже поправлялся, когда пришли ваши… Пинками подняли с постели и увели. Тогда и Клару увели. А я ревел. Мне один ваш в фуражке с красной звездой сказал, что этот парень — предатель, власовец, и чтобы я больше не смел по нему плакать. А потом мама и отец тоже долго повторяли, чтобы я об этом вообще бы забыл поскорее».[4]

Все это было уже после конца войны. А 8 мая восставшие пражане остались наедине с отлично вооруженными эсэсовскими частями армии фанатически преданного Гитлеру фельдмаршала Шредера. Красная армия знала о восстании и была уже близко. Однако время шло на часы. Радио не переставая слало в эфир призывы: «Говорит Прага. Город в опасности. Спасите Прагу! Братья! Спешите…» Все это на русском и чешском. Красная армия была уже близко, но время для нас уже шло на часы и минуты: мы знали, что гитлеровцы вот-вот могут нас уничтожить, могут взорвать город, ведь он был заминирован… «Не знаю, что произошло, — рассказывал Иво, — но вечером того же дня эсэсовцы стали покидать Прагу, шли сдаваться американцам[5]. А на рассвете 9 мая пришли в Прагу советские танки. Мы все плакали от радости, все обнимались и целовались. И кидали на танки букеты цветов и сирени. А в это время все еще гибли ваши красноармейцы. Погибали от мин и от пуль. В Праге еще оставалось много злых гитлеровских фанатиков. Стреляли из окон домов, из чердачных, незаметных с улицы, маленьких форточек… Гибли еще и 10 и даже 11 мая».

Погибшие в боях за Прагу красноармейцы были похоронены на Ольшанском кладбище.

Могилы советских солдат — воинов Красной армии, погибших 9 и 10 мая 1945 г. при освобождении Праги, на Ольшанском Кладбище

Встреча маршала Конева в Праге, Утро 9 мая 1945г.

Памятник погибшим воинам РОА на Ольшанском кладбище

Памятный крест на могиле расстрелянных воинов РОА на Ольшанском кладбище

После войны семья переехала в Карловы Вары, отец там получил какой-то важный пост. Иво, мечтавшего стать лесничим, родители устроили на практику в лесное хозяйство в Карло-Варском крае. Территория лесничества находилась в западной части края, доходила до самой границы с Германией.

— Пан лесничий был деловитый, строгий, и прежде всего к себе и своим домашним. Утром — в полшестого подъем. За 30 минут нужно было успеть умыться, одеться и позавтракать. При этом завтрак себе я должен был готовить сам, — вспоминал Иво. — Обычно это были хлопья овсяные или перловка. Я заливал это водой еще с вечера. А утром я должен был растопить плиту, на которой варила жена лесничего Кветослава. Ей разрешалось спать подольше, потому что у нее на подсосе был маленький, месяцев пять, мальчонок. А старшему было года два. Моей обязанностью было ей помогать по дому. А ровно в шесть утра я, умытый, опрятно одетый, в начищенных ботинках, являлся к пану лесничему в кабинет и получал письменное распоряжение, что делать, но уже по лесному хозяйству: посадить там-то и столько-то «детсадовских» елочек, возле дома расчистить площадку под посадку черной смородины, подложить в находящиеся в лесной чащобе деревянные ясли корму для серн и оленей… Мне в помощь давались рабочие, и надо было следить за качеством их работы. А перед приходом пана лесничего домой мне надо было еще успеть навести порядок в его кабинете. Я старался изо всех сил. Помню, я забыл тогда всех своих сверстников и игры с ними. Я очень хотел, чтобы пан лесничий меня похвалил. А он, казалось, был на это не способен. Зато ни разу не позабыл сделать мне замечания по сделанной работе, поругать за огрехи. Правда, со временем их становилось все меньше. А однажды я встал раньше обычного и весь день старался изо всех сил. А перед приходом его домой буквально вылизал весь его кабинет. Все блестело. Пан лесничий, увидав это, ухмыльнулся довольный и сделал замечание: плохо заточен карандаш! Однако после уже никогда никаких замечаний не делал и для техникума, в котором я затем учился, дал на меня отличную характеристику…

Иво в форме лесничего, 1950 г.

Иво мечтал стать лесничим. И еще он хотел поехать учиться в Москву. И прошел отборочный конкурс. Однако в Москве ему сказали (советник чехословацкого посольства), что лесничих в Чехословакии хватает, а вот зоотехники очень нужны.

Так он появился на зоотехническом факультете Тимирязевки на одном со мной курсе…

Любовь пылает, комсомол бдит

После нашего с Ивой похода в Большой театр он уже не обращал внимания ни на одну из москвичек и на лекциях садился так, чтобы нам видеть друг друга. Наверное, перегляды наши были заметны, потому что Лена Павлова меня вскоре предупредила: старайтесь не выставляться. За вами следят. Меня уже спрашивали…

С курсом на демонстрации 7 ноября 1952 г. Иво и Эля в центре, крайняя справа — подруга Нонна Дробышева, слева — однокурсники, украинцы Иван Гузик и Рая Подвальная

Мы честно старались свои чувства скрыть. Гулять вдвоем не ходили, а только с Нонкой. Она никогда нас не выдаст. С нею встретили и Новый, 1953 год. В 10 вечера мы с ней купили колбасу, булки, варенье. Потом помчались к Большому театру. Там ждал нас Иво. Он в своем сером пальто без ватной подкладки съежился весь от мороза. Хотя сказал, что ему не холодно. Побежали втроем за шампанским в Елисеевский. Там такая красотища — слюнки текут: севрюга, икра черная и красная, рыба копченая, колбаса, фрукты разные. Мы купили шампанское, ананас и помчались на Красную площадь. Часы показывали без десяти двенадцать. Спустились к набережной. Иво достал стаканы. «Я взял только два. Не знал!» — посмотрел на Нонку. А она ухватила бутылку, когда Иво ее открыл. И стали бить куранты. Мы чокнулись: два стакана и бутылка. Сначала пили за то, чтобы скорее был коммунизм, чтобы всегда можно было есть досыта. Потом пили за нашу дружбу и за то, чтобы сессию сдать на повышенную стипендию. Пришли в общежитие никем не замеченные, потому что пьянка там была в самом разгаре. Ивочку ребята из его комнаты затащили скорее к себе, наверное, напоили водкой, потому что утром он в нашу комнату не пришел. Зато пришла Нонка, и я уговорила ее поехать со мной в Покровское-Стрешнево, в дом, где прошло мое детство.

Трамвай от Сокола тот же — девятка, и адрес тот же: улица Центральная, дом 25. Домик небольшой, деревянный, двухэтажный. Только нет в моем родном доме комнаты моей. Там другие живут. Из прежних жильцов дома осталась только Софья Абрамовна, моей бабушки очень хорошая знакомая, тоже учительница бывшая. Комната ее на первом этаже, прямо напротив дверей — одно окно, под которым стол и две табуретки. К столу от дверей — узкий проход между двух железных коек. На одной поверх кучи разных подушек прилегла ужасно дряхлая старушка с большим отечным лицом. Это была сестра Софьи Абрамовны, больная астмой. А сама она сказала, чтобы мы протискивались к столу, и пошла в коридор, к своему керогазу. Там у нее что-то варилось.

Мы ели гречневую кашу с молоком. Вспоминали, как замечательно мы жили до войны. Какие все были чудесные соседи. Я все порывалась на второй этаж, в родную комнату, а Софья Абрамовна дергала меня за рукав и шептала в самое ухо: «Не ходи! Там энкавэдэшник живет в комнате вашей. Сначала только вашу занял комнату, а потом и соседи ваши куда-то подевались…»

Терраска нашей бывшей комнаты в Покровском-Стрешневе, 1952 г.

Когда мы уходили, Софья Абрамовна даже всплакнула. Она сказала, что их сейчас все чураются, потому что они евреи. А мальчишки сверху называют их жидами и всякими хулиганскими словами… А заступиться некому. «Вот твой дядя Владик, он бы им дал». — «Дядя Владик погиб». — «Я знаю. Хорошие мужчины почти все погибли… А эти вон, что в комнате вашей, остались…»

Домой в общежитие приехали уже вечером. Девчонки сразу же доложили, что «твой», Иво то есть, уже раз десять к ним наведывался, принес пять мандаринов.

— Эль, скажи своему Ивушке, пусть принесет чего-нибудь жирненького, а то живот совсем присох, — проныла Валя Самарян. У нее и впрямь над животом ребра торчат, а со спины позвонки видать. Но Лена Павлова сердито ее одернула. «И не вздумай, — сказала мне. — Подумаешь, оголодала. В войну и хлеба не было, и ничего не просили у иностранцев».

Лену в комнате все слушали, а я вообще любила ее. Она верит, как и я, что Бог есть, но в отличие от меня она еще и читала Библию и хорошо знала Евангелие. А я ничего не читала и знала всего полторы молитвы «Отче наш» и половину «Живые помощи». Меня им тетя Маруся научила, еще когда мы жили в Покровском. И с тех пор я молилась перед каждым экзаменом и вообще, когда помочь мне мог только Бог. Он мне всегда помогал. А с Леной и еще с Женей мы ездили перед сессией в Загорск и там молились, чтобы сдать на «отлично» экзамены. И сдали! И теперь у меня — ура! — повышенная стипендия. И можно снова пойти в театр.

Стояли вместе с Ивой в очереди в кассу Большого. Наш номер 1366. Нас, стоящих в очереди, целая толпа, студенты. Холодина, а никто не жалуется. Веселые, пляшут или борются понарошку. Мне в моем толстенном ватном пальто с лохматым собачьим воротником почти не холодно, а Иво в своем «зимнем» (а оно лишь подватиненное демисезонное, без мехового воротника) и в беретке совсем одеревенел. Мне его жалко, а он говорит, что ничего. Вечером так есть захотелось, что побежали искать какую-нибудь забегаловку. Долго искали, нашли, наконец, пивнушку. Там поели божественных пельменей. А потом снова в очередь и снова перекличка. А после очередь почти растаяла, но завтра надо быть у кассы в семь утра. Ехать в общежитие не имело смысла, и мы пошли в гостиницу «Москва». Там в вестибюле прикорнули на роскошном кожаном диване. К нам было подошел дядька гостиничный, хотел, наверное, нас турнуть на мороз, но Иво показал свой паспорт иностранный, и дядька, гадко улыбнувшись мне, отошел. Я положила голову Иве на плечо. И вдруг почувствовала, как приятно защекотало ухо, а потом губы. Иво меня целовал. Я притворилась, что сплю. Было интересно! Меня в первый раз целовали! Как это замечательно! Значит, он меня любит!..

После того как получили, наконец, билеты в Большой (на «Иоланту» и на «Лебединое озеро»), мы купили любительской колбаски, батон и поехали на Ленинские горы.

Там, на виду у всей Москвы, мы признались друг другу в любви. Мы долго обнимались и целовались. Когда шли через Крымский мост по дороге домой, Иво подарил мне розу. А я расстроилась: роза такая дорогая! Две банки сгущенки можно было купить! Роза была очень красивая, темно-бордовая. Но я тогда видела настоящую красоту лишь в том, что можно было съесть.

Когда мы сошли с трамвая и ступили на Лиственничную аллею, Иво стал меня целовать. До самого общежития нес меня на руках. Однако придя в общежитие, уже поздно вечером, мы поспешили скорее разойтись по своим комнатам.

И все же наше долгое совместное отсутствие было замечено, и через несколько дней комсорг нашей группы Тася Левашова, высокая светловолосая девушка с добрым взглядом голубых глаз, сочувственно глянув на меня, молча подала записку: меня вызывали на комсомольское бюро факультета.

Сразу после занятий по гистологии я пошла в приземистое, похожее на старую крепость здание, 9-й корпус, где рядом с деканатом нашего зоофака помещался комитет комсомола факультета.

Низзя!

Сердце предчувствовало недоброе. Так и вышло. В комнате за столом, покрытым красным, сидели трое: член комитета нашего курса — тонкогубый, щекастый Сатканов и двое девчат-старшекурсниц из факультетского бюро комсомола: культмассовый сектор Зина Кузина и политсектор Надежда Крускина. Кузина — с добрым деревенским лицом и светлыми, какими-то даже выцветшими на загорелом лице глазами. Крускина — черноволосая, черноглазая, с острым, будто скальпель, взглядом. Потом пришла еще Тася Левашова, наш комсорг. Ее вызвали из-за меня.

Сначала говорила Зина Кузина, что, мол, комитету стало известно о недозволенных отношениях моих с иностранцем. Потом дали слово комсоргу. Тася сказала, что я никуда одна с иностранцем не уединялась. А Сатканов ее перебил, сказал, что все равно нельзя находиться постоянно вместе: на лекциях, в столовой, на Лиственничной. Да еще так, что друг друга всегда касаемся. За руки держимся. (Видел бы он, как мы обнимались!) Словом, бюро комсомола решило, что поведение мое недостойно студентки Тимирязевской академии и вообще советской девушки… Наконец, я дала торжественное комсомольское обещание: не любить!. Меня еще долго «воспитывали», но уже любя, «проводили профилактику». Я поняла, что мне угрожает изгнание из комсомола, из института, из Москвы, может быть, даже высылка «на Кулички».

Вышла на тяжелых ногах, будто меня исколошматили. Увидела Иву, стоящего на виду у всех. Меня дожидался у входа в 9 корпус. А меня зло взяло: прятаться надо от всех, а он выставился: вот он я… Скорее мимо него, бегом. Он так и не смог меня догнать на аллее. Пришел в комнату. Я все сказала, как есть. Не буду больше с ним встречаться. Все кончено. Он ушел, а через два часа пришел еще раз. Сказал, что не может без меня и тихонько передал записку с надписью: прочитай и сожги. Писал о том же, что и я чувствовала. О нашей любви. О том, что с ним говорил его старший земляк Ярослав, который дружит с Кузиной Зиной, той самой, что воспитывала меня. Но у них все в рамках, все в порядке. А у нас как на пожаре: все видать. Что же нам делать?!

Прошло довольно много дней. Тягучих, тяжелых… Я поняла, что никогда не смогу его разлюбить. Мы оба поняли, что друг без друга не жить нам. Мы искали решение. И нашли! А давай заразимся проказой, и тогда нас поместят вместе в один лепрозорий. И мы навсегда будем вместе. Эта мысль подняла дух в нас обоих, вселила надежду. Вот только где найти прокаженного, чтобы заразиться?!

Бог помог: из комсомола не выгнали!

Не успела я от Бюро отдышаться — снова склоняют мою фамилию, на этот раз не одну меня, а еще и девчонок из нашей комнаты — Лену Павлову и Женю. Будут нас на комсомольском собрании обсуждать. Хорошо, что хоть Иво не приглашают туда.

Курсовое комсомольское собрание проходило в огромном лекционном зале анатомикума. Весь курс присутствовал, а за длинным, крытым красной скатертью столом в президиуме все комсомольское бюро. Вторым пунктом повестки дня — вопрос о нашем недостойном комсомольцев поведении. Дело в том, что еще перед сессией мы втроем в Загорск ездили (ныне — Сергиев Посад). Молились там, чтобы лучше сессию сдать. А потом ходили в музей, любовались церквами всеми вместе и по отдельности, снаружи и изнутри, слушали акафистные песнопения и даже приложились к мощам Сергия Радонежского. Мне в Загорске очень понравилось.

Сессию мы всю сдали на «отлично» и сейчас у нас троих повышенная стипендия. Когда нам сообщили, что будут на собрании разбирать наше несовместимое с комсомолом поведение, Женя расплакалась, а Лена побелела в лице и сокрушенно, тихо проговорила: «Конец пришел учебе моей. Выгонят. Я не Женька, плакать-просить не буду. Ни за что от Бога не отрекусь». А я стала их обеих убеждать, что коли Бог есть, то и здесь поможет, если попросим его. Женька в слезах убежала, а мы с Леной стали шептать «Отче наш».

Перед самым собранием Лена спросила: откуда ж узнали все? «Я, наверное, виновата, похвасталась девчонкам (нашей же комнаты) по секрету, что Бог нам помог сессию сдать на пятерки». «Беда, девчонки, вы отрекайтесь, а то и вас выгонят», — сказала Лена.

Первой Женю вызвали. Она расплакалась, говорила, что вовсе не верит в Бога, а только в коммунизм, и что больше в Загорск никогда-никогда не поедет. Пока она всхлипывала да нос утирала, я все время Богу молилась (своими словами): «Помоги нам, Боженька, Родненький!» Вслед за Женей меня вызвали. Я всегда трушу, когда перед столькими людьми говорить, а тут — нисколечко. Почему-то я почувствовала, что Бог нам обязательно поможет. Я очень спокойно (сама удивилась) сказала, что мы все трое любим историю. А потом самым подробным образом стала описывать экспонаты тамошнего музея. Вышло это само собой. Но я всем своим существом почувствовала, что так и надо, что еще бы следовало всех рассмешить. Я подробно рассказывала о том, какие мы видели роскошные сарафаны, вышитые домотканые рубашки, лапти… И при этом строила глупейшие рожи. В зале уже хихикали. В президиуме звякнули карандашом о перевернутый стакан: «Вы нам суть скажите, а не про лапти». А я, мол, суть и говорю. Надо же знать, как до революции одевались. Туфель не было и капроновых чулок тоже не было… Я чувствовала, что Бог мне помогает. А еще, говорю, там столько картин с изображением мадонны… «Не про картины, а про то, как в церкви молились, расскажи», — крикнули мне из президиума. «Как вам Бог экзамены помог сдать», — съехидничал Сатканов.

Тут я на лице своем изобразила глупое удивление и, обращаясь к нему, к президиуму, громко, будто меня возмущение раздирает (а на самом деле радость!), возопила: «Неужели вы серьезно верите, что экзамены сдавал на „отлично“ за нас Бог? Да мы сидели вот так! — я сгорбилась по-старушечьи и рожу состроила, — из читалки не вылазили!» — и снова рожу. В зале смеялись. Смотрю, даже Лена Павлова глаза подняла и улыбается мне. Меня поддержал наш грузин Гурами: «Слэдуший раз мыня пазави памалиться перед экзамены». Зал шумел веселым оживлением…

Сказали мне сесть. А к трибуне вышла молодая преподавательница Галина Алексеевна, которая ведет у нас по марксизму семинары. Она долго, аж все чуть не заснули, говорила о вреде религии, о том, что мы — строители коммунизма, что нам надо знать историю своего государства, что надо организованно ездить по музеям и т. д.

А закончила тем, что нас нельзя считать ни религиозными, ни атеистами, и что я, мол, очень наивная (т. е. дура), полная невежда, иконы картинами называю. Надо, чтобы комсомол нас не изгонял, а, наоборот, воспитывал… В общем, до Лены очередь так и не дошла. «С Божьей помощью не выгнали нас. И в комсомоле остались… — шептала она мне уже дома, — надо бы съездить в церковь на Новослободскую, свечку поставить».

Мне отрадно было сознавать, что Бог есть! Он ведь явно помог нам. Но и в коммунизм я верю. Больше того, я все силы свои отдам, чтобы его приблизить. Я в душе никак не могла понять, почему запрещают верить в коммунизм и в Бога одновременно? Равенство, братство — там и там. И коммунист, и верующий — за справедливость, за мир против войны, за счастье для всех… Однако Лена сказала, что об этих мыслях своих лучше мне помолчать.

И вдруг — событие, перевернувшее всю жизнь нашу, всего нашего государства. Умер Сталин…

На всех лекциях, на всех занятиях говорили только о Нем. Что теперь будет?! Как нам жить без Него? В войну мы победили, потому что с Ним. А как теперь? Как одолеть врагов? Их такое множество: и за границей — там явные, империалисты, и у нас. Самые опасные. Скрытые. И чем дальше, тем больше. Лена Павлова меня удивила самообладанием: «Ну и что ты ревешь! Проживем».

Мы прощались со Сталиным

Вечером мы с Иво пошли попрощаться с дорогим вождем. До Савеловского доехали на трамвае, а дальше пешком. Столько народу! В районе Новослободской уже было не протолкнуться. Мы протискивались дальше.

«Очередь продвигалась медленно, потом совсем остановилась перед Пушкинской площадью. Вдруг все спрессовалось, передние попятились назад, а сзади давили. «О-о-о-о!» — неслось в морозном воздухе. Валил пар, ноги скользили по льду.

Очередь, вернее, никакой очереди уже не было, а была толпа, спрессованная с обеих сторон домами улицы, которая вдруг поднаперла сзади, и мы выскочили как пробка из бутылки на простор, на площадь. А на нас конная милиция. Страшно стало. Лошади, такие красивые, сытые, в попонах, и милиционеры с хлыстами. Еще хлестанут! Скорее в толпу, да поскользнулась и уже чувствую, пропадаю, стою на четвереньках, а вверх уже не подняться, люди надо мной. И тут кто-то прямо из-под низа меня поднимает кверху. Ивочка!

— Давай выбираться из этого пекла!

Но куда? Напирают уже не только сзади, но уже и спереди, и сбоку. Только бы не оказаться притиснутыми к самым домам. Оттуда несутся тяжелые вопли, звон стекла. Над головами, над всей площадью, тускло освещенной фонарями, желтовато-красноватый пар. Мы уже давно никуда не идем. Нас толпа качает, несет, прижимает друг к дружке… Наконец прибило к грузовикам. На них молодые парни и девчата, протягивают нам руки. «Лезь», — говорит мне Иво и подсаживает на колесо. А у меня совсем нет сил. «Девушке плохо, скорее поднимайте», — слышу, будто сквозь сон. И вдруг радостно ощущаю, что ни с какого боку не жмут.

Наконец можно вздохнуть всей грудью. Галоши! Целая пирамида галош вблизи грузовиков! Воротник мой полуоторван, болтается.

Вслед за мной ребята втаскивают тяжелую, всю перемятую, расхристанную женщину, которая сквозь всхлипы вдруг весьма характерно трыкнула своей пышной задней частью. Девчонки, помогавшие парням вытаскивать людей, тихонько хихикнули, а женщина громко, сквозь всхлипы запричитала: «Ой, простите, ой, пернула! — и снова трыкнула, заголосив еще громче, — ой, пернула, ой, простите!» Все громко и весело смеялись. Да и сама женщина с еще мокрым от слез лицом сотрясалась всем своим пышным телом от смеха, не переставая повторять: «Ой, пернула, ой, простите!», при этом из ее нутра все еще отрывочно вырывались «трыки».

Хохотали уже все, кто был в кузове. А потом стали громко смеяться и на соседних машинах. Мне показалось, что даже и военные смеялись, которые в цепочке стояли, сразу же за грузовиками. Смех летел, как пожар. Смеялись так просто, «с пальчика».

Из грузовика нас опустили на мостовую, но уже не на площадь, а на улицу Пушкина. Иво сам перелез. На улице свободно. Люди, подобно нам, прошли сюда через грузовики. Одиночки, парочки… Шли молча, угрюмо ширяя ногами битое стекло. В компаниях смеялись, пели блатные песни, громко восклицали перед каждой разбитой витриной. В одной так даже приплясывали. «Чего пляшете?» — спросила я их. «Замерзли!» Я отошла, а они мне вслед захохотали. Спешить уже не надо было: допуск в Колонный зал прекратился и людей направляли к метро на улицу Горького.

Перемятая, без галош, в заледенелых валенках, с повисшим на ниточке, словно дохлятина, собачьим воротником, я еле тащилась рядом с Ивой. У него все, кроме шапки, было на месте. Шапка слетела, когда наклонялся, чтобы меня поднять. Мы вышли на Горького. Там полно людей. Все молча поспешали вниз к метро. Надо было идти аж к библиотеке Ленина. Люди ехали молча, угрюмые, истерзанные друг другом. Странно, что уже не было так щемяще горько. Какое-то нашло отупение, покой. Может, оттого, что в тепле от мороза спать хотелось». (Из «…Моего дневника», стр. 56, «Сатурн С», 2000, г. Подольск)

На практике в опытном хозяйстве

А вскоре нас, весь курс, отправили на учебную практику в наше опытное хозяйство Щапово. И мы с Ивой были тому очень рады — ни Сатканов, ни другие комитетчики и активисты в Щапово не поехали: там нас ожидала только черная работа, а у них привилегии. Их оставили в Москве.

С утра всем курсом работаем по нарядам, то есть по заданию совхозного начальства. Оно теперь нас и кормит, и, слава Богу, не воспитывает. Работаем в основном лопатами — выгребаем из скотных накопившийся за зиму и оттаявший навоз, очищаем силосные ямы; трудимся и на полевых работах — разбрасываем удобрения и, конечно же, перебираем картошку… Подъем в 6 утра, в 7 часов завтракаем в совхозной столовой, с 8 до 12 работаем, потом обед и отдых до двух, а с двух до шести снова работаем, и в 7 ужин. А в 10 вечера согласно распорядку спать ложиться. Но какой там сон: на пруду, что рядом с нашим общежитием, лягушки ором квакают, в кустах соловьи заливаются. Где тут уснешь. Однако лежим молча, дожидаемся проверки: в пол-одиннадцатого в нашу комнату, где нас, девчонок, около 40 человек, входит руководитель практики нашего курса Зина Торопова. Это активистка, пятикурсница нашего же факультета, сталинская стипендиатка. Она очень тихо открывает дверь, будто крадучись, проходит до середины нашей комнаты и, убедившись, что пустых коек нет, что мы спим (а мы стараемся, храпим во все носы), так же тихо выходит и… поворачивает ключ в дверях. И сейчас же комната наша оживает. Мы радостно перебрасываемся подушками и готовим «куклы» в постели тех девочек, которые уходят на свидания. Для этого в простыню заворачиваем чью-либо фуфайку или еще какие-нибудь шмотки, сверху повязываем платочек и под веселый сдавленный смех кладем под одеяло. А «освободившаяся» девушка подходит к окошку и ждет условного сигнала снаружи. Наконец чуть слышный свист, и девица очень тихо отворяет окно и сигает прямо в горячие руки своего Ромео. Таких набирается обычно четыре-пять пар. К сожалению, мы с Ивой так и не испытали прелести ночных похождений. Для нас это был слишком большой риск, нас бы немедленно разлучили: его в Чехословакию, а меня — «на кулички». И мы смирно лежим, каждый в своей постели, и без конца думаем друг о друге… Впрочем, мы ложимся, уже вдоволь нагулявшись. Сразу же после ужина Иво, я, Нонка (Нонка — наш ангел-хранитель, постоянно с нами, куда бы мы ни пошли) и Шура Дарьина идем в лес. Он сказочно красив. Огромные ели-старики с высоченными прямыми стволами, уносящими свои зеленые головы в несусветную голубую высь, и тут же елочки-подростки и елочки-дети. Иво научил нас определять возраст этих молодых деревьев. А вот у стариков уже и сухих сучьев не сохранилось внизу. И тут Иво показывает нам свое искусство — лезет вверх по почти голому стволу. А ельник густой, стволы довольно тонкие… И вот ствол под тяжестью лезущего вверх моего возлюбленного начинает раскачиваться. Мы кричим в три глотки: Ивочка, миленький, слезай, нам страшно. А его уже и не видно: он в зеленых ветках на самой верхушке. А ель раскачивается, как маятник, и уже что-то в ней скрипит. И мы с испугу по очереди бегаем в кустики. Наконец Иво слезает к нам, и мы долго-долго целуемся. Тоже и Нонка с Шурой целуют его в щеки и просят, чтобы так больше не делал. Но на другой день происходит то же самое… А еще он замечательно знает на латыни названия почти всех трав и цветов… Эти его знания нам пригодились: по ботанике мы получили задание собрать гербарий.

Практика прошла-промелькнула, и мы вернулись в общежитие, но лишь для того, чтобы сдать постели свои и разъехаться по домам на каникулы.

Иво и Эля, ужасно влюбленные, после 1-го курса ТСХА, весна 1953 г.

В Красном Ватрасе

Лето тянется неимоверно долго. Живу я в Красном Ватрасе Горьковской области, куда летом прошлого года привезла свою дорогую Бабушку. Помню, как еще тогда поразила меня эта деревня, которая, между прочим, значилась старинным и богатым селом и называлась Монастырским ватрасом. По преданию, здесь жили ватрасы — искусники выделывать шкуры. В XIX веке в селе были пошивочные мастерские по изготовлению шуб и кожаной обуви. В этом селе родился мой отчим, второй мамин муж, которого я, а вслед за мной и все в нашей семье, называли Батей. Сам он давно, лет в 20 с небольшим, ушел из родного села и, сменив ряд профессий, стал буровым мастером в геологоразведочной партии, которую возглавляла моя мама. А здесь, в Красном Ватрасе, оставалась его мама Александра Степановна, с горькой судьбой и добрым сердцем русской крестьянки. Ей Мама с Батей отвезли моих маленьких братьев — четырехлетнего Лешу и позже двухлетнего Славика. Ну а после окончания десятилетки я привезла туда свою любимую Бабушку, которая воспитывала меня с младенческого возраста.

В село добрались мы «автобусом», который ходил от самого берега Волги, куда прибыли мы после почти двух суток езды поездом, пароходом и, наконец, лодкой, с правого берега Волги на берег левый. Там прямо на берегу стояла деревянная будка лодочника, а чуть поодаль — несколько приземистых домиков и неказистый магазинчик, в котором продавалось все, от водки и до гвоздей, а временами бывал хлеб. Автобусом назывался грузовик с крытым деревянным кузовом и деревянными скамейками в ряд.

Вылезли мы тогда из этого «автобуса» чуть живые. Встретила нас в Красном Ватрасе Батина мама Александра Степановна — высокая, статная, строгого вида старуха.

Молча схватила в руки наши пожитки и легко пошла впереди. Мы за нею еле поспевали. Шли широкой улицей, поросшей лебедой и крапивой. Бабушка моя то и дело спотыкалась о кочки, попадала в ямки, наделанные курицами, округлые, неглубокие и полные пыли. Она попросила идти помедленнее. Александра Степановна обернулась, посмотрела на нас и что-то ее насмешило. Тонкие губы расплылись в улыбке, и лицо стало совсем не строгим, а добрым. Мы уже были у дома. Маленький, но двухэтажный. Внизу из кирпича, а верх деревянный. По желтой лестнице нам навстречу уже спускался мальчонок. Без штанов, босиком, но в теплой бумазейной рубашечке. Он всплескивал руками и кричал: «Мама Леса! Мама Леса!» Он вспрыгнул прямо на Александру Степановну, дичась нас. Мы с Бабой гладили его светлую головку, приговаривая: «Лешенька!» Наконец он молча соскочил на землю и, босыми ножками поднимая клубы пыли, прошел на середину улицы. Там задрал рубашонку и присел. Александра Степановна озабоченно посетовала: «Чтой-то он уже который раз оправляется». Бабушка сразу же стала уточнять: «Который раз?» И так они разговорились.

На втором этаже была всего одна комната с русской печью посередине. У стены напротив просторной лежанки стояла единственная узкая койка с горой подушек и одеял, с кисейным покрывалом сверху. А рядом старая люлька с круглой дыркой. В ней спал мой братик.

Баба сразу же пришла в ужас. Где кроватка для ребенка? Где посуда? Где горшок? Где рукомойник? Где уборная?! Уборных не было и в помине во всем Ватрасе. Дети, подростки, не стесняясь, выкакивались прямо посреди улицы. И сразу же на каки сбегались куры и вездесущие собаки. Взрослые ходили к себе в огороды. Ну а писали повсюду, больше всего в клетях своей же скотины, прямо на соломку. Зимой, в морозы, чтобы дети не поморозили попки, им тоже разрешалось ходить в клети.

Александра Степановна стояла, будто прибитая Бабушкиными вопросами, а потом покорно согласилась все делать, как Бабушка скажет. Спать Александра Степановна полезла на лежанку, я тоже на печь. А Бабушка стала разбирать койку. Самое чистое одеяло она положила в люльку так, чтобы Лешенька мог бы ножки вытянуть. Александра Степановна шепотом ужаснулась: «Закрыли дырку. Куда же писать ребенку?» Но Бабушке ничего не сказала.

Ночью ужасно кусали блохи. Они от кота Васьки напрыгали. Кота блохи аж до костей проели, худющий, шерсть грязная, рыжими клочьями.

А утром Бабушка встала в очень деятельном настроении: купить для ребенка горшок, сделать умывальник, уничтожить мух, обсыпать кота дустом. Все это сразу же, не медля. И обязательно соорудить будку, где можно было бы оправляться. Пусть пока вместо ямы будет стоять ведро. Главное, чтобы отгорожено было, чтобы дверь была и крючок. Будку тоже сразу. Александра Степановна крутила головой и тихонько, чтобы слышала только я, говорила: «Невиданное это дело, чтоб вот эдак от людей хорониться. Нешто воры мы какие!? Аль у нас кто че возьмет? Пошто крючок-то завешивать?» Однако Бабушке возражать не стала. Бабушка — учительница. Учителей в деревне уважают, как и врачей, больше всех.

Пошла Александра Степановна по соседям искать материал на будку. А мы с Бабушкой — в магазин. Находился он в помещении недоразрушенной церкви. В магазине пахло мышами и ржавой селедкой. Но там не только продукты, но и барахло разное, и даже хозтовары. Мы купили дуста, посуду детскую, умывальник. Только детского горшка не оказалось нигде. Вместо горшка приспособили эмалированную кастрюлечку.

К вечеру Александра Степановна вместе с соседками закончили сооружение будки. Ну а теперь в эту будку даже и сама Александра Степановна ходит. И что радует — построили такие же будки у себя во дворах и многие другие сельчане. Однако мух, как и прежде, тьма.

В Красном Ватрасе. Эля с двумя братиками, Лешей и Славиком, 1953 г.

А главное — ужасная скукотища. Одна отрада — Бабушка рядом и еще братики. Лешенька большой уже, любит побегать, с ребятами поиграть, а Славик спокойный, ласковый и, кажется, умненький, хотя ему всего-то два с половиною годика. Он любит книжки смотреть и слушать. Бабушка говорит, что Славик похож на брата ее мужа, Леона. Очень был хороший человек. Потерялся еще перед войной. «Как потерялся?» «Тогда многие терялись, — уклончиво и не сразу ответила Бабушка и добавила: очень хороший был человек, умный, сердечный, интеллигентный».[6]

Вечером жара спала, но пойти совершенно некуда. Только раз в неделю приезжает кинопередвижка и в просторной бревенчатой избе-читальне показывают фильмы. Из взрослых почти никто не ходит в кино, да и ходить некому. Женщины одни, и уже немолодые. В колхозе, да на участках своих, да со скотиною урабатываются так, что к вечеру уже ни на что сил нет. Да и брехня, мол, там, в этих фильмах. Так мне соседка объяснила свою неактивность. Но если привозят «Чапаева», приходят все, даже старухи сползаются. Полнехонька изба набивается. «Чапаева» крутят часто. При мне уже два раза было. Интересно смотреть на людей после фильма: даже у стариков взблескивают слезинкой глаза. И вообще все лица словно изнутри умытые.

Когда нет кино, в избе собираются на посиделки девушки моего возраста и моложе. Лузгают семечки, разговаривая при этом. Шелуху не сплевывают, она остается на нижней губе, и по мере прибавления все новой и новой шелухи «борода» начинает свисать, ползет по подбородку. Особенно ловко получается это у Кати. Ей шестнадцать лет, у нее темная, почти черная коса, густые брови, темно-карие, всегда смеющиеся глаза, красивое, как налитое, лицо. Катя меня привлекла не только радостностью своей, но и тем, как в шашки играет.

Я у себя на курсе по шашкам чуть ли не первая. По шахматам только Юле Фроловой уступаю. С Катей начала играть, не глядя на доску, была в своей победе уверена. Но проиграла. Подумала, что это от невнимательности моей. Снова сыграли, и снова Катя выиграла, и так же быстро. Потом еще и еще. Катя при этом продолжала лузгать семечки, отращивая «бороду», а я не отрывалась от доски и… проигрывала Я, видимо, выглядела оглоушенной, потому что Катя стала меня успокаивать: «Ты не переживай, мне все проигрывают». Потом я узнала, что Катя окончила всего 4 класса в Красном Ватрасе и курсы трактористов в Спасском. Дома у нее больная мама и две младшие сестренки. Она сказала мне, что, конечно же, хочет учиться, но ехать никуда не может, нету ни денег, ни паспорта. В колхозе только справки выдают. У парней хоть есть спасение — армия! Из армии они с паспортом возвращаются, свободные люди, езжай куда хошь. Некоторые здесь женятся, тогда и девушка может ехать с ним. А больше на городских.

На днях приехал в Красный Ватрас младший племянник Александры Степановны Шурик. Рыжеволосый, зеленоглазый, с рыжими веснушками на приятном лице. Недавно пришел из армии (брали в К. Ватрасе), а после устроился на заводе в Горьком. Теперь жениться задумал. Девчат приходило к нам! Со всей деревни. Семечки грызли, пересмеивались, песни пели, «обжимались». Все так хорошо было. Шурик всем нравился. Веселый, не нахальный, много книжек читал, говорил интересно. Но однажды я невольно подслушала, как он с другом своим разговаривал. Они сидели на лавочке возле дома, а я, спустившись с лестницы, так и пристыла у дверей, ведущих на улицу. Я никак не могла уловить смысла, о чем они беседовали на чистом матерном языке. Только почему-то было ужасно стыдно, обидно и смешно. Я хотела переждать, но мат не умолкал. Они увлеклись. Я поднялась наверх, окликнула их. Они как ни в чем не бывало стали любезничать со мной, будто культурные люди. Я — никому ни слова, но мучает вопрос: неужели все парни так говорят, когда между собой?

Они, оказывается, обсуждали фильм «Без вины виноватые». Друг его Леха хочет артистом стать.

Наконец, Шурик уехал в Горький, так и не выбрав невесты. Вечером я узнала от Кати, что по крайней мере две девчонки будут его ждать.

А я тороплю время, скорее бы кончились каникулы, чтобы увидать Иву. Я вышиваю рубашку ему. Готовы уже ворот и один рукав. И уже всего дней десять до начала занятий осталось, и я было собралась ехать, но Александра Степановна очень просит помочь ей убрать картошку. А картошки — 30 соток, и уже кусты подсыхать начали. Копаем вдвоем. Работа медленно идет: картошка уродилась крупная, два-три куста — и ведро. А кустов этих — множество такое, что тоска находит. Это ж сколько я здесь проваландаюсь! Однако не бросать же старушку одну. Сначала она меня поучала, как ловчее копать, но потом стало мне вдруг легко. Копаю — она подбирать за мной не успевает. Позвали в помощь соседскую десятилетнюю девочку. Потом еще попросили одну. А я будто в ритм вошла: один копок, поворот лопатой — и куст с картошкой уже красуется тяжелой светло-золотистой гроздью на темно серой песчаной земле, Копок, поворот лопаты — и следующий куст. Александра Степановна только успевает мешки ставить. А потом эти мешки с поля надо грузить на подводу. Помню, на возу красивый парень стоял. Показался он мне на Иву похожим. Я так на него засмотрелась, что мешки в 50 и более килограммов показались мне совсем не тяжелыми… Картошка шла к заготовителям на склад, и те потом везли ее к Волге на баржу. Вырученные от продажи картошки деньги были порой единственным источником существования ватрасских жительниц. Пенсии в те годы для деревенских старух не было вовсе. Наконец выкопан последний куст, погружен последний мешок… Я всей душой уже в Москве: Иво обещал приехать на неделю раньше, а уже всего пять дней до занятий осталось.

Узнаю, что за Красным Ватрасом есть огромное ровное поле. Туда три раза в неделю садится почтовый самолет — «кукурузник». Он возит почту из Горького в Сергач и обратно. Берет попутчиков, одного-двух человек, по 50 рублей с человека. Автобусом и пароходом стоит столько же, а времени целые сутки. Со мной летит Александра Степановна! Дивно лететь в кукурузнике! Мы пристегнуты ремнями, чтобы не выпасть. Над нами небо, облака. Ветер гудит в ушах. Крепко-накрепко повязываем платками головы, но все равно продувает. Порой, когда самолет вдруг ныряет вниз или становится боком к земле, от жути сердце замирает.

Наконец впереди показался город. Самолет сделал резкий разворот, мы снова летели боком и даже какие-то секунды головами к земле, умирая от страха. Наконец приземлились. «До Горького километров двадцать, — сказал нам летчик, — автобус ходит». Он полетел дальше, а мы пошли, довольные тем, что на земле, живые.

До Горького и впрямь автобус ходит. Шли к нему мимо ограды, за которой маленькие человечки копошились в земле, картошку собирали. Мы подошли ближе, поговорить хотели, а они все странные, все низкорослые, прижмуренные, смеются, мычат… Потом нам люди сказали, что это колония умственно отсталых.

Вечером я села в поезд на Москву.

Иву я еще с Лиственничной увидела. Он, одетый в ярко-синюю рубашку, сидел на подоконнике. Окно открыто! Он меня ждет… Бегу, бегу! Наконец, встреча и — ура! — мы одни в комнате!

Везде — и дома, и в природе — такая красота! Как жалко, что не могу ни рисовать, ни стихов писать…

Только через несколько дней, когда уже начались занятия, Иво сказал, что у него ушел из жизни папа, еще через несколько дней рассказал, как ушел. Он, Рудольф Птак, был в газете «Рудэ право» главным корректором. Через него проходили все материалы по XX съезду компартии СССР, печатались разоблачения и отечественных сталинистов. Быт его был неустроенным. Оторванный от дома (работал в Праге, куда его отозвали, а семья оставалась в Либерце), он сошелся с другой женщиной, оставив семью. Примерно за год до кончины своей он оформил развод с мамой Ивы. Но потом слал ей письма с просьбой простить его и принять снова. И примирение должно было свершиться. Ружена испекла праздничный торт. Но утром того дня, а был выходной, его обнаружили в номере гостиницы, где он жил, мертвым, с петлей на шее… В газете опубликовали как самоубийство. Но Ружене гостиничные работники рассказали, что в кофейнике приготовленный им кофе был еще теплым, что на спинке стула висел его выходной костюм и не было никакой нигде записки, которая могла бы что-то прояснить… Иво очень горевал и попросил меня ничего об этом никому не рассказывать.

Ура! Разрешены браки с иностранцами!

Вскоре начались занятия, и мы как прежде были неразлучны. Только теперь нас уже не разгоняли. И вообще, Иво узнал от Ярослава, что закон, запрещающий браки с иностранцами, скоро отменят или уже отменили. Новый 1954 год мы встречали в компании таких же, как мы, чешско-русских пар. Собрались в комнате у третьекурсников Трофимовой Нелли и Франтишека Кергарта. Они еще не расписывались, но уже подали заявление в ЗАГС, а главное, жили вдвоем в одной комнате. Им это устроили их однокурсники. И Нелли, и Франтишек были красивые и очень красиво одевались. В гости к ним пришли и другие чехи со своими девушками. Не было только Зины Кузиной и Ярослава. Зина повезла его к своим родителям в Курскую область. А остальные все чехи-тимирязевцы собрались. Некоторых я уже знала, потому что мы с Ивой ходили на земляческие вечера в МГУ. Все с девушками русскими. Только Франтишек Гавлена пришел один. Гавлена очень похож на Пьера Безухова (так, как я себе его представляю). Мне он как человек очень нравился. У него умный и понимающе добрый взгляд… Зато к Золтану, стройному светловолосому словаку с первого курса плодоовощного, приехали сразу две девушки, обе из ВГИКа. Модные, в модельных туфельках, все в движении, быстрые и при этом грациозные. А когда танцевать пошли, я удивилась их гибкости. У них все туловище извивалось, будто костей вовсе не было. Меня они тормошили: «Нельзя быть такой сидячей, молчаливой. Чехи таких окаменелых не любят», — сказав это, одна из них, будто горная козочка, взлетела на стол, а оттуда бабочкой прямо Золтану на шею. И ко мне, обернувшись: «Вот как надо!» И правда: все, Иво тоже, смотрели только на этих девушек. Видимо, досада моя (на себя же) проявилась на лице моем, потому что ко мне подошел Гавлена и сказал: «В Чехии любят таких, как Вы..». Он попрощался и ушел звонить своей девушке. Иво, наверное, слышал его слова, потому что стал только за мной ухаживать. И сделалось очень весело. Я выпила вина и пошла плясать «русскую», забыв, что на мне простые чулки и тапки вместо туфель. Девушки Золтана мне зааплодировали и сами рядом со мною пустились отплясывать. За ними пошел Золтан. Потом другие парни. Только у чехов получалась вместо «русской» полька. Мы веселились до самого утра, как и все наше родное общежитие.

А с марта начались в нашей тимирязевской столовой чехословацко-русские свадьбы. Первыми отпраздновали красивые черноглазые Кергарты. У Нелли глаза как маслины, лицо — правильный овал, брови черные стрелами, а волосы кудрявятся, будто у африканки. Народу было! Пришли и из других институтов: театральных — ВГИКа и «Щуки», из Московской консерватории… Одних музыкантов человек десять! Целый ансамбль. Песни русские, чешские, словацкие. А потом танцевать стали и в пляс пошли. Да так, что в столовой — а она огромная — тесно стало, и мы, веселые, разгоряченные, выскочили на улицу. И казалось, вся Лиственничная аллея с ее могучими лиственницами отплясывала тогда на Неллиной свадьбе. А потом гуляли у Зины с Ярославом. Собрались на квартире Зининой московской подруги. Стол — во всю залу-комнату, и все равно тесно. Зина пригласила всю группу — более двадцати человек девчат. Из всех я знала только Надежду Крускину, помнила ее остренький, негодующий взгляд тогда, на бюро комсомола, куда меня вызывали за любовь. Теперь глаза ее светились добротой. Она все спрашивала Иву, когда же он будет жениться. Мы ответили, что скоро. За столом было очень весело. Пили замечательный портвейн, кричали «Горько!». Зина с Ярославом с удовольствием целовались.

Стол был полон вкусной еды. На большом блюде нарезанный крепкий холодец, пироги с капустой, картошкой, мясом и вареньем, а винегрета — сколько душе угодно. А к чаю торт ели, вкусный-превкусный! Мы пели и плясали под гармошку. Расходились уже на рассвете. Когда прощались, все девчонки их группы целовались и плакали. Наверное, оттого, что совсем скоро, месяца через два, им разъезжаться на работу. А они почти все еще не замужем, хоть уже совсем немолодые, по 24 года и старше. У всех уже были направления, в большинстве случаев целина — Казахстан, Алтай, Западная Сибирь.

А вскоре, уже перед самыми каникулами, и мы с Ивой расписались. Фамилию пока что я оставила свою, потом сменить всегда успею. А тогда не хотелось, чтобы кто-то знал. Не знали даже наши мамы, и никто на курсе. Иво сказал только Ярославу. Конечно же, мы как поднакопим денег, то всем объявим, справим свадьбу. А тогда уже не было времени, все разъезжались на каникулы. В общем-то, мы сами не знали, что распишут так быстро. Мы отпросились с лекции по химии, вернее, отметились и незаметно улизнули. Сели на 27 трамвай и, не доезжая Савеловского, буквально через 15 минут остановка «ЗАГС». На мне — вышитая блузка и юбка с помочами, на Иве — светло-серая в синюю полосочку рубашка и шикарные, привезенные оттуда тренировочные брюки. В ЗАГСе мы немножко подождали, пока паре, ожидающей впереди нас, изготавливали свидетельство. Потом Иву спросили, есть ли у него деньги, 15 рублей. Он их отдал. Мы долго заполняли какую-то длинную анкету, потом снова ждали в тесной, пахнущей куревом и духами приемной. Наконец нас пригласили внутрь и сказали, чтобы каждый расписался в книге актов. Нам выдали тонюсенькое свидетельство и пожали руки. Мы — муж и жена! Мы еще успели на последнее в этом семестре зачетное занятие по гистологии. Мне было так интересно скрывать свою радость! Я и не я.

Медовый месяц в Красном Ватрасе

Вечером призналась Лене Павловой по секрету, что мы расписались и эту ночь проведем с Ивой вместе. Комнату свою уступили нам для первой ночи Зина и Ярослав. Свадьбу мы решили справить осенью, когда будет в Щапове курсовая практика, а на каникулы — это же был наш медовый месяц — собрались поехать в Крым. Однако к нам в общежитие приехал Батя и уговорил нас поехать вместо Крыма в Красный Ватрас. Я согласилась, хотя к морю хотелось ужасно. Однако там, в Ватрасе, моя любимая Бабочка. Я по ней очень соскучилась, а она небось и того больше. А Иво не спорил, ему было интересно видеть российскую глубинку.

«Такое красивое и такое ужасное!» — сказал он о селе Красный Ватрас. Впрочем, он ни разу не высказал сожаления, что вместо Крыма поехали в деревню. Он без конца удивлялся и все восклицал: «Какие огромные поля!» Но: «Какие тьмы мух! Как испорчен (весь в кочках) заливной луг! Как можно жить только на квасе и хлебе! Как же без туалетов!?» Дело в том, что за несколько месяцев до нашего приезда в Красном Ватрасе гулял пожар и сгорело восемь домов. Слизало огнем и второй (деревянный) этаж нашего дома.

Нас пустила жить одна родственница Александры Степановны, которая в свою избу не приезжала года два уже, так как устроилась работать в Горьком. Дом у нее побольше, чем тот, что сгорел у Александры Степановны, но уж туалет не в своем доме она никак не соглашалась делать. Хозяйка, мол, просила «чтобы все так и было». И мы с Ивой, как и все взрослые, за малым и за большим ходили в клеть. Была она такая просторная, что козы, четыре «Люськи», совсем терялись в ней. И воздух был хороший, потому что в стенке клети, выходящей во двор, была дырка, лаз для собак, рыжего Шарика и черной Жучки.

Когда мы «за нуждой» спускались вниз, они сразу же являлись и садились рядом, вскидывая лохматые морды и отчаянно виляя хвостами. Если что было «по большому», они набрасывались и, не переставая вилять хвостами, тут же съедали! Иво, да и я тоже, видели такое в первый раз. Это нам обоим нравилось. А еще Иве нравились девчата. Катя, которая всех обыгрывает в шашки, очень похорошела. Когда с Ивой знакомилась, она так сверкнула своими чуть раскосыми, в длинных ресницах очами, да поиграла дугами бровей, что он и забыл, что со мной стоял, не хотел и отходить от нее. И вправду, нельзя этой девушкой не восхищаться.

Александра Степановна рассказала, что у них в колхозе теперь новый председатель из города: с кнутом, как бывало прежний, баб на работу не собирает, разрешил сено для себя косить (на испорченных лугах). Катю взял в контору, посадил рядом со своим кабинетом. Пока девка держится, но надолго ль. «У него жана, трое деток у председателя-то, а на Катьку, бают, пялится. Не обгулял бы!» Девичья честь вознесена в Красном Ватрасе выше всякого богатства. Тут, если девушка замуж выходит, свекровь наутро всей деревне простыню с пятнышком показывает. Между прочим, когда мы только приехали, Александра Степановна первым делом отвела нам «спальное» место на широкой тахте в чердачном помещении и, дав белую простыню, сказала, что завтра показывать ее станет.

Когда она узнала, что первая ночь у нас давно уже была, то ужасно огорчилась (видно, Батя ей что-то о нас не то сказал, мы ведь в общежитии по разным комнатам жили). «Бабы-то с утра придут спозаранку. Че им теперь говорить?!» Она чуть не плакала. Нам ее так жалко стало. Мы, перемигнувшись с Ивой, сказали, что будет ей «простыня новобрачная».

Мы разрезали свежеприсоленную рыбу сулку и ее красными жабрами сделали пятно. Потом еще печенкой потерли. Все бы хорошо, но ужасно пахло рыбой. Тогда мы побрызгали простыню одеколоном. При этом смеялись мы так, что заболели животы. У Иво здесь вообще живот схватывало то и дело. Не привык он к окрошке…

Утром А. С. была довольна, однако на всякий случай белую простыню с ржавым пятном опустила в тазик с водой. Дескать, молодая замочила. Все женщины поздравляли меня. Нам тогда целый пир устроили: пирожки с картошкой, рисом, капустой, яйцом, рыбой. Всем было весело и хорошо. Пели раздольные русские песни, которые Иве тоже очень понравились.

Каникулы проскочили, словно один день, и надо было уезжать, потому что с первого августа у нас курсовая практика в Щапове. Бабушка при расставании даже расплакалась. (Она очень редко плакала). Ей ужасно здесь тяжело. Не с кем слово молвить. К ней относятся как к чужестранке. Наверное, потому, что и она их психологии не может понять. Потряс ее один случай. Во время пожара в доме напротив сгорел, вернее, задохнулся, трехлетний мальчик Стасик. Мать — эстонка, оставила сына свекрови на время. В Таллине они работали. Сколько всего присылали молодые из Эстонии! И продукты, и вещи. Александра Степановна говорила, что соседи даже разбогатели: двух свиней, корову, коз завели, кур без счета. Когда загорелось у них, то спасали добро: коз выловили, над свиньями пыхтели. А в горенке спал Стасик. Бабушка моя им кричала: «Ребенка выносите! Ребенка!» А они пока вынесли, он уж и не дышал… Поминки на всю деревню справили, кур зарезали, свинью закололи. Свекровь убивалась: что теперь снохе скажет?! «А вот надо же, не вспомнила о внучонке, когда спасать надо было», — негодовала Бабушка. Родная моя, дорогая Бабочка! Когда думаю о ней, сердце разрывается: всю себя, всю жизнь свою она приносила в жертву, сначала детям, потом нам, внукам…

«Вы на меня не смотрите, это я так… Езжайте спокойно», — будто оправдываясь за свои слезы, говорила она нам…

Курсовая практика и наша свадьба

И вот мы в Щапове, опытном хозяйстве Тимирязевской академии. Живем в большущих комнатах на 20—25 человек. Сколько групп, столько и комнат, т. е. пять. Наша 22-я группа — на первом этаже. Два с половиной ряда коек и еще место есть. В этой комнате и хотели сыграть свадьбу. Но потом передумали, решили на втором этаже в огромном вестибюле. Посчитали все, что надо выписать в совхозе, что купить. Выходило на тысячу рублей с небольшим. И почти столько же денег собрали на подарки нам. Постель, сервиз или ковер? Я выбрала ковер! Для Ивы купили «Харкив» — бритву. Еще мы с Ивой купили мне чудесное белое платье из крепдешина, а у Иво костюм уже был. Свадьбу назначили на 10 августа.

Готовили всем курсом. Парни должны были притащить столы и лавки из совхозной столовой, обеспечить музыку, чтобы танцевать до упаду, а девчата — приготовить свадебный пир. Готовили в совхозной столовой, а потом все это ребята перли на второй этаж общежития: большущий таз котлет и такой же — пирожков с мясом, капустой и картошкой. И огромнейшая кастрюля с винегретом, ну и, конечно, ящики с вином и водкой. Столы, а они были поставлены огромной буквой «Т», ломились. Меня, мою голову, перед тем как сесть за стол, девчонки украсили белыми лилиями, которые принесли с реки Десны. Нашу свадьбу решили (точно не знаю, кто решил) сделать комсомольской (часть продуктов, мясо выписали задаром). Приводили к нам за стол две делегации. Сначала китайцев. Они сюсюкали, улыбались и почти ничего не ели, оставив в подарок чай в очень красивой шкатулочке с китайским пейзажем. Потом привели немцев. Они громко ржали и во все свои уста лопали все, что случилось на столе. Особенно понравились им винегрет, селедка и водка. Немцев уводили, поддерживая каждого, чтобы не попадали. А мы гуляли до утра. А потом на другой день (выходной) снова ели, пили и танцевали, и уже без всяких комсомольских делегаций…

Практика вскоре закончилась, и снова нас поселяли в общежитии. Меня с Ивой объединили с еще одной парой. Они оба чехи, Иржи и Ярослава Долежаловы. Оба с третьего курса экономического факультета. Иржи с Ивой перегородили комнату (обычную комнату в общежитии с одним широким окном) на две половины. Перегородку — обойную бумагу, сложенную вдвое, подвесили на шнур, натянутый под самым потолком. От прихожей, небольшого пространства у дверей, комнатки наши отделили занавесками, которые нам кастелянша выдала. Вечером пришли гости — чехи Гавлена Франтишек и другие, знакомые мне, с первого и второго курсов.

Меня спросили, не помешает ли мне, если будут петь? Какое «мешать», я обрадовалась. Особенно понравилась мне песня «На тех панских луках». Иво не пел, хотя его приглашали, он молча сидел со мной, слушал и тихо удивлялся, как они там все умещались, ведь их было человек десять! Между койкой и перегородкой только тумбочка помещалась. К ней проходили боком. Правда, койка у Долежалов чуть поуже нашей.

Иво, Эльвира и соседи чехи, Ярослава и Иржи Долежаловы, в студенческом общежитии, 1954 г.

Гавлена перед уходом зашел к нам подосвиданькаться. Какое чудное у него лицо! У него тоже есть русская девушка в Рыбном институте.

А у девчонок нашей комнаты, с которыми я раньше жила, поселилась моя подружка Нонка. У нее живот, как барабан. То-то ее так рвало в Щапове. Не послушалась она меня в свое время, когда я советовала ей гнать от себя кота Кольку Мымрикова, называвшего себя поэтом… Мы с Ленкой Павловой сходили в деканат, может быть, хоть они знают место пребывания Мымрикова, ведь они распределяли. Однако Мымрик по своей близорукости получил «свободное распределение». Вот и все. Ищи ветра в поле! «Сейчас Нонку даже ругать нельзя, на брюхе скажется», — сердито ворчала Лена.

Жизнь семейная

Меня стало нехорошо мутить, особенно по утрам. Раздражали запахи. Особенно действовала на меня банка с когда-то недоеденной печенью трески. Иво говорит: раз мешает — выкинь. А я приблизиться не могу. Только взгляну на банку — и в туалет, рвать. Говорю ему, чтобы убрал, а то воняет, а он: «Сама убери». Друг друга обзывать стали, но тихо, чтобы Долежалы не услышали. Потом я его ущипнула. Он меня. Я на него с поварешкой невымытой, соседской. А он меня оттолкнул. Кончилось тем, что эта самая поварешка, а за нею моя голова пробила «стену» к соседям. Я увидела, как Долежалы мирно сидели за столиком и ели приготовленные Ярославой кнедлики.

Они слегка удивились. Я сказала, что собиралась идти мыть поварешку, чтобы им отдать, да неловко так поскользнулась. «Доказательство» — невымытый половник был у меня в руке, на территории Долежалов. Ивочка меня поддержал. А потом Иво и Ярослава сшивали пробоину в бумажной стенке. С Ивой мы тут же помирились, и он мне показал злополучную банку с тресковой печенью. Она была чисто вымыта и, оказывается, уже давно! Ну а потом выяснилось, что в норме все у меня, просто организм к беременности привыкает. Так сказала врач в женской консультации. Моему зародышку два месяца, может чуточку побольше. Он сейчас такой махонький, как тот, что мы видели в баночке на занятиях по эмбриологии. Но то был зародышек теленка, а у меня человечек вырастет! Интересно, что все, даже слоны, происходят из одного крошечного оплодотворенного яичка, которое простым глазом и не увидишь, не считая, конечно, птиц, рыб, насекомых. У тех как раз яйца видимы. Даже блошиные и вошьи видны, а слоновьи нет. Ужасно дурацкая мысль в голову лезет: атеисты, во всяком случае, почти все наши профессора, утверждают, что Бога нет, на том основании, что его никогда и нигде, даже в стратосфере, никто не видел. Я же убедилась теперь, что и невидимое существует. Значит, Бог есть? Во всяком случае, я иногда Его чувствую, а сейчас особенно.

Иво будущему ребенку обрадовался очень. Интересно, что в женской консультации мы с Ярославой буквально столкнулись. «И ты тоже?» — «Ура!» Население нашей двухкомнатной комнаты вырастет в полтора раза.

С каждым днем становилось мне легче, организм привыкал. На зимних каникулах я очень много спала. А потом, после каникул, мы с Ивой снова ездили на земляческий вечер, который был в Университете на Ленинских горах. Чешские студенты и аспиранты со всей Москвы собрались и почти все с русскими девушками или женами. Кто-то из чехов даже весело шутил: «В Москву наши ребята приезжают учиться для того, чтобы на русских девушках жениться». «Но ведь и ты, кажется, собираешься жениться на русской», — сказал кто-то шутнику. «Уже собрался!» — весело отвечал чех. Концерт был большой и чудесный. Выступали коллективы чешских студентов разных институтов. Наши тимирязевские тоже выступали. Пели «На тех панских луках» и еще одну. Однако лучше всех были из Щукинского, пьеску поставили — хохот со слезами.

«Мракобесие» Менделя и «светоч» Лысенко

С марта нам читают лекции по основам генетики. Лектор — профессор московского университета Кушнер. Каждую лекцию начинает он с восхваления трудов Лысенко (между прочим, все одно и то же говорит). Потом нудно вещает о вреде морганистов-менделистов и все требует, чтобы мы записывали, мол, критика их — самое главное в его лекциях. И только потом, часто уже во второй час лекции, когда многие сбегают, должно быть, со скуки, он разрешает ручки отложить и рассказывает нам самую суть мракобесия — опыты Менделя с горохом. Он очень подробно описывает каждый опыт. Мы слушаем как сказку. Выходит, что признаки, или качества, словом, наследственность передают гены и только гены?! Среда тут ни при чем! «А где же мракобесие? В чем оно?!» — задает вопрос Витька Рядчиков. Он на лекциях Кушнера всегда впереди садится. «Мракобесие в том, что они не владели единственно верной философией — марксистско-ленинской, которая…», — объяснял очень долго и нудно. Так что уж больше никто не спрашивал. Само «мракобесие» было куда интереснее.

А в мае перед самой практикой к нам в Тимирязевку пожаловал сам Лысенко… В огромном актовом зале главного корпуса даже все проходы, все подоконники забиты. Я стою в дверях. Сзади меня еще целая толпа студентов. Меня поразило его лицо: строгое, даже аскетичное, с лихорадочно горящим взглядом чуть запавших глаз. Лицом он больше походил на монаха, чем на ученого. Да и движениями — быстрыми и резкими. Рассказывает занимательно и очень эмоционально. Он провел и сейчас проводит массу опытов, которые все доказывают, что главное — это среда, а никакие не гены. Вот, например, сеют овес, семена отборные, а из части овса, если не так обработать почву, получается овсюг. А из вороньих яиц — кукушата. Сорта он выводит отбором и подбором. Урожайности добивается яровизацией. И вообще он работает в полях и на животноводческих фермах. А формальные генетики (они, оказывается, еще у нас имеются, портят нервы Трофиму Денисовичу!) занимаются дрозофилами. Это такая малюсенькая мошка. Мы все, студенты, негодуем на этих дегенератов-генетиков, которые вместо нужной стране работы мошку разводят. Кто-то в зале завопил: «Зачем нам мухи?! Молоко не дадут они!» В зале все смеются. В конце все долго-долго аплодируют Лысенке. К машине его несут на руках.

Производственная практика на Украине

Почти в каждой из комнат нашего «зоотехнического» общежитского коридора ералаш: все, мы тоже, отбираем, что взять на практику. Остальное сдаем в камеру хранения. Едем вместе с Ивой в Сумскую область, где предстоит нам работать по специальности, т. е. подменять зоотехников и бригадиров животноводческих ферм.

Город Сумы нам очень понравился: буквально утопает в садах. Но там не задержались мы, направили нас в район Лебедина, мол, там нужны мы.

Районный город Лебедин похож на большое село. Всего несколько кирпичных домов, главным образом «казенных», а люди живут в основном в хатах, красиво выбеленных и бедных… В Управлении по работе с Лебединской породой (двухэтажный деревянный домик с крашеным крылечком) нас направили в колгосп (колхоз) Московский Бобрик. Удивительно приятное название, как и само село. Из райцентра везли нас на попутке, грузовике. Мы вдвоем с Ивой поместились в кабину. Любовались необозримыми светло-золотистыми полями с поспевающей пшеницей и зелеными, тоже уходящими за горизонт плантациями сахарной свеклы. Дорога грунтовая, с яминами и колдобинами, на которых машину и нас в ней изрядно встряхивало. Когда приехали, в колгоспе уже знали, что из московской академии к ним практиканты, и что иностранец. Всем правлением (как потом порассказали) искали нам хату. У бедных у всех куча детей, мол, нам бы мешали, а богатые никаких практикантов у себя не желали. Наконец нашли старушку. Фамилию так я и не знаю, а звали все ее на селе Бабка Парасючка. Мне понравилась и хата — мазанка, побеленная, крытая камышом, и сама бабулька. В хате две комнаты. Одна с печью, с небольшой лежанкой, на которую можно улечься вдвоем, а другая — горница с двумя крошечными окнами, огромным сундуком и узенькой железной кроватью. Бабулька сначала предложила нам горницу, мол, гостям лучшее. Горница просторная и без вони. А в первой комнате, где печь с лежанкой, чугунки стоят, поросенку варево, и кот завсегда отирается. От горницы сразу по спине мурашки пошли: пол глиняный, полумрак, прохладно, зато там, где чугунки да лежанка, пахло жилым. Разом припомнилось детство в Соколовке. Я упросила бабульку уступить нам лежанку. Она ужасно рада, что нас поселили, потому что ей велели нас кормить и продукты выписали. «Оцэ мука! Оцэ пшено! Оцэ сало!» Она ликовала. И на радостях со дна сундука достала бутылку с темной жидкостью. Вынула пробку и чуточку отпила из горлышка. Сразу же спиртным запахло: «Цэ не самогонка, цэ лекарство. Самогонку постом грих, а лекарство можно», — говорила бабулька, обращаясь к иконе, убранной вышитым рушником, стоящей в переднем углу горницы, и при этом подмигивала нам повеселевшим глазом. Я заметила, что она вообще не унывала. «Вон, гляди, скильки добра в мене, чи я ж небогатая!» Она открывала огромный, окованный по углам сундук и вынимала, словно какую реликвию, совсем почти новое, пошитое до войны еще пальто из черного плюша и густо пересыпанную нафталином цветастую шаль. Была еще одна почти новая вышитая спидница (т. е. рубаха), а также кофта и юбка в сборку из крепкой материи. И были мужнины брюки и кальсоны, хотя муж давно помер. И помер старший сын. А младшего давно уже забрали в тюрьму. А о дочке знает лишь по слуху. Сказывают люди, в Конотопе видали, в буфете работает на вокзале. Даже как-то привет передавала матери. Однако ж в колгоспе появляться боится, как бы не заставили отрабатывать трудодни на свекле.

Здесь на каждую хату, вернее на душу каждую, закрепляется по энному количеству рядков со свеклой сахарной. Это основная здесь культура. Каждому отмеривают участок свеклы, еще с весны. Как ты его и когда будешь обрабатывать — дело твое, а только осенью сдай свеклу положенную. Кто старается, еще и зарабатывает на этом. Кстати сказать, в Московском Бобрике неплохой трудодень — 5,6 рубля. В соседних селах и рубля нет. Хотя в самом Лебединском племхозе — 20 рублей на трудодень. Но там племенные животные, которых продают со свидетельствами. Наши в Бобрике тоже племенные, но без документов. Эту породу ни с какой другой не спутаешь: серые, с длинными крепкими ногами и устремленными кверху мощными рогами — «лирами».

Вечером ходили в контору знакомиться с Головою колгоспа (что значит по-украински председатель) и с зоотехником.

Зоотехник — пожилой, с увядшим взглядом и опущенными плечами — сразу же стал изливать душу: «Травы сочные, корму вроде бы хватает, а у коров заместо молока дрисня. Сзади хоть не подходи — обдаст. Замучились. А ветфельдшер пьет, зараза, никак ягнят-баранчиков не покастрируют. И стоят они, томятся. А их давно уж надо на отгонные пастбища запереть. И с молоком отстаем. Но и то молоко, что есть, молокозавод не засчитывает. Мол, кислотность повышенная. Опять же зоотехник виноват. И как назло сразу три доярки заболели враз. Будто сговорились». Словом, мы здесь были очень нужны, и этому обрадовались.

Познакомились и с Головою. Голова у Головы могучая, словно чугунок. А сам он смотрит прямо перед собой и чем-то напоминает фараона египетского, только волосы не черные, как на картинках в «Истории», а темно-рыжие. Поздоровался с нами, спросил, получили ль крупы да как устроились, и пробормотав, что он уж так привык о молодых заботиться, сказал: ступайте и отдыхайте.

Мы пошли домой. И с удовольствием ели приготовленный бабулькой Парасючкой борщ. У нее щеки аж лоснились от радости, что есть с кем поговорить. И она рассказывала и рассказывала. Столько, что всю тетрадку можно бы исписать. Поразило меня то, что Голова здешний, Васыль Миколаич, отец множества детей. Как рыжий в селе, так его. Женщины после войны все почти одинокие здесь пооставались. Лепятся сами к нему. Дите рождается, на дите продукты выписывают. Детский сад здесь хороший. Дети все сытые, обихожены. Да и школу Голова не обижает, завсегда тепло, приварок детям дают.

Парасючка рассказывает, а сама заглядывает нам в глаза и спрашивает: «Ну как?» Мол, осуждаем ли мы Голову. Он же не просто «кохае», а и о детях заботится. Кстати, у него жена и аж девять детей. Бабулька довольна, смеется, оттого что мы удивляемся и нисколечко Голову не осуждаем. Вот только меня смущает то обстоятельство, что ведь ребятки-то подрастут и ну как меж собой начнут жениться. Ведь могут же дегенераты пойти вот от эдаких Голов. Уже во втором поколении… Сразу же припомнилась легенда, которую любил повторять на лекциях по разведению замечательный профессор Кисловский: чистокровный арабский жеребец близкородственному сочетанию смерть предпочел…

Мы быстро здесь освоились. Уже на следующее утро подменяем бригадира на молочной ферме, а днем ездим с фельдшером, которого все, несмотря на то что он уже весь в морщинах, как сморчок, звали только по имени — Дмитро.

У фельдшера руки поражены трясучкой, да еще на правой ладони указательного пальца нет. Он говорит нам, что нужно делать, и мы делаем. Мы довольны еще гораздо больше него, радостно орудуем и шприцами и скальпелем. Да еще повозка у фельдшера не такая тряская, как у зоотехника, Пал Антоныча. А лучшая, конечно же, у Головы. У него с огромными колесами и мощными рессорами. Когда Голова в повозке мчит по селу, то еще больше на египетского фараона похож.

А дня через три после приезда мы с Ивой уже кастрировали баранчиков. Сначала я, потом он. Делали открытым способом, то есть без наложения лигатуры. А иначе бы не успели всех покастрировать: уже и так целая отара переростков! На нас собрались смотреть не только скотники с фермы, но и пастухи. И даже доярочки некоторые пришли глянуть: «Оцэ дивчина! Подывыться як яйця выкладае! Парубкы от такойи повтикають!» — это они про меня. Сокрушались, что парни такую замуж не возьмут. «Та в нэйи уж е чоловик, ось вин. А глядить — живит! Воны вже й дытыну чекають!» — Это уже про нас с Ивой.

Осложнений не было. А набрали тогда целое ведерко яичек. Мужики, т. е. фельдшер, пастухи и скотники, пошли их варить… Я этот деликатес есть не захотела, Иво тоже отказался. Зато с фермы принесли нам целую большую кринку охлажденного молока. Впрочем, на ферму молочную ходили мы ежедневно. Вели контрольные дойки, отбирали коров в охоте… Как и на всех других фермах в стране, был в Московском Бобрике техник по искусственному осеменению, ужасно чахленький мужичонка, про которого говорили, что пропил не только печенку, но и свое мужское достоинство: оно, по свидетельству доярочек, совершенно не поднималось, когда этого требовали обстоятельства. Ну а коров после техника покрывали бычками, которых втихаря от районного начальства держали в стаде. Яловости в этом колхозе практически не было. И что удивительно, доярки, которые болели, все повыздоравливали и исправно ходили на работу, а после любили со мной побалакать о детях своих, а когда один на один, то и о любви. Доярки все почти тридцати — сорокалетние, и почти все без мужей. «Повбывали наших хлопцив, так було б краще, щоб и нас повбывали», — жаловалась одна. Слава Богу, только одна. Остальные хвалили доброго Голову: заботится о детях. Тоже и их, одиноких, не забывает. А чернобровая румяная Галя мне по секрету с восторгом рассказывала о том, як Голова кохае…

В конце июня в Московском Бобрике похрамины. К ним готовились все, самогонки наварили. Варят здесь из сахарной свеклы. Похрамины — это празднование на другой день после храмового, т. е. престольного праздника. От храма даже кирпичины не осталось, все снесли, когда колгоспы сотворяли. А вот похрамины, гулянье народное, живо доселе. Парасючка помнила, каким бывало оно в дни их молодости: дивчата с распущенными косами да в лентах, парубки в шароварах. Эх, и плясали же тогда гопака. А как пели! Ночью так по селу песни лунали, что аж в небе отдавалось. А нынче парубков нэмае, одни диды покарюченные. Бабулька однако ж нарядилась — спидница, вышитая рубашка украинская, да и напилась довольно изрядно. Мы ее в постель втаскивали. Когда мы шли спать, в селе все еще пели. И казалось, летели звуки аж к звездам.

Мы работали за бригадира и за зоотехника. Они в отпуске, у них он всего 14 дней. А как выйдут, мы поедем в Москву. У меня живот уже большой, и в нем ребенок стучится. Все время есть хочется. Едим в основном молоко и молочное. Молоко у лебединских коров необыкновенно вкусное, оно желтовато-кремового цвета, богато каротином. У меня прошли все носоглоточные болезни и кашли. Иво тоже поздоровел. Денег мы почти совсем не потратили. Все нам выписывали так, потому что мы работали.

Мы становимся родителями

Практика закончилась в конце июля, и мы возвратились в общежитие. Поселились в свою комнату, откуда только что отбыли Долежаловы. Они уехали к себе в Чехию. Иво тоже собрался поехать к своей маме, если, конечно, я не буду против. Я даже и вида не показала, как мне будет тяжело и скучно без него эти две недели. Время без него и вправду тянулось ужасно долго, тем более что и девчонок в общежитии никого не было. Длинные пустые коридоры оглушали тишиной. Я старалась больше гулять, как советовал Иво, но и в парке, и на прудах скукотища одной и муторно: стало вдруг казаться, что случилось что-то с моим Ивочкой. И я, не выдержав, заказала разговор с Либерцем и узнала от его мамы, что Иво уже выехал и завтра будет в Москве. От радости домой по аллее почти бегу, да вприпрыжку. Ребеночек мой так заколотился, что пошла медленно.

Приехал веселый, с большим желтым чемоданом, в котором были чудесные крохотные вещички для нашего малыша. Каким же все вокруг стало светлым и радостным! Старалась накормить его украинским борщом, который сварила утром. А Иво принес из магазина моей любимой любительской колбасы и арбуз. Но меня как-то странно мутило, даже борща не поела. Непривычно побаливала поясница и схватывало низ живота. Срок рожать был еще недели через две, но я на всякий случай решила зайти в наш тимирязевский роддом, который находился совсем рядом с общежитием. «Только покажусь и тотчас же вернусь, — сказала Иве, упросив его не ходить со мной. — А то еще положат»…

И положили, мол, пришла как раз вовремя.

А на утро у меня уже была доченька. Когда мне ее показали, только что родившуюся, волосы шли от переносицы и покрывали всю спинку. Нянечки называли ее цыганочкой, мол, таких красивых да здоровеньких только цыганки рожают. Иве тоже ее показали, и он доволен ужасно. Решили с ним, что назовем ее Еленой. Имя это мне всегда нравилось: красивое и нежное. А через два дня в этот же роддом привезли Ярославу Долежалову, и она родила сына, которого в честь мужа назвали Иржиком. Рожала Ярослава после меня, но уже ее выписали, а меня еще держали почти месяц: врачи признавали обострение моей болезни — ревматизма сердца. Между прочим, Иржика тоже держали в роддоме и выписали вместе со мной и моей дочкой. Дело в том, что Долежаловы прознали где-то в посольстве, что в Москве есть специальные ясли для детей иностранных студентов. Дети там совсем не болеют. Иво мой тоже похлопотал, чтобы и нашу доченьку туда устроить. И вот меня с Леной и Иржиком сразу после выписки, «еще стерильных», везут в эти чудо-ясли. От Тимирязевки это недалеко — у стадиона «Динамо».

Двухэтажный домик окружен кустами, деревьями, клумбами. Меж кустов и деревьев — песчаные дорожки, зеленые газоны и детская площадка с песочницами, качелями и каруселью. Однако радость моя быстро проходит, когда на вывеске читаю: «Дом ребенка». Так это ж не ясли, это детский дом!

Меня успокаивают: это лишь название такое, а на самом деле матери могут здесь быть сколько хотят, ухаживать за своими детьми, кормить их, купать… Словом, как дома. Только ночевать — к себе в общежитие. И вот я уже в этих необыкновенных яслях свой человек. Кормлю, меняю пеленки, купаю вместе с нянечками. И не только свою, но и других деток. Мне зато разрешают в тихий час не на террасу ее выносить, как всех, а идти гулять в скверик. И я тут до самого вечера. Ужасно не хочется отрываться от родного существа, такого теплого, нежного, любящего. Когда укладываю ее спать, она обхватывает мою шею своими цепкими ручками и прижимается личиком к моему плечу. Стараюсь уходить, когда уже спит. А приезжаю в общежитие уже поздно вечером, и надо к занятиям готовиться. На лекции хожу только к началу, чтобы отметили… Староста нашей группы, светловолосая и неказистая, но заботливая и добрая Надя Цаплина делает мне втык за частые пропуски занятий, но любя. Обе мозговали, как лучше обдурить преподавателей… Но в общем то, преподаватели у нас и сами все понимают, все почти человечные, и лучше всех ведущая зооанализа Надежда Андреевна Лукашик. По расписанию эти занятия длятся четыре пары, то есть почти 8 часов. За это время мы должны, например, взять навески с каким-нибудь кормом и определить в нем количество белка. Процесс определения довольно долгий, в конце концов, результат должен сходиться с тем, что записано в журнале у Н. А. Лукашик. Я к ней подхожу, отпрашиваюсь к ребенку хоть на чуть-чуть. Она отпускает, но с условием, что ее не подведу, в конце занятий появлюсь.

Гуляю с доченькой, купаю ее, кормлю и возвращаюсь в самом конце занятий. Смотрю, а в моей тетрадке уже готовый результат! «Главное, чтобы не пропало молоко и чтобы мама (я то есть) была бы здоровой», — говорила добрая Надежда Андреевна.

И вот уже декабрь, и скоро зимняя сессия. А мне ужасно тяжело ходить: одышка. И однажды Надя Цаплина, пришедшая ко мне, чтобы за пропуски отругать, ужаснулась моему виду: белая, как бумага. Сказала, чтобы немедленно к врачу шла. То же сказали мне и в группе, где была моя доченька. Детский врач этой группы прослушала меня и определила сильные шумы в сердце, к тому же намерила температуру 37,5. «Пока сама не выздоровеешь, к ребенку не приходи!»

Атакует ревматизм

И вот я в новой 50-й больнице, которая сразу же за Тимирязевским парком.

Нас, молодых ревматиков, семеро. Все студенты, учатся кто где. А рядом с моей койкой очень красивая и добрая девочка Маша, тоже из Тимирязевской академии, только с первого курса, агрофака. Недавно ей исполнилось 18 лет. У нас с нею одинаковые диагнозы: осложненный ревмокардит с поражением митрального и аортального клапанов. У остальных девчонок — только митральные клапаны… Говорят, что мы и внешне похожи с ней. По-моему, у нас косы только одинаковые, до пояса и толстые. А так она лицом красивее меня: носик потоньше, и глаза карие в черных ресницах выразительнее моих, и лицо чистое без веснушек. К Машеньке ходит жених, тоже тимирязевец, носит яблоки и книжки. Машенька из Орловской области, дедушка у нее был коннозаводчиком, сосланным далеко на Север, где уже давно умер, отец на заводе попал в аварию, погиб, а мама — учительница в сельской школе. Больше никого нет. Мама приезжает раз в неделю и привозит деревенский творог. Машеньке он как лекарство. Лев Борисович прописывает ей творожные дни: пять раз в день по 100 г творога, посыпанного сахарком, и ничего больше. Это чтобы повысить диурез. У Маши сильно отекали ноги и живот. Ей раз в 5 дней кололи «Меркузал», чтобы вывести воду. А сегодня Маше значительно лучше. «Меркузал» отменили. Оставили, как и мне, салицилку и капли Зеленина.

Мы отлично встретили Новый год. Врачей нет, а сестры добрые, к нам хорошо относятся. У нас полная комната посетителей. Стульев не хватает, сидят прямо на койках. Мы, больные, тоже не лежим, а сидим. Иво был у Леночки и сказал, что все отлично, она прибавила за этот месяц почти полкилограмма. Здоровенькая. Когда наши ушли, мы все принесенное вывалили на стол и устроили пир! Весело было. Галя с Тамарой даже сплясали цыганочку под ла-ла, а мы хлопали. Потом пели песни и рассказывали анекдоты. Потом к нам в комнату еще и медсестры дежурные пришли и с нами чай пили. Сестра Наташа сказала по секрету, что Галю и Тамару готовят к выписке, анализы назначили.

Машеньке разрешили ходить. Так что обеды нам в палату уже не носят никому. Сами ходим в столовую. Кормят хорошо, мы даже не съедаем. Но все уже, кроме борща, надоело. У нас пока что у всех десятый стол, мало соли. Да, нас ведь осталось всего трое. Галю с Тамарой выписали, а на их место — совсем молоденьких девчонок с ревматизмом. Они пока лежачие, но в столовую им можно.

В больнице карантин по гриппу. На свидания ходим на лестницу, когда нет врачей, и стоим парами в темноте. Машенька со своим женихом, а я с Ивой.

Наконец, и нас готовят к выписке. Сперва Машу, потом меня. У меня уже все хорошо, т. е. нет ни отеков, ни одышки, только температура держится. А у Маши только РОЭ повышенная. Маша сама просится, а то у нее целый учебный год пропадет.

Я проснулась ночью, вернее, это был еще поздний вечер. Услышала странный хрип. Всхлип. «Что с тобой, Машенька?» Она только хрипела. Я зажгла свет. Машино лицо было бурым, как свекла. Рот ее сводило судорогой. Я заорала и побежала за сестрами, совсем не соображая, что можно кнопкой их вызвать. Примчались. Со шприцами, с кислородной подушкой. Но Маша лежала совсем неподвижная, вытянувшись, как по струнке, с широко открытыми, как от удивления, глазами. Я никак не могла понять, что ее больше нет. Спать в эту ночь никто не мог. Под утро пришел Лев Борисович. Глянул в мою сторону, передернул плечами и велел мне сделать укол. Я спала долго, весь день и всю ночь. Совсем отупела от сна. И мне все стало безразличным. Я чувствовала, что умираю. Ведь у нас диагнозы совершенно одинаковые… Вечером уже следующего дня сел на мою койку Лев Борисович. Прослушал меня, потом сказал, что я обязательно поправлюсь. Только надо не спешить, еще побыть в больнице.

«Я тоже умру? У меня ведь то же самое! А? Лев Борисович!» — «Диагнозы одинаковые, да организмы разные. Возьми любую болезнь. Одни помирают от тифа, другие выживают, кудрявыми становятся. А ты пятнадцать лет еще проживешь. А может, и больше! До сорока доживешь. Дочку вырастишь, еще и замуж выдашь», — успокаивал доктор.

Наконец меня выписали. Если б не Иво, то не устояла бы, так голова кружилась. На дворе вовсю весна, пахнет талым снегом, прелыми листьями…

Наконец-то пустили меня к доченьке. Она лобик наморщила, а потом заулыбалась, всплеснула ручками и ко мне потянулась! Нам разрешили с Леночкой погулять. Одели мы ее в новенькое пальтишко, которое Иво привез из Чехии еще в августе, а ножки завернули в одеялко. У Леночки щечки розовые, глазки веселые… Впервые мне за нее спокойно стало.

Леночка Птак, апрель 1956 г.

Леночка Птак идет своими ножками, осень 1956 г.

А на другой день поехали мы с Ивой на производственную практику в деревню Тарусово. Иво там уже с марта работал бригадиром на молочной ферме.

От станции до деревни километров пять лесом. Мы едем в санях. Лошадь Иво заказал специально, чтобы меня везти. Сани то по снегу катят, то по воде, поверх прошлогодних листьев. Мы остановились в крайней от леса избе. Тут и будем жить. В избе натоплено, есть печь с лежанкой. Хозяйка в колхозе дояркой работает. В печке чугунок со щами, с картошкой.

До чего же все вкусное! Потом я выхожу на улицу, одетая в зимнее пальто, а Иво в одной коротенькой кожанке умчался на ферму. Надо подготовить к сдаче молоко. Иву здесь все уважают, называют Иван Рудович (вместо Рудольфович). Он работает, себя не жалея. А я только числюсь, что работаю, чтобы практику засчитали, а на самом деле готовлюсь к экзаменам. Мне их разрешили сдать осенью…

И уже снова зима.

Как только выходила свободная минутка, ехала к Лене. Теперь на прогулку уже без одеяльца идем, а в шубке, валеночках, как положено маленькому человечку. Иво почти всегда едет со мной. Лена очень любит его таскать за нос, ухватит кулачком и крутит. А он ей в ручку губами: «П-п-а», — выдохнет. Она хохочет.

У меня времени стало побольше, потому что живу в профилактории для туберкулезников. ТБЦ у меня, конечно же, не нашли, но врач тимирязевский на медосмотре пришел в ужас от моих выпирающих ребер и других костей и от изжелта-бледного цвета кожи лица. В профилактории четыре раза кормят, в обед обязательно котлеты, шницель или гуляш. Днем занятие — не занятие, заставляют спать. Все это находится в нашем же корпусе общежития на 2-ом этаже. Студенты в профилактории за месяц поправляются на 3—4 килограмма.

Тут и процедуры нам всякие делают: ультрафиолет, хвойные ванны, учат оздоровительной гимнастике.

Между прочим, после производственной практики, а она длилась целых полгода, сначала в Тарусове, потом в совхозе «Динамо» Клинского района, занятия в Тимирязевке не казались мне такими скучными, как раньше. Я даже на лекции стала ходить. Акушерство, ветеринария, -водства… По акушерству нам читал Шепилов. Он ученый-практик, энтузиаст. Почти на каждой лекции критикует искусственное осеменение. Солнце, сено, самец — это три «с» успеха. Из-за искусственного в стране, мол, жуткая картина по яловости. Мы, все студенты-тимирязевцы, горячо любим нашего Шепилова и неприязненно относимся к «не знающему настоящей жизни» Милованову и к его методу. «Будем зоотехниками — искореним искусственное осеменение», — обещали мы Шепилову. Почти все мы экзамен по акушерству у него сдали на «отлично».

Перед Новым годом заезжали к нам Мама с Батей. Я очень им обрадовалась, но Мама была какая-то странно грустная. Она помолчала, а потом сказала, что братика моего Лешеньки больше нет. Меня скрутило сразу, я не могла сдержать рыданий, хотя надо было Маму успокаивать. А она уже переплакала. Случилось это еще в августе, 13-го числа. Лешенька играл во дворе с мальчишками. А потом увидел, что отец его в машину садится, в кабину грузовика. Сейчас тронется машина, потому что уже и шофер в кабине. Лешенька взобрался на ступеньку со стороны, где отец сидел, пригнулся, чтобы отец не видал, а как машина газанет, он спрыгнет. Так ведь не раз бывало.

Спрыгнул и остался лежать. Ни кровиночки, сердечко с минуту билось еще, а он уже неживой был. Затылком стукнулся. Бедная Мамочка. Она никак не могла поверить своему горю. Уверяла врачей, что жив он, что надо его спасать… Похоронили на кладбище в Краснотурьинске. В этом городе сейчас они все живут, и Баба тоже с Александрой Степановной. И все в одной комнате. Но зато комната эта — их, завод дал, а не на квартире у кого-то.

Мы, тимирязевцы, почти все дети или внуки «врагов народа»

Встречали Новый год у себя в общежитии вместе с Юлькой Фроловой. Выпили шампанского и в шахматы играли аж до одурения. Я все время только проигрывала, Юлька сказала, что за годы замужества мозги мои стали хуже. Раньше я хоть иногда ее одолевала. Потом задушевно беседовали. Юлька рассказала о себе, вернее, о родителях, о чем раньше никому не говорила. Мать, простая колхозница, недавно только вернулась из лагерей по амнистии. Сидела за то, что принародно жаловалась на проклятую жизнь в колхозе. Посадили как чуждый элемент. Юлька поэтому и пошла в сельхоз. В другой институт бы не пропустили. Ее парень — Гена Замяткин, с 4-го курса плодоовощного, отличник, тоже хотел не сюда поступать, а в университет московский на исторический. Но отец, священник, был сослан в Архангельскую область. Сейчас тоже реабилитировали. А вообще-то в нашей Тимирязевке «чистых» очень немного, и большинство из них полу- или полные дебилы, а так у всех нормальных, как послушаешь, хоть кто-нибудь в семье да сидел за «вредность». Сейчас выпускают. Говорят, писателей много оттуда выходит, поэтов, ученых. Вот и наш Мюга явился в Тимирязевку. Мюга — тимирязевский студент-легенда, смелый, отчаянный и очень способный. Терпеть не мог, когда врали. Тоже как вражий элемент загремел в 1951 году в края северные.

«Счастливые вы, Ивка, что нет у вас в Чехословакии ни Севера, ни Сибири!» — сказала Юлька. «Сибири нет, а лагеря…», — заметил Иво. Однако сразу замолчал. Заговорил о шахматах и предстоящей дипломке…

Моя дипломная — мой позор и отличная оценка

Спешу до мая закончить дипломную. Материала много. Тема: «Пути повышения продуктивности молочного животноводства в совхозе «Динамо». А у Ивы на тех же материалах, но чуть по-другому звучит: «Перспективный тип кормления молочного скота в совхозе «Динамо». У него руководитель диплома профессор Дыман с кафедры кормления, а у меня — Фандеев с кафедры крупного рогатого скота.

Основным резервом для повышения производства молока в совхозе «Динамо» могла быть только кукуруза на силос.

Опытные посевы этой культуры в «Динамо» показали, что с одного гектара можно получить в десять (!) раз больше кормовых единиц, чем если выращивать травы на сено. Ну, а если со всей площади? Вместо трав кукурузу посеять!

С увеличением кормовых единиц в рационах удои с 2500 кг могут вырасти аж до 5000 кг. Да еще поголовье можно увеличить. Все это мы с руководителем спрогнозировали по годам. Получались отличные кривые. Я их раскрасила. Черный, красный, зеленый цвета. Замечательные графики. А скоро, после майских праздников — защита дипломов!

Первого мая Иво со своей группой пошел на демонстрацию, а я поехала к Леночке. Она всегда прыгает от радости и восклицает: «К тятитьке мама титьля!» (что значит: к Пташечке мама пришла). И мы идем гулять. В садике уже скучно ей. Она все время показывает на забор и делает движение ручкой, которое может означать: перепорхнуть бы туда, за этот забор! «Скоро поедем далеко-далеко», — говорю ей. «Дяико-дяико», — повторяет она. В полдень пришел Иво, и мы гуляли все втроем. Мы с Иво говорили о предстоящей защите дипломов, а Ленусе это не нравилось. Она дергала меня за рукав, а потом, когда мы сели на лавочку, стала дергать нас за уши. И все время повторяла: «Дяико!»

Мою дипломную уже смотрели на кафедре: и доцент Фандеев, и профессор Арзуманян. Одобрили, даже похвалили. Арзуманян, однако, заметил Фандееву, что работа в большей степени кормленческая, чем разведенческая. Хорошо бы отзыв с кафедры кормления принести.

Я пошла на кафедру кормления, благо она в том же корпусе, что крупный рогатый скот, и на том же самом этаже. Меня на кафедре знали как жену очень усидчивого чеха, который делал в здешней лаборатории зооанализ тех самых кормов, что мы привезли из «Динамо» в качестве образцов. Я искала, кому бы показать мою дипломную. Двери во все кабинеты открыты, и никого не было. Только в кабинете Попова сидел сам Иван Семенович и, по-моему, в отличном настроении. «Заходите, не стесняйтесь! — позвал он меня, когда я приоткрыла дверь. — Чем могу помочь?» У меня в руках была переплетенная, с красивыми графиками моя дипломная. «Вот, — сказала я, показывая на дипломную, — нужен отзыв с кафедры! У меня послезавтра защита». «Давайте посмотрю!» — предложил Иван Семенович, по-доброму улыбаясь. Он очень редко улыбался. Усадив меня напротив, стал пролистывать. Смотрел на мои красивые графики, и лицо его становилось каким-то скованным, непроницаемым. Наконец он посмотрел мне в глаза и пробормотал: «Странно!» Я сидела не шевелясь. Что же он скажет? А он вдруг разразился такой бранью! Только что мата не было. «Пустозвоны, дегенераты, идиоты! Нет, чему же я вас учил?! Вы хоть поняли?!» — «Да, вы мне сами на экзамене „отлично“ поставили». — «Вам?! Отлично? Да вам кол, понимаете, кол, чтобы вы думали. Я же вас думать учил, а вы!» И понес, и понес. Громко, на всю кафедру… Я что-то в свое оправдание пролепетала насчет доклада Хрущева в «Правде» о значении кукурузы. О работах профессора Зубрилина по силосам. Иван Семенович раскипятился еще больше. Прибежала Надежда Андреевна Лукашик. «Что вы, Иван Семенович, вас на первом этаже слышно. Хоть фамилий-то известных не поминайте. Ведь на лестнице услыхать могут». Потом она глянула на меня и стала заступаться: «Это ведь нашего чеха жена. Ребеночек у них». Попов замолчал, улыбнулся своей особенной доброй и в то же время иронично-снисходительной улыбкой и вдруг сказал: «Я посмотрел работу. Толково написано, убедительно, оформлено хорошо. Эти… эти… Ростовцев там и другие… „отлично“ поставят. Но где же принципиальность? Помните: специалист в своем деле выше любого политика. А если он будет, как флюгер, то и… то и… будет, как в наших колхозах».

Надежда Андреевна покачала головой. С некоторым ужасом в глазах она подалась задом и, выскользнув за дверь, притворила ее. Иван Семенович уже не орал, а говорил с какой-то болью в голосе: «Специалисты, профессора, даже академики, желая потрафить этому нашему неучу, да-да, ему, Никите Сергеевичу, такое высказывают, что и не знаешь, куда деться. Вон, даже свиноводы заявляют, как выгодно будет свиней кормить силосованными кукурузными кочерыжками. Кукурузники! А про белок забыли, про полноценность белковую вовсе не говорят. Кормовые единицы только считают». Иван Семенович говорил долго. Я чувствовала себя со своей дипломной работой ничтожеством. Я молча восхищалась нашим Поповым, очень жалела, что не ходила к нему в кружок. Было обидно за себя до слез. Иван Семенович, видимо, понял мое состояние. Стал успокаивать, говорить, что все у меня будет отлично. Однако это, именно это его сочувствие ко мне что-то перевернуло в душе, и слезы полились по щекам. Иван Семенович дал мне водички и промокашкой слезы мне вытирал, потому что платка не было у меня. Да, этот урок я буду всю жизнь помнить. И постараюсь всегда быть принципиальной. Однако диплом-то защищать надо уже послезавтра…

Защита дипломов проходила в малом лекционном зале кафедры крупного рогатого скота. За столом президиума человек восемь — ученых, профессоров. В центре секретарь ВАСХНИЛ по животноводству, академик Ростовцев. А возле самой двери на выходе села пришедшая меня поддержать в случае чего (Попов ее послал) добрая Надежда Андреевна Лукашик.

Доложила я четко. Когда закончила, Ростовцев и вслед за ним все зааплодировали. Вопросов не было. Потом, уже в самом конце, зачитывали оценки. Мою работу отметили как лучшую, поставили «отлично», однако было так все безрадостно.

А вечером я получила письмо от Мамы. Она просит, чтобы я написала в город Кировск Мурманской области. Там, в Кировске, видели моего отца, Григория Ивановича Смирнова. Жив он! С молодой женою. Адреса его Мама не знала, но советовала написать и послать в письме свою фотокарточку. Послать в райком или в райисполком. Я, мол, на него очень похожа.

Знакомлюсь с родным отцом и с заполярным Кировском

Я больше чем обрадовалась. Меня любопытство раздирало. Отец! Которого я ни разу не видела, а только от Мамы слышала. Моряк, боксер, бесстрашный, сильный. Одним из первых Ла-Манш переплывал. Пошел воевать против фашизма в Испанию. Но потом странным образом угодил в ссыльные на Север. Однако в Отечественную воевал. А в конце 43-го мы получили на него похоронку… И вдруг! Я тут же написала, положив свою фотографию в конверт. Письмо отправила в адрес первого секретаря Кировского горкома партии.

Ответ из Кировска пришел быстро. На конверте обратный адрес и… Смирнов Григорий Иванович. Я разорвала конверт. Выпала фотокарточка. Дядечка в морской форме капитана. На погонах по две звездочки. Лицо — действительно, мы похожи! Читаю письмо. «Дорогая Эличка». Слезы мешают читать. Отец звал в гости. Он отправил семью отдыхать в Сочи, а сам будет лето в Кировске. Если захочу приехать, то телеграфировать. Он встретит.

Поезд мчит по Карелии. Сосны, сосны и озера. Я никогда не видела таких сосен, прямых, как струны. И таких огромных озер. Озеро Имандра вот уже несколько часов тянется, и все не видно конца. В Апатиты, где будет встречать отец, приезжаем рано утром. Хотя какое там утро, ночи-то не было. Я любовалась озерами и соснами. До чего же были они красивы при розоватом свете низкого ночного полярного солнца. А в Апатитах снег метет, пурга. Я враз продрогла. Отец набрасывает на меня овчинку и тащит на автобус, который везет в Кировск. Дорога идет по довольно узкому ущелью между двумя грядами невысоких гор. Снег кружит, лепит в стекло, и я на какое-то время засыпаю. А просыпаюсь от яркого света. Солнце, голубое небо, горы скалистые необыкновенной красоты, ровная, почти круглая ложбина, которая оттеснила гряду, что была справа от дороги аж к горизонту. И в ложбине город Кировск. Домов не так уж и много, но идет стройка. Отец живет на первом этаже добротного трехэтажного дома, на главной улице Кировска — имени Кондрикова. Мама рассказывала мне про него, это геолог, начальник экспедиции, погиб в горах в тридцатые годы, в снежном обвале. Слева от дороги, ведущей из Апатитов, прямо напротив окон отцова дома угрюмо чернеет небольшое озеро, окруженное почти отвесными скалами угластых гор. Расвумчорр, Тахтарвумчорр называются эти горы. Красота, необыкновенность меня ошеломили. К тому же именно здесь я зародилась. Тогда еще домов не было, а лишь геологические палатки, а затем бараки. И мама, и отец работали вместе, жили в одной отдельной палатке. Мама рассказывала об этом времени. А вот ее тогдашние стихи:

Ночлег геологов (Мария Филипович, 1933, г. Кировск)

Бледно небо голубело,

Наш ночлег оберегая,

Мы лежали в полушубках

На вершине, меж камней.

Комары слетались густо.

Нас опахивало дымом

Белокурого, как ягель,

Задремавшего костра.

Полушубок пах овчиной,

Руки пахли дымом теплым,

Забивались надоедно

В рот с овчины волоски.

Вдалеке между лесами

Стыли светлые озера,

Ближе — горы поднимали

Угловатое крыло.

По ступенчатым ущельям

Низвергались водопады,

И далеко разносился

Их стозвонный ровный гул…

А внизу бродили звери,

Вздрагивая телом чутким

От звучащих непривычно

Человечьих голосов.

Только здесь, в Кировске, я оценила эти мамины стихи. Они передают самую душу этого чудесного края.

Мария Иосифовна Филипович, 1933 г.

Нет, спать я не хочу, а идем в горы! Ну что ж. Отец согласен. Идем. Он впереди, легко и вроде бы совсем небыстро перескакивает с камня на камень. У меня так не получается. Я здорово отстаю. На крутом скалистом подъеме отец дает мне конец своего ремня, берет на буксир. Наконец мы на самой вершине горы Тахтарвумчорр. И снова вспоминаю мамины стихи. Собственно говоря, они со мной, присланные мамой в письме, где она писала, что отец жив. И я, стоя на горе, вынимаю письмо ее и читаю с восторгом, обращаясь к отцу:

Край рек ревучих, черных гор,

Фисташковых озер,

Тебя, тебя Тахтарвумчорр,

Я помню до сих пор

Ущелья, где из зала в зал

Идешь меж грубых плит,

Рябой неровный камень скал…

И вдруг — в нем эвколит!

Гляжу. Он рдеет горячей

Брусники между скал,

Я помню бор, и в нем ручей,

Как врубленный лежал…

Костров широкую игру,

Рабочих голоса…

Палаток понизу в бору

Светлели паруса.

Луна с костром за каждый ствол

Боролись меж собой.

А дальше в соснах иней цвел,

Весь сине-голубой.

Край рек ревучих, прочных гор,

Затерянных озер,

Тебя, тебя, Тахтарвумчорр,

Я помню до сих пор.

«И я помню, — в задумчивости проговорил отец. — Все помню. Я маму твою любил, как никого и никогда. Во-он там стояли наши палатки. Бор срубили, дома построили. А во-он, словно сараюги какие за городом. Это бараки. Совсем недавно там еще колючая проволока была, „вражьи элементы“ содержались там. Сейчас проволоки нет, а люди все равно живут. Квартир-то не хватает. Сегодня вечером пойдем в гости к Соболевым». Иван Иванович Соболев — начальник одной из первых экспедиций на Кольском полуострове. У него-то и работали мама и отец. Я смутно помнила Соболевых: дядю Ваню, тетю Оксану и сына их Валю. С Валей мы любили играть, когда были у них в гостях, они тогда жили от нас неподалеку, на Соколе. Перед войной Ивана Иваныча забрали за анекдот, и он работал в районе Воркуты. А потом тетя Оксана писала маме, что муж ее умирает от рака. Однако выжил! В лагерях тогда были лучшие доктора. Сделали операцию, поили травами, кореньями…

За огромным столом всего нас четверо: Иван Иванович, Оксана Васильевна и мы с отцом, а на столе чего только нет: розовато-оранжевая семга, закопченный жирненький палтус, фаршированная треска, копченая сайда. Все это можно запивать фруктовыми соками, сухим вином, коньяком. Бутылки толпились на широченном, покрытом скатеркой табурете рядом со столом. Бери и наливай. Водку не пили, потому что у отца, оказывается, был недавно инсульт, да и вообще коньячок полезнее, сосуды расширяет, а вино сухое жизнь продлевает. Иван Иванович шутил, подмигивал и все говорил и говорил, рассказывая о «веселой» жизни в зоне.

А Оксана Васильевна все на меня смотрела: «Ну как же ты выросла. Взрослая! На Манюсю похожа!» — и вытирала свои без конца отсыревающие глаза. Сталина они иначе как «людоедом» не называли. «Да и те, что сейчас в Кремле, те тоже в крови по уши. А Суслик (Суслов) там злее всех»… Таких откровенно чуждых мне разговоров я еще не слышала никогда. Однако это же были милые мне люди, пострадавшие. Оксана Васильевна, видя мое крайнее изумление и недоумение, сказала, что Иван Иванович всегда языкастый был. За это и в лагеря попал. Но и там анекдоты рассказывал. В подтверждение слов ее Иван Иванович сразу же анекдот рассказал: «Встречаются в холодном небе две родственные души. Притянуло их друг к дружке, так что обнялись они, поцеловались, а потом и разговорились.

— Ты откуда?

— Сверху. Бог не принял, в ад послал.

— И меня тоже.

— А тебя за что?

— Сам не знаю. Хотел, чтобы все народы счастливы были. Для этого все делал. Банки грабил, богатых убивал, добро бэдным отдал. А все счастья нэт. Враги мышают. Я их убил. А их больше. Тысячи убил, а их больше. Миллионы убил…

— Слушай, и я тоже. Всех жидов убивал. Сумасшедших коммунистов. Тысячи, миллионы, чтоб только на земле было, как в раю. Чтобы все здоровые были и счастливые.

— И я коммунистов убивал. Ны всех. Дрессированных, честных не трогал, а остальных в лагыря, в лагыря, стрылять! Пусть, думаю, мало останется, но они зато честные будут, счастливые.

— Вот и я также. Пусть бы одни мы остались, но чистые, честные, без всяких вражьих мыслей. Камрад, а как зовут тебя?

— Я Иосиф Сталин. А тыбя, дарагой таварищ?

— А я Адольф Гитлер!

Я, конечно, не могу передать в записи весь колорит. Ведь Иван Иванович — настоящий артист. Мастер анекдоты рассказывать. Мы все хохотали, так что слезы текли. А этот анекдот гулял по зоне. Иван Иванович рассказывал его, когда Сталин жив еще был, уже после войны, когда лютовали энкавэдэшники, посылая в северные края на перевоспитание всех побывавших в плену.

Разошлись далеко за полночь. Когда шли домой, город словно вымерший, ни машины, ни человечка. Окна во всех домах плотно занавешены, чтобы солнце спать не мешало. А оно все светило. Только было немного ближе к горизонту, чем в полдень. «А давай снова пойдем в горы!» И мы снова пошли. На этот раз на опытную станцию и в дендрарий. Он расположен под горой, за ветром. Весь купается в солнце (когда полярный день). Здесь растут настоящие деревья, даже яблоньки есть, а на горах карликовые только. Там в теплицах огурцы выращивают, помидоры. А цветов сколько! И цветы все очень яркие.

Побывали мы с отцом и в недрах, т. е. внутри апатитовой горы. Это огромнейшая шахта-дворец. Туда поезда заходят с товарными вагонами, грузятся апатитами. Апатиты чистейшие. Это камень из светло-зеленых кристаллов. Очень непрочный: стукнуть по нему, и рассыплется на мелкие бледно-зеленые овальные кусочки. Лучшее минеральное удобрение. Здесь же завод по очистке фосфоритов от фтора и других вредных соединений для использования в качестве подкормки для животных.

Эля Филипович со своим отцом,

Григорием Ивановичем Смирновым, в Хибинах, 1957 г.

А вечером рассказал мне отец о своей жизни. Мальчишкой лет девяти убежал из дому. Жили в деревенской избе на самом краю Костромы. Мать умерла сразу же, как родила отца моего, а отец его (мой дед) привел мачеху, молодую, красивую и очень ревнивую. Дед коробейником был. Когда возвращался — веселый, удачливый, всегда пританцовывал, а мачеха кидалась на него с кочережкой. Ей, мол, сказывали, что он с такой-то девкой… И начинались скандалы. Мачеха всегда попрекала, что с его ребятенком вожжается. Вот Гриша, папа мой, и сбежал. Сначала по Волге ходил в помощниках, потом подался в юнги на Балтику. Вырос, окреп, грамоту одолел, а потом в Ленинграде мореходку окончил.

Ходил на торговых судах помощником капитана и капитаном. Во всех портах Европы побывал. Больше всего англичане нравились, свои ребята, а вот французы — скандальные, задиристые…

А с Мамой моей познакомился в начале 33-го, когда покинул и флот, и Ленинград, квартиру свою в Ленинграде. Там его первая жена осталась. Рослая, красивая и грубая, как мужик. Всегда мат-перемат, и на встречу, и на прощанье. Ревновала и гуляла с кем ни попадя. Два сына у нее. «Один, Юрий, старший, точно мой. А другой…» Уехал отец аж на Север, в Кировск, и стал в экспедиции геодезистом работать. (И по сей день папа — геодезист). Ну, а потом я родилась. Меня рожать Мама в Москву поехала и там целый год пробыла. Когда она вернулась в Кировск, пошли у них с папой размолвки. Прежняя жена все плелась в их жизнь. Тогда и решил он податься в Испанию, воевать против диктатора Франко. Назад привезли в теплушках. И сюда же, на Север, в зону. А когда в Отечественную припекло, вспомнили про «Сталинских соколов». Разрешили воевать, послали на самую передовую. Отец в конце концов стал помощником капитана. На корабле его любили. Бомба угодила прямо в палубу. Взорвалась. Трупы по морскому обычаю в море спустили, а его, бесчувственного (тоже думали труп), медсестра упрятала в рогожку — до берега, чтобы в землице похоронить… Но будто в сказке: оказался он живой! Сестрица, Катей звали, из Архангельска родом, вынянчила его, полюбила. Он тоже…

Когда на его запрос из Покровского-Стрешнева (в Москве) ответили, что вся семья уехала в августе сорок первого, он искать нас не стал, даже, как честно признался, обрадовался. Женился на Кате, привез в Кировск. Ему тогда как нужному человеку да фронтовику дали квартиру. Но Катя простудилась. И только неделю прожила в Кировске. Померла от воспаления легких. У отца пальцы дрожали, когда рассказывал это. Ни на кого из баб не мог смотреть. Года полтора прошло. Поехал на рыбалку он на север Архангельской области. Привез в Кировск семги мешок и жену молоденькую, Веру. Сейчас у них две дочки растут. Вика и Валя. В школу ходят, а Вера медсестрой (тоже медсестра!) в здешней больнице. Вот уж одиннадцатый год живут. «Значит, у меня еще две сестры!» — радуюсь. «Не только две. У той, у первой, еще и дочка была, да еще одна дочка есть, Людмила. Я не святой ведь был, — признавался отец, — Людмила годика на два младше тебя». Но из всех детей, оказывается, только я не пользовалась его отцовской заботой и даже совершенно не знала, что он есть, живой. Зато сейчас я в Кировске и прямо купаюсь в его заботах и ласках. На работе он взял отпуск на 10 дней, и мы все ходим и ходим по горам. Дни стоят тихие, солнечные. Повсюду блестят ручейки, капли тающего снега. А на южных склонах лезут цветочки, на совсем коротеньких цветоножках, но с большими яркими лепестками.

И вот последний день я в Хибинах. Не устаю дивиться их волшебной красоте. Как все-таки здорово, что именно здесь я зародилась, что у меня есть живой отец, хороший, честный человек. Есть еще братья и сестры…

А Москва такая нарядная стала, не узнать. Чистота всюду, цветы, покрашенные в зеленый цвет старые заборы, а то и вовсе отстроенные вновь. Преобразилось и наше общежитие. Раньше, бывало, в туалет не зайти. А сейчас дырок столько же, но кабинки сделаны, и все очень удобно, никаких мух, как бывало. Комнаты, коридоры, все оштукатурено, покрашено. На кухнях прекрасные газовые плиты и даже холодильники с морозилкой. Вот когда бы в Тимирязевку поступать… Но главное не это. Можно спокойно гулять, ездить в автобусах и трамваях с деньгами в карманах или сумочках. Воры, хулиганы, насильники — все куда-то подевались. Фестиваль!

Глава 4. ЗООТЕХНИКАМИ В СЕВЕРНОМ ПОГРАНИЧЬЕ ЧЕХИИ

Из СССР в Чехословакию

Мы пересекли границу нашей Родины в г. Чопе. Граница — это полоса вспаханного поля у самого берега реки, колючая проволока и сама река. При въезде на мост через реку поезд остановился. Зашли пограничники с фонариками, нас всех из купе попросили в коридорчик выйти, а сами все осмотрели, не спрятался ли где шпион. И так весь поезд проверили. Наконец мост через реку. А за рекой сразу же кукурузное поле. И так до самой первой пограничной чехословацкой станции Чиерна. Я удивилась, что у них нет ни перепаханного поля, ни колючей проволоки. Иво объяснил, что их страна полностью доверяет нашей. И верно, в Чиерне сразу же бросился в глаза огромный плакат: чехословак и русский дружески обнимаются, и надпись: «С СССР на вечные времена». Я волновалась, а Леночке хоть бы что, как у себя дома: «Си-ивы (сливы); пидоли (помидоры); ябаськи». Ее поразило, какие здесь, в Чиерне, крупные и красивые фрукты-овощи. А в ресторане Лена все повторяла: «Па-аки, па-ки!» (сосиски). Это ее первое слово по-чешски.

С двухлетней Леночкой едем в Чехию, 1957 г.

В Чиерне мы перешли в чешский вагон, где нет мест лежачих, а только сидячие. В нашем купе их восемь. К нам села украинка Галя, которая уже давно живет в Чехии, и русская, Саша, с двумя аккуратными девочками, которые по-русски говорили мало и с большим акцентом. Обе они, и украинка, и русская, были угнаны в Германию, а там уже в конце войны вышли замуж за чехов, депортированных из Чехии! Были дома в гостях. Обе женщины родом из сел, Галя — из Полтавской области, а Саша — из Воронежской. Обе рослые, плечистые, с крепкими руками, загорелые. Галя в Чехии живет на собственном хуторе. Восемь гектаров земли, десять коров, телки, телята. У нее два сына. Они с мужем на хозяйстве остались, а ее отпустили своих проведать.

Там, на Полтавщине, в родном селе, сбежались на нее смотреть, да дивились, как хорошо одета, радовались подаркам, туфли всем привезла, ботиночки, костюмчики детям. Оставила и то, что на себе было. Вот в ситцевом платье возвращается. А сестре — костюмчик свой. Там ведь они такого не видят. Раздетые, разутые все. В тряпье ходят… На трудодни палочки ставят, и ничего за них. Все идет государству. Да, а в Чехии думают, что у нас все хорошо, великая страна… Расскажешь — не поверят. Вражеской пропагандой назовут. Саша Гале вторила. Саша привела к родне своих девочек, одетых в колготки белые, туфельки, платьица, курточки, словом, все, как здесь в Чехии положено. А там подумали, что они буржуи какие. Детки летом в родной-то деревне все босые, в перешитых из взрослого рубашонках. Есть тоже нечего. Даже хлеб не всегда бывает. «Нас, конечно, кормили, гости мы, откуда только находили, а сами — затируху мучную из каких-то там стряхнутых мешков, да щи пустые, незабеленные. А в Чехии все говорят о нас, что мы, т. е. Советы, — великие, богатые. Всем помогаем». «Это и у нас говорят: всех черных кормим», — подтвердила Галя. «Не кормим, а долг интернациональный выполняем, — сказала я. — И вовсе это не бесплатно, всё нам окупится. Если б не выгодно было, нас бы американцы не отпихивали. А то ведь они сами хотят помогать, для того чтобы свои базы там поставить. А нам главное, чтобы не было войны».

Женщины согласились. А потом я им рассказывала, какая красивая наша Москва стала, какой фестиваль там сейчас, как нас все любят. Мне особенно запомнилось, как индусы скандировали: «Хинди руси бхай бхай!», т. е. индийцы и русские — братья. И скоро-скоро мы будем богатыми. Вот освоим целину, поднимем продуктивность. Жить будем! Коммунизм построим…

Мне вдруг стало как-то не по себе: коммунизм-то без меня построят.

А поезд мчался как бешеный. На остановках носили прямо под окнами продукты и питье, выкрикивая: парки, даламанки, пиво. Леночка наша с радостью повторяла, болтая ножками: «Па-аки, таямаки, пи-во!»

В Праге

В Праге меня поразил вокзал. Настоящий дворец, с высоким потолком-куполом с лепниной и статуэтками. Чемодан сдали в камеру хранения и пошли в гостиницу, которую Ивина мама заказала нам заранее. Уже вечер, и кругом столько огней! Мы идем широченной улицей. На этой улице в каждом почти доме магазин, витрины. Таких в Москве я не видела. Манекены стоят, как живые: женщины, мужчины, дети. Одежда на них модная, красивая. Без всяких финтифлюшек, простой кажется, и в то же время все очень изысканно смотрится. Цвета мягкие, линии нерезкие, даже свободные. А какая детская одежда! Леночка и то смотрит — оторваться не может. А Иво тащит нас в «Автомат». Здесь самообслуживание и едят стоя. Иво нам взял свинины тушеной с капустой и кнедликами (это вареный хлеб, ниткой нарезанный на кусочки). И черного пива принес. Пиво почти без градусов и очень вкусное. Пиво — большая кружка — стоит 0,7 кроны, а весь обед всего 5 крон. А на наши деньги это всего пятьдесят копеек. Мы насладились едой и пошли дальше. Все на улице нарядные, улыбаются, хотя сегодня будний день. И все соблюдают правила светофорные — переходят только на зеленый свет. Я было пошла на красный, ничего же не ехало, а Иво меня дерг за рукав: здесь так не принято, видишь, люди ждут. Мне такое, по правде сказать, не очень понравилось, это уже глупость получается. Но, в общем, поразило меня, как все здесь по-умному устроено. Тут же на улице указатели к туалетам, чтобы не искать по переулкам, и главное — всюду можно поесть. Прямо на улицах поджаривают шпекачки, на столиках горчица, да такая вкусная и совсем не кусучая! У нас такое только на ВДНХ, и то очередины. А здесь никаких очередей вообще. А в продуктовых какие витрины! Столько разных видов колбас, ветчины, сыров. М-м-м! Так все бы и съела!

В гостинице у нас целый номер. Наша с Ивой кровать — широченная. Поперек как в длину. Да сюда человек шесть уляжется. А нам на двоих. Лене — пристилка, т. е. отдельная коечка-тахта. Мы с Леной кидаемся в мягкую и совершенно без ямин ровную кровать и давай кувыркаться. А Иво нас мыться зовет. Тут же в номере и ванная. Ну сила!

Утро на Карловом мосту. (фото Михаила Леденева, экс ген. консула РФ в Карловых Варах)

Карлов мост (фото из интернета)

Прага мне понравилась не только своею наружностью, но и духом. Здесь я на каждом шагу ощущала заботу о человеке. Например, коляску с ребенком можно без труда вкатить в любой трамвай. Всюду, где мы гуляли, были туалеты, и притом совсем не вонючие. И везде очень вкусно пахло. Пражские колбаски запекали прямо на улицах. И всюду было необыкновенно приятное пиво. Мне кажется, я к чешской кухне уже привыкла. Если бы позволяли размеры желудка, я бы из «Автомата», того, что на Вацлавской площади, вообще бы не выходила и ела бы и ела без конца…

В автомате «Коруна» на Вацлавской площади

(фото из интернета)

Вацлавская площадь, 50-е годы XX века (фото из интернета)

Вацлавская площадь ХХI век

Нас направили в Северочешский край

Рано утром Иво нас разбудил, и мы пошли на Главный вокзал, на поезд в Либерец. Именно туда нас распределили в Министерстве сельского хозяйства Чехословакии. Либерец — это пограничная зона с ГДР и Польшёй, самый север Чехии. Хотя от Праги Либерец всего за сто с небольшим километров, но климат совсем другой. Там гораздо холоднее и дождливее. Находится этот город в Йизерских горах, у подножия самой высокой их вершины (1047 м) — Ештеда. На Ештед ходит «лановка» (канатная дорога с вагончиками). Встретила нас Ивина мама, моложавая, очень приятная и хлопотливая. Она выхватила из моих рук чемодан и сумку и вместе с Иво резво поспешила на трамвай. Мы с Леной едва поспевали. До Павловицкой улицы, где мы теперь вместе с Маминкой будем жить, не более 20 минут ходу от площади Готвальда, главной площади города.

Сама площадь крохотная, треугольной формы. В Москве такой пятачок никогда бы площадью не назвали, да еще главной. От площади снова подъем и снова спуск, а потом еще подъем, до самой Павловицкой улицы. На всем протяжении сплошная брусчатка под ногами. А дома старинные, непохожие друг на друга, все из камня, с толстенными стенами. Мостовая и тротуары тоже из камня, вернее, из отполированной временем брусчатки. И только начиная с Павловицкой, она ближе к окраине города, вид улиц резко меняется. Дома уже не слеплены в сплошную каменную стену, а отстоят друг от друга и от мостовой, прячась в богатой зелени ухоженных палисадников. В одном из таких домиков живет Ивина мама, а теперь и мы все. Домик небольшой, двухэтажный, всего на три семьи, но толстостенный, каменный, с широкой каменной лестницей, на которой черным камнем по серому выложено: 1890 год.

На первом этаже две квартиры — наша и соседей. Пан и пани Ваничковы уже старые, ей за сорок, ему за пятьдесят, с маленьким сыном Карличком. Удивительно, что у таких некрасивых, даже безобразных (на внешность) родителей сын — будто принц. Огромные серые задумчивые глаза, светлые волосы, бледное личико, добрая, чуть виноватая улыбка. Мальчик, сказала его мама, ни с кем не дружит. С Леной он стал с удовольствием играть. У Лены была только кукла и ведрышко для песка. Он вынес целый короб игрушек, и они играли до самого вечера под приглядом Маминки и пани Ваничковой. А мы с Иво поспешили на Ештед. Какой необыкновенно красивый открылся нам вид! Прямо под нами город Либерец, весь на невысоких холмах, с узкими непрямыми улицами и улочками, с огромным, построенным в прошлые века зданием городской ратуши. Сверху квадратную в основе, но с многочисленными башенками, украшенную богатой лепниной ратушу венчает сделанный в том же духе шпиль. На шпиле трехцветный чехословацкий флаг. С горы видно, как со всех сторон город окружают лесистые холмы, а между холмами недалеко от города — небольшие, в одну-две улицы, селения. Иво их знает. Вот это, показывает направо, прямо под Ештедом — Доуби, за ним Вратиславице, а еще правее — город Яблонец, известный на весь мир своей бижутерией. А если стать спиной к городу, то простор увидишь! Равнина, кое-где чуть всхолмленная, до самой Праги!

Город Либерец. Вид от городской ратуши. Вдали — гора Ештед (фото из интернета)

Утомленные исхоженным и увиденным, сразу же сладко уснули на новой широченной постели. Постель во всю комнату! Здесь можно и четверым улечься. Лене место в нашей же комнате на симпатичном диванчике. И еще в нашей комнате большой платяной шкаф и два узких прохода к постелям. А шкаф даже и не открыть во всю ширину — места нет.

Маминка нам эту комнату — ложницу (спальню) полностью дала, а сама будет спать в так называемом обываке, т. е. зале, который, однако, по величине еще меньше нашей спальни. В зале стоят диван, стол, стулья и печка. Печку топят углем, а растапливают дровами. Несмотря на то, что лето, Маминка печку протопила, чтобы высушить проволглое белье. Здесь, в этой квартире, очень большая влажность, и половые доски, по словам Маминки, съедает гриб, поражающий дерево. Ну а в остальном все отлично! Завтра мы пойдем в Районный национальный комитет, или просто комитет, со своим министерским направлением.

Либерецкая ратуша

Иву сразу же оформили на работу участковым зоотехником, с десятого августа пойдет зарплата! 1080 крон в месяц! Маминка говорит, что это очень хорошая зарплата, для начинающих просто отличная. Цены здесь: хлеб — чуть меньше 2 крон за килограмм, молоко — 1,5—2 кроны, яблоки, помидоры — по 1—1,5 кроны за кг, так же и перец. Капуста и картошка еще дешевле. Самое дорогое из еды — мясо. Его тут продают не как у нас, рубленное с костями, не пойми откуда кусок, а по отрубам, точно так, как учили нас в Тимирязевке. Только там отруба мы на плакатах лишь видели, а здесь — пожалуйста: спинка, лопатка, окорок, котлета, вырезка, рулька… И у всего разная цена (а у нас кто успел, тот мякоти купил, а нет — за те же денежки костей). Мясо здесь раза в два дороже, чем в Москве, но зато парное и можно выбрать. Бочок — за 14 крон, лопатка (без кости) за 28, окорок — за 35 и т. д. И еще очень дешево стоит обувь. Мне купили туфли осенние, кожаные, на микропористой подошве, за 120 крон, то есть за 12 рублей. В Москве бы такие не меньше сотни стоили. А главное, тут совсем нет очередей. Приходим в магазин, где трикотаж продают, чтобы купить мне кофточку шерстяную. Так передо мной на прилавок столько накидали всяких разных кофт, свитерков, что аж голова кругом пошла. И главное, все мне идут, какую ни надень. Все бы взяла, если б деньги были! Тут же вспомнила, как Иво ездил мне за кофточкой шерстяной в ГУМ. Очередь на ладони писал, три дня потратил, пока достал. Та красная кофточка, им купленная, до сих пор на мне, на локтях уже вся светится, да и впереди в нескольких местах штопанная. Теперь купили мне светло-зеленую. И такого же цвета, но в крупную клетку очень удобный сарафанчик. К нему еще светло-оранжевую рубашку. Все гармонирует цветом, и все мне идет. Никогда я себе сама так не нравилась. Маминка довольна, что мне все идет. Когда пошли домой на Павловицку, я приотстала, поняла, что юбка узковата, мешает широкому шагу. Ну да ради такой красоты потерплю, буду ходить мелкими шажочками. Иве купили полуботинки. А все остальное у него есть. Да, в комитете ему выдали чудесный кожаный портфель, а также зоотехнические щипцы с номерами и краской, сантиметр и журнал. С первого сентября начнется классификация (бонитировка) всего крупного рогатого скота.

У Ивы участок самый дальний от Либерца, район города Яблонне. В этом районе из всего Либерецкого края больше всего скота. Яблонне находится за Ештедом к юго-западу, на самой границе с ГДР. Весь почти скот в частном секторе. Иво сказал, что в будущем, возможно, и мне там подыщут работу.

Нам намеревались дать квартиру

В Яблонне из Либерца ходит поезд. Чтобы поспеть на участок к семи часам, Иво встает в пять утра и в полшестого бежит на вокзал. А сегодня нас обоих везет на своем газике сам наш начальник, главный зоотехник Либерецкого комитета Йозеф Крамарж. Человек он ни на кого не похожий. Худощавый, небольшого роста, с гладко причесанными серыми волосами. Серые глаза, сероватое лицо, серый костюм и необыкновенная живость во взгляде, даже какая-то магическая сила. У него в подчинении десять участковых зоотехников, молодых, разных по характеру, все уважают его, хотя говорят, что образования у Крамаржа кот наплакал. Это нам сказала самая старшая (по возрасту, ей уже 26 лет!) зоотехник Седлачкова Ярослава, или, как ее все зовут, Славина. Она окончила по зоотехнии институт и титул имеет — «инженер». (Мы, оказывается, тоже инженеры! Перед своей фамилией можем титул писать — «инж.»). Остальные участковые зоотехники почти все моложе нас: это двадцатилетняя Анча Перничкова с большими карими глазами и необыкновенно широкой улыбкой, миниатюрная, похожая на подростка, голубоглазая Лида Бартова, полная и молчаливая Ирина, тоже полная, но говорливая Йитка Силна, а также парни — Зденек Гниздил и двое других, у которых участки далеко за Ештедом и которые в зоотехнической комнате Либерецкого народного комитета бывают лишь в определенные дни, когда зарплата или собрание.

Мне Крамарж показался симпатичным. От него прямо исходит энергия. Да и доброту можно углядеть, хотя он ее хорошо прячет за строгостью.

И вот мы едем. Соудруг (товарищ по-чешски) Крамарж за рулем, Иво с ним рядом, а я — на заднем сиденье. Дорога делает серпантины, поднимаясь в гору. По одну сторону — деревья, сосны, ели, шиповник, рябина, а по другую — тянущая глаза сизо-зеленая даль, лесистые холмы, ложбины, красная черепица сельских домиков средь зелени. Наконец вырулили на прямое шоссе, вдоль которого фруктовые деревья: груши, яблони, сливы. Да все такое крупное! Я не удержалась, чтобы не восхититься вслух. И тотчас же товарищ Крамарж остановил машину и пригласил меня набрать себе яблок и груш, каких захочется. И яблоки, и груши созрели уже, необыкновенно вкусные. Я, конечно же, набрала их целый Ивин портфель, а щипцы и журнал переложила себе в сумочку.

Наконец, приехали мы в Яблонне. Это не город, а городок, но, как и все здесь, со своим парадным центром — мощеной брусчаткой площадью. Дома в центре двух-, изредка трехэтажные, каменные, построенные в прошлом веке, а может, и раньше. Самый высокий красивый дом — городская ратуша, в нем городское начальство. Крамарж зашел в ратушу, велев нам ждать у машины. Вышел он с каким-то гладким до лоску дядечкой, соудругом, ведающим жилым фондом города. Нечто вроде коменданта. Соудруг с Крамаржем шли впереди и оживленно меж собой беседовали. Как я поняла из услышанного, речь шла о квартире для нас, потому что фигурировали слова «квартира» и «советская гражданка», причем эти слова — «советская гражданка» — повторялись несколько раз. И мне стало неприятно. Иво молча вздыхал, а я с интересом ждала, что будет. Наконец начальники пожали друг другу руки и пригласили нас с Иво за ними следовать. Идти было недалеко. Тут же на площади остановились у небольшого домика, Крамарж к нам обернулся и радостно сообщил: «Это вам будет здесь квартира. Небольшая, две комнаты, кухня. Зато в хорошем доме. И от работы недалеко. Жену, — кивнул мне, — тоже в Яблонне устроим».

А из домика меж тем вышли двое пожилых людей, мужчина и женщина. Они, как и я, сперва ничего не поняли. А потом стало ясно: нам дают их квартиру! «А куда же они?!» — воскликнула я. Гладкий соудруг сделал знак рукой, чтобы я так громко не восклицала, и, неприятно улыбаясь мне, стал пояснять, что «этих людей давно пора отсюда с площади выселить куда подальше. Нет, их не на улицу выгоняют, а…»

Пожилой мужчина стоял, раздумчиво опустив голову, а женщина вопила, пытаясь что-то доказать. Мне стало ужасно стыдно, гадко, противно… «Нет, нет, я ни за что сюда не поселюсь. Я вообще не хочу здесь жить. Останусь в Либерце!» Иво меня поддержал. Гладкий пожал плечами и подался от нас, а Крамарж по-доброму рассмеялся: «Понимаете, он, комендант здешний, обещал в крайкоме перед секретарем дать моим специалистам квартиру. Сказал, что у него построено…».

Знакомство с производством

Потом поехали мы в село Валтинов, самое большое в этом районе. В нем есть ЕЗД (единое земледельческое дружство, т. е. колхоз). Однако объединяет оно меньше четверти всех землевладельцев села. Скот в основном у частников. Да и колхозный стоит по частным хлевам, самое большое по десять голов коров, по двадцать — молодняка. Сопровождали нас председатель местного комитета — приземистый, краснорожий, спокойный мужик и председатель дружства — средних лет, но с болезненно бледным лицом и тощеватым телом. Сначала пошли смотреть дружстевный скот. Он размещен в шестнадцати хлевах, в разных местах селения. Новый скотный только еще собираются строить. Хлевы для скота здесь теплые. Они почти всегда находятся под одной крышей с домом. Дом выходит окнами на улицу, а все постройки для скотины и для хранения сена и других кормов соединены друг с другом и с домом тоже, образуя замкнутый внутренний двор с проходом в прилегающий к постройкам сад, в поле, в луга. У каждого дома самое малое по три-четыре гектара земли, а в основном по десять-двенадцать и более гектаров. Дома друг от друга довольно удалены, так что улицы на километры тянутся вдоль шоссеек. Говорят, здесь в пограничье это везде так, потому что здесь немцы хозяйничали. А у чехов дома и в селах, и в городах друг на дружку лепятся без всяких отстояний.

Скот мне понравился. Коровы красно-пестрой породы похожи на наших симменталов, все ухоженные, справные, с развитыми выменами. А телята вообще отличные. В три месяца весят более центнера! Кормят по старинке, в основном сеном. Теплое пойло дают с концентратами.

Потом пошли смотреть частный скот. Тоже хороший. «А вот сейчас я покажу вам одного хозяина», — сказал краснорожий председатель комитета Крамаржу. Я приготовилась увидеть нечто образцово-выставочное. Распахнулись дверцы низкого хлева, и вдруг во двор пулей выскочило чудовище с торчащими позвонками и лиловатыми ребрами и с огромной, как у крокодила, пастью. Чудовище грозно лязгнуло зубами, хрюкнуло и стало землю рыть, аж комья полетели. Это была свиноматка, которую вроде бы хозяин уже второй год просит выбраковать, потому что она неплодная.

Меня это зрелище ошеломило. Я никак не могла удержаться от смеха: председатель комитета серьезно доказывал, что свиноматка еще молодая, что она в списках маточного поголовья. Дескать, нельзя выбраковать. Меня всю от смеха трясло. Наконец прорвалось в хохот. Глядя на меня, засмеялись Крамарж и сам хозяин, только краснорожий председатель комитета раздувался от важной серьезности. Но и он потом рукой махнул, пообещал выбраковать. На этом наше знакомство с Яблонне-в-Подъештеди закончилось, и мы поехали домой в Либерец.

Осваиваю чешский

На работу меня все же взяли. Правда, пока без зарплаты. Я в зоотехническом кабинете районного комитета сижу целыми днями уже почти неделю. Мое дело — слушать телефоны и учиться чешскому. Зоотехники участковые, как и агрономы, что в соседней комнате расположились, бывают только в конце дня проездом, по дороге, чтобы узнать, не было ли вызовов из весниц (т. е. деревень). Интересное слово «веснице», наверное, от слова «весь», т. е. дорога. Хорошее и очень верное слово для обозначения чешской деревни. Здесь нет ни одной даже самой маленькой весницы без дороги, притом всегда хорошей.

Уже неделю моросит мельчайший дождичек. Несильный, но и нескончаемый. Ештед и все другие горушки в плотной серой мгле, совсем не видны. Серые лохматые тучи нависают над городом, порой скрывая шпиль ратуши. Приходящие с улицы ругают погоду: сыро, знобко, бр-р-р. Хорошо, мол, сидеть в тепле да сухости. На вопросы, кто звонил и откуда, я отвечаю. Говорю по-чешски и с теми, кто звонит по телефону, и с приходящими зоотехниками. Передаю все верно. Хотя сегодня получился небольшой конфуз. Пришел соудруг Крамарж и спрашивает, звонил ли ему председатель из Мнишка? Нет, говорю, председатель не звонил, а какой-то дядька из Мнишка, весь промокший, искал вас по телефону. Крамарж удивился: как это — промокший? Я объяснила: известно как, дождик с утра. Небось, и через плащ промочило, сказал, что он сырой, несколько раз повторял это слово. (По-чешски сырой — сыровый). Крамарж хлопнул себя ладонью по лбу и, сверкнув глазами, энергично захохотал. «Так это ж Сыровый, понимаешь, председатель Сыровый, фамилия такая!» Он хохочет, потом хохочут агрономши из соседней комнаты, им в открытую дверь все слышно. А тут и сам председатель Сыровый пришел, пожилой, лет пятьдесят уже, наверное, с приятным лицом, рослый, с покатыми плечами, совсем немужественный и, кажется, добрый по душе. Сыровый тоже смеялся, но без насмешки в мой адрес, а скорее даже наоборот. В его взгляде было ко мне явное участие. Потом он, полуобняв Йозефа Крамаржа, увел его в противоположный конец комнаты. Они что-то вдвоем обсуждали. «Корма», «зоотехник» — уловила я отдельные слова.

Я — зоотехник

Решили меня оформить! Буду работать в Мнишке участковым зоотехником! Будет у меня пять весниц помимо Мнишека, но в тех только частники, туда лишь по вызовам, а в дружстве Мнишек надо быть каждый день, там трудности. Я ликовала, но и побаивалась: смогу ли? На участок поеду уже завтра, а сегодня выдали мне большой кожаный портфель, щипцы для прокалывания номеров животным и журнал.

Председатель Сыровый — бывший рабочий, коммунист, вдохновенно мечтал вслух о прекрасном будущем. «Смотрите, какие просторы, какое поле! (По моим понятиям, это никакое не поле, а так себе, небольшой всхолмленный отрезок пахотной земли. Его за пять минут можно из конца в конец перейти). А Сыровый восторженно говорил о просторах, о тракторе, который здесь будет пахать. Потом пошли смотреть животноводство. Коровы дружства, все сорок голов, сведены в один коровник. Это довольно большое, но темное, почти без окон, каменное здание, доставшееся колхозу после национализации частной собственности местного богача. Раньше в этом хлеве были и коровы, и телята. Во дворе две ямы силосные, заполненные почему-то лишь наполовину, и навес, где хранили сено. Коровы мне понравились, упитанные, но кормов показалось мало. Неужели это все?! Нас еще в Тимирязевке учили, как определить количество сена, не взвешивая его. У меня был уже «глаз» на корма. Не хватит и до половины зимы! Измерения и расчеты подтвердили мои прогнозы насчет зимовки. Значит, самое главное — достать корма, прежде всего сено, потому что жвачные без этого корма не могут. Животноводы коровника, две семьи пожилых людей, приняли меня очень хорошо, сказали даже, что рады приходу человека, понимающего в животноводстве. До сих пор приезжали из комитета начальники и все только советовали, как больше надоить молока. Массаж, мол, надо по советскому образцу делать, как зоотехник из подмосковного хозяйства «Горки Ленинские» учил по телевизору. А где взять корма, про то, мол, никто не говорил. Я тоже не знала, где взять корма, но достать их надо обязательно.

Эльвира — член чешско-русской семьи Птаковых. На снимке: Эльвира Филипович-Птакова, дочь Елена, свекровь Ружена Птакова, муж Иво Птак, г. Либерец, 1957 г.

Помимо коровника в этом колхозе еще есть очень хорошая птицеферма и свой инкубатор. От птицефермы и инкубатора колхоз получает основную прибыль.

Был уже вечер, и цыплята, утята, куры, утки — все уже спокойно отдыхали или спали, хотя было еще светло. Небо, малиновое над сизой зеленью невысокой конусообразной горы, поднимающейся сразу же за птицефермой, медленно серело. Птичница, соудружка Когликова, лет тридцати пяти, очень симпатичная женщина, отдавала работе всю себя. Даже невероятным казалось, как все она успевает: и маточное поголовье, более трехсот кур и уток, и молодняк, да еще инкубатор! Приятно поразило, что птичница весьма начитана относительно правильного кормления. Требовала, чтобы ей привозили хорошие комбикорма, белковые и минеральные подкормки.

В цыплятнике я с удовольствием увидела веники из сушеной крапивы. Птичнице сам председатель помогал ее рвать. Он вообще относится с большой любовью к своему детищу — птичнику и с особой нежностью к соудружке Когликовой. Это и правильно. Таких работников — они редки — надо лелеять. Но у председателя, говорят, жена очень ревнивая. Ей, как и Сыровому, под пятьдесят лет, красит брови, ресницы и щеки и все бегает за мужем своим, следит, не загулял ли. Это все мне Когликова поведала. Ей, Когликовой, очень тяжело. Она одинокая, т. е. без мужа, с дочкой-школьницей. Председатель очень хороший, помогает им, но и только, а пани Сырова под окнами шастает, все высматривает, назло делает. Злая. Недавно кур выпустила из оградки. Пришлось по кустам гоняться, собирать. Когликова просит никому не говорить. Сыровый действительно ей нравится очень, но она ничего не позволяет ни ему, ни себе. Нет, конечно же, никому я не скажу. Как не проболтаюсь и самой Когликовой о том, что говорят на коровнике, да и в конторе колхоза (когда там нет председателя) о ее, Когликовой, романе с председателем Сыровым. Мне просто очень жалко всех троих. Больше всего, конечно же, птичницу, замечательного работника и человека. Хотелось бы очень, чтобы она была счастлива. Но и даже ту «злую» пани жалко. Она старая, ее муж для нее, наверное, все-все, и прошлое и будущее. Не зря же она бегает по Мнишку с фотографиями: она и Франтишек Сыровый, молодые оба, влюбленные, красивые. И мне показывала себя в молодости. Словом, ужасно все: молодости-то не вернуть.

Люди здесь хорошие. Даже и частники. Раньше я думала: раз частник, значит кулак. Приглашали меня поесть. Пища самая простая, картофельники, кнедлики с капустой, молоко. Я ужасно хотела есть, но отказывалась, не брала от «кулаков» ничего. Теперь я уже поняла, что никакие они не кулаки, хоть и по десятку коров у них, а труженики. Молоко тому же государству сдают, по тем же ценам, что и колхоз. Только дружству еще и государство помогает, а им, частникам, практически нет, если не считать специалистов вроде меня.

Недели через три я с радостью заметила, что уже довольно свободно говорю по-чешски. Хотя язык, которым я изъясняюсь, далеко не литературный. Сегодня мне это доказала коллега моя, Анча Перничкова, видная двадцатилетняя девушка. Ее рот — два ряда белых зубов и большие сочные губы — кажется, созданы именно для радостной улыбки. Уголки большого рта чуть ли не к ушам оттянуты. Зубы белые, а глаза карие, сверкают веселым озорством. «Эля, пошли в магазин, купи себе фусекле (носки)»! Носки мне действительно требуются. Идем в магазин. «Дайте мне, пожалуйста, «фусекле», — говорю продавщице. Анча стоит за моей спиной и тихонько хохочет, продавщица тоже не может сдержать улыбку. «Поножки?» — переспрашивает она и подает носки. Оказывается, «фусекле» — это очень вульгарно. Вообще, мои коллеги-зоотехники в восторге от моей чешской деревенской речи.

Праздники: седьмое ноября и святой Николай

Меня поздравили с нашим ноябрьским праздником. И заодно с «Микулашем», по-русски святой Николай. Здесь на этот праздник веселятся, устраивают балы, карнавалы. По улицам ходит Микулаш в костюме, похожем на дедморозовский, а также ангел, весь белый (в простыне), с крылышками, и черт, самый забавный персонаж из всей троицы: вывороченный мехом (обязательно темным) наружу кожух, измазанное сажей лицо, баранья шапочка с приделанными рогами и сзади длинный черный хвост. Ходят они троицей, у Микулаша сумка для подарков. Как я поняла, они и дарят подарки (детям), и принимают (от взрослых). Детям — игрушки, конфеты, себе — бутылки со спиртным и еще всякие закуски. Лена, увидев черта, испугалась, завизжала, даже заплакала. Микулаш ей хотел дать подарок, но она убежала. Зато дома от «Микулаша» получила целый чулок, полный всяких сладостей. Чулок с бантиком поставлен был к ее постельке еще с вечера. А утром радости было! И здесь так в каждом доме. Взрослым тоже дарят. Мне и Иво — хорошие кожаные перчатки, маминке-бабичке — колготки крепсилоновые. Жаль, что у нас в России этот жизнерадостный праздник отменили: религиозный! Как же много дураков в моей прекрасной России!

Наконец я первую зарплату получила. У меня 926 крон чистого. Это гораздо больше, чем если бы работала в России. Но я бы и задаром дома работала. Я ужасно соскучилась по России. Вернее, не то, не скука это, скучать-то некогда, но тянет за душу даже не понять что. Притом это неприятно тянущее чувство приходит, когда все хорошо, т. е. когда сытно и вкусно поешь, когда купишь новую вещь и радуешься ей. Тут и кольнет оно…

А после, уже к ночи, Иво подарил мне книгу, о которой я слышала еще от своей Бабушки и которую тщетно пыталась купить в Москве. Это — «Князь Серебряный» А. К. Толстого. Читала ее всю почти ночь, наслаждалась особой красотой ее русского языка… А наутро мы с Ивой пошли в магазин советской книги, который находился на Готвальдовой площади в самом центре Либерца. Именно там купил Иво эту замечательную книгу. Заведующей там была миловидная женщина лет сорока, назвавшаяся пани Витиковой. Она хорошо говорила по-русски. Нам она очень обрадовалась, призналась, что она, как и ее мама, тоже русская, всею своей душой, хотя отец — чех… От пани Витиковой я впервые услышала о тысячах русских, белых эмигрантах, которые здесь, в Чехии, обрели вторую Родину и которые любят свою прежнюю Родину, Россию. Узнала и о первом чехословацком президенте, любимце и отце народа Томаше Масарике, который очень-очень помогал русским беженцам двадцатых годов. На нужды русских беженцев в Чехословакии было истрачено больше средств, чем во Франции, Германии и всех других странах Запада, взятых вместе…

Томаш Гарриг Масарик — первый президент Чехословацкой Республики (фото из интернета)

Памятник Масарику в Праге (фото из интернета)

Но потом, когда пани Витикова начала рассказывать нам о событиях мая 1945 года, Иво поспешил увести меня из этого магазина и по дороге сказал, чтобы «не поддавалась на провокации…» Я не очень поняла своего супруга, но спорить не стала.[7]

Сено достаю, но…

Зима еще только начинается, а сена в Мнишке мало. Все-все промерила. Если экономить очень, то хватит до февраля. А что дальше? Крамарж обещал помочь дружству концентратами, но ведь коровы — жвачные. Если им не дать сена, то расстроится пищеварение. Все это я говорю председателю Сыровому, который хоть и умный, но в зоотехнии полный невежда. Зато слушает очень внимательно, смотрит на меня с каким-то даже чрезмерным обожанием, будто на икону, даже ладони складывает друг к дружке, пальцами вверх, как в костеле при молитвах. Да, он согласен, первым делом надо сено достать! Объездили с ним все в округе, нигде ничего. А может быть, не хотят продать дружству, пусть, мол, подыхают колхозные? Хотя злых людей, даже среди частников, пока не встречала. Зато много невежд среди руководства. Взять хоть нашего Крамаржа: доказывает, что силос лучше сена, потому что так партия постановила. А если б другое что постановила? В конце дня узнаю, что сено есть, оказывается, в Фойтке, у лесника. В этом селении я не была еще. Оно совсем небольшое, раскидано на склоне лесистой горы. Там всего несколько человек, держат по две-три коровы. А занимаются в основном лесничеством.

Прошу председателя дать мне на завтра трактор (единственный пока в Мнишке) с повозкой. Поеду выкупать сено, деньги платит районный комитет.

С утра мне председатель Сыровый сообщает, что лесник не хочет продавать сено, оно, мол, не для наших коров предназначено. «Мало ли, что не хочет, — возражаю, — надо! Нельзя, — говорю, — быть таким мягкотелым. Не хочет продать, возьмем, заставим. Поехали!» Председатель согласно кивает, он во всем со мной соглашается, и мы едем.

Стог в лесу. Сено тонкое, длинное, почти зеленое. «Это же чалойницкое сено», — говорят мне. Прибежали к стогу и лесник, и жена его, и еще тетка, соседка их. И все в один голос вопят: «Сено брать нельзя, оно чалойницкое, мол, не для наших коров, не для дружства». «Ишь, — думаю, — какие, «не для наших коров». «Но вы же продавать будете, — говорю им. — Комитет вам заплатит, а сено мы возьмем все равно». А они все орут: «Чалойницкое, чалойницкое!»

Что делать, приказала скотникам, они тоже приехали, грузить несмотря на… Погрузили, взвесили потом, все честь по чести; леснику сообщили вес, чтоб не подумал чего плохого. За сегодня стог весь перевезли. Теперь нам хватит сена до апреля. Радостная, собираюсь ехать домой. Вдруг прибегает в канцелярию секретарь местного комитета соудруг Ежек. Он плотный, с круглым красным лицом, медлительный, а тут прямо пулей влетел и Сыровому: «Франтишек, ну что же ты наделал?! Чалойницкое сено привез!» Только сейчас до меня дошло, что значит чалойницкое. Это же на матрацы сено. «Она, — пан Ежек показал рукой в мою сторону, — понятно… Оттуда приехала, да молодая, а ты-то, ты! Старый воробей, ты…», — и пошел костить моего председателя. Как хорошо, что в чешском языке нет мата. Самые крепкие слова — это «курва» и «прдэл» (т. е. жопа). В разных падежах они, как барабанная дробь, вылетали из уст взбудораженного секретаря народного комитета. Я скорее побежала на коровник. Кинула сена коровам — они морды воротят! Батюшки, что же делать-то станем?!

А дома всё думаю, сказать Иве или нет? Все равно узнает. Сказала. Он аж глаза кверху закатил: чалойницкое! Это же матрасное. Оно же дорогое! Далеко не везде растет. Ценится. Им и диваны набивают. «Что же я наделала!» — восклицаю горестно. «Ничего, — успокоил Иво. — Чалойницкое сено лучше, чем никакого, его можно сменять на обычное! Только надо поискать».

Успокоенная Ивой, я уснула.

Новое дружство и доярка Милада

Весной здесь очень-очень красиво. Прогретый солнышком воздух пахнет свежей пашней, травой, черемухой зацветающей. И ужасно хочется домой, в Россию, хотя скучать абсолютно некогда, целый день туго набит заботами. Теперь я не только в Мнишке работаю, но и в Радчицах. Это рядом с Либерцем. Там тоже организовали дружство, всего 120 гектаров земли, в том числе 20 с небольшим пашни. А скота — тридцать семь голов, и с телятами вместе. Из них — восемнадцать коров, трех из которых надо выбраковать: год как яловые. Коровы все сведены в один просторный, но темный хлев в доме Духачковых. Духачковы — свекровь и сноха Милада — доярки и скотницы одновременно. Милада моложе меня, но сильная, грудастая и очень энергичная. У нее муж — довольно чахлого вида тракторист и двое детей. Милада горячо верит в светлое будущее, в то, что построим коммунизм, что дети ее будут жить не в этом полухлеве (жилые комнаты находятся прямо над коровником), а в настоящих квартирах, где не надо будет ни печей топить этим вонючим углем, ни воду греть в бачках на плите… Милада мне нравится и как работница, и как человек. Ко мне вся их семья относится с огромным уважением. Они просят меня рассказывать про Москву и вообще про нашу страну. Я рассказываю с удовольствием и еще больше хочу домой.

«Йен клид!» — «Только спокойно!» — любимая поговорка чехов

На днях пришлось гасить скандал в Радчицах. Там вместо пожилого потомственного земледельца Тонды Графка председателем назначили бывшего заводского рабочего, коммуниста Антонина Йонаша. Графка перевели в другой колхоз. Графек — сутулый, седой, глуховат, но по-деревенски рассудительный и выдержанный. «Йен клид» (только спокойствие) — любимая поговорка его, кстати, среди чехов распространенная весьма. Милада, бывало, разорется (она, как и все Духачковы, оручая), а он, Графек, спокойно: «Йен клид». Ор переждет и уже тогда по делу отвечает. И все шло хорошо, пока Графек был. А новый председатель — молодой, рослый, но весь какой-то дерганый, заводной. Пришел он на коровник, увидал беспорядок и, не разобравшись, давай орать на Духачковых. А у Милады глотка сильная, переорет любого. Еще хорошо, руки были заняты у обоих. Милада как раз доить начала. Однако ж подойник в сторону полетел, чуть было драться не сцепились. Старая Духачкова взяла телефон, дежурному звонить в комитет, мол, скорее зоотехника, меня, то есть, вызывайте…

Когда я приехала к Духачковым, на коровнике буря уже стихала. Но не прошла. Коровы мычали, не доены. Милада, еще распаленная, глянула на меня вопрошающе, что, мол, я им скажу? «Йен клид, Милада, йен клид!» — сказала я. А председатель Йонаш, увидав меня, скорее на мотоцикл вспрыгнул и отчалил… Милада коров пожалела и всех подоила, да еще и почистила каждую. Молоко не «упало», но Йонаш на ферму не заглядывал больше, а как мне сказали потом, целый день пахал землю как рядовой тракторист, и пахал хорошо.

Соскучилась по России и Бабушке!

Весеннее солнце, блеск молодой зелени, цветы. И ужасно тянет домой в Россию. Особенно соскучилась я по Бабушке. И я вдруг осознаю, что ведь у меня есть обратная виза, и я могу к ним съездить сейчас. И вместе с Леной! Она ведь в моем паспорте вписана.

Эльвира с трехлетней Леночкой, 1958 г.

Иво нас провожает до Праги. У меня полный огромный чемодан всякого шмутья-подарков. Маме, Славику, Бабушке, Бате, Александре Степановне. Больше всего, конечно, Мамочке: ручной работы кофта за 500 крон, платье, кожаное пальто, кофточки из тонкого трикотажа, туфли и еще всякой всячины по мелочи. Чемодан еле поднимаю. В Чиерне пересадка в специальные вагончики, которые перевозят через границу. Наконец Чоп. Пошли в вокзал дожидаться подачи состава на Москву. Грязь, мат, вонь ударили по мозгам, однако по-родному, совсем не раздражая. Даже успокоительно: я у себя на Родине! И завтра — День Победы!

Красные флаги, яркие плакаты на домах. А на платформах люди в серых телогрейках, в платках и ватных ушанках, в сапогах и даже валенках! Ничего себе! В Москве навертела на себя теплые свитера и кофты, а сверху синее кожаное пальто — подарок Маме. Билет из-за границы компостируется в отдельной кассе, где почти нет очереди. А так бы стояла часов шесть-восемь. В тот же день мы сели на поезд Москва — Свердловск.

Встречали Мама и Батя. Лица у них скорее удивленные, чем радостные: «Что случилось?» — «Как что? Соскучилась!»

Дома ждали меня борщ, оладушки со сметанкой и вареньицем, пюре. Все это Бабочка приготовила. Постаревшая, еще более сутулая и осевшая (мне по подбородок), но такая же прекрасная, излучающая свет и тепло. Она по-прежнему готовила на всех, жаловалась на свои ревматические кости и не больно шлепала расшалившихся детей, Славика и Лену. Александра Степановна тоже здесь, жила зиму. Собирается ехать в Красный Ватрас на все лето. Новости Ватрасские нерадостные. Мужики, какие были, все поспились. И Катя, та, что в шашки меня обыгрывала, тоже пьет. Председатель колхоза к ней таки «подобрался, обгулял». Катя ездила в Спасское аборт делать, да после заболела тяжело. Сейчас не узнать: «от былого пышного тела щепка осталась».

Лена со Славиком во двор умчались и там уже съезжают с детской горки, а мы все на них с балкона смотрим. В квартире две комнаты, кухня, ванная, туалет, довольно широкий коридор. Мама с Батей в одной комнате, а мы все в другой: бабушки на коечках, я на диване, Лена и Славик на раскладушках. Свободного места нет вообще, когда раскладушки поставлены. И все же здорово: дома!

Ходим гулять всем семейством. Хоть и завод рядом, «Химмаш», но воздух неплохой, зелени много, рядом огромный пруд и вдоль пруда лес, вернее, лесопарк. Сосны, ели, березы, все как в лесу, но и аккуратные, посыпанные желтым песком дорожки и крашеные скамейки в тени деревьев. Птицы поют. А в пруду, говорят, водится рыба. Только есть ее не станешь, мазутом попахивает. Напротив лесопарка на противоположном берегу пруда за одноэтажными деревянными и каменными домиками высятся лесистые холмы — Уктусские горы. Здесь проводятся всесоюзные и международные лыжные соревнования. И в одном из тех домиков, в том, что за высоким деревянным забором, жила когда-то (под арестом) царская семья… О том, что стало потом с ними, никто никогда нам не рассказывал…

Перед отъездом мы всей семьей сфотографировались. Мама расстроена, что так мало погостили. А мне показалось, что я здесь уже очень давно. Побывала во всех музеях. Особенно понравился мне Минералогический. Каких только нет минералов и руд на Урале! Таких дивно красивых кристаллов горного хрусталя, изделий из зеленого малахита я нигде не видала.

Но самое главное, я вновь почувствовала — до чего же прекрасна и удивительна жизнь. Мне и в Либерце было неплохо. Все-все чехи относились ко мне прекрасно, может быть, даже лучше, чем к своим, чехам, но здесь, рядом с Бабочкой (Лена окрестила ее Бабовичкой, потому что Бабой она зовет мою Маму) я чувствую благодать, и она всю меня переполняет. Бабовичка варит, штопает, вышивает, читает, приблизив штопку (или книгу) к самым глазам, так как очень близорукая. И все с тихой светлой улыбкой. Эта тихость ее и кротость чудесным образом дает мне силы, она для меня как дивная музыка. А Мама с Батей в постоянных разъездах, да и когда остаются в Свердловске, приходят домой поздно, а придя, садятся за еду. Едят, уткнувшись в книги или в «Новый мир», совсем, наверное, не чувствуя вкуса еды (а это очень обидно, потому что мы с Бабой старались изо всех сил, чтобы вкусно было), а потом идут в свою комнату и громко (потому что Батя плохо слышит) говорят о прочитанном или занудливо спорят о чем-то, касающемся работы…

Эльвира с дочкой среди родных в Свердловске, Химмаш, 1958 г. На снимке: Бабушка Маня, мама Мария, Батя — Леонид Сергеевич Кулаков с трехлетней Леночкой, Эльвира, впереди Слава, 8 лет

И вот время отпуска моего проскочило, и я готовлюсь к отъезду. Чемодан полупустой, легонький. Лена забралась в него и, поджав ножки, вся уместилась. Хохочет, и Славик тоже смеется, а Бабовичка тихо улыбается сквозь грусть: когда-то еще увидимся…

Как можно быть такой глупой?!

В Москву приехали утром. Свежеумытые улицы, яркая зелень газонов, приятное утреннее солнышко, все располагает к радости. Мы сразу же поехали на Киевский вокзал компостировать билеты в Прагу. Однако ждал меня весьма неприятный сюрприз: оказывается, в паспорте нет визы и поэтому нас за границу не пустят. Дело в том, что когда мы в прошлом году уезжали из Москвы, я просила в ОВИРе, чтобы мне сделали не постоянное жительство, а временное, на 3 года, чтобы беспрепятственно вернуться домой, когда захочу. Мне так и сделали, поставили в паспорте обратную визу. По ней я спокойно приехала сюда, в СССР. А на выезд-то нет визы! Надо новую! Для этого ехать в ОВИР. Ужас!!! Пихаю пустой чемоданище в камеру хранения и еду с Леной вместе в ОВИР, что в Большом Колпачном переулке.

Там записываюсь в очередь. Хоть бы пройти до вечера! Мы не ели еще, не отдыхали. Ленусь взвинченная. Начинает бегать, издавать квакающие звуки, дергать тетенек за юбки. «Уймите же, наконец, вашего ребенка!» — верещат женщины. Наконец досталось и стоящему в дверях милиционеру. Лена к нему сзади подкралась и дернула за кобуру нагана. «Мамаша, мамаша! — закричал он. — Сейчас отправлю вас домой!» А куда домой-то? Мы теперь в Либерце живем, в Чехии, а туда не пускают нас, визы нет. И проясняю милиционеру собственное положение. «Да как же вы так могли, гражданочка, сами себе закрыли визу!» — подивился моей глупости милиционер, но тут же взялся мне помочь: забрал у меня паспорт и отнес в заветную комнату. И вскоре нас вызвали. Когда я открыла дверь в кабинет, за спиной кто-то сочувственно посетовал: «Как можно быть такой глупой!» За столом сидел очень приятный, интеллигентного вида седовласый дядечка. «Зачем же вы так вот приехали?» — «Соскучилась!» — угрюмо отвечаю я. «Соскучилась! — вторит мне Леночка, — по татинку соскучилась!» Дяденька понял, кажется, что все это вышло по моей неопытности, а точнее глупости, и обещал помочь, дал телефон свой, чтобы звонила, спросил, где будем жить. Я сказала, что попрошусь в студенческое общежитие Тимирязевки. Обещал даже помочь, если что.

В общежитие нас пустили, благо мест в это время всегда полно. Поселились у знакомых девчонок с бывшего четвертого курса. Теперь они пятый курс. Защищают дипломы. В этом году больше «свободных» распределений. Многие из их выпуска устраиваются в Подмосковье и даже в самой Москве.

В ОВИР чуть ли не каждые два дня звоню. Говорят мне, чтобы еще потерпела, что и так делают все очень быстро. Другие ждут по полгода…

«Дядя Миша, а ты не Хрущев?»

Однажды вечером поехали мы с Леной к Анечке Китицыной, она как раз возвратилась из командировки. Сейчас у них квартира в новом шестиэтажном доме, который стоит на том же почти месте, на Малой Пироговской, где когда-то была их вся перекошенная временем деревянная хибарка. Теперь у них двухкомнатная квартира с малюсенькой кухней и совмещенным санузлом. Это модно теперь, когда туалет с ванной вместе. Говорят, по-западному. У тети Ани только одна комната. Она в ней живет со своей мамой, а в другой — брат ее, отставной полковник дядя Миша со своей второй женой, молодой, базарного вида теткой, которая развела его с настоящей женою, интеллигентной, нежной и благородной. Анна Сергеевна очень любит своего брата, но из-за этой тетищи не ходит к ним. Живут совсем рядом, а почти не видятся. Ну а мы с Леной сначала посидели у тети Анечки, а потом пошли к дяде Мише. У Анны Сергеевны телевизор с большим экраном, и Елизавета Михайловна его почти непрерывно смотрит. Костылики ее стоят возле койки. Она только в туалет встает, а так все время сидит в кровати. Такая же сухонькая, похожая на птичку. Ей уже 94 года. Лицо, шея, руки — сплошные складки, а глаза — словно у молодой, ясные. Она меня узнала, стала расспрашивать о Марии Петровне — моей Бабочке, о моей жизни расспросила, похвалила дочку мою Леночку.

Лене старая бабушка понравилась, а от дяди Миши она в полном восторге. Высокий, с округлым лицом, с пышными усами и шевелюрой, с добрым взглядом живых серых глаз, он взял Ленуську на руки и, словно малышку, стал тетешкать на коленках. И Лене это очень нравилось. Пили чай, болтали о всякой всячине. Толстая чужая тетка сидела сердито надутая, а дядя Миша, наоборот, был радостно оживленный. Выложил на стол вкусные конфеты и печенье. Лена с удовольствием их поглощала. Потом вдруг почему-то спросила Мишу: «А ты не Хрущев?» «Хрущев!» — ответил он и стал закручивать свои пышные усы.

А когда мы поздним вечером вернулись в общежитие и вахтерша просто так спросила: «Это ж где вы так поздно гуляли?», Лена не задумываясь ответила: «У Хрущева». У вахтерши аж очки подпрыгнули…

Наконец-то мне позвонили из ОВИРа и сказали, чтобы приезжала. Нас уже все там знают. Милиционер без очереди проводит. В комнате тот же приятный дядечка сказал, что паспорт мой готов, но лежит в МИДе, высотное здание на Смоленской. Надо мне самой туда, потому что если официально пересылать, то еще неделя-другая пройдет.

Бегу, лечу в МИД, звоню по данному мне дядечкой телефону и наконец держу свою красную паспортину. К вечеру у нас уже билеты на завтра.

Снова мы в Чехии

Иво нас в Праге встречает. Уже вечер. Улицы, дома, витрины — все, будто праздник, расцвечено. Красота! Иво приводит нас в гостиницу с огромным холлом, с прекрасными коврами и люстрами. В номере на столе ваза с фруктами и рядом любимые мною йогурты с клубникой. Мы все вместе обнимаемся и кидаемся на широченную постель. Иво делает стойку на голове, а мы с Леной, радостные, лягушками по кровати скачем.

А на следующее утро Иво поздравляет меня с днем рождения, дарит букет алых роз, и мы целуемся по-прежнему влюбленно, а потом едем в Либерец. Там Бабичка (так мы зовем Ивину Маму) встречает нас запеченной уткой и тортом. А потом едем к Ештеду по ягоды, которые, однако, все попрятались. Зато солнышко разливает сухой благодатный летний жар, пахнет чабрецом и еще какими-то пряными травами…

В общем, первый день моего двадцати четырехлетия прошел чудесно

Зоотехников с агрономами перевели в МТС

С первого августа мы уже не при районном комитете работаем, а в распоряжении МТС, где директор товарищ Гикш — очень умный, энергичный и, несмотря на излишнюю свою полноту, притягательно симпатичный. Из всей нашей зоотехнической команды он не взял лишь Крамаржа, сказал, что главного меж нами сам выберет. В связи с этим участок мой несколько увеличился, прибавились селения Сваров, Осташов и Вратиславице. Во всех трех существовали кооперативы, то есть дружства, но они, как говорится, были почти все на издохе. Создали-то их давно, еще в 1948—49 годах, т. е. сразу же после февральской революции в Чехии. Тогда была коллективизация поголовная. Между прочим, людей в колхозы не загоняли, как у нас, им просто показывали наши «колхозные» фильмы, да еще в подтверждение нашей счастливой жизни давали новоиспеченным сельхозкооперативам привезенную из СССР пшеницу, якобы излишки. «А у нас в это время на Украине дети с голоду помирали. Мы в селе Покровском (Донбасс) на лебеде да на крапиве сидели», — вслух вспоминала я. «А мы эту пшеницу колхозным свиньям сыпали», — с болью в голосе, словно извиняясь, сказал мне сваровский председатель Йирка. Сваров — самое близкое от моей теперешней эмтээсовской конторы хозяйство. От прежнего поголовья там осталось лишь двадцать коров, двадцать шесть телок и телят да три свиноматки.

Директор МТС Зденек Гикш беседует с председателями сельхозкооперативов. Крайний справа — председатель Осташовского кооператива товарищ Лоубек, 1958 г.

Хотели было Сваров присоединить к Осташову, но воспротивились оба председателя.

В Осташове скота чуть побольше, чем в Сварове, и откормочник есть для свиней на пятьдесят голов. Председатель в Осташове товарищ Лоубек в отличие от сваровского Йирки из рабочих, с железками привык возиться. Он свято верит в коммунизм, в светлое будущее и старается изо всех сил это будущее приблизить. В страду сам пашет, сам хлеб убирает, сено косит. Только «бумажки» не любит писать. Сам он поджарый, легкий в движениях, со светлыми, чуть вьющимися волосами, спадающими густым чубом на высокий лоб, с летучей улыбкой в уголках губ большого рта и в больших синих глазах, очень контрастирует с бухгалтером того же хозяйства паном Халоупкой. Тяжеловесный, животастый, с оплывшим лицом и лиловатой сединой вокруг внушительной лысины, тот всегда серьезен, порой даже угрюм. «Мечтатель, простодырый младенец, — говорит он о председателе. — Вместо того чтобы людьми руководить, сам собой все дырки затыкает. Сорваться может. Хорошесть ни к чему такая». Халоупка раньше (т. е. до 1948 года) работал бухгалтером в городе Злине на знаменитой обувной фабрике Бати. «Организатор этот Батя первоклассный!» — вспоминает он. «Но ведь он капиталист», — возражаю. «Народу от таких вот не капиталистов не легче», — бурчит еле слышно Халоупка. «Свиней завел, кормов сколько дорогих перевел, сам день и ночь в этом свинарнике, а вместо прибыли — убытки одни, пробуркивает он. — А все потому, что не думает. Ему партийные товарищи в комитете скажут: „Делай“, он и выполняет. А они-то все вот, — Халоупка постучал по толстому дереву подоконника. — Я уже старый, не боюсь…»

Это он мне душу изливает. Знает, что я никому не скажу. У нас у всех, зоотехников, такое правило: поговорил с кем, доверился тебе человек — молчи, никому не передавай. А так он с председателем, и особенно с районным начальством, тити-мити, ни слова не возразит.

Мне Лоубек, несмотря ни на что, ужасно симпатичен: пошел в председатели, чтобы коммунизм приблизить. Он все делает, чтобы людям жилось лучше. Однако же делать это не очень умеет. Я его стараюсь убедить (осторожненько!), что в Осташове лучше один крупный рогатый держать. Область-то подгорная, пастбища… А свиноводство — разорение. Он слушает и даже готов перестроить хозяйство, но… партия велит другое, а он партийный и привык выполнять указания партийные…

Август: отпуска и любовь

Август здесь — пора отпусков. Я свой отгуляла авансом, а у Ивы только начался, и мы с ним по вечерам ходим в кино, а по выходным в лес и на гору Ештед, самую высокую из всех в гряде Йизерских гор.

Гора Ештед, трамвайчик у подножия горы (фото из интернета)

Ештед и окрестности (фото Зденека Фидлера)

С вершины Ештеда видны гряды сизо-зеленых холмов, уходящих к северу, и оранжевые крыши домов небольших селений меж этих холмов. «Узнаешь свой участок? Во-он там Мнишек, а во-он еще дальше на север — Олдржихов в Гаих. А здесь вблизи, у подножия Ештеда — Осташов и Сваров», — показывает Иво. А его участок Яблонне-в-Подъештеди с окольными селами — по другую сторону Ештедской гряды, на равнине, которая вся в легкой сизоватой дымке уходит далеко на юг, к самой Праге… Иво поездом добирается в Яблонне, целый час едет… Он очень ласковый стал со мной. Как-то я спросила его: «Какая у тебя заветная мечта?» Он ответил: «Глупая, самая глупая». Я приставала: «Ну скажи!» «Да глупость, дурацкость. Я бы хотел, чтобы ты была спокойна и счастлива» — «Это мечта твоя?» — «Да, глупо, правда же?» — Я обняла его молча. Горячими волнами поднялась нежность к нему, даже грудь стеснило… Я его так сильно и крепко люблю, что боюсь иногда: а вдруг разлюбит? А как тяжело, когда черной кошкой порой подкрадется беспричинная ревность к сердцу. А если причина будет?! Я не переживу. Поэтому стараюсь внушить себе, что не так уж и сильно люблю, что смогу и одна жить…

На самом деле уж ни один мужчина мне никогда не понравится…

А между тем лето уже идет к концу, и наши зоотехники возвращаются из отпусков. Вернулась Йитка Сильна. «Сильна» — по-русски толстая. Она после отпуска будто спелый персик. С тоскою незамужней девы в соку вспоминает она румынский берег моря и чернобровых румын: «Там у них две трети мужчин и только одна треть баб!» — с восторженной грустью восклицает она. А здесь в Либерце с женихами плохо: один мужчина на пять или шесть женщин, потому что сплошняком текстильные предприятия…

Все еще длится август. И даже закрыли на неделю детский садик, мол, все равно мало детей ходит в это время. И я на работу еду с Леной. Жажду никого не встретить. И сразу же в автобусе столкнулась с районным партинструктором товарищем Валентой. Он ехал в те же хозяйства, что и я, проконтролировать роспись скота у частного сектора на 1959 год. По дороге до Красной Студанки — аж целых два километра — он Лену нес. Она с довольной рожицей восседала у него на шее и, ухватившись за густые светлые волосы его, покачивалась, будто на лошади ехала. В Красной Студанке мы нашли председателя местного народного комитета. Он сказал, что по хозяйствам частников план скота не расписывали еще, потому что уже есть решение организовать здесь дружство. «Здесь, в Студанке, должно быть хорошее дружство. Здесь люди все земледельцы, хорошие хозяева», — сказал Валента.

Через несколько дней я побывала в Красной Студанке на первом собрании нового кооператива. Заявления подали десять земледельцев. Всего в начале совместного хозяйствования здесь будет 83 гектара земли и 70—80 голов скота. Земледелец пан Герлукш, которого я знаю как хорошего хозяина (у него, единственного из всей Студанки, в прошлую тяжелую зиму скот был в нормальной кондиции), поставил условие, что вступит в дружство, если разрешат ему кормить самому свой скот до весны. Он старался, все лето заготавливал сено в зиму. Другие тоже высказались за то, чтобы скот пока не сводить. Не представляю, как все это будет выглядеть. Ведь нужно отделить хотя бы полеводство от животноводства. Впрочем: йен клид, поживем — увидим…

А в тот день из Красной Студанки мы пошли в Мнишек пешком по шоссе. Лена снова на Валенте верхом. Идти было очень приятно: дорога под гору и музыка играет. Это в местном комитете председатель включил пластинку с любимыми мною чешскими маршами и песнями под духовой оркестр, или под «духовку», как говорят здесь. На всю округу слышно: «Шли паненки сильницы, сильницы, сильницы…»

В Мнишке секретарь местного комитета соудруг Ежек, по профессии каменщик (Валента сказал), все пытался нам, особенно проверяющему Валенте, доказать, в Мнишке надо менять председателя. Сыровый в сельском хозяйстве ничего не смыслит и советов не слушает. Вот хоть у Чупра спросите.

Чупр, председатель этого же комитета, дробненький, сухой, хлопотливый, услышав это, взвился, как старый воробей. Отчаянно треща языком, взмахивая сухими руками, запрыгал по канцелярии: «Да, да, да! Советоваться не желает. Никакой совместной работы… А самое главное, — он остановился перед нами и с поднятым указательным пальцем зло зашипел: Сыровый — диктатор, культ личности и разложившийся элемент!» — «Чего-о? Какой там культ! Какой элемент? Просто очень уставший человек: со всякой мелочью к нему идут. Нет ведь у него ни агронома, ни зоотехника, ни бригадира. Ему не советами, а делом надо помочь».

Валента меня горячо поддержал. Однако Чупр не переставал нас убеждать: «Вчера на птичнике драка произошла. Пани Сырова с птичницей Когликовой сцепились. Председатель Когликову в любовницах держит!»

Еле удержалась я, чтобы не врезать этому Чупру по роже. «Неправда это, неправда!» — закричала я. «Поговорите с пани Сыровой, она вам расскажет все». — «Не будем мы говорить с ревнивой женщиной, а вот председателю надо помочь, так и в комитете скажем», — заключил Валента.

«Я или Йонаш!»

Снова я в Радчицах. С утра на коровнике встретила председателя Йонаша. Увидав меня, поздоровался и поспешил уйти. По тому, как глянула ему вслед Милада, я поняла, что у них произошла очередная стычка.

Милада показала мне упитанную телку. Года два ей.

«Смотрите!» — и стала с загадочной улыбкой возле. Я осмотрела. Вымя было набрякшим, плотным, как при мастите, однако не горячее.

«Ну что, зоотехничка, на мясокомбинат надо телку, да?» — приставала Милада.

«Стельная, что ль она? Ты ее осеменяла?» — спросила я в ответ. Милада обрадовалась: «Вот видите, Вы спросили. А Йонаш не спросил, а сразу „определил“, что мастит, да еще сказал, что запущенный. Созвал ревизионную комиссию, такие же все, как и он, коров из окошка лишь видали. А как они все щупали, осматривали и с важными мордами решение определили — на мясокомбинат! Волы дубоголовые, ничего не смыслят. А этот Йонаш всегда еще и поучает, — ее черные глаза играли чертиками. — В этом дружстве будем или я, или Йонаш!» — «Успокойся, Милада!» — «Нет, или я, или Йонаш!»

Миладу я очень ценю. Я бы, конечно выбрала ее, она для Радчиц гораздо ценнее. Все «яловые» коровы у нее стельными остались, и доит она прекрасно. По молоку в районе они чуть ли не первые. Однако и председателя подобрать — задача трудная. А Йонаш хоть и ни бум-бум в животноводстве, но в технике разбирается хорошо и на тракторе не только пахать, но и починить его может…

Декабрь — месяц итогов и планов

В конце года мы все (специалисты) занимаемся планированием. Сначала делали семилетние планы, потом годовые производственные. Годовой куда сложнее семилетнего: если трудодень напланируешь чересчур высокий, вернее нереальный, то потом ты же в конце года и виноват будешь, а низкий — оставишь без перспективы людей. Да и не разрешат низкий. Надавят и из районного комитета, и из партийного. Мне очень помогают в планировании знания по кормлению, а еще больше установка от И. С. Попова — быть крепкой в своих принципах. Наседают на меня начальники районные: почему такое низкое молоко? А я им точный расчет: исходя из питательности наличных кормов планирую. Потому что ведь манной небесной коров не накормишь. Пошумят и соглашаются со мной. А иначе будет срыв, как в Мнишке. Там планировали на трудодень восемнадцать крон, а вышло всего шесть. Виноватым председателя все считают. А те начальнички районные, которые год назад выдавили из него такой план, сейчас больше всех его же и костерят. Словом, дела в Мнишке «в прделе», или по-русски, в жопе. И только птицеводство там оказалось рентабельным. Так что Ежек с Чупром заткнулись насчет птичницы Когликовой. У нее показатели вообще лучшие в районе. Ну а в целом по хозяйству сейчас — не то чтобы о высоком трудодне думать, а стараться надо, чтобы скот перезимовал в сохранности. Корму только на поддержание жизни, и то с большой натяжкой. Поэтому в Мнишке делать план еще предстоит.

А вот в Осташове трудодень выходит на 18 крон, при этом с резервом. Если ничто не помешает, будет и двадцать на трудодень. Доканчивают строить новый коровник.

Лоубек доволен. Если б не беззубый рот, то красивый он мужик: правдивые голубые глаза, золотистые волосы, фигура стройная. А зубы, он сказал, вставит. Пока за работой некогда было к врачу идти.

Жена его Здена мне тоже нравится. Открытая, веселая, несмотря на то, что достается ей! В коровнике доит и дома все на ней: корова, муж, дети… И лицом, и станом, и характером она — как русская женщина.

Довершаем в Осташове и разработку перспективного, до 1965 года, плана развития хозяйства. Не план — сказка. На сто гектаров сельхозугодий к 65-му году будет восемьдесят семь голов скота, произведут тысячу сто семьдесят восемь центнеров молока, сто десять центнеров говядины и сорок пять центнеров свинины. Если все будет именно так, на трудодень получат по тридцать две кроны.

Еще до обеда меня отозвали в районный комитет. Там никак не решаются утвердить радчицский перспективный план. Сейчас там новый председатель, Гонза Држевинек, из потомственных земледельцев. В Радчицах напланировали еще больше продукции в расчете на сто гектаров. А на трудодень выходит у них в два раза меньше: радчицкий председатель просто не стал надувать цифры.

Новый год

И вот уже канун Нового, 1959 года. Окна морозом расписаны. День обещает быть чудесным… «Мороз и солнце». В Радчицы иду пешком. Дорога в гору, а морозец сил придает. Навстречу мне из серо-синей мглы медленно вытекает солнце. Небо очищается, становится «твердым», будто из фарфора голубого. Цепи гор тоже сбрасывают с себя лохматое серое покрывало и, словно умытые, встречают солнце. На Ештеде алмазами загораются окна ресторана. Погожий день начинается. Однако либеречане на ногах задолго до выхода солнца. На всех фабриках работают с шести, а то и с полшестого. В учреждениях — с семи, а точнее — с пятнадцати минут восьмого. А самое большое оживление на улицах в пять утра. Ну а в Радчицах животноводы Духачковы управились еще до восхода солнца и теперь в хлеву можно слышать лишь приглушенное шелестение сена и вздохи коров, которые вдруг, как бы задумавшись, отрыгивали поглощенный корм и вновь его деловито жевали. Милада встретила меня веселая и как всегда энергичная: «Пани зоотехничка! С наступающим Вас Новым Годом! Сегодня идем праздновать Сильвестра до господы. Сегодня там будет Сильвестровский бал!» Сильвестр — святой, дата почитания которого приходится на канун Нового года, т. е. 31 декабря. По обычаям на этот праздник молодежь собирается большими и малыми компаниями и, как правило, отдельно от взрослых. А семейный праздник здесь — Рождество Христово. Праздник этот здесь государственный, два дня выходных. Ужасно обидно, что у нас в СССР этот замечательный праздник фактически под запретом. Какая глупость! А здесь люди в этот день собираются семьями, а то и всей родней.

Франтишек Колбаба с женой Ярмилой, урожденной Птаковой, 1958 г.

К нам на Рождество приезжали из Прелоуча Ярмила (сестра Ивиного отца) и муж ее Франтишек. Оба очень симпатичные, добрые, а Франтишек, когда-то бывший солдат австрийской армии, а потом чехословацкий легионер, еще и мудрый: совершенно не раздражается по мелочам и как родного сына любит Иву.

«Дядя Франта спас мне ногу!» — рассказывал Иво. Мальчишкой он очень любил пистолеты, знал марки, а их, трофейных, можно было подобрать и в темных захламленных углах сараев, и в дуплах деревьев, и просто в лесу. В те послевоенные годы все мальчишки носились с пистолетами. Ивин друг, соседский мальчик, играя, стрельнул из своего пистолета, и пуля попала Иве в бедро. Промучившись, пока нога не распухла, Иво потом рассказал о случившемся дяде Франте. Тот сейчас же обратился к доктору. А доктор усмотрел в распухшей ноге начало гангрены и готовился ногу ампутировать. Дядя Франта не позволил остаться этому непоседливому мальчишке с одной ногой. Это бы значило: не бегать, не прыгать, значило не жить… И дядя Франта во всем положился на волю Божию. Болело ужасно, когда рану чистили, но потом все было хорошо, нога у Иво цела осталась…

Новый год, 1959-й, мы встречали трижды: по свердловскому времени, по московскому и по местному. За окном вместо снега дождичек моросил. Мама Ивы с Ярмилой хлопотали на кухне, а деда Франтишек, которого Леночка наша всего обгладила, рассказывал ей о том, каким сорванцом был когда-то ее папа, который сейчас уважаемый в районе человек и любимый глава семейства… А я перечитывала мамино письмо, где она писала о том, как чудесным образом нашлись мои двоюродные сестрички Ирочка и Леночка, Владиковы дочки.

Мой двоюродный брат Юра — студент МГУ, физик (про него я до сего дня, то есть до 1 января 1959 года, вообще ничего не знала), дежурил на вахте у главного входа в общежитие МГУ на Ленинских горах. Его задачей было фотографировать нарушителей. Он и сфотографировал: одна девушка, студентка, пыталась провести по своему пропуску другую девушку. Обе на одно лицо, видимо, двойняшки. И фамилия у обеих одна — Филипович.

Мои двоюродные сестрички — двойняшки Ирочка (справа) и Леночка (слева) Владиславовны, проходная МГУ, 1960 г.

Так как у Юры папа той же фамилии, он эту фотографию принес домой. Оказалось, это его, Юрины (и мои тоже), двоюродные сестрички, которые жили в Калуге.

Тетя Тася замуж вышла, поэтому не писала, не хотела Бабушку нашу расстраивать. И моя Мама, узнав это, тотчас же написала в Калугу по старому адресу: улица Красная гора, 10. Откликнулась Бабушкина сестра Вера, жива-здорова она, только старенькая уже. И теперь Бабушка Маня собирается поехать к ней в гости в Калугу…

А по радио вдруг слышим: ракета летит по направлению к Луне! Наша, советская ракета! Ее скорость достигла второй космической. И она уже за 137 тысяч километров от Земли и продолжает лететь с той же скоростью, 11,2 километра в секунду! Восторг и гордость переполняют меня. Дорогая моя, чудесная Родина! Замечательная молодежь моей страны! Парни и девушки МГУ в три часа ночи вышли на Красную площадь. Танцевали там и пели, восклицая: «Даешь Луну! Москва — Луна!» Об этом сегодня здесь, в Праге, с восторгом говорили по радио…

Вспомнилось вдруг, как в сорок девятом, приехав первый раз после войны в Москву, я пошла на Красную площадь, как отчаянно сладко сердце билось, когда дотронулась я до Кремлевской стены и, оглядываясь, чтобы не видали, поцеловала и погладила шершавый кирпич… Как же хотелось мне сделать что-то очень-очень хорошее, полезное для своей Родины! А здесь жизнь у меня совсем не героическая, ползет какой-то серой полосой. Бабичка все пытается усадить меня рядом с собой за шитье, вернее, за штопку дыр. А их нескончаемое множество. И откуда она их только откапывает?!

Каждый час по радио сообщают о движении ракеты. Уже двести сорок тысяч прошла наша славная ракета! Ура! И я, штопая очередной носок с огромной дырой, уношусь мыслью в космос и уже, кажется, даже и земного притяжения не чувствую, пока вдруг над самым ухом голос Бабички: «Ты вместо дырки сам носок зашила, в него теперь не влезешь. Иди-ка поспи…» И я иду, но спать не хочется, тем более что Иво с утра, несмотря на выходные, укатил в свое Яблонне план годовой составлять.

После обеда еду и я в Мнишек составлять годовой производственный план (ГПП). Точнее, это уже не план, а сказка выходит.

Сыровый такую продукцию запланировал: молока на треть больше, мяса и вовсе почти в два раза. А иначе не натянется трудодень. «Меньше пятнадцати крон районный комитет не пропустит», — говорит мне пан бухгалтер, он же экономист. Но откуда взять кормов столько?! Агрономы планируют урожаи кормовых. В самые лучшие годы не было таких урожаев. И все у них первоклассное. И никаких отходов. «Но это же неправдоподобно. Такого урожая быть не может!» — высказываю свои сомнения. «А вы, пани Птакова, об этом не переживайте. Вам корма нарисовали? Планируйте на них продукцию: молоко, мясо, — успокаивает меня брюхастый бухгалтер-экономист пан Кратохвил. — Главное, чтобы приняли план в районе. Оставили бы нас в покое. А мы пробьемся». — «Но как?» — «Подсобным производством. Нам трактор обещают и грузовик. Будем щебенку возить дорожной службе. У них расценки не то, что в сельхозе. Заработаем!»

Очень, однако, грызло меня такое — на соплях — планирование. И даже дома не отпускало меня какое-то смутное чувство вины и не только перед доверяющими мне милыми доярочками и скотниками, но даже и перед самой собой. Иво меня очень хорошо понимал и как мог успокаивал.

Отчетно-выборные собрания

Начало года — время отчетно-выборных собраний. Здесь это праздник для всех. Дня за два колют свинью или двух. Готовят йитрницы, т. е. колбасы с требухой, и елиты (колбасы с кровью), делают отбивные, зельц и еще всякие вкусности, их пекут и жарят. Гарнир к этому — капуста тушеная с тмином, кнедлики, салаты разные. Столы накрывают на всех дружстевников. Все, и даже старики древние, приходят. Садятся за столы, поставленные в самом большом зале, какой только имеется в селении. Обычно это местная господа. На русский язык трудно переводимое слово, потому что у нас таких заведений просто нет: это и не ресторан, и не столовая, и не пивная, а что-то между, и вместе с тем уютное, почти по-домашнему. Может быть, раньше у нас в России такими были трактиры? Столы обычно ставят буквой «П», как на свадьбах у нас. На столах выстраиваются вазы с салатами, бутылки с водой и с пивом. Пиво еще и кружками носят. Пей сколько хочешь. Потом и горячее подают. Но сначала официальная часть проходит. Тоже за столами. Отчитывается председатель, потом бухгалтер, затем гость из районного комитета слово держит, из местного — тоже. Во время выступлений разрешается только водички минеральной попить, а все остальное потом. Если трудодень вышел на плановый или выше, то за столом ликование. Дружстевники получают доплату, т. е. весь годовой заработок за вычетом аванса. Шампанское появляется. А потом всего от пуза и танцы под музыку духовую. Даже старики со старухами польку оттанцовывают, до того зажигательно играют музыканты.

Ну, а если не вытянули трудодень (в Мнишке это было), то все равно ели, пили. Там тоже свинью закололи. Да еще бройлеров с птицефермы запекли. И хоть никакой добавки к авансу не получили, веселились так, будто в последний раз пировали. На всех собраниях таких — гости из района, обслуживающие это хозяйство специалисты, т. е. мы — зоотехники, ветеринары, агрономы, которые просто ели и веселились, и районное начальство, которое в хозяйстве никогда не работало, но которое может, хочет и умеет говорить о социалистическом труде, светлом будущем и еще о всяком таком зовущем вперед к победе…

Вслед за Мнишком — отчетно-выборное в Осташове. Трудодень получился! Люди довольны. За столами сидело человек пятьдесят. Из них почти половина — гости: из национального комитета, из ветлечебницы, из общества охотников… Лоубка и жену его трудно узнать. Нарядные и счастливые. Соудруг Лоубек наконец-то вставил зубы и улыбкой сиял. Я, к сожалению, была только на официальной части, т. е. доклады и обед. От ужина и танцев пришлось отказаться, потому что бегом домой к доченьке. Она только что корью переболела и в садик пока не ходит. Щебечет, как птичка. «Гогалит по луцки». Очень любит, когда читаю ей сказки, особенно Пушкина…

«СССР — наш образец!»

На участок не еду: вся наша братия — участковые зоотехники, агрономы, ветврачи — приглашены на открытое районное партийное собрание. Заседали в зале кинотеатра. На сцене за длинным столом — президиум. Рядом трибуна. Все, как у нас на комсомольских собраниях. Сидим с Иво рядышком в удобных киношных креслах неподалеку от сцены. В президиуме все почти в пиджаках, галстуках, а в зале пиджаков почти нет. Чехи не любят пиджаки. Ходят в просторном, чтобы телу дышалось, трикотаже. У рубашек, а их тут и женщины надевают, всегда почти расстегнутый ворот и никаких галстуков.

Первым к трибуне вышел высокий, с нездорово бледным лицом председатель Либерецкого комитета товарищ Ванек. Сначала говорил об огромных достижениях старшего брата, СССР то есть. Все нашим успехам аплодируют. Друзья и коллеги наши — Анча, Йитка, Зденек Гниздил, Марушка Вокалкова — обернулись к нам с Ивой, радостные, улыбаются. А Ванек о делах заговорил, в Чехословакии и в Либерецком крае. Полным ходом идет коллективизация. В нашем районе всего четыре весницы остались, где нет сельхозкооперативов, да и не будет, наверное, потому что маленькие они, скорее даже хутора, к тому же на склонах гор. Теперь, когда люди стали в дружствах зарабатывать хорошо, все пошли туда сами.

В Красной Студанке при мне в контору пришел мужик просить, чтобы в кооператив его хозяйство забрали. Пять коров у него, две свиноматки, телки, телята. А сами уже без сил. Жена мучается ногами, руки ноют с работы тяжкой. Таких — изработавшихся, престарелых — в дружствах полно. Молодежи вот мало. В город молодые уходят.

Сказал товарищ Ванек и о неприятной тенденции: с ростом коллективизации уменьшается поголовье скота, понижается продуктивность. Все это в прямой пропорции. И так не только в Либерецком районе, но и в крае, и в целой республике. По-видимому, это болезнь роста, которую мы обязательно преодолеем. «А примером и гарантом всегда будет наш верный друг СССР», — закончил свое выступление товарищ председатель. Аплодировали. Потом шумно повставали с мест и скандировали: СССР — ЧССР — дружба на вечные времена!

После товарища Ванека вышел на трибуну соудруг Нацовский, который возглавляет в крае идеологическую работу. Нацовский тоже начал с похвал великому СССР. Но почему-то мне было неприятно его слушать, уж очень сладкие были похвалы. И чем больше он славословил, тем отвратительнее казался мне. Потом он заговорил о том, как был в Москве, в Горках Ленинских. О том, что надо советский опыт перенимать: вымя у коров массировать. Удои на тысячу литров повысятся! А потом говорит, что в селах надо многоквартирные дома строить, свадьбы в столовых играть, словом, чтобы все как в СССР было. «Господи, да что же он мелет!» — толкаю в бок Иву, говорю, чтобы выступил, рассказал о нас правду, когда «преть» начнут. Ведь люди здесь такие доверчивые. Взять хоть Лоубка или Сырового. Начнут они своим коровам массажи делать вместо кормов, и что? Моя же Родина в обманщиках окажется. А про свадьбы? Да мы в России из-за нужды в столовых-то играем. Ну да свадьбы свадьбами, а вот ждать такую прибавку от массажа, когда кормить нечем… «Сама скажи, — говорит мне Иво. — Ты советская, тебе ничего не сделают».

Я ужасно не люблю выступать, боюсь. Однако набралась храбрости, попросила слово. Всё, как думала, так и сказала. Под конец Хрущева приплела, мол, учит наш Никита Сергеевич хозяйствовать — головой соображать, а не обезьянничать. Закончила я как положено: «Честь праци (честь труду)».

Слушали речь мою, а говорила я не очень-то гладко, в полной тишине. В зале аж треснуло, как потом зааплодировали. В перерыве подходили ко мне знакомые и незнакомые, негромко благодарили, руку пожимали. Даже один из президиума подошел, молодой, темноволосый, пригожий, с человечностью в больших серых глазах. Иво мне потом сказал, что это сам товарищ Таборский, второй секретарь Либерецкого райкома партии.

А товарищ Таборский тогда пожал мне руку и говорит: «Будете у Вашего дяди — передавайте от нас привет. Мы его любим!» «Какого дяди?» — спрашиваю. «Ну, Вашего, Никиты Сергеевича. Может, он Вам дедушка, тогда простите», — и заглядывает в глаза. Я было возражать, а он улыбается, говорит, что все ему понятно, расспрашивать не будет… А еще сказал, что при таком, мол, родстве очень я скромная, что если б не дочка моя, то никто б и не узнал… Я сидела как ошарашенная: причем здесь дочка?! Нацовский прошел мимо нас, глянул змеюкой. В глазах ледяная злость. И он с Таборским в одной партии?! И чтоб этот Нацовский был за коммунизм?! Да он же злой-презлой и весь фальшивый…

А дома я узнала, что Лена в садике хвасталась, да и просто на улице: были в Москве в гостях у дедушки Хрущева. Потом, оказывается, и взрослым говорила. Люди ахали, восторгались, переспрашивали. А Лена рада стараться, подробности придумывала. Мол, по Кремлю гуляли и прочее. Недоумевали только при упоминании об усах, пышных, загнутых кверху… И все равно не сомневались насчет Хрущева, а усы — мол, просто ребенок что-то напутал или выдумал.

Долго мне пришлось объяснять Лене, что Дядя Миша Китицын вовсе не Хрущев. А относительно Нацовского Иво был со мной солидарен. К сожалению, таких, как он, в партии, точнее в руководящих ее органах, хватает.

Дни мчатся. Вот уже снова задул ветер с юга, растопляя снег влагой туманов. Почернели и соком налились на деревьях все веточки. И уж не кажутся они легкими, как зимой, а чувствуется в них тяжесть воскрешаемой жизни. Все будет, как и прошлой весной, только мы острее чувствовать будем природу. Раньше, по молодости, не замечала я многого. А нынче порою кажется красивым даже кусок рыхлого снега в серо-голубой луже. Сколько цветов и оттенков, и музыки во всем!

А на очередном совещании МТС нам сообщили, что всех специалистов — агрономов, зоотехников, экономистов — распределят по отдельным хозяйствам, ЕЗД. Приезжал Крамарж. Он еще больше стал походить на вогнутую сосиску. Прочел нам ряд цифр из своей записной книжечки. В 1954 году, когда он пришел в район, скота и свиней было больше, а сейчас год от года убывает поголовье, особенно в год последний! Тоже и ему предлагают пойти в хозяйство.

Привет «Бажанту!»

Сваров из всех хозяйств моего участка — самое маленькое, пятьдесят гектаров земли и никаких животноводческих строений. Коровником служит старая трехэтажная фабрика. Окошки почти все или досками забиты, или соломой позатыканы. Коровы на первом этаже на цементном полу. А на втором — склад сена и соломы. Для уборки навоза дорожка сделана. Это единственное в районе хозяйство с бруцеллезным стадом. В этом году ликвидируют его. А свиноводство — три матки и приплод — находятся у председателя Йирки Пильца, в его дворе. Кормит их мать, пятидесятилетняя, крепкая еще женщина. Своим радушным гостеприимством и разговорчивостью напоминает украинок. У нее один только сын. Ему двадцать семь, а он еще не женат. И в Сварове нет никого: кроме семьи Пильцов во всём дружстве одна доярка и один скотник, он же и тракторист. Ну и еще две престарелые женщины из растениеводства. В уборочную тут шефы работают, рабочие Либерецкой Теслы. Бухгалтера и учетчика тоже нет своего. Председатель Йирка сам все учитывает. А кроме того, и доить помогает, и с трактором ездит, и вообще на все руки. В конце месяца приходит бухгалтер от шефов. Трудодень был семнадцать крон. Да еще натурой — пшеницу брали на четыре кроны. Самый высокий в районе трудодень!

Пани Пильцова, мать председателя, угощает меня и все рассказывает и рассказывает. Видимо, ей ужасно одиноко одной, потому что дом их в сторонке стоит, ближайшие соседи метров за сто. А вообще-то здесь и не ходят друг к дружке, ни соседи, ни даже друзья. А сходятся в господах, и спорят там, и говорят о самом сокровенном за кружкой свежего пива. А дома собираются только на Рождество, зато всей семьей и даже всей родней.

А раньше, и в войну тоже, Мария Пильцова, мама председателя, на Мораве жила в небольшом селении, вдали от города и от проезжих дорог. Дом их стоял рядом с лесом. Во двор серны забегали, зайцы… А однажды, это было в начале сорок четвертого, к ним кто-то в окно постучался. «Посветила я лампой — там человек — живая коряга! — рассказывала пани Пильцова. — Лицо худющее, всё черными кучерявинками заросло, только скулы светло серели, да черные блестели глаза. Он показывал на себя и говорил: я — азер-бажант! (бажант по-чешски — индюк), а я отвечала ему: Далеко тебе человече до бажанта. Никакого тела не осталось в тебе, кости одни… В какую-то несусветную рвань одет был, где-то с помойки стащил, и весь дрожал. Дала ему две пары теплых сподок, брюки, ботинки, две рубахи. Он аж плакал». Жил азербайджанец у Пильцов пока «хоть какое-то тело наел». «Все на дорогу смотрел, говорил: Я теперь как собак, а немец будет потом как собак», — вспоминала пани Пильцова. Мария Пильцова учила его чешскому, и он вскорости научился. «Все о жизни расспрашивал нашей, стариков моих. И все, что слышал, в блокнотик записывал, всегда его носил при себе. Обещал после войны книжку написать и прислать… Но не прислал…» И пани Пильцова просит меня, чтобы, как поеду в гости к своим, привет передала бы этому «Бажанту»…

.

Все на сенокос

Май прошел сквозь меня, как волна по реке. Набежит и потеряется вдали. И все отходит куда-то, будто и не было этих дней, горячих от солнца и работы. Памятью этим дням — стожки сена. Но и они исчезнут зимой, когда съедят их коровы. И останется только память, а в ней все так сплющено. Что год прошел, что десять лет — все как бы в одной плоскости.

Очень трудно уразуметь и примириться с тем, что в конце концов ничего вообще не останется. Но тогда какой же смысл всего? Этот вопрос мучит меня, вернее, никогда не перестаю думать об этом. Однако ж радуюсь жизни. Радуюсь хорошей зарплате. Люблю вкусноту…

В конце мая районный комитет решил изменить методы руководства: ехать прямо в хозяйства, где доят коров, кормят скот, косят сено… Нас тоже собираются перевести в хозяйство. Меня приглашают одновременно и в Мнишек, и в Осташов. В Осташов мне ближе ездить. И дела в этом хозяйстве идут хорошо. Там легче мне будет работать.

А с Мнишком — плохо дело. Люди оттуда бегут, потому что трудодень там рухнул. И никакие побочные заработки на тракторе положения не спасли. Бухгалтер там разжирел страшно и стал выпивать. Сыровый притих и, наверное, собирается дать деру из своего ЕЗД. Но именно в Мнишке я сейчас нужнее…

А в районе вовсю идет сенокос. Впереди всех кооператив Радчице. Вместе со своим молодым председателем Гонзиком Држевинком косари встают чуть свет, а в четыре уже косят. Участочки маленькие, да по буграм и ложбинкам, так что всё вручную делают. Зато деньки стоят погожие, всё сохнет отлично. Сено зеленое, в нем витамины и белок, оно полноценное. А рядом в Красной Студанке косари, тоже еще не старые мужики, хотят радчицких обогнать. У них угодья не такие горбатые, как в Радчицах. Однако труд и запал в работе — большое дело. Гонзик, радчицкий председатель, с отбитой, как у доброго коня, мускулатурой, загорелый, с выбеленными солнцем кудрями, устало и весело глядит на меня: «Млада пани, кто в районе будет первым готов с уборкой сена?» — а у самого глаза аж светятся и все лицо в мелких капельках пота блестит на солнышке.

Не хотелось мне его огорчать, говорить, что в Сварове Йирка Пильц уже убрал сено. Правда, Йирке шефы помогли, а здесь сами. «Вы, наверное, будете самые первые!» — говорю. «Тогда приходите в субботу в господу. Гулять будем!!! В пятницу, т. е. завтра, кончаем».

«Всю господу разнесем!» — весело вторил ему Некола Йирка, сильный и плотный дядя лет тридцати — из растениеводства. Он отложил косу, вытер выступивший пот с широкого красного лица и, похлопывая себя здоровенной ладонью по жирному брюху, спросил: «А что, млада пани, похудел я или не похудел?» — «Что-то незаметно…» «М-м, — довольно замычал Некола, — я не худею. Что здесь оставлю, так все равно все дома съем. Ох, и жру я, млада пани!» Мне почему-то сделалось ужасно приятно после такого вот общения. Я вдруг почувствовала, что я здесь своя! Мне дороги эти люди, близки их заботы, мне так хочется, чтобы у них было бы все-все хорошо…

В коровнике с Миладой поговорила. Достается ей в эти деньки. И за себя, и за мужа вкалывает: доит, навоз убирает, корма раздает. «Дома бардак, устаю, что аж валюсь, что и муж мне вовсе не нужен. Наверное, из-за этой работы и детей не имею. Постели прикоснусь только, и уже сплю», — признается Милада. Я ей в который раз советую взять себе на ферму помощницу или помощника. Однако Милада с характером, сама говорит, что ни с кем не сработается. А мне она очень по душе: открытая, честная, справедливая.

Глава 5. ЗООТЕХНИКАМИ В КООПЕРАТИВАХ

Нас, сельхозспециалистов, переводят в дружства

Иво уходит зоотехником в Дубницу, самое большое в Либерецком крае чешское село. Расположилось оно двумя рядами одноэтажных, сложенных в основном из камня домов в противоположной от Либерца стороне Ештеда, у его южного подножия. Директор МТС Гикш в это же хозяйство идет председателем. В Дубнице тысяча триста пятьдесят гектаров земли. А животноводство — в шестидесяти местах! Квартиру нам дают. Находится она на втором этаже единственного в селе двухэтажного здания, бывшего училища механизаторов. Квартира — две огромнейшие комнаты, обычная кухня с кладовкой и ванная с туалетом. Я пока на какое-то время остаюсь участковым, но уже не только в милых моему сердцу Осташове, Сварове, Студанке…, а и в других селениях, что по ту, южную, сторону Ештеда. Двенадцать хозяйств добавляется к шести прежним. Я довольна. Надо будет больше ездить, а это мне нравится…

Осташов и Мнишек еще не кончили сено убирать, а уже через несколько дней в районе жатва начнется. Позавчера и вчера делала вместе с районным экономистом Немцем и банковским финансистом Борувкой полугодовую проверку в Осташове. Вышло хорошо. Трудодень на три кроны повысился по сравнению с плановым. Лоубек, встряхивая своей легкой кудрявой головой, громко хвастал: «Считайте, соудружка зоотехничка: 80 бутылок вина, 30 бутылок пива двенадцатиградусного, 100 — обыкновенного, 50 литров лимонада и свинья весом 120 килограммов… И все-всё съели. Вот как мы братьев наших болгар принимали. Как родные сидели. Еще бы часок так побыли вместе и уже бы не встали!» А болгар всего было двое. Они в Либерце по культурному обмену, один режиссер, другой администратор. Приехали с фильмом своим «Остров осужденных». Мне понравились и режиссер, и фильм его, в центральном кинотеатре Либерца демонстрировали. У режиссера глаза очень добрые. «Что же вы, товарищ председатель, — обращаюсь к Лоубку, — поросят плохо продуцируете? Обязательство на 216 голов, а выйдет по расчетам не более 130. Разовых маток покупайте и кройте их». — «Не будем ничего покупать, я бы взял палку, да и этих бы всех перебил. Сожрали они нас». «Пока что не они вас, а вы их жрете», — сказала я, чем вызвала веселый смех проверяющих и бурное показное негодование Лоубка. И вправду, выходило, что если все посчитать, то эта копилка (так свиней называли мужики) может и разорить. В Осташове свиноводство убытка не принесло, но лишь потому, что кормит свиней сам председатель и зарплату себе за это не пишет. Откорм поросят там сделали на глубокой подстилке в бывшем сарае для сена. Оборудовали самокормушками для сухого корма. Я все пыталась убедить Лоубка, что надо за откорм начислять трудодни, один трудодень за центнер привеса. Он же хочет доказать, что это можно делать задаром и потому сам ходит задавать корма в самокормушки и поить. Но в обед часто прийти нет возможности, бывает в отъезде, и поросята целый день томятся жаждой. Сегодня он уже согласился, что будет кормить кто-нибудь другой и получать за привесы. И уже дошло до него, что откорм свиней — для хозяйства сущее разорение.

На выходные поехала я вместе с Леной в Дубницу. Иво здесь уже давно живет и работает зоотехником хозяйства. И вещи наши почти все тут. Квартира огромная в доме, где тракторная бригада. Первый этаж — мастерская и гараж, а второй — наша квартира, и через широкий коридор комната председателя дружства Гикша. Однако я окончательно не переезжаю, потому что все еще работаю участковым, точнее, уже районным зоотехником. Но по хозяйствам не езжу и никто не ездит, потому что служба участковых зоотехников уже ликвидирована, а в районе пока на время оставили меня, чтобы в случае чего кто-то смог бы дать профессиональную консультацию или выписать корма. Консультация за все время моего пребывания (месяца два) на этой должности никому не потребовалась, а вот просить корма выписать приезжают исправно. Здесь такой порядок: если есть живность — рогатая или даже птица — положено от государства получить определенное количество комбикорма. Правда, и зарегистрировать положено всю эту живность в Национальном комитете (вроде как наш сельский совет). И без согласия этого комитета нельзя даже свинью зарезать. Разрешение на это может дать лишь участковый зоотехник.

Из села на экскурсию

Дубница по здешним меркам село огромное, тянется вдоль шоссе на восемь километров. А местность — равнина, прорезанная лесистыми балками, уходящая лиловатыми далями аж к центру Чехии, к легендарной горе Ржип, с которой и начиналась когда-то эта страна, земля Чешская…

На международную ярмарку в Брно дубницкие дружстевники собрались у одноэтажного, со скромным цветочным палисадником здания местного комитета в четыре утра. Экскурсионный автобус с очень удобными сиденьями, с огромными, чисто умытыми окнами только что выехал, а уже начались достопримечательности: озеро в Гамрах, замки и, наконец, гора Ржип. Это одинокий округлый холм посреди равнины. По стародавней легенде на гору Ржип когда-то давным-давно взошли два брата: Чех и Лех. Оглядели они местность и разделились. Лех подался на широкие просторы, что были к Северу от Ржипа. Это был родоначальник народа польского. А Чех остался, расположился со своим племенем тут же. Так началась Чехия.

По дороге к Брно то и дело встречались всхолмленные лесные полянки и небольшие стада серн, пасущихся на них. До чего же красивые животные! Однако их отстреливают в Чехии: в магазинах здесь почти всегда есть мясо серн. Оно даже дешевле, чем говядина. Мы его покупаем всегда. В Брно приехали часов в девять утра, хотя город этот находится от Либерца далеко, в противоположном конце Чехии. Сразу же пошли на выставку-ярмарку сельскохозяйственных машин и оборудования. Самую хорошую технику привезли немцы. Из наших машин ценят здесь только тракторы гусеничные. Их-то и закупают. А у чехов хороши колесные тракторы. Выставка огромная, но я в машинах мало смыслю, и они меня совершенно не волнуют. Поэтому было скучновато. Однако потом мы были в знаменитых Деменовских пещерах, возле города Брно. Пещеры сталактито-сталагмитовые, сказочно красивые. Мы шли из зала в зал по узкому проходу. Залов много, и все разные. Нарочно так не сделаешь, как сотворила природа. Протяженность пещеры — несколько километров. Перед выходом — красивейшее подземное озеро с изумрудной водою. У выхода встретились туристы из Москвы. Они очень удивились, когда узнали, что спутники мои — обыкновенные доярки и скотники. Они подумали, что учителя и врачи. А Гикша и вовсе посчитали профессором. «Уж очень интеллигентное лицо!» Ночевали в студенческом общежитии (студенты на каникулах). И тут мои селяне доказали, что они не учителя — напились до чертиков, смешав пиво с вином и со сливовицей и облевав уютные студенческие комнатки.

А в воскресенье уже ночевали в Дубнице. Лену уложили в маленькой спаленке, а сами нежились на широченной деревянной кровати, которая стояла в огромной комнате, зале с пятью окнами. Больше пока в комнате ничего не было: я ведь еще работала и жила в Либерце… Правда, председатель Зденек Гикш сказал, что придумает что-нибудь, чтобы я могла работать поблизости. Однако пока он думал, обстоятельства переменились.

На работе, в районном комитете ко мне подошел главный агроном района Владимир Вондроуш. Он идет председателем во Вратиславицы и подбирает себе кадры. Очень хочет, чтобы зоотехником пришел Иво работать. Однако Иву из Дубницы так сразу не отпустят, он это понимает и готов ждать. Но чтобы уж наверняка дело было, он предложил пока мне поработать во Вратиславицах: мужа к жене отпустят в конце концов. — «Так я же в Осташов иду!» В Осташове, мол, пока обойдутся. Он договорился. Там будут меня ждать. А во Вратиславицах более пятисот гектаров земли, более трех сотен голов крупного рогатого, свиноматки, откорм, птицеферма. Сразу же квартиру дадут. А потом дочка скоро вырастет, в школу пойдет. Во Вратиславицах школа отличная. Да и Либерец рядом, центр Северочешского края. А Дубница — западаков (по-русски — медвежий угол)…

И маминка, и супруг мой сказали, чтобы соглашалась.

Председатель Ладя Вондроуш и Вратиславице

На выходные Иво приехал в Либерец, и мы с ним отправились во Вратиславице к Ладе Вондроушу. Ладя (Владимир) — наших лет, окончил сельскохозяйственный институт в Праге, умный, скромный и, что меня поразило, очень прост в обращении. А мне он раньше, когда мы все работали в комитете, казался пижоном, человеком, не знающим жизни, особенно деревенской. Возможно, потому что он весьма красиво, даже стильно всегда одевался, да и сам словно писанка. Лицо моложавое, но не мальчишечье, как например у Лоубка, а по-конфетному аккуратное, такое, как доводилось мне видеть на открытках, изображавших воркующие любовные парочки и рядом сердце, пронзенное стрелой… Голубые глаза, ярко-розовые щеки, аккуратный прямой нос, розовые губы, правильный овал лица. Мне он почему-то никогда раньше не был симпатичен. А оказалось, он молодец. Сам пошел в дружство, хотя мог бы перейти главным в крайком. Да еще выбрал хозяйство одно из самых сложных, а может быть, и вообще самое сложное, потому что Вратиславице — село-город. Здесь людям есть куда идти работать (в других селениях нет такого): пивовар и огромная текстильная фабрика по производству ковров «Текстилана». «Зоотехнику здесь будет очень даже нелегко!» — Ладя об этом говорит прямо. Иво знает Вондроуша гораздо лучше, чем я, потому что они оба работали главными специалистами. Иво согласен, если отпустит Гикш.

— Итак, я тебя жду, — заключил разговор председатель Вондроуш. И они в знак договоренности пожали друг другу руки. — Да, а квартира вам уже через неделю будет. Отремонтирована. В старом, но добротном доме, — глянув в мою сторону добавил Ладя. — И ты, Эло, сразу же пока начинай работать. В комитет будешь только в приемные дни ходить.

Он, Вондроуш, обо всем уже договорился.

Итак, я работаю, а вернее числюсь, в комитете районном, отсиживаю там часы в приемные дни, а на самом деле все остальное время, рабочее и нерабочее, — во Вратиславицах. Здесь достраивают новый коровник на сто голов. Пока что скот на двадцати двух местах, а корма почти на тридцати. Попробуй тут рассчитай рационы. До пастбища три почти месяца осталось, а скотина, известно, не человек, день не докормить, так по всей веснице голодный рев поднимется. Поэтому сейчас вместе с Ярославом Нидрлэ, местным животноводом, лазаем по чердакам и клуням, обмериваем все, что есть. Ярослав числится пока зоотехником дружства, хотя никакой даже плохонькой «бумажки», подтверждающей его профессиональную пригодность к этой работе, у него нет. Однако есть большие, вытянутые работой руки, которые могут и коров подоить, и скотине корм приготовить, да еще и растел у коровы провести, новорожденного телка принять. Ну и еще по всякой разной зоотехнической «мелочи» — выявить телку в охоте или там определить, каким классом будет животное оценено на мясокомбинате… Всему этому он обучился на практике, будучи наймитом у богатого крестьянина во Внитроземи, то есть в истинно чешских землях. А Вратиславицы и вообще весь Либерецкий край — это пограничье, бывшие Судеты. Раньше, до 1945 года, здесь немцы жили, а до 1938 года тоже и чехи. Их тогда после Мюнхенского соглашения всех переселили во «Внитроземи». Зато после разгрома фашистской Германии из этих краев таким же образом переселили в Германию всех или почти всех немцев, а сюда, в Пограничье, — переселенцев из Закарпатья, не имеющих своего жилья бывших безземельных крестьян, а также всяких разных «чуждых элементов» и молодых, вроде нас, сельхозспециалистов. Словом, Ярослав, а ему по виду уже много лет, больше сорока, являл для меня образец зоотехника-практика, у которого я должна была многому научиться. И научилась. «Работа наша — сплошные нервы, а надо всегда сохранять спокойствие. Йен клид! Это первое правило нашей работы. А второе — иметь при себе хорошо отточенный нож: успеть прирезать скоропостижно умирающее животное, чтобы потом тушу сдать на мясокомбинат как вынужденный убой. Там после врачебной проверки, если животное было в хорошей кондиции, мясо шло в зачет плана и хозяйству денежки полагались. Однажды я, однако, залетела с этим вынужденным. Стучатся ко мне в дверь (тогда ведь подъезды не запирались), а времени — четыре утра! За окном еще темно. «Зоотехничка, корова помирает! Та, что отелилась». Хватаю нож, бегу в хлев. А там уже пан Зоо, так я звала Ярослава (а он меня — пани Зоо). А корова уже не дышит… «Только что дышала, только что!» — уверяет он. Достаю принесенный нож и прорезаю место на шее, где яремная вена, чтобы кровь стекла побыстрее. А она почему-то течь не хочет… И тогда мы, оба Зоо, беремся с двух сторон за ноги, сжимаем и расправляем тушу. Стараемся, чтобы кровь стекла, а не очень получается. Ну, йен клид, — говорю сама себе. Пан Зоо остается тушу свежевать, а я скорее бегу за трактористом: срочно везти тушу на мясокомбинат. А там ветврач глянул на тушу, передернул плечами, потом на меня глянул и… поставил клеймо: мясо годится. А потом меня в сторонку отозвал.

— Как погибла корова?

— Прирезали.

— Кто прирезал?

— Я…

— Слушай, коллега, тушу я, конечно, принял, мясо отличное, но резала ты уже мертвую.

— ?!

— Да, не смотри на меня так. Корова погибла от кровоизлияния в мышцу сердечную. Ожирение у нее было. Коровы тоже, бывает, этим страдают. А ты в следующий раз, если такое приключится, прежде чем резать, оглуши ее — вот так, промеж рогов. А то ведь никто тебе не поверит, что ты резала шею живой корове…

В дальнейшем, уже на целине, когда из-за бескормицы сбрасывали поголовье и когда животные порой, не выдерживая жестокой жары, гибли по дороге на мясокомбинат, мне этот совет пригодился. Ну а тогда во Вратиславицах… Через две недели после нашей с председателем Вондроушем встречи он сказал мне, чтобы я шла к их экономисту пану Голому получить ключи от квартиры.

Наша квартира и пан Голый

Не квартира — сказка! Это весь второй этаж каменного двухэтажного дома рядом с колхозным двором. В доме раньше, т. е. до 1948 года, жил богатый хозяин, у которого в хлеве стояло более трех десятков коров, была клуня огромная, с отсеками для зерна, сена и соломы, а также конюшня, свинарник и небольшой двухэтажный домик для двух семей работников. В этом домике сейчас контора, а все остальное, т. е. коровник, свинарник, склад под зерно и корма, конюшня и еще склад под масла, мазут и лопаты с граблями, — все это составляет большой колхозный двор. Ключ от квартиры я должна была получить у заведующего подсобным производством, которого здесь называли экономистом, пана Голого. Вондроуш Ладя весело смеялся, когда меня к нему за ключом посылал:

— Смотри, «соудругом» не назови!

— А что?

— Это бывший большой капиталист. У Бати, этого мирового обувного магната, был генеральным директором всех его заводов, а потом, после сорок пятого и до самого февраля сорок восьмого, — министр легкой промышленности Чехословакии.

— А потом?

— А после его чуть было не…, — Ладя выразительно чиркнул себя указательным пальцем поперек шеи. — А сейчас у нас, социализм строит!»

Пан Голый в своем кабинете на втором этаже конторы ЕЗД сидел, склонив над какими-то бумагами свою крупную голову в густой, закурчавленной, иссиня-белой шевелюре. Высокий лоб, вдумчивые, глядящие чуть поверх человека светло-серые глаза в светлых ресницах, слегка вмятая слева нижняя челюсть, так что рот его с полными, резко очерченными губами немного косил, а когда говорил он или смеялся, то и вовсе уходил в правую сторону. Я засмотрелась на него, совсем особенного человека. Забыла, что ведь это чуждый элемент, назвала его «соудругом», да еще чуть было не сказала «честь праци». Вовремя спохватилась и, наверное, покраснела. Потому что Голый сказал, чтобы я не стеснялась его, девочек таких молоденьких он не ест. Вот ключ, ведро и тряпка внизу, и надо все как следует вымыть, чтобы сияло. В квартиру придет инженерка, русская, из самой Москвы…

Я молча взяла ключ и, скорее схватив тряпку и ведро, поспешила к дому, где буду жить. На первом этаже две семьи, а на втором только мы. Просторная кухня-столовая, уютная спальня и огромный, хоть свадьбу играй, зал. Да еще тут же три небольшие, но очень романтичные мансардочки. Квартиру уже кто-то помыл. Мне осталось лишь сладко мечтать, куда что поставить, да и где взять столько мебели. А из окон чудный вид: Ештед со своим изумительно розовым (в лучах заходящего солнца) шпилем.

Первомайские праздники

«Обеспечиваем производство» — оба носимся по хлевам, каждый в своем хозяйстве: Иво в Дубнице, я — во Вратиславицах.

Отдушиной стало письмо от Ивы, хорошее, нежное. Вспоминает наше Первое мая семь лет назад. Тогда меж нами пылали страсти, и мы искали прокаженного, чтобы заразиться и быть в лепрозории, вместе до самой смерти. Я тогда вовсе не боялась смерти, а лишь разлуки с милым. А нас именно разлучить собирались. Сейчас мы муж и жена и неделями живем в разлуке. И все хорошо. Былой страсти я уже не испытываю. Любовь стала спокойной, даже обыденной, однако необходимой, как жизнь.

Мне нравится много людей, даже толпа, только добрая толпа, как вот эта — праздничная, первомайская.

Когда люди радуются, то они очень похожи на детей. И сегодня радость всех объединяла. Все так по-доброму друг на друга смотрели, угощали конфетами детей, и при этом не было чужих. Я вдруг вспомнила, как мы жили в Соколовке, под Сталинградом. Тогда люди тоже были едины. Но их объединяли ненависть и горе…

Люди здесь добрые и очень спокойные. Фраза «Йен клид!» самая здесь распространенная. Меня сначала раздражало, даже коробило от того, с каким бережным чувством здесь люди относятся к вещам. Я ведь привыкла вещи считать барахлом. Да и все так у нас, в России. И как-то уж будто в кровь вошло: есть вещи — хорошо, нету — плевать, тоже хорошо, обойдемся, главное — чтобы строить коммунизм. А вот теперь вижу, что в коммунизм должны мы войти красиво и добротно одетыми, да еще с холодильниками, телевизорами, мотоциклами.

С шестнадцатого июня я уже не буду ездить в Либерецкий комитет. Меня переводят главным зоотехником во Вратиславицы. Мне (и другим тоже) сохраняется зарплата участкового зоотехника: 1650 крон. Ее будет платить государство. А кооператив — сорок пять трудодней в месяц. На второй год зарплата от государства на тридцать процентов уменьшится, а от дружства — на столько же возрастет. И так в течение трех лет. За это время хозяйства должны окрепнуть так, чтобы специалистам, да и всем остальным, никуда бы не захотелось уходить. На этот год во Вратиславицах запланировали трудодень на 16 крон деньгами и 4 кроны натурой. Так что у меня выходит огромнейшая зарплата! А у Ивы еще больше. Мы уже купили красивую спальню и хорошо прибарахлились. А мне приобрели мою мечту — велосипед. Я только на днях кое-как научилась на нем ездить. Учил меня Иво на пустыре за домом. А потом я сама осваивала, ездила по улицам при луне, ночью, чтобы никто не видел, как падаю. А последние два дня уже и днем езжу. Со мною рядом — очень во всем помогает мне — практикант из Пражского сельхозинститута, будущий экономист Кутина Рудольф. Он совсем еще юн, с очень симпатичной наружностью. Голубые, радужно сияющие глаза, светло-каштановые волосы откинуты назад, мягкая, стеснительная улыбка и вспыхивающий, словно у девушки, румянец на округлых щеках.

Впервые увидела я его в комитете, среди трех других практикантов. Те тоже экономисты, но интересовались только бумажками. А этот — необыкновенный. Мы с ним скот перегоняем, уши татуируем, телок в охоте выявляем… Словом, он хочет знать досконально всю работу зоотехника, т. к. собирается стать председателем дружства или директором совхоза, или еще каким-нибудь начальником. Его коллеги — Вечерник и Вечера тоже собираются стать «шишками», но ни к скоту, ни к людям сельским даже не подходят. Набирают себе материал на дипломную, не выходя из контор.

А Иво, наверное, так и завяз еще на год в Дубнице. Зоотехник, который должен был его заменить, перемахнул в другое хозяйство. Ладя Вондроуш бесится. Он ведь меня пригласил, чтобы Иво пришел. И квартиру дал ради него. А меня, я это чувствую, не очень желает, тем более что я с ребенком, а тут, как назло, у Лены ангина, и я с нею дома.

На днях Вондроуш привел еще одного зоотехника, двадцатилетнего парнишку, окончившего техникум, мол, будет вторым. А на место первого прямо при мне Кутину уговаривал. Но Кутина отказался, дескать, поедет еще в Прагу доучиваться, и, глянув на меня, сказал: «Тут соудружка Птакова зоотехник, и она справится, вот увидите».

Работа увлекает меня. Это только кажется, что в сельхозе работать — головы не надо. А тут порой от разных ситуаций башка вообще раскалывается. Коров надо каждый день кормить. А если дождик льет, не проехать трактору? А если трактористы забузили или доярки решили заболеть? А у нас ведь даже и подменной на ферме нет. И вообще, вопрос с кадрами во Вратиславицах стоит в полный рост, потому что рядом — «Текстилана», да еще и пивовар. Словом, промышленное производство. И только на бычатнике, который на территории Вратиславицкого пивовара находится, я отдыхаю и радуюсь. Во-первых, не надо заботиться о «сохранности» скотников-кормачей: они никуда не уйдут и даже дня не прогуляют, для них слишком притягательно само место работы. Не сам откормочник, конечно, темный и вонючий, а пивовар, возможность испить свежайшего пивка… А во-вторых, не надо особенно заботиться о кормах. Сено сюда поставляем, только чтобы правильное пищеварение у бычков обеспечить. А основной корм здесь — отходы пивоваренного производства, богатая белками и витаминами пивная дробина. Так что бываю я здесь, в основном, когда взвешиваю бычков.

В откормочнике глухая полутьма, запах навоза, смешанный с духом пива, идущим от свежей пивной дробины, которую бычкам дают вволю. Дробина да сено — весь рацион. Бычки удивительно спокойные. Водят их на весы, поставленные тут же, в проходе откормочника, трое упитанных и тоже очень спокойных мужиков — два скотника и могучий телом пан Коштял из растениеводства. Привесы радуют: тридцать — пятьдесят килограммов прибавляет каждый бычок за месяц. Годовалые, они уже весят по четыреста килограммов. Их сдаем на мясокомбинат в этом возрасте. В «перекур» старший скотник пан Достал принес целый жбан пива. «Это вам, пани Птакова, посылает пан Сладэк». Сладэк — это не фамилия, а должность на пивоваре: специалист по приготовлению солода. Пан Сладэк во Вратиславицком пивоваре — уже немолодой, но очень симпатичный пышнотелый мужчина — относится с большим пониманием к нашему дружству, терпит на территории пивовара откормочник. Мы со своей стороны стараемся тоже: навоз каждый день вывозим за пределы пивовара, нередко на садовые участки самого пана Сладэка и других работников пивовара.

Пиво еще теплое, душистое, молодое… Скотники и пан Коштял смотрят, как я пью, по глоточку. «Разве так пьют?! Вот, смотрите!» — жбан, все еще почти полный, взял в обе ручищи пан Коштял и, поднеся его к своему загорелому полнокровному лицу, запрокинул черноволосую голову. Жбан все более приподнимался и наконец опорожнился вовсе. Раскрасневшийся пан Коштял взглянул на меня победителем: «Вот как пьют пиво!» — и передал пустую посудину скотнику. А тот принес еще и сказал, что Сладэк был очень доволен тем, что пани Птакова весь жбан выпила. Мы все радостно посмеялись и еще попили замечательного пивка. А потом снова водили быков на весы, и я взвешивала и не переставала радоваться.

Зато на других фермах…

Страдательная неделька на коровнике

С понедельника началось. Пани Енчовой, доярке из нового коровника, оторвало кончик указательного пальца. Она нечаянно сунула его между зубчиками гусеницы у навозного скребка. На том же коровнике почти все доильные аппараты почему-то плохо работают, а один отказал вовсе. Хуже всего, что я, зоотехник, даже не смогла его разобрать. Агроном и председатель (тоже агроном по специальности) разобрали его передо мной демонстративно.

В десять часов того же дня приехал Руда Кутина, однако был сгорбленный, грустный и вскорости поставил градусник. Намерил температуру и откланялся. Осталась я с этим пареньком из техникума, Здэнеком Рихтером, моим помощником. Парень рослый, под стать имени своему и фамилии, красивый, все исполняет, что ему говорю. Но уж чересчур пунктуально, от и до. А в нашей работе разве предусмотришь все? Ведь и люди, и скотина, и даже погода — все живое. Бывает, скажешь одно, а обстоятельства совсем другого требуют. Сказала ему выгнать на пастбище теляток. Дождина пошел, а он выгоняет. Телятки упираются, телятницы вопят: «Не надо!», а он свое, мол, пани зоотехничка велела. Станешь ругать его — ни словечка не возразит. Молчит, как стенка. Ну, да ладно.

Заматывают эти постоянные поиски доярок. Только было нашла женщину за Енчову, заболела и не явилась другая доярка. Уговорила на один день пана Нидрлэ. Потом другого мужика, выученного кузнеца. А вчера вечером я уж было расслабилась, к ночи прибегает Иринка: «Коутска заболела, завтра утром не придет доить!» Поцеловала свою доченьку на сон грядущий и понеслась по веснице доярку искать. Пани Ираскова пообещала, но утром не пришла. Приковыляла сама Коутска. Осталась больная доить. И вечером, сказала, придет. Нехорошо радоваться, что больной человек работает, а я так была рада, что коровы подоены будут, что спать смогу. А время отпускное, фиг найдешь замену… Здена Коутска говорит, что кровью исходит от геморроя. Ей дают кальций внутрь и, может быть, операцию сделают. Она больная на работу ходит. По-хорошему, ее домой надо отправить. А я рада, что она работать пришла…

Прошли две сумасшедшие недели. А время — конец июля, самые отпуска… Ладя Вондроуш в отпуске, и доярки на новом коровнике, видимо, решили мне подгадить. Не вышли все трое. И у всех справки от доктора, что больны. Поехала по веснице искать замену, однако ж ни одна не шла. У кого что. Хорошо еще, что Зденек, зоотехник мой второй, безотказный. Показала ему, как доить машиной, руками. Пошел доить. И Кутина тоже. Его я даже не просила, боялась, что откажется. Он лишь практикант, да еще экономист. Однако он сам решил мне помочь. Так втроем и подоили. Проваландались до десяти. Молоко осталось неотправленным. Побежала искать кого-то из трактористов, чтобы отвезли. А потом снова по веснице бегаю, доярок ищу на вечер.

Вечером доили Кутина со Зденеком. Нидрлэ помогал. Однако потом выяснилось, что он лишь указания давал ребятам, как доить учил. Уже в девятом часу вечера пришел ко мне Кутина. Перепачканный, измученный: «Так, я всех подоил!» — «Как? Неужели сам?!» — «Зденек с половины группы уехал на секцию по штанге. А завтра утром я уже не смогу», — сказал мне наш практикант. А что возразить? Спасибо и за сегодня.

Три часа утра — серый рассвет. Ленусь сладко спит в своей кроватке. Иду на коровник. Доить помогает мне пани Суботова, потом приходит и молча садится под корову старый, с вытянутыми от работы руками Нидрлэ.

А когда к восьми утра явилась я в контору, вся грязная и измученная, агроном Шкода посадил меня на мотоцикл и повез к председателю местного национального комитета (по-нашему сельсовета): пусть, мол, посмотрят власти местные, как приходится молодому специалисту, мне то есть, в то время как Ладя-председатель в отпуске нежится, а финансист Борувка прдел (жопу) по канцеляриям протирает. В МНК (сельсовете) — председатель Йирка и секретарь Йирка. Оба коммунисты и оба без одной руки. У Йирки-председателя правой нет, а у Йирки-секретаря — левой. Люди их между собой так и называют Йирка-правый и Йирка-левый. Оба они очень хорошо ко мне относятся. Всегда говорят: если какие проблемы, чтобы к ним заходила. Однако некогда было заходить. А тут еще увидела Нацовского. Как и многие из Либерецкого райкома, укрепил он собою ряды идеологов непосредственно на веснице. Так вот, оба Йирки и этот Нацовский давай мне мозги насчет Лади закручивать: такой, мол, он и сякой. У них уж и проект созрел — председателя убрать или хотя бы потрясти. От меня подпись нужна под каким-то письмом. Три пары зенок и шипение Нацовского: «Подпиши!» «Дули вам!» — говорю про себя, а вслух культурненько: «Нет, ничего я против председателя не имею». Нацовский очень ехидно меня спрашивает: «Он вам нравится?» И я отвечаю нахально: «Да!» После этого они все вполголоса говорят о Ладе какие-то пошлости, дескать, он бабник, и потому все женщины за него.

В общем, пошла я и вечером доить, и утром назавтра. Зденек молча мне помогал. И уже не бегала я по веснице, не искала доярок, потому что сил не было…

Доярочки сами стали возвращаться. Сначала Мильчинская-старшая, потом невестка ее. Наконец все явились. И вообще разрядка: председатель помирился с двумя Йирками и с Голым и… во мне признал «настоящего зоотехника, первого своего помощника».

«Ты, наверное, так и останешься у нас зоотехником. Иву не отпускают, прусер там у них (по-русски: что-то по-крупному обосралось). А тебя я никуда не отпущу, ни в какой Осташов. Ты здесь нужна. Понятно?» — признался мне председатель Ладя Вондроуш. И я была этому его признанию рада.

Мне двадцать шесть лет!

Как же хорошо на свете жить и как здорово быть зоотехником! Ни одного дня и даже часа, похожих один на другой. Никакой скуки. Да еще мне решили сделать сюрприз: в день рождения подарили, вернее, дали в служебное пользование мотоцикл «Пионер». Маленький, легкий. Ладя Вондроуш попросил ребят-механизаторов, чтобы меня научили ездить. После обеда я уже полетела на своей моторке (так здесь называют мотоциклы) на птицеферму, которая находится от конторы километров за пять, в Кунратицах. Дорога идет мимо пивовара, взбирается на горушку через засеянное люцерной поле и дальше через лес. Любуюсь чудесной природой. Птичница пани Климешова, полная и пожилая, но еще очень энергичная женщина, встречает меня как родную, кормит сливовыми кнедликами со сметаной. Вкус изумительный. Оказывается, для этих кнедликов тесто готовит она из творога и яиц. Муки совсем мало. Потом делаем с ней месячную инвентаризацию, и я принимаю отчет по ферме. Все отлично, даже перевыполнено. Еще успеваю на новый коровник на вечернюю дойку, а потом еще и на коровник, что возле конторы. Здорово, когда есть мотоцикл! И еще когда любят. А это я чувствую, что меня здесь любят все, особенно пани Соботова, Зденка Коутска, пани Климешова, пан Сладэк, и эти два Йирки, «левый» и «правый», и даже бывший капиталист Голый, все-все, кроме соудруга Нацовского. И это взаимно. Я тоже всех здесь люблю. Вратиславицы люблю…

Селение Вратиславице. Там я работала гл. зоотехником Вратиславицкого сельхозкооператива и жила в 1958 — 1961 гг. в доме с видом на Ештед

А лучшим подарком мне сегодня стало письмо из нашего посольства. Консул Роженко сообщил, что мое с Ивой заявление о приезде в СССР с целью поработать три года в каком-нибудь целинном хозяйстве было рассмотрено комиссией при Верховном Совете, и с положительным решением. В течение года, т. е. до конца июля шестьдесят первого, можем выехать. Теперь все зависит от министерства иностранных дел Чехии, чтобы разрешили Иве поездку на три года в СССР. Заявление туда мы на днях подадим. В дружстве пока никто об этом ничего не знает…

А в конце дня пришел Кутина. С того самого вечера, как он, измученный после дойки, пришел ко мне сказать, что его отзывают в Доуби (соседний колхоз), во Вратиславицы он больше не приезжал. Сейчас говорит, что жалеет, что мог бы и не уходить из Вратиславиц, что здесь он узнал о производстве гораздо больше, чем в Доуби, где, оказывается, живет его руководитель из института. И еще сказал, что никогда в жизни не был он так счастлив, как здесь, работая со мною во Вратиславицах. Я тоже! Только говорить об этом я не стала. Мы всюду ходили вдвоем, а потом и на велосипедах, и без конца чему-то радовались. Он попросил позволения звонить мне в контору. И дал телефон свой, домашний. Пока ручкались, пока смотрели друг другу в глаза, то еле-еле смех удерживала, так хотелось — совсем беспричинно — смеяться. А потом, как ушел (он прощаться приходил, уезжал домой на каникулы), так вроде как что-то погасло, какая-то свечечка перестала гореть…

Нацовский обвиняет меня в преступлении

Как только пришла в контору после утреннего объезда скотных, агроном Шкода Богоуш ко мне подскочил: «Вызывает местный национальный комитет, срочно!» — «Зачем?» — «Наверное, хотят наградить». И улыбается, зараза такая, хитроватыми, чуть раскосыми глазами. Сам Богоуш из крепкой крестьянской семьи, основательный, спортивного вида, лет сорока мужчина.

Прихожу в местный национальный комитет — «левый» Йирка и Нацовский встречают. Оба ужасно официальные. «Знаете, зачем позвали?» — «Агроном сказал, что наградить хотите!» У Йирки потеплело в глазах, дрогнули губы в сдерживаемой улыбке. Принял мои слова за шутку. А Нацовский, наоборот, смотрит упырем: «Вы, соудружка, совершили преступление!» — «Чего-о-о?» — «Вы, соудружка, теленка зарезали без разрешения местного комитета и неизвестно, куда мясо дели». — «Не зарезали, а прирезали. Он погибал». — «Тем более, тем более, это и вовсе наказуемо», — он аж приплясывал, как злился, и, видимо, злорадствовал, слюна фонтанчиками брызгала. «Инфекция… эпидемия, — вылетали слова, — народ накормили мясом негодным…» — «Ага, знаешь, куда мясо делось, гад!» — говорю ему молча.

«Преступление, преступление! — брызжет слюной Нацовский. — За это, — и он перевел дыхание, — тюрьма!» Стала объяснять, что теленок еще был на материнском молоке и что никакая это не болезнь. У него в пищеводе ком створоженного молока образовался. Такое редко, но случается. Пережало гортань. Если б не прирезали срочно, то издох бы, хозяйству в убыток, а так хоть в столовую пошло мясо».

Нацовский зло пыхтит, а Йирка смотрит с явным сочувствием на меня. «Так в наших колхозах делают, — говорю, — учили меня так в институте советском!» — и стараюсь Нацовскому прямо в его зенки глянуть. А он поверх смотрит: «Здесь вам не Советы, здесь…» — однако осекся. Я промашкой Нацовского сразу же воспользовалась: «СССР — наш образец!» — говорю его же пропагандистским языком. А он сразу смолк и вдруг вспомнил, что ему срочно куда-то звонить надо, выперся в соседний председательский кабинет, а Йирка пожал мне руку и сказал, чтобы не переживала, что ничего мне за мой проступок не будет, потому что я советская и, мол, здорово Нацовского отшила. Обидно было, что «ничего не будет» лишь только потому, что советская. Так и не смогла я убедить Йирку, что в моем действии даже и проступка не было. Он стоял на своем: нельзя нарушать предписания.

Собаки в космосе и поросята на ферме

Собаки Белка и Стрелка (фото из интернета)

Меня поздравляют. Наши слетали в космос! Первые в мире. Восемнадцать витков сделали вокруг нашей планеты и здоровые вернулись на Землю. Пока что это собаки, Белка и Стрелка, русские лайки. А уже готовится и полет в космос человека! От радости я купила две бутылки сухого вина, одну в контору, другую на Новый коровник. Вино все с чувством выпили за русских замечательных собак, Белку и Стрелку.

А на работе во Вратиславицах — силосование, понос у телят, доходные поросята у пани Соботовой, две доярки болеют… Ношусь с утра до вечера. Ленуся в детсадике самая последняя остается. Дома готовлю ужин, укладываю спать свою дочуру, и у самой голова мутится — так хочется спать. Совсем не могу писать дневник, хотя ужасно много интересного.

Белка и Стрелка в космическом корабле (фото из интернета)

Сегодня ветфельдшер был на свинарнике по моему вызову. Сказал, что анализ (он забрал павшего поросенка еще на прошлой неделе) никакой инфекции не показал. Так в чем же причина доха?. Ищем ее втроем — фельдшер, пани Соботова и я. Близкородственное? Нет. Полы? Тоже нет. Все отремонтированы, комбикорма хорошие, минеральная подкормка, рыбий жир… Все нюхаем, не затхлое ли, высматриваем, нет ли плесени. Пробуем рыбий жир и все трое одновременно хватаемся за голову: пахнет машинным маслом. Да это вовсе, оказывается, и не рыбий жир, а масло машинное! Как могло случиться?! Откуда бочка? Да со склада, конечно… «А кто привез?» — живо интересуется ветфельдшер. — «Пан Сиротка, старый, что лошадьми ездит». — «Та-ак, пан Сиротка, — повторяет ветфельдшер, и уже каким-то прокурорским голосом: — Это который бывший бандеровец, с Западной Украины? А выдал кто?» — «Ключи у Голого и у механизатора. А из бочки этой я сама пробовала: рыбий жир там был. Еще и пану Штефке для откорма свиней ведерко отлила… На откорме все здоровы».

Пани Соботова сокрушенно себя по лбу стучит: «Я-то, мне-то, попробовать бы! Ведь всегда все пробую, а тут…» Мы с фельдшером переглядываемся: тоже ведь не догадались давно попробовать. Однако я же пробовала на складе.

Пошли на склад, и там оказалась бочка — та самая, с рыбьим жиром. На вид совершенно такая же, как на свинарнике с машинным маслом. Для себя делаю вывод: всегда все надо пробовать, и не только на складе, но и на скотных. Ведь уж сколько времени пани Соботова жалуется.

Страшно себя ругаю, чуть ли не плачу с досады на себя. Пани Соботова даже успокаивает меня и благодарит: «Спасибо, пани зоотехничка, что пришли, разобрались, а то бы… Я ведь ночи не спала. Теперь все поправится!»

А время идет своим чередом, и уже закончилась жатва. Всем дружством справляем дожинки — конец уборки урожая. Сняли самую большую пивную, зарезали выбракованную свиноматку, пригласили четырех музыкантов. На дожинки начальство приехало из района, оба Йирки пришли. Все веселые, добрые. Чешская полька зажигает. Танцую, но все больше со стариками. А куда ж молодежь подевалась? Мне сказали, что в этом доме есть еще зала, маленькая. Захожу туда. Там теснотища, пары друг к дружке впритирочку, распаленные нездешней, какой-то рыкающей музыкой, идущей из проигрывателя, на всю катушку включенного. «Джиби-джиби, джиби-джиби, джиби-джиби бой!» — поет криком чья-то хрипучая глотка. И что только не выделывают танцующие под эти хрипы. А Зденек мой, такой медлительный помощничек — вот, оказывается, где настоящий его темперамент! Ноги будто чечетку чешут, и все тело дрожит, змеится под музыку. Молодость! А мне такого темпа уже не взять…

Бочка с машинным маслом — диверсия: «Подпишите протокол!»

Только переступила порог конторы, вернувшись с утреннего обхода, механизатор наш подлетает: «Пани Птакова, тайни (по-нашему энкавэдэшники) вас дожидаются!» Два серых костюма, две пары очень ясных глаз. «Бочка с машинным маслом! Будем вас допрашивать!» Допрашивать! Сердце мое аж в пятки укатилось: представилось вычитанное из книг о допросах в гестапо: «Заберете меня?» Они, видать, поняли мое состояние, заулыбались мне оба. Теплоты, однако, в их глазах не появилось, все также были ясно-холодны…

Между тем из конторы все-все поуходили, и я с ясноглазыми дяденьками одна осталась…

«Теперь говорите все, как было». Я рассказала. «Значит, вы утверждаете, что на складе была только одна бочка, когда вы ее давали возчику?» — «Да». — «А возчику вы сами выдавали?» — «Наверное, кто ж еще?» — «А у нас написано, что Голый выдавал. Он же складом ведает» — «Может быть…» — «В общем, вот протокол, подпишите и идите отдыхайте. Вы устали, с раннего утра на ногах», — участливо говорит мне длиннолицый, даже взгляд потеплел.

Читаю протокол. Мамочки! Так это выходит — диверсия?! Пан Голый решил дружству «мину» подложить, поморить поросят у пани Соботовой! Для этого он и бочку подменил, дал с машинным маслом вместо рыбьего жира. И возчика подобрал «своего» — пана Сиротку, бандеровца бывшего. Пан Сиротка подтвердил, что сам Голый выдавал ему эту бочку.

«Да ведь Голый никогда сам на склад не спускается. Он сидит на втором этаже, зарыт в бумагах, по крутой лестнице вниз-вверх не пойдет — колени болят. Да и сама „диверсия“ чересчур уж мелка. Нужно ли Голому, бывшему генеральному директору Ботостроя, бывшему министру всей легкой промышленности Чехословакии, нужно ли ему поросят морить в своем же хозяйстве, где он подсобным производством руководит, где он зарплату получает? Нет, нет, я не подпишу, это не так!» — и отдаю улыбающимся мне ясноглазым дядям их бумажку. — «Но тогда как?! Ведь не хотите же вы сказать, что сами перепутали бочки?» — «Да, может быть. Я ужасно хотела спать». — «Но вы говорите, что пробовали?» — «Пробовала, но отвозили не в этот же день, а на другой, может, на третий…» Я действительно уже не помнила, как было на самом деле. Одно твердо знала: это не Голый, а именно ему шьют дело. «Значит, ваша халатность?» — «Моя халатность». — «За халатность тоже бывает. Премии вас лишат». Это как раз не страшно, думаю. Денег у меня полно, а тратить все равно негде и некогда…

Наконец тайни уехали, как оказалось, так и не допросив пана Сиротку, который, говорят, был в соседней комнате и весь трясся, приготавливаясь к допросу. А в протоколе указано было, что Сиротка признался! Ничего себе!

«Сделай сонный вид! Зевни!»

С утра морозец, летит снежок. Россия вспоминается. В обед приходит ко мне пан Нидрлэ: «Телевизионщики приехали, хотят снимать!» У самого по роже улыбка плывет. И вправду, меня, молодого зоотехника, ждут. Сначала прочесали камерой все подворье, что возле конторы, потом остановились на двери склада. Я должна эту дверь открыть, войти… «Цопан, цопан (косу т. е.) распусти, — командует бородач-телевизионщик, — теперь входи!» Открываю дверь. Прямо передо мной два одинаковых бочонка. (Но ведь тогда, ей Богу, был один. Как же могло это статься?) «Бери бочку. Ту, что поближе к дверям! На бок ее клади! Теперь выкатывай! Не так быстро. Стой! Изобрази сонный вид. Покажи, что спать тебе хочется! Зевни!» Послушно все исполняю. «Молодец! Спасибо!» — весело благодарят меня симпатичные дядьки и, уезжая, говорят: «Смотрите сельские новости!»

А недели через полторы куда ни пойду, всюду шутливо и очень тепло поздравляют меня: «Видели в телевизоре твою косищу!» Меня со спины показали, как бочку выкатываю и зеваю при этом. «Не выспалась, потому что молодая, гулянки до позднего вечера, да и вообще, волос длинный, ум короткий», — это был комментарий ведущего. Вот, мол, что может быть — вместо рыбьего жира заспанная девушка-зоотехник машинное масло выдает, когда в хозяйствах за такими вот молодыми неотесанными нет контроля со стороны старших — председателя дружства, МНК (местного национального комитета) и т. д. Однако фамилии моей не назвали. Значит, это лишь в назидание другим.

А вечером зазвал меня к себе наверх пан Голый:

— Откуда вы такая?

— Из Москвы.

— М-м-м, спасибо! За то, что взяли все на себя.

— Так вы же не виноваты!

— Хм, тогда в сорок девятом я тоже был не виноват. А меня чуть было не повесили. Смертную казнь заменили потом Яхимовскими рудниками. Слыхали о таких? Там уран добывают. Для ваших ракет, для атомных бомб.

— …?!

— Словом, спасибо вам, — пан Голый пожал мне руку. В его вылинявших, наверное, когда-то голубых глазах сквозь мрак тоски светилась нежность.

Бык на мотоцикле!

Так здесь техника-осеменителя зовут. Вратиславицы обслуживает молодой, спортивного вида Лойза Когоут. Доярки его любят, потому что после него все — и коровы, и телки — остаются стельными, хотя на вид он кажется несерьезным: всегда с прибауточками, со смешком. Доярок, особенно молодых, всех перецелует, всегда скажет комплимент, пошутит. «Лойзику, почему ты не женишься? Ведь уже старый, скоро тридцать будет?» — пристают женщины. «Не могу выбрать. Мне все нравятся. Я б со всеми!» — весело отвечает он.

А специалист он превосходный! У нас во Вратиславицах после него все вообще телки старше полутора лет стельными остались. Вот, думаю, приехал бы сюда из Тимирязевки профессор Шепилов! Как он ругал искусственное осеменение. А мы верили ему. Клялись телок только быками покрывать… А оказалось, дело не в самом методе — искусственном осеменении, а в мастерстве его исполнения. Осеменатор Лойза — настоящий мастер!

А зима теплая выдалась. Еще февраль, а вербы уже пушистыми почками распустились. Коровы здоровых телят приносят и хорошо покрываются снова. «Быка на мотоцикле» чуть не каждый день зовут. И сегодня мотоцикл его здесь, рядом с коровником, хоть уже все доярки домой поуходили. Смотрю, а самого «быка» нет. Пошла на телятник, и там никого. Глядь — к сеновалу приставлена лестница и дверца открыта. Я по лестнице. Слышу стоны тяжкие. Скорей-скорей, спасать лезу. А потом, как увидала, так чуть с лестницы не скатилась. Тина, так мы, не знаю почему, молодую пани Новакову меж собой зовем, голешенька, с рыжими, распущенными, как у ведьмы, волосами, закинув голову назад, скачет на мужике голом, будто на лошади едет по колдобинам. Я молча вниз, да на коровник, бегу в подсобку, делаю вид, что журнал смотрю. А минут через пять эта Тина заявляется. В халате, волосы скромненько платочком повязаны. Сама — как ни в чем не бывало, глаза ясные, только щеки румянятся непривычно.

А еще минутки через две слышу — мотоцикл заурчал, отъехал «бык». Хотела было Тину отругать, ведь у нее муж, и хорошо вроде бы живут меж собой, не ругаются. Дочка школьница, сын… Однако язык не повернулся ругать. Лицо ее было таким по-бабьему счастливым, и результаты работы отличные: ни одной яловости, и телята все живы, с хорошими привесами. Я и промолчала.

Планы в хозяйстве

Сижу над производственным планом. Надо, чтобы и производство было на уровне и трудодень выше нынешнего. Казалось бы, второе первым обуславливается: чем больше произведем продукции, тем выше трудодень. Однако это не совсем так. Взять, например, молоко: на тех кормах, которые даем — сено, дождем измоченное, да силос, да (слава Богу, что есть!) пивная дробина, — удои свыше трех тысяч на корову не поднять. Комбикорма нужны, а их район по лимиту распределяет. А что сверх, так это ужасно дорого. А откорм свиней и вовсе убыточный. Очень дорогие корма. Поэтому, чем больше запланируем откорма, тем больше убытка, ниже трудодень. Оказывается, даже и птицеводство невыгодно, хотя там и яйценоскость неплохая и цыплята не болеют. Откорм бычков только потому прибыль приносит, что не выгнали еще с пивовара нас. Однако увеличивать это производство нельзя, негде. Словом, как ни стараюсь, как ни напрягаю мозги, трудодень за счет производства не могу поднять, даже на бумаге. И тут пан Голый приходит на помощь: рисует в план прибыль, которая пойдет за счет подсобного производства. Он уже и в этом году вытянул трудодень на 20 крон, а на следующий планирует 24 кроны.

К нему не только я, но и председатель ходит за советом, когда дело финансов касается. Сам пан Голый работает по 16 часов в сутки. Он здесь же в конторе и живет, рядом со своим огромным кабинетом, в маленькой коморке, где, говорят, окошка даже нет, а только топчан. На воскресенье он куда-то уезжает к родне, потому что своего дома у него нет.

И снова: «СССР — наш образец»

Всех нас — главных зоотехников, агрономов и механизаторов хозяйств собрали в Либерецком райкоме на совещание. Председатель Ванек, черноволосый, с бледным лицом, устало говорит о дальнейшем укрупнении дружств, о специализации района, хозяйств, ферм. Вместо более чем пяти десятков малых колхозов будет не более десяти больших. И притом каждый специализируется по отраслям. Например, в наших Вратиславицах крупный рогатый останется и свиноматки. А откорм поросят в Осташов уйдет.

Потом как всегда говорили о «великом Советском Союзе, образце». Меня всегда мутит от хвалебных слов в адрес моей страны, потому что ужасную фальшь чувствую. Потом выступает Панцнер, главный зоотехник бывшего Либерецкого края (вот уж кто совсем не похож на зоотехника). С неприятной учтивостью сообщает о приезде в Чехословакию крупных советских ученых: председателя ВАСХНИЛ П. П. Лобанова и известного агробиолога Т. Д. Лысенко. Трофим Денисович, мол, предлагает свои услуги в подъеме жирномолочности. Целый час сусолит соудруг главный зоотехник тему огромных достижений подмосковного хозяйства «Горки Ленинские», где Лысенко руководит. Потом журналист из «Новостей» выступил. Был недавно в Москве. Ох, и понравилось ему там! Восторгается размахом строительства жилья. Везде краны! В районе Ленинских гор еще пять лет назад все было голо, теперь там целый город! Москвичи по-прежнему очень радушные и стали лучше одеваться. Затем районный эконом обратился к агрономам и председателям: перестаньте сопротивляться «королеве» кукурузе. Все равно заставят. Это линия партии. А зоотехники, мол, должны все меры принять, чтобы лучше ее использовать.

— Меры — это белковые корма! — выскочило у меня.

Прицыкнули: «Дискуссия потом». Однако до дискуссий не дошло. Сразу же после докладов — поучающие фильмы: Как выращивать кукурузу, как силос закладывать. Башни, траншеи, даже целые курганы силоса кукурузного на экране. И следствие всего этого — реки молока. Потом фильм о пользе массажа. Очень увлеченно рассказывал зоотехник из «Горок Ленинских». Получается, что именно массаж, а никакие там не корма — самое главное в нашей зоотехнической работе.

И наконец, про славного кормача свиней из колхоза Шевченко Львовской области Ярослава Чижа. Сам Хрущев ему руку пожимал. Перегнал Чиж Америку по производительности труда: в Америке на центнер свинины затрачивают 6,6 часа, а Чиж — всего 5,6 часа. А в конце года так и вовсе затратит всего полтора часа!

Кормит Чиж сухим комбикормом, который в кормушки автоматически поступает. А в Чехии вблизи города Градец Кралове в колхозе Смиржице строится гигант по откорму свиней с полной автоматикой. Один человек — на три тысячи поросят. Вместо рук — машины-автоматы, вместо глаз — телевизионная камера.

Да, и еще сообщили: в Чехии практически не осталось частников, разве только в горах, где одни пастбища. У нас во Вратиславицах уже и самые отдаленные от центральной усадьбы земледельческие хозяйства вступили в дружство. Бывшие частники умоляли, чтобы приняли их, потому что замучились поставки выполнять и налоги платить. Больше того, уже и от положенного по закону приусадебного хозяйства отказываются. Возле дома оставляют лишь садики да немного земли под зелень и летние овощи. А картошку не сажают, ее в дружстве берут сколько надо, по заказу. И коров не держат, даже поросят — и тех «пусть дружство выращивает». Может быть, в отдаленных от городов весницах по-другому, а во Вратиславицах именно так.

Будни и праздники

С утра еду улаживать скандал: для поросяток пани Соботовой не оставили обрата, споили телятам, которым уже и не положено было. Скотник сваливает вину на доярок, те — на телятницу, а старушечка Соботова плачет: «Это они назло мне так сделали…» Успокаиваю бабулечку, вместе с нею осматриваю поросяток. Все веселые, кожа лоснится. Больных, бледных, как раньше были, не видать. «Радость посмотреть, молодец!» — хвалю свою любимую свинарочку, а она: «А вы знаете, у Новаковой в телятнике позавчера телята голодом мычали…» «Знаю, — говорю, — мне об этом еще вчера доложили».

Позавчера вечером сама на Новый коровник не поехала, а послала Зденека зоотехника. Тогда и произошло ЧП. Дело в том, что Зденка Коутска праздновала день рождения своей дочери (дочка девяти лет в это время беспризорно слонялась по Вратиславицам), позвала с собой в ближайшую от коровника пивную новую молоденькую доярку, а потом и Зденека, он как раз шел на коровник за порядком присмотреть. А к ним еще и телятница Новакова присоединилась. Тоже молодая, да собою хороша, да работящая. Но, видать, и до гульбы охочая. Шла на работу, а осела в пивной. Там по вечерам еще и музыка играет. Гульнули так, что и забыли, куда шли. Коровы мычали — не доены, телята не поены, дочка Зденкина всюду носилась, мать искала… На другой день все дружство узнало. И все ко мне: как я на это? Пришлось разбираться. Для меня морально это тяжелее всего: доярки, скотники — все старше меня, а мне их воспитывать… На самом деле все было не совсем так: телята и коровы действительно мычали, но и доярка, и телятница все же пришли и работу свою сделали. А ругала я больше всего своего молодого помощничка. Разного такого наговорила, что у парня аж слезы выступили. Проняло! После узнала, что слезы были совсем по другой причине: Зденек на тренировку опаздывал. Словом, позавчера больше пересудов было, чем самой вины, а вот нынешней проделки — поросяток-отъемышей без молока снятого оставили — я простить не могла.

В ответ на мою «мораль» Зденка заявила, что пани Соботова сплетница, если б не она, никто бы в селе и не узнал ничего. «Так вы, значит, старушку наказали? А поросятки малые ни в чем не повинные пострадали…» Стала стыдить. Погнала их, и доярку и телятницу, на свинарник просить прощения у пани Соботовой. Еле уговорила… А на вечерней дойке Зденка сообщила: «Пани Соботова сейчас такие вкусные пироги нам принесла!»

А еще через день хвалилась старенькая пани Соботова: «Зденка — мастерица печь: такой штрудл притащила! И тоже меня угостила…» А мне радостно было на душе: хорошие люди Вратиславицкие животноводы!

Вратиславицкое дружство и в районе на хорошем счету: привезли нам однажды в хозяйство советских туристов. Те отметили, какие чистые коровы у нас, думали, что это мы к их приезду почистили. Потом я их повезла в Кунратице через лес к пани Климешовой на птичник, потому что у нее есть — она сама готовит — чудесный яичный коктейль. Когда наши видели дом пани Климешовой — двухэтажный, то меня спросили, не буржуазия ли она? Я с гордостью сказала, что нет, что просто у нас хороший колхоз. Когда узнали, какие зарплаты здесь доярки получают, качали головами и мычали, языками прицокивая. «Нам бы, — говорили, — дожить до такого еще недостроенного социализма!» И потихоньку, чтобы только я слышала: «А у нас в СССР социализм уже построили: дороги — сплошные колдобины и коровы в дерьме утопают…»

Весна во Вратиславицах по утрам уже вовсю заливается пением птиц, распускается цветами во всех палисадниках. А радио восторженно вещает о дружбе наших стран, которая на «вечные времена».

В Чехословакии проездом в Австрию был Хрущев. В Чиерне, в Кошицах — толпы народа, цветы, сияющие лица. В Братиславе встреча с президентом Новотным. Речи, речи: Чехословакия и СССР обменяются товарами на десять миллиардов крон; каждый второй килограмм стали будет из советской руды; каждый двадцать первый сахарный завод, изготовленный в Чехии, — для СССР. И еще: в Чехословакии построят весницы будущего и крупные животноводческие фермы или комплексы. Вместо четырнадцати тысяч весниц в ЧССР останется всего четыре тысячи, но будет в них всё, как в городе: многоэтажные дома, магазины, клубы, медицинские учреждения… Уже сейчас дружстевники отказываются от приусадебных участков, продуктами их дружство обеспечит, а им — кино, телевизор, экскурсии! На все будут средства и время!..

Славный день 12 апреля 1961 года

Начинался он как обычно, с пяти утра. Небо голубое и солнышко в каждой росинке. До завтрака съездила на скотный, что на Длоугих Мостах. Там запоносили телята. Потом отвела Лену в садик. Она сегодня веселенькая, сама проснулась, оделась и к моему приходу выложила из кубиков подобие человека женского рода: «Мама, это ты!»

После завтрака снова села на своего «Пионера» и понеслась по фермам. Сначала решила ехать в Кунратице. С главного шоссе на узкую полевую дорожку свернула. И тут же услышала за собой: «Девче, ты что делаешь?!» Я сообразила, что поворот не указала. На всякий случай припустила шибче. А этот мужик за мной. «Стой, девче!» — орет. А я мчусь. Только уже не в Кунратице, туда через лес (ну, как в лесу догонит!), а через бугор, на Новый коровник. Дядька что-то орет, а я лишь отдельные слова слышу: «ракета», «русские», «космос», «дура»… А на площадке, что между коровником и свинарником, доярки выстроились, и пани Соботова тоже, и Ярка Нидрлэ. Меня увидали — машут. Подлетела к ним. А они окружили меня, лица — будто бочонок пива выпили, глаза радостью блестят. И все меня поздравляют: «Гагарин! Ваш Гагарин в космосе! Юрий, Юрий — зовут его! В космосе!» Тот мужик, что гнался, тоже подскочил, тоже поздравляет: «Не знал, что русская, хорошо, что русская!» Он, соудруг из областной организации СЧСД — Союза чехословацко-советской дружбы, едет во Вратиславицкий местный комитет договариваться насчет организации вечера встречи местных граждан с туристами из СССР. Туристов, он сказал, целый автобус, но во Вратиславицы только четверо прибудут, остальных по разным Либерецким предприятиям развезут…

Меня сегодня, куда бы ни шла, поздравляли и одаривали. Как будто это я полетела в космос. Нанесли мне бус, платков разных, даже ночную рубашку подарили. И попробуй откажись! Радость, счастье аж у самого горла чувствовала. Ощущала себя частичкой моей прекрасной Родины.

А вечером всем дружством собрались в большом зале Местного Национального Комитета. Стол во весь зал уставлен угощениями. А будет еще и горячее. Меня посадили рядом с нашими туристами. Они — кто откуда: врачи, учителя, инженеры. Пили, тосты произносили, поздравляли. Я переводила. Потом уже и переводить не требовалось, ясно и так: все любят друг друга — чехи русских, русские чехов. Целуются, руки жмут. Моя соседка, полная женщина лет сорока, в черном костюме из добротного сукна и очень красивой блузке, разрумянилась, вздыхает мне на ухо: «Ух, жарко, ух, упарилась!» — «Так снимите пиджак», — говорю. А она: «Нет, не могу, манишка». Я ее опять убеждаю, мол, блузка у вас красивая, а она все возражает, мол, неприлично это. Я долго не могла понять значения слова «манишка». Пока не пошла с нею вместе в туалет, где и открылось, что это всего лишь видимость блузки — воротничок с коротеньким нагрудничком. У меня аж сердце зашлось от жалости к этой женщине — передовику труда: не достало денег или блузок не было? Предложила ей сбегать вместе ко мне. У меня этих блузок! А живу я поблизости, в пяти минутах отсюда. Оказалось, что сама она не может отлучиться. Только с разрешения руководителя группы и вдвоем (я не в счет), и совсем ненадолго. Прибежали втроем ко мне в квартиру. Ленусь моя уже сладко спала в своей кроватке. Щечки румяными яблочками, брови черные стрелами, ресницы, как в сказке у царевен…

Женщины ахали: «Какой ребенок! Какая спальня! И кухня! И зала! И сколько одежды!» Подарила модную легкую блузочку — пускай сейчас же свою манишку снимает, а другой — бусики из бисера стеклянного. Обе ужасно рады. Побежали все втроем обратно. И еще долго-долго все танцевали, пели и обнимались. И признавались друг дружке — чехи русским, русские чехам — в самой сердечной любви и дружбе на века.

А Гагарина показывают по телевизору еще и на другой день. Женщины с поля прибежали, работу побросали, пообещали вечером задержаться, в выходной. А сейчас, мол, никакая работа не идет — Гагарина хотят видеть. Восхищаются нашей страной советской и… мне руки пожимают. А через две недели Юрий Гагарин в Прагу прилетел.

Яркий весенний день. Прага ликует. «Колумб нашего века возрадовал Прагу!» — кричат радиоприемники, сообщают газеты.

Прага встречает Юрия Гагарина, весна 1961 (фото из интернета)

Юрий Гагарин в Праге, его пожелания народу Чехословакии. Весна 1961 (фото из интернета)

Все улицы, по которым двигалась машина с нашим космонавтом, запружены людьми. «Юра! Юра!» — кричат со всех сторон и цветы кидают. Всю машину цветами завалили. Буквально тонет в цветах наш Юра. Он стоит. И в руке, в левой, — цветы, огромный букет роз. Он их держит перед собой, а правой машет, поворачивается во все стороны, улыбается. Улыбка его — широкая, радостная и чуточку застенчивая — приводит пражан в восторг. Люди восхищаются, радуются, некоторые аж до слез… Так не могут встречать никакого властелина, ни даже любимого вождя, а только сына родного…

Глава 6. СОБИРАЕМСЯ НА ЦЕЛИНУ

Неожиданная преграда

Ответа на наше с Ивой заявление из министерства иностранных дел Чехословакии не было месяца четыре, и наконец пришел официальный отказ.

Я такого не ожидала, заныло сердце… Может быть, не поняли нас? Ведь мы просили сделать Иве загранпаспорт всего на три года… Я поехала в это министерство сама.

Здание тяжелое, серое. С полчаса мурыжили меня в приемной, куда-то звонили. Наконец спустился ко мне «исполнитель» с лицом столь же бездушным, как эти серые камни, и, поджимая губы свои, объяснил, что не пустили моего супруга и не пустят: так просто, по частному заявлению никто никуда не ездит за границу. Загранпаспорта выдают лишь дипломатам, и тем только специалистам, которых государство посылает. Вот и все. А кто сам — гражданства лишается. Какая несправедливость! Меня-то гражданства не лишили! А если б так, я бы ужасно несчастлива была. Нет. Такое Иве я не сделаю. Но как же быть?! Неужели так и не смогу я отработать на целине хотя бы три года? Не исполню долг свой перед Родиной? Значит, и коммунизм без меня построят… Я шла по улицам Праги и ничего не видела от слез.

Неужели это конец?! А я ведь и Маму обрадовала, что приеду, и в дружстве председателю сказала. Правда, Ладя только обрадуется такому исходу дела. Он тогда, как сказала ему о своем решении поехать на целину, за голову схватился: никем, никаким, даже самым лучшим, зоотехником-мужиком не заменить меня. Люди, мол, бабы особенно, привыкли, присмирели, послушными стали. Я тоже привыкла. Полюбила и Вратиславицы, и людей. Все как родные. Больше того, мне казалось, что я совсем даже и не хочу ехать, просто совесть гложет: исполнить долг, обещание, высказанное девчонкам, и Маме, и Бате. Но теперь, когда отказали… Иду и реву. Одна женщина остановила, по волосам гладит, успокаивает: «Если вам отказали, обратитесь с жалобой!» — «А куда?» — слезы текут, голова пустая. Потом вспомнила: есть ЦК КПЧ, есть президент. Пошла в ЦК. Здание огромное, тоже из камня серого. Но полно окон, и в каждом светлые блики — отражение протекающей рядом, напротив окон, величавой, закованной в камень Влтавы. По широким гранитным ступеням всхожу к высоким распахнутым дверям. Как и в министерстве, на вахте остановили, выслушали… «Вам надо к соудругу Ондрачку», — сказали и сразу же ему позвонили.

Минут через десять подошел к вахтерской будке — я рядом стояла — пожилой, с редкими волосами, с вытянутым, как у лошади, лицом, дядечка, соудруг Ондрачек. Приветливо улыбнулся, руку подал, повел в комнату для деловых свиданий. Это недалеко от вахтерской будки, на первом этаже. Комнатка маленькая, во всю стену окно с видом на Влтаву, маленький столик, стулья. «Рассказывайте, что случилось». Говорю, а у самой слезы льются. На этот раз не от бессилия и злости, а наоборот, от участия, от сердечного взгляда синих глаз в старческих морщинках.

«Неужели нельзя моему супругу поехать со мною на целину, помочь мне исполнить свой долг перед моей Родиной? Всего на три года! Не меняя гражданства?! Ведь я же работаю здесь! По призыву партии вашей, КПЧ, пошла на село работать. И как вернемся, пойду!» — и все это сквозь всхлипы… Соудруг Ондрачек мне водички принес попить. Потом своим чистеньким носовым платочком утирал мне слезы. Потом еще куда-то отбежал и мороженого принес: «Ешьте, а я отойду, кое-куда позвоню, переговорю».

Вкусное мороженое, река, бесконечно плывущая прямо за окнами, вся в мерцающих солнечных бликах, подействовали успокаивающе. Я так залюбовалась, что, кажется, маленько уснула. Вошел соудруг Ондрачек, улыбается: «Заждались?» А мне показалось, прошла минутка всего. (Потом выяснилось, что целых два часа!) Принес добрую весть: загранпаспорт Иве могут выдать. В принципе, это возможно. Надо снова писать заявление в министерство. Снова заявление?! Снова целый год ждать?! А у нас только до первого июля срок! И вновь чувствую: горло сжимает мне тоска несусветная. Соудруг Ондрачек успокаивает: «Ну не сейчас, не в июле, так потом поедете. Не беда ведь». — «Да как же потом? Как же не беда?! Ведь так и коммунизм без меня построят!»

И снова соудруг Ондрачек звонит куда-то: «Вашку, что делать? Здоровая! Вашку, надо помочь… Да… Да… Да… Да…» Наконец подходит ко мне, улыбается весело: «Пишите заявление… Президенту. Ему лично! Пишите вы, именно вы. И привозите сюда, мне. А муж партийный? На мужа характеристика нужна из районного комитета партии. Тоже привезите. Привезете быстро — успеете».

Не иду, а на крыльях лечу. И в поезде еду — лечу. И всю дорогу мысленно пишу заявление президенту. Надо, чтобы, как Ондрачек сказал, и коротко, и убедительно.

Заявление президенту

Иво знает уже, что ему отказали в министерстве. Нет, ничего больше предпринимать он не будет. А то его, коммуниста, в дезертирстве упрекать станут. Ведь в Дубнице, где он работает, совсем даже не мед. Кто-то ему пожар подстроил. Зимой еще огромный стог сена сгорел, а сейчас дело завели. Зоотехников — его и помощников — хотят в халатности обвинить.

Эльвира Филипович с дочкой Леной, 1961 г. (месяца за два до отъезда на Целину)

Словом, заявление пишу я. Иво прочитал и сказал: «Так не пишут. Это роман, а не заявление», — и уехал в Дубницу свою. А я все над этим «романом» чахну, ужимаю его до полутора страничек. Иду с ним к соудругу Таборскому в районный комитет КПЧ. Он, подтянутый, будто спортсмен, энергичный, и как всегда рад мне. Читает мое заявление-«роман», и улыбка плывет по лицу. Пожимает мне руку: «Молодец, сейчас дам секретарше, пусть на машинке напечатает». Пока печатает, мы кофе пьем. И почти не разговариваем, а смотрим друг другу в глаза и смеемся. Секретарша вошла, положила перед Таборским отпечатанное на полированный стол и посетовала, что заявление полностью пришлось ей переделать, так не пишут, а, мол, она как надо сделала. Таборский поблагодарил и читает. Ничего не осталось от моего «романа», а лишь бездушная канцелярщина. Будь я президентом, то и читать бы такое не стала. Таборский за голову схватился, потом вскочил, побежал к секретарше, а та, слышу, орет, доказывает, что в таком виде, как написано, не станет печатать и никто ее не заставит. Наконец уговорил ее Таборский «для пользы дела» оставить все так, а исправить лишь орфографию. Бедная женщина с непривычки к таким текстам все сбивалась, несколько раз нервно рвала бумагу, пока не получилось. Потом, улыбаясь мне, посоветовала больше читать по-чешски настоящую литературу. Характеристику на Иво Таборский обещал сделать через неделю, как раз будет заседание бюро, где ее утвердят.

9 мая — День Победы

Здесь, как и у нас, это большой праздник. И снова, будто это я именинница, с утра принесли мне с пивовара от пана Сладэка жбан пива теплого, душистого и букет роз. А потом Ярка Нидрлэ поздравлял, Коутска Зденка с букетом примчалась (а вино, мол, когда на коровник приду), пан Голый, потрескивая суставами «плохих» ног, спустился вниз, чтобы поздравить с Победой меня! Подарил маленькую, но красивую хрустальную вазу с фиалками… И так весь день. А вечером телятница Новотна, Зденка и еще два тракториста, которые на коровник привозят корма, пригласили меня в пивную. Там сегодня музыканты. Заказали играть русские песни. Сначала наш стол, а потом и вся пивная пели «Катюшу», «Вася-василек», «Из-за острова на стрежень». И все это вперемешку с чешскими, из которых больше всего нравилась мне разгульная «пивная»:

Где е сладэк,

Там е младэк,

Там е пиво

Пивоварэк…

И особенно припев, от которого чуть стены не лопались:

Пиймэ, го эх пиймэ го

Пиймэ го!

Аж до рана билэго!

Чувствовала себя я здесь, во Вратиславицах, совсем дома. И становилось ужасно грустно, что скоро уеду, и не потому, что на целину, туда мне хочется, а потому, что для этого надо оставить Вратиславицы и этих людей, которых я люблю и которые меня любят, и которым я, кажется, нужна.

Я люблю эту страну, как свою

Впрочем, нет, я ее совсем по-другому люблю. Я восторгаюсь ею. Она — моя радость, моя песня. А Россия для меня — тоже песня, но с какой-то неизбывной печалью и болью…

Эх, если бы можно было и там и здесь, одновременно! Я не могу без Родины своей, но и здесь мне все родным стало.

Наконец отвезла я в ЦК КПЧ свое заявление и райкомовскую характеристику (запечатанную в конверте, под сургучной печатью) на Иву. Соудруг Ондрачек снова куда-то звонил, а потом пригласил наверх и сказал, что в принципе все уже решено, супругу моему дадут паспорт! А официально недели через две сообщат письменно. В кабинет к Ондрачку то и дело заходили сотрудники, все почти моего возраста и чуть постарше. «Честь праци» говорили и со мною ручкались. И многие как бы мимоходом сообщали мне, что у них жены тоже русские и что они меня поддерживают.

Прекрасна Прага! Особенно весною. До чего торжественно, словно честь отдают, каштаны цветут! Хочется летать. Хочется плакать от радости и от любви к этой милой красивой стране и разумно-неторопливым добросердечным чехам.

Объявила председателю Ладе, что уже все решено, еду. «Я так и знал, что добьешься», — и пожал мне руку, и тотчас убежал, весь в хлопотах относительно сенокоса. Зато пан Голый отложил все дела и долго рассказывал о том, как, будучи министром легкой промышленности до февраля 1948 года, бывал он в Кремле, участвовал в пьянках. Еще при Сталине. Пили много, тост за тостом. Но под столом оказывались только новички-неумехи. А люди бывалые после каждой рюмки или бокала лизали кислоту лимонную. Пан Голый ее в платочке носовом держал всегда при себе. И еще рассказывал о Яхимовском урановом руднике. Здоровье там оставил. А сколько людей погибло… Но про это, мол, не знать лучше, про это он никому не рассказывает, нельзя.

«За дружбу на века!»

Прошло недели три. Вызвал меня в районный комитет КПЧ соудруг Таборский: «Вот пакет вашему супругу. Нарочный из Праги привез. И еще вот памятка: вам разрешается везти с собой все что хотите, беспошлинно… Ну как? Довольна?» — «Да-а-а». От радости как оглушенная стою.

Однако мне пакет не отдали — Иво лично получит. А меня соудруг Таборский повел в конференц-зал посмотреть, как стол накрыт. С минуту на минуту наши должны приехать, т. е. делегация КПСС во главе с Леонидом Брежневым. Они на празднование Дня Победы приезжали, а сегодня у нас, в Северочешском крае. С утра знакомились с предприятиями крайцентра Усти-над-Лабем. Это промышленный город. «С народом встречаются. Там же официальный обед со всеми официальными спичами в присутствии многочисленных представителей прессы. А к нам приедут так просто, „на посиделки“, — весело сообщил Таборский и вдруг предложил мне остаться. — Смотри-ка, что на столах!» На огромных фарфоровых блюдах такие диковинные натюрморты… При виде такой гастрономической красоты сама собой набегает слюна, и я то и дело ее сглатываю…

Наконец приехали. Соудруг Таборский в светлом костюме, при галстуке (красивый!), несколько соудругов из Либерецкого комитета КПЧ и разнаряженная в яблонецкую бижутерию соудружка секретарша по-хозяйски ручкались с гостями, а я стояла за их спинами чуть поодаль и больше всего желала быть невидимой. Жадно смотрела на своих. Вот впереди всех два дюжих широкоспинных молодца. Рядом с ними руководитель делегации Брежнев, совсем какой-то плюгавенький. И если б не его кустистые чернющие брови (они все лицо, как на вешалке, держат), то и ничего бы особенного не было в его лице, разве что удивительная, а вернее, обычная человеческая доброта во взгляде и такая же обычная усталость недоспавшего человека. Впрочем, вся усталость слетела, как только уселись за стол. Меня Таборский тоже усадил, но рядом с чехами, у самых дверей.

После коротенького тоста «За дружбу на века!» все только чокались, жевали и громко смеялись. И веселее всех наш Брежнев. Он, видимо, анекдоты рассказывал. Все к нему головы повернули, шеи повытягивали. А потом откидывались на стулья и хохотали, и Брежнев громче всех, простой, общительный… «Посиделки» часа три длились, и все это время Брежнев не переставал громко по-дружески балагурить. Душа, русская душа», — повторяла секретарша про Брежнева.

Л. И. Брежнев на посиделках (фото из интернета)

А мне пришлось убежать в самом начале. Таборский вдруг захотел меня — «племянницу Хрущева» (его так и не разубедили мои уверения в том, что дочка моя тогда просто напутала или сочинила) — представить Брежневу: вот, мол, такая-то, на целину едет. У Леонида Ильича от изумления брови подпрыгнули, и враз он будто окаменел, умолк и недовольно что-то под нос пробубнил, дескать, зачем нужна здесь Никитина родня… Тоже и мне муторно стало, ну как выспрашивать начнут? Шепнула секретарше, чтобы в туалет меня сопроводила скорее, да потом и на улицу.

Время уже к вечеру, люди с работы ехали. Но я успела еще съездить на Новый коровник. По молоку план перевыполняем!

Пакуем вещи

Готовим вещи к отправке на целину. Одежда зимняя, посуда, белье… Для этого сундук требуется. Проблема — доски. Их нигде не продают. Помогла Зденка Коутска, сказала, что за их домом на пригорке стоит старая деревянная будка. Очевидно, раньше служила туалетом, так как поблизости располагался когда-то молодежный лагерь. А сейчас торчит без дела. И видать, уже давно так пустует, потому что ничем уж и не пахнет. Будку раскурочили. Из досок получился отличный сундук. Покрасили его белой краской.

С первого июня мы уже не будем работать. Предстоит много дел. Надо освободить обе квартиры, Ивину в Дубнице и мою во Вратиславицах. Мама Ивина деятельно помогает нам. Она старается, чтобы на целину мы приехали как чехи, со всей экипировкой. Я не спорила, хотя тащить с собою мебель, ящики было мне непривычно.

Чтобы мы поехали как цивилизованные люди, позаботился и ЦК КПЧ, наверное, товарищ Ондрачек. Пришла бумага с важными печатями, которая совершенно освобождала нас от оплаты за пересылку вещей и от пошлины. Собственно, поэтому и везем столько вещей. Кроме сундука есть еще огромный ящик, сбитый из досок (доски взяты с того же туалета). В ящик уложили огромную, специально сделанную по заказу, разборную супружескую кровать и шкаф трехстворчатый. На кровать, если ее разложить, спокойно улягутся четверо. Туда же в ящик запихиваем перины, подушки, одеяла… Уже знаем, что едем на Алтай, в Барнаул, и уже там получим направление в конкретное хозяйство.

Палатку не берем, нам сказали, что жильем обеспечат. В «Рудэ право» писали, что на целине вовсю строят поселки городского типа…

На ящике и на сундуке, которые мы уже покрасили белой краской, черной жирно адрес написали: «Получатель Птак Иво, город Барнаул, Алтайский край». Заверили нас, что дойдет обязательно, только не сразу, а месяца через полтора. Завтра же посылаем все малой скоростью.

Ура, мы едем на целину!

Из Либерца в Прагу мы еще накануне прибыли. Вчера же на вокзале в Либерце простились с Маминкой. Долго махали друг другу. В последнее время она много времени уделяла общественной работе. Она — очень уважаемый народный заседатель в суде. И еще мы очень рады, что у Маминки есть надежные друзья — Здена Зимприхова и ее муж Богоуш. Здена — высокая, плечистая, с большими «разработанными» руками, с добрым, даже ласковым взглядом распахнутых карих глаз. Она давно замужем, но даже и теперь любит Иву, нежно, как мать. С ним дружила она, когда тот еще мальчиком был. Ее ласку я даже на себе чувствую. Мне кажется, что она и меня любит, за то, что я Ивина.

А в Праге жарища. Мы вещи сложили на вокзале, а сами из пивной в пивную. Помале-е-нечку пьем охлажденный «Будвар». А потом «Плзеньское», а потом еще какое-то… Боже, как же не хочется уезжать! Это мне-то. А каково Иве! Лена спокойна. Ей купили большую красивую куклу, и она целиком ею занята. Знала бы, куда я, дура-мать, ее везу! Чувствую перед ней свою виноватость. От этого на душе грустно. Почему нельзя одновременно быть и там и здесь? Почему эти границы?! Ведь мы друзья! И все же здорово, что едем. На целину едем!

«Здравствуй, зима морозная!

Ноченька яснозвездная.

Скоро ли я увижу

Свою любимую в степном краю?»

Мой любимый со мною. И это главное. И Леночка тоже со мною. «Мы едем на целину», — с явной гордостью сообщает она совершенно незнакомым дядям и тетям. «Куда едете?» — переспрашивают те. — «Далеко-далеко! Пять дней будем ехать!» — отвечает она спрашивающим. И те утвердительно произносят: «Значит в Россию, в Сибирь»… «На целину!» — уточняет Лена.

Глава 7. НА ЦЕЛИНЕ (1961 — 1964 гг.)

По дороге на целину

Москва встретила солнцем, яркой зеленью газонов и каким-то общим радостным возбуждением. Из репродукторов плыли звуки красивой жизнеутверждающей музыки, и сквозь нее голос диктора, возвещавший о Программе Компартии завершить строительство коммунизма в ближайшие двадцать лет. Мы с Ивой в восторге: вовремя приехали! Будем участвовать в этом строительстве! К тому же еще и сами успеем при коммунизме пожить! Решили недельку побыть в Москве, сходить в Тимирязевку.

Устроились в гостинице ВДНХ. И на следующее утро проснулись от знакомых звуков, позывных репродуктора, тех самых, которые предшествовали очень-очень важным сообщениям. Тоже и на этот раз — торжествующий голос Левитана: «Работают все радиостанции Советского Союза…» Сердце у меня замирает: когда-то после таких позывных нам объявили, что началась война… На этот раз все замечательно: наш космонавт Герман Титов сейчас летит в космосе на Востоке-2! Сам он родом с Алтая. Именно туда, на Алтай, мы едем.

В Тимирязевку пошли в тот же день. Там, на кафедре кормления приветствовала нас постаревшая, но с той же доброй улыбкой Надежда Андреевна Лукашик. Напоила чаем, а потом повела в лабораторию знакомить с лучшим аспирантом профессора Попова. Им оказался наш однокурсник — синеглазый и как всегда смешливый, с мальчишечьими ухватками, симпатичный и очень способный Витька Рядчиков. Он до аспирантуры на Алтае работал в селе Сростки. Это недалеко от тех мест, где космонавт Герман Титов родился. «В Сростках — красотища! Светлоструйная река Катунь каменные валуны обкатывает. Луга богаты травами. Животноводство развито. Народ уважительный, работящий. Специалистов ценят», — рассказывал он. Нам Виктор Рядчиков советовал проситься именно туда.

В Барнаул через Свердловск едем, а перед самым отъездом слышим из репродуктора, что президентом ВАСХНИЛ избрали академика Лысенко. И повсюду, даже на здании Казанского вокзала, портреты его. Лицо Лысенко после западных физиономий кажется мне особенно жестким, отрешенно-целеустремленным и без единой человечинки во взгляде.

В Свердловске радостные объятия. Мамочка, Батя, Славик встречают нас на вокзале. А Бабушка дома ждет. Еще более осевшая, с жидким пучком седых волос, но по-прежнему излучающая божественный свет. Она, как и раньше, больше молчит и даже не расспрашивает, ждет, что сами скажем. Мы прямо купаемся в тепле ее взгляда, тихой улыбке. Как же я хочу, Бабочка моя, чтобы Ты жила вечно! Однако я тоже об этом не говорю. Ленуська вместе со Славиком (он здорово подрос) бежит во двор кататься с детской горки, а мы все засели в узкой, вытянутой, как чулок, кухне за длинным столом, прислоненным к самой стене. Едим оладушки с вареньем, чай пьем и говорим-говорим… О чем? Да о разных всяких пустяках, или так называемых мелочах жизни, например, о гречневой крупе. Вчера она вдруг появилась в магазине Химмаша, и Бабушке удалось купить целых два килограмма! Правда, стояла она за ней более двух часов… Зато назавтра будет гречневая каша! Ура! Для нас это — лучшее лакомство.

Прогуливаемся с Ивой по улицам, заходим в магазины. После Чехословакии неприятно впечатляет полное отсутствие красивых витрин. Всё кучей. Мама говорит, что хорошую вещь и так видно, и что у них в Свердловске вещей изобилие. Это верно. И в обувном, и в «Одежде» всего навалом. Обувь из добротной кожи, но ужасно тяжелая и совсем не изящная. А в одежде отсутствует самое главное, к чему я в Либерце привыкла уже (не зря Маминка водила меня на разные выставки одежды), — элегантность.

Мы все, идя гулять по улицам, надеваем то, что привезли из Чехии. Даже и Славик — в модной чехословацкой курточке. Бабушка очень все хвалит: «Вот ведь простой хлопок, и фасон совсем нехитрый, и никаких там лишних складочек-оборочек, а как сидит! А у нас так пошьют, наворочают, что и фигуры за одеждой не видно». Это, к сожалению, верно…

Когда мы гуляли, меня удивило, сколько же у нас красивых молоденьких девушек и парней, и какие невзрачные те, кому за сорок. Пожилые женщины кажутся копешками: без талий, без шей, в серых или чрезмерно цветастых, аж глаза дерет, одеждах…

Когда я вечером за столом сказала о своих впечатлениях, то Мама почему-то заметила, что меня заграница чуть подпортила, что не по одежке надо судить народ, а по тому, какие дела. А народ у нас коммунизм строит. На это Бабочка моя враз ответила, что с нашим народом коммунизма не построить. В ответ Мама аж заверещала. А Бабушка не унимается (и мы ее поддерживаем, согласно киваем): «Вот, смотри, Манюся, какие вещи привезли из Чехословакии. Надела туфли, и нога сразу же как дома. А в наших новых все аж до кости сотрешь. Они там, когда делают, о людях думают. У них и коммунизм раньше будет». — «Нет, у нас!» — кипятится Мама. — «И у немцев коммунизм будет раньше нашего!» — настаивает Бабушка. Тут уж Мама яростной становится: «Как Вы (она Бабушку на Вы зовет) можете?! Ведь это же… это же — фашисты! Столько людей погубили…»

Бабушка не сдается, и мы с Ивой с нею согласны. Однако Мама спешно делает знак, чтобы мы замолчали и чтобы я шла за ней в ее комнату. Там, в своей комнате, она полушепотом объясняет, что на кухне у них «жучок» поставлен. Какой? Почему? — «Потому что мы — семья иностранца. Ты же у нас за границей». Насчет «жучка», я уверена, просто Мамины домыслы. На следующий день, когда Мама с Батей уехали на работу, мы вынули вентиляционную решетку (на нее указывала Мама, когда говорила о «жучке») и все там прошарили. Ничего, кроме сажи и паутины. Все же на всякий случай я наговорила в решетку все неприличные слова, какие только знала на русском и чешском языках. Если б кто слыхал, то бы стыдить меня прибежал. Никто не прибежал.

Вечером я обо всем рассказала Маме. Она слушала и бледнела, а потом схватила меня за руку и за дверь поволокла. Молча. Только на улице, когда отошли от дома и никого вокруг поблизости, Мама стала говорить. Сначала, неприятно взглядывая мне в глаза, взяла с меня честное слово «никому и никогда». Только боязнь за мое, за наше здоровье заставляет ее рассказать нам об этом. Произошел взрыв, огромная утечка радиоактивных частиц. Это было совсем недалеко от тех мест, где работала их геологическая экспедиция. (В Озерске. Между Челябинском и Свердловском). Эвакуировали всё население. Запрещали брать вещи. Но люди брали тайком. Столько потом на базарах было зараженных вещей! Шофер экспедиции купил дочке валенки. Дочка после этого умерла от лучевой болезни через три месяца… Сколько вот так людей погибло! Мама очень боится за нас, предупреждает, что на базарах — ничего-ничего нельзя покупать. Ведь это было всего каких-то три года назад… Может, и это ее придумка, пущенная кем-то ложь? Ведь разве можно было о таком молчать? Мы нигде и никогда не слыхали об этом. Однако у Мамы слезы в глазах. Она умоляет меня молчать и послушаться. И даже Иве не говорить, хотя ему-то она верит. «Но, — говорит Мама, — мы, Советский Союз, окружены врагами, а они не чают, как помешать нам коммунизм строить. Шпионов засылают. Вот ведь, сбили самолет американский! Над Свердловском шпион-то летал». — «Но ведь об этом, о зараженных радиоактивностью вещах, не молчать, а криком кричать надо! Ведь ты, Мам…» — однако на ней, как говорится, лица нет. Бесполезно спорить. И я пообещала, что никогда ничего на рынке не куплю. А насчет молчать — как получится…

В поезде обычно люди откровенничают, и в поезде, на котором ехали мы из Свердловска в Барнаул, я пыталась с соседями по купе навести разговор на то, о чем от мамы узнала. Однако разговора не получалось, то ли не знали люди, то ли боялись откровенничать…

Только в Табуны!

Наконец приехали в Барнаул. Город неказистый, даже совсем недалеко от центра почернелые, перекошенные временем, порой по самые наличники оконные вросшие в землю деревянные домики.

Были в крайкоме комсомола, потом в крайкоме партии, потом снова комсомола… Никак не могли найти того, кто знает о нас. Все смотрели как на марсиан: «Неужели из самой Чехословакии?! А зачем?» — «Как зачем? Работать!» — Почему-то я постеснялась выговорить «коммунизм строить», хотя именно за этим я и приехала. «Значит, за длинным рублем приехали», — по- доброму улыбаясь, сказал нам пожилой, с помятым и серым лицом, как его костюм, зав. кадрами краевого сельхозуправления. Он усадил нас на жесткий деревянный диванчик и стал куда-то названивать. Потом сказал, чтобы мы часика два-три погуляли. Однако где? Жарища, мухота, удушливый запах помоек… В затянутом тучами небе собиралась гроза…

Когда часа через полтора мы явились, освеженные прошедшим дождичком и пирожками с рисом и яйцом, начальник уже все разузнал о нас, вылез из-за громоздкого стола, поручкался с нами и положил на стол большущую карту Алтайского края: «Выбирайте!» Я сразу же ткнула пальцем в Сростки. «А почему туда?» — «Хотим! Там — красиво и люди хорошие»!» — «Но это вовсе не целина. А вот — целина!» — и он показал пальцем куда-то, где возле самой границы с Казахстаном значились находившиеся почти рядышком Кулунда, Табуны и Славгород — те самые места, в которые нам ехать не советовали. Консул нашего посольства в Праге товарищ Роженко, с печально-вдумчивым взглядом серых глаз, вообще считал блажью это мое решение ехать на целину. Осторожно отговаривал. А потом, уже подавая документы, сказал: «Счастья Вам, только не попадайте в Табуны, Кулунду и Славгород». И неопределенно пожал плечами, когда я спросила: «Почему?»

Я показала на карте Рубцовск. Когда-то я была в тех местах у мамы в геологической экспедиции. Там везде целинные степи. «Нет!». Тогда я стала тыкать во все населенные пункты, кроме тех трех. «Нет и нет». — «А почему вы так не хотите в Табуны?» — «Просто не хотим, и все», — не выдавать же мне было симпатягу Роженко. «Но именно в Табунах вас ждут. Там орденоносный директор, заслуженный зоотехник, там прекрасный коллектив, там квартира вам приготовлена…» — «В самом деле, поедем, а? Ведь мы еще не работали в лучших коллективах. И квартира…» — сказал Иво. Я возражала снова и снова. Однако начальство стояло на своем железно: «Только в Табуны!» И мы «решили» ехать. Начальник нам пожал руки. Сказал, что по приезде нам сразу же подъемные выплатят…

Поезд мчал по совершенно ровной местности. Огромные, до самого горизонта, поля пшеницы перемежались с большими посадками кукурузы. Все — и пшеница, и кукуруза — одного цвета, какого-то побуревшего. Кое-где в полях видны были одинокие комбайны, а на дорогах — груженые пшеницей грузовики с густыми тучами пыли за ними. И почти всюду вблизи станций и полустанков высились башни элеваторов.

«Сейчас Табуны будут. Готовьтесь! Поезд всего две минуты стоит, и нет платформы, так что с ребенком осторожнее!» — Все это проводник для нас объявляет. Мы одни со всего поезда сходим в Табунах.

Маленький полустанок. Элеватор. Ровная широкая улица совершенно одинаковых, похожих на игрушечные, домиков. Их собирают из деревянных щитов и зовут финскими. Перед каждым домиком молоденькие топольки. Мы было пошли по этой улице, уходящей от железнодорожного полотна прямо в поле, но вовремя повернули обратно. Женщина, ее одну мы встретили по дороге, сказала, что контора находится по другую сторону железной дороги, там, где неприятно для глаз серело нагромождение старых построек. Пошли туда. Вблизи все было еще некрасивее. А ноги буквально утопали в мягкой серой пыли. Возле конторы — дома с облупленной штукатуркой и красным флагом над входной дверью — такое же неказистое, с перекошенным деревянным крыльцом и протоптанными (вот-вот переломятся!) ступеньками, здание совхозной столовой. А чуть от нее поодаль — длинный барак серо-бурого цвета с малюсенькими грязными окнами, с вонючими помойками, с мухотой и множеством детишек, снующих тут же между бараком и столовой.

В конторе был только рабочком Василь Иванович (это, как мы поняли, главный в совхозе профсоюзный деятель) и седеющий, непонятного возраста, ссутулившийся над бумагами бухгалтер.

— Остальные все в поле, — объяснил ситуацию рабочком. — Самая горячая пора у нас. Ночью морозец был. Боимся, хлеб осыпаться начнет. И кукуруза перестоялась. А ее ведь на силос посадили. Но счас вот Колька найдет зоотехника, директора… И мы вас попробуем поселить».

— Нам сказали, что квартира нам приготовлена уже!

— Чего-о? Где сказали? В краевом? А-а… Ну, конечно же, приготовлена, конечно… Вы вот только посидите здесь, подождите, отдохните. А я счас, я счас, — захлопотал, забегал, звонил кому-то.

Наконец приехала главный зоотехник. Лейман Анна Михайловна! Ладонь, как и вся она, дробненькая и будто солнышком подсушенная. Анне Михайловне, как нам сказали, нет еще и пятидесяти, а по лицу так и все шестьдесят можно дать, до того изморщиненное, узенькое, с тонким прямым носиком… А, наверное, красивая была, и глаза не смотрели так жестко. Даже когда улыбается, взгляд ее маленьких серых глаз не теплеет, и от этого живое, как у мартышки, лицо кажется маской.

«Сейчас фас поселют, сейчас! Поситите, поситите», — Лейман пригласила к себе в кабинет рабочкома, а мы остались сидеть в маленькой приемной, где молча тюкала что-то указательными пальчиками на пишущей машинке молоденькая секретарша.

В кабинет к зоотехнику зашли еще двое дюжих загорелых дочерна мужика, оглядели нас не то жалостливо, не то усмешливо, даже поздороваться забыли. Потом эти двое вышли вместе с рабочкомом, и Анна Михайловна пригласила в кабинет нас: «Эльза, прикатофь людям чаю», — сухо сказала она секретарше. Мы сидели в просторном кабинете и глазами паслись по стенам, где сплошь висели плакаты с ясно-радостными лицами передовиков, таблицы с показателями и графики — кривые, восходящие год от года все выше и выше. Это — производство зерна, а также молока…

«Мы перфые в районе по фсем покасателям. Мы перфые ф крае распахали фсе-фсе. Кте пыли трафы — теперь кукуруса. Мы слушаем нашу партию и Налифайко. Мы кормим короф только силосом». Мы с Иво рты разинули, восторгаемся и ужасаемся одновременно. Восхищают восходящие кривые графиков, растущие год от года показатели, но ужасно пугают слова зоотехника о том, что кормят одним силосом. С точки зрения физиологии жвачных, особенно стельных, это просто невозможно. Страдает костяк, падает жизнеспособность, хуже развивается плод, яловость, прохолосты… Однако это не сразу проявится. Потом. Но тогда уже ничем не помочь… «Кто такой Наливайко? Почему вы его слушаете? Ведь нельзя кормить одним силосом кукурузным», — мы стараемся объяснить Анне Михайловне, почему нельзя…

Однако для нее самый большой научный авторитет — это директор Алтайского НИИ сельского хозяйства Наливайко, а Попова нашего из Тимирязевки она знать не знает. И вообще: «Алтайский институт — самый глафный, Налифайко — самый умный. Сам Хрущев хвалил Налифайко». Мы с Иво переглянулись: ничего себе! Впрочем, за Наливайко, за кормление кукурузным силосом — цифры…

Но это лишь пока. Вспомнила я свою дипломную работу: ведь тоже восхваляла силосный тип кормления. Теперь стыдно за собственную дурь.

«Где вас загребли?»

Наконец в дверях появился рабочком с запаленным, будто на дистанцию бежал, но и весьма довольным лицом. Он молча, преданно улыбаясь, глянул на серьезную Анну Михайловну. Она понятливо ему кивнула и нам: «Фсе, можете поселяться. Он фас поселит».

Идти совсем недалеко: сразу же за столовой — тот самый неприглядный барак с пятью крытыми крылечками.

Все крылечки выходят во двор, т. е. на небольшой утрамбованный, будто асфальт, бесформенный участок земли, обрамленный крошечными сараюшками, впереди которых ближе к бараку словно флагман — туалет, сбитый из посеревших от времени досок с двумя щелястыми дверками и жирными буквами на них: «М» и «Ж». Возле крылечек бегали и ползали — прямо в пыли! — загорелые ребятишки.

Нас подвели к третьему крыльцу, что в самой середине барака. Дети там не играли, зато чуть поодаль сидел на груде какой-то серой рвани такого же цвета безвозрастный мужик. Он отчаянно мычал и размахивал руками, когда мы шли мимо. Из «наших» апартаментов нам навстречу выметали огромную кучу мусора. Нам предложили еще чуть-чуть подождать, пойти в столовую, пока полы вымоют, принесут кровати. От кроватей мы отказались, придет скоро своя мебель, переспим пока на матрасах надувных.

А в столовую пошли. Украинский борщ, котлеты с рожками, кисель — все вкусно. Сразу же повеселели мы. Ленусь, до того притихшая и, как казалось, невыспавшаяся, стала как всегда проситься гулять. Конечно же, мы ее пустили, и она сразу побежала в «народ». Мы же пошли осмотреться к себе «домой». У крыльца все было заметено и никаких следов от кучи хламья, на которой тот странный мужик восседал. И мужика тоже не было.

Наша квартира — это вытянутая чулком поперек барака узенькая комната, перегороженная на две: большая — спальня, меньшая — кухня. В кухне окно сплошь засижено мухами, выходит во двор, а в спальне — на широченную, всю в глубоких колеях улицу — площадь. По обочинам, поджимаясь к домикам, к бараку — чахлые, насквозь пропыленные, словно и неживые топольки. А травы и вовсе не видать: истоптана в пыль…

На умытые наспех окна занавески вешаем. Страшненький столик из посеревших досок скатертью покрываем. Все красивое — все из Чехии. Ужинать снова идем в столовую. Пирожки на ужин, винегрет, компот. Лена веселая, болтает ногами за столом, торопится бежать к своим новым знакомым и уже друзьям. У нее удивительное, даже замечательное свойство — дружить сразу со всей семьей, и детьми, и взрослыми, даже и стариками. Идем из столовой, а уже ее от соседнего крылечка окликают: «Лен, придешь? Приходи-и!» Лена и меня тянет в гости: «Пошли, мам, у них, знаешь, как весело! Их мно-ого!» И верно. У дородной, широкоплечей, с большущими ладонями женщины, которая с порога своего крыльца приветливо нам улыбается, аж пятеро киндеров. И все — немцы. Потому что и женщина тоже немка, как и ее мать-старушка, и муж, который день и ночь на тракторе… Оказывается, здесь почти весь поселок — немцы. Из Поволжья их переселили во время войны. Да и во всей округе тоже немцы. Тоже из Поволжья. А сюда не по своей воле они. Их силой пригнали.

«Здесь голая степь тогда была… А переселенных мужчин сразу же в лагеря угоняли. Женщины сами землянки рыли… Сколько умирало тогда детей, стариков… А сейчас хорошо: еда, жилье…» Женщина, соседка наша по бараку, обвела рукой вокруг себя: тесная, хоть и раза в четыре больше нашей, кухня с почернелыми, из тяжелых досок лавками, с длинным, выскобленным до белесой желтизны столом, на котором горушкой помытые миски громоздятся и стоит на подставке невиданных размеров почерневший чайник, а из кухни видна чистая, вся устланная рогожками, со сплошь уставленными вдоль стен кроватями и кроватками спальня. Магда (Магдалена), так зовут женщину, угостила нас (меня и Лену) пирожками с картошкой, чаем. Потом вдруг спрашивает: «А кте вас закрепли?» — «Чего-о?» — не поняла я. — «Ну, эти, с наканами, которые… Забирают которые… Эн-ка-вэ-дэ!» — «Никто нас не забирал. Мы сами приехали». Теперь нас плохо понимала женщина: «Приехали бес конфоя, это мы фители, но кте фсяли? Кте? У фас фсе такое красифое, такой чутный репенок!» — «Из Чехословакии мы. Знаете город Прагу?» — «Снаем, снаем. Прагу. О-о! Запатный Эфропа! Прага! Там фас?!» — «Да нет же, сами приехали! Са-ми! Захотели и приехали». — «Фы сахотели?! Ис Праги в Табуны?! Сами?! Там в Прагэ мало денек?» — «Да нет, мы не из-за денег. Мы целину осваивать, светлую жизнь строить». До Магды, видимо, дошло. Она вдруг с хохотом повалилась спиною на широкую лавку и, задрав ноги, сучила ими, не переставая восклицать: «О, майн Гот, майн Гот! Из Праги в Табуны. Сами! Тураки! Тураки-и! О, майн Гот!»

Мне почему-то стало не по себе. И я поспешила домой к Иве. А он уже был в постели и вовсю сражался с клопами. «Уже пятерых убил! Ух, кровососы!» Однако мы даже представить себе не могли, сколько их на самом деле. Я проснулась оттого, что жгло все тело. И это при свете. Иво проснулся раньше меня и сидел одетый на кухне. Там клопов не было. А подо мной вся простыня в красных точечках. Моя кровь в этих гадких вонючих клопах. Лена спала и почесывалась во сне. Я и под ней собрала клопов. Но они наползали со стен, падали с потолка… Мы «воевали» почти всю ночь. Сон одолел под утро. А когда проснулись, нашу узкую комнату насквозь просвечивало утренним солнцем.

На улице было свежо и пахло арбузами. Их полную машину привезли к совхозной столовой. А небо без единого облачка. «Смотри, какое огромное здесь небо! — сказал Иво. — Какое красивое утро! Однако надо срочно достать дуст или что-то против клопов», — добавил он. Начинался наш первый день в Табунах.

Табуны (фото из интернета)

На новом месте — дома и на работе

Мы ходим как пьяные после бессонной ночи и занимаемся только личными делами. На складе нам выдали ведерко, чайник, Иве полушубок и пимы, т. е. валенки. Иве дали все это бесплатно, потому что он — зоотехник-селекционер, первый помощник главного — будет ездить в отделения, которые находятся в десяти-пятнадцати километрах от центральной усадьбы. А мне и Лене кожухи купили в Табунском «ГУМе». Это малюсенький магазинчик, где продается все: от плоскогубцев до расчески и от косынки шелковой до тулупа. Словом, универмаг. Мой полушубок из романовской овцы, черный снаружи и с серо-серебристым мехом изнутри, стоил пятьдесят семь рублей. А детский кожушок для Лены, за 98 рублей, пошит был из шкурок романовских ягнят: мех весь упругими завитушечками и мягкий, будто из шелка. В плечах несколько широковат ей, а по длине — по щиколотку, и притом совсем легкий.

С местом работы моей утряслось, буду здесь же в Табунах на птицеферме, которая, впрочем, официально числится птицефабрикой. По плану уже через год здесь должно быть сто тысяч несушек и не меньше такого же количества цыплят на откорме, да еще молодняк для пополнения. Свой инкубаторный цех. Все это, однако, существовало пока лишь на бумаге. В реальности прямо за поселком в степи стояли два крытых соломенными тюками арочника, в которых содержалось всего около десяти тысяч кур-несушек.

Ферму пока лишь издалека посмотрела: стоят за непаханым пустырем (кусочек первозданной степи) два длинных арочника. Если бы не покатая форма, дугой, можно было бы за стога соломенные посчитать.

Мимо арочников шоссейка идет к совхозному отделению, куда и птицеферма относится, селу Удальному. Шоссейки здесь все только грунтовые, твердые, как асфальт. Дождей-то почти не бывает, вот и дороги держатся. А перпендикулярно Удалинской дороге пролегает прямой, как стрела, тоже грунтовый тракт на город Славгород. Идет он мимо целинного совхоза «Алтай». Центральную усадьбу «Алтая» видно из Табунов: дома двухэтажные белые, все в зелени молодой… Там первоцелинники живут, москвичи. А из Табунов, говорят, все столичные уехали. Остались лишь местные — немцы и украинцы.

Знакомимся с конторскими: все почти молчуны. Только один с нами разговорился, нормировщик Саша Кеммер. Высокий, широколицый, со взглядом комсомольского вожака. У него жена и две маленькие дочки, живут за железнодорожной линией, занимая половинку финского домика… Обо всем очень душевно расспросил нас и пригласил обязательно в гости приходить. Саша нас познакомил с обстановкой в совхозе. В основном тут немцы из Поволжья, есть и из Прибалтики. Одно только отделение — украинцы. А русские — бухгалтерия и начальство. Саша, оказывается, тоже немец, а жена — русская. Саше удалось институт окончить алтайский, заочно, конечно. А вообще-то немцев к учебе не поощряли, почти у всех четыре класса начальной школы всего образования.

По утрам воздух тугой от морозной свежести, арбузами пахнет. Между прочим, арбузов и дынь полно здесь. Мы закупили их целый мешок, потому что дешевые, только мелкие. Арбузы солят, говорят, очень вкусные. Однако для этого бочонок нужен, погреб, а у нас ни того ни другого.

Лену по утрам вожу в детский садик. Ходит с радостью, здешние дети ей нравятся. Потом на птицеферму иду. До меня там заправлял пожилой, лет сорок пять ему, зоотехник из местных украинцев, Запорощенко Владимир Романович. Еще с ним не знакома (все ему недосуг), но уже наслышана: тип еще тот.

«Фы поскорее перите птицеферму ф сфои руки, не поттафайтесь Сапорощенке», — наставляла меня Анна Михайловна Лейман, а сама, по словам Саши Кеммера, собачкою перед этим Запорощенко пляшет. Саша не любит Анну Михайловну за неискренность, а Запорощенку вообще терпеть не может и мне «не завидует».

Птичник — птицефабрика будущая — два громадных (метров сто в длину!) арочника. Стройматериал — железные дуги, продольные стяги из толстой проволоки и жердей, на которые плотно, словно кирпичи в стене, уложены тюки соломенные. Вверху узкие, словно щели, рамы со стеклами. Зимой, говорят, с окошками одна морока, холод от них, да и снегом все равно задувает. Так что электричеством светят. Чистят раз в год, а солому резаную каждый день подстилают. Глубокая подстилка. Тепло, но аммиак и в нос и в глаза шибает. Как они терпят?! Их всего три птичницы: молодая, жизнерадостная, с продолговатым красивым лицом Эльза Кейдер, светловолосая, безбровая и боязливая Валентина Митина, женщина, пережившая блокаду ленинградскую, вдова, муж, тракторист, замерз два года тому назад… А третья — Нина Головенко, из переселившихся сюда в столыпинские времена украинских переселенцев. Она — старшая на птичнике, хозяйка. Без нее мне даже на простейшие вопросы ответить не могут, а она все в уме держит. Однако птица в ужасном состоянии, особенно молодки. Явный авитаминоз у них: нахохленные, многие с отекшими веками, некоторые так прямо совсем раскрылетелись, будто неживые сидят. Каждый день погибает по несколько десятков…

Малиновые зори и серый экс-повелитель птицефермы

Идя на работу, любуюсь зорями. Небо — малиновое. Тоже и на иней цвет его падает. Эх, кабы рисовать умела! Только в детстве в Донецких степях подобное видела, когда зори играли…

И однажды, идя на ферму, услыхала чей-то сухой голос. Это был Запорощенко, или, как его все тут зовут, Романович, бывший повелитель птицефермы. Сразу же догадалась, что он это. Все время избегал меня, а теперь объявился. Серенькое, чем-то напоминающее птичье, лицо. Маленький рот с тонкими бескровными губами и морщины лучиками во все стороны ото рта. Маленькие, с недобро-прицепистым взглядом глаза и вороний нос… Романович остановил меня для «важного» разговора: «Ты, Григорьевна, не забывай, что мы с тобой начальство… Народ здесь надо крепко держать. Давить надо. Потому что знаешь, кто здесь? Немцы, ссыльные. Это сейчас к ним снисхождение, ладно уж. А так они… фашисты. Понятно? И еще здесь есть кулаки бывшие. Враги народа… На птичнике одной Валентине доверяй. Она простая душа, все скажет, а эта Головенчиха, у-у-у…» Я слушала молча, инстинктом чувствуя, что спорить с ним бесполезно. От таких бежать надо или давить как паразитов, нечисть последнюю.

Все закипало во мне, а я, не знаю почему, силилась улыбаться этому ничтожеству. «Ты, Григорьевна, ничё не делай. Командуй! И смотри за ними, если чё заметишь, им не говори, мне доложи!» Так и сказал, гад: доложи. «Жди! Наложу тебе!» — со злом думаю в адрес Романовича. Ну до чего же обидно: на целине — и такая мразь! А как вывести?!

А вечером того дня, засветло еще, вышла во двор вешать постиранное белье, а оно враз коркой затвердело. А я в одном платьице и не чувствую холода. Вот климат! Днем было больше двадцати жары, а ночью — мороз. И это начало сентября!

Пришла наша чешская мебель

Широченную раздвижную койку не стали даже раскладывать, она и в собранном-то виде почти от стенки и до стенки место заняла. Спокойно вдвоем на ней помещаемся. А Лене сделали из ящика аккуратный топчанчик. Шкаф еле поместился. «Сундук» встал на кухоньке. Словом, наша мебель заняла все место, оставив лишь узенький (двоим не разминуться) проход к окошку.

Пришли соседи смотреть, потом девчата конторские, Саша Кеммер. Даже Анна Михайловна припожаловала на чешскую мебель глянуть. «Тля такой мепель ната фам тать пальшой кфартира», — сказала она, поселив надежду. Ну конечно же, мы тут временно, в этой конуре. Ведь специалистам, говорят, по целому финскому домику положено. Впрочем, хватило бы нам и половинки дома, как у Кеммеров.

Птичник и птичницы

Мне как зоотехнику-бригадиру дали лошадь, старого, нескладного мерина по кличке Мальчик. Утром иду в гараж совхозный, где и конюшня находится, запрягаю Мальчика в легкий тарантас и ленивой рысцой на ферму. А там какую только работу не делаю. Нет, птичниц собой не подменяю, делаю свою, бригадирскую. Сперва птицу просматриваю, потом вдвоем с Эльзой собираем в огромную корзину с крышкой больных, тех, что нахохленные сидят, с распухшими веками, с посиневшими или просто увядшими гребешками. Для больных отдельный закуток отгородили. Вкалываю им рыбий жир и антибиотики. Назавтра уже проявится, кому помогло. Большей части не помогает ничего… Каждый день выносим по несколько десятков павших. Но и так в арочниках все еще тесно. Каждый на три, от силы четыре тысячи рассчитан, а в них почти по пять тысяч несушек запихано. И от тесноты да еще от нехватки полноценных белковых кормов появляется каннибализм, то есть расклев… Начинают клевать слабых, сзади. Сначала до крови расклюют, а потом и кишки заживо повытаскивают. Бр-р-р.

Ударяюсь, чтобы отыскать для них животные корма. Пока что со Славгородским птицекомбинатом договорилась: будут кровь для нас собирать. Однако где хранить? Ездить каждый день накладно, Славгород за пятьдесят километров.

С птичницами отношения хорошие, т. е. они ко мне всей душой и не просто слушаются, а прямо бросаются исполнять сказанное. Тут, я заметила, вообще люди очень исполнительные и никогда не спорят, хоть ты самую несусветную глупость предложи, все исполнят. Впрочем, Нина Головенко, хоть и выполняла приказы, но все потом обсуждала и весьма критически: «Романович наказал каждый день кур пересчитывать. Ну не глупость ли мять их, тревожить лишний раз?» — «А что же ты согласилась, не возразила ему?» — «Да шо с ним спорить? Соби на голову. Вин же злый». — «Со мною тоже не спорят», — подумалось. — «Нина, а вы с Украины приехали?» — «Ни, я народылася тут, у Сибири. Батькы прийихалы, со своими батьками». Это было, оказывается, в конце первого десятилетия нашего века. В тоске по земле шли сюда с Украины, волоклись на клячах своих, на волах через всю Россию безземельные крестьяне. Здесь, в дикой степи, где ни единого деревца не росло, а только бурьян да полынь, рыли землянки, строили мазанки из глины и камыша. Зато земли здесь плодородные: пшеница, подсолнух, кукуруза — все росло. А клевера какие! «Без трав наши деды хозяйства не вели», — сказала, будто спорила с кем-то, Головенко. — «Но ведь сейчас Наливайко, ученый ваш алтайский, доказал будто бы, что вместо трав лучше кукуруза». — «И кукуруза, и кавуны, и помидоры — все растет, а все одно, зря травы повывели. Они же землю держат, не дают ей пылякою стать».

Вечерами, после работы, очарованная степными далями и светлыми перспективами, пишу большой очерк о целине. Пошлю в Чехословакию, потому что люди там любят нашу страну, хотят больше знать о нашей жизни.

Кулундинская степь (фото из интернета)

«Поедем скорее обратно!»

По утрам седой иней на всем, бодрящий морозец, а днем жарко, сушь. Ни дождей, ни снега, ревматизм мой совсем, кажется, заглох. А Иво вдруг заболел, температура 39, а к обеду — больше сорока. Пришла молоденькая врач, сказала, что это грипп, местный. Хорошо бы чай с лимоном. Но лимона тут нигде не сыщешь. Принесла из столовой молоко, кисель. Ничего не стал есть. «Звони в посольство! — говорит Иво, — не помирать же здесь. Поедем скорее обратно!» — «Да ведь только мебель расставили». — «Кинем все. Поедем. Скорее звони в посольство!»

Бегу в контору. Больше-то неоткуда звонить. Лейманша, как узнала, что хочу в посольство обратиться, так аж вьюном вся пошла: «Не ната сфанить. Ната продукты выписать». Что-то написала на вырванном из блокнотика листочке, дала секретарше. Та на меня глянула, ушла с листочком в руках. Минут через сорок приносит прямо нам домой огромный пакет: мед, масло сливочное, мясо, пшено, сало… Откуда только достали! В магазине кроме селедки ржавой и слипшихся, засиженных мухами конфет ничегошеньки нету. Потом сама Анна Михайловна проведать пришла. «Как сторофье? Мошет пыть, фам ф Парнаул позвонить? Ф польницу?» — «Уже лучше», — успокоил ее Иво и сам повеселел.

А через три денечка он уже на ногах. Поехал в Забавинское отделение, за 12 км от центра совхоза. Там украинцы живут, все село украинское, белые хаты, присбочки. Ну и немцы, несколько семей. Немцы здесь повсюду. Неужели правда, что они рассказывали? Их мучили только за то, что немцы они? Их сюда всех насильно привезли. Осенью, в непогоду. Выгрузили из теплушек прямо в степи. Лопаты дали, чтобы землянки рыли… А копали женщины и подростки: всех мужчин в трудармию угнали, на Север, на Колыму. Так и не вернулись они. Женщины одни с детишками. Потом и школы построили, но четыре класса всего. А дальше учиться их не пускали. Саша Кеммер да Анна Михайловна Лейман — исключение: институты окончили.

«По просьбе трудящихся»

Как-то прихожу — птичницы мои газету читают. Явно их что-то разволновало. Спрашиваю, а Нина Головенко вместо ответа сует мне «Зори Алтайские»: «Гляньте, що предлагають у колхози „Родина“ Шипуновского района». Я читаю и радуюсь: «Постепенно сложатся аграрно-промышленные объединения… Колхозники будут жить обеспеченно, их потребности полностью удовлетворятся за счет общественного хозяйства…» — что же тут плохого? — «А вы дальше читайте!» Читаю: «…Посчитали, что личное хозяйство только мешает семье Копыловых, Виктору (свинарю) и Марии (доярке) … Всего заработок у них в колхозе — 4037 рублей, а от личного хозяйства — 480 рублей. А времени, если все посчитать, на личное столько же уходит, как и в колхозе». И далее: «Уже сейчас многие семьи отказались от собственных коров, покупают молоко и масло в магазине…»

«Счастливые, — подумалось о колхозниках из этой „Родины“, — у них в магазине масло есть!»

«Та якэ масло! Хто його там дасть людям? Моя сестра там, у колхози у том. Цэ масло було один день, як с газеты приехали, фотографировали. У тех Копыловых и правда все достатком ломится. Так она ж с фермы носит и он… А как моя семья проживет без коровы, без поросят, без телка?! Меньше двухсот рублей на четыре человека».

«А у нас четверо на одну мою сотню рублей», — говорит Валя. Она тоже разволновалась, потому что и у нее личное хозяйство есть. Дети ухаживают за бычком, за поросятами. Работают, не балованные.

«Без своей скотины пропадем», — вторит им Эльза.

«Но у вас же никто ничего не отбирает», — говорю. Однако женщины, особенно Нина Головенко, наученные самою жизнью, уверены, что раз написали, то что-то будет. Зря такое не пишут. Мол, у нас как задумают рабочего человека ободрать, так это обязательно сделают «по предложению трудящихся».

Мне все же удалось их успокоить. Рассказываю им, как в чешском селе живут, получают в колхозе зарплату, которой не то что на молоко, мясо и овощи хватает, но и на разные экскурсии по дворцам и старинным замкам остается. «О-о, — мечтательно вздыхают мои слушательницы, — нам бы хоть одним глазком глянуть на те замки, на ту их Прагу!»

Мой загранпаспорт и табунская милиция

Ровно через месяц после приезда нас вызвали в паспортный стол Табунской милиции. Проверили паспорта. Мне сказали, что вместо красного заграничного дадут обычный, зелененький… Из милиции прямиком поехала на птицеферму.

Хочу птичницам показать, как загранпаспорт выглядит и… не могу найти. Лап-лап, нигде нету. Скорее назад в милицию. Но паспортный уже закрыт. Начальник вышел. Только через три дня будет.

На всякий случай просмотрела всю дорогу, по которой шла… Но нет, да и быть не должно, карман глубокий. Вечером узнала, где живет начальник паспортного стола, пошла к нему домой. Он как раз курятник ладил. «Нет, не оставлял я ваш паспорт, и стол чистый был, когда с работы уходил!» Но куда же делся? Смутно припоминаю, что, когда выходила из паспортного, навстречу три милиционера. Прямо в дверях стояли, зубоскалили мне. Потуже плащик запахнула, руки крест-накрест на груди сложила и продралась сквозь них. А паспорт в кармане плаща был. Может, кто из этих милиционеров? Понарошку? Всю неделю заходила, точнее, заезжала на велосипеде в милицию. Мне это было по дороге на работу. Спрашивала, не нашелся ли мой паспорт. В ответ мне только ухмылялись…

И вот уже конец сентября. А мороз так затвердил землю, что и дневному солнышку не растопить. Куры совсем перестали нестись: меньше сотни яиц с двух арочников. Света хватает. Пшеница в кормушках почти нетронутая лежит, а гидропонная зелень (вот что могло бы помочь!) пока только в мечтах.

В обеденный перерыв домой уже никто с птичника не ходит. Обедаем все вместе, варим суп с картошкой, с клецками, едим хлеб с ломтиками чуть розоватого свежего шпика. Читаем «Сельскую жизнь».

А мой паспорт так и сгинул. Кому нужен? Все равно за границу по нему не уехать… Всюду объявления развесила, все дороги, всю степь, что перед птичником, исходила. Эльза помогала искать. Наконец снег пошел, выбелил все вокруг. И мороз все прибрал, кругом порядок. В хозяйствах много зерна пропало! Только в нашем Удалинском отделении успели зерно убрать. Управляющий отделением — немец, приземистый полнокровный мужик с огненно-озорным взглядом карих, чуть выпученных глаз. Четыре класса всех учений, а ему, говорят, цены нет: план выполнять не мешает ему ни мороз, ни даже снег. Люди крепко живут в Удальном. Коровы, бычки, свиньи у каждого, а кур и не счесть. А ведь еще и в совхозе управляются. Лучше всех других хозяйствуют. Славится Удальное на целый район, и даже в крае знают о нем. Работают в этом отделении лучшие в Алтайском крае комбайнеры, например, Иван Рыбченко. О нем газеты не перестают писать.

А самое замечательное — в Удальном люди не воруют. Там, как только план выполнят, зерноотходы, то есть щуплое кормовое зерно, развозят по работникам. Прямо самосвалами. Всем хватает. Управляющий выданному людям зерну (зерноотходам) самоличный ведет учет, чтобы все по справедливости было. Да еще, говорят, и на центральную усадьбу начальству подваливает, чтобы уже никто и не тявкнул, потому что продавать (и тем более давать) зерно своим рабочим запрещено было в нашей стране строго-настрого.

Но уж если кто проворуется в Удальном, того управляющий наказывает немилосердно, а то и выгоняет из отделения.

На птичник тоже зерноотходов завезли: хватит до нового урожая. Только куры плохо пшеницу едят. И яиц почти нет. За день около сотни со всей фермы. Федор Генрихович (управляющий) смотрит на птицеферму нашу как на досадную неизбывность: чем больше птицы, тем убыточнее. А птицефабрика и вовсе разорит… Я, Иво тоже, знали причину этого: пшеница, если к ней не добавить белковых и витаминных кормов, очень плохо влияет на рост и на продуктивность животных.

Прошу управляющего сделать в пустующем рядом с птичником щитовом домике стеллажи для выращивания гидропона. Он моей просьбе обрадовался: домик построен был для красного уголка при птицефабрике и вот уже года три «стоял дуром». Никто в него и не заглядывал. «Планчик нарисуй, Григорьевна, что и как хочешь иметь», — сказал управляющий и деловито обозначил в своем блокноте какую-то понятную только ему одному карлючку…

И снова меня в милицию вызвали. Сам начальник. Пожилой, с лицом деревенского мужика, доброго и ушлого. «Для допроса». — «Меня-а-а?!» — «Рассказывайте, как дело было». — «Так все же подробно в заявлении изложено». — «А заявление кто писал?» — «Я». — «А муж?» — «Муж не писал». — «А мы думаем, что муж. Забрал потихонечку ваш паспорт и… заявление написал…» — «А я думаю, вы взяли», — говорю, гладя прямо в ушловатые глаза начальника. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, глаза в глаза. Потом он, не отводя своего посерьезневшего взгляда, стал раздумчиво рвать на мелкие кусочки лежавший перед ним приготовленный «протокол допроса».

«Через недельку-другую вам дадим обычный паспорт… А заграничный вы больше не получите. Ни-ког-да!» — сказал, чеканя каждое слово, начальник. Я постаралась не выказать своего огорчения, хотя последние слова были мне весьма неприятны.

Романтика съезда и проза реальной жизни

Начался XXII съезд партии. Его называют съездом строителей коммунизма. Как здорово, что я здесь. Мне кажется, что я бы ради победы коммунизма горы могла свернуть, а меня на этот птичник, где никакой особой работы нет.

Получили зарплату за сентябрь. Мне выдали почти сто тридцать рублей — зарплата бригадира, которая на тридцать процентов больше, чем средний заработок птичниц. А Иво получил только семьдесят процентов своего оклада, т. е. сто рублей. Половину денег сразу же положили на книжку, потому что тратить здесь абсолютно негде. В магазине только водка да селедка, ужасно соленая и со «ржавчиной». Все продукты — молоко, сметану, даже хлеб — можно достать только в столовой. Дома чай, варим кашу манную, салаты делаем. Ста рублей нам хватает на еду, на кино… Все остальное у нас есть.

В конце года, когда подсчитают все итоги, выдадут Иве (и всем окладникам) остальные тридцать процентов. Саша Кеммер, однако, сказал, что в этом году очень большие потери зерна, план сдачи государству не выполнен, так что тридцать процентов зарплат, вероятно, уж и не получит никто.

А в природе уже вот-вот настоящая зима грянет… Ветрище такой, что хоть ложись головою вперед, если супротив идти. В лицо острыми иголками снег не снег, не пойми что. И даже сильно нагнув голову, не спрячешься от него: и снизу и со всех сторон взметывает. Лица у всех как из парилки. Гудит метель, а нам в арочнике тепло: снегом все щели залепило.

Куры после витаминизации повеселели, гребешки не такие вялые, как раньше, да и порозовее. А молодки занеслись. Эльза несет в корзинке собранные яйца и весело шутит: «Наши куры на трудовую вахту вышли, решили подарок съезду сделать, вон, сколько выдали яиц!»

Яйца, целую большую корзину, бережно перекладываем в ящик заготконторский. Да еще с десяток треснутых. Мы их на клецки употребляем. После обеда как всегда читаю «Сельскую жизнь».

«Партия торжественно провозглашает, что нынешнее поколение людей будет жить при коммунизме», — все повторяет Никита Сергеевич.

А вчера на съезде Шолохов говорил. Его не перескажешь, и даже не совсем поймешь: где великий писатель, а где дед Щукарь, лучше приведу, как есть. Не всю речь, конечно:

«Что египетские пирамиды, что другие памятники в истории человечества. Все это прах и тлен, все со временем исчезнет. А вот те, кто построит на земле коммунизм, тем самым воистину создадут нерушимый памятник, неподвластный ни времени, ни силам природы, такой же вечный в веках, как и священное для нас имя Ленин…»

Вечером под впечатлением грандиозного съезда долго не могла уснуть, будто жгло все тело. Потом решила, что надо встать и хоть что-то записать в дневник. Зажгла свет и ужаснулась. По всей стенке, что рядом с кроватью, ползут клопы. Одни — налитые кровью, другие — совсем высохшие. Иво заворочался от света, а потом, увидав клопов, стал их поджигать спичками, давить прямо на стене, на простыне. Откуда такое нашествие?! Ведь уж, казалось, вывели их. Неужели так и в коммунизм с клопами придем?!

А по радио выступил директор Алтайского НИИ сельского хозяйства Наливайко. Сказал явную чушь: «После кукурузы почва лучше, чем после многолетних трав». Зато с явным энтузиазмом говорил о новом типе кормления в Алтайском крае: силос круглый год. Мол, гектар кукурузно-бобового силоса дает больше пяти центнеров говядины, а многолетних трав — всего шестьдесят килограммов.

Освоение целины. Первые целинные совхозы

(фото из интернета)

Это, конечно, здорово, если бы правдой было. Но ведь чехи умеют считать, а травы многолетние сеют. Без трав ни одного я там хозяйства не видела.

А в Табунах в эту осень запахали все вообще многолетние травы. Их и было-то немного.

Мороз, поземка и зелень на ферме

Мороз градусов двенадцать. Так удивительно красиво поземка метет. Сквозь поземку солнышко угадывается. Розовато-сизые струи леденистого снега несутся, завихряясь у самого арочника. Впечатление такое, что птичник, будто корабль, мчится куда-то с огромной скоростью. Гул проводов (от ветра) проходящей рядом электролинии Табуны — Удальное еще усиливает это ощущение. А в самом арочнике словно весна — зелень гидропонная в кормушках, которую даже и не видно: куриная суета вокруг зелени, белое перо, красные гребешочки. Раз-раз, и все растаскали, слопали! Заняла я под гидропон весь тот домик. В день собираем по семь лотков, в каждом килограммов по семь свежей зелени. Но этого мало. Надо бы раза в три больше. Сказала управляющему, что еще надо помещение под гидропон. Шутя обозвал меня занудой, но пообещал сделать. Только не сейчас, потому что до февраля надо построить цыплятник под батарейное содержание.

В обед как обычно читаю птичницам «Сельскую жизнь» и вдруг на статью натыкаюсь: «Фабрика мяса в Тржебоне». Тржебонь! Родное слово! Это же Чехия! И еще больше радуюсь, когда читаю имя и фамилию автора — Карел Йирка. Это же тот самый, с которым в Москве познакомились, очень симпатичный советник по сельскому хозяйству. До того стало приятно, что даже погладила газету, словно кошку… В Тржебони построена огромная механизированная ферма для откорма свиней. Пять рабочих в сутки производят сто тридцать восемь центнеров мяса. За свиньями дежурные свинари следят с помощью телевизионной установки. Поразил меня суточный привес — семьсот пятьдесят граммов при затрате корма менее трех с половиной килограммов в расчете на килограмм привеса. А у нас в Забавинском отделении, где на «механизированном» откормочнике ишачат восемь свинарок, привесы — по сто пятьдесят граммов… И на килограмм привеса расходуется по пятнадцати кормовых единиц. Это более чем в четыре раза больше, чем в Тржебони. Знали бы чехи, каков этот их «наш образец». Но нет, лучше пусть не знают. Между прочим, здесь меня, жену чеха, тоже считают (и называют) чешкой. А сама я очень горжусь их достижениями. И страшно переживаю, Иво тоже, за то, что здесь, в Табунах, да кажется и в целом Алтайском крае, не хотят понять, какое зло, какие убытки может принести (и принесет рано или поздно) эта дурацкая борьба с травопольем.

А борются со всею партийной хваткой: «Активная борьба за урожай вместо пассивного травополья», «Выкорчуем корни травопольной системы!», «Двинем на поля кукурузу, сахарную свеклу, бобовые!» — такие вот заголовки в газетах.

Хрущев ездит по стране и повсюду клеймит хозяйства, где возделывают многолетние травы. А ведь это крепкие хозяйства, с развитым животноводством.

«Если бы целину засеяли травами, пришлось бы за хлебом к дяде идти», — вопит он на совещании сельхозработников Нечерноземья. Со всею страстью партийной призывает кончать с травопольем. Возмущается, почему достижения Лысенко не внедряются? Почему специалисты ему возражают?

Мы (Иво и я) тоже возражаем: «Зачем же «все», зачем «или-или»? Лучше, если «и-и!» Разве меньше бы собрали пшеницы (имею в виду пригодную, т. е. не прелую, не подмоченную), если бы часть земли (пусть даже одну пятую) отвели под многолетние травы? Ведь столько зерна потеряли: осыпалось, подмокло… Сколько? Нам с Ивой лучше и не спрашивать об этом: мы здесь иностранцы, подозрительные личности. На меня ведь тоже как на иностранку смотрят. Смотрят пристально, и их, смотрящих, много… Поняла я, почему Роженко советовал мне не ехать в Табуны…

И еще я поняла: сколько же у нас неучей и дураков! Особенно среди руководящих… А они-то больше всех о победе коммунизма кричат…

Сибирская зима и Рождество по-чешски

Морозы пошли зимние, бураны колючие. Лица у нас у всех красные, даже когда дома. А у Ивы еще и уши красные. Он их немного приморозил, а потом еле-еле оттер, до красноты. Такими они и остались. А по календарю скоро Ваноцэ (Чешское Рождество Христово).

В столовую привезли двух свиней. Давали конторским по три килограмма. Нам тоже дали. Вечером Иво приготовил вкуснейший гуляш, и мы наелись. И еще большой кусок мяса положили в авоську за форточку (наш холодильник) на Ваноцэ. Здесь Рождество не празднуют: напрочь вытравили. (Ну не глупость ли?) А нам можно: мы чехи! Я себя тоже чешкой чувствую, и мне это весьма приятно, особенно здесь. Я поняла, насколько привязалась я к той сказочной стране, к ее неспешным, рассудительным и добрым людям. Насколько дорог мне праздник Ваноцэ, то есть Рождество Христово. А пришелся он как раз на воскресенье. Всей семьей готовим праздничный стол. Лена повязала себя фартуком, обязательно хочет помогать. Нам с ней Иво поручил собрать «Мису изобилия», т. е. блюдо, полное разных сладостей, конфет, изюма, орешков, печенья. Даже мандаринчики! Кто-то ему из Барнаула привез. От приготовления главного, т. е. птачков, Иво меня отстранил. У него получается все очень вкусно. Саша Кеммер приносит нам зеленую ветку сосны. Ему кто-то привез, и он уделил часть нам. В довершение всего из конторы доставили пришедшую на мое имя бандероль из Праги от редакции газеты «Земедельске новины». Распечатала — там книга большая с названием «Влтава» и в ней — пластинка с произведениями Сметаны, одно из которых — тоже «Влтава». Мол, смотри и слушай. И главное, газета «Земедельске новины» за 14 декабря 1961 года с моим очерком о Табунах. Очерк перевели на чешский. Я, Иво тоже, очень рады этому. А в книге — замечательные виды Влтавы, а в пластинке музыка Сметаны, где чудесную чешскую реку слышишь и видишь…

Целый вечер мы упивались музыкой Сметаны — «Влтава», «Шарка», «Вышеград» — и видами Влтавы. В книжке было и письмо. Просили присылать еще репортажи. Очень бы хотелось, но такого оптимистичного и красивого я уже не напишу, потому что теперь знаю, как на целине на самом деле живут. А правду писать, да еще за границу… Во-первых, стыдно за эту правду. Во-вторых… Нет, даже и думать не буду, чтобы писать куда-то. А душу облегчить дневник помогает…

Мы наслаждались в тот вечер едой. Потом заметили, что «Миса изобилия» слишком быстро убывает. Все объяснилось, когда соседка Магдалена принесла нам целую тарелку пирожков горячих с картошкой, с рисом и с требухой». «Мы ваше попробовали, а вы наше кушайте!» Мы Леночку не посылали, она сама отнесла угощение. Причем, когда ее спросили, кто съел, она сказала: «Я». Молодец моя доченька, добрая и умненькая. Ее тут все уже знают и любят.

Пригласили Магдалену пить с нами чай. И снова такого наслушались от нее… Ужас! Женщины с оравой детей — одни здесь в степи. Вернее, не одни, а вот с такими, как этот Романович Запорощенко, которые переселенцев всех фашистами и кабыздохами звали. Наедали морды в войну, сидя на брони, «воюя» с немцами здесь, вот в этих Табунах и других селах Алтая, Казахстана, Сибири… Сколько людей извели. А ничего им за это. В города подались, где их не знают. В начальство устроились…

А переселенцев немецких из Поволжья вроде бы сейчас опасными не считают, а ведь и возвращаться в родимые края, то есть в Саратовские степи, запрещено им. Только здесь живите… Извращения? Но ведь, казалось, они уже в прошлом… А сейчас все дружно идем к коммунизму. Интересно, как будет при коммунизме? Ведь уже не так долго осталось до него. Почему-то, однако, не очень этому верится…

Наступил январь. Третью неделю морозы за тридцать. Но солнышко, если стоять в затишке, даже сквозь мороз ласкает нежным теплом. Снег прямо горит на солнце. Готовим яйца для запуска инкубатора. Рядом с помещением, где инкубатор, вовсю строительство идет: цех для выращивания молодняка в батареях. До цыплят еще далеко, а уже приходят проситься на работу молодые женщины. Никогда не думала, что здесь, на целине, так трудно работу найти. А что же будет, когда механизируют все, как обещают?

А в «Сельской жизни» снова про Чехию. Но уже другой автор пишет, незнакомый нам инженер-архитектор Иржи Янда. В середине прошлого года правительство Чехословакии утвердило новые принципы строительства социалистического села. «Исчезнут разбросанные по косогорам крытые черепицей домики, будут поселки городского типа, в домах все удобства. Общественным центром этих населенных пунктов станут клубы, столовые, магазины». Мои птичницы, я им вслух это читаю, ахают: как хорошо-то будет «у них». А мне жутко становится: неужели изведут эти селения с живописными домиками на зеленых косогорах? Красна Студанка, Олдржихов в Гаих, Фойтка — такая там красотища, что дух захватывает. Я даже представить себе не могу поселки городского типа с домами-коробками в тех местах. Однако же люди хотят удобств. И часто из-за этого красоту сводят.

Искоренить травополье!

Нас — бригадиров, агрономов, зоотехников и управляющих отделениями — собрали в центральной конторе на совещание. Сначала главный агроном Пактовский выступал, затем Лейман. Оба «клеймили» травопольщиков. Пактовский, молодой, но не в меру располневший агроном-орденоносец, набрасывался на «врагов-травопольщиков» с яростью. Здесь у нас, в Табунах, никаких таких активных борцов за травополье нет. Разве что Иво раза два поспорил с Пактовским, но сейчас и он притих. А были б здесь они, травопольщики, то наш агроном и с кулаками бы на них пошел. А у Лейман так забавно получалось: «Осудим белорусских ученых, они нахально гофорят, что прафильный путь — это трафополье. Они гофорят, что их даже XXII съезд не сфетет с прафильного пути». Как можно так гофорить?! Партия не ошипается!»

Хрущев на совещании работников сельского хозяйства Белоруссии сказал, что, мол, некоторые ученые погрязли в травопольном болоте — вытаскивать их надо оттуда.

Посевная, Алтайская целина (фото из интернета)

Праздник 8 марта

Весна по календарю. А у нас морозы, особенно по ночам. Но солнышко яркое, и после обеда капель. Иво поздравил нас веточками ивы. Он держал в конторе их, в тепле, и веточки стали совсем весенними — на них почки запушистились.

На работе женщины сварили картошки, нарезали сала, огурцов и арбузов соленых, принесли и бутылочку водки. Все, и даже водка, показалось удивительно вкусным. После обеда пришли управляющий с Романовичем нас поздравлять. «Идите, женщины, отдыхайте, сегодня ваш праздник». А как тут уйдешь? Все равно накормить надо, яйцо собрать. На цыплятнике у меня молодые работают. Надо еще и к ним заглянуть. А вставать не хотелось, от выпитой водки такая благодать шла к ногам…

Весны здесь почти не было. Еще на майские праздники мы мерзли в осенних пальто, кутались в шали, дули на озябшие руки. Ледяной ветер хлестал в лицо остренькими льдинками смерзшегося дождя. А через два дня — жара, пыль, мухи. Холода еще будут, нам сказали. Здесь и после двадцатого мая бураны вскипают.

Майская демонстрация в Табунах, 1962 г.

И вот уже больше половины батарей заполнили и лампы во всех батареях включили. Светло, теплынь, цыплятки веселые. Теперь зелень гидропонная почти вся им идет.

Город Славгород и птицекомбинат

Цыплята росли быстро, особенно когда мне удалось получить для их выращивания специальный комбикорм. И вскоре я вместе с шофером Колей Катрушенко стала возить набравших нужный вес цыплят на птицекомбинат в Славгород.

Одно-, реже двухэтажные толстостенные кирпичные дома подобрались к самой площади, изрезанной колеями тракторов и телег, истоптанной и сплошь изрытой свиньями и курами, где в ямках и яминах купаются они в серой пыли. Посреди площади крохотный, в два ряда дощатых прилавков, базар. Но хоть такой. У нас в Табунах тоже райцентр, а никакого нет. Хотя по воскресеньям небольшой — всего несколько человек — рыночек собирается и в Табунах. Жительницы окрестных селений приносят сбитое сливочное масло, соленое сало, сметану, соленые арбузы… Все это расставляют на газетки или тряпки, постеленные прямо на утоптанную землю пустыря, что между конторой и местным клубом. Долго с этим не стоят: продукты раскупают враз, потому что ведь в магазине кроме ржавой селедки и морской капусты почти никогда ничего не бывает. А в Славгороде базар каждый день собирается. Там помимо продуктов, которые лучше покупать, пока не разобрали, то есть до обеда, есть еще и продавцы всякого дамского и детского барахлишка, а также разного инструмента, нужного по хозяйству.

В Славгороде на рынке можно купить все. Разные всякие железки там продавал один пожилой китаец. Спросишь у него, а есть ли в наличии «то-то»? И он, если нужного «того-то» нет в наличии, всегда отвечал: «Сегодня нет, завтра будет». И обещанное действительно появлялось буквально на следующий день. А однажды успешного продавца спросили: «А сифилис у тебя есть?» — «Сегодня нет — завтра будет!» — под веселый хохот подвыпивших мужиков ответил китаец. Потом, конечно, понял свою промашку, однако на шутку не обиделся, смеялся тоже, понимал, что для него это реклама. Слава китайца, которого знали как «Сегодня нет — завтра будет», распространилась на многие десятки километров от Славгородского рынка и держалась многие годы…

Поодаль от центра с его базарной площадью — почернелые скособоченные деревянные хибары вперемешку со стандартно-аккуратными финскими домиками будто присели вдоль пыльных улиц.

По одной из них, широченной, с истоптанной побуревшей травой, с колючками, со свиньями, без конца роющими и без того всю раздолбанную землю улицы, ехали мы с Колей Катрушенко до самого птицекомбината.

Перед нами у приемных ворот комбината было три машины, нагруженные птицей. «Цэ аж до после обеда», — определил Николай и отправился пиво пить. Он и мне принес. Но разве ж это пиво?! Я, чтобы не обижать, сказала, что вообще не пью пива… А самой вспомнился Вратиславицкий пан Сладэк, посылавший мне жбаны еще теплого душистого пива… Замечательного!

А приемка шла ме-едленно! Солнышко припекает. От ящиков с цыплятами жаром пышет. Мы верхние ящики сняли, чтобы куры там не сварились. Поставили их в тенек рядом с машиной. Сначала вялые, недвижно сидели, а потом стали выдираться из ящиков. Мы их не успевали ловить и запихивать. Пришлось снова ставить ящик на ящик. Пока сдали, сами чуть не сварились. Двадцать голов нам записали в недостачу, а килограммы зачли. «На следующий раз везите голов двадцать лишних. Вам же все равно, главное, килограммы. Мы их вес вам зачтем…» Катрушенко мне объясняет: «Вес они как угодно могут сделать у себя, а головы у них считают. Лишние нужны, чтобы все сходилось, когда себе возьмут, поняла?» — «А что если им в счет этих лишних голов наших доходных, синюшных привозить?!» — «Во!!» — поддержал меня Катрушенко, и нам обоим стало ужасно весело. До самых Табунов он рассказывал разные смешные истории, и мы смеялись.

«От тюрьмы не зарекайся!»

Молодняка в цыплятнике больше пятидесяти тысяч. В батареях теснотища. Каждый день вытаскиваем задавленных, затоптанных, расклеванных. До сотни набирается, веду строгий учет павшим. Но вчера пересчитали и… огромная недостача. Приходил Романович, трескучим голосом вкрадчиво стращал меня тюрьмой, если не поймаю того, кто крадет. Почти семь тысяч не хватает! «Думай, Григорьевна, гляди: Эльза наряжается — сапожки себе купила, а на эту, Головенчиху, посмотри — пальто с чернобуркой. А раньше все фуфаечка и фуфаечка». — «Так ведь они без выходных. И на птичнике и на цыплятнике. Вкалывают, зарабатывают». — «Следи за ними, следи! Не поймаешь вора — тюрьма тебе!» — каркал Романович. И Анна Михайловна приходила. Какими-то неживыми глазами смотрела на меня и тоже спрашивала, на кого думаю. Кричала на цыплятниц, мол, они виноваты. Женщины плакали. А мне сказала, что все-все на меня — бригадира — повесят, материально ответственного… Уже к вечеру управляющий приехал. Смотрел сочувственно в глаза и будто сам с собою рассуждал: «Если бы кто-то из наших — давно б уже соседи узнали. И я бы знал: пришли б ко мне корму просить», — говорит, а сам ходит меж рядов с батареями цыплят. И вдруг остановился: «Смотри, Григорьевна, видишь под кормушкой что-то серенькое? Ба, да это шерсть! Крысы!» Управляющий крутанулся и чуть в пляс не пошел от радости. Пообещал привезти отравы…

Подействовало на третьи сутки. Снова полная бричка дохлятины. На этот раз крысы. Серые, жирные, с отвратительными голыми хвостами. Я все сделала как надо, еще три дня назад, вечером. У цыплят на ночь кормушки убрали, а в пустом ряду полные корытечки отравы насыпали. И позавчера, и вчера павших почти не было — ни цыплят, ни крыс. Думала, что яд не подействовал. А сегодня — ужас глянуть: в кормушках, в клетках, в проходах, под батареями — всюду трупы крыс. Мы торжествовали.

Управляющий довольный, смеясь, предложил пригласить Лейманшу и Романовича, посчитать при них пойманных «воров». Анна Михайловна только глянула: возок полнехонек и с верхом, во все стороны голые хвосты… Побледнела, платочек ко рту и отошла молча. А Романович заставил цыплятниц пересчитать всех крыс и сам очень внимательно следил за пересчетом. Наверное, так и надо было, но уж очень казалось противным. И сам Запорощенко почему-то показался мне крысой, ужасно гадкой.

Восемь тысяч цыплят списали на крыс и на хорька. Хорек ходит в арочник, кур таскает. Нас, т. е. меня и птичниц, лишили квартальной премии. Мне вдобавок урезали на тридцать процентов зарплату сентябрьскую. «За халатность», — строго произнесла Лейман. Я ужасно обрадовалась такому исходу дела: не тюрьма! Анна Михайловна, давно не смотревшая мне в глаза, наконец-то глянула, по-доброму улыбнулась: «Я са фас боялась ошень». Наверное, и за себя тоже. Саша Кеммер сказал нам с Ивой: «Хоть и заслуженный зоотехник, а все равно немка. Если что, и ей бы нагорело…»

А лето, жаркое, пыльное, уже было на исходе: ложилось в грузовики спелой твердой пшеницей, полнило столы, а также бочки и бочата огурцами, помидорами, арбузами… И вдруг после солнечного, пышушего жаром дня грянула такая же яркая, при полной луне, морозная ночь. Заморозки выбелили и враз высушили кукурузу. Еще хорошо, мороз не тронул початки. Силос, хоть и с большим трудом, все же можно будет заложить.

Дочка-школьница и проблемы

Приближалось первое сентября. Школа была там же, где и детский садик, за железнодорожным полотном. Обозначенного перехода не было, переходили в любом месте, и только для машин и гужевого транспорта был переезд. Поезда ходили очень редко и всегда гудели, проезжая Табуны. Детей в школу отправляли одних и никогда ничего не случалось. Все же я очень боялась этой железной дороги, наверное, потому что была напугана еще в пору своего детсадовского возраста…

В школу я повела свою дочушку за ручку. Шоколадная форма под цвет ее волос, белый фартучек, сияющие глазищи… В портфелике азбука. Буквы знает все, а слитно читать так и не смогла ее научить. Учительница молоденькая, очень симпатичная, сказала, что местные дети отсталые по сравнению с Леной. Так что ей легко будет. Школа одноэтажная, но с длинным коридором, с деревянным крылечком и с большим, в четыре дырки для девочек (и столько же — для мальчишек), деревянным туалетом на школьном дворе. И школа, и учительница Леночке понравились. В последующие дни Лена ходила уже без меня, а с ватагой школьников, девчонок и мальчишек, которыми она — маленькая, шустрая и очень смышленая — явно хороводила.

Уроков почти не задавали, а на родительском собрании учительница Любовь Степановна, молодая и очень жизнерадостная девушка, Лену весьма хвалила: и физически и умственно очень развитый ребенок, к тому же очень добрая и справедливая. Всегда заступается за слабых… «Быть ей вожаком!» — говорила учительница. Однако вскоре начались проблемы. Дома совершенно не было места для того, чтобы выполнять задания по чистописанию: был лишь малюсенький кухонный столик, заставленный кастрюлями и посудой, так как другого места для посуды в комнатенке вообще не было. Правда, квартиру нам обещают со дня на день…

Ой, тихо: зараз пэрэвернымось

И снова едем с Катрушенкой в Славгород на птицекомбинат. Заполнили все ящики, что были. Машина загружена выше бортов. «Ничего, — напутствует нас управляющий, — морозцем грязь сковало, не забуксуете». Дорога и верно твердая, местами ледяная. «Была бы машина порожняя, уже б нас кружило, — говорит Катрушенко, — Счас бы вальсировали на этом ледке». Машина была хорошо груженая и шла ровно, лишь вздрагивая на заледенелых кочках. У Катрушенко настроение отличное, стал молодость вспоминать, собственную свадьбу: «Оцэ як прийихали мы у сильраду. Выходить голова, тай … — и тут же, будто чем поперхнулся: Ой, тихо, ой, зараз пэрэвэрнымось!..» — Машину резко крутануло. Мы сделали полукруг и мягко опрокинулись на бок. Совершенно не успев испугаться, увидала сидящего за рулем Катрушенко прямо над собой. Секунду сидел он совершенно спокойно, а потом с криком: «Ой, горыть!» — пулей выскочил из кабины и стал сбивать вспыхнувший под радиатором маленький огонечек. «Успел, а то б и сгорилы». Меж тем из ящиков, упавших прямо в снег, уже повыскакивали куры. Мы их ловили, запихивали в ящики. Тем временем остановилась попутка. Шофер помог Катрушенке поставить машину. И мы снова едем. Теперь уже не так быстро. «Тильки нэ кажить завгару, бо цэ ж у мэнэ уж який раз». Катрушенко деловито подсчитывал разы. Наше с ним падение было девятым по счету. А раз летел аж кубарем. Дело было в Горном Алтае. После в больнице лежал. Но так и не может себя заставить быть осторожным. Снова смеялся, снова рассказывал веселые истории. А мне было очень интересно все это слушать. И нисколечко не пугала меня эта его лихая езда.

Очереди на птицекомбинате не было, и мы вернулись как обычно. Об аварии никому не сказала, кроме Ивы.

А вечером того же дня мы, наконец, вселились в новую квартиру. Это была освободившаяся после ветфельдшерицы половинка финского домика. Две комнатки, одна из которых — просторная кухня, да еще большая прихожая. Живем! Вот сейчас мы смогли койку всю полностью развернуть. Лена кувыркается на ней. Эту квартиру мы уже неделю стерегли, чтоб не ушла, как та, что нам давали полгода тому назад. Тогда тоже выдали нам ключи. Мы и понадеялись, дождались, когда хозяева (то был тракторист и семейство его) уехали, пошли было поселяться. Хотим открыть, а там живут. Семья комбайнера. Они в окно влезли. А теперь уже и замок сменили. Наш ключ им не нужен. Рабочком тогда плечами только пожал: «Сами виноваты, надо было стеречь». Теперь мы вещи свои еще при хозяевах занесли. В Табунах неписаный закон: коли вещи лежат, хоть один узел, то квартиру другим не трогать. А раньше, говорят, до этого «закона», драки были, квартиру с бою захватывали…

Секретарь по идеологической работе Кологривова посетила нашу птицеферму

Дородная, говорливая, попросила показать ей кур. Оказывается, райкомы теперь должны быть повернуты лицом к производству. Вот она и явилась. С непривычки к специфическому воздуху птичника зачихала. Аж слезы потекли. «Это аммиак, — говорю, — видите, какая скученность. Обещали построить еще два арочника для молодок, а впихнули всех в старые. Посмотрите, на что птица похожа». Как раз в это время к самым ее ногам подошла курица со свислым синюшным гребешком и, раскрылетившись, замерла. Кологривова к ней наклонилась: «Курочка, цыпочка, ну чего тебе надо?» — «Корму хорошего и чуть больше простора», — ответила я за подыхающую курицу. — «Так ведь кормов достаточно! Вон, смотрите, пшеница, полные кормушки. Наши деды только и кормили пшеницей». — «Когда курочек немного, то во дворе они сами найдут себе и травку, и червячка. Тогда и пшеница сгодится». Кологривова, однако, спорить начала, заколыхалась по птичнику, выискивая «настоящую» причину доха на птицеферме (каждый день мы собираем полную большую корзину грязно-белоперых трупов и неполную маленькую — яиц). Я все пыталась ее просветить: говорила о белке, о незаменимых аминокислотах, лизине и метионине, которых в пшенице явно недостаточно, о пагубном действии на организм аминокислотного дисбаланса (я уже прочитала немало литературы по этой проблеме, подумывала об аспирантуре). Кологривова давно перестала улыбаться, лицо — будто маска, наконец, во весь свой мощный райкомовский голос рыкнула на меня: «Р-работать надо с людьми! Ра-бо-тать! А не сочинять всякие байки о лизине-резине. Где у вас красный уголок?!» Я замялась. В самом деле, где он у нас? Повела в домик, в котором еще с прошлого года гидропонную зелень выращиваем. Думала, что похвалит за гидропон, ведь о нас даже «Алтайская правда» писала тогда. Но Кологривова стала орать. Бедные росточки на стеллажах, наверное, содрогнулись. Во глотка! «Почему не по назначению используете помещение? Где у вас доска показателей соцсоревнования? Ка-ак? Вообще нет? А это что такое?» — кивнула она в сторону прикрепленного к стене единственного в этом домике портрета-репродукции (наверное, из «Огонька») волшебной Майи Плисецкой в роли Жизели. «Немедленно убрать все это! Здесь работницы ваши должны повышать свой идейный уровень. Здесь должны висеть вожди, а не…» Тут раскипятилась я: «Ладно, портрет вождя повесим, но стеллажи оставим. Иначе куры совершенно лишатся зелени, витаминов». — «Стеллажи убрать немед-лен-но!» — вызверялась Кологривова и, показалось мне, готова была тут же и к действию приступить. «Не-ет! — выкрикнулось у меня. — Не трогать! Не да-ам!» — Я орала, не помню даже чего, кажется, и с привлечением известных слов (когда от сильного волнения, даже гнева, не находила вдруг слов обычных). Опомнилась от хлопка двери. Кологривова резво семенила к стоявшей рядом с птичником «Волге».

Вечером, я уж было домой собралась, принеслась на своей таратайке Лейман. Даже лошадь не привязала, кинула вожжи кобыле на спину и к нам. Поулыбалась сквозь озабоченность птичницам (хорошо, что еще домой не ушли!) и поволокла меня в «Красный уголок», т. е. наш цех гидропонный. Еще молчала, а я уже чувствовала: все знает. «Фи что же это фи нателали! — трагическим голосом, так, что аж мурашки по коже, вопрошала она, — феть это, феть это, феть это — Кологрифофа…» — она, чувствовалось, так переживала, что даже не орала. — «Анна Михайловна, если бы я послушалась, убрала стеллажи с гидропоном… Птица и так слабая. Дох начнется». Однако, она, кажется, даже не слышала меня. «Тюрьма!» — произнесла я последний довод. При этом слове бедняга Лейман вздрогнула, будто проснулась: «Прикаса упрать стеллажи я фам не путу дафать. Но портреты фожтей нато пофесить! — Помолчав еще, спросила: Сачем фи спорили с этой польшой партийный начальник? Фам путут неприятности. И нам путут… С ними нельзя спорить, с ними нато соглашаться. Ну и скасала бы „та“. „Та“, а стелать, как нато. Фсе так телают». — Я смотрела ошарашенно. — «Они фсе рафно сапыфают, если соглашаешься, а фот если спорить — фу-у, путет фас помнить…»

Вечером, когда шли домой, небо, просветленное от звезд, такое, что без луны видно, как снег заледенелый блестит. Стало вдруг жалко и себя, и женщин этих, и Лейманшу. Я решила готовиться в аспирантуру.

На другой день приехал управляющий. Краснолицый с мороза. Отбросил в кошовку тулуп и к нам идет, в «Красный уголок». В руках завернутый в чистый мешок портрет вождя. Деловито вбил гвоздь рядом с той репродукцией, где Жизель — Плисецкая. Хотел было репродукцию содрать, но Эльза не дала, закрыла Плисецкую намятыми в работе ладонями. И тут мы вдруг поняли, на кого портрет Майи похож. Одень Эльзу нашу балериной и не отличишь. Лицо, даже взгляд, горделиво прямая спина, только руки, пальцы не те… «Ладно, оставим», — согласился управляющий и заулыбался. Мы как на стенку глянули, тоже весело стало: рядом с «воздушной» Майей — округлый, в откормочной кондиции, с озорной улыбкой и смекалистым взглядом русского мужика наш лысый вождь Никита. Ну и парочка! «Айда, работайте!» — весело прогнал девчат управляющий, а мне сказал, что не забыл моей просьбы насчет постройки цеха под гидропон. Будет, однако не сейчас, денег не дали. Урожай плохой собрали.

А дома у Лены второй день горло болит и небольшая температура. Пошли к врачу. Определили скарлатину. Быть дома двадцать дней. Доча как узнала, что дома будем, запрыгала от радости, хорошо хоть не в кабинете у врачихи, а в коридоре. Больные, сидящие вдоль стенки, изумились: «Что с девочкой?» — «Скарлатина!» И так до самых дверей шла моя больная доченька вприпрыжку. Потом я все же ее усмирила, сказала, что если она вот так будет и на морозе прыгать, то может осложнение получить, воспаление легких, и тогда уж заберут в больницу. Укутала ее до макушки в шаль и за ручку повела домой.

Температура через пару дней нормальная стала и ничего не болит. Доченька веселенькая. Очень любит сказки слушать. А сама никак не приохотится читать. Некоторые по несколько раз читаю. Она их уже на память повторяет за мной.

На улице буранит, но скоро, наверное, уляжется, потому что тяга в печке, гудит. Пришла вдруг Лейман. Она в этой квартире впервые у нас. Похвалила уют и сказала, что меня в райком партии вызывают. «Не пойду я к этой! Я ж беспартийная». — «А ее уже фсяли от нас. На пофышение. В крайкоме работает Кологрифова».

В райком вызвал меня новый секретарь, Елисеев Виктор Яковлевич. Говорят, знающий, сельхозник, со всеми специалистами знакомится лично. Меня он приятно удивил: интеллигентный и, будто европеец, совсем без выпендрёжа. Мы когда беседовали, я даже забыла, что он — шишка большая, первый секретарь райкома. Вспомнила, когда его секретарша (вся из себя!) услужливо поставила перед нами по чашечке кофе. Сразу же Чехия вспомнилась. Елисеев чем-то даже похож на Таборского, хотя и фигура его, и лицо совсем иных форм — вовсе неспортивный. После обычных вопросов про здоровье и семью сразу же предложение: не хочу ли переехать в Хабары? Это немного севернее Славгорода. Там природа: речка, озера, полные рыбы, перелески… Организуется новое производственное управление, в которое войдет несколько районов. Он, Елисеев, идет начальником туда. «Хочется самому поработать! Кадры подбираю. Будете на зональной племстанции. Директором…» — И, чуть помолчав, добавил: «Характеристика на вас имеется, от самой Кологривовой, — ха-ха-ха! Вместо вождей у вас гидропон в Красном уголке, ха-ха-ха!» Он, как мальчишка, ржал. Приятный, наших с Иво лет.

Конечно же, я согласилась. Иву он берет вторым зоотехником управления. Племенное дело будет возглавлять. Кеммеров тоже пообещал взять. «Сразу же будет жилье, уже приготовлены бревенчатые избы, на каждую семью своя. Потом, как в городе, квартиры построим… Специалисты не только из Табунов, но и из других районов… Все молодые. Столько энергии — горы своротим!»

Домой не шла, летела. Еще и ветер в спину, чуть не сшибла Анну Михайловну. «Что он фам сказал?» — озабочена ужасно. — «Что с вами поговорит сам», — ответила я. — «Фсе мне ясно. Покитаете нас…» — она еще ниже наклонила голову под ветер и пошла нагнутая, головой вперед. Мне очень жалко ее и очень радостно.

Глава 8. В ХАБАРАХ

Мы едем в Хабары!

Когда переезжали, предвесенняя зима кидала в нас ледяные струи. По затвердевшему от мороза снегу неслась поземка. Груженые скарбом грузовики, Кеммеров — первый, второй — наш, еле ползли, буксуя в глубоких колеях, полных навеянного бураном сыпучего снега. Машину, что шла перед нами, груженую выше кабины, качало. И вдруг что-то выхватилось, из кузова словно птица огромная взлетела. Мы (шофер) посигналили. Впереди остановились. Видим, как несет Кеммер что-то большое, серое, вроде как матрас. Оказалось, половик, а матрас бы, наверное, и не догнали…

Шофер, пожилой сибиряк из соседней Омской области, рассказал: «Вот так однажды вышла в буран жена. По нужде в туалет. А обратно шла — заблудилась. Не видать ничегошеньки, только провода гудят. Пошла по ветру вдоль проводов. Так десять километров и утопала. Ветер нес. В другую деревню попала. В избу уперлась. Двери отыскала… А домой только на другой день явилась. А сколько случаев бывало — терялись в буран люди, начинали кружить… И многие погибали…»

Словом, тогда мы еле-еле добрались — живыми. Выехали чуть свет, а в Хабары — уже в сумерках. Хорошо, везли нас жители Хабаров. Дорогу знали.

Предназначенные нам избы стояли за высоким дощатым забором, въезд через ворота. Это самая окраина села, даже чуть в отдалении от других домов, у самого колка (так здесь называют березовую рощу). И во дворе тоже несколько берез. За высоким забором затишно. А может, буран стих? Изба открыта, у Кеммеров, их дом от нашего метров за тридцать, — тоже. Из труб — дымок. В избе протоплено и печка русская с просторной лежанкой приятно горячей. Нас ждали! Не было только электричества, не провели еще. Мы в тот вечер наскоро поели консервов, чаю попили и все на печь умостились.

А потом утро. Чистый сверкающий голубоватый снег. Высоченные, в инее, будто в кружевах, березы… От ворот, если прямо идти, видна сквозь переметы снежные широкая дорога со следами колес грузовиков. Идя по ней, минут через пять уже на улице оказываешься, по обе стороны которой за крашенным штакетником деревянные одноэтажные домики. А еще минут через десять в самом конце улицы — широкий бревенчатый мост через речку Бурлу и уже за мостом центр — небольшая, вся занесенная снегом площадь с двухэтажными, почерневшими от времени бревенчатыми строениями: почта, милиция, райком, гостиница и прочие казенные дома. А по эту сторону, совсем недалеко от моста — большое двухэтажное здание школы. Школа из кирпича. Вся местность красиво всхолмлена: горбы, ложбины. На самом высоком месте, за школой, огромное недостроенное здание клуба, вернее, дворца культуры.

Говорят, его уже двадцать лет строят, а он все не хочет стоять, стены проваливаются. Старухи местные, кряжистые, со спокойно-суровыми лицами, всегда крестятся, проходя мимо этого клуба: «Здесь раньше церковь стояла и было кладбище. А то, что стены у клуба рушатся, — милость Божия, чтобы молодежь не грешила, не плясала б на косточках своих же предков. Господь Хабары не покинул: в Бурле рыба, на озерах дичи полно, утки не переводятся, в колках грибы да ягоды. И богатые луга. Жители Хабаров скот держат…»

Мне на работу (Иве и Кеммерам тоже) совсем недалеко. За воротами направо, по самому краю березового колка тропинка прямиком идет до племстанции, что среди березок расположилась. А дальше та же тропинка приводит к длинному зданию из красного кирпича, которое поделили между собой Хабарское производственное управление и контора совхоза «Имени Анатолия».

Мое рабочее место одновременно и в племстанции, и в совхозе. Дело в том, что племстанция зональная, и я, директор ее, подчиняюсь только Барнаулу, но зависима и от совхоза «Анатолия»: корма для быков, лошади, постройки — все принадлежит совхозу. Из Барнаула — зарплата. А отчет писать надо и в краевую племстанцию, и в совхоз, и в ЦСУ. Бумаг хватает. Но самое главное — интересно!

Однако прежде чем приступить к работе, я повела свою дочу в школу. В Хабарской школе, в отличие от Табунов, гораздо больше учеников, в первом классе более тридцати человек учится, а сами классы и даже коридоры показались мне более светлыми и просторными, чем в школе прежней. А учительница, тоже молодая, очень приветливо нас встретила, похвалила Лену за отметки: у нее за две первые четверти, кроме чистописания, все пятерки, и повела в свой класс.

Директором на зональной племстанции

В первый же день своей работы собрала я всех подчиненных своих для знакомства: старший техник — напомаженная и фасонистая Фаина Калинина, жена главного агронома совхоза, с высшим образованием и, соответственно, свысока на всех смотрящая; техник Лариса Семенова, загорелая, с ровными белыми зубами, всегда открытыми в улыбке. У нее даже техникума нет, а только огромное прилежание, практика, исполнительность. Фаина Ларису шпыняет, а та все как должное принимает. Она и семя берет от быков, и полы моет, и посуда на ней, в общем, все. Фаина только квалифицированную работу исполняет: проверяет под микроскопом качество семени и записывает в журнал. А еще два бычатника: широколицый, с доброй улыбкой Федор и угрюмый, молчаливо-исполнительный Петр. Один из конюхов на совхозной конюшне, тщедушный добрый дядя Митя, тоже наш. Вот и весь персонал. Да, еще в конторе совхоза работает девушка, зоотехник-селекционер, тоже к племстанции относится, должна племенной учет вести, племенные карточки заполнять. Все это здесь в ужасно запущенном состоянии, хотя скот в совхозе считается племенным — швицкая порода. Мне предстоит возродить племядро, чтобы чистопородный ремонт получать. Хотя самое главное — продуктивность коров, а это, как известно, не только генетикой определяется, но и кормлением. «Молоко у коровы на языке».

Корма, имею в виду качественные, для быков приходится у совхоза буквально выдирать. Если самой не подсуетиться, то по заявке нашей вместо сена хорошего такой муры понавезут. А то еще яиц тухлых пришлют, морковь подгнившую. Удивляются потом, что «живчики», вместо того, чтобы резво бегать, на месте кружатся, трепыхаются. А время предвесеннее, и число заявок на семя быстро растет. Быкам работы много, не успевают как следует отдыхать. Самые лучшие производители отказываются работать, хотя получают в дополнение к основному рациону еще и свежие яйца. Чтобы как-то стимулировать производителей, бычатники меняют коровьи чучела. Ходил бык на черно-пестрое чучело, а потом вдруг уперся и не стал прыгать, Федор ему другое подставил, красно-пестрое, рога чуть покороче. И бык пошел. А есть у нас один «понимающий». На чучело вообще не идет. Для этих целей кастраты есть. Возбудится бык, прыгнет, а Лариса тут как тут с семяприемником. Бык отличный, семя хорошее у него. Один кастрат прискучит ему, выводят другого. «Природа разнообразия требует, смены…» — объясняет рассудительный бычатник Федор поведение своего подопечного. А у меня сразу же вопрос в голове: «А что, если и у человека так, у мужиков?.. Ведь они, как напьются, от животных поведением своим почти и не отличаются…»

А в управлении и в совхозе у мужиков снова отличный повод выпить: сообщили, что мы выпустили космическую ракету в сторону Луны. На борту автоматическая станция Луна-4 весом почти в полторы тонны. Через трое с половиной суток станция достигнет Луны. Как здорово, как интересно! Мы, наша страна — первые на Луне! Вот что значит социализм! Только зачем же так пить! Вон даже главбух чуть ли не на карачках выползает с работы. Да и наши, Иво и Саша Кеммер, тоже надрались, хороши-и.

Весна полным ходом идет. Бурла бурлит. Каждое почти утро, еще до работы, Иво рыбу приносит. Дает и Валентине Кеммер. Уха вкуснейшая получается. Иво говорит, что у Валентины Кеммер еще вкуснее, и что она вообще лучше меня хозяйка. Он часто стал у них бывать, особенно когда Саша в командировке. Гоню от себя плохие мысли. Знаю, что муж мой любит свою семью, меня. Однако ж застряли в голове у меня слова бычатника Федора: «Природа разнообразия требует, перемен…» Тут же, однако, себя успокаиваю: «Человек — господин над природой».

День Победы

Куда ни пойду — всюду пьянки. Морды потные. «Ну выпей, выпей, Григорьевна!» — пристают, аж противно. Однако же я никакого вкуса не нахожу ни в портвейне, ни в водке, а сухого здесь не бывает вообще, спросом не пользуется. И даже мои девчата на племстанции портвейн принесли. «Ну, хоть чуточку!» — уговаривают меня и Лариса, и Фаина. «За Победу», «за здоровье», потом «за счастье в семье», потом «за быков», потом уж и не знаю за что… Голова шальная, сердце в висках стучит… А Иво лишь к ночи приволокся. Ленуся нам приготовила макароны, супчик сварила картофельный. Смотрит на нас укоризненно, даже не балуется… А мы, как два дурака, пьянющие. Такая вокруг красотища: березовые веточки, будто зеленый шелк полощатся на ветерке, трава зазеленела на лугах, на полянках. И повсюду коровы на привязях, бычки, телята. Все радуются весне, солнышку. Вон, телята как взбрыкивают! И только мы, люди, будто слепые. Нас только спиртное веселит. Песни горланим. А завтра один перед другим хвастаться будем, кто сколько и чего одолел, как похмелился… Ужасно скучно здесь в праздники.

А уже через неделю управленцы сажали картошку. Наш участок, пять соток, рядом с Кеммерами. Земля распахана, сухая, когда только успела так высохнуть, ведь меньше месяца, как снега сошли. Говорят, по всему Алтаю сушь. У нас еще хорошо, трав много, речка рядом, а в районах за Славгородом, в Табунах и Кулунде уже пыльная буря прошла.

После посадки пошли всей компанией на речку. Пили, пели. Делала вид, что мне весело.

Решила серьезно готовиться в аспирантуру. Говорят, легче поступить, если сдать хоть один кандидатский. Решаю начать с философии: если сдать ее, то можно вступительный по истории партии не сдавать. Приобрела учебник по философии, тетрадь для конспектов, ручку… В ноябре-декабре Барнаульский политехнический институт экзамены принимает кандидатские по философии. Иво тоже готовится. Собственно, именно его считаю я годным к научной работе. На кафедре кормления когда-то часами корпел он с анализами, «переваривал» in vitro солому. А мне ужасно скучным это казалось. Мне нравилось непосредственно с животными работать.

И вот уже лето началось, месяца три со времени нашего приезда прошло — вызвали нас в районную милицию к самому начальнику. Срочно! Сидит он один в большом кабинете за огромным столом. Лицо щекастое, лоб — до самой макушки, да еще подбородок двойной. Глазки маленькие, а взглядом так аж прокалывают. «Вы чехи?» — «Мы чехи». И вдруг он ка-ак вызверится: «Кто вам разрешил сюда приехать? Как вы смели?!» — «А мы не сами, нас переводом». — «Что-о? Я покажу вам „переводы“. Я вас переведу! Вы — иностранцы. На ваш перевод сюда разрешение должно быть от краевого ОВИРа! Марш обратно в Табуны!! Немедленно!» Тут меня проняло. Это ж в какое время мы живем, думаю.

«Но я же советская гражданка. Вот паспорт, — начальник (он что ли на самом деле меня чешкой считал?) озадаченно смотрел на мой паспорт, а я продолжала: В Табуны мы не поедем. А если…, так в Барнаул, в ОВИР и в аспирантуру». Начальник сразу осел, закакал: «Как это, как это? Можете в ОВИР не ездить. Я уже донесение послал, чтобы вам разрешили. Ваш начальник, Елисеев, просил за вас, да еще и директор совхоза Гниломедов поручился. Словом, оставайтесь. Но запомните: надумаете переезжать — сначала ко мне! Сообщите заранее».

Интересно, что ни Елисеев, ни Гниломедов нам даже намеком ничего не сказали. Впрочем, и мы об этом вызове никому не похвалились. Зато решили серьезно готовиться к экзаменам по философии.

У «змеев зеленоглазых»

С кормами для быков — труба. Главное, сено почти закончилось. А до нового — еще далеко. Сама облазила в совхозе все укромные местечки, где бы могло еще быть сено. Нету. Что делать?!

И тут в лабораторию заходит Фаинин муж, главный агроном совхоза Калинин Владимир. Фая радостно к нему кинулась: «Володя!» — а он как-то сухо с нею обошелся, мол, надо сдерживать эмоции, и сказал, что идет по делу к директору племстанции, т. е. ко мне. Статный, сухощавый, с прямым тонким носом, тонкими губами, с бледным лицом и стрижеными усиками, он казался мне похожим на белогвардейского офицера (из кино), держался очень прямо и даже высокомерно. Мне такие не особо нравятся. Но сегодня он с приятной вестью: сено отыскал для нас!

«У змеев зеленоглазых есть! Ни директору, ни мне от них не отломится. Всё так запрятано: вся деревня — родня, староверы. Но управляющий хороший, любит женщин интересных, — и на меня глянул. — Поговорите с ним, попросите… Может быть, вам и даст».

Утром запрягаю самую резвую рыжую с белой проточиной кобылу Диану. Еду к «змеям зеленоглазым». Так здесь любя прозывают жителей Коротоякского отделения совхоза «Им. Анатолия». Деревня их находится километров за семь от железнодорожной станции Коротояк, а земли — луга пойменные по Бурле, да опушки лесные, да леса. До станции Коротояк от Хабаров почти пятьдесят километров. Поэтому выехала рано. Дорога почти сплошь вдоль березовых колков, светлая, приятная, а когда через поле — то засуха чувствовалась. Пшеница вся «горела», еще в колос не выйдя. А у «зеленоглазых» все зеленеет. Даже и пшеница. Деревню со всех сторон зеленые березовые колки обступили. Избы ладные, бревенчатые, с крылечками, с деревянными кружевами вокруг окон. И много детей. Бегут ко мне: «Здравствуй, тетя! — кричат и уже в коляску налезли. — Покатай!» Покатили до их конторы. Там управляющего застала. Тоже, как и все здесь, круглолицый, серые с зеленцою глаза, ровные белые зубы. Удивился, что я так рано. Из Хабаров к ним лишь к обеду успевают приехать, а нынче утро еще. Велит лошадь мою рассупонить, овса дать. Мне чаю предлагает. «Или, может, водочки?» — «Ни чаю, ни водочки… А вот сенца бы!» — и улыбаюсь ему на его улыбку в ответ. Враз посерьезнел. «Тоже и Вы просить?! Все просят у нас! Как будто у нас припасено…» — «А разве нет? У таких-то хозяев! Ох, и красиво же у вас!» — «А вы откуда?» — «Из Хабаров. Директор племстанции», — и скорее рассказываю о наших великолепных племенных быках, от которых семя и коротоякским коровам идет.

«Да уж мы за это семя ваше столько сена отдали совхозу, что на три племстанции хватило бы. Они, Гниломедов этот, его телятам скормили. Сами-то для телят не напасли». — «Я никому не отдам, только для быков», — говорю и смотрю прямо в глаза его «змеиные». — «Да нет у нас ничего». — «По глазам вижу: есть!» — «Что-то я вас раньше в Хабарах не встречал. Откуда приехали?» — «Из Табунов. А в Табуны из Чехии». — «Да-а-а?» — Он так чистосердечно удивился, даже заулыбался. — «Муж у меня чех». Смотрит на меня своими теперь уж вовсе зелеными глазами и вдруг запевает: «На на-ас напали злые чехи- и…» — «Чего-о?»

А он петь продолжает. С улыбкой поет, а песня-то жуткая: злые чехи убили отца, мать, село родное спалили.

«Да быть такого не может. Чехи никогда не были жестокими, фашистами», — я, волнуясь и даже забыв, зачем приехала, стала о чехах рассказывать, о том, что меня у них сразу поразило: даже мальчишки там не дерутся. Уж более миролюбивых людей, наверное, и нет.

«Ладно, ишь, рассамоварилась. Я тоже чехам симпатизирую. Наших в Праге во встречали как! Тут в Сибири, рассказывали, по ним бабы сохли. В гражданскую дело было. После, как ушли, чешата сероглазые рождались… Но кто-то, видать, из них напаскудил, песня-то народная…» И чуть помолчав, сказал: «Однако ж сена для быков я тебе дам!»

Пообещал завтра же прислать целую машину. Но чтобы досталось только быкам.

Машина от «зеленоглазых змеев» пришла на следующий день, уже почти в обеденный перерыв. Рядом с шофером сам управляющий Василь Петрович. Он, пока наши бычатники перекладывали сено, посмотрел наших быков. Потом обрадованные девчата (на обед не пошли даже) охотно показали ему живчиков от разных быков. «Ну, скорость! Как звери!» — удивлялся. Я, чтобы его как-то развлечь, рассказала, что знала, из истории искусственного осеменения: «Когда в первый раз увидели их (живчиков), они — а это были изобретатель микроскопа Антони ван Левенгук и студент-медик, принесший голландскому натуралисту пробирку с человеческой спермой, — воскликнули: „Какое огромное количество зверьков!“ Это было в середине семнадцатого века…» Василь Петрович слушал, смотрел в глаза, улыбался. Фаина с Ларисой хлопотали с чаем. Наконец явились бычатники. Разгрузили. Василь Петрович подал руку: «Теперь когда встретимся?» — и в глаза глядит. А я дурочкой невинной прикинулась, будто не понимаю его кобелиного взгляда. «Теперь, наверное, надолго хватит. Будем экономить», — говорю серьезно, а сама чувствую: вот-вот меня смехом взорвет. Давлю его в себе. Управляющий, видно, понял. Пожал руку, усмехнулся братски и пошел к своей машине. Мы все ему вслед проорали: «Спа-си-и-бо!»

Засуха и сброс скота и… Валентина Терешкова — прямиком из космоса

Сушь. Земля потрескавшаяся жаром пышет. Пшеница чахлая, редкая, колоса почти не дала. И кукуруза совсем крохотная, при земле вся в пылюке. Если б дожди пошли, еще бы отросла. Вся ведь на нее надежда! Директор совхоза позвал меня к себе на совещание: «Помоги, Григорьевна, скот отобрать, коров хороших, телок, чтобы племядро не потерять. Бракованных, у нас их полно, будем на мясокомбинат возить. Крайком разрешил сброс скота». Пластаюсь на фермах, отбирая скот для передержки в Горном Алтае и для сдачи на мясокомбинат…

А в космосе первая женщина-космонавт. Наша! Валентина Владимировна Терешкова. Очень приятное, даже красивое русское лицо, короткая стрижка, еще не замужем, она с тридцать седьмого года. Работала текстильщицей, а в ярославском аэроклубе занималась парашютным спортом, потом поступила в школу космонавтов и сейчас звание — младший лейтенант. Отец на фронте погиб, мать на пенсии, брат — шофер, сестра есть.

Я рада, что наконец-то и женщина летает. И чуточку завидую: вот бы мне!

А на третий день безумно радостная новость: Валентина Терешкова приземлилась прямо на территории нашего управления, всего в нескольких десятках километров от Хабаров.

В управление звонили. И наши выехали уже: Елисеев, Калинин, Яков Кузьмич — зоотехник и Настасья Тихоновна — огородница… Повезли молока, картошки толченой, огурчиков соленых, котлеток свиных… А следом директор совхоза на своем газике дунул. Взял своих домашних. Прихватили грибочков, пирожков разных, что жена испекла. А я в это время на ферме торчала. А как узнала — бегаю по территории гаража: с кем поехать можно? Но машины все в разгоне, а завгар, наверное, и сам встречать махнул. Впрочем, может, еще увижу! Кто-то пустил слух, что, мол, сюда ее, в Хабары, привезут, надо ж человеку помыться, культурно отдохнуть… Потому что там ближайшая к ней деревня — вся под немецкими переселенцами. Туда нельзя. Это счастье, что именно русский парень видел корабль, примчался туда. А первым подошел местный чабан, овечек пас. Валентина сначала настороженно что-то в руках держала, издалека спросила: «Где я?» И только услыхав, что это север Алтайского края Хабарского зонального управления, вернулась в свой корабль и что-то там отключила, потому что наконец стало тихо. Была Валентина ужасно бледная, растрепанная, без сил опустилась рядом с поблескивающей сквозь черноту круглой махиной и попросила чего-нибудь попить.

Попила квасу и поела картошки. А потом еще и молока парного.

«А если б ей по-немецки ответили? Или на ломаном русском?» — задавались вопросами хабарские управленцы…

Через несколько часов, уже вечером, по радио торжественно объявили: «Говорит Москва… „Восток-6“ совершил мягкую посадку на расчетном сорок девятом витке, шестьсот двадцать километров северо-восточнее Караганды. Вслед за этим на восемьдесят втором витке приземлился „Восток-5“, пятьсот сорок километров северо-западнее Караганды. Оба на одной расчетной широте — пятьдесят три градуса… В местах приземления героев-космонавтов встретили группы обеспечения посадки — друзья, врачи, журналисты… Оба космонавта чувствуют себя хорошо». Мы-то теперь знаем, кто встретил Валентину, и как она себя чувствовала на самом деле. Да, женщина действительно героическая. Но если судить по сообщениям радио, то все легко было, полет и приземление — интересная прогулка в космос. Зачем врут?

Валентина Терешкова приземлилась (фото из интернета)

Памятник Валентине Терешковой на месте приземления, Алтайский край (фото из интернета)

На собственной картошке

И снова всем управлением на своей картошке. Все с тяпками, с узелками. Сорняков почти нет, но и картошка чахлая. Кусты будто прилепились своими пропыленными листьями к земле, не в силах подняться. Прорыхлили, окучили, земля иссохшая, как пепел. Только в колке, что у самой речки, зеленела травка и густо цвела лесная земляника…

Сели кто где под березками. Поели каждый своей семьей, а потом постепенно в компании собрались. Мы — с Кеммерами, с Кузьмичом и женой его Натальей Васильевной и с девчатами, которые напротив зоотехнического кабинета работают — Змановской и Руденко. Все полуголые. Змановская Лида и Рая — стриженные, тощеватые. Лида еще и маленького росточка. Обе похвалялись модными купальничками, торчащими, будто у девочек, грудями, «козами», как называл эту часть женского тела Кузьмич. Все радовались, пели песни. Кто-то сказал, что сейчас Москва встречает героев космоса. Пили за космонавтов, «ура!» кричали… А мне было как-то муторно, неуютно в душе. Меня уговаривали выпить, и больше всех сам Иво. А мне почему-то, может, из упрямства, не хотелось. Ленусь будто поняла меня. Она с такими же по возрасту мальчишками в догонялки играла. Вдруг как разбежится, прямиком в нашу «кучу» врезалась, рюмки все опрокинулись, бац — и бутылка открытая покатилась. Иво вскочил, злой. У девчат лица тоже недобрые. Я поднялась и бегом за Леной. «Сейчас я тебе дам!» — кричу. За деревьями она сама остановилась, подставилась. Я делаю вид, что луплю, а она, тоже, наверное, для виду, орет изо всех сил. А потом даю шлепка по-настоящему и прошу, чтобы не баловалась. Возвращаюсь в компанию. Кузьмича с женой и Кеммеров уже нет, а Иво с девчатами сидит, меня ждет. Снова бутылочку открыли. «Я не буду», — говорю уже резко. Плевать, что подумают обо мне эти две. Иво брови нахмурил. Смотрит в сторону, где Лена играет с ребятами. И девчата в ту же сторону глянули. «А она совсем даже не плачет, будто и не получила», — вдруг заметила Змановская. «А ты бы хотела, чтобы плакала», — зло подумалось мне. «Она у нас никогда не плачет! — хвалясь, заметил Иво и ко мне снова: Ну, давай за нашего ребенка, за Лену выпьем!»

Домой приехали уже вечером. Ужасно хотелось спать, но я себя заставила сесть и положенные пять страниц учебника законспектировать…

Надвигается бескормица, штурмуем сбрасывание поголовья

Вызвал Елисеев. Сказал, что нужно помочь совхозу. Главный зоотехник Адарченко молодой, но какой-то сонный. И выпить любит. (А кто здесь не любит?) А надо спасать скот. Часть, ядро самое, переправить на отгонные пастбища в Горный Алтай. Остальным — поголовью маточному — передержка на тех кормах, что есть. Камыш будем заготавливать, сучья. Свиней, кроме лучших свиноматок, сдавать немедленно, чтобы корма не ели. Надо с мясокомбинатом договориться, определить сдаточные дни…

Сегодня же заказываю у завгара машину в Славгород. Мужику, наверное, за пятьдесят уже, рассудительный, шоферы его слушаются беспрекословно, потому что, говорят, у него нету любимчиков, равные все. Мне он говорит, что газика — везти меня — у него нету, он и сам на грузовой едет, если надо, но пятитонку гонять порожняком не будет, грузи, мол, поросятами, их все равно сдавать.

Еду на мясокомбинат в Славгород. В кузове поросята разнокалиберные, в основном килограммов по семьдесят, высоконогие, с длинными (небось, уже годовалые) мордами. Чем ближе к Славгороду, тем жестче засуха. За Знаменской ровное, как в Табунах, поле, редкая низкая пшеница. Тяжелые тучи на горизонте. Вскоре и все небо становится темным. Неужели дождик?!

В лобовое стекло вдруг жахнуло песком. Стемнело, будто сумерки. «Пыльная буря», — определил шофер и остановил машину. Внезапно началась, но и быстро умчалась. Машина вся в песке, в пылюке. Даже в кабине, в закрытой, пыли полно. В Славгород к мясокомбинату приезжаем в обеденный перерыв. Нахожу приемщика, чтобы договориться о днях и прошу, чтобы одну машину сейчас приняли, привезла. Не возражает, сдавайте, но в порядке очереди. Шофер мой уже встал, вернее, узнал, за кем, и уже по-свойски присел в карты играть. Порядок здесь, оказывается, железный — живая очередь. Запись — это для начальства, а они, шоферы — люди. Сунешься без очереди — «получишь — не встанешь». «Сколько ж нам дожидаться?» — «Раньше, чем к вечеру завтрашнего дня, и не думайте». — «Но ведь животные не поены, не кормлены…» — «Ведерко есть? Носите, носите, вон колонка!» Сначала мы их веничком побрызгали, чтобы не угорели. Потом стали поить. Нашлось и корыто. Первую порцию воды опрокинули хрюши, так что с кузова закапало вонючим. Потом стали пить, как насосы. Таскали и таскали им воду. Наконец улеглись. Теперь не подохнут. Я подумала, что уж если быть здесь до завтра, то можно и не одну машину сдать. Побежала на почту звонить Гниломедову, пусть этот Адарченко пригонит с утра машины четыре.

Ночевали в Доме колхозника, я в отдельной комнатке наверху, а шофер в общей на первом этаже. Коечка с железной сеткой, лежишь, как в гамаке. Наутро аж все ломило после такой кровати, и голова болела. Однако день все равно радостный, потому что из совхоза прибыло еще полных три машины с поросятами. Я все четыре сдала. На ферме остались только свиноматки и малые поросята. Но еще полно крупного рогатого. Еще ездить и ездить в этот Славгород.

Лагеря… Семейные заботы и радости

Отправили в пионерлагерь свою доченьку. Детей везли двумя автобусами от конторы совхоза «Им. Анатолия». Лагерь находится на территории совхоза вблизи старинного села Утянка, в живописном месте на реке Бурле. Песочек, сосны, чистая вода в реке, где водятся рыба и раки. Кормят в этом лагере хорошо: свежайшие молочные продукты со своего же совхозного молочного завода в Утянке.

А вечером Саша Кеммер принес почитать малюсенькую книжечку, всю залистанную, несмотря на то что совсем недавно вышла: А. Солженицын — «Один день Ивана Денисовича». Тоже про лагерь, но совсем не пионерский… Лагерь энкавэдэшный, где в суровых северных краях вдали от цивилизации люди, наделенные властью, мучают других людей, безвинных, которых объявили врагами народа… Герой повести — простой русский мужик, работящий и покладистый, который вообще не понял, за что его упекли, привыкший, однако, терпеть, безропотно переносит все тяготы лагерной жизни, не вступая в пререкания с лагерным начальством. Он терпит, как и весь наш русский народ. А протестовать бесполезно. Кавторанг, тоже из этой книги персонаж, прошел фронт и страшные немецкие лагеря. Выжил, сохранив душевную чистоту и стойкость. Но в отечественном лагере для врагов народа шанса выжить у него практически нет…

Книга опрокинула все наши с Ивой взгляды. Стало даже стыдно за себя, за свое восхищенное отношение к строительству коммунизма. Да возможен ли он вообще, этот коммунизм? И верно ли мы к нему топаем, губя тысячи и миллионы невинных людей?! А заодно и страну нашу. И сделалось очень муторно на душе, когда мы поняли, что к этой сладкой мечте человечества мы не придем еще долго-долго… И придем ли вообще?

А на работе снова авралим. На этот раз коров отправляем не в Горный Алтай, а в Новосибирскую область. Все же самых лучших мы пока оставляем. Держим их на лесных пастбищах. На зиму заготавливаем камыш и веточный корм. И среди всего этого аврала и мутоты душевной вдруг очень радостная весть: к нам Бабочка приезжает со Славиком!

Выпросила у Гниломедова его уазик с шофером. Встретила их в Коротояке. Они к нам на все лето!

Бабушка Мария Петровна Филипович

На целине. В центре — жена начальника Хабарского управления Елисеева с сыном (слева) и Леночкой Птак (справа). Во втором ряду (слева направо): брат Эльвиры Ярослав Кулаков, Эльвира и техник племстанции Лариса с племянником. Хабары, 1963 г.

Бабочке у нас очень понравилось. Говорит, что для нее такая сухая погода — санаторий. Сразу же нашла себе работу: что-то зашить, заштопать, приготовить. А Славик увязался со мной на работу, потому что играть ему не с кем: за пионерами в лагерь, где Лена отдыхает, поедут только через пять дней.

Сижу в лаборатории племстанции, заполняю журнал (Фаина в отпуске). Вдруг появляется в дверях шофер. Знакомое лицо: вез нас из Табунов сюда. А за ним, из-под его руки — родная, радостно смеющаяся рожица. «Ленусь! Ты же в лагере! Еще четыре дня осталось!» Она молча опустила головку с густыми темно-каштановыми волосами. «Вши у нее, — сказал шофер, — попросили меня отвезти помыться!». И верно, все волосы в гнидах и, наверное, полно живых. А на руках и ногах цыпки. Оказалось, она бежала из лагеря, и не одна, а с подружкой, внучкой главбуха. Шофер их подобрал на дороге. Та девочка уже дома, и уже в лагерь позвонили, чтобы не искали… Ура! Как здорово! Мчимся домой. Лена сразу же «клещом» Бабовичке на шею, Славке тычка в бок. И завертелось: голову — в керосин, руки, ноги — в мыльную воду, а потом питательным кремом. Всем этим Бабушка командует. Частым гребешком чешет уже промытую правнучкину голову и не перестает удивляться: «Сколько же их! На такой красивой головке!»

«Цека цекой, а голова — свой»

Сегодня на планерке у Гниломедова был председатель райисполкома Ишутин. Говорили о предстоящей очень трудной зимовке. Ишутин за то, чтобы как можно больше скота оставить в своем же районе на передержку, т. е. попросту раздать коров, телок, свиноматок в личные хозяйства.

— Так ведь было постановление, запрещающее держать скот в личном пользовании… Говорят, что на совещании секретарей парткомов и начальников производственных управлений России Хрущев вопил о недопустимости содержания собственных коров.

— А мы их и не будем считать собственными. Они же совхозные! На передержке у людей. Совхозные коровы! Ну, а молочко — тех, кто кормить будет. Теленочек тоже. То есть теленочек тоже наш, совхозный, но совхоз деньги сперва за него заплатит хозяину.

— А статотчетность? А…

— А до Москвы далеко! — сказал вдруг повеселевший Ишутин, — казахи, вон, говорят: цека цекой, а голова — свой.

Все с его предложением согласились.

Бродячие «шкелеты»

«Неужели ты и сегодня уедешь со скотом?! — вопрошает Бабушка. — У тебя ведь день рождения, 29 лет!» Бабушка печет любимый пирог с повидлом, но есть я буду его только поздно вечером. А с утра еду на мясокомбинат, сегодня наш день сдавать коров. Отощалые, ребра торчат. Чтобы не ревели в коровниках, пускаем их на волю. Гоняем на луга к Бурле. Они там всю травку приели, аж к самой земле. Кустики стали объедать, будто козы. Уж скорее бы сдать всех бракованных. Тем, что останутся, заготавливаем корма в Горном Алтае. Целая бригада выехала туда косить травы. Чем ближе к Славгороду, тем круче засуха. По пшеничным полям (пшеница лишь кое-где, отдельными растениями, так что поле напоминает лысую голову с отдельными волосинами) бродят одинокие исхудалые коровы. «Шкелеты» — называет их шофер. Должно быть это коровы частников, потому что совхозных в пшеничные поля не выпускают. Они ревмя ревут над пустыми кормушками в коровниках. Там, за Славгородом, в перепаханных полях бывших степей Кулундинских — сущая беда. Земля, где пшеницу сеяли да где кукурузу выращивали, в пыль превратилась от сухих ветродуев. Она, раскаленная солнцем и ничем не удерживаемая, поднимается черными тучами, а потом обрушивается на землю пыльными дождями и вихрями. А росли бы травы многолетние, держали б они почву, не дали бы ей тучей над землею подняться! Об этом уже многие говорят…

Сдала все шесть машин. Обратно ехала с дядей Митей, из всех он — самый старший и веселый. Всю дорогу смешные жизненные случаи рассказывал.

Впрочем, сами по себе эти случаи вовсе и не радостные, скорее наоборот. Например, телок единственные «путные» брюки изжевал, а надо было в гости идти… Сынок Вася, пять лет отроду, решил гитару папину превратить в салазки-ледянку… Настя, жена, принесла из погреба миску огурчиков, один к одному, хрустящие, вкусные, все почти под водочку схрумкали, а потом вдруг, уже со дна миски, попался гостю какой-то не такой огурец. Мягкий какой-то. Стал жевать, весь почти съел-проглотил, только корешочек у огурца чересчур длинный. Глядь, а это — хвост мышиный…

«Темно, жили-то без электричества, вот и детей столько. Аж восемь человек!» Как он обо всем этом рассказывал — не передать. Хохотала всю дорогу…

Вечером справляли день рождения. Очень вкусный пирог получился у Бабушки. А Иво принес рыбки с ближнего озера. И сварили чудесную уху.

Начало августа, а мы копаем картошку, потому что кусты все не только завяли, но уже и совершенно высохли на солнце. Клубеньки как горох. Все равно копаем, будем в мундирах варить. Всего получилось чуть больше половины мешка, а сажали целый. И так у всех.

А небо на горизонте — темно-бурое, словно перед грозой, но мы уже и не надеемся на дождик. Такое каждый день. Сначала нахмурится, темно станет, потом ветрище засвистит, закрутит столбом пыляку, кинет ее куда попало и все постепенно снова прояснится… Однажды даже молния с громом были. Дождем пахло. И действительно, несколько тяжелых капель упало мне на ладонь. Но даже пыль не прибило…

В магазинах совершенно исчезли мука, макароны, рожки. Есть только горох. Решили хоть его запасти на зиму: купили целых двадцать килограммов. Для этого несколько раз бегали в магазин, потому что давали по два кило в руки. Чтобы больше «рук» было, пошла с ребятами: Лена, Славик и две подружки Ленины. А муки, говорят, нету и в Барнауле. Зато навалом везде мяса: говядина, свинина, баранина… Все не в меру костистое. Зато много и можно купить.

И вот уже конец лета, и Бабочка моя со Славиком собираются уезжать. Время быстро прошло. Даже не наговорились. С Бабушкой у нас так уютно было! Лена со Славиком хорошо играли, много бегали. Славик загорел и немного, кажется, осунулся.

Снова машину заказала, повезу их на станцию в Коротояк, хотя опять надо было ехать на мясокомбинат…

Инструктор из крайкома о международной напряженности и «формальных генетиках»

Уборочную в этом году быстро завершили, и можно было приступать к повышению идеологического уровня трудящихся. Лектор из крайкома собрал всех специалистов управления. Сидели в конференц-зале. Сначала о международном положении рассказал. Оно напряженное. В Китае нас критикуют за подписание договора о запрещении ядерного оружия. Мао, их царь и Бог, говорит, что ради победы коммунизма мир может пожертвовать несколькими десятками миллионов. Но если даже и треть погибнет — не беда. Зато кто живой останется, будет жить при коммунизме. Европа, конечно, от высказываний таких на дыбы. В Чехословакии, например, всего-то около десяти миллионов…

Потом говорил об идеологической работе. Где она ведется, там нет пережитков прошлого — личных хозяйств, этих гирь на наших ногах. Самое главное в идеологическом воспитании — показать роль передовиков. Народу нужны маяки. А потом перекинулся на науку — доказывал, что условия жизни являются ведущими в развитии органического мира. «Сейчас, когда заокеанские акулы нам угрожают войной, снова поднялись темные силы, сторонники мракобесия, которых еще в сорок восьмом году заклеймили. Эти мракобесы — формальные генетики. Оказывается, не всех тогда их вывели. В журнале „Нева“ статья появилась хвалебная в их адрес. Президент ВАСХНИЛ Ольшанский уже выступил с разоблачением (статья в „Сельской жизни“ от 16 августа). Мы все должны дать отпор этим генетикам», — призвал нас всех крайкомовский лектор. Потом он, сделав паузу, отпил водички из приготовленного стакана и, победно оглядев зал, спросил, нет ли вопросов.

Все молчали. Тогда поднялся агроном Калинин и сказал, что от имени всех совхозных специалистов благодарит лектора и что, к сожалению, не пришлось ему видеть живого генетика, хоть одного. Их нет у нас в Алтайском крае, перевели всех. Жаль, он бы задал ему перцу. Все заулыбались, захлопали Калинину. Лектор тоже. До него не дошло, о чем говорил наш агроном, которого, кстати сказать, не раз шпыняли за многолетние травы. Теперь, после пыльных бурь, авось да поймут, где правда. Впрочем, надо знать Калинина, чтобы понять его шуточки.

«Ваш ребенок неуправляем»

Лену учительница очень хвалила, даже называла сказочницей. И почти по всем предметам ставила ей отлично, как, впрочем, и многим другим ее одноклассникам…

В школе, однако, ждал нас неприятный сюрприз: детей и пришедших с ними родителей ожидала другая учительница: средних лет, с бледным педагогическим лицом, с укоризненным взглядом больших серых глаз. Она зябко куталась в большой цветастый платок и, отчетливо выговаривая слова, сетовала на доставшийся ей класс «испорченных» детей от «неумелой и недозрелой» учительницы. «Вы только представьте себе, в журнале одни „хорошо“ и „отлично“, а дети даже вести себя не умеют: бегают, прыгают, кричат. А еще и дерзят некоторые. Ну ничего, у меня они эти пятерки просто так не получат: работать заставлю!» Детки, они уже сидели за партами, открыли рты, молча стояли, как пришибленные, родители и только сидевшая рядом с учительницей пожилая завуч согласно кивала головой с аккуратным строгим кренделем седеющих волос на затылке. А потом она виноватым голосом стала «признаваться», что это и ее упущение: доверяла молодой кадре, которая очень хорошо, что уехала из Хабаров, и теперь избалованные ею дети в хороших руках.

У дочи моей проблемы со школой начались чуть ли не с первого дня. Ее сразу же пересадили за первую парту с наказом не вертеться. Потом пошло-поехало: в дневнике сплошняком трояки и двойки, а потом и вызовы в школу родителей…

Выпей, Григорьевна!

Только октябрь, а уже морозы шпарят, да еще и с ветерком. Снегу намело. Однажды буранило. Ленуся, когда из школы возвращалась, чуть мимо нашего забора не прошла. Вернее, уже прошла, а потом слышит, совсем рядом собака лает, та, что у нас во дворе живет, пошла на лай и на забор наткнулась. Так, держась досок, дошла до самых ворот. А на другой день — тихо, но морозище. Кобылка моя вся в инее. Была на дальнем скотном в Утянке. Приехала замерзшая. Вдруг вижу: в погреб совхозный, где овощи хранятся и соления разные, открыта дверца. Погреб с племстанцией и с конюшней рядом. Я лошадь конюху передала и в погреб, глянуть, с чего это дверь открыта. А там, оказывается, начальство совхозное — главбух, завгар, замдиректора… В руках бутылку с водкой держат. Увидали меня, давай, как всегда, приставать: «Выпей, Григорьевна!» — «Ладно, налейте». Попробовала, а это совсем и не водка. Совершенно не жжет. Вот, думаю, набрались, не могут отличить водку от воды. «Вода» мне вкусной показалась. Выпила весь стакан. И еще попросила. А потом думаю: допить бутылку надо, чтобы не узнали, что я воду пила. Пусть думают, что водку… Половинку стаканчика — остатки из бутылки — я следом за вторым стаканом выпила. И хорошо мне сделалось, тепло, душевно. Села. Беру закусочку: огурчики, помидорчики. Блаженствую. А потом поднимаю глаза, вижу три морды постные: бутылочку-то я у них тю-тю. «До свидания, Григорьевна», — говорят. И уходят. Все с сумочками пошли. Смотрю, и мне сумочку собирают: «Огурчиков положить?» — «Клади». — «Помидорчиков?» — «Клади». — «Перчику?» — «Давай». — «Ну, уж всё вам положила, полная сумочка, подымайся, Григорьевна». Еле поднялась. Выгреблась наверх. И вот иду я мимо племфермы, сумочку несу — она меня к самой земле тянет. Тогда землю вижу близко-близко. А потом я эту сумочку вверх тащу и вижу верхушки берез и небо. А потом сумка снова меня притягивает к земле, и я снова ее наверх.

И так до самого дома: кто кого перетянет, то землю близко-близко вижу, то небо.

Дома скорей легла в постель, потому что не стоялось. И всё бы нормально, только сердце свое слышу в висках. Леночка пришла из школы. Сказала ей, что заболела я, голова болит. Она сготовила поесть, чаю дала. А Иво — хорошо, в командировке. А наутро чувствую, авторитет мой вырос у конторского начальства. Сегодня в перерыв экономист принес водки, как всегда приставать стал сначала ко мне: «Выпей, Григорьевна!» Тут на него завгар налетел: «Что ты, что ты. Не уговаривай. Значит, не хочет!» — и скорее к делу, подставляют свои стаканы.

«Любую машину, в любое время, Григорьевна, только скажи! — клянется добрый душою и грузный телом завгар. — Ты — наша теперь, сибирячка». Тут же, пользуясь его расположением, прошу на завтра машину дать, съездить в Коротояк, к «зеленоглазым».

Заготовки на зиму личные

Срочно распродаем оставшееся свинопоголовье — маток и маленьких поросяток. От покупателей отбою нет. Приезжают из дальних деревень. Свиноматок в личном пользовании не дозволено иметь, поэтому оформляем, как на убой, а люди берут держать. Ну и, конечно, маленьких поросят для откорма берут. Значит, у людей все же есть запасы кормов. «Сибиряки без этого не живут», — объясняют мне местные. Тоже решаем сделать запас, купить свиноматку и на всю зиму наделать пельменей.

Наши мужики конторские — главбух, экономист, нормировщик, завгар и еще кто-то из райисполкома — попросили меня выбрать им по свиноматке, какие получше. У нас на ферме их еще более сотни, но попробуй отыщи неотощалых. С помощью бригадирши нашла всего трех более-менее упитанных, каждая килограммов по двести. Но кого с «таком» оставить? Решил завгар: свиноматок возьмем я, он и главбух, остальным скажем — пусть сами выберут среди «головастиков». У истощенных маток особенно выделяются головы: огромные, с длиннющими рылами.

Мы свою свинью повезли вместе с завгаровской на их подворье. Встретила нас Маруся, жена завгара. Ей уже за сорок, как и супругу, но статная, с крепкой костью, с душевным взглядом красивого русского лица. В доме она полная хозяйка. Завгар, рыкающий на шоферов, рядом со своей Марусей — послушный кутенок, только и ожидающий, как бы хозяюшке потрафить. У Маруси, как будто бы она только и ждала гостей, сразу же нарисовалась вкуснота на столе: соленые огурчики с помидорчиками, селедочка с картошкой, пироги и целый жбан свежей браги. Она все уверяла нас, что брага у нее, будто квас, только лучше. Мы пробовали и пробовали бражку, и чем больше, тем все вкуснее она казалась. Сидеть было очень приятно. В сарае мужики разделывали туши свиней. И вот уже появилось жаркое. А потом, наевшись, мы все (было нас человек восемь) лепили пельмени и носили их на мороз.

Маруся при этом не переставала нас убеждать, что эти пельмени вовсе не пельмени, поэтому сделали каждому лишь по ведерной сумочке, а не мешки, как это принято. Настоящие пельмени — это когда помимо свинины еще и говядина, и обязательно хоть немного баранинки. Решили, что для приготовления «настоящих» еще соберемся, когда купим у «зеленоглазых» по баранчику. Главбух и завгар «зеленоглазыми» восхищаются: «Дружные, как евреи. И всё шебутятся, всё что-то ладят. Всё у них есть и всегда, для себя и для других даже, если надо срочно помочь. А по бумагам — всё чисто-гладко: скот личный давно по распоряжению райкома Хабарского совхозу посдавали и теперь держат на своих подворьях только совхозную живность. И аж ломятся у всех подворья. А кормят — «ничем». В отделении Коротоякском,. как и во всех других, «нет кормов». А молока с «ничего» за весь совхоз продают государству. И шерсть продают, хотя овечек тоже «нет». В райкоме было зашебуршились, хотели разоблачить, уличить в частно-собственничестве. Послали контроль. Тот, однако, ничего не нашел и вернулся лишь на вторые сутки сильно нетрезвым. А потом Ишутин парткомовских успокоил: сами же рапортовать станете, что по молоку план выполняем! Так и оставили в покое «змеев зеленоглазых».

Последнюю партию пельмешков кинули в котел, и уже они всплыли. Со сметанкой, с грибочками, с бражкой — до чего же вкусны! Животы уж трещали. А мы решили еще наделать и сварить. И снова слопали всё. Словом, пировали от души. Когда собрались домой, уже ночь была. Завгар «запряг» полуторку и повез нас на наш хутор. Думали, не доедем: бросало машину, словно пьяницу, и трясло на каждой кочке. Доехали. Вылезли мы с Ивой, зашли в свои ворота, видим, свет у нас, Ленусь, видно, ждет… А мы во дворе у своего дома схватились оба за березку, чтобы не упасть… А на небе звезды сквозь веточки березовые. Совсем близко звезды, вот, кажется, залезь на дерево и собирай их меж веточек…

Лена уже спала, или делала вид, что спит. А назавтра снова ехать на мясокомбинат, везти отбракованных свиноматок сдавать…

А по радио передают свадьбу. Бракосочетались Валентина Терешкова и Андриан Николаев. На свадьбе космонавты и Хрущев. Все наши женщины завидуют им: богатые! Небось, подарков надают. Машину купят. А некоторые сокрушались за них: что-то не больно веселы молодые. Свадьба-то, поди, дорогая, платить-то им сколько! — «Всё Хрущев платит, он — отец посаженный, его и денежки».

Глава 9. БОЛЬШАЯ ХИМИЯ И ЛЮДИ АЛТАЯ

Большая химия

Каждый день во всех газетах и по радио стали говорить «о большой химии» в сельском хозяйстве. Даже пленум ЦК партии готовится по вопросам химии. Мы с Ивой очень рады; наконец то! В Чехословакии давно уже перешли на комбикорма с биологически активными добавками: витаминами, микроэлементами… Делают отдельно для цыплят, для кур, для поросят разных возрастов и т. д. А у нас о комбикормах пока только разговоры, во всяком случае здесь, на Алтае. «Пшеничные отходы — лучший корм для свиней. Кукурузный силос — единственный замечательный корм для коров!» — так утверждали все парткомовские инструкторы, а вслед за ними и активисты из «специалистов». Сейчас, правда, уже начинают понимать, что без трав нельзя. Что нельзя без белков, без витаминов. А о том, что белки в разных кормах различаются еще и по своей биологической ценности — не задумываются еще вовсе. Хотя уже опубликованы статьи Ивана Семеновича Попова и Виктора Рядчикова об аминокислотном составе белков. Есть, оказывается, белки, в которых нет или мало какой-либо незаменимой аминокислоты (их всего десять), и тогда весь белок не усваивается, или только частично. Об этом, однако, мало кто знает пока. Очень хочу сама (Иво тоже) этой проблемой заняться, поступить в Тимирязевку в аспирантуру к Ивану Семеновичу Попову.

А в совхозе хотят мочевины закупить для скармливания скоту. Вернее, хотят в райкоме, потому что их в крайкоме трясут, требуют сводок: сколько силоса заготовили с мочевиной? А силоса-то в этом году мало совсем, и не из кукурузы он, а из камыша и всяких трав лесных. А там углеводов мало. В Знаменском совхозе покормили таким, обработанным мочевиной, силосом коров, а потом отхаживали их… Чуть было все стадо не погибло.

Я взялась вести опыт с мочевиной на телках, чтоб самой убедиться, повышает ли привесы добавка ее в рационы и на сколько? Пишут, что на двадцать процентов! К тому же это послужит материалом для реферата, нужного для поступления в аспирантуру.

А между тем редакция газеты «Алтайская правда» объявила конкурс на лучший рассказ, очерк или репортаж на тему «Большая химия и люди Алтая». Максимальный объем — восемь-десять страничек машинописных. Победителям будут премии…

А не написать ли мне?

И сразу же в голове картинки рисуются. Поросятам, которых в совхозе чистым зерном кормят и которые так медленно растут, добавить то, о чем Виктор Рядчиков нам рассказывал в Тимирязевке, — аминокислоту лизин. Чуть-чуть порошочку, лизина этого, и животные растут, как на комбикормах с рыбной мукой. А тут, на Алтае, даже и не знают об этом… Пшеницу считают лучшим кормом. А вот о мочевине знают. Это химия тоже. Писать о мочевине? О ней много статей написано, большой эффект получают… Если собрать материал об этом, целый реферат получится. Но как из всего этого рассказ сделать? Ну, во-первых, надо сесть, взять ручку. Да сидеть-то некогда. Каждую свободную минуту философию читаю. Нам с Иво уже и приглашение пристали на сдачу кандидатского. В Барнаульском политехническом институте будут принимать 20 декабря 1963 года… К тому же на днях переселяемся со своего «хутора» в большую квартиру в новом, только что построенном кирпичном двухэтажном доме, в самом центре Хабаров. Там всего восемь квартир, четыре в одном подъезде и четыре в другом. Отопление батареями, но не центральное. Котел для согрева воды у каждого вмонтирован в плиту на кухне, так что кочегарить сами будем. Уже, говорят, и уголь привезли. Дом этот называют «городского типа», хотя самого главного, что составляет прелесть городской квартиры — ванной и туалета — не будет. В туалет, как и прежде, пойдем на улицу, в деревянную будку, правда, совсем новенькую, а мыться — на кухне из тазиков…

А в Москве идет Пленум ЦК, посвященный вопросам химизации сельского хозяйства. Как всегда с докладом выступает Хрущев: «Мы привыкли к высоким темпам развития нашей экономики… За десять лет выросло производство чугуна и стали более чем в два раза; продукции машиностроения — в четыре раза, минеральных удобрений — в три почти раза, химических волокон — в пять раз; более чем в пять раз мебели, пластмассы, в семнадцать раз холодильников и телевизоров. Это как полет в космос, захватывает дух…»

А время летит… Через пару дней в Барнаул ехать, сдавать кандидатский по философии, а я рассказ пишу на конкурс. Столько времени было до этого, а ничего путного в голову не приходило. И вдруг, ни с того ни с сего — целый сюжет нарисовался, а вернее, даже не сюжет, а все-все я «увидела» будто вживую и сейчас только записываю «увиденное». Поэтому закончу быстро и снова возьмусь за философию. Рассказ назвала я «У нас в Степном»…[8]

И вот уже год на исходе. И позади экзамен по философии. Мы оба его одолели. А Новый 1964 год встречали в новом доме. Собрались в квартире над нами, где живут Змановская Лида и Руденко Рая. Они — подружки, и обе довольно переспелые неказистые девицы, однако отчаянно веселые, особенно в обществе парней и разочарованных жизнью «кислых» женатиков. Иво мой не «кислый», но они, особенно маленькая ростом, но с ладной, красиво обтянутой какой-то блескучей хламидой фигуркой Змановская, так и увиваются перед ним, глазки строят, кудряшки крашеные вскидывают…

Гуляли в складчину, по двадцать рублей с носа. Было очень много выпивки и все такое противное: водка «сучок», портвейн крашеный. И как всегда пристают ко мне: «Выпей-выпей!» Как же у нас не любят, если ты хоть чуточку не такой, как все, вернее, не так себя ведешь. Чувствую, что Иво тоже раздражается: «Почему делаешь так, чтобы тебя всегда упрашивали?» Выпила, чтобы не приставал, полстакана отвратительного сучка, но веселее не стало…

Готовлю второй кандидатский — немецкий. Иве достаточно будет русский сдать. Последнее время я его дома почти не вижу. То в командировке, то на рыбалке, а если дома, то сразу же наверх бежит к девчатам. Там собираются конторские на посиделки. Иво и меня зовет. Но мне они — и Змановская, и Руденко — скучными кажутся и какими-то не очень естественными. А главное, мне как-то не по себе в их обществе, даже не пойму, почему: девчата вроде бы не выпендриваются, как эта Кеммерша, которая всем и всегда показывает, что у нее высшее образование. Меня однажды она укорила за то, что я, ее хорошая знакомая, соседка, нахожусь в приятельских отношениях с техником Ларисой, которая «во-первых, подчиненная моя, а во-вторых, без образования». А мне с Ларисой гораздо интереснее, она живая, настоящая, а то, что без образования, так не она виновата: немка по национальности, хоть и русская душой. Всеми силами стараюсь Ларисе втолковать, что еще есть время поступить в техникум заочно, выучиться. И, кажется, она меня послушала, послала заявление в Богородицк, чтобы учиться на зоотехника.

А уже во дворе февраль, и все вокруг дома снегом завалило. Чтобы пройти в будку по большой нужде, высокие, до колен валенки или сапоги требуются, да еще и лопата деревянная, будку откопать… Вчера такой буранище просвистел! В снежных вихрях потерялся мальчик из Утянки, Саша Ефимов, ученик пятого класса. После школы он вышел на лыжах покататься. Когда из дому выходил, тихо шел снег, но еще не метелило… Нашли на другое утро! Как всегда, прочесывали «на парок» занесенную снегом дорогу и поле вокруг. Мальчик спал в сугробе под снегом. Торчал из-под снега кончик лыжи и чуть заметный парок поднимался рядом. Откопали, завернули в тулупы, доставили в больницу в Хабары. По местному радио в обед передали, что Саша удовлетворительно себя чувствует, ничего не отморозил… Всем селом радовались и на радостях «как полагается» водку пили…

А в Москве снова Пленум открылся по сельскому хозяйству. Снова говорили о «большой химии»: удобрения, гидропон, заменители белка в рационах скота…

Результатов конкурса, объявленного «Алтайской правдой», все еще нет. Да мне, кажется, и надеяться не стоит. Иво раскритиковал мой рассказ: не по теме написан. В условиях конкурса просили писать о «большой химии» и людях Алтая, а у меня получилось про любовь, да еще и не совсем счастливую: парень, с которым была любовь у приехавшей в село девушки-зоотехника, уехал в свой город. Звал и девушку с собой, но она, верная комсомольскому долгу, осталась… А о химии лишь вскользь. Иво прав. Надо было написать что-то полезное, научно-популярное, ведь сейчас в каждой газете пишут о том, что народу необходимы прежде всего знания.

Праздники «десятилетие освоения целины» и 8 марта почти совпали

Все бегут в магазин: «выбросили» лапшу, рожки и вермишель. Бери сколько хочешь! Говорят, и мука будет! Фаина Калинина через супруга своего узнала, что про запас можно и не делать: поступает зерно из Америки…

А в доме у нас гульба идет. «Ой, моро-оз, моро-оз, не морозь меня! Не морозь меня-а-а-а…» — несется в тугом от мороза, аж дух перехватывает, воздухе под огромным ясно-звездным небом. Наша компания — Змановская с подругой, Кузьмич и Греков (управленческий экономист) с женами, Кеммеры и мы — собралась как всегда наверху. Иво, недовольный мною, шипит: плохо помогаю девчатам готовить стол. Я стараюсь, но у меня все медленно выходит. А шустрая Змановская выхватывает из рук моих овощи и эдак ножичком их: чик-чик-чик… Мгновение, и порезала. Иво, смотрю, любовно глядит на ее руки. А меня от этого его взгляда и вовсе сковывает, недотепой себя чувствую. Потом пила через силу, чтобы не подумали, что кочевряжусь. Пела со всеми. Но и тут Иво заметил мне, что только мешаю петь людям. Мне обидно стало, и я ушла к себе. Доченька мне была очень рада. Мы залезли под одеяло, и я ей сказки рассказывала…

В школе у нее плохо с поведением. Учительница меня вызывает в школу раза по два в неделю. Грозится оставить на второй год. Когда я прихожу, сижу на уроке — все нормально. А без меня… Леночка моя во время урока такие рожи строит! Учительница лицом к доске, а она… Сидит-то за первой партой! Поворачивается состроенной рожей к ребятам. Те хохочут. А учительница из себя выходит.

«Хотите, чтобы я вашу дочь учила, приходите и садитесь за парту с нею. Место свободно, никого к ней посадить не могу», — вопиет ко мне заслуженная педагогиня. — «Да тут хочу — не хочу, а другой-то нету», — отвечаю молча. Терплю ее вопеж. А дома наставляю своего ребенка.

Экзамены в аспирантуру

Еду в Новосибирский сельскохозяйственный институт поступать в заочную аспирантуру. Иво так и не подготовил реферат, поэтому одна еду. Впрочем, он и не хочет в Новосибирск, если уж, то в Тимирязевку, к Попову. Но в последнее время вижу: и туда не стремится. У него как весна, так заунывное настроение, т. е. депрессия. «Не приставай», — любимая отговорка. Веселый только в гостях, а дома печальный, даже угрюмый. А у меня план: поступить в заочную на «Кормление сельскохозяйственных животных», сдать при этом второй кандидатский и уж потом переводиться в Тимирязевку «к мужу». Я уверена, что Иво поступит в ТСХА, его примут обязательно, он еще в студенчестве показал, что может работать в науке. Ведь все мои сборы в аспирантуру — это чтобы раскачать его и еще, может быть, самое главное, мой, тайный от него интерес — продлить хотя бы на три года мою жизнь в родной стране.

И вот уже две недели я в Новосибирске. Живу в общежитии с длинными коридорами, с вытянутыми от дверей к окошку комнатами. В каждой по пять-шесть коек, стоящих вдоль двух противоположных, окрашенных в темно-серое стен. Между койками узкий проход от дверей к окошку. Да, еще у окна узкий, словно это лавка, стол. И еще есть четыре табуретки, если вдруг кто-то в гости придет. С ностальгией вспоминаю маленькие, но очень светлые комнатки Тимирязевского общежития. Помню, там столько смеялись. Здесь же все очень серьезные. Семьи оставили — поехали, не смеяться же. Впрочем, уже через неделю мужская половина будущих аспирантов НСХИ скрашивала въедливую серость обшарпанных стен водочкой, а потом и романтическими отношениями с женской (большей по численности) частью нашего абитуриентского общества. После сдачи первого вступительного экзамена все уже были роднее родных. Первым была история партии. А у меня уже кандидатский по философии, и сдавать историю не требуется. Готовлю немецкий, который, наконец, сдала на «отлично». А дальше — кормление сельскохозяйственных животных. Принимать будет завкафедрой профессор Трушин, бывший ученик Попова. Меня сама заведующая аспирантурой предупредила: «Тугой на уши и очень строг. Уже второй год к нему никто не может поступить: всех заваливает. Вам тоже «два» поставит, но вы не переживайте. Насчет вас уже договорилась на кафедре «Крупного рогатого… Возьмут». Все же я готовлю кормление. Студенты, говорят, с успехом пользуются тем, что глуховат: смотрят нагло и шире рот открывают.

Трушин, округлый старик лет пятидесяти, слушал меня, чуть приоткрыв рот. Я старалась, чтобы он понял. Орала. Мне было что сказать и об энергии, и о белке с его «кирпичиками» — аминокислотами, о минеральных веществах, так меня удививших своими превращениями из неживого в живое, ну и, конечно же, о витаминах и ферментах — двигателях и регуляторах жизни, превращавших энергию корма в тело живой твари, а тело — снова в энергию и… кучку золы. Словом, читая литературу по кормлению животных (и питанию человека) я странным образом вдруг почувствовала единство свое не только со всей природой Земли, но и с космосом, и всю беспредельность этих превращений энергии. Трушин улыбался и согласно кивал. Андрейченко (зав. аспирантурой) заждалась меня, стоя в коридоре. Она, готовая отвести меня на другую кафедру после ожидаемой «двойки», обалдело отпрянула, когда сам профессор дверь передо мной распахнул, да еще и руку мне пожал. На экзаменационном листке — «отлично».

К весне нападало снегу! Чистый, золотисто-голубой. Солнышко прямо купается в снегу, превращая звездочки-снежинки в играющие радугой, словно алмазы, капли. Днем они барабанят о жестяные подоконники, а к ночи застывают в длиннющие сосульки.

И снова проблемы со школой

В школе утренник, посвященный дню рождения Ленина. А меня снова пригласили, но «по делу», то есть, чтобы отругать за поведение дочки: «Вчера пришла с почти пустым портфелем, только был один учебник по математике, сегодня ни одного учебника и вообще без портфеля… Где портфель?» — спрашивает меня учительница, зябко и с явным ко мне презрением кутаясь в серую шаль. — «Не знаю, — отвечаю, чуть растерявшись. — Из дома с портфелем уходила». — «Где портфель?» — спрашиваем Лену. — «Не зна-а-аю!» — отвечает, наклонив голову. — «В общем, без портфеля не приходите! Слышите? Поставлю вопрос об исключении из школы вашего ребенка!»

Идем понурые домой. «Ленусь, ну где же портфель? Ну вспомни, а… Ну пожалуйста!» — канючу. «В стенке он. В кирпичах», — отвечает доченька. Так и есть. Портфель заложен кирпичами в недостроенной стене возводимого рядом с нашим дома.

Я ужасно обрадовалась, что вообще нашелся этот портфель, со школьными (их ведь сдавать в конце года) учебниками. Хорошо еще, что цемента не было, а то бы так и остались в стене, замурованные. От радости даже и не ругала дочу… А она вдруг сама пообещала мне больше так не делать.

Вечером пришел Кузьмич к Иве, договариваться на очередную рыбалку ехать. К тому же и выпить есть повод: «За Майю Плисецкую!» — провозглашает, смеясь, Кузьмич, приподнимая заполненный до половины граненый стакашек. Ее наградили Ленинской премией. И наградили Ростроповича — прекрасного виолончелиста нашего. А потом еще каламбурили насчет Никиты «Кукурузника». Ему на днях в связи с семидесятилетием (во старик! А все нет ему угомону, по странам шастает) вручили орден Ленина и Золотую Звезду Героя Советского Союза. Председатель Верховного Совета Брежнев жал ему руку и поцеловал троекратно, по обычаю. В газетах до сих пор печатают поздравления Хрущеву от зарубежных компартий. В общем, есть за кого пить. А сегодня, перед первым мая, снова собрались «гулять». Столы со всех квартир посносили, поставили в длину — целый километр. Человек тридцать придет, всё почти управленцы. С утра бегают, хлопочут. Все, пока трезвые, суетливо деятельные. Хотела помочь, порезать овощи в салат — забраковали: крупно режу. Ну и фиг с вами, пошла было дневник писать. Остановил пришедший с женою главбух, сказал, что меня срочно в командировку посылают, чтобы завтра с утра приходила бы денежку получить…

А командировка — в Москву в Быково (между Москвой и Подольском) на курсы повышения квалификации для руководящих работников племстанций. Посылает краевое начальство, а подсказал, наверное, Виктор Яковлевич Елисеев, он как раз был там, у племенников, хочет создать на базе совхоза «Имени Анатолия» племенное стадо по швицам (швицкой породы). И еще он очень интересуется джерсеями. вернее гибридами джерсейскими, которыми Лысенко якобы улучшает стада, поднимая жирномолочность. Он попросил меня узнать, что говорят ученые об этом. Потому что в газетах работу Лысенко хвалят, а животноводы знающие как воды в рот набрали.

Студентом в Быково и гостем в Дубровицах

Уже несколько дней я в Подмосковье, в Быково. Из Алтайского края нас трое, остальные из Тюмени, Омска, Новосибирска. Всего больше тридцати человек. Поселили нас в общежитии в крохотные комнатки: по четыре узких койки и одному на всех столику. Всё-всё там почти впритирочку. Но это бы ничего, если бы не холод. Когда приехали, тепло было, солнечно, а потом ветры и дожди со снегом. А уже отопительный сезон кончился, батареи как лед. А одеяльца байковые. Бр-р.

Занятия по искусственному осеменению ведет Ирина Ивановна Соколовская, знакомая с Тимирязевки еще — преподавала «основы дарвинизма». Рассказывает все весьма понятно, даже чересчур — думать совсем не требуется и поэтому хочется спать. А может быть, и не потому спать охота, а просто тепло на лекции, сидеть удобно и ничего не ноет (или немеет), как ночью в узеньких коечках с провислыми матрасами. И голос приятный — баюкает. А рассказывает интересно, про то, как живчики яйцеклетку атакуют. И диафильмы показывает. Целый рой живчиков устремляется к яйцеклетке, каждый старается проникнуть сквозь мембрану вовнутрь. Удается самому сильному. Тогда ядро «зверька», т. е. живчика, сливается с ядром яйцеклетки. А потом эта оплодотворенная яйцеклетка — зигота — начинает дробиться, постепенно преобразуясь в зародыш… Почерпнули и для себя лично полезное: на сперму самца у самки (в ее органах) вырабатываются антитела, которые «пожирают» живчиков или парализуют их, лишая подвижности; чем чаще попадает сперма, тем больше этих «анти». В конце концов самка не беременеет. «Тоже и у человека», — подытожила Соколовская. — после долгой разлуки женщины легко беременеют». Это уже нам: дескать, по приезде домой — остерегайтесь!..

В Москве наконец потеплело. Прямо под окнами общежития молоденькие липы выкинули из почек нежные кулачки — еще сжатые листья. И вообще, все зазеленело, зацвело. Курсанты завздыхали: домой охота. Тем более что многие поистратились уже, Москва деньги любит. Двое омичей вообще учудили: поддались на «прелести» проституток московских. Всё, рассказывали, было на высшем уровне: «Сами нас помыли, особенно тщательно и нежно члены драили… Потом вино, музыка, постель, а наутро — пустые кошельки. Всё-всё отдали». По мужской солидарности и под расписку им денег заняли. А девчата (все почти замужние) зло хихикали: «Так и надо вам! Своих, сибирячек, бросили и к московским…» — «Так свои же сурьезные, сунься, попробуй!» — отшучивались «пострадавшие». В общем, жизнь веселая. Все в кого-нибудь влюблены. А мне ужасно понравился один молодой преподаватель — Эрнст Лев Константинович. Умный, красивый и совершенно, кажется, независим во взглядах. Он читал лекции по селекции и о Лысенко упомянул лишь вскользь и, как показалось, с явным небрежением… В перерыве я к нему подошла и, выполняя поручение от Елисеева, спросила, не знает ли он, каким образом лысенковских гибридных быков можно купить, чтобы местное стадо улучшить. Он пустил в меня вдумчиво умный взгляд живых прекрасных глаз и сказал, что лысенковскими быками уже и так не одно стадо попортили, и что сам Лысенко вовсе и не ученый… Ничего себе! Потом, уже на лекции, долго рассказывал о системе селекции с помощью электронно-вычислительных машин. Если бы я уже не поступила в аспирантуру по кормлению, то обязательно бы к нему просилась. Он, кажется, в ВИЖе (Всесоюзный институт животноводства) работает… А ВИЖ отсюда совсем близко, в Дубровицах. Только я ведь хочу в аспирантуру Тимирязевки. И в ближайшее свободное от занятий время я туда еду.

Там вовсю клумбы цветут, откуда-то радио доносится. Победные марши играют. Орут: «Ура!» Это в Асуане, на реке Нил, плотину открывают. Там и Хрущев на митинге. Он по всему свету мотается. Специальный самолет, говорят, есть. Все на нем свои.

А на кафедре кормления тишина. Кабинет Попова закрыт. А рядом на дверях вывеска: и. о. заведующего кафедрой Баканов… Как это?! И вдруг спотыкаюсь глазами о портрет Ивана Семеновича. Он в черной рамке. Не может быть! Смотрю и слезы глотаю. А навстречу мне Надежда Андреевна Лукашик. Сграбастала меня, обняла и тоже плачет… Больше месяца прошло, как умер Иван Семенович. Последнее время очень много работал. Похоронили на Новодевичьем… Рядчиков защитился уже. С кафедры ушел. Сейчас у Томмэ работает в ВИЖе, наверное, там и живет. А здесь Баканов заведующий. Бывший фронтовик он, контуженный был, ученый, конечно, из него никакой, в аспирантуру к нему идти не надо, но администратор заботливый…

В печали я возвратилась в общежитие. Крахнули мечты мои о московской аспирантуре. Однако решила повидать Рядчикова.

В ВИЖ еду на маленьком серо-голубом автобусике вместе с Эрнстом. Лев Константинович сказал мне, что Рядчикова знает, обещал даже показать, где живет. К Подольску и по городу нормальная дорога, хотя тоже ямин в асфальте полно, а уж от конца Подольска до Дубровиц и вовсе нет асфальта. Дорога вся в рытвинах, пылища столбом от колес. А это еще весна. Подпрыгиваю на яминах. Лев Константинович оборачивается ко мне, смеется: «По этой дороге только пьяным кататься!» Подвезли меня прямо к дому, где Виктор живет: «Здесь, в среднем подъезде. А насчет этажа, квартиры — у бабулек информацию спросишь!» — напутствовал симпатяга Эрнст. Возле каждого подъезда по две лавочки, на них друг против друга пожилые женщины, да и молодые с колясками. Рядчикова знают все. На пятом этаже они, жена и сынок, все дома. Без труда всхожу на пятый этаж, благо, что лесенки совсем короткие, потому что высоких потолков сейчас не строят. Виктор мне обрадовался, жена его, Лена, со светло-русой косой и красивым русским лицом, приветливо мне улыбалась, а маленький, года три ему, голубоглазый, как оба родителя, сын их, Витеныш, сразу же доверительно пошел «на ручки», на коленки вспрыгнул…

Они совсем недавно получили в новом доме вот эту квартиру. Дом только построили. Две комнаты: одна большая, проходная — зала, другая — малюсенькая спальня. И еще кухня есть, правда, совсем уже крохотная, там не посидишь. Стол обеденный, скамейка и два табурета стоят рядом с кухонной дверью в зале. И кроме этого никакой мебели. Зато для Вити маленького раздолье: катается по комнате на новеньком трехколесном велосипедике и радостно — сияет весь — рыкает, изображая трактор. А в спальне — широкая железная кровать с горушкой подушек и рядышком невысокая бельевая корзина, в которой постелька для сыночка. Мне все понравилось у Рядчиковых: и то, что голым-голо в зале, и то, что на столе навалено все вперемешку — журналы иностранные, привезенные из Ленинской или ВАСХНИЛовской библиотек, рукописи разные и тут же яркие детские рисунки-маранки, и журнал мод с выкройками (Лена сама шьет!). А когда стол потребовался для трапезы, то эти все бумаги и книги легко поскидывали в принесенную из чулана корзину и поставили ее возле стеночки. И говорили до полуночи, вспоминая молодые годы. В общем-то, Виктор и сейчас выглядит молодым пареньком, а Лена — девчушкой. Наверное, потому что считают, что всё у них только впереди. Лена рассказала, как они все втроем жили в малюсенькой комнатке на квартире у кого-то. Мерзли, печку углем топили. Да и на еду не хватало денег. А Виктор так был погружен в диссертацию свою (она у него по лизину — самой незаменимой и дефицитной аминокислоте), что однажды в метро вместо пятачка кинул пятьдесят копеек, а они последние были у молодой семьи. Тогда даже хлеб они не смогли купить.

«Сейчас мы богатые. Едим и масло, и сметану, и мясо, и даже фрукты покупаем», — говорит Лена и широко, радостно улыбается. Они, конечно же, не только этим счастливы, а больше всего своею любовью. Это сквозит в каждом взгляде, когда смотрят друг на друга, даже в каждом движении и, как ни странно, даже в вещах: всё у них в каком-то веселом ералаше. А мы с Ивой что-то уже утеряли. Куда-то улетучилась былая радость отношений.

Уговорили меня переночевать, утром в Быково автобус ходит от ВИЖа. Постелил мне Виктор в зале. Свое пальто зимнее положил на пол и еще пиджаки и кофты. Все это прикрыл чистой простыней, и отличная получилась постель.

Наутро встали чуть свет. Лена в полседьмого уезжает в хозяйство «Кленово-Чегодаево», где она агрономом, а перед этим еще и обед готовит. Оба они пригласили нас приезжать к ним в гости, или поступать в аспирантуру. Формально будет профессор Томмэ руководить, а фактически он, Рядчиков.

Курсы в Быково уже к концу подходят, и через два дня надо будет покинуть общежитие. А пока есть время, еду в Чехословацкое посольство узнать, нельзя ли срок пребывания в СССР продлить Иве. В консульстве со мной говорить не стали. Обратилась к нашему знакомому, советнику по сельскому хозяйству, товарищу Йирке. Он узнал меня, кажется, даже обрадовался, расспрашивал про целину. И всё с искренней доброжелательностью. Чувствовалось, что он хороший человек. Обещал, что поможет продлить пребывание, что это даже хорошо будет, если поступим в аспирантуру и поживем в Москве. Самому товарищу Йирке здесь, в России, очень нравится. Много друзей. И у жены много друзей русских. Дети их в русскую школу ходят. Обещал нас познакомить со своей семьей. Это в будущем. А пока возвращаюсь в Хабары.

Ленуська, встретив меня, на шею кинулась, сразу же вся вцепилась: «Я — клещ, я — клещ!» А Иво как-то странно холодно поцеловал и в глаза не смотрит. Однако приготовил, оказывается, торт и еще всякую вкусноту. Лена без меня болела, целых две недели кашляла и в школу не ходила. За последнюю четверть у нее сплошные трояки, тоже и за год. Но Иву в школу не вызывали. Лена сказала мне, что очень старалась в школе быть хорошей. Здесь все это время холодина была и дождики шли. Еще не всё даже посеяли. Зато зелени много, на лугах у Бурлы травы наросли. Иво без меня с Кузьмичем на рыбалку ездил. А в следующий раз, говорит, и меня возьмут…

«Сам Шукшин»

В. М. Шукшин (фото из интернета)

Остаток июня промелькнул в трудах. Кроме своей работы подменяла в совхозе главного зоотехника: Адарченко в отпуск пошел. Удои в это лето гораздо выше, чем в прошлые годы. Вынужденный сброс поголовья коров пошел на пользу: избавились от всех, кто только таковыми числились, переводили корма и занимали скотоместа. И все потому, что партия так велела. Между прочим, с этим я и в Чехословакии столкнулась. Там ведь тоже партия рулит. Помню, что и там специалисты старались эту партию как-то по-умному обойти, нежно подвинуть… Словом, требовалась природная катастрофа, засуха и пыльные бури, чтобы решить, наконец, вопрос с выбраковкой скота. Коров стало намного меньше, а производство молока по ферме даже кое-где повысилось. Мне всегда удивительно: как руководящие партийцы не понимают этого? «Все они понимают не хуже нас с тобой!» — урезонивал меня Иво. Просто система такая дурацкая. Сам-то он был коммунист, убежденный, и очень переживал за глупость, которая творится и у нас, и у них… «Однако все это лишь временные и преодолимые трудности», — убеждал он меня…

И вдруг среди запарки на работе и невеселых мыслей — огромная радость! Нежданная! Мой рассказ, который я давным-давно послала на конкурс и уже совсем не надеялась, что пройдет в печать, получил первую премию! Его полностью опубликовали в «Алтайской правде» за 4 июля 1964 года. Один из пятидесяти присланных прошел. А вторую премию никому не дали. И только третью присудили двоим: журналисту за репортаж и поэту за стихи. Все поздравляют меня, кроме Кеммерши и этих девчат сверху, Змановской с Руденко. Они сегодня даже и не встретились мне. Зато Лариса рада ужасно. Даже, наверное, больше меня, потому что выдула за мое здоровье целый граненый стакан водки. «Вы теперь писателем станете!» — говорит она. «Вовсе нет. Я теперь в науку пойду!» — отвечаю ей. Я и на самом деле уже готовлюсь ехать в Москву. Иво решил здесь быть до конца августа, а я уже и чемоданы собираю.

Вчера в Хабарах праздник был. Кажется, день хлебороба. Приезжали из крайкома награждать передовиков — трактористов и комбайнеров. Ну, а я не хлебороб, а животновод, на праздник не пошла. Запрягла кобылу свою и на племферму в Утянку покатила. Там как раз контрольную дойку проводили, и надо было отобранные селекционером пробы молока сдать в лабораторию, договориться насчет анализов. А за мной вдруг шофер директорский пригнал на газике: «Просят срочно прибыть на место гулянки! Это здесь рядом, на Березовом мысу», — пояснил он. Место известное. Это где Бурла делает резкий поворот, огибая буйно зеленый округлый мыс. Там почти каждый год, исключая прошедший, празднуют день хлебороба и свадьбы играют. А раньше, говорят, на мысу хороводы водили. Березы там высоченные, плечистые и, словно в каждой своя душа, по-особому красивы.

Столы между берез поставлены. Однако уж повставали все от столов, разошлись по кучкам: яркие фольклорные сарафаны, нарядные, кто в чем, хабарцы, расхристанные подростки, парадные пиджаки с галстуками. Привязала я кобылку свою к берёзке, оглядываюсь, кому потребовалась. Вижу, мужичок один, дробненький, неприметно одетый, отделился от «пиджаков» и ко мне чешет. Шофер что ли чей, думаю, лицо обветренное, глаза прищуренные, на тонких губах улыбочка играет, ну совсем Коля Катрушенко. Вот-вот анекдот шоферский выдаст. А он приобнял меня и к себе притянул, и уже тискает, где не надо: «Вон ты какая! Приго-о-ожая!» — «А ну, пошел!» — со всею силой мотнула им. Аж чуть не упал. И уже пошла было к своей кобыле. Да долетели «пиджаки». Один из них — знакомый мне редактор нашей районки. Он-то и заорал: «Погоди-и! Это ж сам Шукшин! Понимаешь? Сам Шукшин!» А «сам Шукшин» (я тогда не знала, что это великий писатель, к стыду своему, еще не читала его чудных рассказов и не ведала, что он родом с Алтая, откуда-то с Катуни, что это он был в жюри, отметившем рассказ мой первой премией) подошел ко мне снова и, улыбаясь уголками рта, руку подает. Смотрю, очень симпатичный этот «сам Шукшин». «Ладно, не сердись! — говорит. — А хочешь, в Литературном институте учиться? В Москве! Протеже составлю». — «Нет!» — отвечаю строго. — «Жениха найду. А хочешь, сам тебя замуж возьму?» «Опоздал, Макарыч, замужем и с приплодом уже», — ответил за меня кто-то из местных. Еще немного похохмили, и он, даже не махнув рукой на прощание, вдруг уехал. А редактор нашей районки все от меня не отходит: «Приноси всё-всё, что напишешь. Тот очерк, что я вернул, приноси. Ни единого слова не выкину. Оценил тебя Василь Макарыч, знаешь как!»[9]

Василий Макарович Шукшин — простой и великий

(фото из интернета)

Радостно это, но и обидно чуточку: раньше бы! А сейчас я уж решила: иду в науку. Вечером, однако, не могла я оторваться от книжечки с рассказами Шукшина, которую редактор дал на прочтение.*

*Пятьдесят пять лет прошло с той поры. Можно сказать, вся жизнь, интересная, трудная и радостная. Я была счастлива нашей с Иво семьей. Дети наши, Лена и сын Ян, успешные в работе, одарили нас пятью внуками, а те уже и правнуками… И я очень была счастлива своей работой: на селе среди простых людей; в институтских лабораториях и экспериментальных фермах, а потом, совсем неожиданно, и как писатель… И я всегда помню благословившего меня на сей — писательский — труд незабываемого Василия Макаровича Шукшина. И только не скоро поняла, что неслучайной была та мимолетная встреча, предопределенная самим Всевышним. Я очень горевала, узнав о его безвременной кончине. И я всегда советовалась с ним, будто с живым, когда готовила очередную книгу. 25 июля 2019 года ему бы исполнилось 90 лет. У меня через неделю после этой даты тоже был юбилей — 85 лет…

Только время является настоящим судьей: решает, кому жить даже и после смерти. Очень рада за Шукшина В. М.: ему за его великую Любовь к людям и всем беззащитным тварям, за его правдивое и проникновенное Слово даровал Господь жизнь вечную…

У моего мужа другая любовь?

Неужели Ивочка мой разлюбил меня?! Сперва я даже не поняла. Нашла свернутую до малюсенького квадратика записочку. Точь-в-точь такие посылал он мне на лекциях, когда были студентами в Тимирязевке. И в записочке почти то же, что и тогда: любовь страстная, без которой ни жить, ни даже дышать нельзя. Я подумала, что мне он это пишет. Обрадовалась даже. Но почему же все хмурится и в постели все молча. Имени, кому пишет, в записочке нет. Только одна буква на обороте: то ли «З», то ли «Э» — не разобрать. Если «Э» — то мне, а если «З»? Неужели?! Но ведь она страшненькая и скучная… Нет, конечно! Успокаиваю себя. Еле дождалась — на работе все время задерживается. Подношу к его лицу развернутую записку. «Кому писал?» — «Это тебя не касается совершенно. С тобой у нас будет всё, как и было», — и побледнел. «Так это не мне ты писал? Нет?!» — У меня вдруг прокололо грудь, словно под ребра ножиком. Занемела рука. Наверное, лицо побледнело сильно, потому что он запрыгал вокруг меня. От Кеммерши каких-то капель вонючих принес. Потом уложил в постель, долго-долго ласкал, клянясь, что любит по-прежнему и убеждал никому никогда не верить, если кто что скажет про него. «А как же записка?» — «Но ведь никому же не отдал ее. Значит, и нет никого… А писать и ты пишешь, и тоже про любовь». И я поверила. И даже согласилась идти с ним завтра вместе наверх, праздновать день рождения Змановской. Он сказал, что просто жалеет ее: уже возраст, старше меня она, а еще без мужа. И родителей нет. Однажды плакала — он утешал ее. Вот, мол, и все отношения.

Я не утерпела, рассказала о своих подозрениях Ларисе. Она все хабарские новости-сплетни знает. И она подтвердила. Я только сейчас узнала, а она давно. И не только она, всё управление, все конторские совхоза. Жалеючи, не говорят мне. А ее уже и стыдили. Вот она тогда, наверное, и плакала. А многие, оказывается, думают, что я Иву не люблю. «В руках бы держала мужика, если б любила». Кобелей, мол, нельзя распускать. — «Да разве же он?..» — «Кобель, — убежденно говорит знающая мужиков Лариса, — и взгляд у него кобелиный. На меня глядел, знаю». Все это было для меня так неожиданно. Лихорадочно соображала, что же делать? Надо скорей разводиться! Но та же Лариса меня стала увещевать: «Да разве можно? У вас дочка. А он мужик-то хороший. А кобели они все, не выберешь!» — «Тогда надо поскорее отсюда мотать», — решила я.

Сегодня же вечером собираю шмутки. Ехать — так скорей. Завтра отпуск оформлю. Разговор с Мамой заказала на почте.

Дома Иво ко мне ластится, но уже всё. И к этой Змановской не пойду больше на ее день рождения. Пусть он с нею тут и остается. А я возьму Ленуся и уеду. Сама Змановская пришла за мной. Мол, неудобно ей, мол, без всякой вины виноватая она оказалась, что никогда она семью ничью не разбивала и не разобьет, пока мы женаты. Пошла я с Ивой наверх. Все пили, пели, а мне было грустно, ужасную фальшь чувствовала я во всем, даже в пении. Поют и на меня всё позыркивают…

А Мама обрадовалась, что поеду в Москву, сказала, что Бабушка сейчас в Калуге, и все будут очень нам рады.

Оформила отпуск до самого сентября. Уже и договорилась: завтра нас на газике с Леной в Коротояк отвезут на московский поезд.

А сегодня вечером Иво заявляет, что и он едет. Отпуск тоже взял. У него виза чехословацкая кончается. По правде говоря, обрадовалась я: «Перемелется, мука будет». И заживем, как прежде.

Самые дорогие на свете

Мы ехали в отпуск, но я чувствовала, что уже в Хабары не вернемся жить, что судьба наша круто изменится. И, кажется, я была рада этому.

Свой отпуск решили мы начать с посещения калужской родни и дорогой мне Бабочки, которая на лето уехала туда со Славиком.

От электрички (станция называется Калуга 2) до города, где на улице Степана Разина живет моя родная тетя Тася с дочками и куда на лето приехала моя Бабушка, троллейбусы ходят довольно часто. Дорога — гладкое шоссе через сосновый бор, мимо Оки. Не успели налюбоваться, как уже и центр. Улицу Степана Разина сразу же нам показали: идет прямо от центральной площади. Широкая, деревьями обсаженная, с новыми пяти- и шестиэтажками в начале улицы. А потом пошли дома деревянные, почернелые от времени, скособоченные, кое-где по самые наличники вросшие в землю. Мы всё шли и шли улицей, которая круто вела вниз к Оке и которая вовсе уже не походила на городскую. Мы даже переспросили разок у прохожего, Разина ли это. «Да, да, — ответил, — дом сто тридцатый (который нам нужен) еще далеко, в самом конце». Значит, не заблудимся, спокойно продолжаем спуск. А улица, как в деревне, широченная, сплошь поросшая травой. Куры, козы, ребятишки… Взрослых почти не видно. Наконец вот он, заветный номер. За полусгнившими древними воротами такой же, как все на этой улице, почернелый и вросший одним боком в землю домик. Тетя Тася идет навстречу. Те же синие-синие глаза, которые прямо обдают добротой, теплом, уютом. Точно такой, правда чуть моложе, она жила в моей памяти все эти двадцать четыре года. Спина только чуть ссутулилась, фигура отяжелела. А рядом с нею все мои три сестренки двоюродные. Стройненькие, миниатюрные, словно японочки, двойняшки Ирочка с Леночкой, Владиславовны, с родными, похожими на дядю Владика лицами, и младшая Таня, которая в свои почти семнадцать лет и статью могучей русской красавицы, и лицом с васильковыми глазами вся в маму свою. И, наконец, родная моя, ненаглядная Бабовичка, с глазами и улыбкой ребенка. Она тут главная. Решает, что варить, сколько чего купить. Её слушаются все, начиная с Танечки, которая «с характером» и до «привередливого» керогаза. Потом пришли тети Тасины сестры. Аня с дочкой Валей и Оля с сыном Колей. Обе сестры совершенно разные и на тетю Тасю не похожи. У Анны Дмитриевны в лице что-то восточное, наверное, от мордовских предков, а Оля, скорее, похожа на мою Бабушку, только с обветренной загорелой кожей, как у деревенских жительниц. Коля круглолицый, крепенький, а Валя бледненькая и нежная, как ангелочек. Всей компанией делали салат из помидоров-огурцов, картошку варили, колбаску (из Москвы привезли) резали. Потом все это быстро проглотили и пошли на Оку, взяв с собою надувной матрас и арбузы. Бабушка и тетя Тася, а также сестры ее остались ужин готовить, и мы с Ивой оказались самыми старшими среди этой молодой веселой оравы. Мы еще были в ссоре, вернее, в растрепанных чувствах, но этого никто не замечал. Нас брали, как одно целое. На Иве висли еще больше, чем на мне. А вечером за ужином тетя Оля (большая любительница повеселиться) решила, что раз на свадьбе нашей не гуляли, то можно и «горько» покричать. Её все дружно поддержали и нам пришлось хошь не хошь целоваться. Сперва будто понарошку, а потом и взаправду с былой нежностью… А еще мы выяснили, что ведь сегодня у меня день рождения, тридцать лет исполнилось. Бабочка и тетя Тася, оказывается, об этом помнили, приготовили большой сладкий пирог, а тети — Оля с Аней — принесли букет георгин. Я забыла обо всех своих горестях. Иво тоже был веселый. Я поняла, что родня — самое дорогое на свете.

Двоюродные сестрички: Ира, Таня и Лена

В Дубровицах

Оставив доченьку свою в Калуге у тети Таси, мы налегке поехали в Дубровицы, во Всесоюзный НИИ животноводства. Еще в автобусе, до отказа набитом людьми, мы услышали из разговоров, что ВИЖ сгорел. «Вот ведь говорили же: пусть сгорит этот ВИЖ! Он и сгорел!» — невесело шутил кто-то. На самом деле сгореть ему не дали, залили водой. Но третьего этажа, где как раз помещалась лаборатория кормления, не стало. Да и второй этаж, хоть и не горел, но пролит был так основательно, что со стенок штукатурка отваливалась… И только в самом торце второго этажа уцелело несколько комнат. В них расположился директорский кабинет и приемная. Лаборатория кормления вынуждена ютиться в цокольном этаже, а фактически в подвале с малюсенькими зарешеченными окошками, выходящими прямо в парк. Все это мы узнали от Виктора Рядчикова, который нас очень радушно принял, но сказал, что в аспирантуру сейчас нас не возьмут, никого не принимают.

«А у нас выхода нет. У Ивы заканчивается срок визы и надо уезжать в Чехословакию», — говорю Виктору. Впрочем, Иво как-то странно спокоен, согласен и не уезжать, попытается в посольстве визу продлить и вернуться в Хабары еще на год. «Хочет к этой своей заразе поехать», — подумалось мне.

После ужина мы с Виктором отправились смотреть его рабочее место в подвале пострадавшего от пожара здания. «Я вам для того это показываю, чтобы вы сами убедились: работать сейчас в лаборатории невозможно». Когда возвращались из института, спускаясь по белокаменным лестницам, я залюбовалась стоящей рядом с институтом совершенно необычной церковью. Над небольшим ее куполом красовалась корона царская. Церковь стояла без креста. «Это склад стройматериалов», — пояснили мне предназначение здания.

Дубровицкая церковь

А потом я, уже одна, пошла к церкви. Были сумерки. В нежных кружевах облаков малиново догорал закат, а к востоку от здания ВИЖа, прямо над церковью, бледным серпом на темнеющей голубизне неба светил месяц. А сама церковь казалась вытканной из облаков, легкая и сказочно красивая. В ней уже много лет, даже десятилетий, не служили.

Решетки из толстых железных стержней на окнах, каменные скульптуры без голов, лежащие вперемешку со строительным хламом, щелястые двери, раздолбанные белокаменные крыльца выглядели надругательством над ее неземной красотой. Однако вверху, у самой башни скульптуры казались нетронутыми. Сохранилась и дивной красоты резьба по камню этого храма. И вдруг ощутила я трепет, будто перед святыней… Захотелось припасть к шероховатому камню и помолиться. Именно здесь, у восточного крыльца, с которого открывался вид на треугольной формы луг и две реки, что сливались за этим лугом под острым углом. Никого поблизости не было, и я опустилась на колени и, как в далеком детстве, просила Боженьку помочь нам. «Миленький Боженька, очень Тебя прошу, сделай так, чтобы мы поступили в аспирантуру! Помоги остаться в Дубровицах! И еще молю: помоги, Господи, этой красавице каменной, поруганной стать снова Домом Твоим…» Разумом я понимала, что прошу невозможного: приема в аспирантуру в этом году нет, а раз так, то и в Дубровицах нам остаться никак нельзя…

Ну а о том, чтобы этот необыкновенно красивый и поруганный храм снова церковью стал — это вообще утопия… Однако продолжаю и продолжаю молиться вопреки доводам разума…

Молилась долго. Прочитала и все молитвы, которым обучила меня еще тетя Маруся в Покровском, а потом снова своими словами… Пока вдруг не почувствовала дивного успокоения. Душой поняла: Господь услышал меня…

Конец 1 книги. Продолжение следует

Дубровицкий храм — склад стройматериалов, конец 60-х

Приложения

Воспоминания членов и потомков семьи Доброхотовых. Записала Мария Иосифовна Филипович

Приложение 1

Записки Марии Петровны Доброхотовой (1887 — 1968)

Отец мой Петр Иванович Доброхотов был родом из города Мурома Владимирской области, по отцу мордвин, по матери русский, родился в 1834 году.

Предки отца были Челноковы. Дедушке, Ивану Челноку, дали фамилию Доброхотов в школе, где он учился с доброй охотой и хорошо. По окончании школы он получил свидетельство с этой фамилией, которая так и удержалась за ним и его семьей.

Мать была дочерью орловского помещика Петровского. По матери она приходилась сродни с Буниным и Апухтиным. Она лишилась отца рано, а ее мать, наша бабушка, осталась с четырьмя дочерьми. Бабушка была не приспособлена к жизни, жила в большой нужде, но придерживалась дворянских предрассудков, дочерей к труду не приучала. Когда они подросли, она постаралась выдать их замуж.

Старшая из дочерей, Мария, при жизни отца получила кое-какое образование, знала хорошо французский язык. Девятнадцати лет она поддалась уговорам монашенок и ушла в монастырь. Она была худощавая, с большими голубыми глазами, но с носом картошечкой. Считая себя некрасивой, думала, что замуж не выйдет, и не захотела быть в тягость матери. Она была хорошей рукодельницей. Позже, на пятом десятке лет, она ушла из монастыря. Говорила: ушла потому, что в монастыре больше греха, чем в миру.

Второй дочерью была моя мать, Надежда. Ей бабушка не дала никакого образования. Так же, как и двум младшим. Мама вышла замуж восемнадцати лет за чиновника Калужского суда, моего отца. Третья дочь, Александра, была выдана замуж за дворянина, человека туберкулезного и горбатого, который прожил недолго. Четвертая дочь, Варвара, выдана за орловского мещанина Ивана Петровича Медельского. Ей было семнадцать лет, а ее мужу за тридцать.

Моя мама была моложе папы на восемнадцать лет. В девятнадцать лет она стала матерью. Родился мой старший брат Михаил. После того как у моих родителей появились дети, моя бабушка с материнской стороны переехала из Орла к ним в Калугу и там осталась жить с нами до конца своих дней. С ней приехала бывшая ее крепостная, одинокая женщина, которая жила в нашей семье до самой смерти. Она была очень привязана к нашей семье, любила нас, детей. Дети платили ей тем же.

Когда семья наша разрослась до восьми человек, папу из Калуги перевели в город Поневеж (Литва) на должность мирового судьи.

Тетя Маша, покинув монастырь, приехала к нам в Поневеж в последний год жизни отца.

Мама с Колей и Верой везли в Калугу больного папу, а тетя Маша — нас, четырех младших детей. В Калуге она жила с нами до своей кончины.

Она помогала Маме в хозяйстве, нас научила вязать, вышивать. Мы вязали себе чулки, братьям — носки, потому что нас было много, а средств мало.

Тетя Маша жизнь свою в миру считала подвигом, потому отказывалась от обнов, бралась иногда за тяжелую работу, постилась… Но с младшим моим братом Гришей и сестрами Олей и Натой любила играть в карты в свои козыри.

Тетя получала маленькую пенсию (порядка пяти рублей) и тратила ее на кошек, покупала им мелкую рыбешку или мясные обрезки.

Нам часто подбрасывали щенят, котят. Она их откармливала и пристраивала. Приживались у нас и большие псы. Вся наша семья любила животных.

В Поневеже родились еще две девочки — Ольга и Наташа. Папа после работы любил повозиться с нами, малышками. Сажал нас себе на плечи и бегал так по комнате. Это было для нас огромным удовольствием.

В 1892 году отец заболел воспалением легких, которое у него вскоре повторилось, а в 1893 году он уже не мог работать, вернулся в Калугу. Лето он провел за городом в деревне Анненки, но вернувшись осенью в город, он слег и умер от скоротечной чахотки… Это было тяжелым ударом для нашей семьи.

От старшей сестры Веры я слышала, что отец был атеистом, а мама — очень религиозной. Но это не мешало им любить и уважать друг друга. Мама была очень добрая, спокойная, уравновешенная. Люди ее любили. Уважали ее даже так называемые золоторотцы, которых она иногда угощала чаем или горячим супом в зимние холода. Однажды с веревки во дворе исчезло платье. Мама спросила у босяка: «Не ты ли, Петр, платье снял?» — «Али это твое, Надежда Николавна? А я и не знал!» И к вечеру принес это платье.

Помню, осенью зашел к нам итальянец с обезьянкой, которая плясала и кланялась. Холодно, а он, молодой парень, одет в какой-то халат, дрожит. И обезьянка продрогла. Парня накормили, нашли рубашку, брюки, пиджак кого-то из братьев. А обезьянке Вера тут же сшила из теплой бумазейки платьице.

Несмотря на то что нас, детей, было десять человек, серьезных семейных ссор не было.

Миша был среднего роста, похож был на маму: темные волосы, такие же брови, усы, борода. Глаза синие. Был худощав. Одевался он обыкновенно в темную сатиновую рубашку, синюю или коричневую, подпоясанную ремнем, и носил темные брюки.

Гимназистом я его не помню, но помню студентом. Его приезды домой всегда были для всей семьи радостным событием. Мы, младшие, бежали из сада, сообщая друг другу: «Миша приехал!» Он привозил нам конфеты в коробке: «Ну, мелкота, получайте!»

Когда мы подросли и учились, он интересовался нашей учебой.

Все мы любили животных. Миша заводил собак хорошей породы, но его собак одну за другой отравляли полицейские. Неделю или две собака поживет — и уже мучается от отравления и подыхает. Собаки были нужны, чтобы давать знать о приближении посторонних, когда у нас шло чтение нелегальной литературы.

В один из наших приездов на каникулы домой Миша демонстрировал нам выученного им песика: клал ему на нос кусок сахару и медленно произносил: «Аз, буки, веди, глагол, добро… — и быстро с ударением — есть!» Собака тут же подкидывала носом сахар и, поймав его на лету, тотчас съедала и устремлялась к Мише. А Миша гладил ее по голове, похлопывал по спине и приговаривал: «Хорош, хорош пес!»

Брат Коля с нами, младшими, мало общался. Он был замкнут, всегда был серьезен, и у нас в семье прозвали его философом. В свободное время он любил играть на скрипке.

Илюща, будучи подростком, всегда что-то мастерил, слесарил, а школу не любил. В доме, где мы жили в Поневеже, была комната, отведенная для камеры суда. Рядом в чулане хранились всякие вещественные доказательства. Илюша взял оглоблю — вещественное доказательство — и порезал ее, куда-то применив. За это он получил порку. Больше случаев телесного наказания в семье не было.

Мама нас не наказывала. Она или пристыдит, или начинает обращаться на «вы». Для нас это было самое худшее.

Илюша сумел научить кота прыгать через обруч, прорывая бумагу. А как-то подобрал выпавшего из гнезда галчонка и научил его понимать некоторые слова. Галчонок умел по его команде включать и выключать свет.

Илюша также хорошо лепил и рисовал.

Тиша хорошо рисовал, но особенно любил музыку. Он окончил городское Калужское училище.

Илюша, Ваня и Гриша не окончили среднее образование. Думаю, что причиной этого было наше трудное материальное положение. После смерти папы мама, хотя и получала пенсию, ее едва хватало на содержание. Вносить плату за обучение, покупать учебники, одевать мальчиков в форму маме было не под силу.

Впоследствии они восполнили пробелы в своей учебе.

В те времена, чтобы свести концы с концами, верхний этаж нашего дома сдавался квартирантам, а мы теснились в нижнем.

В дальнейшем, когда братья смогли зарабатывать, а Вера окончила гимназию, наше материальное положение улучшилось.

Миша тогда жил в Харькове. Коля поступил в контрольную палату, Илюша стал работать в Калужском театре электриком, Тиша работал на Полотняном заводе в конторе у Кожевниковых, Ваня — в железнодорожных мастерских, а Гриша окончил курсы и стал гидротехником. Вера работала в земстве, а мы, младшие сестры, учились на казенный счет.

В нашей семье любили музыку. Помню, Миша играл на скрипке. По словам мамы, он играл хорошо, но почему потом, после смерти папы, перестал играть, осталось для меня неизвестным.

Коля играл посредственно, а вот Тиша имел абсолютный музыкальный слух и музыкальную память.

Когда наше материальное положение улучшилось, нам удалось приобрести у настройщика Гаранина пианино за недорогую цену. Когда Тиша приезжал из Полотняного, то он играл на скрипке, а Оля или я ему аккомпанировали. Играли мы и русские песни (их любил Тиша), и пьесы, и некоторые места из опер «Руслан и Людмила», «Евгений Онегин», «Травиата»… Играли «Баркаролу» Чайковского, вальсы Шопена, некоторые сонаты Бетховена и Моцарта и еще «Марсельезу».

Разговоры на политические темы были в нашей семье постоянно. Я помню их с десятилетнего возраста. Слово «революция» было мне знакомо еще до 1905 года.

Когда мы жили еще на нижнем этаже, у Миши иногда устраивались нелегальные встречи. Окна этажа выходили во двор, и в них можно было видеть, что делается в комнате. Поэтому среди комнаты ставили ломберный стол, раздавались карты и во время видимой игры велись нужные переговоры. Двери в комнату запирали, и нас, детей, забирала мама в свою спальню.

Из посещавших Мишу помню фамилии: Руднев, Авилов, Никитин, Степанов…

Ближе всех Миша был с сестрой Верой. Он не женился, потому что не считал себя вправе обзаводиться семьей. У него была фотография девушки с симпатичным лицом. Волосы волнистые аккуратно зачесаны назад, скреплены сзади и расходятся по плечам. Мама говорила: «Вот есть же такие люди: не боятся ни ареста, ни ссылки, никаких трудностей и от своей личной жизни отказываются…»

Несмотря на мамину религиозность, мы все, братья и сестры, отошли от религии.

До 1905 года мама старалась нас, младших, охранять от Вериных знакомых, но после расстрела рабочих 9 января она изменила свое отношение и уже не требовала, чтобы мы ходили с ней в церковь.

Мы все рисовали. Когда мы были маленькими, папа вырезывал нам кукол из дерева. Нам, младшим сестрам и братьям, мастерил санки, мебель для кукол, но иногда, думая нас озадачить, Гриша подрисовывал куклам усы.

У нас была небольшая библиотека, которая хранилась в Вериной комнате. Были произведения классиков: Пушкина, Гоголя, Лермонтова, Тургенева, Салтыкова-Щедрина, Л. Н. Толстого, Чехова, Горького. Было «Воскресение» Толстого, переписанное от руки. Были и другие книги, например, рассказы Бунина, Телешова.

Были книги по истории древней и средних веков… Нас, детей, в то время интересовала мифология. Мы даже рисовали некоторые сцены, конечно, по-своему, по-детски. Особенно нравились нам странствия Одиссея…

Вера познакомила нас с Пушкиным. Еще будучи девочкой, читала нам сказки, «Руслана и Людмилу». Прослушав сказку «О рыбаке и рыбке», мы пришли к общему соглашению, что старухе, оставшейся с разбитым корытом, «так и надо».

Картины не украшали стен наших комнат. Только у Коли над письменным столом висел портрет Льва Толстого, да висел над диваном написанный мною масляными красками вид небольшого уголка нашего бора.

Но у нас были альбомы репродукций картин из Третьяковской галереи, альбом сцен из пьес Чехова, ставившихся в Художественном театре.

Вторым тяжелым ударом для нас была смерть мамы. Она умерла 9 ноября 1916 года в Козельске, где она гостила у моей сестры Оли. Мне об этом сообщили телеграммой. Я тут же из Россоши Воронежской губернии выехала в Козельск. Миша тоже приезжал на похороны.

Мама умерла от воспаления легких. Родилась она в 1852 году.

Когда Илюша строил у нас во дворе моторную лодку, к нам заходил К. Э. Циолковский. Константин Эдуардович помогал ему с расчетами, а Илюша выполнял некоторые детали, нужные Константину Эдуардовичу для его приборов.

Одна из комнат нижнего этажа служила Илюше мастерской. Там стоял токарный станок и было много всяких инструментов.

Не помню, в каком году, но с нами на Илюшиной лодке ездил на Угру и Миша. В этой же лодке Илюша возил за реку на сходки товарищей по РСДРП.

В революции 1905 года помимо Миши принимали активное участие Вера, Гриша и Коля. Когда народ собрался на бывшей плацпарадной площади, Вера и Гриша были там. Черносотенцы готовили нападение на собравшихся.

Полицейский нашего квартала (околоточный) Кофтунов предупредил об этом маму, а затем разыскал на площади Веру и, дергая ее за рукав, негромко уговаривал: «Барышня, Вас мама кличут! Маме плохо!»

Маме тогда удалось увезти Веру на Полотняный завод.

У нас в этот день в доме внизу собрались рабочие вокруг Коли, совещаясь о чем-то. Тетя Маша, бывшая монашенка, подумала, что собравшиеся будут Колю убивать… В открытую форточку она стала кричать: «Не смейте его трогать! Отпустите его, а то я сама сейчас вас всех расстреляю!» Илюша, бывший во дворе, успокоил тетю и увел ее, потому что она все-таки выскочила во двор.

Громилы не тронули нашего дома, зато гнались за Гришей. Гриша бежал от них через наш сад, перескочил через забор во дворе Вашкова, оттуда, перебежав улицу, попал во двор Казанской церкви. Там он скрылся в доме священника, который был дядей революционера Бриллиантова. Фамилии его не помню, а звали — отец Николай. Он спрятал Гришу у себя в доме, а черносотенцы не допускали и мысли, что священнослужитель скрывает бунтовщика.

Младший брат папы Илья Иванович Доброхотов жил в Москве на Воздвиженке. Он служил в казначействе. Жили с ним две племянницы (сироты) и племянник. Одна из племянниц, Наталья, была дочерью старшего брата папы Михаила Ивановича, который умер. Михаил Иванович был председателем совета присяжных поверенных в Москве. Другая племянница — Анна Евлампиевна Добрицкая и ее брат Николай были детьми покойной папиной сестры Александры Ивановны.

Дядя, дослужившись до пенсии, ушел в отставку и переехал на Остоженку в 3-й Зачатьевский переулок, но прожил там не долго. Он умер от удара в 1900 году. Мне тогда было 13 лет.

Моя двоюродная сестра Наталья Михайловна была умной и начитанной. С годами стала весьма религиозной. По матери своей она была двоюродной сестрой поэтессы Зинаиды Гиппиус, жены Мережковского. Видимо, он оказывал на нее влияние.

Приложение 1а.

Со слов Елены Ивовны Птак, дочери автора, с которой нередко делилась своими воспоминаниями ее бабушка, Мария Иосифовна Филипович

Мария Филипович (Бабуня), моя прапрабабушка, очень уважала своего мужа Владимира Мариана и даже гордилась им, но так и не смогла его полюбить по-настоящему: в момент бракосочетания была очень юна (всего пятнадцать лет), романтична и совершенно не подготовлена к реалиям первой брачной ночи. В шестнадцать лет она уже стала матерью. Для сыновей (их было двое) в доме держали кормилицу, няню, а когда ребята подросли — учителей-гувернеров. Молодой, красивый и талантливый (писал, по словам Бабуни, неплохие стихи, которые публиковали) учитель словесности и гувернер временами «впадал в меланхолию». Он со всем пылом молодости влюбился в роскошную красавицу — маму своих учеников. И казалось ему, что и его возлюбленная питает к нему ответные чувства. А Бабуня просто была добра к нему, как и ко всей прислуге в их большом доме. Когда он, дрожа от страсти, признался ей в любви и стал уговаривать ее оставить старого мужа и жить с ним, Бабуня ему резко и категорически отказала. Бедняга где-то достал пистолет и пробовал застрелиться.

Остался жив, но был тяжело ранен… Бабуня его выходила… И тогда со стороны мужа начались упреки и сцены ревности. Закончилось разводом. Бабуня вместе с младшим сыном и с поэтом переселилась в Москву. Там она, однако, от поэта вскоре ушла.

Познакомилась с интересным и очень деятельным человеком, своим почти ровесником, ученым коневодом и ветврачом царской конюшни и Московского ипподрома Александром Сперанским, ставшим вскоре ее любимым супругом. Брак был счастливым. Бабуня прожила с ним более тридцати лет, до самой своей кончины. Умерла от воспаления легких в возрасте 60-ти лет.

Приложение 2

Со слов Анны Дмитриевны Андриевич, дочери Веры Петровны Разломалиной (Доброхотовой)

Моя прабабушка Петровская была большой души человек. В 1861 году, когда дали волю крестьянам, она добровольно отдала всю землю безвозмездно. Оставила себе только дом и при доме сад. Отпустила всех дворовых. С нею осталась по доброй воле только няня. В дальнейшем прабабушка сохранила дружеские отношения с крестьянами и временами они так же безвозмездно, когда она нуждалась, помогали ей материально.

Няня, бывшая крепостная, выходившая саму Надежду Николаевну, помогла выходить всех ее десятерых детей, была членом семьи и дожила до глубокой старости как друг семьи. Она могла и нашлепать ребят, и распорядиться по хозяйству. Выучила старших девочек прясть, вязать, шить, стряпать и заниматься домоводством… Надежда Николаевна вышла за Доброхотова, когда ей было восемнадцать лет. …Он мог жениться, когда дослужился до личного дворянства. Супруги Доброхотовы сначала не имели своего дома и снимали мансарду рядом с теперешним инкубатором в Калуге. Здесь и родился первый сын, Михаил Доброхотов. Семья росла, жить на жалованье чиновника в Калуге было трудно. Семья переселилась в Поневеж. Там Петр Иванович работал мировым судьей, жена воспитывала детей. Была тяжба между богатым польским графом и жителями городка Поневежа. Граф хотел оттягать у города большой выгон и луг. Он обещал немалое вознаграждение, если судья решит дело в его пользу. Петр Иванович отказался от взятки и вынес справедливое решение в пользу городских жителей. Он проработал в Поневеже несколько лет. Население там было смешанное. Его любили поляки, украинцы, евреи. Люди уговаривали его остаться. Уехал он по совету врача, так как влажный климат вредил здоровью. Начался туберкулез. Он вернулся в Калугу, где к тому времени его старший брат Иван Иванович Доброхотов, холостяк, вместе с Петром Ивановичем приобрели дом на Верхне Казанской улице, теперь Красная гора, 10.

Петр Иванович Доброхотов скончался от туберкулеза, когда самой младшей дочери, Нате, было два года. Надежда Николаевна осталась вдовой с десятью детьми, с сестрой монашенкой и няней, получая пенсию в 60 рублей. Когда умер Петр Иванович, его брат отказался от своей доли дома в пользу семьи умершего брата, а старшему сыну брата, Михаилу, помогал материально, давая возможность продолжать учебу в университете.

Как-то зимним вечером братья Доброхотовы отправились на каток. Михаил вернулся последним, когда все дома уже спали. Он прошел на кухню и спросил у няни, что можно поесть. Няня болела, не стала слезать с печи, а ответила, что на загнетке стоит гречневая каша с салом. Он взял горшок с кашей, ложку и стал уписывать. Через некоторое время спросил: «Нянь, эта каша с грибами, что ли?» — «Какие грибы? Каша с салом!»

Покряхтев, няня спустилась с печи и зажгла свечу. В горшке с кашей кишели тараканы.

Сестра Дмитрия Сергеевича Разломалина Пелагея Васильевна Люсина блюла в доме идеальную чистоту. Пол выскоблен был добела, застлан чистейшими половиками, печка всегда свежевыбелена, посуда сияла. За печкой у нее жили черные тараканы. По праздникам она ставила им туда блюдце с молоком и кашей: «Это хозяевам!.. Пока они живут в доме, пожара не будет»

На Полотняном заводе, когда строили дом, то приносили обязательно из старого дома несколько черных тараканов, для благополучия…

В 1916 году в возрасте 64 лет умерла бабушка Надежда Николаевна и мама Вера на две недели раньше родила Тасю, а отец был в длительной командировке. Дядя Миша отвез маму Веру в родильный дом, отцу послал телеграмму, сам остался с нами. Я помню это утро очень хорошо. Он поставил на стол чашки, нарезал хлеб, сыр, поставил масло, сахар, налил нам из самовара чаю и сказал: «Ну, ребята, ешьте как умеете и что хотите!» А к вечеру приехал отец.

Когда мы жили в Павловске, дядя Миша приезжал к нам отдыхать.

В 1917 году осенью мать с тремя детьми уехала в Калугу. Здесь было спокойно, не было голода и был свой дом.

Дядя Миша похоронен был на Волковском кладбище в Ленинграде, в отдельной могиле своим учреждением.

Приложение 2а.

Со слов Ольги Дмитриевны Морозовой, урожденной Разломалиной

Мой дедушка Доброхотов Петр Иванович, сын мордвина и русской, родом из города Мурома, мировой судья в городе Поневеже, был женат на Надежде Николаевне Петровской, дочери генерала и орловской помещицы.

У них было десять детей: Михаил, Николай, Илья, Тихон, Григорий, Иван, Вера, Мария, Ольга, Наталья.

Вера, моя мама, родилась в Калуге в 1882 году 30 сентября. Девятилетней, в день смерти нашего отца, ее определили в гимназию, бесплатно, как сироту. Она была очень подвижной и была веселой проказницей и выдумщицей.

Однажды Вера и Маня вечером, когда младшие сестры спали, одной из них, с которой сползло одеяло, нарисовали на попке чернилами страшную рожу. Обнаружилось это, когда бабушка вместе с высокопоставленной знакомой и с детьми пошли купаться. Были смех и слезы. Рожа холодной водой не отмывалась…

…В связи с революционной деятельностью Веру забрали в тюрьму. Там ее продержали полгода. Вера не выдала никого, и ее поместили в карцер. Держали 12 дней без света, без вентиляции, без прогулок. В результате она заболела цингой и неврозом сердца, что отразилось на ее здоровье на всю жизнь.

Только по настоянию врача ее из карцера перевели в обычную камеру. Веру пытались вынудить рассказать о деятельности братьев и кружка Доброхотовых. На допросах она говорила только о себе, не назвала никаких имен. Ничего от нее не дознавшись, ее выпустили через шесть месяцев.

Вскоре она стала работать воспитательницей в сиротском приюте…

…В 1910 году Вера вышла замуж за активного члена Доброхотовского кружка Разломалина Дмитрия Васильевича, безземельного крестьянина из поселка Полотняный завод Калужской губернии.

Отец был активным членом Доброхотовского кружка и работал в железнодорожном депо, а в советское время был железнодорожным служащим, кажется, экономистом, и одновременно занимался краеведением.

15 марта 1938 года его арестовали и сообщили семье, что осужден на 10 лет лагерей без права переписки. В июне того же года мама, жена его Вера Петровна, передала в Калужскую тюрьму деньги для него. Деньги были приняты, и в семье у внучки Разломалиных о том хранится подтверждение — заверенная почтовая открытка. Позже, в 40-е годы, Вере Петровне на ее запрос ответили, что Разломалин Дмитрий Васильевич умер в 1940 году от сердечного приступа. Где похоронен, не сообщили.*

*Позднее мы узнали, что эта — сообщенная — дата смерти нашего дедушки была выдуманной, так как формулировка «без права переписки» означала расстрел. (Внучка Д. В. Разломалина Татьяна Говорун, Калуга).

Приложение 3

Со слов Софьи Ивановны Фишер, дочери Ивана Петровича Доброхотова

Помню, Циолковского встречала у дяди Илюши много раз. Они вдвоем, а может быть, и с Коннингом, гофрировали железо для модели дирижабля. Помню его сидящим, разговаривающим. Однажды он у дяди Илюши поставил зонтик в маленькой прихожей, снял калоши, а мы в них влезли ногами. Одет он был в черное. Однажды во дворе у дяди Илюши под корпусом разобранного парохода ощенилась собака. Мы, дети, увидев Циолковского, входящего в калитку, закричали: «Константин Эдуардович, а у Фринки — щенята!» И он вместе с нами полез под днище этого парохода и сказал: «Фринка — собачка-мама, не обижайте ее, не трогайте ее щенят, кормить ее нужно…» Говорил он медленно, немного даже невнятно.

Его дочь Любовь Константиновна бывала у тети Веры, возможно, что они вместе учились. Но она какая-то истеричка была. От матери с отцом я слышала, что она была неуравновешенным человеком. Помню, как она возбужденным тоном что-то тете Вере рассказывала, называла ее Верочкой.

А вторая его дочь Мария Константиновна, младшая, недавно, в 1965 году, умерла, имея уже взрослых внуков. Ее сын, по фамилии Костин, живет в Калуге, работает в музее Космонавтики — музее Циолковского. Дочь Марии Константиновны, Самбурова, работает учительницей в школе №9. А сын Циолковского Игнатий, по словам Веры, со странностями был, не ладил с отцом. Какие-то разногласия у них были. Все остро воспринимал. Он покончил с собой молодым, не в Калуге, в другом городе.

Помню, как дядя Миша нам прописывал касторку (он был врачом с неоконченным образованием). Помню, дядя Миша появлялся в дверях в шубе на меху и в низенькой меховой шапочке. Один глаз у него был немного выпуклее другого и чуть с косинкой. Здоровался, раздевался и, входя вот в эту комнату (с изразцовой старинной голландской печью), всегда говорил: «Ветер, ветер, ты могуч, ты гоняешь стаи туч… Принеси чего-нибудь! Ну, хором, хором!» Мы это хором повторяли. И тогда он продолжал: «А посмотреть надо, не принес ли он чего-нибудь?»

Ребята начинали искать и где-нибудь — под подушкой, за цветком, на подоконнике — находили: небольшие коробочки конфет, апельсин, яблоко… Иногда мы, как только его видели, загодя кричали: «Ветер, ветер!»

Однажды ранней весной, году в 1915-м или даже в 1917-м, еще снег был, мы никак не могли найти то, что принес дядя Миша, он смеялся, приплясывал и в ладоши хлопал: «А ветер принес! Ветер принес!» Наконец он показал на окно: «А что там?»

И мы увидели на безлистом кусте жасмина развешенные черешни.

Однажды мама нас уже укладывала спать (нас четверо было), вошел к нам дядя Миша со словами: «А сегодня я за собой жандармов не привел!»

После этого я видела его всего один раз. Он приехал в Калугу всего на несколько часов в 1919 году. На этот раз он нам ничего не принес, был у нас очень недолго. Мама усаживала его покушать, а он: «Нет-нет, я проездом!»

Скончался он в Ленинграде от заражения крови (занозил руку) в сочетании с воспалением легких. Работал в Ленинграде, в горкоме, а кем — не знаю.

Там его хоронили… От родни был только папа. Где дядя Миша похоронен, на каком кладбище — не знаю. В нашей семье (так было поставлено) при детях ни о чем серьезном не говорили. Когда приходили дядя Миша, дядя Тиша, словом, взрослые, то нас, детей, днем отправляли гулять, а вечером — спать. Дети вообще не садились за один стол со взрослыми.

Дядю Мишу называли вечным студентом, дядю Колю — философом, даже папа так обращался к нему. А мама его называла Николай Петрович.

У Доброхотовых Петра Ивановича и Надежды Николаевны родились шестеро сыновей и четыре дочери. Все они выросли, и все, кроме Михаила, имели детей.

Михаил — самый старший, детей не имел и женат не был. Он не женился, чтобы ничто не отвлекало его от революционной деятельности…

Приложение 4

Из записанных (в тетрадке с красными корочками) воспоминаний моей Мамы, Марии Филипович, Дубровицы, 1997 г.

Года три мне было (или меньше?) … Лес помню, высоченные сосны о слиянных верхушках. Мы с мамой в лесу идем, а впереди медлительно движется красно-бурая наша корова. С ней дружит кошка: любит ложиться на нее, поджав лапки… Это, кажется, была Финляндия. Отец работает ведущим инженером-химиком на канифольном заводе Храповицкого.

К нам приходил в гости химик Збарский (тот, что годами позже участвовал в бальзамировании тела Ленина). И Карпов у нас бывал. Теперь на улице Воронцово Поле в Москве есть институт имени Карпова.

Мне 4 года. Я в саду играю в мяч и со своей бесхвостой собакой из папье-маше. Оставила ее под кустом… На веранду поднимается Палялевич. Так прозвала я своего крестного, Владимира Сергеевича Постникова, лысого и в очках ветеринара. Муж Бабуни, Дедуня Александр Иванович Сперанский, тоже ветеринар. Он сухощав, прям, строг, с начинающейся плешью. «Не ходите в сад, — провозгласил он, — там в кустах собака, наверное, бешеная! Ее гонишь, а она стоит… Странная!» Первой Бабуня разобралась, что это мой пес из папье-маше.

5 лет. В дальнем краю сада кошка поймала мышь и давай играть ею. Мне стало очень жалко ее. Отбирая мышь у кошки, я тянула ее к себе, а кошка, ухватив мышь зубами, не отдавала ее. Я вырвала мышь, а хвост остался у кошки. Куцая мышь убежала, роняя кровинки в траве, а я сдерживала кошку. В детстве я свободно брала в руки, любовно даже, мышей, гусениц, лягушек и всякую другую тварь…

1916 г. 6 лет. Палялевич смолоду был безнадежно влюблен в жену своего друга красавицу Бабуню и прижился в их семье кем-то в виде покорного дальнего родственника. Во время войны его, опытного ветеринара, послали в конский запас под слободой Россошью Воронежской губернии. Он пригласил на лето Бабуню: чудесный воздух в степи… А она вместо себя снарядила туда маму со мной и Тинь-тинем (Тинь-тинь — детское прозвище брата моей мамы Владислава. — Примечание автора). Папа в то время второй год воевал в Русской армии. Палялевич предоставил нам три большие, без мебели комнаты. Там даже эхо было…

Палялевича вскоре перевели в другое место и с лошадьми, а мама не захотела стеснять собой и детьми Бабуню и осталась в Россоши, как ей казалось, ненадолго. Поселились в комнатах купцов Бартеневых.

1917 г. Улицу заполнили россошане с флагами, идущие в одну сторону. Одни люди говорят, что это демонстрация, другие — что революция. Мальчишки кричат: «Царя скинули!»

Хозяйка мне говорит: «Иди к маме, она плачет. У нее умерла ее мама!» Мама уезжает на несколько дней в Калугу.

Помню приезд папы в Россошь. Совсем ненадолго. Подвижный, в плечах широкий, лицом худой и красивый, голубоглазый, с красивым лбом, наполненным мыслями, с темными волнистыми волосами. Он учил меня кувыркаться. Опрокинув венские стулья кверху спинками, собрал из них подобие юрты. Сверху накрыл одеялом. Я на четвереньках залезала туда, счастливая. Телефон сделал из ватманской бумаги и ниток…

Папа заболел воспалением легких. Мама тогда поехала со мной в Москву. Бабуни дома не было, и меня оставила ее соседям в семье ветеринарного фельдшера. Там позволяли мне, бедняги, все. Я, разламывая их порядок, составляла из всех стульев поезд, и он грохотал ножками по полу…

1918 г. Въезжают немцы в слободу, рядами, на больших, гладких, ухоженных лошадях с остриженными гривами и высоко срезанными хвостами. На немцах блестят желтые каски. Разошлись по квартирам вместе с лошадьми. К нам они тоже поворотили. Нас хозяйка перевела в одну маленькую комнату. Из их речи слышнее всего: я, я, я… у нас из коридора они взяли тазик, перенесли его в сарай и там из него умывались. Через несколько дней они уехали, тазик поставили на прежнее место, откуда взяли.

Мы уже на другой улице живем. Про хозяев наших говорят «малороссы», а кто-то сказал «хохлы». Спрашиваю у хозяина: как правильно? Он отвечает с достоинством: украинцы.

1919 — 1920 гг. Мама заболела испанкой. Тинь-тиня кто-то забрал, а я не очень огорчена: свобода. Хожу куда хочу и делаю что хочу… Болела, а потом долго лежала после болезни: не было сил. Поднялась мама, и опять какая была.

Зашел в нашу хату солдат — погреться. Топилась плита. А он в тепле все лазил себе подмышки, за пазуху, в пах. Обирал вшей. В пальцах покрутив, бросал их на пол. Мама попросила его не кидать вшей на пол. А раздеться и выжарить их у него не было времени: белые отступали.

Забежал белый офицер. Звал маму бежать с нами, детьми, от красных. «Это звери, — говорил он. — Они интеллигентам заливают глотки раскаленным свинцом» «Откуда же у них столько свинца?» — спокойно спрашивает мама.

А еще летом белые повыдирали с корнем деревца, которые гимназисты посадили 1 Мая на площади.

Мы у Дуняши (няни) в гостях. А Дуняшин племянник лет семи отказывается играть со мной наотрез. «Ты — паниха!» — говорит. Это неправда, я не паниха, правда?

«Ты не паниха, — говорит мама, — но обижаться на него нельзя». Совсем недавно белые расстреляли его папу. Он тогда прятался в стогу. Мать уверила, что его нет близко. А младший сын, несмышленыш, показал, где папа…

Занимают Россошь то белые, то красные, то зеленые. Бандиты-сахаровцы повесили священника. А его ребенка — за ножки и об печь…

За хату маме платить нечем стало, и нас переселили в полуподвальное помещение. Там уже проживала семья: женщина с двумя чернокудрыми девочками, Маргаритой и Тамарой. Мама вычесывает мне вшей и говорит, что у меня появились не мои, а черные. Девочки обе торгуют у ворот семечками — черным стаканом из большого таза.

Какие-то солдаты, пока стояли в Россоши, ежедневно наливали в нашу кастрюлю борща, такого забористого от красного перца.

За стеной солдаты заболевали холерой. Заболел холерой Владик. «Что ты ел?» — добивалась от него мама. Он нашел на обильной солдатской помойке селедочные головы и обсосал их.

Меня мама переселила вниз, к Маргарите и Тамаре. Но я раза два поднялась к ней. На табурете белел таз с раствором сулемы, где мама ополаскивала руки. Тинь-тинь — голубоватый, тощенький, необыкновенно серьезный — утопал в большой кровати, смотрел куда-то и не двигался. Он, оказывается, тогда сказал маме: «Мама, я, наверное, умру». Она выходила его…

1920 г. Мама поступает учительницей в гимназию. Преподает языки: французский и немецкий.

Бабуня — всегда в затейливом чепце, охватывающем ее богатые уложенные волосы, и в шлафроке до полу, отделанном кружевами. Среднего роста, полненькая, она была хозяйкой деревянного домика в самом конце Беговой. Дальше стояла духовитая конюшня для больных лошадей и простирался пустырь до самой железной дороги с виадуком через нее. А за железной дорогой, на задах — коровник и просторный сеновал, и будка, где обитал добрейший сенбернар, а после него — задумчивая дворняга. Корова выращена от симменталки. Сперва пастух заходил за ней, а после революции пасли ее на пустыре то литовская беженка Юлька, то сама Бабуня.

Четыре комнаты было в домике. А также кухня, ванная и туалет. В коридоре — телефон, пол — линолеум, в полу — погреб. За глухим забором в домике жил ветфельдшер с семьей.

У Бабуни в обеих зашторенных комнатах обстановка была уникальной. Гостиная, задняя комната, была выдержана в цвете бордо, вся устлана ворсистым ковром; сиденья и спинки темно-багровых мягких кресел сплошь вышиты дивной вышивальщицей. Правее двери висело на стуле древнее японское одеяние. Как если бы там кто-то стоял в этих странных доспехах с черной железной маской, раздувавшей ноздри большого носа, и с рогами. Множество черных лакированных японских столиков с золотистыми рисунками птиц, японская шкатулка с тайничками, фарфоровая статуэтка, кивающая головой, если тронуть. Чудные мелкие поделки из камня, обезьянки и прочее. От центра потолка свисал золоченый фонарь с разноцветными стеклами, а над ним простирался темно-красный японский зонт. Проходною была спальня. Цвета салатного, и комод цвета семги. Таков и ковер во всю комнату, и шторы из нежного плюша, и на кровати шелковое, с панбархатными цветками покрывало. И такой же балдахин; стулья в стиле рококо, инкрустированный письменный столик, черный с золотом затейливый комод, три тумбочки из светло-зеленого благородного серпентина на золоченых металлических ножках, ваза с объемными белыми цветками и с амурчиками, французские фарфоровые статуэтки. А по стенам — семейные фотографии, и среди них исключительно большая, величиной с окно, фотография молодой Бабуни, обнимающей двоих мальчиков — папу моего и Талясика.

Бабуня — нарядная красавица с очень тонкой талией, у мальчиков волосы до шеи. Старший целует свою маму в щеку, а младший смотрит на него снизу.

Две комнаты, Талясика и Палялевича, обе изолированные. Талясикова — голубая. Это одновременно кабинет, библиотека и спальня. От потолка и до полу книжные полки, почти все переплетены в голубое. А у его постели — нечто вроде прилавка, на котором лежит огромная книга «Сокровища искусства». Рядом полуметровые два тома библии с иллюстрациями Доре, «Потерянный и возвращенный рай» Мильтона. В тумбочке — собрание сочинений Шекспира, на французском Данте «Божественная комедия», на верхних полках — классика, а внизу желтенькие карманные книги: Эфрон, Ницше, Аверченко, Есенин, Маяковский, Мицкевич, Прус… По полу ковер синий с голубым. Моя любимая комната. Талясик в совершенстве владел польским, французским, немецким, итальянским, в меньшей мере английским и шведским. Была у него собственная химическая лаборатория, где он постоянно что-то перегонял, кипятил.

Палялевич обитал в столовой за комодом. Спал на раскладушке

Моя мама работала руководителем в детской колонии №358 в Покровском-Стрешневе. Называли эту колонию Детским городком имени Калинина.

Детские дома размещались в больших дачах. Мы жили сперва в бывшей даче Соколова, потом — в даче Зильберштейна… Во дворах дач росли высоченные сосны.

Приложение 5

Филипович Иосиф Владимирович (информация из интернета)

Биография

Филипович Иосиф Владимирович (7 апреля 1881, Одесса — 16 августа 1938, Москва) — советский организатор химической промышленности.

Иосиф родился 7 апреля 1881 года в городе Одессе в семье земского врача. Получил образование в Одесском реальном училище, которое окончил в 1899 году. В том же году поступил в Киевский политехнический институт на химическое отделение, но в 1902 году за участие в студенческих волнениях и демонстрациях был отчислен с третьего курса. Позднее поступил в Московское техническое училище (ныне МВТУ им. Баумана), которое окончил в 1911 году. Будучи студентом, принимал активное участие в революционном движении.

Будучи учеником советского химика Л. Я. Карпова, создателя проекта Вахтанского канифольного завода, в 1921 году был назначен председателем и главным инженером особой строительной комиссии «Вахтанское строительство», которая действовала на основании постановления Совета Труда и Обороны, подписанного В. И. Лениным.

По сентябрь 1927 года Филипович работал начальником и главным инженером Вахтанского завода, а с октября 1927 года — уполномоченным ВСНХ РСФСР по временной эксплуатации предприятия «Вахтан» с правами и обязанностями главного управляющего трестом, а также главным инженером предприятия до весны 1928 года.

В последующие годы жизни И. В. Филипович продолжал работу над проектами лесохимических заводов, работал заместителем директора по науке в физико-химическом институте им. Л. Я. Карпова, преподавал в институте Народного хозяйства им. Плеханова, в Ленинградской Лесохимической академии, был избран профессором по кафедре канифольно-скипидарного производства, сотрудничал в качестве члена редколлегии в журнале «Лесохимическая промышленность».

Приложение 6

«Знамя труда» Газ. Четверг, 28.08.1975. Ю. Цепелев «Начальник Вахтанстроя». Из истории родного поселка.

На снимке — административно-технический персонал Вахтанстроя. В центре первого ряда И. В. Филипович.

Имя Иосифа Вл. Филиповича, энтузиаста канифольной экстракционной промышленности, хорошо известно многим советским лесохимикам. До сих пор не потеряли значения его работы, посвященные экстракционному методу производства канифоли, расширению сырьевых ресурсов, пластификации древесины и другим вопросам. К сожалению, о самом Филиповиче знают очень мало. В Центральном НИИ и проектном институте лесохимической промышленности (ЦНИЛКИ) уже не осталось ни одного человека, работавшего с Филиповичем. Ведь Филипович начинал свою научную деятельность еще до Первой мировой войны. Уже тогда… он проводил научные исследования по организации производства «Вахтанское строительство». 14 ноября в связи со смертью члена комиссии профессора С. П. Лангового и в связи с образованием строительного треста «Вахтан» И. В. Филипович стал единоличным начальником Вахтанского строительства.

Завод приходилось строить в невероятно трудных условиях. Не хватало стройматериалов, рабочей силы и денежных средств.

В своем заявлении от 04.04.1921 г. Председателю ВСНХ Филипович указывал на крайне ненормальное положение в вопросах финансирования Вахтанского строительства.

Финансовая лихорадка продолжалась до окончания работы.

Филипович считал, что задача Вахтанстроя — постройка не отдельных предприятий — канифольного и скипидарного заводов, железной дороги, лесопильных предприятий и др., но единого комплекса, гармонично увязанного в одно целое с лесоразработками и лесным хозяйством. Лесную глушь он предполагал превратить в благоустроенный фабричный город…

1 октября 1927 года первенец индустриальной лесохимии — завод «Вахтан» вступил в строй действующих предприятий и с самого начала своей работы стал рентабельным.

На проходившей в Щелкове (Московская обл.) 21—31 марта 1936 г. Всесоюзной конференции по лесохимической промышленности Филипович И. В. выступил с яркой речью о роли научно-исследовательских институтов… С 1932 года Филипович стал председателем организованного Наркомлесом Научно-технического совета лесохимической промышленности (НТС-ЛХ). С этого же года он стал членом редколлегии журнала «Лесохимическая промышленность».

В 1937—1938 годы в Наркомлесе, Главлесхиме, Гипролесхиме и ряде других предприятий были репрессированы руководящие работники и ученые отрасли. В их числе оказался и И. В. Филипович.

Честное имя ученого было восстановлено 7 марта 1956 года.

Говорят, что жизнь человека измеряется его делами. Дела Филиповича известны. Они живы. Значит, жив и сам И. В. Филипович. Нынешний Вахтан — лучшее тому свидетельство. Одна из улиц поселка названа его именем.

Приложение 7

Вахтанский канифольно-экстракционный завод — первенец лесохимии страны (информация из интернета)

В октябре 1977 года исполнилось 50 лет со дня пуска в эксплуатацию первенца лесохимической промышленности страны — Вахтанского канифольно-экстракционного завода. Свой юбилей коллектив завода встречает в обстановке высокого творческого и трудового подъема в честь 60-летия победы Великой Октябрьской социалистической революции и с законной гордостью отмечает, что решение о постройке Вахтанского канифольно-скипидарного завода было принято при непосредственном участии Владимира Ильича Ленина.

Созданию отечественной канифольной промышленности предшествовали работы русских ученых — профессоров Руднева, а позднее С. П. Лангового, И. И. Остромысленского, Н. И. Курсанова, Л. Я. Карпова, И. В. Филиповича и др., которые еще до революции разработали технологию получения канифоли из пней сосны.

Обследования сосновых вырубок, проведенные в 1919 году в различных местностях республики и более подробные в районе рек Ветлуги и Камы, показали значительные запасы спелого соснового пня, которые могли дать около 1,2 млн кубометров осмола в п. Вахтанско-Пижемском, Какшинском и других лесничествах Нижегородской и Костромской губерний.

По получении данных обследования президиум Высшего Совета Народною Хозяйства в августе 1920 года создает комиссию по установлению в России канифольно-скипидарного производства под председательством заведующего химическим отделом при ВСНХ Л. Я. Карпова.

По рекомендации комиссии 5 августа 1921 года было издано Постановление Совета Труда и Обороны за подписью заместителя председателя СТО В. Аванесова о постройке Вахтанского канифольно-скипидарного завода, в котором говорилось: «Принимая во внимание, с одной стороны, острую потребность в канифоли (гарпиусе) целого ряда самых жизненных отраслей промышленности и, с другой стороны, исключительно благоприятные естественные условия Республики, в особенности урочища Вахтан в Ветлужском уезде Костромской губернии, для осуществления производства указанного продукта, Совет Труда и Обороны постановил:

1. Признать постройку Вахтанского канифольно-скипидарного завода срочным делом государственной важности…» и т. д.

Одновременно 5 августа 1921 года вышло Постановление Совета Труда и Обороны за подписью председателя В. Ульянова (Ленина) и секретаря Л. Фотиевой об учреждении особой при ВСНХ строительной комиссии «Вахтанское строительство» в составе профессора С. П. Лангового, инженера Н. Н. Полянского и И. В. Филиповича — председателя комиссии и главного инженера строительства.

Все это подтверждает, какое огромное значение придавало правительство постройке первенца лесохимии.

Особая комиссия «Вахтанское строительство» просуществовала до 14 ноября 1924 года и была упразднена за смертью профессора С. П. Лангового, после чего единоличным начальником «Вахтанского строительства» был назначен И. В. Филипович.

Иосиф Владимирович Филипович, человек незаурядных организаторских способностей, внес неоценимый вклад в дело строительства и развития Вахтанского завода.

В 1922 году на новой улице Ленина строятся небольшая электростанция и здание конструкторского бюро. В 1922—1923 гг. были построены кирпичный и лесопильный заводы, значительная часть жилого фонда и железнодорожный тупик, примыкающий к станции Тоншаево железной дороги Н. Новгород — Котельнич.

14 июня 1924 года на Вахтан проследовал сквозной поезд с бутовым камнем для закладки фундаментов заводских корпусов.

В 1923 году на строительстве создается профсоюзная организация, а в начале января 1924 года — партийная и комсомольская организации. Строительство завода под постоянным контролем нижегородской партийной организации, возглавляемой в то время А. А. Ждановым.

В октябре 1927 года канифольно-скипидарный завод мощностью 50 тыс. скл. кбм. осмола в год — первенец индустриальной лесохимии — вступил в строй действующих промышленных предприятий страны. В глухих лесах Заветлужья выросли технически современный завод и жилой поселок с электростанцией, народным домом, больницей, школой и другими культурно-бытовыми учреждениями, создав условия к быстрому подъему культурного уровня окружающего населения.

Постройкой канифольно-скипидарного завода, поселка, железнодорожной ветки, лесопильного завода и пуском их в эксплуатацию завершается первый этап в развитии Вахтанского государственного предприятия. Задача, порученная Советом Труда и Обороны «Вахтанскому строительству», была выполнена.

Приложение 8

Бутовский полигон, 1937 — 1938

Книга Памяти жертв политических репрессий. Выпуск 3, Издательство Альзо 1999 — 360 стр.

Постоянная межведомственная комиссия правительства Москвы по восстановлению прав реабилитированных жертв политических репрессий.

Москва 1999 год

На стр. 203 приведены краткие биографические данные по моему дедушке.

Филипович (в книге ошибка — два «п») Иосиф Владимирович

1881 г. р., родился в г. Одессе, поляк, из дворян, б/п, образование высшее, заместитель директора по научной части Центрального научно-исследовательского лесохимического института в г. Кунцево.

Проживал: Москва, ул. Воронцово поле, д. 10, кв. 4.

Арестован 2 марта 1938 г.

Комиссией НКВД и Прокуратуры СССР от 29 июля 1938 г. по обвинению в контрреволюционной шпионско-диверсионной деятельности в пользу Германии назначена высшая мера наказания — расстрел.

Приговор приведен в исполнение 16 августа 1938 г.

Реабилитирован 7 марта 1956 г.

Ксения Лученко | 30 октября 2015 г.

Всего на Бутовском полигоне с августа 1937 года по октябрь 1938 года были расстреляны 20 761 человек. Их могилой стали 13 рвов, выкопанных местными жителями с помощью бульдозера, общей протяженностью 900 метров. Историю Бутовского полигона рассказывает Ксения Лученко.

Бутовский полигон как Русская Голгофа

1937 год. Валерий Чкалов совершает первый беспосадочный перелёт из Москвы в Ванкувер, Михаил Ромм выпускает на экраны Советского Союза фильм «Ленин в Октябре», Вера Мухина создаёт для Всемирной выставки в Париже скульптуру «Рабочий и колхозница», а столичный метрополитен получает новую кольцевую станцию «Киевская».

Поздним вечером мимо бывшего Данилова монастыря (где был оборудован спецприемник для детей «врагов народа») по старой Варшавской дороге часто проезжают машины с надписью «Хлеб». Если бы кому-то из москвичей, удивлённых такой концентрацией хлебовозов, удалось проследить их маршрут, то выяснилось бы, что путь начинается от тюрем — Бутырской, Таганской, Матросской тишины, Лубянки. А дальше нетрудно догадаться, что машины эти были автозаками. Но любопытство в те годы было слишком опасным качеством, хлеб так хлеб.

«Хлебовозы» свозили арестантов на территорию спецзоны хозяйственного управления НКВД, расположенной между обнесённым колючей проволокой лесом и остатками усадьбы Дрожжино. Место это называлось стрелковым полигоном «Бутово». Из машин заключённых вели в длинный барак, где проводили перекличку, затем сверяли людей с доставленными вместе с ними из тюрем документами и объявляли приговор: смертная казнь. Во избежание попыток побега и бунтов, в тюрьмах приговоры не оглашались, и по дороге люди думали, что их перевозят в другую тюрьму или в пересыльный лагерь. И только в бараке на полигоне они узнавали правду. В некоторые дни несколько десятков, в другие — несколько сотен человек ждали здесь рассвета и смерти. Как проводили они эти последние часы, какие звуки доносились из-за деревянных барачных стен — эту тайну никто и никогда не узнает. После восхода солнца начинала работать расстрельная команда, состоявшая из нескольких человек. Смертников выводили из барака небольшими группами, ставили на край вырытого заранее при помощи экскаватора рва и убивали по очереди выстрелами в затылок из пистолета. Палач видел каждого человека, которого сначала выводил из барака, а потом расстреливал. Потом расстрельная команда получала ведро спирта, и к вечеру водитель довозил их до общежития НКВД в полубессознательном состоянии, чтобы через несколько дней всё повторилось сначала.

Всего на Бутовском полигоне с августа 1937 года по октябрь 1938 года были расстреляны 20 761 человек. Их могилой стали 13 рвов, выкопанных местными жителями с помощью бульдозера, общей протяжённостью 900 метров. Ширина каждого рва была 4—5 метров, глубина — примерно 4 метра. Массовые расстрелы здесь начались после того, как НКВД издал 31 июля 1937 года указ №00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов». «Антисоветскими элементами» были, в том числе, так называемые «церковники» — православные священники и миряне.

В бутовских рвах лежат 935 человек, расстрелянных за исповедание православной веры. Но больше всего здесь захоронено простых рабочих, служащих советских учреждений и крестьян. В следственных делах так и записано: «землепашцы» и «хлеборобы». Возраст убитых — от 15—16-летних подростков до седовласых стариков за 80. Известно, например, что священномученика митрополита Серафима (Чичагова), расстрелянного за «причастность к контрреволюционной монархической организации», которому был 81 год, принесли на полигон на носилках. Некоторых расстреливали целыми семьями: муж, жена и взрослые дети. Других — деревнями: например, из села Петрово Рязанской области в Бутове расстреляли 18 человек. Некоторых арестовывали только по национальному признаку. Кого-то «награждали» расстрелом за выдающуюся работу. Так, барон фон Гревенец, выходец из известной семьи русских немцев, был талантливым инженером. Его разыскали в лагерях, чтобы он спроектировал уникальный механизм для шпиля на Речном вокзале в Москве: этот шпиль мог подниматься и опускаться. После окончания работ фон Гревенеца, как и многих других узников Дмитлага, отправили на Бутовский полигон.

После расстрелов

После 1938 года, когда массовые расстрелы прекратились, полигон и прилегающую к нему территорию продолжали использовать для захоронений расстрелянных в московских тюрьмах. А здание комендатуры, расположенное в 100 метрах от погребальных рвов, стало «домом отдыха выходного дня» для старших офицеров НКВД. Здесь они устраивали шашлыки в парке усадьбы Дрожжино, парились в бане, купались в пруду. Сам Лаврентий Берия любил здесь отдыхать и часто приезжал. Есть свидетельства местных жителей, работавших обслугой, что стиль отдыха не менялся и в первые годы войны.

После войны на территории спецзоны, в центре которой находился расстрельный полигон, были построены несколько зданий центра подготовки сотрудников спецслужб. В том числе здесь обучались специалисты стран Варшавского договора. На полигоне был разбит сад, посажена яблоневая аллея и клубничные грядки. Сотрудники центра и их подопечные прогуливались по этому саду после занятий, не подозревая (а может быть, и подозревая), что под ними находятся тысячи человеческих тел.

В 1950-е годы сотрудникам МГБ и МВД стали раздавать земли бывшей спецзоны под дачи. Участки прилегали вплотную к полигону, и когда дачники начали самовольно прирезать себе землю, они стали натыкаться на не до конца разложившиеся человеческие останки. И хотя кадры были проверенные и лишнего не болтали, в некоторых семьях сохранились воспоминания о страшных находках. Поэтому в конце 1960-х годов территория размером примерно семь гектаров, охватившая все погребальные рвы, была огорожена забором с колючей проволокой. Постепенно она зарастала кустарниками и борщевиком, превращалась в дикий пустырь. В бывшем здании комендатуры был устроен пионерский лагерь для детей чекистов, который потом стал детским спортивным лагерем и просуществовал до начала 1990-х годов.

Бутовский полигон как место массовых расстрелов не упоминался ни при «бериевской реабилитации» (после смерти Сталина на краткий период Берия стал во главе МВД и провёл ряд реформ, в т. ч. выпускал из лагерей незаконно осуждённых), ни во времена Хрущёва. Когда в 1988 году Совет народных депутатов СССР принял решение о реабилитации осуждённых по статье 58 УК РСФСР, сотни тысяч человек по всей стране были посмертно реабилитированы. В Московском управлении МБ РФ была создана группа по реабилитации, один из членов которой, полковник госбезопасности, в детстве жил в дачном посёлке рядом с Бутовским полигоном и слышал о захоронениях. Но документальных подтверждений найти не удавалось. Наконец в 1991 году в архиве Московского управления МБ были найдены так называемые «расстрельные книги» — переплетённые предписания на расстрел и акты о приведении приговора в исполнение. Но и там ни слова не говорилось о том, где именно были расстреляны эти двадцать тысяч человек. В стенах Министерства безопасности началось противоборство: группа сотрудников старалась установить правду и найти расстрельный полигон, другие оказывали им противодействие. Даже в личных делах палачей не было указано место, где именно они расстреливали и хоронили осуждённых.

Наконец сотрудникам госбезопасности удалось выйти на коменданта административно-хозяйственного отдела НКВД, который работал в спецзоне в 1937—1938 годах. В беседах с ним и прозвучало впервые слово «Бутово». Потом были найдены и другие свидетели — водители и местные жители, которые не только подтвердили сведения о Бутовском полигоне, но и указали на другой спецобъект в десяти километрах от Бутова — «Коммунарку», где тоже были расстреляны и захоронены десятки тысяч человек. Далее за дело взялись исследователи и члены общественной группы по увековечиванию памяти жертв репрессий при Моссовете под руководством бывшего политзаключенного Михаила Миндлина, которые работали в архивах, составляли картотеку и биографические справки для Книги Памяти «Бутовский полигон». По каждому погибшему человеку в архивах ФСБ были найдены архивно-следственные дела с фотографиями.

Община

В 1993 году, когда первые родственники погибших шагнули на землю Бутовского полигона, он представлял собой огороженный забором заросший пустырь, который ежедневно патрулировали с собаками. Здесь уже не было никаких строений, кустарники и борщевик стояли выше человеческого роста.

Для родственников — а это были не только дети и внуки, тогда были живы мужья, жены, братья и сёстры расстрелянных — информация о том, что их близкие были расстреляны в 1937 году в Подмосковье, была приводившей в шок неожиданностью. Большинство были уверены, что они погибли в лагерях, ведь в приговоре значилось «десять лет без права переписки». И вдруг оказывалось, что не было в их жизни никакой Колымы, никакого Магадана, что они встретили свою смерть неподалёку от известных дачных мест.

Одними из первых, кто пришёл к полигону в 1994 году, была семья священника Владимира Амбарцумова, расстрелянного здесь 5 ноября 1937 года. Духовный сын отца Владимира — Глеб Каледа после войны женился на его дочери Лидии Амбарцумовой. Он стал крупным советским учёным, доктором геолого-минералогических наук, а в 1972-м тайно был рукоположен в священники. На протяжении более 18 лет никто, кроме самых близких, не знал, что отец Глеб в своей обычной квартире в блочной девятиэтажке на окраине Москвы совершал богослужения. Так многие дети репрессированных становились их преемниками: дети священников принимали сан, дети интеллигенции берегли чувство внутренней свободы и продолжали жить поисками смыслов. После своего выхода на открытое служение в 1990 году протоиерей Глеб Каледа служил в храмах Москвы, возрождал храм в Бутырской тюрьме, крестил и исповедовал смертников, ждущих казни. Целых 57 лет в семье Амбарцумовых-Каледы не знали ничего о месте, дате и обстоятельствах смерти их отца, деда, тестя. Сначала надеялись, что через 10 лет вернётся из лагеря, потом, как и все, думали, что там и погиб.

И вот в 1994 году Кирилл Глебович Каледа, внук отца Владимира, узнаёт от дочери человека, арестованного с Амбарцумовым по одному делу, что его дед, скорее всего, расстрелян в Бутове. «Я приехал домой и сказал родителям, что нашёл место, где пострадал дедушка, — рассказывает протоиерей Кирилл Каледа, настоятель храма Новомучеников и Исповедников Российских в Бутове. — Родители хором меня попросили отвезти их туда. Это был первый выезд папы из дома после операции. Территория захоронения тогда принадлежала ГБ, и внутрь можно было войти только в выходные дни, а мы приехали во вторник. Как раз была Радоница. И папа служил первую панихиду в Бутове около забора на заросшей дорожке среди кустов, обратившись лицом на территорию захоронения».

Протоиерей Глеб Каледа

Протоиерей Глеб Каледа умер вскоре после того, как нашёл место упокоения своего духовного отца и тестя, но его дети вместе с другими детьми пострадавших создали на полигоне первую приходскую общину. В том же 1994 году на полигоне по благословению Патриарха Алексия II был поставлен поклонный крест, спроектированный Дмитрием Шаховским. Этот успешный художник и скульптор, автор знаменитых часов на здании кукольного театра им. С. Образцова, оказался сыном расстрелянного в Бутове протоиерея Михаила Шика. Несколько семей погибших объединились для благоустройства полигона, оформления его юридического статуса и совместных богослужений. Тогда пришло решение строить на месте расстрелов храм. Старостой строительства был выбран Кирилл Глебович Каледа, к тому моменту научный сотрудник института океанологии РАН. У его старшего брата, Сергея Глебовича, была строительная фирма, которую привлекли к работе.

В 1995—1996 годах шло строительство небольшого деревянного храма, ставшего первым домом бутовской общины. Он был сделан в Солигаличе, привезён на полигон, а внутреннее убранство разработал Дмитрий Шаховской в стиле русского северного зодчества. Когда встал вопрос о священнике для новопостроенного храма, архиепископ Арсений (Епифанов) предложил Кириллу Глебовичу Каледе продолжить семейную традицию (а к тому времени один из его братьев, Иоанн, уже был священником, а сестра Иулиания — монахиней, настоятельницей Зачатьевского монастыря). С тех пор протоиерей Кирилл служит на Бутовском полигоне, месте гибели своего деда.

Памятник в ведении Церкви

То, что Бутовский полигон передали Церкви, — уникальное стечение обстоятельств. В 1990-е годы места расстрелов оказались никому не нужны: власть не знала, что с ними делать, с баланса ФСБ эти объекты переходили на бюджет субъектов РФ. То есть Бутовский полигон должен был быть передан Московской области. Но Московская область не стремилась увеличивать нагрузку на свой бюджет. Одновременно появилась общественная религиозная организация — группа активных мирян, которые построили храм. При этом сотрудникам ФСБ было понятно, что это место не могло стать парком для гуляний, что кто-то должен был вкладывать силы и деньги в содержание полигона.

В 1995 году было принято решение о строительстве нового микрорайона на территории бывшей спецзоны и дач. Непосредственно место захоронений, ограниченное забором, хотя оно и не было ещё объявлено памятником истории, трогать было нельзя, потому что из многочисленных публикаций в прессе люди знали, что именно здесь находилось. Но по периметру полигон можно было окружить девятиэтажками. Это сделало бы невозможным дальнейшую мемориализацию этого места. Тогда община Бутовского храма, родственники погибших и общество «Мемориал» решили во что бы то ни стало не допустить строительства. Семья Каледы обратилась с просьбой о заступничестве к Патриарху Алексию II, который в свою очередь обратился в Правительство Москвы.

И случилось почти невозможное: строительство было прекращено на этапе застройки цокольного этажа, остовы фундаментов которого до сих пор торчат из земли.

Благодаря личному вмешательству Юрия Лужкова и московского правительства здесь была проложена автомобильная дорога и пущен рейсовый автобус №18. И поскольку Церковь тогда фактически спасла Бутовский полигон, ей была отдана не только земля, на которой стоит деревянный храм, но и вся территория захоронений, которая перешла на баланс прихода храма Новомучеников и Исповедников Российских (часть находится в собственности, часть в аренде, часть — в безвозмездном пользовании). В 1997 году по благословению Патриарха Алексия II были проведены археологические раскопки в одном из погребальных рвов, эти раскопки подтвердили наличие расстрельных захоронений.

27 мая 2000 года Патриарх Алексий II впервые отслужил на Бутовском полигоне литургию под открытым небом. Вместе с ним служило и молилось почти всё московское духовенство (8 архиереев, около 200 священнослужителей) и три с половиной тысячи мирян. С тех пор Патриаршая литургия на Бутовском полигоне в четвёртое воскресенье по Пасхе стала московской церковной традицией.

В 2001 году Бутовский полигон был объявлен памятником истории регионального значения, что позволило избежать дальнейших попыток застройки земли, прилегающей к месту захоронений.

В 2006 году была проведена рекультивация земли и установлены точные границы каждого погребального рва. Сегодня приход Новомучеников тратит только на содержание территории полигона и охрану около около 3 миллионов рублей в год, что делает невозможным финансирование дополнительных проектов, в том числе связанных с мемориальной работой. Спонсоры или дополнительные бюджетные деньги иногда находятся на разовые мероприятия: каждый год к приезду Патриарха ремонтируется подъездная дорога, недавно была построена звонница. А вот чтобы открыть аллею памяти или сделать хорошие мемориальные доски, уже приходится искать дополнительные средства, которых пока нет.

Среди тех, кто покоится на Бутовском полигоне, довольно много людей других конфессий и религий и вовсе не верующих. Вопрос решён очень деликатно: символическое пространство полигона разделено. Помимо храма и поклонного креста есть площадка со стелой, рядом с которой поставлены скамейки и растут голубые ели — небольшой мемориал в светских традициях. Здесь проходят гражданские панихиды, к стеле возлагают венки, на скамейках родственники могут отдохнуть и вспомнить своих близких. Старообрядцы недавно проявили инициативу и нашли компромиссный вариант: в центр поклонного креста был врезан и освящён старообрядческий крест-медница, и теперь здесь проходят панихиды по древнерусскому обряду. Католики, лютеране, мусульмане и иудеи имеют возможность приезжать в Бутово и молиться по собственным правилам. Благоустройство полигона ведётся для всех.

Спасение памяти

Директор Мемориально-просветительского центра «Бутовский полигон» Игорь Гарькавый считает, что «государственные мемориалы всегда рискуют стать официозными проектами чиновников, в которые невозможно вдохнуть жизнь. А Бутовский мемориал мы видим живым и развивающимся».

Однако музейный комплекс пока существует только в виде нескольких небольших экспозиций в нижней части каменного храма. У Центра есть небольшая комната в приходском доме, куда до сих пор приходят родственники пострадавших, чтобы уточнить информацию о своих близких или, наоборот, сообщить новые сведения, передать для музея личные вещи.

С 2006 года по закону только родственники имеют право работы со следственными делами в государственных архивах. Работники Центра их консультируют, рассказывают, в каком именно архиве искать дело, и просят скопировать материалы и для исследовательской работы.

В 2007 году рядом с полигоном был освящён новый большой белокаменный храм. Он спроектирован архитектором Михаилом Кеслером в традициях русских шатровых храмов. В его нижней части, алтарь которой освящён в честь иконы Божией Матери «Державная», всё посвящено Бутовским новомученикам. По периметру стен висит 51 икона — по числу дней расстрелов. На каждой иконе изображены святые, расстрелянные вместе, в один день. В притворе расположена небольшая экспозиция: в витрине лежат вещи расстрелянных, извлечённые из раскопов в 1997 году, — обувь, фрагменты одежды, узелки, гильзы. В других витринах — личные вещи некоторых новомучеников, служившие им при жизни: священнические облачения, книги и записные книжки, скрипка, шаль… Эта выставка — основа будущего музея.

При подготовке текста использована книга «Бутовский полигон» под ред. Л. А. Головковой, М., 2004

Приложение 9

Владислав Иосифович: запись в дневнике перед уходом на фронт

4 сентября 1941 года. Ты мне все та же Тасенька. Но теперь ты для меня гораздо больше, чем три или четыре года тому назад.

Как отрадно оглянуться на прошлое. Как хорошо, что все это было. Теперь то, что нами пережито, того, что мы увидели и поняли, ничто у нас не отнимет. Ты можешь стать старой, безобразной, сварливой… Но я всегда отыщу в тебе мою Тасю, мою дорогую Тасеньку, мою девушку. Она в тебе. И я умею увидеть эту девушку. Ты для меня всегда двадцатилетняя, милая. Хорошая девочка.

Как я глубоко люблю тебя. Как сильно я привязан к тебе. Прирос. Ты всегда со мной в душе. О тебе я ни с кем не говорю. Ты для меня самое дорогое в жизни.

Завтра ухожу в армию. Ты будешь всегда со мной.

Милый друг! Никогда я не был несчастным. И что бы со мной ни случилось, я несчастным не буду до тех пор, пока помню и чувствую тебя и ношу всегда с собой.

Позавчера обнаружил в общежитии оставленную студентом скрипку. Два раза поиграл на ней. И научился. Чутье мне подсказывало, как лучше взять скрипку и где на какие места накладывать пальцы на гриф для того, чтобы брать нужные ноты. И почти всегда палец попадал безошибочно. Я и удивился, и обрадовался. Я мог бы играть на скрипке. Как это радостно сказать тебе, Тася! Но и без скрипки я счастлив: у меня есть твоя душа, а она больше, и чем скрипка, и чем музыка.

Крепко и нежно целую тебя, мой родной друг.

Приложение 10

«Алтайская правда», рассказ «У нас в Степном», 4 июля 1964г.

Приложение 11

Светлана Тирская, «Алтайская правда»,

22 июля 2019.

Память о единственной встрече с Шукшиным Эльвира Филипович сохранила на всю жизнь.

***

Мои герои мечтали строить коммунизм. Для осуществления этого желания в 1961-м вполне подходила земля целинная. Когда Эльвира и Иво, выпускники Тимирязевской сельхозакадемии, приехали на Алтай, их спросили, где бы они хотели жить и работать. Попросились в Сростки. Просто потому, что их однокурсник Виктор Рядчиков раньше в селе этом трудился и рассказывал о красотах тамошней природы. Но о том, что Сростки — родина Шукшина, известного, по крайней мере, тогда уже как актера, наши молодые герои не знали. Объяснение этому факту простое: на целину всей душой они стремились из… Чехословакии.

Когда-нибудь я обязательно расскажу о целинной эпопее чехословацко-советской семьи. Сегодня же мне хочется приоткрыть лишь одну страницу ее жизни на алтайской земле. Ровно 55 лет назад, в июле 1964-го, в судьбе Эльвиры Филипович совпали целина, Шукшин и… «Алтайская правда». Но — обо всем по порядку.

«Там вас загребли?..»

Эльвира познакомилась с Иво Птаком во время учебы в Тимирязевке. После окончания академии молодая семья уехала на родину мужа, четыре года оба трудились зоотехниками в селениях Северной Чехии. В семье подрастала дочь Леночка, работы тоже хватало, но хотелось молодым чего-то большего — «не построили бы коммунизм без нас!..» Получили разрешение поехать на алтайскую целину на три года.

Мама Эльвиры была геологом, часто ездила в экспедиции. Но всегда интересовалась, чем в ее отсутствие жила дочь. Поэтому с 10 лет наша героиня вела дневник. Из него-то мы и узнали, что жить и трудиться гостей из Чехословакии послали не в Сростки, а в Табуны. Мол, там вас и работа, и жилье ждут. Вот что писала тогда Эльвира:

«В Барнаульском сельхозуправлении удивляются будто марсианам: „Ка-ак?! Из Праги?! И в совхоз?!“ Тоже и в совхозе Табунский: „Сюда-а? Из Чехии? Там вас загребли?!“ Спрашивают некогда переселенные из Поволжья немцы (основное население тех мест). И до хохота удивляются нашей глупости… Работаем. Иво — зоотехник-селекционер, я — бригадир птицефабрики».

Позже Птаковы перевелись во вновь организованное зональное сельхозуправление в с. Хабары. Иво стал старшим зоотехником управления, Эльвира — директором зональной племенной станции. Конечно же, выпускники академии, поработавшие не один год по специальности в братской Чехословакии, мечтали привнести в алтайское животноводство новое. 16 ноября 1963-го Эльвира пишет в дневнике: «Каждый день во всех газетах и по радио говорят о „большой химии“ в сельском хозяйстве. Даже пленум ЦК партии готовится по вопросам химии. Мы с Иво очень рады — наконец-то! В Чехословакии давно уже перешли на комбикорма… Между прочим, редакция газеты „Алтайская правда“ объявила конкурс на лучший рассказ, очерк или репортаж на тему „Большая химия и люди Алтая“… А не написать ли мне?»

И она написала! «20 декабря 1963 года. Послезавтра в Барнаул ехать, сдавать кандидатский по философии, а я рассказ пишу на конкурс. Вдруг ни с того ни с сего сюжет пришел в голову, а вернее даже не сюжет, а все-все я увидела будто вживую и сейчас только записываю „увиденное“. Поэтому закончу быстро и снова возьмусь за философию», — вот о чем читаем в дневнике. «У нас в Степном» называлось произведение Эльвиры Филипович. Автобиографические моменты в нем просматривались: героиня-новатор, выпускница Тимирязевки приехала работать в… целинный совхоз…

Результатов конкурса пришлось ждать долго. Полгода прошло. Эльвира сомневалась уже: может, нужно было писать что-то научно-популярное, а не частную историю рассказывать? И вдруг — как гром среди июльского неба! — первая премия и публикация в «Алтайке». Всего на конкурс было прислано более пятидесяти работ в разных жанрах. Второе место не присудили никому, а третье разделили журналист А. Пчелинцев и поэт Г. Панов.

«Сам Шукшин!»

Но при чем же тут Шукшин, спросите? Вот что записала в свой дневник Эльвира Филипович через несколько дней после публикации своего рассказа в «Алтайке»: «8 июля 1964-го. Вчера в Хабарах праздник был. Кажется, день хлебороба. Приезжали с крайкома награждать передовиков — трактористов и комбайнеров. Ну, а я не хлебороб, а животновод, на праздник не пошла. Запрягла кобылу свою и на племферму в Утянку покатила. Там как раз контрольную дойку проводили и надо было отобранные селекционером пробы молока сдать в лабораторию, договориться насчет анализов. А за мной вдруг шофер директорский пригнал на газике: «Просят срочно прибыть на место гулянки! Это здесь рядом, на Березовом мысу», — пояснил он. Место известное. Это где Бурла делает резкий поворот, огибая буйно зеленый, округлый мыс, где почти каждый год, исключая прошедший, празднуют день хлебороба и свадьбы играют. А раньше тут, говорят, хороводы водили. Березы на мысу особенные: высоченные, плечистые и, словно в каждой своя душа, по-разному красивы. Столы меж берез поставлены. Однако уж повставали все от столов, разошлись по кучкам: яркие фольклорные сарафаны, нарядные, кто в чем, хабарцы, расхристанные подростки, парадные пиджаки с галстуками. Привязала я кобылку свою к березке, оглядываюсь, кому потребовалась. Вижу: мужичок один, дробненький, неприметно одетый, отделился от «пиджаков» и ко мне подкатывается. Шофер что ли чей, думаю, лицо обветренное, глаза прищуренные, на тонких губах улыбочка, ну совсем Коля Катрушенко. Вот-вот сейчас анекдот шоферский выдаст…

…Пошла было к своей кобыле. Да долетели «пиджаки». Один из них знакомый, редактор нашей районки (Н. В. Ступин — прим. авт.): «Погоди-и! Это ж сам Шукшин! Понимаешь? Сам Шукшин!» А «сам Шукшин» (я тогда не знала, что это знаменитый писатель, не читала его чудных рассказов и не ведала, что он родом с Алтая, откуда-то с Катуни, что это он был в жюри, отметившем рассказ мой первой премией) подошел ко мне снова и, улыбаясь уголками рта и глазами, руку подает. Смотрю, очень симпатичный этот «сам Шукшин»»…

Был у этой встречи результат: редактор районки дал Эльвире добро на публикации. «Приноси все-все, что напишешь. Тот очерк, что я вернул, приноси. Ни единого слова не выкину. Оценил тебя Василь Макарыч, знаешь как!» — сказал. И не обманул — уже в номере от 12 июля 1964-го хабарского «Вестника целины» был опубликован материал «Призвание» Эльвиры Филипович. Речь в нем шла о юном телятнике Гавриле Баканове. Почему не разрешил публикацию главред раньше? Быть может, потому что упоминались в произведении нерадивые телятницы да не очень сытный по зиме корм — ветки да камыш…

Но и другой «результат» получила наша героиня в тот день — не могла она оторваться от книжки Шукшина, которую дал ей почитать Ступин.

— С тех пор люблю я книги Шукшина, с тех пор он мой кумир, — призналась мне Эльвира Григорьевна.

Эльвира Григорьевна Филипович, кандидат биологических наук, автор 4 авторских свидетельств и патента, более 130 научных и научно-популярных статей и брошюр, а также мемуаров, очерков, книг по истории и художественных. Живет попеременно: в Праге и подмосковных Дубровицах.

«Алтайская правда» (Культура)

«Из Праги на целину»

19 июля 2019, Шукшинские дни на Алтае

Примечания

1

Примечание. Личное дворянство — это пожизненное дворянское звание, полученное за личные заслуги и не передающееся по наследству. Правами личного дворянства пользовались лишь вдовы и дочери. Инициатором положения о личном дворянстве был Петр I.

2

Примечание

Зборов — городок на Западной Украине в 75 километрах восточнее Львова. 2 июля 1917 года здесь произошло судьбоносное для будущей тогда Чехословакии сражение: три с половиной тысячи чехословацких добровольцев-легионеров, бывших самостоятельным подразделением в составе Русской армии, разгромили значительно превосходящие военные части австро-венгерской армии. Т. Г. Масарик, будущий президент Чехословакии, а тогда университетский профессор философии и гениальный политик, убедивший в конце концов политиков западных и правительства Франции, Англии и Америки в необходимости создания самостоятельного государства чехов и словаков, так сказал об этом сражении: «Это благодаря Зборову нам удалось организовать свою армию. И эта армия представляла собой необходимое условие для нашей свободы и независимости. Зборов — Рубикон нашего зарубежного освободительного движения». (Александра и Дина Муратовы: 90 лет битвы у Зборова, видео 2010 г., http//www.aidm.eu).

3

Перевод Иво Птак, зима 1953 г. *

4

Только много-много позже узнала я о тех русских парнях, спасших Прагу. То были власовцы, загубленные русские молодые люди. Именно с ними в начале мая 1945-го был на баррикадах мой возлюбленный, а затем супруг Иво Птак. Еще 7 мая власовцы успешно били гитлеровцев, вытеснив их из нескольких районов Праги. А поздним вечером того же дня ЧНС (Чешский Национальный Совет) сообщил руководителю операции в Праге власовскому генералу Буняченко о том, что от обещанных гарантий своих отказывается. И тогда, в ночь на 8 мая, армия Власова покинула Прагу, оставив в госпиталях своих тяжелораненых. Именно их, проливших кровь за Прагу и беспомощных, войска СМЕРШ и НКВД ликвидировали в первую очередь. Неходячих расстреливали прямо на месте, а остальных, подняв с коек, везли на Ольшанское кладбище и там, слева от православного храма Успения Пресвятой Богородицы, расстреливали и бросали в ров, который потом заровняли землей и закидали мусором. *

5

Восьмого мая ЧНС пошел на компромисс: спасая Прагу и мирных жителей города, разрешил гитлеровцам беспрепятственно и с оружием покинуть город. После, в 1949 году, чехословацкие коммунистические власти посчитали это решение изменой, и возглавлявший Совет «командир восстания» Яромир Неханский был расстрелян, а заместители его, в том числе известный активист Пражской весны 1968 года Йозеф Смрковский и генерал Кутлварш, были репрессированы с большими сроками, вышли из заключения только в 1960 году.**

6

Примечание. О том, что невинных людей утаскивали в энкавэдэшные застенки и потом убивали или отправляли в Гулаг, мне никогда не говорили. *

7

Примечание

Только через много лет я узнала о трудной, порой трагической послевоенной судьбе семей первой, или белой, русской эмиграции. В результате акции СМЕРШ — НКВД в мае 1945 года сотни и тысячи безвинных русских людей выхвачены были из своих семей в Чехии и отправлены в ГУЛАГ. А вслед за тем, уже в 1948 году, последовали притеснения со стороны чехословацких коммунистических властей: например, выселяли из приобретенных ими благоустроенных квартир в центре города, предлагая взамен загородные развалюхи. Судьбы семей некоторых моих знакомых русских эмигрантов описаны мною в книге «Чехословацкий синдром», М., «Белмакс», 2013. *

8

Приложение 10. «Алтайская правда», рассказ «У нас в Степном»*

9

Приложение 11. Из Праги — в Табуны*

Content

Я, мой муж и наши два отечества
Эльвира Филипович

Предисловие Олега Ефимова О Первой книге трилогии Эльвиры (в крещении Елены) Филипович «Я, мой муж и наши два Отечества»

КНИГА ПЕРВАЯ

Вместо предисловия семейное предание

Глава 1. МОИ ПРА… В ПРОШЛОМ И ПОЗАПРОШЛОМ ВЕКАХ

Челноки — Доброхотовы

Генеральская дочка Надежда Петровская и Надворный советник с жалованным дворянством Петр Доброхотов становятся моими пра…

Дом на улице Баранова Гора (позже Красная Гора) в Калуге

Доброхотовы в предреволюционные годы

Константин Эдуардович Циолковский и семья Доброхотовых

«Зрит ли Он?»

Мои бабушка и дедушка

Первая мировая и гражданская войны — долгие годы разлуки

Семейная трагедия и железная воля хрупкой Манечки

Глава 2. МОИ ДЕТСТВО И ПОДРОСТКОВЫЕ ГОДЫ

Деревянный домик и огромный двор с высоченными соснами в Покровском-Стрешневе

В гостях у моего замечательного дедушки

Романтика «Войны-метелицы» и мрак подлинной войны-убийцы

Под Сталинградом

Война стала нашим бытом

Сталинград победил

Мои первые трудодни. Голод…

В Донбасс через Сталинградское поле

В Алчевске

Мариупольские руины и рынок, ордер на комнату. Семиряга. Третий раз в третий класс

Кончилась война

Американские подарки — коробки со сладким мясом

Кормились морем, согревались потихоньку взятыми со стройки деревяшками и предназначенным заводу «Азовсталь» антрацитом

Не умру я!

Украинское село Покровское, украинская школа

Первые грезы любви

Я и Жан

В Москве у Китицыных

Глава 3. ЛЮБОВЬ ПЕРВАЯ И НА ВСЮ ЖИЗНЬ

Первые месяцы студенчества

Лена меня опекала, учила жизни

«Надо и тебе с кем-то из парней познакомиться!»

Иво до встречи со мной и его чешская родня

Любовь пылает, комсомол бдит

Низзя!

Бог помог: из комсомола не выгнали!

Мы прощались со Сталиным

На практике в опытном хозяйстве

В Красном Ватрасе

Ура! Разрешены браки с иностранцами!

Медовый месяц в Красном Ватрасе

Курсовая практика и наша свадьба

Жизнь семейная

«Мракобесие» Менделя и «светоч» Лысенко

Производственная практика на Украине

Мы становимся родителями

Атакует ревматизм

Мы, тимирязевцы, почти все дети или внуки «врагов народа»

Моя дипломная — мой позор и отличная оценка

Знакомлюсь с родным отцом и с заполярным Кировском

Глава 4. ЗООТЕХНИКАМИ В СЕВЕРНОМ ПОГРАНИЧЬЕ ЧЕХИИ

Из СССР в Чехословакию

В Праге

Нас направили в Северочешский край

Нам намеревались дать квартиру

Знакомство с производством

Осваиваю чешский

Я — зоотехник

Праздники: седьмое ноября и святой Николай

Сено достаю, но…

Новое дружство и доярка Милада

«Йен клид!» — «Только спокойно!» — любимая поговорка чехов

Соскучилась по России и Бабушке!

Как можно быть такой глупой?!

«Дядя Миша, а ты не Хрущев?»

Снова мы в Чехии

Зоотехников с агрономами перевели в МТС

Август: отпуска и любовь

«Я или Йонаш!»

Декабрь — месяц итогов и планов

Новый год

Отчетно-выборные собрания

«СССР — наш образец!»

Привет «Бажанту!»

Все на сенокос

Глава 5. ЗООТЕХНИКАМИ В КООПЕРАТИВАХ

Нас, сельхозспециалистов, переводят в дружства

Из села на экскурсию

Председатель Ладя Вондроуш и Вратиславице

Наша квартира и пан Голый

Первомайские праздники

Страдательная неделька на коровнике

Мне двадцать шесть лет!

Нацовский обвиняет меня в преступлении

Собаки в космосе и поросята на ферме

Бочка с машинным маслом — диверсия: «Подпишите протокол!»

«Сделай сонный вид! Зевни!»

Бык на мотоцикле!

Планы в хозяйстве

И снова: «СССР — наш образец»

Будни и праздники

Славный день 12 апреля 1961 года

Глава 6. СОБИРАЕМСЯ НА ЦЕЛИНУ

Неожиданная преграда

Заявление президенту

9 мая — День Победы

Я люблю эту страну, как свою

«За дружбу на века!»

Пакуем вещи

Ура, мы едем на целину!

Глава 7. НА ЦЕЛИНЕ (1961 — 1964 гг.)

По дороге на целину

Только в Табуны!

«Где вас загребли?»

На новом месте — дома и на работе

Малиновые зори и серый экс-повелитель птицефермы

Пришла наша чешская мебель

Птичник и птичницы

«Поедем скорее обратно!»

«По просьбе трудящихся»

Мой загранпаспорт и табунская милиция

Романтика съезда и проза реальной жизни

Мороз, поземка и зелень на ферме

Сибирская зима и Рождество по-чешски

Искоренить травополье!

Праздник 8 марта

Город Славгород и птицекомбинат

«От тюрьмы не зарекайся!»

Дочка-школьница и проблемы

Ой, тихо: зараз пэрэвернымось

Секретарь по идеологической работе Кологривова посетила нашу птицеферму

Глава 8. В ХАБАРАХ

Мы едем в Хабары!

Директором на зональной племстанции

День Победы

У «змеев зеленоглазых»

Засуха и сброс скота и… Валентина Терешкова — прямиком из космоса

На собственной картошке

Надвигается бескормица, штурмуем сбрасывание поголовья

Лагеря… Семейные заботы и радости

«Цека цекой, а голова — свой»

Бродячие «шкелеты»

Инструктор из крайкома о международной напряженности и «формальных генетиках»

«Ваш ребенок неуправляем»

Выпей, Григорьевна!

Заготовки на зиму личные

Глава 9. БОЛЬШАЯ ХИМИЯ И ЛЮДИ АЛТАЯ

Большая химия

Праздники «десятилетие освоения целины» и 8 марта почти совпали

Экзамены в аспирантуру

И снова проблемы со школой

Студентом в Быково и гостем в Дубровицах

«Сам Шукшин»

У моего мужа другая любовь?

Самые дорогие на свете

В Дубровицах

Дубровицкая церковь

Конец 1 книги. Продолжение следует

Приложения Воспоминания членов и потомков семьи Доброхотовых. Записала Мария Иосифовна Филипович

Приложение 1 Записки Марии Петровны Доброхотовой (1887 — 1968)

Приложение 1а. Со слов Елены Ивовны Птак, дочери автора, с которой нередко делилась своими воспоминаниями ее бабушка, Мария Иосифовна Филипович

Приложение 2 Со слов Анны Дмитриевны Андриевич, дочери Веры Петровны Разломалиной (Доброхотовой)

Приложение 2а. Со слов Ольги Дмитриевны Морозовой, урожденной Разломалиной

Приложение 3 Со слов Софьи Ивановны Фишер, дочери Ивана Петровича Доброхотова

Приложение 4 Из записанных (в тетрадке с красными корочками) воспоминаний моей Мамы, Марии Филипович, Дубровицы, 1997 г.

Приложение 5 Филипович Иосиф Владимирович (информация из интернета)

Приложение 6

Приложение 7 Вахтанский канифольно-экстракционный завод — первенец лесохимии страны (информация из интернета)

Приложение 8 Бутовский полигон, 1937 — 1938

Бутовский полигон как Русская Голгофа

После расстрелов

Община

Памятник в ведении Церкви

Спасение памяти

Приложение 9 Владислав Иосифович: запись в дневнике перед уходом на фронт

Приложение 10 «Алтайская правда», рассказ «У нас в Степном», 4 июля 1964г.

Приложение 11 Светлана Тирская, «Алтайская правда», 22 июля 2019.

Примечания