Книга памяти: Екатеринбург репрессированный 1917 — сер. 1980-х гг.

Часть II. Судьбы жертв политических репрессий (воспоминания, статьи, очерки)

Издано по инициативе и при участии Музея истории Екатеринбурга и АНО «Волонтерское общество Свердловской области»

Научный редактор В. М. Кириллов.

Рецензенты:

В. П. Мотревич, доктор исторических наук, профессор УрГЮА;

О. С. Поршнева, доктор исторических наук, профессор УрФУ имени первого Президента России Б. Н. Ельцина.

Авторы: Кириллов В. М., Быкова С. И., Вебер М. И., Дробина В. Ф., Килин А. П., Кириллова Т. С., Печуркина Р. А., Миронова-Шушарина Е. Ю., Мосин А. Г., Олешко В. Ф., Парфенова Е. Г., Паэгле Н. М., Печерин А. В., Печуркина Р. А., Погорелов С. Н., Прищепа А. И.

© В. М. Кириллов, 2021

© С. И. Быкова, 2021

© М. И. Вебер, 2021

© В. Ф. Дробина, 2021

© А. П. Килин, 2021

© Т. С. Кириллова, 2021

© Р. А. Печуркина, 2021

© Е. Ю. Миронова-Шушарина, 2021

© А. Г. Мосин, 2021

© В. Ф. Олешко, 2021

© Е. Г. Парфенова, 2021

© Н. М. Паэгле, 2021

© А. В. Печерин, 2021

© Р. А. Печуркина, 2021

© С. Н. Погорелов, 2021

© А. И. Прищепа, 2021

ISBN 978-5-0055-7571-5 (т. 2)

ISBN 978-5-0055-7563-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Константинов C. И.

Высокопоставленные узники Екатеринбургского арестного дома

Впервые опубликовано: Шестнадцатые Романовские чтения: Всероссийская научно-практическая конференция (Екатеринбург — Алапаевск, 19—20 июля 1918 г.): материалы. Екатеринбург, 2018. С. 35—42

В начале ХХ века «уголовной» тюрьмой называли Екатеринбургский тюремный замок (тюрьма №1), в котором в то время содержались уголовные и политические преступники и который к тому же являлся пересыльной тюрьмой. В настоящее время на его территории, по ул. Репина, д. 1, находится следственный изолятор №66/1.

А так называемый арестный дом (или тюрьма №2, «земская тюрьма») до 1917 г. официально назывался «Екатеринбургским помещением арестуемых по приговорам Городских Судей и Земских Начальников». Располагался он на окраине Сенной площади, за солдатскими казармами. В настоящее время в этом помещении находится один из корпусов Городской клинической больницы №1, ул. Сони Морозовой, д. 203, у площади Обороны[1].

Начальником тюрьмы №2 в начале 1918 г. был назначен Михаил Георгиевич Кабанов[2] (старший из трех братьев), комиссаром — его младший брат, тоже Михаил. Заместителем начальника тюрьмы оставался бывший ротмистр Пермского губернского жандармского управления Павел Петрович Шечеков, исполнявший обязанности помощника начальника и тюрьмы №1 (в 1911—1912 гг. — помощник начальника Пермской тюрьмы)[3].

В Екатеринбургском заточении в первой половине 1918 г. побывали не только двоюродный брат В. И. Ленина В. А. Ардашев и царская семья, а также ее приближенные, но и другие бывшие высокопоставленные узники. Через заключение в тюрьме №2 прошел глава Временного правительства князь Г. Е. Львов, подписавший 7 марта 1917 г. постановление об аресте отрекшегося от престола императора Николая II и его супруги Александры Федоровны.

Вместе с князем Г. Е. Львовым, 12 марта 1918 г. в Тюмени, бдительный военком Северного района и Западной Сибири 20-летний командир Пермского карательного отряда Зайпкус арестовал также князя А. В. Голицына, Н. С. Лопухина и Н. В. Заболоцкого. 19 марта отряд прибыл в Екатеринбург и передал арестованных Следственной комиссии при Екатеринбургском революционном военном трибунале[4].

Инкриминировали им контрреволюционную деятельность, подготовку заговора, в том числе в целях освобождения из заключения и царской семьи. Заключенные томились во 2-й Екатеринбургской тюрьме до лета 1918 г. Но вмешались влиятельные московские заступники. В Екатеринбург телеграфировал «за народного комиссара юстиции» — П. А. Красиков. Есть сведения, что сказал свое веское слово и Я. М. Свердлов. Члены Следственной комиссии С. Е. Чуцкаев и министр юстиции Урала М. Поляков выехали в Тюмень, чтобы найти новые доказательства контрреволюционной деятельности арестованных. Но не нашли. В итоге, князь Г. Е. Львов благополучно добрался до Парижа, где и скончался в 1925 г.[5].

Режим заключения в арестном доме был менее строгий, чем в тюрьме №1. Переведенный в арестный дом из тюремного замка князь Г. Е. Львов, при поддержке тюремной администрации, даже оборудовал небольшой огород из четырех грядок, на котором работал и князь В. А. Долгоруков и другие заключенные[6].

Впоследствии А. Г. Кабанов, в период его работы в Вятской ЧК, прочитал в колчаковской газете отзыв о себе и своих братьях князя Г. Е. Львова. Тот писал, что коммунисты Кабановы, Михаил, Алексей и младший Михаил, — тюремщики, но тюремщики гуманные[7].

Епископа Тобольского и Сибирского Гермогена (в миру — Г. Е. Долганёва) арестовали в ночь на 29 апреля 1918 г. в Тобольске. По некоторым данным, об этом распорядился лично П. Д. Хохряков. Тюменский епархиальный съезд послал в Екатеринбург депутацию, которая вступила с советскими руководителями в переговоры о выкупе Гермогена. Торги начались с суммы в 100 тысяч рублей и дошли до 10 тысяч. Деньги были переданы тому же Хохрякову, а депутацию больше никто не видел[8].

Впоследствии оказалось, что группа священнослужителей из Тобольска 10 июля 1919 г. была расстреляна сотрудниками ЧК Г. П. Никулиным и В. А. Сахаровым. Делясь своими воспоминаниями в радиокомитете СССР 13 мая 1964 г., Г. П. Никулин, член партии с марта 1917 г., поведал о жутких подробностях этого расстрела. Членов делегации Епархиального съезда, приехавших из Тобольска хлопотать за епископа Гермогена, как и протоиерея А. А. Долганова, Никулин со своим дружком Сахаровым отвезли в лес и расстреляли. Так как почва была каменистая и рыть могилу сотрудники «летучего отряда» ЧК не захотели, трупы сбросили в шурф, оказавшийся неглубоким. Приехав на следующий день осуществить контроль, Никулин с Сахаровым услышали «невероятный вой. Едем дальше — еще слышим: вой, грызня какая-то идет. Оказывается, там уже волки расправляются, понимаете, над этими […] Мы их, конечно, выстрелами разогнали, а сделать ничего не смогли. Некогда было»[9].

Группа заложников из 20 человек, взятых после гибели комиссара И. М. Малышева, также содержалась в тюрьме №2. Накануне уничтожения она была передана уральскими чекистами Хохрякову. Об этом поведал помощник организатора расстрела царской семьи Якова Юровского тот же Г. П. Никулин. Принимая арестантов, Хохряков выдал Никулину расписку в том, что таковые приняты им для «отправки в поля Елисейские», что на чекистском жаргоне тех лет означало физическую ликвидацию. Поначалу предполагалось, что эта группа заложников в полном составе должна отправиться в Тобольск с отрядом Хохрякова, численностью около 300 человек и названном для устрашения «Отрядом карательной экспедиции тобольского направления», как гарантия безопасности отряда[10].

Но решение было изменено и по постановлению Президиума Исполкома Уральского Совета от 28 июня 1918 г., в качестве мести за смерть Уральского областного комиссара труда И. М. Малышева, заложники были расстреляны. Их вывезли на восьмой километр Тюменской дороги за станцией Екатеринбург II, у дач Агафурова, расстреляли и бросили тела на городской мусорной свалке. Сумел сбежать только один — бывший гласный и секретарь Екатеринбургской городской думы, с 1917 г. редактор газеты «Зауральский край» Н. П. Чистосердов. После прихода в город чехов и казаков Чистосердов стал помощником начальника гарнизона по гражданской части. В 1919 г. — управляющий Пермской губернией. Эмигрант. Был впоследствии арестован в 1945 г. в Китае, умер в «Востураллаге»[11]. Это был первый массовый расстрел в Екатеринбурге, произведенный чекистами.

Жандармский подполковник Стрельников, находившийся в другой группе заложников, рассказал, как партию арестованных из 11 человек привезли из тюрьмы №2 на станцию Екатеринбург II (ныне Шарташ). Среди них были епископ Тобольский Гермоген, священник церкви Каменского завода отец П. И. Корелин, бывший екатеринбургский полицмейстер Г. И. Рупинский. Стрельникову удалось на станции сбежать, а остальных взял с собой отряд Хохрякова[12].

По воспоминаниям Петра Матвеевича Матвеева (бывшего подпрапорщика 2-го гвардейского стрелкового полка, зачисленного фельдфебелем роты в отряд особого назначения полковника Е. С. Кобылинского по охране царской семьи, доставившего ее в Тобольск), перешедшего затем к красным, — штаб отряда составляли П. Хохряков, В. Канглаги, Г. Дислер, И. Луцман, Когоницкий и сам П. Матвеев. В распоряжении отряда были три буксирных парохода и один пароход для связи. Любопытно, что на отдых они останавливались в родном для Г. Распутина селе Покровском, более того — в доме Распутина, и даже (как поведал Матвеев) нашли на чердаке письма императрицы Александры Федоровны Григорию Распутину[13].

Таким образом, с отрядом Хохрякова были взяты из заложников лишь епископ Тобольский и Сибирский (с 8 марта 1917 г.) Гермоген и несколько офицеров. По одной из версий, 29 июня последнего из оставшегося в живых узников на пароходе «Ока», епископа Гермогена, после издевательств и глумления, утопили в р. Тобол[14]. По другой версии, это было сделано во время боя с отрядом белых у села Покровского на реке Туре 16 июня. Жителями Покровского тело Гермогена было найдено и захоронено в ограде церкви села, а 23 августа переправлено в Тобольск и погребено в пещере[15].

В Екатеринбурге содержались в арестном доме, тюрьме №2, последовавшие за бывшим императором представители рода Рюриковичей: гоф-маршал Министерства Императорского Двора и Уделов, генерал-майор, князь В. А. Долгоруков 1-й и представитель рода основателя Екатеринбурга В. Н. Татищева генерал-адъютант, генерал-лейтенант, граф И. Л. Татищев. (Между прочим, в роду И. Л. Татищева насчитывалось шестеро святых Русской православной церкви — Владимир I Святой, княгиня Ольга, Анна Ярославна — дочь Ярослава Мудрого и королева Франции, Князь Смоленский Мстислав Владимирович, Ростислав Мстиславович и Мстислав Ростиславович Храбрый)[16].

Здесь же содержались фрейлина императрицы графиня А. В. Гендрикова и гоф-лектриса Е. А. Шнейдер (они позднее были расстреляны в Перми), поваренный ученик И. Д. Седнев и камердинер К. Г. Нагорный (расстреляны 28 июня в Екатеринбурге по постановлению Президиума Исполкома Уральского Совета в числе заложников, арестованных после гибели И. М. Малышева), камердинеры А. А. Волков и Т. И. Чемадуров и другие.

17 (30) апреля 1918 г. в Екатеринбург из Тобольска была доставлена часть царской семьи. Сопровождавший ее 50-летний князь В. А. Долгоруков постановлением председателя Президиума Исполкома Уралоблсовета А. Г. Белобородова «в целях охраны Общественной безопасности» сразу же был препровожден в тюрьму №2. Причем постановление князю было предъявлено только 3 мая. Впрочем, его арест предписывался еще решением Президиума ВЦИК от 1 апреля.

10 (23) мая 1918 г. из Тобольска в Екатеринбург были доставлены остававшиеся в Тобольске из-за болезни Алексея члены царской семьи. Почти сразу же от группы прибывших были отделены граф И. Л. Татищев, графиня А. В. Гендрикова, гоф-лектриса Е. А. Шнейдер, камердинер А. А. Волков и также отправлены в тюрьму №2.

При этом 69-летний Чемадуров с 17 (30) апреля до 24 (11) мая находился в Доме особого назначения вместе с царской семьей. Но когда его физическое состояние после перенесенной на ногах простуды ухудшилось, он был помещен в тюремную больницу, а затем в одну камеру тюрьмы №2 вместе с Татищевым и Волковым. После освобождения 25 июля отрядом Зотова заключенных Чемадуров отправился за женой в Тобольск, где и скончался через несколько месяцев.

Между 7 и 10 числами июня 1918 г. исполняющий обязанности председателя Екатеринбургской ЧК Николай Александрович Бобылев отдал устный приказ сотрудникам ЧК Г. П. Никулину и В. А. Сахарову уничтожить В. А. Долгорукова и И. Л. Татищева. Исполнители вывезли их недалеко от тюрьмы в лес, за Ивановское кладбище, расстреляли, а тела бросили, даже не пытаясь их закопать или спрятать. Вскоре тела убитых были обнаружены и похоронены в неизвестной могиле[17].

Г. П. Никулин вспоминал: «Вот, я помню, что когда надо было расстреливать Долгорукова, так было задание: — „Заройте!“. А где там зарывать […] Там штык […] Лопатой не возьмешь, понимаете, — уже камни […] Никак нельзя было вырыть, понимаете, могилу. Но что делать? Раздеть, понимаете, изуродовать морду, понимаете, и бросить там. Потом позвонить в милицию, в уголовный розыск, и сообщить, что там-то и там-то труп обнаружен. — „Уберите“»[18].

Последние дни тюрьмы №2 при большевиках описаны в воспоминаниях Алексея Кабанова (1890—1972), хранящихся в Государственном архиве Хабаровского края. 29 апреля 1918 г. он прибыл в Екатеринбург и в этот же день поступил на работу в Уральскую областную чрезвычайную комиссию. Участник расстрела царской семьи, в ночь на 19 июля он один находился в Ипатьевском доме. Уральская облЧК еще до расстрела эвакуировалась в Вятку. В советских учреждения города оставалось по одному человеку. «Вместо эвакуированного Начальника Дома Предварительного Заключения (так А. Кабанов называет тюрьму №2. — К. С.) — моего старшего брата Кабанова Михаила, остался мой младший брат — Кабанов Михаил […] Я позвонил Михаилу-младшему, чтобы он пришел ко мне ночевать. Он быстро пришел ко мне и рассказал, что у него (в Доме Предварительного Заключения) около двухсот заключенных, 200 винтовок, много ручных гранат, а служащие и охрана вся разбежались. Он просил моего совета; сам он решение принял такое, что в каждую камеру бросить ручную гранату и уехать. Я ему сказал, что это делать нельзя, так как его заключенные — не осужденные, а подследственные и среди них, несомненно, много невиновных. Я ему посоветовал все оружие тайно зарыть в землю и замаскировать. Камеры все открыть, уехать на фронт (раньше он был артиллерийским старшим унтер-офицером)»[19].

После расстрела царской семьи, 20 июля, одним поездом вместе с семьей Юровского, в Пермь отправили и екатеринбургских узников — А. В. Гендрикову, Е. А. Шнейдер, А. А. Волкова, и находившуюся в это время в Екатеринбурге супругу Великого князя Иоанна Константиновича Елену Петаровну (Петровну) Романову (Сербскую) (1884—1962). До отъезда она находилась под арестом с 7 по 20 июля в здании УралоблЧК, в бывшей Американской гостинице (ул. Малышева, д. 41)[20].

И здесь, в Перми, к расстрелам приложил руку организатор убийства царской семьи Ф. Голощекин. Он значился в числе лиц, эвакуировавшихся в Пермь, и по документам, и по воспоминаниям. В числе политических заключенных, которыми занималась облЧК, увезенных 20 июля из Екатеринбурга в Пермь, был С. Н. Смирнов (секретарь Сербской миссии в Москве, в последующем секретарь Елены Петровны). Давая показания следователю Соколову, он говорил о том, что Голощекин как «главное лицо» в сопровождении «комиссаров» дважды приходил в пермскую тюрьму для решения вопроса о последовавших расстрелах. А. В. Гендрикову и Е. А. Шнейдер в Перми расстреляли в ночь на 4 сентября 1918 г., а А. А. Волкову во время расстрела удалось бежать. Он умер во Франции в 1928 г.[21].

После побега из-под расстрела в Перми А. А. Волков с трудом пробрался в Екатеринбург, уже занятый чехословаками. При этом он сразу отправился в тюрьму №2, где приветливо был встречен ее служащими и начальником тюрьмы (по-видимому, это был помощник начальника П. Шечеков. — К. С.). Они помогли ему купить одежду, накормили и отвели на прием, как вспоминал Волков, к «губернатору» Чистосердову, который сам тоже сбежал из-под расстрела (на самом деле Чистосердов в то время был помощником начальника гарнизона по гражданской части. — К. С.)[22]. В последующем Волков отправился в Тобольск и далее — в эмиграцию.

При отступлении в 1919 г. из Екатеринбурга колчаковской армии Шечеков, сопровождая заключенных тюрьмы №1, начальником которой стал при белых, 13 июля 1919 г. одним из последних эвакуировался в Томск вместе со своими помощниками Шурыгиным и Трубниковым[23]. Позже, в Сибири, Шечеков был арестован и расстрелян чекистами[24].

Продолжала тюрьма №2 функционировать и при белых. История арестного дома продолжилась и после занятия города красными войсками. Причем на первых порах в ней содержались провинившиеся красноармейцы. Впрочем, это темы отдельного исследования.

Парфенова Е. Г.

Арестный дом (тюрьма №2) в свете краеведческих и архивных материалов

История арестного дома возникла в моей жизни совершенно неожиданно. На протяжении нескольких лет вместе с друзьями из Свято-Елизаветинского православного братства мы проводили прогулки по городу, рассказывая об истории дореволюционного Екатеринбурга. Заканчивались они прогулкой к месту бывшего ночлежного дома и ночлежной площади, которая сейчас известна как площадь Обороны. Среди найденных материалов об этом месте вдруг обнаружились данные о здании заброшенного корпуса 1-й городской больницы, который, как оказалось, когда-то был арестным домом, или тюрьмой №2. В течение двух лет удалось собрать краеведческие заметки, различные статьи и архивные материалы об этом скорбном месте и даже встретиться с потомками одного из узников — князя Александра Владимировича Голицына. Память об узниках побудила и к тому, чтобы 30 октября 2019 г. впервые в рамках Всероссийской акции «Молитва памяти»[25] почтить память невинно пострадавших в этом месте, чьи имена удалось установить.

В этой небольшой статье представлена часть сведений об арестном доме и его «сидельцах», относящихся к 20-м и 30-м годам XX века, когда арестный дом стал для многих узников последним земным прибежищем, а прилегающая к нему площадь стала слыть в народе площадью скорби. Особый интерес в изучении истории этого скорбного места представляют воспоминания известного уральского краеведа Василия Некрасова, который в семилетнем возрасте стал очевидцем событий, связанных с арестным домом.

«Помню, мне шел седьмой год, мы с мамой к шести утра отправились к этой самой тюрьме, чтобы занять очередь для того, чтобы отдать передачу. Вся площадь (теперь площадь Обороны) была занята людьми, ожидающими очереди на передачу родственникам. С мамой сидели мы долго, и уже в полдень выкрикнули ее и спросили, кому она несет передачу, хотя при записи она сообщила, что передача для ее матери и сестры Хомутовых. Мама со мной подошла к окошечку проходной. Снова появился охранник, вышедший из проходной, и пригласил мать во двор тюрьмы, а мне приказал вернуться на то место, где мы сидели на полянке. Я вернулся, долго сидел, хотелось есть и пить, площадь опустела, а я сидел и ждал. Уже к вечеру снова появился охранник и, подходя ко мне, сказал, что мама долго не придет и чтобы я шел домой. Для ребенка это не ближний путь — шагать от площади 2-й тюрьмы до конца улицы Карла Либкнехта. Долго я шел, шел, еще ничего не понимая. Отец был дома — он спросил меня, почему я один. Я все рассказал и тогда разревелся — ведь, как я понял, маму арестовали […]»[26].

В воспоминаниях Василия Некрасова сохранилась схема расположения основного здания арестного дома, его двора со всеми хозяйственными постройками, домами коменданта, караульного и выездного наряда. Также обозначены две липовых аллеи, одна из которых вместе с рядом расположенной кирпичной стеной сохранилась до наших дней, они являются немыми свидетелями событий тех лет, возможно и расстрелов, которые происходили в подвалах или дворе арестного дома. Эти факты требуют своего документального подтверждения.

Упоминается арестный дом и имена его узников в публикации Владимира Филатова, постоянного автора журнала «Урал»: «Чекистская репрессивная машина работала споро. Многим были приготовлены места в двух исправительных домах, двери которых открывались только в одну сторону. Один дом создали возле Ивановского кладбища, второй — в квартале улиц Декабристов — Тверитина и Обсерваторской — Кузнечной. Заместитель председателя ГубЧК, некая Штальберг, днем выносила смертные приговоры, а ночью спускалась в подвалы и приводила их в исполнение»[27].

29 мая 1922 г. в городе прошли массовые аресты. Среди арестованных был Эдуард Ромуальдович Гусарский. Он умер от сыпного тифа 14 августа в доме заключенных №2.

Также им приводится интересный факт об издании арестованными студентами рукописного литературного сборника «Порыв»: «Заключенные, люди образованные и интеллигентные, ожидая своей участи, издавали рукописный литературный сборник „Порыв“ под редакцией заведующего учебно-воспитательной частью А. В. Лебедева. В нем они и почтили память умершего товарища, написав, что покойный окончил два факультета Киевского университета: медицинский и юридический; что в молодости много путешествовал по Америке, Индии, Африке, побывал почти во всех европейских странах; что на Урал приехал с Веймарном и был его ближайшим сотрудником по образованию канцелярии и лабораторий в Горном институте, потом и в Уральском университете. „Мир твоему праху работник науки“, — скорбно закончили некролог сидельцы камеры №1, возможно, завидуя покойному»[28].

Василий Некрасов вспоминает, что с конца 1920-х гг. тюрьма стала женской. «В 30-е годы там содержались женщины, проходящие по политическим делам, в основном — родственницы „врагов народа“: местных и уездных купцов и промышленников, а затем — и репрессированных деятелей советской власти». Здание использовалось органами НКВД и МВД вплоть до 1953 г. После этого комплекс передали городской больнице №27[29].

Несмотря на замечание, сделанное Василием Некрасовым, о том, что тюрьма с конца 1920-х стала женской, известно, что в ней содержались не только женщины. Так, в последующие 30-е гг. в арестном доме содержались несколько десятков человек, обвиненных в том, что они являлись участниками контрреволюционной белогвардейской террористической организации, существовавшей в городе Свердловске, и на протяжении ряда лет проводили подрывную вредительскую работу, подготовляли террористические акты над руководителями партии и правительства. Всего по делу[30] проходило 88 человек, в том числе основатель Свердловского зоопарка —Валерий Николаевич Шлезигер. Все они были расстреляны в один день — 7 марта 1938 г. По протоколам допросов 44 человека находились в заключении именно в этом арестном доме (тюрьме №2). Это были люди совершенно разных профессий, случайным образом собранные вместе, — парикмахер, служащие (более десяти бухгалтеров), рабочие строительных специальностей, учителя, священник и дьякон Михайловской церкви и Свято-Троицкой церкви и уже упомянутый Валерий Николаевич Шлезигер, заведующий зоочастью Свердловского зоопарка.

После этого массового расстрела кощунственно звучат строки Определения №488 Военного трибунала Уральского военного округа[31]: « […] рассмотрев в заседании от 6 апреля 1956 года протест в порядке надзора Военного прокурора Уральского военного округа на постановление тройки УНКВД Свердловской области от 26 февраля и 14 марта 1938 года, на основании которого расстреляны с конфискацией лично принадлежавшего им имущества (далее имена 88 расстрелянных, смотри именные справки на узников арестного дома в Приложении).

Военный прокурор в своем протесте указывает, что Нехаев, Клепков, Костин и другие, все 88 человек по данному делу были арестованы без санкции прокурора, без всяких объективных доказательств виновности каждого и обвинения на основании только их неконкретных и противоречивых признательных показаний, за исключением Семенчик, Иноземцева, Войтехова, Белоусова, Продан, Белоусова Б. и Саковича, которые виновными себя не признали […] Произведенной по делу проверкой в 1955—1956 гг. установлено, что никаких данных о существовании в городе Свердловске белогвардейской контрреволюционной организации, в принадлежности к которой обвинялись Нехаев, Клепков, Костин и все остальные по данному делу лица, соответствующие органы не имеют, что указанная организация в которой, якобы, состояли все арестованные по данному делу лица создана искусственно и следственные материалы сфальсифицированы бывшими сотрудниками УНКВД […]».

Вот какое горькое наследие хранят в себе эти безмолвно стоящие здания, мимо которых спешат по своим делам жители микрорайона, а на площади гуляют дети и подростки, не подозревая о трагических страницах истории этого места. Очень хочется надеяться, что немота отверзнется и в этом скорбном месте общими усилиями горожан мы сможем сделать хотя бы небольшую уличную экспозицию в память о всех «убитых задешево», чтобы эта трагедия никогда больше не повторилась.

Приложение

СПИСОК РАССТРЕЛЯННЫХ ПО ДЕЛУ №16822, 1938 г.[32]

(заключенных в арестный дом, тюрьму №2)

АХЛЮСТИН Федор Сергеевич

1904 года рождения, место рождения — Челябинская обл., Уфалейский р-н, п. Каслинского завода, русский, проживал — г. Свердловск, работал — трест «Востоксантехстрой», мастер, арестован 22.02.1938, осужден 26.02.1938, мера наказания — расстрел 07.03.1938

БЕККЕР Иван Иванович

1887 года рождения, место рождения — Украинская ССР, Киевская обл., Белоцерковский р-н, русский, проживал — РСФСР, г. Свердловск, работал — контора «Главалюминий», уполномоченный по снабжению, арестован 11.02.1938, осужден 26.02.1938, мера наказания — расстрел 07.03.1938

БЕЛОУСОВ Борис Петрович

1909 года рождения, место рождения — РСФСР, Архангельская обл., г. Пенега, русский, проживал — г. Свердловск, работал — трест «Уралэнергострой», электрик, арестован 11.02.1938, осужден 26.02.1938, мера наказания — расстрел 07.03.1938

ВОЙТЕХОВА Вера Ивановна

1881 года рождения, место рождения — г. Свердловск, русская, проживала — г. Свердловск, работала — Свердловская консерватория им. М. П. Мусоргского, преподаватель музыки, арестована 16.02.1938, осуждена 26.02.1938, мера наказания — расстрел 07.03.1938

ВЫБОРНОВ Сергей Алексеевич

1905 года рождения, место рождения — Калининская обл., Кашинский р-н, с. Веденское, русский, проживал — г. Свердловск, работал — Уралмашзавод, слесарь, арестован 09.02.1938, осужден 26.02.1938, мера наказания — расстрел 07.03.1938

ВЯТКИН Петр Васильевич

1883 года рождения, место рождения — РСФСР, Свердловская обл., Еловский р-н, д. Зебей, русский, проживал — г. Свердловск, работал — артель инвалидов «Уралец», начальник снабжения, арестован 16.02.1938, осужден 26.02.1938, мера наказания — расстрел 07.03.1938

ГАВРИЛОВ Николай Петрович

1895 года рождения, место рождения — Россия, Оренбургская губ., с. Ташла, русский, проживал — РСФСР, г. Свердловск, работал — домоуправление 10—33, бухгалтер, арестован 16.02.1938, осужден 26.02.1938, мера наказания — расстрел 07.03.1938

ГОРЧАКОВСКИЙ Владимир Леонтьевич

1897 года рождения, место рождения — Казахская ССР, Карагандинская обл., г. Петропавловск, русский, проживал — г. Свердловск, работал — строительство дома областной сберкассы, старший бухгалтер, арестован 16.02.1938, осужден 26.02.1938, мера наказания — расстрел 07.03.1938

ДУМАНОВСКИЙ Самуил Сергеевич

1900 года рождения, место рождения — Украинская ССР, Одесская обл., с. Сариевка, украинец, проживал — РСФСР, г. Свердловск, работал — школа №8, учитель, арестован 09.02.1938, осужден 26.02.1938, мера наказания — расстрел 07.03.1938

ЗОЛОТУХИН Прокопий Петрович

1875 года рождения, место рождения — Челябинская обл., г. Верхнеуральск, русский, проживал — г. Свердловск, работал — областное управление лесами, бухгалтер, арестован 16.02.1938, осужден 26.02.1938, мера наказания — расстрел 07.03.1938

ИВАНОВ Виктор Иванович

1893 года рождения, место рождения — Грузинская ССР, г. Тбилиси, русский, проживал — РСФСР, г. Свердловск, работал — Урало-Башкирская межобластная контора «Цветметлом», начальник производственной группы, арестован 16.02.1938, осужден 26.02.1938, мера наказания — расстрел 07.03.1938

КАЗАНЦЕВ Иван Егорович

1878 года рождения, место рождения — Челябинская обл., Камышловский р-н, с. Гарашки, русский, проживал — г. Свердловск, работал — магазин №2, сторож, арестован 16.02.1938, осужден 26.02.1938, мера наказания — расстрел 07.03.1938

КАТИН Николай Федорович

1889 года рождения, место рождения — РСФСР, Татарская АССР, Казанский р-н, с. Ключи, русский, проживал — г. Свердловск, работал — Свердловская контора «Союзснабторг», товаровед по черным металлам, арестован 16.02.1938, осужден 26.02.1938, мера наказания — расстрел 07.03.1938

КОЛЕСНИКОВ Кузьма Ильич

1885 года рождения, место рождения — Казахская ССР, Кокчетавский р-н, с. Алексеевка, русский, проживал — РСФСР, г. Свердловск, работал — Свердловская контора «Главпарфюмер», доверенный по сбыту, арестован 16.02.1938, осужден 26.02.1938, мера наказания — расстрел 07.03.1938

КОНЯЕВ Леонид Александрович

1896 года рождения, место рождения — г. Свердловск, русский, проживал — г. Свердловск, работал — Облстройсоюз, бухгалтер-инструктор, арестован 16.02.1938, осужден 26.02.1938, мера наказания — расстрел 07.03.1938

КОСЕНКОВ Иван Иванович

1893 года рождения, место рождения — Россия, Симбирская губ., Сенгилеевский у-д, с. Теренога, русский, проживал — РСФСР, г. Свердловск, работал — учебный комбинат Облвинторга, главный бухгалтер, арестован 16.02.1938, осужден 26.02.1938, мера наказания — расстрел 07.03.1938

КОСК Александр Антонович

1896 года рождения, место рождения — Тюменская обл., г. Ялуторовск, русский, проживал — г. Свердловск, работал — Уралмашзавод, помощник заведующего экспедицией, арестован 16.02.1938, осужден 26.02.1938, мера наказания — расстрел 07.03.1938

КРАЕВ Павел Алексеевич, священник

1893 года рождения, место рождения — Кировская обл., Нагорский р-н, с. Нагорское, русский, проживал — г. Свердловск, священник Михайловской церкви, арестован 11.02.1938, осужден 26.02.1938, мера наказания — расстрел 07.03.1938

ЛЕВИН Петр Андреевич

1898 года рождения, место рождения — РСФСР, г. Куйбышев, русский, проживал — г. Свердловск, работал — автобаза «Автогужтреста», бухгалтер. Арестован 16 февраля 1938 г., осужден 26 февраля 1938 г. Расстрелян 7 марта 1938 г.

ЛЕОНТЬЕВ Николай Гаврилович

1896 года рождения, место рождения — РСФСР, Забайкальская обл., с. Горбица, русский, проживал — г. Свердловск, работал — контора «Посылторг», бухгалтер. Арестован 9 февраля 1938 г., осужден 26 февраля 1938 г. Расстрелян 7 марта 1938 г.

ЛЕВЧЕНКО Валентин Васильевич

1917 года рождения, место рождения — Свердловская обл., г. Нижний Тагил, русский, проживал — г. Свердловск, работал — институт черных металлов, лаборант. Арестован 16 февраля 1938 г., осужден 26 февраля 1938 г. Расстрелян 7 марта 1938 г.

МАЙОРОВ Петр Иванович

1890 года рождения, место рождения — РСФСР, Куйбышевская обл., Барановский р-н, с. Луневка, русский, проживал — г. Свердловск, работал — Уралмашзавод, каменщик. Арестован 16 февраля 1938 г., осужден 26 февраля 1938 г. Расстрелян 7 марта 1938 г.

МАЛЬГИНОВ Павел Васильевич

1907 года рождения, место рождения — РСФСР, Молотовская обл., Ординский р-н, п. завода Ашап, русский, проживал — г. Свердловск, работал — Ивановская церковь, дьякон. Арестован 11 февраля 1938 г., осужден 26 февраля 1938 г. Расстрелян 7 марта 1938 г.

МУРДАСОВ Иосиф Анемподистович

1888 года рождения, место рождения — РСФСР, Башкирская АССР, Аскинский р-н, с. Куяштыр, русский, проживал — г. Свердловск, работал — Святотроицкая церковь, священник. Арестован 11 февраля 1938 г., осужден 26 февраля 1938 г. Расстрелян 7 марта 1938 г.

НЕХАЕВ Павел Иванович

1889 года рождения, место рождения — Тюменская обл., г. Ишим, русский, проживал — г. Свердловск, работал — мясокомбинат, начальник оперативного учета. Арестован 9 февраля 1938 г., осужден 26 февраля 1938 г. Расстрелян 7 марта 1938 г.

ПАНКОВ Дмитрий Петрович

1896 года рождения, место рождения — РСФСР, Челябинская обл., Троицкий р-н, д. Кособродская, русский, проживал — г. Свердловск, работал — «Уралтурбоэльмашстрой», старший бухгалтер. Арестован 16 февраля 1938 г., осужден 26 февраля 1938 г. Расстрелян 7 марта 1938 г.

ПОЛЕЖАЕВ Павел Алексеевич

1883 года рождения, место рождения — РСФСР, г. Свердловск, русский, проживал — г. Свердловск, работал — Госбанк, старший консультант. Арестован 16 февраля 1938 г., осужден 26 февраля 1938 г. Расстрелян 7 марта 1938 г.

ПРИБЫЛЕВ Федор Алексеевич

1902 года рождения, место рождения — Свердловская обл., Уинский р-н, с. Суда, русский, проживал — г. Свердловск, работал — Уралобувьстрой, бухгалтер. Арестован 16 февраля 1938 г., осужден 26 февраля 1938 г. Расстрелян 7 марта 1938 г.

ПРОДАН Василий Федорович (Федотович)

1894 года рождения, место рождения — Украина, Полтавская губ., Кобеляцкий у-д, д. Пловещена, украинец, проживал — РСФСР, г. Свердловск, работал — артель «Ударник», механик. Арестован 9 февраля 1938 г., осужден 26 февраля 1938 г. Расстрелян 7 марта 1938 г.

РОМАНЧУК Петр Григорьевич

1894 года рождения, место рождения — РСФСР, Иркутская обл., Черемховский р-н, с. Бельское, русский, проживал — г. Свердловск, работал — завод безалкогольных напитков, бухгалтер. Арестован 16 февраля 1938 г., осужден 26 февраля 1938 г. Расстрелян 7 марта 1938 г.

СЕМЕНЧИК Виктор Романович

1895 года рождения, место рождения — Белоруссия, Гродненская губ., Гродненско-Волынская вол., д. Зубры, белорус, проживал — РСФСР, г. Свердловск, работал — трест вяжущих стройматериалов, главный бухгалтер. Арестован 9 февраля 1938 г., осужден 26 февраля 1938 г. Расстрелян 7 марта 1938 г.

СИПИН Николай Александрович

1890 года рождения, место рождения — Тюменская обл., г. Тобольск, русский, проживал — г. Свердловск, пенсионер. Арестован 16 февраля 1938 г., осужден 26 февраля 1938 г. Расстрелян 7 марта 1938 г.

СКВОРЦОВ Александр Петрович

1893 года рождения, место рождения — Россия, Томская губ., с. Салаир, русский, проживал — г. Свердловск, работал — фабрика им. Ленина, амбулатория, бухгалтер. Арестован 15 февраля 1938 г., осужден 26 февраля 1938 г. Расстрелян 7 марта 1938 г.

СУХОВ Сергей Васильевич

1888 года рождения, место рождения — Новосибирская обл., г. Барнаул, русский, проживал — г. Свердловск, работал — Михайловская церковь, дьякон. Арестован 11 февраля 1938 г., осужден 26 февраля 1938 г. Расстрелян 7 марта 1938 г.

ТАРАН Николай Михайлович

1900 года рождения, место рождения — РСФСР, Краснодарский край, стан. Тимашевская, русский, проживал — г. Свердловск, работал — областной союз промысловой кооперации, бухгалтер. Арестован 16 февраля 1938 г., осужден 26 февраля 1938 г. Расстрелян 7 марта 1938 г.

ТОЛСТЫХ Дмитрий Иванович

1880 года рождения, место рождения — Свердловская обл., Туринский р-н, с. Дымковское, русский, проживал — г. Свердловск, работал — трест «Росглавмолоко», кладовщик. Арестован 11 февраля 1938 г., осужден 26 февраля 1938 г. Расстрелян 7 марта 1938 г.

ТЮШНЯКОВ Николай Григорьевич

1901 года рождения, место рождения — РСФСР, Челябинская обл., Уксянский р-н, с. Бугаево, русский, проживал — г. Свердловск, работал — Уралмашзавод, ж. д., столяр. Арестован 16 февраля 1938 г., осужден 26 февраля 1938 г. Расстрелян 7 марта 1938 г.

УЛЬЯНОВ Николай Гордеевич

1894 года рождения, место рождения — РСФСР, Молотовская обл., Частинский р-н, д. Тепляки, русский, проживал — г. Свердловск, работал — ОблЗО, главный бухгалтер. Арестован 16 февраля 1938 г., осужден 26 февраля 1938 г. Расстрелян 7 марта 1938 г.

УРВАНЦЕВ Александр Иванович

1887 года рождения, место рождения — Кировская обл., Нолинский р-н, д. Корноуховидина, русский, проживал — г. Свердловск, работал — контора «Главстекло», бухгалтер. Арестован 9 февраля 1938 г., осужден 26 февраля 1938 г. Расстрелян 7 марта 1938 г.

ФУКАЛОВ Павел Степанович

1880 года рождения, место рождения — г. Свердловск, русский, проживал — г. Свердловск, работал — Пищепром, сторож. Арестован 9 февраля 1938 г., осужден 26 февраля 1938 г. Расстрелян 7 марта 1938 г.

ЦАРЕВ Василий Васильевич

1891 года рождения, место рождения — РСФСР, г. Ленинград, русский, проживал — г. Свердловск, работал — клуб строителей, парикмахер. Арестован 9 февраля 1938 г., осужден 26 февраля 1938 г. Расстрелян 7 марта 1938 г.

ШАБУНИН Иван Иванович

1888 года рождения, место рождения — г. Свердловск, русский, проживал — г. Свердловск, не работал. Арестован 9 февраля 1938 г., осужден 26 февраля 1938 г. Расстрелян 7 марта 1938 г.

ШЛЕЗИГЕР Валерий Николаевич

1894 года рождения, место рождения — г. Свердловск, русский, проживал — г. Свердловск, работал — Свердловский зоопарк, заведующий зоочастью. Арестован 11 февраля 1938 г., осужден 26 февраля 1938 г. Расстрелян 7 марта 1938 г.

ШУМИХИН Петр Григорьевич

1894 года рождения, место рождения — Свердловская обл., п. Билимбай, русский, проживал — г. Свердловск, работал — артель «Облутильхимпромсоюз», бухгалтер. Арестован 9 февраля 1938 г. Расстрелян 7 марта 1938 г.

Печуркина Р. А.

Честь и совесть, ставшие мишенью. (о репрессированных родственниках Софьи Андреевны Толстой-Берс)

Впервые опубликовано: Областная

газета. 1997. 30, 31 октября

Вряд ли такое начало повествования понравится одному из его героев, новосибирскому профессору Андрею Александровичу Берсу, но я все-таки «станцую от печки», большой русской «печки», которая именуется Лев Николаевич Толстой.

Эти «полубелые» Берсы

Из студенческого фольклора известно, что «жена его Софья Андреевна […] босиком не ходила, хранила дворянскую честь», хотя семья Берс, из которой она происходила, не столь родовита, как графы Толстые.

У Софьи Андреевны было четыре брата. Старший из них, Александр Андреевич, орловский вице-губернатор, имел сына Андрея Александровича, офицера. У Андрея Александровича был сын, историк, который, конечно же, звался Александр Андреевич. Наконец цепочка дошла до нашего нового знакомого, Андрея Александровича Берса, кибернетика. Двух последних Берсов в этой цепочке мы можем считать своими земляками, их жизнь тесно связана с Екатеринбургом-Свердловском. Но вернемся к началу.

Все Берсы часто и подолгу гостили у Толстых в Ясной Поляне. Старший сын писателя Сергей Львович отмечает в своих воспоминаниях за 1881 г.: «В феврале в Ясную Поляну приезжал дядя Александр Андреевич Берс со своей красавицей женой Патти Дмитриевной, рожденной кн. Эристовой».

У Льва Николаевича была своеобразная классификация родственников: он делил всех Берсов на «черных» и «белых». Более ему симпатичны «черные» Берсы, к ним он относил и Софью Андреевну. Они умны, но у них «равнодушие к умственным интересам. А спит у них ум оттого, что они сильно любят. У белых Берсов участие большое к умственным интересам, но ум слабый и мелкий. Саша пестрый, полубелый».

«Полубелому» Саше Лев Николаевич исповедовался в минуту жизни трудную. Хрестоматийный случай, который рассказывают студентам и школьникам в качестве иллюстрации душевного отношения графа Толстого к простому народу, известен, оказывается, из письма Льва Николаевича к шурину Александру Андреевичу: «Можешь себе представить, что после прошлогодней истории быка, убившего человека, приняты все меры, и неделю тому назад молодой бычок на привязи убил человека, который, исполняя мое приказание, отвязывал его. Я трое суток ходил за этим человеком, и он умер, и хочешь не хочешь, я чувствую на себе смерть этого человека и мучаюсь ужасно».

Александру Андреевичу доводилось играть роль не только «жилетки», в которую плакался великий родственник, но также источника, из которого тот черпал сюжеты для произведений, ставших русской классикой. Вот тому свидетельство, письмо Льва Николаевича Татьяне Андреевне Кузьминской, урожденной Берс: «Таня, милый друг, сделай мне одолжение. Спроси у Саши, брата, можно ли мне в романе, который я пишу, поместить историю, которую он рассказывал об офицерах, разлетевшихся к мужней жене вместо мамзели, и как муж вытолкнул и потом они извинялись. Дело у меня происходит в кавалерийском гвардейском полку, имена, разумеется, непохожие, да я и не знаю, кто были настоящие, но все дело так, как было».

А писал тогда Толстой «Анну Каренину», и сколько поколений потом читали, как Вронский в театральной ложе начинает свой рассказ кузине, княгине Бетси: «Это немножко нескромно, но так мило, так ужасно хочется рассказать… Я не буду называть фамилий…»

Листок, оторвавшись от ветки родимой…

Годы отсчитали с того письма полвека и пошли дальше, в нашу сторону. Канули в прошлое родовые усадьбы, театральные ложи. Полагалось о них забыть и исповедовать новые ценности. А один чудак помнил. Звали его Александр Андреевич Берс, чете Толстых он приходился внучатым племянником.

Александр Берс появился в Екатеринбурге в 1922 г. Ему дали комнату под крышей бывшей немецкой кирхи, что стояла неподалеку от оперного театра.

— Была в нем какая-то тайна, — говорит сегодня Софья Михайловна Максимова, одна из немногих живущих ныне людей, которые лично знали Берса. Мы разговаривали в квартире на юго-западе Екатеринбурга.

…Тогда ее звали Софинькой, она была младшей среди четырех дочерей агронома Никифорова. В их доме, что стоял на перекрестке улиц Большакова и Сурикова, все — и сестры, и их родители — жалели Александра. Уж слишком безжалостно швыряла его жизнь.

В усадьбе деда со стороны матери, Константина Васильевича Энгельгардта, с мальчиком говорили на разных языках по очереди — сегодня немецкий, завтра французский, послезавтра английский. Он учился в Московском реальном училище, мог рассчитывать на блестящую карьеру и устроенную жизнь. Но…

Переворот вырвал почву из-под ног, разметал семью. Мой отец Андрей Александрович Берс в 1931 г. проживал в Париже. Моя мать Мария Константиновна со вторым мужем Николаем Николаевичем Федотовым была в Красной армии в качестве сестры милосердия. Вместе с мужем в городе Могилеве в 1920 г. была арестована особым отделом ВЧК 16 армии, заболела тифом и лежала в тюремной больнице. Больше никаких сведений получить не удалось.

Постоянной крышей над головой у него тоже не было. Единственное, что всегда оставалось с ним, — его ум, его знание. Курс археологического института он освоил с перерывом на Гражданскую войну, которую прошел красноармейцем.

А может, тайна его была в том, что он, как дед его и полный его тезка, говоря словами Толстого, был «полубелый» и красным не стал, как ни старался. В Екатеринбурге-Свердловске Берсу удалось работать в облплане, облархиве, издательстве «Уралкнига», участвовать в археологических экспедициях.

Последнее обстоятельство во многом определило судьбу одной из сестер Никифоровых, Лизы. Она впервые работала на раскопках шестнадцатилетней девочкой. Видимо, все как-то переплелось: поиски ответов на загадки истории, восхищение загадочным, неисчерпаемо умным человеком с какой-то нездешней внешностью и необычной судьбой. Но пройдет семь лет, прежде чем она оставит родным записку: «Я ухожу к Берсу».

Судьба отнимет у нее мужа. Наука, общее их достояние, останется с ней навсегда.

Она умела видеть сквозь века

Уральские археологи сделали традицией Берсовские чтения. Нынче научным семинаром, уже третьим по счету, отметили 95-летие со дня рождения Александра Андреевича и 90-летие — Елизаветы Михайловны.

Из зала областного краеведческого музея, где чтения открывались, перебрались на берег Аятского озера. Здесь когда-то работала Елизавета Михайловна. Прошли по ее старым раскопам и своим новым, уселись на перевернутые вверх дном лодки и продолжили разговор.

Елизавета Михайловна все время незримо присутствовала рядом — ведь авторы докладов и сообщений — ее ученики, идут по ее следам. Она первой составила каталог археологических памятников Свердловска и его окрестностей, первая описала несколько новых археологических культур.

Казалось, она обладала способностью видеть сквозь землю и сквозь время. Может быть, поэтому ей «везло». Она сумела воссоздать процесс обработки металла на горе Думной в Полевском, понять, какими были уральские жилища древних эпох.

Ее сын Андрей Александрович, тот самый профессор информатики из Новосибирска — он тоже участвовал в Берсовских чтениях, — вспоминал, как однажды, уже на Алтае, ехал вместе с матерью и ее учениками по берегу Катуни к ее притоку.

— Я покажу вам голубые долины Едигана, — обещала Елизавета Михайловна.

Раскрылась долина, действительно голубая. Начали разворачивать лагерь. Берс тем временем пошла осмотреться. Шагала молча, сосредоточенно. Наконец позвала одного из учеников:

— Копни здесь, Юлик.

Юлик копнул. Сразу же пошел материал, свидетельствующий о том, что много веков назад эта точка была обитаемой.

На вопрос о том, как же об этом догадалась, Елизавета Михайловна улыбнулась:

— Все очень просто. Я представила, что мне надо здесь поселиться, выбрала место для жительства. И оказалась права.

Все просто… Она не осложняла жизнь. В жизни ее и так было полно сложностей. Одна за другой, крохотными, умерли две дочки, ГУЛАГ отобрал мужа. Сына приходилось растить в вечной нехватке денег и времени. Впрочем, в их среде не было принято вздыхать по этому поводу.

Специального образования она не получила. Ее «университетом» был муж. За годы, прожитые вместе с Александром Андреевичем, прошла под его руководством курс истории, археологии, геральдики, музееведения, искусствоведения. Могла беглым взглядом оценить экспонат: это подлинник, а это новодел.

Но право работать в археологии ей приходилось отстаивать снова и снова. Создала в Уральском университете археологический кабинет и возглавила его. Сын, закончив МВТУ им. Баумана, распределился в Новосибирск, и мать помчалась налаживать ему домашний уют.

Корифей сибирской археологии академик А. Окладников Елизавету Михайлову ценил, дал ей возможность поездить, покопать.

Она не любила Новосибирск, «город без прошлого». Тосковала по Свердловску, по Уралу. Но назад вернуться не получилось. Ее покой на кладбище Академгородка сторожит стальной идол — копия древнего, деревянного, найденного в долине Исети.

Она пережила мужа на 44 года.

…На Берсовских чтениях Александру Андреевичу тоже воздали должное. Пожилые уже люди вспоминали, как в юном возрасте завороженно слушали экскурсовода в областном антирелигиозном музее, что располагался в печально знаменитом Ипатьевском доме. Этим экскурсоводом был А. Берс.

Горе от ума

Среди его научных трудов — к сожалению, немногочисленных — есть брошюра «Пугачевщина на Урале». Молодой историк Д. Регин отметил, что в ней Берс, в отличие от других авторов советского времени, не воздает пугачевщине безоглядную хвалу, а сообщает, что поддержка ее вовсе не была единодушной. Мастеровые уральских заводов не пошли за Пугачевым, а в отдельных случаях даже оказывали сопротивление. Заводское производство было для них источником жизни, благосостояния, а стало быть, им никак не могло понравиться, что пугачевцы грабят и сжигают заводы-кормильцы.

Автор брошюры стремился быть честным историком, несмотря на опасность такой позиции.

С 1934 г. Берс работал в антирелигиозном музее техническим директором и научным руководителем. Уже не узнать, с какими чувствами входил он в двери Ипатьевского дома, который еще хранил память о страшной трагедии — убийстве царской семьи. Младшей сестре жены, Сонечке, говорил:

— Приходи, посмотри, какие иконы я там сохраняю.

Скорее всего, он, как всякий нормальный человек, видел в религии часть культуры. Но разве мыслимо было сказать об этом вслух! Однажды взгляды гостей от властей зацепились за два музейных экспоната: бюст Иоанна Кронштадтского и дореволюционную картинку, на которой наследник престола Алексей Романов принимает причастие в присутствии остальных членов семьи. При всем при этом не было подписей, сурово клеймящих церковь и самодержавие.

Это был повод, чтоб перерыть рабочий стол Берса. Нашли листочек, где обрывками фраз обозначены известные анекдоты (классическое по тем временам доказательство антисоветских настроений), парижский адрес мужа двоюродной тетки, князя Святополк-Мирского (что «неопровержимо» свидетельствовало о подготовке к побегу за границу).

Самой же крупной поживой оказалось нарисованное рукой Александра Берса родословное древо Берсов — Эристовых — Энгельгардтов с рукописной пояснительной запиской к нему. Так он еще смеет гордиться своим дворянским прошлым!

Все смешалось в доме Никифоровых

Берсы жили вместе с родственниками Елизаветы Михайловны. Четверо незваных гостей, нагрянув вечером, перевернули его вверх дном. Александр Андреевич не выдержал этих вопросов, этого бесцеремонного рытья в книгах, письмах, любимых вещах. Старые вещи он любил любовью историка и коллекционера. Мог однажды вернуться домой без полушубка, но… в кольчуге, весьма довольный удачным обменом.

В разгар обыска он ударил антикварной тростью по антикварной «горке» с антикварной посудой. Усадив между охранниками, его увезли.

В тюрьме началась горячка, бред, кровохарканье. Полтора месяца не могли приступить к допросам.

Дом на улице Большакова замер тревожным ожиданием. Позднее арестовали мужей еще двух сестер Никифоровых.

Муж Софьи Михайловны, геолог, смеялся над ее тревогами:

— Да за что меня арестуют! Чем я могу навредить? Подменить синклиналь антиклиналью?

Когда-то он, молодой и любопытный, забрел к анархистам и на какое-то время у них задержался. «Кроткий наш анархист», — звала потом зятя Сонина мама.

Пришло время, когда ему припомнили, что однажды он вошел не в ту дверь… Арестовали и Софью. Пять лет она провела в Северном Казахстане, в лагере под Акмолинском, позднее Акмолой.

В саманных бараках, до блеска выскобленных женскими руками, было зверски холодно. Вопреки всем правилам, узниц выпускали с ночи до рассвета на озеро за тростником для печек. Триста женщин выбегали через распахнутые ворота.

Сегодня это все будто сон: освещенное луной белое пространство, молчаливый стремительный бег, ощущение простора и воли, шелест и треск камыша, бег назад, от свободы в неволю, с единственной панической мыслью: только бы успеть!

Сын за эти годы отвык от нее, стал чужим. Женщины в лагере жили мыслью о том, что выйдут на волю раньше своих любимых и успеют к их возвращению возродить разрушенный дом. А любимых уже не было в живых.

Муж старшей сестры, Надежды Михайловной, служил ветеринаром. В прошлом его угораздило побыть кандидатом в Учредительное собрание…

Его арестовали, ее отчислили из мединститута. Четверо репрессированных. Не слишком ли на одну семью…

Муж средней сестры, Елизаветы Михайловны, родился, как мы уже знаем, дворянином. Это, по логике следствия, и была главная его вина. Кроме родословного дерева обнаружилась весьма любопытная веточка.

Виноват от рождения

Матушка Александра Андреевича Берса Мария Константиновна была дочерью Константина Васильевича и внучкой Василия Васильевича Энгельгардтов. Если произнести это имя, Василий Васильевич, пять раз, в соответствии с «коленами» родовой истории, в которой сына звали как отца, а отца — как деда и прадеда, то у самого «древнего» Василия Васильевича обнаружится мать, графиня Екатерина Григорьевна фон Штрален. Фамилия, похоже, вымышленная, в переводе с немецкого означает Лучистая.

Отцом «Лучистой» Екатерины назван в родословной светлейший князь Григорий Александрович Потемкин-Таврический, а матерью — не менее лучезарная особа: Софья Фредерика Августа, принцесса Ангальт-Цербстская. То есть Екатерина II.

Вот какую глубочайшую крамолу обнаружили доблестные чекисты в столе научного руководителя Свердловского антирелигиозного музея. Почему же хранил он эту родословную, недостойную советского служащего? Почему копал ее все глубже и глубже?

Александр Андреевич пытался растолковать по пунктам, зачем ему нужна родословная таблица. Во-первых, его изыскания одобрили и просили продолжать сотрудники толстовского музея, Центрального архива и других уважаемых научных учреждений. Во-вторых, для него важно разобраться в вопросе о передаче биологических свойств, чтобы понять причины ранней смерти его детей.

На завершение он приберег неотразимый аргумент: «Для меня лично место в социалистическом строительстве, при наличии чуждого происхождения и воспитания, определялось сознанием необходимости использовать свои биогенетические особенности и перестроить их на новые рельсы».

Пожалуй, такому намерению мог бы поаплодировать сам Трофим Лысенко, если бы не запнулся на слове «генетика». Но чекисты бдительность не потеряли и подловили Берса на другой крамольной фразе. Оказывается, во время какой-то эпидемии в Ишимском районе нынешний подследственный рвался туда спасать людей и аргументировал свое намерение так: «Дворянство, кроме звания, налагает и определенные обязанности».

Вот уж тут они приперли этого толстовского родственничка прямо к стенке! «Вы мотивировали действия так? Признаете себя в этом виновным?» Не отвертелся, дворянское отродье!

А еще руководителя антирелигиозного музея пытались подловить на религиозных чувствах. Тщательно выведывали: а правда ли, что несколько лет назад, еще до работы в музее, он молился (!!!), когда дома, по настоянию тещи, отпевали по христианскому обряду его крохотную дочку. Его вынуждали оправдываться. А мог ли он помнить, как держался тогда, в страшном горе!

Попытки устроить на работу «бывших людей» и нелегально перейти границу, сомнительное отношение к колхозам и сравнение Сталина с Аракчеевым — это уж «довески» к главным необъятным прегрешениям. Еще из «дела» ясно: его пытались привлечь к секретному сотрудничеству с «органами», а он упорно характеризовал тех, кто считался его «объектами», как активных сторонников советской власти и потенциальных членов ВКП (б), чем «дезориентировал» органы ОГПУ-НКВД.

Итак, «гр-н Берс Александр Андреевич, 1902 г. р., русский, гражданин СССР, сын полковника царской армии — генерала белой армии, б. дворянин, родственник б. князьям Эристовым […] изобличен в том, что вел антисоветскую пропаганду, ведет подготовку к нелегальному переходу границы СССР, т. е. в преступлениях, предусмотренных ст. 58.10 и 84 УК РСФСР».

В ноябре 1930 г. его отправили в поселок Медвежья Гора, в распоряжение Белбалтлага НКВД. Родные надеялись, что через три года, отбыв срок, он вернется домой. Но мыслимо ли обрести свободу как раз тогда, когда волны репрессий вышли из берегов. За год до предполагаемого освобождения последовал новый приговор.

Из справки о реабилитации: «Берс А. А. был обвинен в том, что является членом контрреволюционной фашистской террористической группы, работая лекпомом, оказывал помощь членам группы, незаконно освобождая их от работы. Постановлением тройки НКВД Карельской АССР от 20.09.37 г. Берс был приговорен к расстрелу. Приговор исполнен 28.09.37 г.»

Лекпом, помощник лекаря, брат милосердия… Такова была его роль на земле. Ведь до увлечения археологией он успел закончить в Московском университете два курса медицинского факультета. Видимо, собирался пойти по стопам прадеда, придворного доктора. В приговоре есть два слова правды: оказывал помощь. Свою роль дворянина он понимал именно так.

«Граф, пахать подано!»

За два неполных года — от приговора до приговора — он послал в Свердловск несколько писем — с суровой прозой и возвышенными стихами. До Елизаветы Михайловны дошли не все. Поэма из рыцарской жизни, с явными намеками на современность, складывается не полностью. А стихи, посвященные сыну, вот они:

Привет тебе,

мой маленький сынишка!

Привет тебе,

лучистый рыцарь мой.

Меня ты знаешь

только понаслышке,

Как образ сказки,

древней и чужой.

Мне не дано ловить

твой первый лепет,

Значенье слов

угадывать с трудом.

Твой профиль время

произвольно лепит

И тянет нити

в наш разбитый дом.

Большой медведь

стоит на задних лапах,

Твоей кровати

охраняя грань.

Могучий дуб

своей зеленой шляпой

Накроет солнца

огневую рань.

Я пчел пошлю,

чтоб мед тебе носили.

И рыбы сделают,

чего б ты ни хотел.

Я прикажу,

чтоб рыцаря хранили

Все знаки,

вписанные в гербовом щите.

Но, строя мир

и мир воспринимая,

Не забывай

про своего отца.

Пусть в трепетной

и быстрокрылой стае

Мелькнет эскиз

и моего лица.

Привет тебе,

мой маленький сынишка.

Привет тебе,

спокойно спи, дружок.

Я принял на себя

за годы передышки

Твой тяжкий крест

и сделал твой урок.

Эту отцовскую колыбельную с описанием фамильного герба (дуб, медведь, пчелы, рыбы) Андрей впервые прочел в 14 лет.

— Мама тогда сочла, что в это замечательное время я уже могу держать язык за зубами, — говорит Андрей Александрович.

Так, горьким прозрением, кончилось его пионерское детство. Вступать в комсомол он не стал. Работал, учился. Жил без поблажек себе. Мать бы ему не позволила.

— Граф, пахать подано! — иронично напоминала она о житейских обязанностях.

Сегодня он крупный ученый, доктор технических наук, член Международной академии информатики. А для нас, газетчиков, как бы свой человек. Когда в стране внедрялся компьютерный набор, значительно убыстривший процесс прохождения материала от журналистского блокнота до газетной полосы, именно Берс стоял у истоков, то и дело летал в Москву с удостоверением, в котором была вписана такая интересная должность: главный конструктор «Правды».

А еще он — философ от информатики. Красочно, увлеченно рассуждает об информационной картине мира, ее будущем.

Несколько лет назад ему передали «вещдоки» из отцовского дела, в том числе родословное древо. Он отнесся к нему с любопытством ученого и ироничностью потомственного интеллигента. Особенно не любит всяких охов и ахов по поводу родства предков с великим писателем:

— Извините, но к Льву Николаевичу я отношусь… с трудом, как все Берсы, потому что он обижал Софью Андреевну, которая родила ему тринадцать детей и девятерых из них вырастила! И еще Лев Николаевич поговаривал: «Берсам всегда сидеть неудобно, потому что у них ж… худая». Все Толстые такие важные. Зато мы — Берсы!

Он произносит фамилию, доставшуюся от родителей, с очень большой буквы.

Печуркина Р. А.

Предателем не был и не буду (о комкоре С. А. Пугачеве, чья жизнь оборвалась в лагере на территории Таборинского района Свердловской области)

Впервые опубликовано: Областная

газета. 2009. 30 октября

Впалые, заросшие седой щетиной щеки, безнадежно усталый взгляд. Кто он? Неприкаянный человек без роду без племени? Нет, человек дворянских корней, элитной образованности, обладатель высокого воинского чина. Семен Андреевич Пугачев, недавний комкор (командир корпуса), начальник Военно-транспортной академии Рабоче-крестьянской Красной Армии (РККА). А на служебных фотоснимках в фас и профиль — заключенный Тавдинского отделения Севураллага.

«Личное дело» С. Пугачева, хранящееся ныне в Информационном центре ГУВД по Свердловской области, оказалось внешне не слишком внушительным: видавшая виды, скорее, тонкая, чем толстая, папка из мягкого картона, подклеенная скотчем. Если пересчитать в ней листы, то бо́льшая часть из них придется на квитки величиной в пол-ладони — вызовы на допросы.

Его арестовали осенью 1938 г. в Ленинграде, где он жил в доме академии, которую возглавлял. Сочтя, что «Пугачев Семен Андреевич, 1889 года рождения, уроженец г. Рязани, из дворян, бывший член ВКП (б), исключенный в 1937 году за связь с врагами народа, достаточно изобличается в том, что является участником антисоветского контрреволюционного заговора, по заданию которого проводил вредительскую работу в Военно-Транспортной Академии РККА», ему избрали мерой пресечения содержание под стражей.

За год, проведенный в Ленинградской тюрьме №1, до перевода в московскую «Бутырку», его допрашивали множество раз, причем порой дважды и трижды в сутки. Например, 5 марта 1939 г. — утром, днем, ночью. Самым длинным, четырехчасовым, был в этот день ночной допрос. Но допрашивали и дольше — 17 апреля мучили вечером с пяти до одиннадцати, а ночью вызвали снова.

Видимо, доказать участие в контрреволюционном заговоре было не так-то просто. Но доблестные службисты сумели. По всей вероятности, Семен Андреевич «во всем сознался», а потом устно и письменно раскаивался за свое «постыдное поведение на следствии». Есть сведения, что на суде он отказался от показаний, выбитых из него на допросах. Но все равно приговор Военной коллегии Верховного суда СССР от 26 октября 1938 г. гласил: «Пугачева Семена Андреевича лишить военного звания „комкор“ и подвергнуть лишению свободы сроком на пятнадцать лет, с поражением в политических правах на пять лет с конфискацией лично ему при надлежащего имущества с отбытием наказания в ИТЛ. […] Возбудить ходатайство перед Президиумом Верховного Совета СССР о лишении Пугачева двух орденов „Красное Знамя“, четырех орденов Союзных Автономных Республик и юбилейной медали в ознаменование ХХ-летия РККА».

ИТЛ — это, как известно, исправительно-трудовые лагеря. Пугачеву достался Северо-Уральский лагерь НКВД СССР, его Тавдинское отделение. В январе 1940 г. с этапом он прибыл в Тавду. Этот край тайги и болот был на тот момент заселен не только коренным населением и осевшими в результате аграрной реформы крестьянами-«самоходами» из западных губерний. В середине 30-х гг. прошлого века эшелоны повезли сюда «врагов народа», которым пришлось с пилой и топором осваивать таежный край. Жили в наспех сколоченных бараках, шли на работу — куда прикажут.

И поехал Пугачев на уже знакомый ему Урал, где в 1918—1919 гг. работал в штабе военного округа. Еще в начале тяжкого крестного пути Семен Пугачев, по причине сердечного заболевания, был признан годным только к легкому труду. Но в его северном послужном списке названы отнюдь не легкие занятия: разделка и относка рудничной стойки, раскатка шпал. Специальности: мелиоратор, лесоруб, машинист пишущих машин.

Последняя специальность фигурирует в документах как основная. Видимо, тех, кто определял судьбу заключенного Пугачева, поразила его способность обращаться с этим клавишным достижением цивилизации. Но, судя по всему, пишмашинка в лагпунктах была предметом редким, имела постоянных хозяев (или хозяек), и приходилось Семену Андреевичу возвращаться к лому, пиле, топору.

Когда он окончательно потерял здоровье, когда медики признали за ним «старческую дряхлость» в 50 с небольшим лет, тогда ему нашлось редкое по нашим временам занятие — лаптеплёт.

Признаться, я за свои немалые года впервые встретила это слово. Но в интернете оно есть: в текстах, касающихся старой Руси и «новой цивилизации» — сталинского ГУЛАГа. Снова возникла тогда необходимость в лаптях и лаптеплётах.

Пришлось брать кочедык в руки выпускнику Николаевской академии Генерального штаба, бывшему командующему Туркестанским фронтом, бывшему заместителю начальника штаба РККА (начальником был Тухачевский), бывшему консультанту советской военной делегации на международных переговорах в Женеве (совершенное знание французского языка помогало ему в этом), бывшему начальнику академии…

ГУЛАГ был страшен не только скудной едой и тяжелой работой, но и тем, что унижал узников. Семен Андреевич боролся за свое достоинство как мог. Судя по документам, еще в Ленинградской тюрьме требовал, чтобы ему давали книги и предоставляли возможность бриться. Книги, как видно из служебной переписки, ему дали. Неясно, правда, сколько раз это было. Однажды почему-то побрили срочно, а потом постановили: брить «регулярно, раз в пять дней». Хватит с тебя и этого, дворянско-офицерское отродье!

Образцовым заключенным Пугачев не был. В общественной работе не участвовал, нормы не перевыполнял. Так ведь «букету» его болезней не позавидуешь: миокардит, тяжелое малокровие, грыжа, карбункулы… А вот в чем он был образцовым: промотов никогда не имел. Лагерное слово «промот», вошедшее в официальные характеристики, означало, видимо, вольное обращение з/к с выданным ему казенным имуществом. Ничего Семен Андреевич не продавал и не променивал ради собственной выгоды.

О том, что он оставался самим собой, говорят его письма. Написанные аккуратным почерком, безупречно грамотные и логичные. Конечно, не все они подшиты в деле. Те, что были адресованы в юридические инстанции, видимо, туда и уходили. На них даже поступали ответы.

«Прошу объявить осужденному Пугачеву Семену Андреевичу о том, что его жалоба, в которой он просит о пересмотре дела, мной рассмотрена и оставлена без удовлетворения. Мера наказания определена ему приговором правильно, поэтому оснований к опротестованию приговора мной не найдено.

Зам. Председателя Верхсуда СССР В. Ульрих».

Именно такие отписки приходили на все запросы Семена Андреевича и его супруги Ларисы Дмитриевны о пересмотре дела. Но были и другие его обращения.

«Зам. председателя Совета Народных Комиссаров Союза Советских Социалистических Республик товарищу Молотову.

Глубокоуважаемый и дорогой Вячеслав Михайлович!

Прошу о зачислении меня красноармейцем одной из действующих на фронте частей Красной Армии и тем дать мне возможность боевой работой, а если понадобится, то и ценой жизни, еще раз доказать мою преданность нашей большевистской партии и Родине и искупить единственную мою вину — постыдное поведение на следствии.

Уважающий Вас С. Пугачев. 22 июня 1941 года.

п. Верхняя Тавда Свердловской обл.».

Обратите внимание на дату. В день начала Великой Отечественной войны Семен Андреевич написал обращения с той же просьбой маршалам С. Тимошенко и К. Ворошилову. Письмо народному комиссару обороны С. Тимошенко завершается словами: «Заверяю партию и правительство трудящихся, что своей Родине я никогда не изменял и предателем не был и не буду».

Все эти искренние заверения не достигли адресатов и были подшиты в казенной лагерной папке. Здесь же — два многостраничных письма И. Сталину. Писал он их больше, судя по записям регистрации отправлений, — не менее пяти. Из Туринска, из Тавды, из Таборов, из деревни Куренево Таборинского района. Куда ушли остальные — неясно. Вряд ли к вождю «лично в руки», как просил о том Пугачев.

Эти обращения — не о себе, а о Родине и о войне. Вот некоторые из соображений опытного военачальника и настоящего патриота:

«1. Современная война в условиях Советского Союза должна вестись с сохранением максимальной крепости и целостности государства, давая возможность продолжать, хотя бы в сокращенном масштабе, плановое строительство народного хозяйства.

2. Война должна вестись малой кровью.

3. Эти возможности должна дать современная техника, которая в руках владеющих ей командиров и бойцов решает половину дела победы.

4. Победа СССР над фашизмом ни в коем случае не должна быть пирровой победой, так как в результате ее нужно будет не только заживлять свои раны, но и помогать строительству социализма в ряде государств, которые неминуемо должны стать на путь этого строительства».

О современной военной технике, необходимой для фронта, С. Пугачев рассуждает не с потолка, а со ссылкой на секретные проекты и полигонные испытания, известные, как он полагает, верховному главнокомандующему.

В адресованном ему же другом письме он, твердо веря в неизбежную победу Красной армии, предлагает уже сейчас, осенью 1942 г., начать работу по написанию истории Великой Отечественной войны, — разворачивает широкую программу, вплоть до издания «„Черной“ книги фашистских гнусностей».

Мудрый человек был комкор Пугачев, настоящий провидец. Жаль, что в те дни, когда «наверху» могли бы пригодиться его советы, он работал лаптеплётом в уральской таежной глуши. Впрочем, как знать. Пожалуй, мысль о войне малой кровью вряд ли понравилась бы окружению вождя. Ее вполне могли отнести к вредоносным проискам царского военспеца. От них, настоящих профессионалов, решительно избавляли рабоче-крестьянскую армию. Из комкоров 1935 г. (звание, равное генерал-лейтенанту) уцелели единицы. Почти 50 были расстреляны.

Жизнь комкора Пугачева тоже оказалась недолгой. В марте 1943 г. он попал в медпункт лагеря Комендантский в Таборах и 16 марта умер от паралича сердца. Из акта о погребении следует, что «тело заключенного Пугачева Семена Андреевича одето в нательное белье, на груди положена фамильная доска». Где она теперь, эта могила? Их, безымянных, в наших таежных местах множество.

Реабилитировали Семена Андреевича в 1956 г. Военная коллегия Верховного суда пересылала на Урал запросы о нем для публикации сведений в энциклопедиях. Такие биографические справки ныне опубликованы, но очень скупые и не во всем точные.

Печуркина Р. А.

Аверинские мужики (о массовых репрессиях крестьян села Аверино Сысертского района)

Впервые опубликовано: Уральский

рабочий. 1989. 27 октября

Идешь ли по сельской улице, листаешь ли пухлые тома судебного «дела», разговариваешь ли с потомками крестьян, не по своей воле покинувших родные избы, и главный вопрос не дает покоя и не находит ответа. Почему именно Аверинскому выпала эта горькая доля?

Да, по всей стране тридцать седьмой стал черным годом. Но чтобы из каждого четвертого дома увели хозяина! Чтобы средней руки село — не ярмарочное, не храмовое, не районный центр — попало в разряд главных «контрреволюционных гнезд» с филиалами в Сысерти и Щелкуне, в Полдневом и Мраморском, в Свердловске и Каменске! За что тебе такая честь, Аверинское?

В начале августа увезли восьмерых. Две недели спустя на раннем рассвете понаехало к сельсовету несколько машин. Каждый, к кому входили в дом незваные гости, терялся в догадках: куда? зачем?

— Собрать чего? — спросила жена у Александра Федоровича Евдокимова. — Вдруг долго продержат…

— Совсем с ума сошла, мать! — отмахнулся тот. — Уборочная на носу, а нас держать будут!

Нет, не отпустили их к уборочной и никогда после. В начале октября и остальных подмели, из других уральских сел и городов всех аверинских уроженцев собрали. Как ты выжило, Аверинское?

…Мы сидим в сельской библиотеке. Я листаю страницы блокнота с выписками из следственного «дела». А мои собеседники рассказывают об отцах, дедах, братьях, дядьях, соседях. Называют их давними деревенскими прозвищами: Сано Греба, Маня Баская, Иван Сорока, Гриша Цыган и Гриша Воробушек.

Так не вяжутся с этими бесхитростными рассказами зловещие образы «врагов народа», какими их натужно пытались представить органы следствия:.. «Являлись участниками контрреволюционной повстанческой организации, существовавшей на территории Свердловской области, и решением тройки УНКВД Свердловской области от 11 сентября 1937 года приговорены к высшей меры наказания».

Эта страшная черта была подведена разом под сорока восемью жизнями. Двенадцатым, тринадцатым, четырнадцатым сентября помечены справки о приведении приговора в исполнение.

Позднее приговорили к расстрелу еще двоих аверинцев, одного из них, как выяснилось, повторно. А всего, выходит, сорок девять. Да еще двадцать осудили на разные сроки, не потрудившись даже вписать в приговор статью уголовного кодекса.

Торопились, ох торопились работники следствия. Очень, видимо, хотели отрапортовать о ликвидации повстанческого гнезда, понимая при этом, что доказательства вины подследственных — абсурднее некуда. Каждое лыко — в строку. Полученный на воинской службе Георгиевский крест, бабья сплетня, мужичья ссора, воскресная чарка, непогода и недород.

Расхожий прием — «связь с кулаками». Несколько местных семей еще ранее были лишены всякого имущества, направлены в город Каменск и его окрестности — завод строить, землю пахать. Навестит кто из аверинцев собственного родственника — вот и уже «связной с контрреволюционным кулачеством».

У Александра Евдокимова жена съездила в Каменск к брату. Тот, плотник на стройке, был объявлен японским шпионом, за связь с которым поплатились Евдокимовы потерей кормильца.

«Изъято при обыске». Порывшись в кухонной утвари, милиционер протянул начальнику железный пестик:

— Вот, холодное оружие.

— Дурак ты, что ли? — усмехнулся начальник, но пестик взял.

В Аверино вспоминают не один подобный случай. Повстанческому гнезду полагается быть вооруженным до зубов. А тут то охотничья переломка, то дамский пистолетик «Монтекристо» с одним негодным патроном. Жидковато. Стало быть, сойдет и пестик. Не для протокола, а скорей для потрясения духа: ага, мол, попался разбойник.

Вот книги в протокол заносили непременно. У А. Евдокимова изъяли «Путь к социализму», у А. Пирожкова — «Беседы о ленинизме», у М. Меньшикова — «Историю ВКП (б)», у П. Костарева — «Что должен знать молодой чекист», у Н. Меньшикова — «Почему кулак против хлебозаготовок».

Работали мужики над собой, пытались разобраться в жизни, в политических сложностях.

Афанасий Иванович Деменьшин в политике и грамоте был не силен. Устроившись пожарным на стройке, он поселился на улице Луговой в Свердловске и еще не совсем освоился на новом месте, как пришли с обыском.

— Где вы достали совсекретное письмо №2985? А личное партийное дело на имя В. К. Молокова? Откуда взяли книги «В стране свободного труда» с портретом и описанием врага народа Рыкова и «Известия наркомтруда СССР» с декретами, подписанными врагом народа Каменевым?

Осененный наконец догадкой, сообщает гражданин Деменьшин, что всю вышеупомянутую литературу жена принесла из сарая для заверток. Но чекистов не проведешь! Они уже поняли, что ночами пожарный проникает в партийные сейфы, чтобы выкрасть и передать за границу совсекретные письма, личные дела и портреты с описаниями.

«Решил дать следствию откровенные показания». Протокол допроса Дмитрия Ивановича Деменьшина напечатан на машинке. Фразы округлые, складные. «Я признаюсь, что являюсь участником контрреволюционной организации, которая ведет активную борьбу с советской властью». В шестнадцати пространных абзацах излагает пожилой колхозник, как он «вел агитацию против хлебозакупа и гос. планов», как «с антисоветской пропагандой выступал на общих колхозных собраниях». И стоит после каждого абзаца густой, широкий отпечаток пальца. Да знал ли Дмитрий Иванович, что именно «заверил» он своей натруженной крестьянской рукой!

Марию Лупоновну Деменьшину допросили в качестве свидетельницы. В ее доме после скитаний жил в примаках сапожник Василий Федорович Деменьшин. Или по-здешнему Вася Сысой. «Мой муж устраивал в квартире сборища тайные — закрытые. В комнату, где проходило сборище, меня не пускали. Характер этих сборищ я не знаю, но должна сказать следствию, что эти сборища были контрреволюционные».

Старожилы Лупоновну помнят и утверждают со всей ответственностью, что таких слов она отродясь не знала и ни за что не смогла бы выговорить.

А вот сам Василий Деменьшин был человеком грамотным, да к тому же бунтарем. И, видно, крепко надоел местной верхушке тем, что критиковал сельсовет и правление, писал о неполадках даже в газету.

За него взялись особенно цепко, допросы следовали один за другим. Пробовал сопротивляться. Написал протест начальству. Но белым флагом подшита в деле следующая бумага: «В своем заявлении на ваше имя я писал, что под влиянием психического воздействия следователя Бородина подписал протокол о несуществующей организации. После сегодняшней беседы, во время допросов я пришел к выводу давать правдивые показания. Написанное мною вышеуказанное заявление считаю неверным, что я допустил в силу своего нервозного состояния и малодушия».

И пошел ко дну Вася Сысой. В один из первых протоколов этих допросов следователи вписали якобы сообщенные В. Деменьшиным цели организации, действовавшей по установкам подпольного штаба: «подготовить повстанческие кадры в деревне с тем, чтобы в случае войны […] поднять вооруженное восстание; а в его планах — террористические акты над активными советскими работниками и колхозным активом; подрывная вредительская и диверсионная деятельность».

В обвинительном заключении будет из слова в слово повторена эта схема — не два же раза напрягать мозги!

Удручающе одинаково выглядят заявления «повстанцев» с просьбой вызвать их на допрос для дачи «чистосердечных показаний». Позднее, оказавшись уже в роли обвиняемых, работники следствия расскажут, что в тюрьме №2, помещавшейся на улице Декабристов, заключенные-уголовники умели «убеждать» своих политических сокамерников в неразумности запирательства. А руководил обработкой лейтенант госбезопасности В. Воскресенский, приговоренный впоследствии, как и Бородин, к расстрелу.

Та, конца тридцатых годов, волна повторных разбирательств вряд ли была продиктована жаждой справедливости. Скорей, это было прятание концов в воду. Мертвым не вернули доброе имя. Живых так и оставили в лагерях, не отмыв от нелепых, надуманных обвинений.

«Троцкистские измышления, контрреволюционная клевета». В чем они заключались? Как формулировались? А вот как:

«ВКП (б) и Советская власть усиленно ведут пропаганду, а колхозники живут плохо».

«С этими колхозами сколько ни работай, а сидим без денег и без хлеба. Нужно идти на производство».

«Вы ездите да обещаете, а мы опять голодом останемся».

«В. Деменьшин с С. Колобовым говорили, что план посева велик». Они же «писали заметки в газету о неполадках в колхозе, о плохой обработке земли, мелкой вспашке, продаже продуктов без контроля».

«Клеветнические измышления», получается, не лишены здравого смысла. Заподозрили кое-кого из аверинцев, что мечтают они председателей колхоза и сельсовета сместить, а других избрать. Стремление, абсолютно нормальное с сегодняшней точки зрения, приравнивалось тогда чуть ли не к попытке государственного переворота.

Ну, а кто на слове не пойман, в иных вольностях не замечен? За ним какая вина? О, это так просто!

«Кулак, сын кулака». Вписаны в «дело» эти слова — и никуда от них не денешься. Так поступили с Палкиными. «Дом, 12 десятин надельной и 25 арендованной земли, 7 лошадей, 2 подростка, 4 коровы, 5 подростков, мелкого скота — 15. Молотилка, веялка». Все записали. Упустили только, что кормилось с этого имущества 22 человека. После раздела среднему сыну Антону достались дом, амбар, баня, корова, телка, овца и шуба-яга. Не бог весть какое богатство. Их и описали при аресте и приказали семье хранить до особого распоряжения «под страхом кары революционного трибунала». Прослыть рачительным хозяином — что может быть опаснее и преступнее в те наизнанку вывернутые годы?

«К работе относился паршиво». Такое не очень-то протокольное словечко встречается в справках, которые вынужден был составить сельсовет на каждого арестованного.

Если ты кузнец — стало быть плохо ремонтируешь технику, и она по твоей вине на полевых работах выходит из строя. Если ты сапожник — стало быть не стараешься порезвей стучать молотком, и колхозники топают на сев босиком.

Да, мужики были не ангелы. Но сегодняшние аверинцы единодушны в главном: в селе помнят тех кузнецов, плотников, пахарей отнюдь не бездельниками.

По пятьдесят лемехов за день отклепывал молотобоец Егор Пирожков. Бросит взгляд заказчику на ноги сапожник Василий Дементьев — и, считай, мерка снята, сапог будет сидеть как влитой. Пришли в колхоз «принципиальные машины» — тракторные сноповязалки. Сели на них братья Антон и Василий Палкины и убрали разом «всю степь»! Выкосит литовкой две нормы Поликарп Пыжьянов да еще и на охоту убежит.

«Нет ни одного участка колхозных работ, который не был бы охвачен ныне разоблаченными», — гласит следственное «дело». И то правда. Ведь именно на этих «заговорщиках», их умении, трудолюбии держалось все сельское благополучие.

Кузнец Семен Колобов склонился над сломавшейся силосорезкой, с головой в нее ушел. А неразумного пацана Пашку дернул черт коней понукнуть. И рванули они сельхозмашину, и ударила она Семена Осиповича с маху. Выплюнул он зубы в горсть, разбитым ртом пересказал подручным диагноз, поставленный силосорезке. И только тогда упал в телегу, чтобы ехать в больницу.

Его, механика-самоучку, вспоминают с особым уважением. Любое железное старье мог оживить. Из ничего построил просообдирку с водяным приводом. Нынешние деды пацанами бегали на берег реки Багаряк глядеть, как из аккуратной машинки сыплется чистое золотое пшено.

Здесь стояли рядом кузница и столярка. Запах стружки. Сверкающая россыпь гвоздевых обрубков там, где куют лошадей. Котелок с супом перекочует с горна на верстак. Налетай, ребятня! Ничего вкуснее не едали Нина Евдокимова, Петька Колобов и их сверстники.

Взрослых тоже сюда тянуло. Всякую штуку в ремонт несли. Бывает, и ружье притащат. Приклад приладят, ствол почистят. И пальнут для пробы в береговой откос. Глядишь, и «статья» готова: террористы, подпольно изготавливающие боевое оружие.

А вот еще один «обвинительный документ»: «Участники организации Колобов и Ежов сконструировали плуг для того, чтобы колхозники, не прибегая к тягловой силе, на себе производили пахоту своих огородов». Этот провокационный момент участникам организации удался. Часть колхозников, при поддержке и подстрекательстве участников организации, действительно производили пахоту на себе. Участник организации П. С. Пирожков, глядя на колхозников, как они пашут, и насмехаясь над ними, говорил: «Колхозники еще не до этого дойдут».

Судили за находчивость и сметку. Наказывали за нерастраченную индивидуальность. Обвиняли в нежелании сдаваться обстоятельствам.

«Деменышин И. С. хвастался, что он приятель Кабакова и Головина, проводит их политику». Беспроигрышный прием — привязать подследственного к уже «разоблаченным» областным руководителям.

Скорей всего, они и знакомы-то не были. Слишком уж разный масштаб. У одного — деревенский. У двух других — областной. Но категория одна — власть. Тогда говорили: власть Советская, народная. Но как далеко было зачастую желаемое от действительного! У аверинцев к Ивану Семеновичу Деменьшину, к памяти его, и через более полувека отношение держалось настороженное, даже неприязненное. «Хлестко брался. Выполнял и перевыполнял». Вот свидетельские показания Марии Егоровны Шикшеевой, по-местному Хабонихи, женщины хромой, больной и одинокой.

«Я, Шикшеева, имела в 1934 году свою лошадь и корову, и на меня был наложен сельхозналог — молокозаготовка, мясозаготовка. Председателем сельсовета был Деменьшин Иван Семенович. В тот момент, когда проходила молокозаготовка, у меня корова не доила. Меня несколько раз вызывали в сельсовет платить молоко, но у меня никаких средств для уплаты не было. И вот, не помню, в какое время, Деменьшин Иван Семенович послал ко мне отобрать у меня корову, как якобы за задолженность, Деменьшина Степана Ивановича, Палкина Николая Егоровича и Палкину Главдию Антоновну. Вызвали меня во двор и говорят, что мы пришли за коровой. Палкин Николай Егорович взял веревку и пошел ловить корову. Я не стала давать. Они меня называли белобандиткой и т. д. Когда я ухватилась за Деменьшина Степана Ивановича и укусила его, он в это время меня толкнул и я упала на спину. Он встал промеж меня своими ногами и прижал и мне не было возможности подняться и не дать увести корову. Тогда Деменьшин взял висевшую на столбе веревку и этой веревкой привязал мне руки к столбу. Остальные в это время поймали корову и вывели за ограду. И когда ее увели, потом Деменьшин С. И. отвязал и меня.

Когда я пришла в сельсовет, Деменьшин Иван Семенович этому делу не придал никакого значения».

Бедная, хромая, связанная по рукам Хабониха, распростертая на земле. Кто виноват в ее беде? Председатель Иван Семенович? Но ведь он ее не связывал. Он только дал команду, а потом «не придал значения». Так ведь и ему была команда: взыскивать недоимки любой ценой! А те, кто решали сейчас его судьбу, тоже не придавали значения деталям и оттенкам. В иных обстоятельствах они бы расценили вышеописанную сцену как бескомпромиссное служение председателя высоким целям. Но на сей раз им нужен был компромат. И Иван Семенович был тоже зачислен в расстрельный список сорока восьми.

«Решением Тройки УНКВД Свердловской области от 11 сентября 1937 года приговорены к высшей мере наказания». На другой день началось исполнение приговора. Три дня понадобилось. Ведь их было сорок восемь! Еще двое расстреляны позднее.

В числе двадцати остальных, отправленных на десять лет в лагеря без указания статьи уголовного кодекса, было три женщины: монашки Соня и Александра Ивановна, крестьянка Мария Банных, или Маруся Баская, у которой через десять лет отсидки и ссылки о былой красоте напоминало лишь прозвище…

— И остались мы с дитями да с налогами, — вздохнула старушка, сидящая рядом со мной за библиотечным столом.

Сочувствовать им боялись. Даже на работе рядом становился не каждый. Предстояло парнишкам растить и возить трудный военный хлеб, служить в армии, где дальше стройбатов их не пускали.

Как ни трудно пришлось им в детстве и юности, но из горькой той безотцовщины выросли почему-то самые работящие и смекалистые, самые домовитые и совестливые люди села. Если бы не был пущен в распыл тот золотой генофонд!

И вот сидим мы, перебирая года и даты. Страшные даты расстрелов. Почему все же именно аверинцам досталась полная чаша сия? Потому, может быть, что было село на виду, колхоз не из худших, что аверинские мужики знали себе цену и к чужим ногам ее не клали.

— Как же так? И деда, и отца, и дядю… — горько клонил голову Семен Антонович Палкин. А Петру Семеновичу Колобову вспомнилось, как его — от горшка два вершка — вела мать ночью в поле к комбайну. Чтоб прогул не сделал, в дезертиры не попал, за отцом не последовал.

Уходят не прощаясь. Потом возвращаются, говорят друг другу:

— Вот что, мужики. Тринадцатое сентября аверинцам забывать нельзя. Давайте, поставим памятник. Где? Это на сходе решим. Сколько нас в селе наберется? Руки на месте. Сделаем.

Да почему считать только тех, кто в селе? А в Екатеринбурге, Каменске-Уральском, Сысерти, Верхней Пышме, по всей области. Партийный секретарь, глава сельской администрации, столяр-краснодеревщик, проректор вуза, совхозный инженер, учителя, механизаторы, шоферы. Аверинские мужики.

Сейчас в центре села высится беломраморный крест. У его подножия — белые буквы на черных плитах. Длинные столбцы, на много десятков имен. Палкины, Пыжьяновы, Меньшиковы, Деменьшины… Из века в век носители этих и других здешних фамилий возделывали и обустраивали родную землю. Большинство из них ушли в небытие молодыми и сильными. Земляки низко склоняются, губами припадают к родным именам и фамилиям. Не по доброй воле их носители расстались с жизнью. Но добрая память остается с ними навечно.

Печуркина Р. А.

Как Марию раскулачивали

(диалог с крестьянкой из села Афанасьевского Ачитского района)

Сидим на лавочке у старенькой, незавидной рубленой избы. Хозяйке, Марии Федоровне Вертипраховой, восемьдесят два. Выглядит она моложе своих лет, хотя прожила их отнюдь не безбедно. Бывают такие люди — как бы с пружиной внутри, которая не дает согнуться. На добродушных бабушек не похожа — жестковата, независима. Однако на сей раз разговорилась. Соседка подошла, попугала:

— Давай-давай. Рассказывай! А они тебя завтра в каталажку.

Тетя Маня усмехнулась:

— Мне че, мне уж жить-то немного.

И продолжила рассказ:

— Нас у родителей было четыре сестры да брат. Бедненько жили. Корову держали да лошадь. По чужой работе ходили. Одеть че-то надо, а купить не на че — хлеба продажного не имели. Ходили — где кто позовет. Жали, косили.

— В революцию-то за кого были? За белых или за красных?

— Да откуда знать, за кого хвататься!

Все погнали по тракту валом, дальше Гробова убежали, верст, поди, сто будет. Мать говорит: запрягай лошадь, поедем. Тятя ей: никуда не поедем, че будет, то и будь.

Сестры старшие, однако, убежали. Родитель поехал, нашел их на стану или на хуторе. Когда назад повернули — красные верхами подъехали. Один хлестнул плетью: куда, старый черт, ездил? Тятя изогнулся, да че сделаешь.

Когда приехали — тятин брат, дядя Иван, красный партизан, дома был и распоряжался. Пулемет в доме наверху поставили, стреляли за реку.

— Ну, раз семья партизанская, значит, в колхоз с охотой пошли?

— Кому в подчинение охота? Скотину отдай, все отдай. Да куда деваешься. Зашли в колхоз, стали жить. Я уж замуж вышла.

— А мужнина семья покрепче вашей была?

— Две лошади, корова. Че шибко-то богатого? Вот дом был пятистенный, штукатуренный. Из-за него, видно, все и получилось.

Свекор уехал. Мне не сказали — куда. Остались дома свекровка да муж мой. Его и давай трепать. Забрали, увезли. Куда — неизвестно. Собрали мы шарабору разную. Знаем, что из дома выгонят, раз всех выгоняют. Свекровка к дочери своей ушла. Я одна в доме осталась.

Приехали на лошади Петя Косолапый да Липин-председатель. Сразу в анбар. Выгребли хлеб, какой оставался. Я на запор закрылась и сижу. У меня в чулане было неувезенное зерно — мешок пшеницы да мешок ячменя. Они — в сенки. Кричат: открывай! Во все окошки поглядели — я не показалася. В положении была. Думаю: вы все складете да увезете, а я растрясуся — че ись-то буду!

Потом нашего брата насобирали подвод шестьдесят и повезли. Обоз мимо дома родительского ехал, я и говорю ямщику, пожилому дяденьке: остановись, я забегу, возьму коробочку — там у меня крестик да поясок для ребенка.

Только дошла до канавы, а навершный тут: ну-ка, на место! Пнул меня. Я как-то на ногах устояла. Мама видела все. Выбежала, на дороге пала. Думаю: мама-то умрет у меня, сердце болит. Так и увезли.

Довезли нас до Ачита. Затолкали вниз, в подвал каменный. Туго насовано — до нас уж привезенные были. Закрыли на замок. Темно. Ночью приходят. Заорали: вставай! Сделали обыск, деньги отобрали. А у нас с собой ни копейки не было.

Рано опять приходят: вставай, бери котомки! А там уж обоз стоит. Немного отъехали, я и захворала. Мне уж надо рожать. Не доехать до городу-то. Вот свекровка и говорит провожатому: молодой человек, высадите нас в лесочке — время ей…

А в провожатых добрый человек был. Молодой, а внимательный. На ходке ехал с женщиной. Говорит: нет, бабуся, нельзя людей в лесу бросать. Ямщику нашему командует: понужай, обгоняй всех!

В Александровское привезли, затолкали в кладовку. Холодно. Пол каменный. Обоз ушел. 19 мая 31-го года это было. Дочь у меня родилась, сейчас в Липецке живет.

Мужа, оказалось, в Свердловск на стройку отправили. Я, как справилась, возила кое-че поесть. Не лишко кормили-то. Осенью он — всю правду расскажу — стал писать: Маня, задумал я бежать. Я ему пишу: ой, не бегай, а то опять будут нас за тебя таскать.

Потом приходит письмо, мужик мой пишет: я уехал к отцу, добрался хорошо, уже на работу хожу. Тут только я узнала, что свекор под Пермью живет, ложболванку для ружей тешет. Перед Рождеством муж по меня приехал на лошади: собирайся! Ехали, ехали, в лог заехали. Господи! Деревушка — три или четыре дома. И куда ты меня привез! Сколько-то там пожили, домой приехали. Еще дочь родилась. Муж в колхозе работал. Не тронули его. А из тех, кого обозом увезли, никто не вернулся.

— А дали вам обратно в свой дом заехать?

— Нет, ково там! Сожгли на дрова. Он бы и сейчас стоял — не ухнул. На квартире пришлось жить, не на одной даже. Выпросились к старушке. Она с коровушкой была. Стряпать начнет — я девок на печку посажу, пригрожу, чтоб не смотрели. Лида склонится: тетя, дай шаньгу! Хозяйка пополам разломит — хватит, мол, пусть мать стряпает. Бить жалко, дети ведь. Пришлось с квартиры съезжать.

Как муж на фронт ушел — нас в барак затолкали. И продавщицу подселили. Слепились две товарки-торговки, мухлевать начали. Милиционер меня вызывает: говори, куда они муку дели. А мне откуда знать? Он хлесь кулаком по столу. Я говорю: не хлещи, кулаки не порть. Ушла из барака, избушку купила — свекор подсобил. Огород садили. Девкам тоже досталось. Потому, наверное, одна из них и не рожает — в детстве надсадилась.

Я и бревна из реки доставала, в вагоны грузила. И в больнице санитаркой работала. И в пекарне. И в колхозе, потом в совхозе.

— А колхоз крепкий был?

— Не. Управители никуда не годные попадали. Только и знали зорить. Ни порядка, ни рассудка. На дрова пустили новый пятистенок штукатуренный! Подумали бы: все-таки жилье. Какую церковь сломали! Колокол тремя тройками был привезен. Как зазвонит — и в Вязовке слышно, и в Осыпи. Еле разбили ее, кирпич нарушили. Лучше бы хоть магазин сделали. Отец Василий хороший был, кроткий. Увезли его чекисты.

— Письма с фронта получали?

— Ни одного. Похоронка пришла из-под Новоград-Волынского. Ездила я туда после. На черной доске много фамилий. Третьим мой, Вертипрахов Николай Фадеевич. Я убивалась сильно. Женщина подошла, посоветовала к священнику сходить, дорогу показала. Батюшка собрался быстро, молитву на могиле прочел, полегчало мне.

— В этой избе с войны и живете?

— Нет, и на горе жили, где тополя, и в улице. В одном дому сосед-пьяница попал. А другой дом недавно сгорел.

— Как же так, отчего?

— Думаю, от электра. Я ушла утром по хлеб, закрыла. Пошло от угла, с улицы. Дрова загорелись. Поджигать меня не за что, я ни с кем не ссорилась, никто на меня зол не был. И баловать некому — пацаны в школе на уроках были. Я сколько раз электрикам говорила: у меня бывает замыкание. Ладно, говорят, придем. Все еще идут.

Лида с Валей обе звали меня к себе. Да на чужой стороне умирать неохота. Вот и купила избенку с их помощью.

В горнице у бабы Мани небогато, но чисто. Иконы в переднем углу. Много раз раскулаченная (то властями, то головотяпами), на своей земле кем только не пуганая, хлопочет Мария Федоровна, чтобы поставить храм вместо порушенного. И из тех невеликих денег, что пришлет ей редакция за бесхитростный рассказ, наверняка выделит баба Маня долю на святое дело.

М. Ф. Вертипраховой низко кланяется Римма ПЕЧУРКИНА

с. Афанасьевское

Ачитского района

Свердловской области

Печуркина Р. А.

Ангел над Тагиллагом

(о любви за колючей проволокой)

Впервые опубликовано: Областная

газета. 1994. 30 сентября

Черно-белые листы прислонены к стене мастерской, вознесенной над Нижним Тагилом. Черное и белое в мире — это беда и радость, жизнь и смерть, любовь и ненависть.

Все окна, выходящие в каменный колодец двора, темные от сна. А из одного снопом бьет свет, освещая черное, угловатое, зловещее тело крытого грузовика. «Черный ворон». В его присутствии даже сам белый свет становится символом беды. Сейчас из этой освещенной квартиры выведут человека и «ворон» снимется с места. Деревья проводят его, в ужасе вскинув обрубки ветвей.

— Это наш ленинградский двор, — говорит Михаил Васильевич Дистергефт, автор графической серии «В те годы».

Осмотревшись в его мастерской, в его и Элеоноры Павловны квартире, испытав тихий, благоговейный восторг перед отшлифованной годами красотой этой пары, я вдруг увидела в рисунках то, чего не могла заметить раньше.

Да это же она, Элеонора Павловна, Лора, совсем юная, упрятанная в платок и уродливую телогрейку, согнувшись от тяжелого груза, бредет по занесенной снегом каменной пустыне. «Несущие уголь». Они идут из угольного разреза, где двенадцать часов отработали на морозе и ветру, а попутно (ни шагу без пользы для производства!) доставляют топливо в промороженный барак.

А здесь она, Лора, еще девочкой, стоит с матерью в длинной очереди к тюремному окошку, чтобы услышать о судьбе отца: сослан без права переписки. А здесь он сам, Михаил Дистергефт, сидит, опустив лицо в ладони, пока бравый начальник в военной форме читает указ Верховного Совета СССР о вечном поселении депортированных народов. И тот же, дистергефтовский, высокий лоб мыслителя у человека, навсегда затихшего на каменном углу подвала. А рядом палач, прислонившись к стене, опустил пистолет. Он устал на работе.

— Мы несем это в себе как данность. От судьбы. От рода, — говорит Михаил Васильевич.

Они росли далеко друг от друга: он — в Ленинграде, она — в Ирбите. Но было, конечно, общее в том, чем они жили и дышали.

Сын инженера-судостроителя, Миша впитал в себя линии, звуки, краски великого города. В Академии художеств, куда он поступил учиться, сама Анна Петровна Остроумова-Лебедева, знаменитый мастер акварели и графики, приходя в мастерскую, поглаживала его по стриженым ежиком волосам: какой талантливый мальчик! А он недовольно уворачивался от этого «державинского» жеста: хотел творить без помех и чувствовать себя не мальчиком, но мужем. Потом отца арестовали. Михаила взяли на фронт. Но ненадолго. Отозвали. Отправили в тыл. В зону.

У Лоры дед и отец были пивовары. В их доме водились кружевные салфетки, альбомы с застежками, рояль и хорошие книги. Только одного этого хватило бы семье Гронвальдов, чтобы быть обреченной. А тут еще немецкая фамилия. И слишком разговорчивый дед, который рассказывал людям, присевшим с ним рядом на скамейку у дома, какое замечательное пиво варил он когда-то на своем заводе. Конечно, пролетариату нужно хорошее пиво, и старый Гронвальд хвалился не столько своим заводом, сколько своим умением. Но какие опасные это были разговоры!

Все же ему посчастливилось умереть своей смертью. Его сыновьям — не довелось.

Два обыска, два ареста — отца и дяди — с интервалом в год, пришлось пережить Лоре. Потрясенная, ослабевшая, она надолго, на годы, погрузилась в тяжелый, необъяснимый недуг. Лихорадка — от запредельно низкой температуры к запредельно высокой — отнимала последние силы, не позволила учиться в институте.

Но в Карпинске, куда их привезли в телячьих вагонах в морозном ноябре 1942 г., им полагались только «прямые» работы. Расштыбовщица. Из угля, который движется из забоя по транспортерной ленте, надо выбирать и отбрасывать куски породы. Она схватилась за глиняную глыбу мертвой хваткой. Но сил не хватило, и ее потащило по транспортеру…

А в зоне все было как в зоне: колючая проволока, охранники на угловых вышках. В бараках — железные нары в три этажа. Чем не угодила стране девочка Лора, игравшая по памяти «Времена года» Чайковского и мечтавшая стать инженером-металлургом? Чем не угодил отечеству талантливый юноша Михаил?

Однажды до Лоры дошел слух, что поблизости появилась новая зона, что там тоже есть немцы. Она еще не ведала страшного смысла слов «без права переписки». И сумела передать за соседнюю «колючку» записку: нет ли среди вас Павла Гронвальда? Поступок был отчаянно смелым, но судьба ее хранила — пришел ответ, который она пыталась прочесть в темном коридоре барака. И тут ее обнаружил кто-то из обитателей мужской комнаты, предложил: зайди к нам, у нас светлее.

Ответ разочаровал ее: в соседней зоне отец не отыскался, там были другие немцы. Пленные. Но она шла к свету. И увидела его. Он пролился ей навстречу из глаз высокого, худощавого юноши.

— Он был очень бледный. Было видно, что он болен. И глаза какие-то особенные. Глаза измученного человека.

Его рассказ так похож:

— Я ее давно заметил. Такую стройную, легкую. А когда она заболела и лежала в каморке, где ее мать, старшая техничка барака, хранила всякое казенное имущество, я постучал в дверь и спросил, не могу ли чем-нибудь помочь.

Ну чем он мог ей помочь? Какие дворцы-терема подарить? У него и куска хлеба не было. И тогда он предложил ей… книги. Как она обрадовалась этому! Ведь она не держала книг в руках уже полтора года!

А откуда у него взялось такое немыслимое право — переступать порог библиотеки? Дело в том, что на тот момент были уже замечены и востребованы его художественные способности. Начальству особенно нравилось, что рисунки угольных разрезов были не только красивы, но и точны, что картина угледобычи по ним «читалась» лучше, чем по чертежам.

Первой его «мастерской» стал дощатый сарайчик на территории разреза. Затем — подвал в клубе горняков. Главное — пропуск, выданный Дистергефту, открыл перед ним ворота зоны. И он смог носить Лоре книги, которые помогли ей встать на ноги. Но дело было не только в книгах.

— Господи, кому здесь, в зоне, я была нужна, кроме мамы. А тут появился Миша, читал мне, играл на домре…

Потом ее списали по болезни с «прямых работ», устроили в больницу. И она, бегая с саночками в аптеку за лекарствами, могла забегать в клуб и даже сыграть ему на рояле.

К Новому году они приготовили друг другу подарки. Небольшой, размером с открытку, портрет Пушкина. Небольшая подушечка в белоснежной наволочке, с вышитыми гладью инициалами «М. Д.». О, какими богачами чувствовали они себя в этот момент!

А в новогоднюю ночь Шарлотта Фердинандовна, соседка по третьему этажу барачных нар, подбила Лору на гаданье. Надо было положить под подушку ключ и ждать, кто этим ключом откроет ее двери.

Да откуда же у нее ключ? Не от барака же! В той бельевой каморке вместо ее матери хозяйничала уже другая техничка. И тут Лора вспомнила про запор от ящика с больничной картотекой, про штырек такой, который условно мог бы сойти за ключ.

И она увидела себя в подвальчике-мастерской, и услышала знакомые шаги… Впрочем, чему удивляться. Ведь снится тот, о ком думаешь.

А до свадьбы было еще далеко, и зона снова и снова испытывала их любовь на излом. Однажды ее обидели при нем грубым словом, свой обидел, товарищ по несчастью. А любимый не заступился. Она ушла и считала, что все кончено.

Это не было случайной размолвкой. Гол как сокол, нездоров и несвободен — как боялся он своей любви и как стремился к ней! Через неделю пришел к больнице, стукнул в закуржавевшее окно, вошел и сказал:

— Я без тебя не могу.

Однажды осенью он попросил ее принести паспорт. Ей посчастливилось раньше многих получить этот документ. А у Михаила была только справка. Он окинул взглядом невесту: сапоги, телогрейка, паспорт в обветренных руках. И не сдержал усмешки:

— Куда разбежалась?

Тут она действительно разбежалась. Он едва догнал ее и чуть не волоком тащил до загса. Коля Гирш, начальник рабочей колонны, получив разрешение на поездку к русской жене, оставил Дистергефтам свою комнату. Медовый месяц кончился быстро. И снова тот же барак, комната на восемнадцать человек. И он, Миша, девятнадцатый, законный муж, но незаконный жилец, тихая ночная тень.

Ему не раз доведется пережить эту унизительную роль. В Свердловске оформлял в горном институте выставку своих (с соавтором) работ. Ею хвалились, на нее водили гостей, вплоть до делегации английских тред-юнионов. А авторы рисунков и живописных полотен, с благословения ректора института, прятались в студенческом общежитии от ночных проверок.

И все-таки, видимо, хранила их любовь какая-то добрая сила. Вывела Элеонору, когда она заблудилась в снежной круговерти. Спасла Михаила, когда люди в форме пригласили людей в рабочих робах за общий стол, а потом сдали их «органам» за недозволенные разговоры. Элеоноре Павловне удалось уговорить мужа: если любишь меня, не ходи…

Через год родился сын. Они уже жили за пределами колючей проволоки, но регулярно ходили отмечаться в списках. Колючая проволока жила как бы и в них самих еще долгие годы. Только подумать: им и сегодня немного странно видеть, что сын их ездит с лекциями по заграницам, что его друзья и коллеги без запинок произносят трудную фамилию Дистергефт.

Дальше судьба привела их в Нижний Тагил. Михаил Васильевич экстерном закончил здесь училище прикладного искусства. Не Академия художеств, но все же… А добрый северный ангел-хранитель будто перелетел за ними следом и парил над Тагиллагом, над их семьей, их делом, которому они посвятили жизнь.

Конечно, их не раз ударят подозрительностью, тупой злобой. Но не прорвутся в круг, очерченный их любовью. Свидетельства тех лет — шутливые рисунки Михаила Васильевича, посвященные Элеоноре Павловне. В роли директора музея изобразительных искусств и хозяйки дома она стремительна, как волчок, и многорука, как бог Шива. Вяжет, гладит, вышивает, реставрирует живописные полотна, пишет, читает лекции, звонит по телефону. А в окно смотрит солнышко, в очертаниях которого проглядывают знакомые буквы «М. Д.».

Оно светит уже полвека — и в дождь, и в стужу. И над лагерной зоной, и над тесной комнаткой в частном доме, и над квартирой в центре Тагила.

К золотому юбилею их совместной жизни его попросили подготовить выставку. Он включит в нее и те три новых листа, в которых обрели лицо три заповеди из лагерной прозы Варлама Шаламова: не верь, не бойся, не проси.

— Мы это несем как давность. От судьбы. От рода.

И все-таки стоит сказать спасибо их нелегкой судьбе. За то, что доставшуюся им «данность» они несут вместе.

Печуркина Р. А.

Три яблока Пауля Рикерта

(Берлин — Свердловск — Тагиллаг)

Впервые опубликовано: Уральский

рабочий. 1988. 07 ноября

Первый снег третьей военной зимы лег на Нижний Тагил и его окрестности, сгладил «лунный пейзаж» глиняного карьера, четко прорисовал трубы, заборы, бараки кирпичного завода. Резко обозначились грани между белым и черным, между осенью и зимой, между жизнью и бедой.

Но все-таки этот день в длинной их веренице был одним из самых светлых. Пауль Рикерт праздновал тридцатишестилетие. Вместе с другом и коллегой Борисом Раушенбахом они готовились к этому событию: приберегли остатки гороха и горсть зеленых кофейных зерен. После работы сварили в лаборатории горошницу и кофе, в котелках унесли в барак. Тут выяснилось, что друг приготовил для Пауля целых два сюрприза. Первый — похожая на склянку из-под мази крошечная баночка меда, настоящего алтайского меда, присланного сестрой. Второй — сборник стихов В. Брюсова «Последние мечты», издание 1919 г.

«Это поэт моего вкуса и сердца», — сказал Пауль Рикерт. Они пили кофе с медом и читали друг другу вслух уходящие ввысь стихи. Это был настоящий праздник души. А их любимые женщины будто стояли рядом. Прекрасные, верные женщины с символическими именами Вера и Надежда.

Пауль Эмильевич тут же переписал в письмо, отправляемое Надежде Леонтьевне в Свердловск, особенно полюбившиеся ему строки. Среди них — «Три яблока».

Три яблока,

излюбленных

преданьем,

Три символа земного

мятежа,

В саду веков,

воссозданных

сознаньем,

Они горят, под ветром

грез дрожа.

Емкое, как жизнь, это стихотворение многое объясняет в личностях Рикерта и Раушенбаха, в тех принципах, которые их сближали. Второй из названных друзей неслучайно кажется вам знакомым. Это имя, с тех пор, как его «рассекретили», все чаще появлялось на страницах печати. Вот краткая справка из Советского энциклопедического словаря издания 1985 г.: «Раушенбах Борис Викторович (р. 1915), советский ученый в области механики, член-корреспондент АН СССР (1966). Член КПСС с 1959. Основные труды по теории горения, управлению ориентацией космических аппаратов. Ленинская премия (1960)». Хочется добавить, что БВР — так зовут его в семье Рикертов — стал академиком, «в свободное от основной работы время» разработал теорию пространственных построений в живописи. Для «Литературки» писал о Булгакове, для толстого теоретического журнала — о тысячелетии крещения Руси…

Впрочем, вернусь к первому имени. И пройду по судьбе Пауля Рикерта, опираясь на его письма и дневники, воспоминания родных и друзей, а также на собственные впечатления восемнадцатилетней давности. И пусть катятся впереди, указывая путь, три яблока из брюсовского стихотворения.

Яблоко первое

Ты, яблоко

губительное Евы!

Ты вырвало из глаз

эдемский свет,

На нас обрушив

божеские гневы, —

Но было то —

восстанье на запрет!

С тридцать седьмого по сороковой год Пауль Рикерт был узником Онеглага, работал на лесоповале. Среди его товарищей по несчастью был один грустный больной человек, тоже немец. В свободное время он вырезал по дереву два барельефа. Орлиный взгляд и бравые усы — «вождь всех времен и народов». Нежный детский овал — любимый сын Фред.

Когда у Пауля закончился срок и он уезжал на Урал, товарищ попросил его:

— Там моя семья, позаботься о них, мне уже вряд ли это удастся!

Рассказывая мне об этом, Пауль Эмильевич тогда с улыбкой развел руками:

— Вот до сих пор забочусь.

Надежда Леонтьевна вошла в комнату, поставила на стол бутерброды и чай, глянула с ласковой укоризной: совсем, мол, заговорил человека.

…В сороковом году он приехал в Свердловск, худой и страшный. Лагерная печать лежала на обветренном лице, на кистях рук с мощными жилами, вздутыми лесоповалом. Надя сбегала за подругой — наедине с этим человеком ей было как-то не по себе… А через пару недель он был для нее самым красивым, самым добрым, наделенным тонким умом и человеческой надежностью высшей пробы.

Она стала его ангелом-хранителем. Когда их снова разлучили, поддерживала его письмами и посылками. Картошка часто доходила мороженой и по вкусу казалась похожей на ананасы.

«Вчера вечером была сильная гроза — очень красивые молнии. Наблюдали за их игрой из дверей избы, сначала с Фредом, затем с Милой». Это — из дневника послевоенной поры. Нет, он не вел их регулярно. Работа без передышки да и положение поднадзорного не располагали к этому. Но иногда летом вместе с женой (она работала в музее) и сыновьями (у Фреда появились младшие братья Игорь и Борис) ему удавалось вырваться за город, на археологические раскопки.

Помню, вздрогнули ряды любителей камня от летучей вести: на Высокогорском руднике должны пойти куприты, красивые минералы с медной основой! И вот в квартире Рикертов мы собираемся «на дело». Пауль Эмильевич стоит у зеркала в толстом свитере, походной робе. Вид задиристый и бывалый.

…С купритами повезло. От крепкого удара геологическим молотком по глыбе железняка обнаружились крупные темно-вишневые кристаллы. О пир богов! В неказистых охристых кусках породы открываются все новые занорыши.

Скоро будет самый благородный, самый справедливый в мире дележ, и лучшие образцы уйдут в городской музей. А пока мы складываем их в опущенный ковш экскаватора. Несем бережно, чтобы положить в отполированный работой железный зев, преклоняем колени.

Кажется, что мы нижайше благодарим это задремавшее по случаю выходных чудище за то, что оно вчера добыло из земли и не побило, не потоптало гусеницами, не отправило в переплавку эту красоту, эти угловатые переспелые вишни. Время от времени мы необузданно орем от восторга, и наш седой патриарх — громче других.

Яблоко второе

Другое — яблоко

Вильгельма Телля —

Свободы весть

промчало над землей:

Одной стрелой

в родного сына целя,

Стрелок в тиранов

метился другой!

Накануне седьмого ноября Пауль Хальперн (партийная кличка — Рикерт) вместе с товарищами написал на одном из домов в центре Гамбурга пролетарский лозунг. Полицейские попытались его стереть — не вышло. Все-таки Пауль был студентом-химиком и в составе красок разбирался хорошо. Тогда буквы выбили, срубили. Но они стали еще виднее. Когда надпись заштукатурили, она все равно проступала.

Связной подпольного партийного комитета, он был смел и дерзок. И слишком много знал.

Однажды Пауль на велосипеде, как обычно, возвращался из университета к себе домой в берлинский пригород. Было поздно, и мама его, Иоганна Хальперн, конечно, заждалась сына. Но тут из придорожной темноты вынырнул товарищ, тоже подпольщик, и сказал:

— Пауль, фашисты напали на твой след, тебе приказано уходить.

Думала ли Иоганна, что сын вернется к ней почти через четверть века седым, много пережившим человеком, с дурным немецким произношением и красивой русской женой.

Тогда, в тридцать четвертом, он через налаженное «окно» бросился за чешскую границу. Потом была Швеция, морской путь к Ленинграду. Известно, что в начале тридцатых годов в нашей стране сложилась многочисленная колония немецких политэмигрантов. Их судьбой занимался исполком Коминтерна, в состав которого входили Вильгельм Пик, Вальтер Ульбрихт.

В Москве Рикерта спросили, где он хотел бы работать. Он назвал Урал. Это слово он впервые прочел шестилетним мальчиком. Отец купил тогда для него на Всемирной выставке небольшую коллекцию минералов. Среди прочих образцов были уральские.

После смерти Иоганны Хальперн некоторые ее вещи переслали в Нижний Тагил, сыну. В составе коллекции тот самый берилл, который проделал фантастический путь из наших краев и обратно, который когда-то позвал Пауля за собой — в минералогическую Мекку, именуемую Уралом. А также и в науку.

Он работал в одном из институтов Уральского филиала Академии наук. Но тут его арестовали, обвинив в попытке диверсии. Несколько месяцев провел в свердловской тюрьме. Сыновьям он не рассказывал об этом времени, и они могут только догадываться, через какие испытания он прошел.

Однажды, сидя рядом, Игорь Павлович Рикерт обратил внимание на остекленевший, остановившийся взгляд отца. Не успел испугаться, как отец его успокоил:

— Ничего страшного, просто я спал!

Спать так мог только человек, прошедший через пытку лишением сна, ярким светом.

Две тирании достались ему на веку — фашистская и сталинская. Нет, была еще и третья. В Онеглаге верх держали уголовники. Но политические создали свою организацию, и уркам пришлось расстаться с властью.

В юности, выбирая путь борьбы, Пауль Хальперн знал, на что идет. Был готов к арестам и пыткам. Но мог ли он предполагать, что это случится в стране, которой они, воители за всемирное пролетарское счастье, доверили свои судьбы.

Как, наверное, непросто разобраться в этом клубке противоречий, определить, где свои, где чужие. Нет, для него все было просто. Чужие — это «бонзократия». Так называл он тех, кто живет за счет других, въезжает в историю на плечах бессловесных миллионов, наживает себе политический и иной капитал за счет нашей политической, жизненной пассивности.

Осколки доброго старого немецкого бюргерства, которым позарез надо, «чтоб на столе пиво, сосиски и чтобы (он не стеснялся в выражениях) бабы были толстые», — это чужие.

Товарищи по партии, которых он встретил во время последней поездки на родину, — это свои.

Старорежимная тагильская старуха, вспоминавшая с упоением: «По нашей улице красняков вели, а дамы их зонтиками, зонтиками», — она чужая.

Шофер Николай Ходоровский, который в минуту бездомную, трудную сказал: «Я новый дом построил, Пауль. Бери ребятню и айда к нам, живи», — он в доску свой.

Свои — это те, для кого высокая идея, забота о благе общественном, а то и просто забота о ближнем выше собственных, шкурных интересов.

Яблоко третье

А третье — третье

яблоко Ньютона,

Оно упало в час

своей поры.

И понял ум

незыблемость закона,

Что движет землю,

небо и миры.

В Берлинском университете он слушал лекции Альберта Эйнштейна. Великий физик не показался ему идеальным лектором. Но это были знания из первых рук. Они, как лекции других профессоров, разбудили в нем цепную реакцию познания. Самым страшным лишением было для него отсутствие пищи духовной. Его привлекали не умозрительные, отвлеченные построения, а возможность поставить науку на службу людям.

В военные годы, когда центр оборонной промышленности сместился на Урал, когда Нижнетагильский металлургический комбинат, достраиваясь на ходу, наращивал выпуск металла, перед кирпичным заводом, работающим для НТМК, была поставлена задача удвоить выпуск продукции.

«Реже писал тебе за последние две недели, потому что приковывает меня моя исследовательская работа. За последнюю неделю фактически работаю ежедневно не менее 16—18 часов. С утра сижу за лабораторным столом, вплоть до темноты, а после ужина до полуночи хожу по переделам, по своей основной обязанности, как мастер».

Оказалось, что при определенной температуре серный колчедан, используемый при обжиге, начинает гореть. Это не только ускоряет процесс, но и делает кирпич особо прочным.

Трудармейцы, попавшие в Нижний Тагил не по своей воле, они выполнили задание. Хотя из трех начальников печных переделов специалистом-химиком был один Рикерт. Остальные так, подмастерья: будущий гений космонавтики Борис Раушенбах и будущее светило археологии Отто Бадер.

«Вечером долго читали вслух Петра Вершигору „Люди с чистой совестью“. Думаю: люди наши воевали на фронте и в тылу у врага. Мне не было дозволено делить их славную участь. Все же совесть у меня чиста. В те же дни и месяцы 1942—43 гг. я сделал все, что мог, чтобы помогать общему великому делу разгрома фашизма, работал по мере всех моих сил и знаний. Резко поднявшаяся в эти дни производительность тагильского кирпичного завода отчасти — плод многих ночей моего бодрствования после основной работы в лаборатории и в цехах завода. Не спали часто солдаты на фронтах — и я не мог спать. Единственным признанием этих трудов — авторское свидетельство на изобретение по улучшению процесса сушки в кирпичном производстве и — чистая совесть!».

Еще он решил проблему затвердевания бетонных растворов на морозе. А работая в пединституте, умел изложить курс химии ясно и сжато.

А какие музыкальные посиделки собирались в его доме! На них приходили те, кто хотел жить богаче, то есть знать больше.

То третье яблоко

вернуло рай нам,

Сравняло всех,

владыку и раба,

Открыло нам дорогу

к вечным тайнам,

Чтоб не страшила

больше — и Судьба!

Мальчик из берлинского пригорода, ставший уральским инженером и педагогом, он покоится на тихом кладбище у заброшенной деревни Фокинцы. Он сам выбрал это место — потому что здесь попадали в кварцевых жилах очаровательные кристаллические уродцы, ставшие его последним научным увлечением.

Надежда Леонтьевна — рядом.

Печуркина Р. А.

Фрау доктор Дора

(о политэмигрантах из Германии, попавших

из-под гитлеровского преследования в сталинские лагеря)

Впервые опубликовано: Областная

газета. 1994. 25 ноября

Мне довелось писать об интересном человеке, немецком политэмигранте Пауле Рикерте, о его драматически начавшейся, но счастливо сложившейся семейной жизни с красивой, доброй и чуткой женщиной по имени Надежда, с тремя их сыновьями. Пауля Эмильевича мне посчастливилось знать лично. Однажды он чуть не целый день показывал мне свою богатую минералогическую коллекцию, а попутно рассказывал о себе.

В гостеприимный дом Рикертов на одной из центральных улиц Нижнего Тагила меня привели любители минералов. Это был их «штаб», их мозговой центр. Своими чувствовали себя и поклонники классической музыки — здесь была богатейшая фонотека, собирались музыкальные вечера.

Столько сил, энергии, стремительности было в этом человеке, что, казалось, хватит их лет на сто. Но Пауль Эмильевич ушел из жизни рано, в шестьдесят с небольшим.

Инфаркт обрушился на него вдали от города, в полузаброшенной деревне, где Рикерты купили избу, прежде всего потому, что там в кварцевых жилах встречались интересные минералогические находки. Пауль Эмильевич изучал их, писал научную работу… Там его и похоронили. Так он просил. Позднее упокоилась рядом и Надежда Леонтьевна.

Надумав написать о Рикерте, я приехала в Тагил, разговаривала с его родными и друзьями. И в разговорах этих рядом с основными фигурами повествования как бы проступал какой-то неясный силуэт, образ, приблизиться к которому у моих собеседников почему-то не хватало решимости.

Позднее, когда очерк был напечатан, ко мне подошел мой коллега, нижнетагильский собкор «Уральского рабочего» Борис Кортин:

— Ты не знаешь, была у Рикерта жена до Надежды Леонтьевны?

— Догадываюсь, — ответила я.

И Борис рассказал, что в его детстве судьба забросила их семью в село Суксун Пермской области и там у матери, учительницы немецкого языка, была подруга Дора Рикерт, немка из Берлина, прекрасный человек с трагической судьбой.

Так неясный силуэт обрел имя. А потом, когда открылись архивы КГБ, образ облекся в плоть: суховатая, элегантная, спортивная стать угадывалась уже по лицу, что глядит с маленькой «документальной» фотографии. Но главное, что читалось в архивном деле — беда, трагедия: нелепое обвинение, десять лег северных лагерей, которые, в большинстве случаев, становились концом судьбы. Но эта судьба не оборвалась…

Новый ключик к ней я получила из рук сыновей Пауля Эмильевича: екатеринбургский телефон Татьяны Лауфер, дочери Марты Лауфер, старого друга всех Рикертов — и Пауля с семьей, и Доры. А потом ниточка потянулась в Большие Ключи к Манохиным, в Суксун к Злобиным и Некрасовой, в Кунгур к Мочалиным, в Екатеринбург к Гордеевым. И выстроилась Судьба. В ее картине есть, конечно, пробелы. И я не уверена, что все в ней верно прочитано при таком разбросе лет и пространств. Но пусть будет рассказано, как услышано. Профессор Берлинского университета имени Гумбольдта доктор наук Дора Ангрес написала книгу об отношении Луначарского к немецкой литературе. Но она вполне могла бы написать еще и энциклопедию выживания, взяв за основу те испытания, те нелегкие жизненные маршруты, которые ей самой довелось пройти.

Париж — Берлин

Было лето 1929 года. Париж, очаровательный Париж открывал им свои чудеса. Чудом было и то, что он и она, Пауль и Дора, встретившиеся в Париже, оказались не только земляками, но и однокашниками, студентами одного и того же, Берлинского, университета. Оба приехали во Францию совершенствоваться в языке и на Париж посмотреть, конечно. Пауля сопровождала мама, Иоганна Хальперн, что несколько сковывало его инициативу. И все же молодые люди успели встретиться на берегах Сены раз пять, не меньше. Что означало, видимо, что у этих встреч будет продолжение. Если бы им знать, каким оно будет! Вот только три эпизода…

Свердловск. Они бегут с работы наискосок через площадь 1905 года к гастроному на улице Вайнера, чтобы купить кое-что к вечернему чаю, который они будут пить в своем странном, полухолостяцком жилье с высокими потолками и казенной мебелью. Им хорошо. В выходные они махнут на скалы Чертова городища или куда-нибудь еще.

…Черный дым над высокими трубами. Черные избы окраин. Нижний Тагил. Сотни немцев в зоне вокруг глиняной ямы карьера. Советские немцы. Среди них Пауль…

Высокая женщина в черном бушлате и серых подшитых валенках сходит с поезда на маленьком уральском полустанке. Холодно: январь сорок восьмого года. И очень одиноко.

Нет, не знали берлинские студенты Дора и Пауль, что их ждет, не проступили в прозрачном парижском воздухе будущие пропасти на их пути. И пусть. Зачем портить парижский сиреневый туман черным тагильским дымом? Зачем заранее ставить рядом с поэтическим словом «Монмартр» страшное «Локчимлаг»?

Тогда, в юности, вернувшись в Берлин, они не расстались, но и не бросились играть свадьбу. В Германии, как известно, женщинам предписаны традициями три К: Kinder (дети), Küche (кухня), Kirche (церковь). У этих двоих были свои ориентиры: любовь, наука, борьба. Они верили, что люди труда, объединившись в международное братство, построят коммунизм на всей земле.

Пауля хватало на все: он был активистом в уличной и студенческой коммунистических ячейках, участвовал в митингах и демонстрациях, распространял нелегальные газеты.

Это были занятия не для слабого. Еще при Веймарской республике полиция разгоняла в Берлине первомайскую демонстрацию. Были стрельба, баррикады. Крепко избили тогда и Пауля. Потом оштрафовали за распространение запрещенной газеты «Роте фане» («Красное знамя»). Дора и сама не робкого десятка, но уж Пауль-то лез во всякое пекло. Жизнь становилась все более опасной: к власти пришли фашисты.

Он ночевал у друзей — по очереди. Изредка появлялся в доме у Доры, где она жила со слепым отцом и матерью-учительницей. Они его не гнали, но он и сам не хотел подвергать их опасности. Однажды пришел, чтобы сказать: «Мне приказано покинуть Германию».

Дора (он звал ее Белочкой) решила последовать за другом.

Прага — Свердловск

Он доехал на поезде до границы, а потом перешел ее как турист. Дора догнала его в Праге. Здесь они впервые поселились вместе, но ненадолго. Пауль по линии Международной организации помощи борцам революции (МОПР) выехал в Советский Союз.

В Москве пробыл считанные дни. Сошлись на том, что Урал — самое подходящее место для химика и минералога. В Свердловске поступил научным сотрудником в институт УНИХИМ. Вскоре приехала Дора. Стала работать лаборантом в том же институте. Ему выдали паспорт на новую фамилию — Рикерт. Она тоже взяла эту фамилию.

Наверняка им жилось интересно: новые места (а они оба любили путешествовать), новые люди (и уральцы, и немало таких же, как они, иммигрантов из разных стран). Но давило на плечи тяжкое бремя слежки и недоверия. Поехали в отпуск на юг, под Одессу, хотели найти временный приют в немецком селе с милым названием, которое переводится на русский язык как Долина любви.

Но не для них оказалась эта благословенная долина. Последовал окрик: пограничная зона, подозрительным — выйти вон! А в секретном досье осело донесение бдительных агентов. Близился 1937 год.

Онеглаг, Севжелдорлаг

Пауля арестовали первым, клеили ярлык шпиона. Дора, как все жены, бегала, обивала пороги, носила передачи. Однажды даже столкнулась с мужем в коридоре. Он был рядом, но совсем недосягаем. В следующий раз они встретятся лишь через 11 лет. И он будет так же недосягаем…

Дали ему три года. Больше — не за что, а меньше нельзя: два с лишком он уже отсидел. «Закруглять срок» отправили на лесоповал.

Ярмарком — тюрьма НКВД

А Дора Рикерт? Вот строки из казенной анкеты: «На какой работе используется в лагере: уборщица. С работой справляется и замечаний не имеет». Но мы забежали вперед…

И у Пауля, и у Доры в протоколе ареста стоит непонятное для сегодняшнего дня название: дом Ярмаркома. С новой знакомой Татьяной Лауфер (она мне очень помогла в подготовке этой публикации) мы пришли в Банковский переулок и раскрыли книгу-альбом с фотографиями Екатеринбурга-Свердловска. Вот дом со срезанным фасадом. Вот угол другого дома с водосточной трубой. О, да это и есть Ярмарком! Ныне — Центр восстановительной хирургии и ортопедии, старые свердловчане по привычке зовут его институтом ВОСХИТО.

Здесь Пауль и Дора жили сначала в 19-й комнате, потом — в 54-й. Теперь нумерация изменилась, не раз перегородки то убирали, то ставили. В одну из комнат на втором этаже мы вошли. Профессор Дмитрий Иванович Глазырин был нашим проводником. Высокие потолки. Окно, расчерченное переплетами на мелкие прямоугольники. Длинный коридор. И в нем, и за дверями палат — искалеченные, страдающие люди.

…За ней пришли. Она спустилась по широкой мраморной лестнице. Машина рванулась вперед по тесному переулку. Дору было некому провожать. Некому справляться о ней, носить передачи.

«Разобрались» с ней быстро. Хватило одного допроса. «Согласны? — Не согласна. — Признаете? — Не признаю». Ее «показания» заняли в протоколе всего восемь строк. После чего ей объявили об окончании следствия. Конечно, шпионка и диверсантка. И завербовал ее здесь, в Свердловске, некто З. в 1933 г., то есть когда ее на Урале еще и в помине не было. Итак, десять лет лагерей!

Она потом удачно напишет в одном из многочисленных писем «в инстанции»: «Вот вся моя жизнь, которая и есть мое „дело“».

Локчимлаг — Морозково

Ей не хватало слов, чтобы выразить свое недоумение и возмущение таким поворотом судьбы. Да и у кого хватило бы?

«Я не могу понимать, за что мы арестованы и осуждены. Я не могу понимать, почему Советский Союз смотрит на честные, преданные коммунисты, которые сюда эмигрировали с горячей любовью за дело коммунизма и за Советский Союз, как на шпионы и предатели».

Как ни поднаторели на фальшивках тогдашние юристы, но «дело» Доры Рикерт, видимо, заставляло даже их чесать затылки: ну ровным же счетом ничего в нем нет, ни одного мало-мальского доказательства! Все, с кем в одной «обойме» упоминается имя, — на свободе, их «дела» прекращены. Один из военных юристов увидел основания для «ходатайства об отмене решения по делу Рикерт Д. Н. и освобождении ее от дальнейшего отбытия наказания». Но тут «инстанции» пожелали заглянуть в дело Пауля Рикерта — нет ли там чего против жены — и стали писать друг другу, чтобы это дело отыскать. А оно куда-то, как на грех, запропастилось! Ну, а коль нет — то и суда нет. И отправили дело Доры Рикерт в долгий ящик. И хоть поняли вершители судеб, что ни в чем она не виновата, провела Дора в северных лагерях еще без малого восемь лет!

Лишь 28 дней зачли ей за примерную работу, «скостили» от «круглого» десятилетнего срока.

Много лет спустя, размышляя о том, чем можно было бы порадовать больного, старого человека, она напишет: «Лучше всего, пожалуй, молодость. Но не своя собственная. Она была слишком тяжела. Ни в коем случае не хочу такую обратно». А как часто «вздрагивает» она в письмах: я совсем перестала любить холода! Да уж, намерзлась на своем веку!

В справку об освобождении из ИТЛ (Господи, от чего ее «исправляли трудом» и почему в лагере?) стояло: «станция назначения — Кишерть». Где это? И почему?

Вернемся на 10 лет назад. В один день с Дорой Рикерт арестовали другую женщину и в другом месте. Эмму Сильберман, в Юго-Камске под Пермью. Большая, тупая и жестокая машина именно так шевельнулась в этот день, чтобы зацепить этих двоих и еще многих других. Совпадение, в котором сошлись и злой рок, и некая «везучесть». Потому что машина хотела раздавить обеих разом, а они, оказавшись рядом, спасли друг друга.

Эмма Сильберман потом говорила, что, пробыв вместе всего два часа, они почувствовали себя так, будто знакомы всю жизнь. Эмму по состоянию здоровья списали из лагеря в сорок третьем. Пять лет спустя Дора поехала к ней как домой.

Дома как такового у Эммы, конечно, не было. Он был раньше, пока не последовала длинная цепь потерь, в которой крыша над головой была далеко не главной. Расстрелян в застенках муж. Погиб на фронте сын, другой сын умер в трудармии. Хорошо, что есть дочь. Элли с отличием окончила сельхозинститут. Она зоотехник в деревне под Суксуном. Вот к ней в Морозково и приехала Эмма. А потом позвала и Дору…

Суксун — Ключи

У Элли Иоганновны Мочалиной ордена за труд и ранняя инвалидность. У нее сын, дочь, внуки. Фотокарточка рано ушедшего из жизни мужа на видном месте. Светлая память о матери и целый чемодан писем от Доры.

Каково ей тогда пришлось: недавно со студенческой скамьи, без своего угла, а тут оказались на ее плечах две неприкаянные больные женщины. Элли Иоганновна в этой ситуации не видела ничего особенного: тогда все друг другу помогали. Хозяйка дома, в котором они квартировали в Морозково, Анна Федоровна Никифорова, сколько народу от голода спасла. Дочь у нее была, Физка — трактористка. Она даже сруб продала, чтобы быть при деньгах, чтобы каждого, кто к столу прибьется, было чем накормить. И эвакуированных привечали, и местную голытьбу. Эмме с Дорой тоже старалась помочь, зазывала в гости, когда они уже не жили в Морозково.

Дора потом посылала ей посылки. Как старушка гордилась этими знаками внимания «из самой заграницы!»

Дору на работу устроили — сначала в аптеку, потом в школу, преподавать немецкий. Работала в райцентре, в Суксуне, потом переселилась в большое село Ключи. Бывший ее ученик, Геннадий Иванович Сюзев, когда мы его про Дору Николаевну спросили, засмеялся, вспомнив детство. Сказал себе, как она ему говорила:

— Плехо, Сюзев. Садитесь, коль!

С русским у нее не все было гладко. Зато вузовские преподаватели немецкого языка нередко удивлялись ученикам из Суксуна и Ключей: откуда, мол, у вас такое произношение? А вот литературу нашу она знала отменно. «Будто на ней взросла», — так говорил Сергей Николаевич Манохин, бывший учитель. С ним и его женой Анной Ефимовной Дора Николаевна дружила, забегала молока парного выпить. Заговорится, спохватится, что время ушло, — и бегом. Всегда быстрая, легкая и на ногу, и в общении.

В деревне говорят: простая. И очень ценят это качество. Как все, печку топила, колола дрова, воду носила и не жаловалась никогда. В ходатайствах о реабилитации неизменная строка: бытовые условия у меня хорошие.

Одевалась как все. Из тюремного бушлата выбралась. Новые валенки ей через районо выхлопотали. Потом она себе платье модное справила. Я эту моду помню: юбка однотонная, шерстяная, впереди поднимается выше талии мысиком, а верх должен быть в тон, но пестренький, и у ворота — брошка. Вот и Дора на коллективном учительском снимке — как раз в таком наряде. Потом из Германии приехала с короткой стрижкой, в светлом брючном костюме (брюки в деревне и девчонки еще не носили, не то что пожилые женщины), а все равно — простая! Своя.

Вскоре после войны преподавать немецкий — хлеб не самый легкий. Нарисует какой-нибудь умник мелом на табуретке свастику — и вот уже красуется она на учительской юбке. Дора в этих случаях вовсе не «заводилась». А вот внимание «чекистов» ее, конечно, допекало больше, но она и тут не подавала вида. С ними больше Элли Мочалина воевала. Вызовет ее среди ночи майор Карсканов, велит докладывать «про немку». Не дождавшись доклада, кричит, ногами топает. С тем и расстанутся. А Дора не всякий раз об этом и узнает.

Но была, конечно, у нее и собственная, ни с кем не делимая боль. Пауль.

Нижний Тагил

Вернемся к нему, Паулю Эмильевичу. Или Павлу Емельяновичу, как называли его в деревне под Тагилом. В лагере на лесоповале он познакомился с умирающим немцем. Вспомним: выполняя предсмертную просьбу друга, разыскал его жену и сына. Ее звали Надежда. Она была несчастна и красива. А рядом с ней — маленькое беззащитное существо, может быть, еще не вписанное Паулем в систему его ценностей, но бесконечно притягательное для сурового, испытанного на излом тридцатитрехлетнего человека… Кроме того, у него были основания думать, что Белочка потеряна им навсегда. А ей оставалось до выхода на свободу долгих восемь лет.

Ну, а дальше судьба распоряжалась ими по-своему. С началом войны Пауль вместе со многими товарищами по несчастью оказался в Нижнем Тагиле за колючей проволокой. Надя поддерживала его письмами и посылками.

И еще одно утешение: он оказался в далеко не худшей компании. Б. Раушенбах, будущий академик, специалист по космическим полетам. О. Бадер, профессор-палеонтолог. А. Стромберг, будущий профессор-физик. Они жили материально скудно, но духовно и интеллектуально — насыщенно до предела. Многие научные, технологические задачи решали в ночных бдениях. И читали стихи.

Снова те же мотивы: любовь, борьба, познание. Только адресованы они теперь другой женщине. Она не была ни борцом, ни ученым, но помогла ему оставаться самим собой. Она была душой дома и матерью его детей.

Когда Паулю разрешили жить вне зоны, она тут же покинула Свердловск и переехала к мужу в Тагил: на «декабристок» ему всегда везло.

Когда Доре написали в лагерь о том, что Пауль жив и что у него другая семья, она ответила, что скорее апельсины вырастут в Антарктиде… Но потом, уже в Суксун, подруга привезла весть из Свердловска. Как было не поверить…

Но поверила она только тогда, когда приехала в Нижний Тагил, пришла к Паулю. Пыталась уйти из жизни. Ее спасли. Много лет пройдет, пока она сможет сказать: «Глупо думать о вещах, которые в конце концов не зависели от моей воли и влияния».

И потекли их реки в противоположные стороны. Пауль жил с семьей на Урале, строил, изобретал, преподавал. Дора, добившись реабилитации, уехала в Германию, окончила университет (в молодости она не смогла этого сделать, потому что эмигрировала), защитила докторскую диссертацию.

Доктор Дора — так ее называли.

Урал — Европа

Снова и снова приезжала она на Урал, к людям, которые поддержали ее в трудную минуту. Сворачивала с «разрешенных» маршрутов, чтобы оказаться в Суксуне, Ключах, Кунгуре. Да и друзья ее не стелились перед «органами». Сергей Николаевич Манохин заводил автомобиль и привозил гостью в свой дом. Суксунцы супруги Злобины отводили ей для отдыха самую светлую горницу.

«Советским друзьям, семье Сильберман — Мочалиным» посвятила она свою книгу. И посвящение это не от руки написано, а напечатано на всем тираже. Лагерную подругу, «милую, мудрую Эммочку», она всегда считала самым близким человеком.

Она и сама, Дора Ангрес, удивительная женщина и тонко чувствующий человек. Две ее спутницы-свердловчанки были свидетелями того, как в Москве на Новодевичьем кладбище она опустилась на колени перед свежей еще могилой Хрущева с благодарностью за свое освобождение из неволи.

По-моему, вот ее главные спасительные качества: потрясающая незлопамятность, умение быть благодарной и милосердной, неиссякаемый, фонтанирующий интерес к жизни.

Страны — ближние и подальше — так и мелькают в ее письмах. Есть и у нее второе «я», домашнее и ленивое. Она называет его по-немецки «свинская собака». С таким «существом», каждый из нас хорошо знаком, и в большинстве случаев мы холим и лелеем своего «внутреннего врага», нежим его на диване и целый день вместе с ним чего-нибудь жуем. А Дора наступает ему на хвост и выталкивает в мокрую темень.

По ту и эту стороны Рубикона

Последние годы — время сплошных потерь. Весной ушел Цветан. Он жил в Болгарии, под Пловдивом. На склоне лет жизнь осчастливила их настоящим светлым чувством.

О Пауле она вспоминала часто, расспрашивала в письмах о его сыновьях, звала их в гости, обещала принять самым сердечным образом.

К чему пришла на закате жизни фрау доктор Ангрес, заключенная Локчимлага, Дора Рикерт, сельская учительница из уральской глубинки Дора Николаевна? Идеалы, которым они с Паулем посвятили молодость, сегодня сошли со сцены. Но жизнь продолжается. Значит, есть на свете нечто не менее важное. Что?

Олешко В. Ф.

«ДЕЛО №3095…»

Впервые опубликовано: На смену! 1990. 12 мая

В Свердловске создано дело тридцати преподавателей средних школ во главе с их завоблоно Перелем, одно из ужасных обвинений: устраивали в школах елки для того, чтобы жечь школы.

Александр Солженицын.

Архипелаг ГУЛАГ

Вспоминаю предысторию данной публикации. Ведь период гласности и открытости, а также всеобщей интернетизиции тогда еще не наступил и мы жили в плену многих стереотипов.

…Первое, о чем спросил меня предупредительный офицер в управлении, именующемся в простонародье «органы»: «Обратились после того, как прочитали Солженицына?» Я кивнул. Право, смешно было бы думать, что ты оказался единственным внимательным читателем. Только вот поверили, что можно ухватиться за эту тоненькую ниточку и попытаться вытащить весь клубок, наверное, все же немногие. Как и в то, что политика гласности и открытости может когда-то коснуться и этой репрессивной в глазах многих структуры. Однако к моему удивлению и удивлению коллег допуск к документам был получен у руководства силового ведомства вскоре же после официального обращения редакции газеты «На смену!», которую я тогда представлял. Журналисты даже шутили по этому поводу: «Ты, поди, негласно на службе у них состоишь, вот и подкинули «подарочек»…». Времена менялись, а черный шлейф догадок, слухов и предположений, сопровождавший деятельность самой закрытой структуры государственного аппарата, по-прежнему сопровождал каждого, кто с ней соприкасался.

В спецархиве в первый же день объяснили: «Следственное дело №3095 от 1937 года по обвинению И. А. Переля найдено. Судьба остальных документов по так называемому процессу о „поджигателях“ пока неизвестна».

А какова была судьба самих людей? Ограничимся пока свидетельством А. И. Солженицына, полученным, в свою очередь, от тех, с кем его свела судьба на архипелаге с негеографическим названием: «Из тридцати преподавателей пятеро замучены на следствии, умерли до суда. Двадцать четыре умерли в лагерях. Тридцатый — Иван Аристаулович Пунич, вернулся, реабилитирован. Умри и он, мы пропустили бы здесь всех этих тридцать (как и пропускаем миллионы). Многочисленные „свидетели“ по их делу — сейчас в Свердловске и благоденствуют: номенклатурные работники, персональные пенсионеры. Дарвиновский отбор…».

Человек свыкается со всем. Вспоминаю, как потрясали всех нас первые в конце восьмидесятых годов, именовавшихся официальной пропагандой «эпохой гласности и перестройки», откровения публицистов. Миллионные тиражи популярных газет и журналов были свидетельством не просто интереса к содержанию средств массовой информации, а характеризовали каждого из нас как неравнодушного к истории Отечества гражданина.

Буквально в каждом номере в то время были представлены насыщенные фактами публикации о незаконно репрессированных: знаменитых ученых, военачальниках, политиках, литераторах… Но вот парадокс. Сужу по себе: чем больше становилось известно подобных фактов, подробностей ведения следствия, тем как бы дальше отделялись от тебя эти события. Порой казалось, что случилось и могло случиться все это не в наше цивилизованное время, не в эпоху «развитого», хоть и сталинского, социализма, а по хронологии — примерно в те же ирреальные для сегодняшнего понимания годы, когда, к примеру, метила кровью свои следы инквизиция. А возвращала на землю тебя какая-нибудь деталь или примета времени, по которой ну никак не ошибешься, «какое на дворе столетье».

К примеру, один из героев готовившейся газетной публикации на банальный, в общем-то, мой вопрос, предусматривавший и не менее стандартный ответ: «Что побудило написать заявление с просьбой снять бронь и уйти на войну?», — рассказал о ситуации, в которую попал он в сорок втором.

— Вызвали «куда надо». Сказали, следи за своим начальником. Будешь докладывать через день: где тот был, с кем встречался, о чем говорил. Понял, теперь я на «крючке». Ошибок у них не бывает. В заявлении в военкомат постарался обойтись без громких слов…

История заставляет тебя выйти из привычноравнодушия в двух случаях: когда повествуется о великом и… совершенно рядовом. О том, что могло случиться буквально вчера с тобой, твоим другом, знакомым. Но история — потому она и история, что ты все же сознаешь: это в прошлом. И в силах общества, ставшего мудрее, за эти годы, не допустить рецидива.

Арест

Перель был арестован 24 мая 1937 г. Все было сделано в «лучших» традициях тех лет. Накануне заведующий Свердловским областным отделом народного образования провел совещание, согласовал в редакции «Уральского рабочего» поправки в тексте своей статьи, подготовил конспект завтрашнего выступления, но… Уже через несколько часов бесстрастной рукой старшего лейтенанта госбезопасности Подузова на листе было выведено: «Протокол личного обыска»… И перечислен тот же конспект, билет №62 на имя члена обкома ВКП (б), 304 рубля денег, 15 лотерейных билетов Осоавиахима… То ли в спешке, то ли от невнимательности его называют в разных «первичных» документах по-разному: то Иделем Авраамовичем, то Абрамовичем. Но, тем не менее, «машина НКВД» уже начала набирать обороты. И кто-кто, а член обкома ВКП (б) знал, что означало предъявленное обвинение в принадлежности «к вскрытой контрреволюционной троцкистско-зиновьевской террористической организации на Урале». В этой ситуации даже сам факт хранения дома пистолета наган и браунинга с патронами получал совсем новое толкование.

Вообще удивительное чувство испытываешь сегодня, когда, благодаря педантичности архивистов НКВД тридцатых годов, имеешь возможность следить по документам за тем, как сжималось кольцо вокруг избранной жертвы. Ведь и дело №3095 открывается отнюдь не постановлением об избрании меры пресечения или протоколом личного обыска.

Из показаний арестованного Я. Р. Ельковича от 2 ноября 1936 г.:

«Как мне рассказывал незадолго до своего ареста в 1933 году один из правых участников нашей группы Б. Нестеров, он и близко связанный с ним правый В. Степанов очень часто бывали у Чудновского С. Г. (председатель Ленинградского облсуда, обвиненный в контрреволюционном заговоре в марте 1937 г. — В. О.), в квартире которого систематически происходили сборища правых, носившие контрреволюционный характер. Со слов Н. Медникова и В. Степанова я знаю, что в этих сборищах участвовали в разное время следующие лица: Перель И. А. — бывший бундовец, зав. облоно и член президиума облисполкома […]».

Обращаю внимание на дату показаний — ноябрь 1936 г. и на дату ареста Нестерова — 1933 г. Показания, на которые, словно бы на «крючок», уже были «пойманы» многие из заметных в политической жизни людей, ждали своего часа. Таковым стало развенчивание контрреволюционного заговора на Урале, который якобы возглавлял первый секретарь обкома И. Д. Кабаков. Перель и иже с ним были лишь теми ниточками, без которых клубок не станет по-настоящему большим и заметным. Но интересна и сама механика этого процесса «накручивания».

Итак, нужно было еще одно показание. И тогда на допросе от 20 апреля 1937 г. уже П. Т. Зубарев дает показания, почти дословно повторяющие то, что сообщил Елькович. Правда, объяснение тому факту, что происходившие на квартире Чудновского «сборища», «носившие характер консолидации сил правых кадров на Урале», выносились именно в Ленинград, в документах НКВД нет. Это, видимо, и так было очевидно: для конспирации, и приглашались ведь лишь руководители. Следовательно, Перель в заговоре был одним из главных… Правда, формальная привязка у него к Чудновскому была: когда-то вместе работали.

Тем не менее, следом за этими двумя показаниями следуют все другие документы, прежде всего постановление об аресте: «На основании вышеизложенного […]». А на основании чего, собственно говоря?.. На основании двух показаний, где главный довод: «Как мне рассказывал…» Но давайте не будем удивляться подобной логике. Впереди ждут факты еще более удивительные.

Следствие

Одна существенная деталь. В протоколе личного обыска зафиксировано: « […] заявление на имя т. Андреева на семи листах». Секретаря ЦК ВКП (б) А. А. Андреева, выходца из рабочих, бывшего и председателем ВКП (б), и наркомом РКИ СССР, то есть «институтов», призванных выполнять контрольные функции, называли «совестью партии». Сталинская пропаганда всячески поддерживала этот миф. Это сегодня факты свидетельствуют о его полной зависимости от «сатаны, правившего кровавый бал», а тогда, когда старые большевики, участники революции и Гражданской войны аресты воспринимали лишь как недоразумение, авторитет Андреева был непререкаем. К сожалению, самого письма в деле не оказалось.

Вот досада: даже квитанция на сдачу белья приколота, а столь важного документа не оказалось. Может, случилось это потому, что аргументы, изложенные в нем, слишком уж убедительно опровергали шаткие мостки, наведенные потом следователями между фактиками?

Но можно предположить, о чем там сообщал человек, все же интуитивно чувствовавший, как сжимается вокруг него кольцо подозрения. Подобные письма на имя Андреева, Калинина, Молотова, самого Сталина (правда, не всегда отправлявшиеся) можно обнаружить во многих делах, приводят их нередко сегодня и в воспоминаниях. Нечто подобное: «Дорогой Андрей Андреевич! Я, Перель Идель Абрамович, член ВКП (б) с 1920 года, верный продолжатель… Все силы… Оправдаю всей жизнью доверие партии и Ваше лично…»

Контраст был бы тем более разителен, что уже 25 мая 1937 г. Перель пишет заявление следователю:

«Обдумав свои преступления перед партией и Советским государством, я решил сразу же на первом допросе ничего не скрывать и рассказать всю правду. Я признаю, что до момента моего ареста я являлся участником контрреволюционной организации правых […]»

Далее он ничего нового для нас, уже знакомых с вышеизложенными показаниями, не сообщит. Добросовестно изложенную на пишущей машинке версию своего «преступления» он только подписал. Правда, по всей видимости, тщательно перед этим расставив ручкой запятые (педагог все же). В дальнейшем на подобные «мелочи» — отсутствие запятых, безграмотное изложение, на то, что почти в каждом протоколе его именуют «заведывающий», — он обращать внимание уже не будет. А может, и сил будет хватать только на то, чтобы подписать, не читая. Пока же, видимо, он с первых минут ареста избирает тактику полного согласия со всеми доводами и аргументами проводившего допросы начальника 4-го отдела Ревикова (имя-отчество не указано. — В.О.).

Не один Перель попался на хитрую уловку тех, кто любыми способами стремился ускорить следствие: «Только добровольное признание спасет вам жизнь». Признавались без раздумий, даже в благоглупостях, понятных любому разумному человеку — типа строительства подземного хода от бывших Воробьевых гор до Кремля для совершения терактов. Забегая вперед, скажу лишь, что немногие оставшиеся в живых «однодельцы» Переля — Ржанников, Ципин — спаслись лишь потому, что не признали себя виновными, а все показания на них назвали однозначно ложными. Поэтому можно предположить, что А. И. Солженицыну были сообщены данные не совсем точные — выжил после всех ужасов по делу «свердловских учителей-поджигателей» не только И. А. Пунич.

Но можно ли сегодня, десятилетия спустя, обвинять кого-то из «признавшихся» в слабоволии? О методах оказания физического и психологического давления на подследственного мы узнаем что-то лишь сейчас. Журналист Ю. Согомонов, опросив десятки людей, прошедших сталинские лагеря, даже создал своеобразную «энциклопедию допросов». В ней он отразил основные техники и технологии, использовавшиеся тогда для выбивания из подследственных нужных показаний. «Вы все еще сопротивляетесь, а Ваши товарищи уже дают добровольные показания […]», «Как жаль Вашу жену и детей — им предстоит теперь пойти путем семьи врага народа […]», «Будете упорствовать — в газете будет подробно рассказано о Ваших злодеяниях […]». Эти и другие изощренные способы психологического давления действовали на «номенклатурщика», верящего в случайность происшедшего, чаще всего безотказно.

Смогли выстоять самые дальновидные или… физически сильные? Ведь многое в проведении допросов тогда строилось и на методе контраста: только вчера ты был во многом влиятельным, самостоятельным, уважаемым человеком и вдруг в одночасье превращался, по сути, в бесправного подследственного. Ты ошеломлен, подавлен, но, вот главная психологическая деталь, — в глубине души морально, оказывается, даже был готов к случившемуся.

Атмосфера

Атмосфера всеобщей подозрительности, когда любой человек, невзирая на его чины и заслуги, мог быть в одночасье низвержен системой, внедряла и в твое сознание ощущение «близящейся беды». В газетах каждый день сообщалось о «заговорах», раскрытых «тайных собраниях» и «обществах», «маскировавшихся отщепенцах» из числа номенклатурных работников. Казалось, весь мир только и состоит из «врагов советского народа» и тех, кто рано или поздно их разоблачает. Внушалось: ты можешь оказаться в их стане, сам того не заметив. Попав под идеологическое влияние или даже неумышленно раскрыв тайну.

И вот оно, подобное несчастье, произошло с тобой. Ты где-то дал маху и повод заинтересоваться компетентным органам твоей предшествующей аресту жизнью. Они помогут разобраться во всем и вернут тебя на путь истинный…

Люди, прошедшие все это, уже многие годы спустя признавались, что сам факт ареста воспринимали даже с некоторым… облегчением: не было больше сил жить в этой душной атмосфере ожидания, все возрастающей день ото дня тревоги. А потому хотелось быстрее, быстрее освободиться от всего этого кошмара. Любым способом отвести подозрения, подписать любые бумаги, согласиться на все.

29 мая 1937 г. на допросе следователь сознательно акцентировал внимание на том, что Перель с 1905 по 1920 гг. являлся «членом организации Бунда», а с 1920 г. — «членом ЦК Коммунистического Бунда» (приводим по оригиналу. — В. О.). Все, что говорилось на допросе до этих слов и после них, впоследствии не используется ни разу. Все же, что касается «бундовской тематики», отчеркнуто в протоколе красным карандашом. Можно предположить почему: необходим был националистический оттенок «контрреволюционной подрывной работы».

3 июня последовало новое заявление подследственного:

«Я твердо решил абсолютно ничего не скрывать и подробно рассказать следственным органам о тех контрреволюционных преступлениях, которые я совершил… Я хочу беспощадно сбросить с себя весь груз контрреволюционных преступлений, которые совершены мною за последние годы, а также попытаюсь объективно рассказать о преступлениях других лиц, которые со мною были связаны и в какой-то мере являлись соучастниками».

Наконец, судя по записям в протоколах допросов, наступил этап, который в следствии носил название «установление связей». Линия, связанная с Ленинградом, уже следователей больше не интересовала. «Прорабатывалось» все, что так или иначе касалось работы обкома ВКП (б) и соратников И. Д. Кабакова:

«Я был вовлечен Голышевым А. в состав контрреволюционной организации правых и вел по поручению этой организации контрреволюционную работу… Сталкивался с ним по совместной работе в Москве… С 1927 года связь была прервана. Она возобновилась после того, как в 1930 г. Голышев появился в Свердловске. Будучи командирован Наркомпросом на должность редамтора (так в оригинале. — В. О.) Уральского политехнического института […] А вскоре он был назначен зав. отделом культуры и пропаганды и введен в состав Бюро Уральского Обкома ВКП (б)».

Через три дня:

«В 1932 году я стал замечать отдельные на первых порах, как мне казалось, случайные контрреволюционные выступления Голышева, иногда носящие даже характер отрывков фраз, которым можно было придать значение только при внимательном разборе их […]».

Наверное, многие из нас не раз задумывались над таким вопросом: неужели люди в период становления сталинского режима, когда многое естественное до сих пор считалось уже противоестественным, а противоестественное, наоборот, становилось «привычным», не задумывались над этим процессом? Но для себя после знакомства с делом №3095 я нашел подтверждение одному простому предположению: система создавала еще и такие условия, чтобы человек даже не смел задумываться над происходящим. Какие, к примеру, «контрреволюционные» выпады были допущены в разговорах со стороны того же Голышева? Сегодня, благодаря зафиксированному на допросах, мы можем оценить сказанное с точки зрения дня нынешнего:

«Однажды он сказал мне, что неудовлетворен линией, которую проводит ЦК ВКП (б). Что сельское хозяйство топчется на месте, а все внимание уделено промышленному строительству […] Колхозы, созданные в принудительном порядке, разваливаются; среди высланных много середняков, это их отталкивает от Советской власти, что они не кулаки вовсе […] Говорил неоднократно, что мы, интеллигенция в партии, имеющая большой политический багаж и ведущая большую политическую работу, не можем молчать и должны официальной линии руководства сталинского ЦК противопоставить какие-то силы, которые заставили бы сделать крен в другую сторону […]».

Одного такого высказывания было достаточно, чтобы тем самым как бы предрешить свою судьбу. Даже думать об этом человек уже не смел, не то, чтобы произнести публично подобное. Тем более, что всякий знал в то время: слова «даже стены имеют уши» — ничуть не преувеличены. Наушничество поощрялось в любых формах. Один из родственников жены моего двоюродного брата был осужден в тридцатые годы по навету случайного попутчика в поезде: тот, услышав в тамбуре смех и слова «сталинские соколы», на ближайшей станции сообщил дежурному:

— Эти двое выступают против подготовки летчиков в Осоавиахиме. Смеются, что таких «сталинских соколов» любой вражеский «коршун» ощиплет […]

Почему он услышал именно это, может сказать только этот человек. По фамилии, кстати, он был Коршунов. Это осужденные на всю жизнь запомнили. «Коршун», «сокол» — сюрреализм какой-то, да и только, можно поиронизировать сегодня. Но герою нашей «репризы» было не до смеха три долгих года.

По протокольным записям можно точно выяснить и тот день, когда Перель не только согласился с «концепцией» следователей, подписав показания на уже схваченных «врагов» из ближайшего окружения Кабакова, но и назвал людей, «привлеченных к осуществлению подрывной деятельности»: заведующий сектором школ Рудометов, заведующий Свердловским гороно Ржанников, заведующий Нижнетагильским гороно Ципин. Двое последних впоследствии, как я уже говорил, виновными себя не признали, а показания Переля считали ложными. «Сознавшийся» Рудометов был расстрелян после суда «тройки» в конце тридцать седьмого.

«Подрывная» работа

Почему можно смело предположить, что подследственным нередко в те годы нужно было лишь поставить подпись под заготовленные следователями «концепции»? Даже при несистематическом сопоставлении показаний, по крайней мере многих из них, видно, что сделаны они словно бы под копирку. Употребление одних и тех же слов, оборотов, фраз, кочующих из дела в дело, можно объяснить, наверное, лишь тем, что процесс был поставлен на поток и уж здесь было не до литературной отделки протоколов. Но ведь и логика многих доказательств виновности зачастую шита белыми нитками. Например, 28 мая Перель делает заявление следователю Ревикову:

«Я перед самым арестом передал в редакцию «Уральского рабочего» статью о школе. Если Вы ее бы затребовали сейчас, это сократило бы мою работу, там даются и факты, и цифры, которых я наизусть не помню […]» В дальнейшем многие факты из этой неопубликованной статьи — «Извлечь уроки из итогов учебного года» — «вкладываются» в уста Иделя Абрамовича, как якобы прозвучавшие на допросе, и отчеркиваются красным карандашом — «подрывная работа».

Подшит здесь и еще один документ эпохи активного строительства и совершенствования сталинского социализма. Именно он заставил меня вспомнить вышеизложенную историю про сюрреалистические фантазии «наушника» Коршунова:

«Заявление от Я. Н. Коркунова, старшего финансового ревизора главной бухгалтерии управления железной дороги имени Кагановича, проживающего на улице Малышева, д. 21, от 14.ХI.36 г. Я следовал пассажиром от Москвы до Свердловска 12 ноября поездом №46, вагон 5. В числе пассажиров был и Перель […] При одном из разговоров присутствовали я, Перель и орденоносец т. Колосницын. Меня и т. Колосницына несколько поразила необычность, с которой воспринято было сообщение об аресте Шлейфера со стороны Переля. В чем дело? Что его так тронуло? […]» и т. д. и т. п.

Презумпция повальной виновности системой отработана была четко.

22 мая 1937 г. был арестован не кто-нибудь, а первый секретарь Свердловского обкома ВКП (б) И. Д. Кабаков. А уже 28 мая он написал «собственноручно» (так гласят документы. — В. О.) заявление:

«Я арестован и разоблачен. Мне остается только снять ту маску, которую я носил в течение ряда лет […]»

И. А. Перель, как мы знаем, сделал это в первый же день ареста, 24 мая. «Изобличения» им высшего партийного руководителя области были следующие:

«[…] нами по директиве Кабакова проведено большое подрывное мероприятие, заключающееся в укрупнении детских домов… Педагогическая работа в результате слабая, нет специального подхода к каждому ребенку, а отсюда развитие всяких ненормальных явлений и преступных наклонностей».

В чем же все-таки заключалась «подрывная работа» завоблоно И. А. Переля?

«Хорош И. Л. (заместитель председателя Свердловского облисполкома. — В. О.) говорил мне, что подрывная деятельность в руководстве начальными и средними школами должна быть направлена к тому, чтобы показать массам неспособность советской школы дать детям надлежащее общее образование […]»

Как доказательство достигнутых результатов приводились цифры «всемерного снижения качественных показателей деятельности школ области в третьей четверти — 25 процентов всех учеников школ области получили одну или несколько плохих отметок», а также сообщался «ужаснейший» факт из практики — «в ряде школ многим детям грозит второгодничество».

Не менее «убедительное» свидетельство существования развернутой врагом народа сети контрреволюционеров в среде наробраза:

«По линии облоно в порядке маскировки посылались директивы об очистке библиотек. Тем не менее, в библиотеках области сосредоточено большое количество различного рода контрреволюционной литературы […] В Центральной библиотеке имени Белинского был уничтожен старый каталог и на несколько месяцев «заморожена» в том числе выдача книг вождей […]» Еще один «факт»: «Кадры библиотечных работников засорены всяческими враждебными, чуждыми элементами».

Но красной нитью (в буквальном смысле, потому что самое важное в показаниях всегда жирно отмечал красный карандаш — то ли следователей, то ли их непосредственных руководителей) проходили данные, которые так или иначе можно было связать с именем Кабакова. Не вызывает сомнения, на мой взгляд, что это было главной целью ареста Переля. Как от бывшего бундовца, а также бывшего работника аппарата Народного комиссариата просвещения в Москве от него можно было протянуть нити «заговора» очень-очень далеко.

Удивительна все-таки сила документов. Даже сегодня, через годы, они о многом говорят тебе при внимательном изучении. Только одна деталь — подпись подследственного под машинописным текстом протокола допроса. От привычно-витиеватой перелевской — с различным нажимом перьевой ручки — до той, что сделана в день последнего допроса: дрожащей или очень ослабшей рукой, раскрошившей карандаш, так и не доведя роспись до конца. Словно он тем самым уже подписывал себе, предчувствуя все, смертный приговор.

Наша жизнь кинематограф?..

Мне кажется, что многие явления нашей жизни на бумаге описать, выразить просто невозможно. В то же время в кинофильме для этого требуется всего-навсего несколько кадров. Велика сила зрительных представлений! А еще в киноискусстве есть такой прием, как контраст. Там, где в журналистике не обойтись без многословных объяснений, здесь можно просто «встык» смонтировать два сюжета, и все становится умному зрителю понятно.

А задумался я об этом, когда вчитался еще в один уникальный сегодня для нас документ из дела №3095. Будь кинорежиссером и снимай я об этом фильм, я бы после сцены ночного допроса в плохо освещенной комнатке следователя сразу пустил такие кадры: ярко-солнечное майское утро. В большом светлом зале сидит группа людей, лица которых никак не гармонируют с праздничной симфонией пробудившейся от сна природы…

«Протокол общего закрытого партийного собрания парторганизации облоно Сталинского района г. Свердловска от 26, 28 и 29 мая 1937 года. Слушали: сообщение секретаря парткома облоно т. Кировой о раскрытии контрреволюционной вредительской группы, возглавляемой Кабаковым, Кузнецовым (завотделом школ и науки обкома ВКП (б). — О. В.) и вредительской работе Переля».

Из выступлений коллег заведующего облоно:

«Сухов, первый заместитель:

— Как могло случиться, что я, работая с ним в течение пяти лет, не вскрыл вредительской работы его? […] Моя вина в том, что я был слеп […] Прошу партсобрание учесть, что я весь отдавался работе в облоно, и если мне предоставят возможность в дальнейшем работать, то я смогу смыть это тяжелое (так в протоколе. — В. О.) пятно […]

Катериночкин:

— Перель — подхалим, очковтиратель, предатель, враг […]

Мочалов:

— Сегодня нужно дать глубокий большевистский анализ вредительской деятельности врага народа […] и нашей работе […]»

Следствие по делу И. А. Переля еще только началось, но коллеги уже ни на йоту не сомневаются, кто есть их вчерашний товарищ. Все, как в песне, сублимировавшей позднее «советское» понимание смысла жизни: «Думай прежде о Родине, а потом о себе…». И всех других. А Родину, честь, совесть — все для них олицетворял Сталин, его доблестные наркомы и все, кто выполняли повседневно их приказы. Разве можно было сомневаться, если человек арестован? Арестован — значит, враг.

Из 18 присутствовавших работников облоно выступил каждый. Лейтмотив был один: почему я не распознал вовремя врага народа. В конце второго дня работы собрания слово взял инструктор обкома ВКП (б) некто Князев:

— Ни вчера, ни сегодня выступающие не дают возможность вскрыть корни вредительства Переля […]

А далее, будьте внимательны, прозвучат в его речи слова, которые и станут отправной точкой для дела о «преподавателях-поджигателях»:

— […] Указание Наркомпроса о противопожарных мероприятиях при проведении елок облоно было промариновано, а потому не случайны несчастные случаи в Березовском. Туринске и других районах, где сгорело до 6 человек (весьма странный статистический термин, напоминающий классическое — «полтора землекопа». — В. О.) и искалечено более двух десятков детей. Ответственность, кроме «стрелочника», никто из руководителей не понес […]

Ни до этого, ни после, судя по протоколам допросов и представленным документам, вопрос об умышленных поджогах школ во время проведения новогодних елок в деле И. А. Переля не поднимался. Невольно задумываешься: было личное «озарение» на этот счет у Князева или он получил инструкцию от органов, на чем сделать акцент? Думаю, все же работники НКВД ухватились за эту ниточку позднее, когда нужно было доказать, что заговор зрел в педагогической среде на низовом уровне. Снежок, пущенный умелой рукой с вершины горы, мгновенно обрастал, превращаясь в ком нужной величины.

Тот, кто рассказал Александру Исаевичу Солженицыну об этом процессе, состоявшемся позднее, видимо, дело Переля и дело о «поджигателях» совместил, не зная подробностей. Хотя, впрочем, кто мог тогда с уверенностью сказать, за что арестован тот или иной человек. Сами-то арестованные чаще всего узнавали об этом лишь от следователей. Многие интуитивно предполагали: чтобы сохранить жизнь, нужно сознаться.

К слову, «кино» это было не только черно-белым. Иногда очень даже цветным. Если правда, что шизофреникам снятся «богато-красочные», многоцветные сны и это один из признаков болезни, то на собрании выступило немало людей откровенно «больных». Настолько образны и изощренны были используемые ими ругательства, метафоры, сравнения. Один «лис, замаскировавшийся среди багрово-красных листьев, по которым мы каждый день ходили» чего стоит.

В круге втором

А собрание, после ЦУ (ценных указаний) инструктора обкома партии, пошло на второй круг. После обвинения в недостаточно полном «вскрытии корней» коллеги не останавливались уже ни перед чем. Грязь, копившаяся годами, а может и десятилетиями, лилась уже «ведрами» и «цистернами» не только на голову низвергнутого начальника, но и друг на друга… Поверьте, нет сил цитировать эти выступления. Не потому, что мерзко повторять, а потому, что… стыдно. Стыдно за поколение, которое меньше чем через пять лет выйдет на смертный бой с фашизмом. Победит. Найдет в себе силы осудить сталинизм, тоталитаризм как форму государственного устройства и… вернется на круги своя.

Господи, наши вожди всех уровней и мы вслед за ними в советское время любили говорить о традициях, передаваемых из поколения в поколение. Имелись в виду только синонимы: «славные», «добрые», «революционные» (в смысле отторгающие косность). Но не заставляют ли сегодня подобные открывшиеся факты всерьез поговорить и о том, что есть, наверное, традиции, черты характера, привычки, которые мы непроизвольно могли унаследовать от старшего поколения и от которых необходимо с болью, усилием воли — избавляться. Нас, мальчишек и девчонок шестидесятых, семидесятых, начала восьмидесятых, долго учили без раздумий принимать догмы и идеологические штампы, овеянные великими для нас именами. И, в то же время, отбрасывать не укладывающиеся в заранее заготовленные схемы исторические события или литературные произведения.

Еще в семьдесят шестом в самом серьезном литературоведческом журнале прочитал: «Упаднические пьесы А. Вампилова „дезориентируют советскую молодежь“». А Санька Сидельников — студент филологического факультета (коллега по рабфаку УрГУ, к несчастью, уже покойный) — шепотом рассказывал мне о пьесе «Утиная охота»: «Там о нашей жизни сегодняшней как тупике повествуется. Мы все — навоз для будущих поколений. Но не будет нас — не будет новой жизни. Из „ничего“ новое не рождается. Надо перетерпеть и пожелать счастья тем, кто не родится рабом в рабском обществе». Но завершал откровения некрасовским: «Жаль только жить в это время прекрасное…» Нам-то тогда надо было строить жизнь не с учетом дальних перспектив, а в расчете на получение жилья, «зарплатную» работу, рождение и воспитание детей.

Или другое. Только сейчас в негосударственных СМИ всерьез зазвучал тревожным колокольчиком вопрос о том, что в силовых ведомствах до сих пор существует система различного рода осведомителей, не очень чистоплотных в методах сбора и представления информации. Может быть, иногда это и позволяет предотвратить преступления, направленные против безопасности государства нашего. Но морально ли, правомерно ли повседневно использовать эти методы — над этим-то задумывалось ли наше общество? Прочитайте внимательно еще раз страницы допроса тех, кто не только «добровольно», но и «по зову сердца» докладывал о «преступлениях» и «пакостности» Переля. Выморочность, возведенная пропагандой в «долг» (в контексте причастности людей, определявших его конкретную судьбу), была, увы, фактом отнюдь не единичным.

Хоть когда-нибудь анализировался психологами тот факт, как сложилась впоследствии судьба этих людей — фискалов и доносчиков?.. Понимаем, что это интересно прежде всего не политикам, а тем, кто, будучи людьми неравнодушными, задается вопросом: «Как нам обустроить сегодняшнюю Россию?». Как ни печально, и в XXI век мы вступили с наследием долгов и традиций, от которых не только дурно пахнет, но которые, словно плохая генетическая наследственность, могут проявиться в поколении «икс» — рожденном в свободе, но неизвестном. Неизвестном, поскольку не познало «соблазнов» и «последствий» «круга второго» демократических свобод. Первым была хрущевская оттепель. Ее судьба известна и… печальна.

А пока, забегая почти на двадцать лет вперед в хронологии нашего исследования, приведу без всякого комментария цитату из еще одного документа — заключения органов госбезопасности от 17 февраля 1956 г.: «Свидетели Кирова, Князев, Абакумов и др., знавшие Переля по совместной работе в облоно, охарактеризовали его положительно и заявили, что в деятельности Переля по руководству облоно каких-либо антисоветских проявлений не было».

Сколько лет понадобится нашему обществу, чтобы забыть о вынужденном, а порой и «идеологически искреннем» фарисействе, двуличии? Как-то это отзовется в каждом из нас?..

А судьи кто?

Кто палач, кто жертва? Этот вопрос я задавал себе не раз в те дни, когда работал над этим очерком. Слишком просто было бы всех, кто жил в годы массовых репрессий, делить на две эти группы. Ведь немало было людей, кого по тем или иным причинам и миновала чаша сия. Честно выполняли свои профессиональные обязанности, совершенно искренне радовались происходящим переменам в жизни, которая становилась год от года «лучше» и «веселее».

Те же, кто попадал в «сферу интереса НКВД», вскоре, как правило, исчезали бесследно даже для родственников. О трагической судьбе этих людей сегодня написано немало. Более закрытыми по многим причинам остаются пока для нас страницы деятельности самих органов НКВД тех лет. Тысячи людей, сознававших истинную роль, которую отводил сталинский режим им, офицерам и рядовым сотрудникам НКВД, также исчезли, не оставив малейшего следа о своем пребывании на земле.

Что знаем мы об их последних днях и часах жизни, о мучительном процессе их прозрения, может быть даже о выборе смерти, вопреки бесчестию? Не пощадил кровавый молох с разыгравшимся аппетитом и тех из верных «долгу», по убеждению или разбуженной патологической страсти, сотрудников НКВД, кто сам оказался в конце концов в его чреве.

Из выступления А. И. Войткевича на областном педагогическом активе осенью 1937 г.:

«Шайку кровавых нелюдей в облоно и их верных псов необходимо до конца разоблачить и уничтожить! […] Мерзкие гадины, презренные убийцы, двурушники всех мастей долгое время разрушали дело народного образования в нашей области […]».

Психологическая деталь. Конечно же, у думающего человека подобные войткевичи, готовые обличать кого угодно, не выбирая слов, вызывали подспудное, но не проявляющееся никаким образом неприятие. Понимали это и власти предержащие.

Но вот еще одна цитата из тридцатых:

«27—31 января 1941 года судебная коллегия по уголовным делам Свердловского областного суда в г. Свердловске, рассмотрев в закрытом судебном заседании дело по обвинению Войткевича А. И., постановила… Инспектор военной подготовки и зам. начальника спецсектора в Свердловском облоно, он […] отдельные недостатки в работе облоно в целом и отдельных работников рассматривал как враждебную деятельность и систематически писал клеветнические заявления […] Занимался избиением кадров […]. Судом установлено, что в 1937—1938 гг. в облоно Войткевич вместе с Галеркиным и Дарахиным создали такую обстановку, что буквально парализовали работу аппарата, создали атмосферу подозрительности и недоверия среди сотрудников и незаслуженно оклеветали ряд работников, в результате чего многие были исключены из партии и уволены с работы».

Кстати, еще один характерный факт. Все, кто, так или иначе, был причастен к ведению дела И. А. Переля, позднее были осуждены «за… нарушение социалистической законности при расследовании уголовных дел»: оперуполномоченный УНКВД Шахов, начальник отдела Ревиков, начальник УНКВД Дмитриев, многие другие. Любая система для более эффективного функционирования должна регулярно обновляться. «Отец» кибернетики Норберт Винер сформулировал этот теоретический постулат еще в конце сороковых. Не на примере ли репрессий сталинского Советского Союза?..

«Приговор приведен в исполнение…»

Обвинительное заключение по следственному делу №3095 датировано, обращаю внимание, 29 июля 1937 г.

«В процессе следствия по делу вскрытой в текущем году УНКВД по Свердловской области контрреволюционной (от руки, видимо, позднее вписано — «террористической». — В. О.) организации правых, действовавшей на Урале, было установлено, что одним из активных участников данной организации являлся Перель И. А., заведующий Свердловским ОНО… В момент вербовки в эту организацию он дал свое согласие, признав установки правых на насильственное устранение руководства ЦК ВКП (б) (перечеркнуто тут же и оставлено просто ВКП (б). — В. О.) и советского правительства вплоть до вооруженного восстания против Советской власти, организации терактов и вредительства […]

Виновным себя признал полностью. Кроме того, изобличается следующими участниками организации правых […]». Эти фамилии мы уже знаем по протоколам допросов.

Вопрос был решен по сути «правообразной» фабрикацией обвинений. Оставалось соблюсти лишь некоторые формальности. 30 июня подготовительное заседание выездной сессии Военной коллегии Верховного суда Союза ССР постановляет: «…передать суду Переля И. А. по ст. 58—7, 58—8, 58—11 УК РСФСР (печально знаменитая статья — „государственная измена“. — В. О.), дело назначить к слушанию в закрытом судебном заседании без участия обвинения и защиты и без вызова свидетелей, с применением постановления ЦИК СССР от 1.ХII.34».

Не все удостаивались чести публичного сообщения о назначении судебных слушаний. Многим «хватало» для «свершения акта справедливости» и уровня печально известной «тройки», работавшей в закрытом режиме. Здесь же, в связи с привязкой к делу имени Кабакова (или, наоборот, Переля к имени бывшего ответственного партийного работника), нужен был общественный резонанс.

Сам же протокол судебного заседания в деле №3095 датирован 31 августа 1937 г., но думаю, что речь все же идет о 31 июля. Мы уже отмечали, что несуразностей в датах в данном деле немало. Например, приговор Военной коллегии Верховного суда СССР «к высшей мере уголовного наказания — расстрелу…» вообще датирован 31 июня (?!). И здесь же «пришпилена» будничная справка за номером 958602 от 31.07.37: «приговор приведен в исполнение. Начальник 12 отделения 1 спецотдела НКВД СССР л-т госбезопасности Кривицкий».

Следующий подшитый документ. 20 января 1955 г. председатель Военной коллегии генерал-лейтенант юстиции А. Чепцов сообщает:

«Прошу дать указание соответствующему отделу ЗАГС о выдаче гражданке Перель Д. М. свидетельства о смерти ее мужа Переля Иделя Абрамовича… Сообщаю, что Перель И. А. […] 31 августа 37 г. был осужден Военной коллегией Верховного суда СССР и, отбывая наказание, 29 августа 1938 года умер».

Читая все эти документы, невольно ловил себя на мысли, что все происходит словно в каком-то фантастическом рассказе об ирреальном времени. Где существуют двадцать пятый час в сутках и тридцать первое июня, а уже расстрелянный человек живет еще почти год и умирает своей смертью…

Тем временем…

Определение Верховного суда Союза ССР, датированное 1956 г.:

«Приговор Военной коллегии от 31 июля 1937 года в отношении Переля И. А. по вновь открывшимся обстоятельствам отменить и дело прекратить за отсутствием состава преступления».

Многие сегодняшние публикации о тех годах заканчиваются подобными цитатами. Дескать, справедливость в отношении незаконно, по сути, беспричинно осужденного восстановлена. Но только ли ради этого возвращаемся мы к тому времени? Вспоминаем «забытые имена», фамилии людей, «о которых даже родственники чаще всего говорили иносказательно», как выразился писатель?

— Совершенно рядовое дело тех лет, — сказал мне специалист-правовед.

— Все бы ничего, да сколько можно евреев выставлять как самую потерпевшую нацию, — заметил, походя, знакомый.

— Зачем так подробно-то обо всем этом, — пожал плечами редактор при подготовке первого варианта очерка к печати в газете «На смену!»

Но, честно скажу, поработав с документами из тридцать седьмого, я понял тогда простую, очевидную истину. Из тех, что лежат на поверхности, но путь к ним у каждого из нас свой: система, при которой честные, искренние люди вольно или невольно, но все же становились организаторами или пособниками массовых убийств, была безразлична к тому, какой национальности, какого чина, звания, вероисповедания человек-обреченный. Человек разумный достиг тогда высшей точки дегенерации — стал человеком-обреченным. По-настоящему страшно не только то, что случилось в годы массовых репрессий, а что случившееся долго считалось, да и сейчас порой чаще кое-кем искренне считается не аномалией рода человеческого, а «перегибами», «недостатками», «искажениями», характерными лишь для тридцатых годов.

Касаясь же конкретной судьбы И. А. Переля, выход на которую дал «Архипелаг ГУЛАГ», я попытался проследить весь процесс работы отлаженного механизма нравственного, психологического, физического уничтожения не только самого человека, но и его окружения.

Первый признак истинной демократии — не только право говорить, но и знать. Прежде всего, знать историю своего государства не только по официальным версиям учебников. Демократия — это и право думать, самостоятельно делать выводы. В связи с этим верю, что все шире будут открываться перед нами двери спецхранов и спецархивов. И нас ждет немало фактов и потрясений, раскрывающих самую суть человека, поставленного перед выбором. Ведь неравнодушное человечество не только смеясь прощается со своим прошлым, но и плача.

Необходимое послесловие

Журналистская профессия иногда подбрасывает «сюрпризы», которых и ожидать не можешь. После публикации первого варианта этого очерка в газете я получил письмо от дочери одного из названных нами участников тех событий конца тридцатых годов с адресацией «В. Олешко лично в руки». Фамилия ее по отцу — Галеркина. Если вы помните, выше мы цитировали постановление судебной коллегии по уголовным делам Свердловского областного суда, датированное январем 1941 г. Оно свидетельствовало о том, что заместитель начальника спецсектора Свердловского областного отдела народного образования А. И. Войткевич вместе с Галеркиным и Дарахиным «создали такую обстановку, что буквально парализовали работу аппарата, создали атмосферу подозрительности и недоверия среди сотрудников облоно и незаслуженно оклеветали ряд работников, в результате чего многие были исключены из партии и уволены с работы».

Что это было? Очередная клевета или попытка хотя бы для видимости создать иллюзию торжества справедливости? Трудно сказать, репрессивная система работала четко, учитывая и то, что в политологии называется общественным мнением. Не исключено, что Войткевич и иже с ним стали жертвами собственного излишнего усердия по выполнению «социального заказа».

Но вернемся к письму. Я все же не стану называть сегодняшнюю фамилию и даже подлинное имя этой, конечно же, немолодой уже женщины. Назовем ее Риммой Иосифовной. Письмо даю в сокращении, но орфографию и авторский стиль сохраняю.

«Мой отец не был приспособленцем, и страх его по жизни не гонял. В 14 лет он был изгнан из дому своим отцом, выходит моим дедом, за то, что вступился за мать, когда тот ее истязал. Отец ушел в Революцию, в 17 лет был комиссаром в армии Тухачевского.

Из вашей статьи следует, что Войткевич был арестован после моего отца. Может, тут кто-то путает. Мама рассказывала о Войткевиче: герой гражданской войны, был на польской границе. За что первым (или в числе первых) получил орден Красного Знамени. У него одна нога после ранения не действовала, он не мог ходить без палки. Во время следствия у него отнимали палку, а самого его ставили в узкий шкаф, чтобы он часами стоял на одной ноге. Неужели это нужно было бы проделывать с тем, кто всегда готов и сказать, и подписать все, что угодно?

Отец закончил институт марксизма-ленинизма, и еще в те далекие годы были единомышленники, которые считали главным врагом народа Сталина, хотели ему противостоять и делали все что могли, для этого.

По маминым словам, в педагогической лаборатории отец работал для того, чтобы была возможность ездить по стране (его туда устроили по линии НКВД). Видимая причина — лекции и доклады, но он одновременно выполнял какие-то поручения, связанные с Войткевичем, Тороповым, др. товарищами. У них, видимо, была сильная группировка по стране, они долго держались после всеобщего разгрома в 36—37 годах.

Отца судил военный трибунал, расследование шло полгода. Ему предлагали защитника — он отказался, защищался сам в течение 3-х часов. Во время следствия ему несколько раз давали встретиться с мамой. Он говорил, что это дело надо передать в надежные руки. Видимо, самым надежным был, по его мнению, Шапошников (Б. М. Шапошников — герой Гражданской войны, в то время — замнаркома обороны. — В. О.). Ему он и писал кассационную жалобу для создания комиссии. Комиссия была готовы к выезду, ее ждали, когда он неожиданно умер (на самом деле умер в 1945 г. — В. О.). Все это нельзя объяснить лишь совпадением.

Поскольку я так до сих пор и не знаю, за что был отец репрессирован, я в 60-е годы попыталась найти следователя (или работника суда — не знаю), который вел это дело, он работал начальником отдела кадров какого-то завода. Когда я ему позвонила и спросила — помнит ли он дело Галеркина и может ли дать по нему разъяснения, он не напрягался, чтобы вспомнить — и так все помнил, а просто растерялся. Затем спросил, как меня найти, и через 15 минут подъехал на машине. Приехал, посмотрел, понял, что бояться нечего, тут же принял уверенный, наглый вид и начал вразумлять, что дело прошлое, незачем его ворошить, что частный сыск у нас запрещен, что ответов официальных органов вполне достаточно, что если мы выросли уже без отца — то зачем он нам взрослым?..

Через столько лет все помнить! Не такое уж, видимо, это было рядовое дело…».

Вот такое письмо. Если и не проливающее свет на дело №3095, то акцентирующее внимание на том, что живет в воспоминаниях, наверное, каждой семьи, где есть люди, пострадавшие в те годы. Но как не во всем, как я отмечал, можно, видимо, сегодня опираться на документы из архивов (даже самых «специальных»), так и рассказы, передаваемые из уст в уста, могут быть в чем-то неточны. А еще в них так и сквозит вера в «большое дело» во имя будущего страны, «причастность», «тайна»… Время определяло и определяет суть неизвестного.

Как случилось, что мальчишки, в 17 лет ушедшие «в Революцию», в 37 лет оказались на «баррикадах», воздвигнутых для борьбы: сначала с «идеологическими врагами» — белыми, зелеными, махновцами, а потом и с «врагами народа»? Система психологически очень чутко и точно улавливала, что ее ближайшими сподвижниками должны быть именно люди, привыкшие к «кавалерийским» методам борьбы с врагами. Храбрые бойцы и отважные комиссары, не признававшие в годы Гражданской войны полутонов во взаимоотношениях с кем бы то ни было, они и в своей цивильной деятельности пытались недостаток знаний или профессионализма заменить яростной неприязнью к «интеллигентским» методам работы или к природной чьей-то мягкотелости. И, как в удобренную почву — семена, ложились в их сознание призывы и лозунги тех, кто искал в каждом коллективе примеры для подтверждения тезиса об обострении классовой борьбы на очередном этапе революционного строительства социализма. За социализм они воевали на Гражданской, и в этой борьбе с «врагами народа» готовы были сложить голову, но не отступить.

Я меньше всего хотел бы сегодня усомниться в «героической» биографии отважного командира Войткевича или 17-летнего комиссара Галеркина, сотен, тысяч других их ровесников. Они — дети своего времени и, по всей видимости, по-солдатски честно выполняли свои обязанности. Но не беда, а трагедия их заключалась еще и в том, что Система сначала возводила их на эти самые «баррикады», а потом низвергала… И, повторю, каждый верил, что «перерожденцы», которых он сегодня клеймит, попали под влияние тщательно маскирующихся «врагов»…

Затем сами оказывались точно в таком же положении. И тогда уж не приходилось удивляться ни тому, что героя войны, инвалида, ставили на весь день в стенной шкаф, а другого пугали сценами допроса — или имитации допроса — беременной его жены. Методов допроса честных или бесчестных не было: был один только итог — сознался в «содеянном» или не сознался. Сегодня порой возникает столько вопросов относительно судеб тех, кто был устроен, как пишет автор, «по линии НКВД» в то или иное учреждение, что дать ответ, основываясь лишь на воспоминаниях, конечно, невозможно.

А на предложение встретиться Римма Иосифовна ответила отказом:

— У Вас, по всей вероятности, есть факты, показывающие моего отца в не очень выгодном свете. А я о них даже знать не хочу…

Паэгле Н. М.

Главный режиссер Свердловского театра драмы Ефим Брилль — судьба в архивных документах и публикациях

В фойе Свердловского государственного академического театра драмы, в галерее видных деятелей, внесших большой вклад в развитие театра, висит художественный портрет Ефима Александровича Брилля. Он сделал для театра очень много, но известно о нем — мало.

Ефим Александрович Брилль привлек мое внимание масштабом личности, за которой почти интуитивно угадывалась некая трагедия. Угадывалась до тех пор, пока не подтвердилась документально — материалами архива Свердловского государственного академического театра драмы и Центра документации общественных организаций Свердловской области (ЦДООСО), в том числе материалами периодической печати.

Основные сведения о режиссере, появившемся в Свердловской драме в октябре 1943 г., можно узнать из его автобиографии. Он представляет собой классический пример режиссера русско-советского театра первой половины ХХ века[33].

Вот такой, без сомнения, профессиональный руководитель возглавил Свердловский драматический театр, труппу которого застал не в лучшем состоянии. Но не спасовал. Рук не опустил и не оставлял театра в течение девяти, не самых легких, лет. И это при том, что театр в СССР всегда находился под идеологическим давлением КПСС. Поэтому невольно приходится говорить об идейно-творческой направленности главного режиссера. В случае Брилля стоит отметить, что главным для него оставался показ патриотизма советского народа в продолжающейся Великой Отечественной войне. С другой стороны, надо было представлять на сцене образы, утверждающие общечеловеческие ценности, раскрывающие черты национального характера. С этой целью Брилль обращается к Чехову.

В советской России Чехова не ставили по классовой причине. Основной темой его пьес является судьба провинциальной интеллигенции, лишенной серьезных жизненных задач и перспектив. Гибель «дворянских гнезд», гибель дворянства как класса и наступление нового буржуазно-капиталистического строя — это те закономерные процессы, который Чехов видел и понимал. Он не знал, какая сила обеспечит будущее России. И когда эта сила пришла вместе с революцией 1917 г., Чехов ей стал неинтересен. Понадобилось время для нового прочтения Чехова.

Отчасти это объясняет, почему в Свердловской драме Чехова тоже не ставили. И впервые это дерзнул сделать Бриль. В 1943 г. он ставит пьесу «Дядя Ваня», спектакль имел большой успех. Его показали 1 августа 1944 г. в Москве, на сцене МХАТ в рамках республиканского смотра спектаклей русской классики, где он был признан одной из лучших работ. С удивлением заметила постановку столичная критика. Д. Заславский опубликовал в «Правде», 12 августа 1944 г., большую рецензию. Автор отмечал заслуги художественного руководителя Свердловского театра: «В постановке „Дяди Вани“ видна, прежде всего, вдумчивая работа заслуженного деятеля искусств РСФСР Е. А. Брилль, художественного руководителя театра. Найден верный тон. Раскрыто глубокое содержание пьесы, — оно в том, что очень хороши, умны, талантливы простые русские люди, превосходные они работники, и несчастны они были потому, что уродливо сложилась старая, ныне отошедшая в историю жизнь»[34].

О том, что весь 1944 г. прошел под знаменем «Дяди Вани», свидетельствует тот факт, что в конце года артисты Свердловской драмы пишут отчет главе государства, Сталину. В небольшой информации газеты «Уральский рабочий», опубликованной рядом с фотографией, на которой запечатлены артисты драмтеатра, читаем: «Сразу же после репетиции весь коллектив Свердловского государственного драматического театра собрался на митинг, посвященный подписанию новогоднего отчета уральцев товарищу Сталину. Сердца участников митинга наполнены особой гордостью и радостью: в отчете отмечена успешная работа драматического театра над пьесой А. П. Чехова «Дядя Ваня» […]»[35].

Находясь в Свердловске, Ефим Александрович Брилль серьезно улучшает военно-шефскую работу Свердловского театра, лично участвуя в ее организации и осуществлении. В 1944 г. в Свердловске и области был трижды проведен месячник, посвященный 26-й годовщине РККА. Выразилось это в проведении работниками искусств массового мероприятия под названием «День культурного отдыха раненого бойца и офицера». «День» провели в майские дни, третий в октябрьские[36].

В это же время на имя Брилля приходит высшая правительственная телеграмма. «Свердловск. Директору и художественному руководителю Свердловского государственного драматического театра заслуженному деятелю искусств тов. Бриллю. Прошу передать сотрудникам театра, собравшим четыреста одну тысячу рублей в фонд обороны Союза ССР и восемьдесят девять тысяч триста восемьдесят девять рублей в фонд помощи детям фронтовиков мой братский привет и благодарность Красной армии. И. Сталин»[37], что служило высшей наградой для коллектива.

В этот же победный год произошло еще одно знаковое событие для руководителя театра. Ефим Александрович выступает в роли постановщика спектакля «Отелло» Шекспира в Свердловском государственном театре оперы и балета им. А. В. Луначарского.

Перед ним стояла сложная задача — не только дать сценическую интерпретацию литературного гения Шекспира, но совместно с режиссером Борисом Кушниром и дирижером, художественным руководителем оперного театра Арнольдом Маргуляном адаптировать драматическую версию к музыке Верди.

Об этом спектакле, вошедшем в историю театра Урала, убедительную и глубокую рецензию в газете «Уральский рабочий» напишет композитор, председатель Свердловского отделения Союза композиторов, один из первых профессоров Уральской консерватории Виктор Николаевич Трамбицкий. « […] Сценическое поведение по-настоящему «оживших» людей говорит о том же стремлении постановщика заслуженного деятеля искусств Е. Брилля и режиссера Б. Кушнира воспроизвести оперу, как синтез Шекспира и Верди»[38].

О том, что создателям спектакля удалось на сцене создать единый музыкально-драматический ансамбль высокохудожественного уровня, свидетельствует тот факт, что идеологи творческой группы были награждены высшей государственной наградой — Сталинской премией второй степени. Об этом сообщалось в газете «Правда» от 27 июня 1946 г.: «О присуждении Сталинских премий за выдающиеся работы в области искусства и литературы за 1945 год»[39].

В разделе «Оперное искусство» перечислены создатели спектакля «Отелло», в том числе: « […] Бриллю Ефиму Александровичу, заслуженному деятелю искусств РСФСР, — за спектакль «Отелло» в Свердловском Государственном театре оперы и балета имени А. В. Луначарского»[40]. Фотографии создателей спектакля «Отелло» из Свердловска размещены на первой полосе «Правды» 25 июля 1946 г.

Работа Ефима Александровича Брилля на Урале в годы войны справедливо удостоена медали «За доблестный труд в Великой Отечественной войне».

После окончания войны тема Великой Отечественной навсегда останется в репертуаре советских театров, приобретая особый акцент в юбилейные годы Победы, когда к этой дате готовили очередную премьеру.

Однако вопросы ежедневного репертуара решались на самом высоком уровне. Сложное репертуарное положение было характерно для всех театров страны, что вызвало Постановление ЦК ВКП (б) «О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению» от 26 августа 1946 г.[41]. Главным недостатком называлось то, что пьесы советских авторов на современные темы оказались вытесненными из репертуара крупнейших драматических театров страны. На самом деле, их просто не было. Но задача ставилась по-партийному четко: организовать постановки «в каждом драматическом театре ежегодно не менее 2—3 новых высококачественных в идейном и художественном отношении спектаклей на современные советские темы».

«Свердловский драматический театр после постановления ЦК ВКП (б) 1946 г.» — так называется один из отчетов, сохранившихся в архиве театра, датированный 1 января 1948 г. В документе объемом в семнадцать страниц анализируется работа коллектива после знакового постановления. Качество работы театра измерялось количеством современных советских пьес. О качестве самих пьес никто не заботился, главное, чтобы в них была задана идеологическая направленность.

Газета «Советское искусство» в передовой статье «По пути, указанному партией», посвященной годовщине выхода постановления ЦК ВКП (б), отмечала: Свердловский драматический имеет сейчас в репертуаре по 8 советских пьес. «Можно сказать, что в постановках советских пьес каждый театр стремится занять лучших своих, одареннейших и опытнейших режиссеров, актеров и художников. Это одно из самых отрадных явлений в театральной жизни»[42].

В конце 1949 г. в области репертуарной политики Свердловского драматического театра был отмечен очередной успех, что подтверждает выписка из приказа №1087 Комитета по делам искусств при Совете Министров СССР, в которой Свердловский театр отмечается в ряду других выполняющих постановление ЦК ВКП (б) «О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению»[43].

В конце 1940-х — начале 1950-х в развитии театра особенно резко сказались тенденции, связанные с воздействием на искусство культа личности Сталина. Это проявлялось в намеренном сглаживании жизненных противоречий, в поверхностном изображении советской действительности, в обеднении использования выразительных средств. Собственно, и вся жизнь была не очень выразительной, построенной на кумачовых лозунгах и призывах. С одной стороны партия большевиков призывала деятелей искусства к упрочнению связи с жизнью, к усилению борьбы за художественное мастерство, с другой — запрещала проявление всякой творческой мысли и усиливала цензуру. О чем и говорилось в приказе Комитета по делам искусств при Совете Министров Союза ССР №130 от 15 февраля 1950 г.[44].

В мае 1951 г. Ефим Александрович Брилль, как любой большой художник, мечтает об эпическом полотне и останавливает свой выбор на романе Дмитрия Мамина-Сибиряка «Приваловские миллионы» и сам пишет инсценировку, которую впервые в стране ставит на уральской сцене.

Уральская публика приняла спектакль очень хорошо, узнавая в нем и родной город, и уральский характер, и тему «миллионов», обросших массой легенд. В газете «Уральский рабочий» вышла большая статья виднейшего исследователя творчества Мамина-Сибиряка тех лет Ивана Алексеевича Дергачева, где он с определенностью дает спектаклю высокую оценку: «Автор композиции, главный режиссер театра, лауреат Сталинской премии, заслуженный деятель искусств Е. А. Брилль создал инсценировку, полно передающую основное идейное содержание романа, сохраняющую яркий и своеобразный характер стиля писателя»[45].

Со 2 по 25 июля 1951 г. Свердловский театр едет на гастроли в Москву и везет несколько постановок, в том числе известного нам «Дядю Ваню» Чехова, одобренные на всех уровнях «Приваловские миллионы» и другие идеологически выверенные постановки. Казалось бы, все предвещало успех. А произошла катастрофа. В газете «Правда» была опубликована статья первого заместителя редактора Н. Абалкина, который подверг полному разгрому «Приваловские миллионы», обвинив художественного руководителя театра Брилля в безыдейности инсценировки, в вульгарном социологизме, глубоко чуждым нашему театру[46].

В те годы «Правда», по сути транслировала точку зрения ЦК ВКП (б), «единственно верную и правильную». Первый заместитель редактора, величина на идеологическом фронте в те годы очень большая, управляемая напрямую из центрального комитета. Все эти факторы дают основания считать, что спектакль служил лишь мишенью в большой политической игре. Сегодня это называется политическим заказом, что подтверждают стиль, язык и характер публикации.

В данном случае в Николае Абалкине говорил не человек театра, а идеолог, окончивший в составе первого выпуска (1949 г.) Академию общественных наук при ЦК ВКП (б) и нацеленный на то, чтобы свято блюсти интересы партии. И он их защищал, безжалостно унижая художника, зарекомендовавшего себя замечательными постановками: «Инсценировка «Приваловских миллионов», написанная и поставленная главным режиссером театра Е. Бриллем, не раскрывает, прежде всего, идейного смысла жизненных явлений, изображенных писателем. Содержание романа передано им в искаженном виде […]»[47]. Итог статьи однозначен: «Главный режиссер, осуществляющий художественное руководство театром, не сделал всех необходимых выводов из партийной критики, узко и формально понял программные указания содержащиеся в постановлениях ЦК ВКП (б) по идеологическим вопросам»[48].

Вполне в духе времени и тот факт, что, перепечатывая статью из «Правды» на своих страницах, редакция «Уральского рабочего» поспешила объявить публикацию уже упомянутой статьи Ивана Алексеевича Дергачева ошибочной.

Что следовало за таким выводом, сделанным в статье газеты «Правда», в то время понимали все, понимал и Ефим Александрович.

Остается вопрос, на который мы сегодня вряд ли сможем найти ответ: почему под такой удар попал Свердловский драматический театр и лично Брилль? Стал ли он кому-то неугоден в Свердловске или попал под кампанию, начатую идеологами ЦК ВКП (б) в 1946 г. еще одним августовским постановлением «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“», где в таком же ключе шельмуются писатель Михаил Зощенко и поэт Анна Ахматова. После этого постановления началась борьба против космополитов и травля лиц еврейской национальности в искусстве. Чистка в конце 1940-х — начале 1950-х гг. не обошла ни один из театров СССР.

Завершая свою «разоблачительную» статью против Ефима Брилля, Абалкин бросает упрек Комитету по делам искусств при Совете Министров РСФСР, который одобрил «порочный» спектакль «Приваловские миллионы», оказав тем самым плохую услугу театру. Этот факт позволяет предположить, что причины его установочной статьи могли исходить с самого «верха». Как бы то ни было, но Николай Абалкин цели достиг.

13 ноября 1951 г. состоялось заседание бюро Свердловского обкома ВКП (б), на котором рассматривался вопрос о работе Свердловского драматического театра. На бюро из работников театра присутствовали: директор Е. А. Акимова, художественный руководитель Е. А. Брилль, секретарь первичной партийной организации артист Л. Д. Охлупин, а также работники обкома.

Не надо даже сравнивать текст статьи в «Правде» с констатирующей частью постановления бюро, чтобы понять: она основана на публикации.

«Бюро обкома ВКП (б) отмечает, что Свердловский драматический театр неудовлетворительно выполняет постановление ЦК ВКП (б) „О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению“, а также и другие постановления ЦК ВКП (б) по идеологическим вопросам. […] Газета „Правда“ в статье „Об одном неудачном спектакле“ совершенно правильно вскрыла крупные недостатки в деятельности театра, в результате которых на его сцене появился безыдейный, художественно-примитивный спектакль „Приваловские миллионы“».

И дальше о том, как главный режиссер тов. Брилль исказил идейный смысл произведения « […] В инсценировке не показана звериная сущность капиталистического строя. Рабочие изображены настолько приниженными, что у зрителя не создается впечатления того, что рабочий класс в будущем вырастет в грозную силу, способную свергнуть капитализм. Отсутствие ясного идейного замысла привело к созданию художественно-неполноценного спектакля»[49].

Сегодня кажется циничным, что Ефима Александровича обвинили и в «насаждении формализма», и в «отходе от социалистического реализма к ремесленничеству и штампу», абсолютно проигнорировав и то, что лучшие спектакли в театре были созданы именно им, и то, что в недавнем прошлом газета «Правда» отмечала его достижения в качестве режиссера и художественного руководителя. Его только обвиняли: «Все это явилось результатом того, что тов. Брилль не работал над повышением своего идейно-теоретического уровня и деловой квалификации»[50]. И это обвинение трудно соотнести с тем, что Ефим Александрович в 1941 г. вступил в ряды ВКП (б), что подтверждает его «гражданскую зрелость».

Кроме недостатков идейного воспитания в протоколе была затронута работа с молодежью и со зрителем. Но главный постановляющий пункт, ради которого была затеяна вся эта кампания, думается все же, для работников театра был неожиданным. «Главного режиссера театра тов. Брилль за низкий идейно-художественный уровень руководства театром от работы освободить»[51].

Судя по документам театра, в коллективе данные оргвыводы вызвали иную реакцию. В отношении спектакля «Приваловские миллионы» не было выпущено ни одного документа, в то время, как каждая допущенная на сцене ошибка или нелепый случай в виде отпавшей запонки рассматривался и разбирался, а результаты отражались в приказах. В отношении «Приваловских миллионов» приказ был кратким. «Согласно приказа Комитета по делам искусств при Совете Министров СССР от 18 августа 1951 г. за №662 снять с репертуара „Приваловские миллионы“»[52]. И все.

Несправедливость огульных обвинений в адрес Брилля была настолько очевидна, что, видимо, за него велась борьба. Не исключено, что и самим обкомом ВКП (б). Практика такая существовала: выполнить установку вышестоящей партийной организации, а после попытаться смягчить приговор или вообще его отменить в отношении тех лиц, чей вклад в определенную сферу деятельности реально был оценим. Особенно часто ситуацию удавалось «замять», если подвергшийся критике руководитель раскаивался в своих «ошибочных» взглядах. О том, что Брилль «раскаялся», фактов не сохранилось.

Хочется верить, что Брилля пытались сохранить для Свердловской драмы.

В начале 1952 г. Ефим Александрович еще работал в театре. А вот уже в мае этого же года на основании приказа Комитета по делам искусств при Совете Министров РСФСР от 30 апреля 1952 г. был издан «Приказ №78 от 7 мая 1952 г. Тов. Е. А. Брилля, главного режиссера, лауреата Сталинской премии, заслуженного деятеля искусств РСФСР в связи с переходом на другую работу освободить от работы в театре с 10 мая 1952 года. Директор Е. А. Акимова»[53].

После Ефим Александрович работал в Башкирском театре оперы и балета, в — Челябинском драматическом, с 1955 г. — в театре им. Ив. Франко в Киеве. Ушел из жизни Ефим Александрович в 1959 г., в возрасте 63 лет. Преждевременно, и не исключено, что, не оправившись от удара, нанесенного ему в Свердловске, чему есть косвенные подтверждения, но это уже другая история.

Паэгле Н. М.

«Очарованным жить —

мой земной приговор»

Эти слова художник и поэт Наталья Баканова посвятила своему отцу — художнику Льву Вейберту.

Знакомство с героем

Зимой 2011 г. через социальные сети меня нашла, а потом позвонила художница из Подмосковья, Наталья Баканова. Она сказала, что прочитала мою книгу «За колючей проволокой Урала»[54], посвященную памяти жертв политических репрессий 30—40-х годов ХХ века, и просит меня написать книгу об ее отце, немце, репрессированном по национальному признаку в 1942 г., художнике-графике, первом офортисте на Урале, Льве Павловиче Вейберте.

Я удивилась:

— Ну почему я? Есть много других авторов и тех, кто знал Льва Павловича при жизни, а мне, к сожалению, это не довелось, — попыталась объяснить я Наталье свой отказ.

Свои книги я писала по принципу сбора устной истории, выслушивая и записывая живых свидетелей репрессий и пострадавших от террора. Льва Павловича я услышать уже не могла.

Но незнакомая мне женщина настаивала:

— Прошу вас. Вы жили в Карпинске, вы его поймете. У нас большой семейный архив. Я предоставлю вам все материалы.

Просьбу Натальи Львовны поддержал Международный союз немецкой культуры (МСНК), пообещав издать книгу в серии «Национальность — немец, Родина — Россия!». И я согласилась, теперь понимая, что вытащила тогда один из счастливых билетов в своей жизни, так как прикосновение к судьбе Льва Павловича и архиву семьи Вейберт обогатило и мою собственную жизнь.

Семейный архив, сохранивший материалы семьи российских немцев за два столетия, хранится у Натальи Львовны, и я вылетела в Москву, чтобы познакомиться с наследницей ценнейшего исторического материала. Пухлые тома папок с письмами разных лет; открытки, отправленные с фронтов Первой мировой войны, из Республики немцев Поволжья — родным на Урал; рукописи, фотографии, дневники; газеты на русском и немецком языках; и, конечно же, работы художника, его офорты, линогравюры и рисунки. Этот архив и воспоминания современников художника легли в основу книги «Лев Вейберт: офорт судьбы»[55].

В данной статье я остановлюсь только на моментах жизни Льва Павловича, связанных с немецкой ментальностью, ссылкой в Таборинский район Свердловской области, лагерем трудармейцев в городе Карпинске, что находится на Северном Урале.

Но сначала о его корнях и роде Вейберт из воспоминаний, написанных самим художником, примерно в 2000—2006 гг. в поселке Калиново, где он в то время жил.

«Родился я в селе Сылва Пермской области 14 августа 1925 года. Мое детство и юность прошли в Свердловске. Жили мы на улице Тверитина, недалеко от парка культуры и отдыха им. Маяковского, в рубленом доме, где размещались четыре квартиры. В нашей — было девять человек. Одну комнату занимала наша семья из четырех человек, притом не очень большую. Остальные занимали папина сестра с мужем и двумя дочерями, в маленькой комнате жила бабушка Екатерина Яковлевна Кляйн. Дедушка, тогда уже ушедший из жизни, Александр Яковлевич Вейберт, был потомком поволжских немцев-колонистов, а мой прадедушка, Яков Александрович Вейберт, входил в список двадцати шести гласных колонистов третьего трехлетия 1872 года, так как проходил на выборах от сельских обществ.

Дедушка Александр Яковлевич служил секретарем у известного на Урале купца Агафурова. Знал несколько иностранных языков и вел переписку с государствами, с которыми Агафуров торговал.

Мой папа, Павел Александрович Вейберт, был бухгалтером. Мама, Елизавета Эмильевна Фосс, была уроженкой Франкфурта-на-Майне. Ее отец был крупным специалистом по сверлению артиллерийских стволов, в частности стволов для двенадцатидюймовых пушек, которые устанавливались на линкорах. Эмиль Эмильевич Фосс был приглашен в Россию военным министерством и стал мастером на Путиловском заводе в Петрограде. Его жена, моя бабушка, урожденная Раненфюрер вела хозяйство. Она была очень крутого характера и одна управлялась с большой семьей, тремя гувернантками и прислугой»[56].

Семья Вейберт, осевшая на Поволжской земле вследствие приглашения немцев Екатериной II для освоения этих земель, разрасталась, словно дерево, одна из ветвей которого оказалась в Екатеринбурге. Случилось это в силу предпринимательских качеств Александра Вейберта, будущего дедушки Льва, который стал служить управляющим в компании «Братья Агафуровы». В 1913 г. компания чуть не обанкротилась и Александр Вейберт ездил улаживать дела в Москву, что следует из текста открытки, сохранившейся в архиве. И судя по всему, с порученной миссией справился успешно, так как Торговый дом «Братья Агафуровы» еще долго процветал на рынке.

Открыток в семье сохранилось много. Это — почтовые карточки с видами разных городов. Родственники часто посредством их переписывались. Их содержание наполнено теплом родственных чувств, свидетельством дружбы близких людей и вполне мирных семейных забот.

Из этих же открыток можно судить о том, как Пауль Вейберт ехал на фронт во время Первой мировой войны, как после оказался в Красной армии и, выйдя на одной из станций из эшелона, встретился со своей будущей женой.

Из воспоминаний Н. Л. Бакановой (Вейберт)

— Пауль вышел из поезда за кипятком и увидел очень красивую девушку в белом пуховом платке, с косой до пояса. И тогда он в начищенных до блеска сапогах, с мандолиной в руках с ней заговорил. Но она ответила, что не может говорить без разрешения матушки с незнакомым человеком, а должна спросить ее соизволения. И повела молодого человека в поезд. Она представила его своей матери, они вместе доехали до Екатеринбурга и уже никогда не расставались. Это были мои дедушка и бабушка — Павел Вейберт и Елизавета Фосс. У них родились два сына — Лев и Юрий, а поженились Пауль и Елизабет только тогда, когда им было по 70 лет. Бабушка хотела непременно венчаться в церкви, а немецких церквей к тому времени в Екатеринбурге уже не было. Поэтому они заключили брак в столь позднем возрасте[57].

Из всего сказанного выше понятно, что семья Вейберт, в которой родился Лев, формировалась в контексте тех исторических событий, которые протекали в России в начале ХХ века, не противостоя никаким общественным явлениям, а скорее следуя их течению. А поэтому вернемся на улицу Тверитина, где и прошли школьные годы Льва Вейберта.

Из воспоминаний Л. П. Вейберта

«В квартире было много людей. Так мы прожили шестнадцать лет, пока война не разъединила семью и не разбросала нас по разным местам. Этот первый период моей жизни был насыщен детскими играми, учебой, спортом, занятиями музыкой, посещением художественной студии при Дворце пионеров, а также всевозможными играми.

Каждый год мы ездили в деревню Обухово, где находится курорт «Обуховские минеральные воды». Обухово — типичное уральское село, расположенное на Сибирском тракте вдоль берега реки Пышма. И тогда, в 40-х годах, оставались еще под окнами домов полочки, куда жители клали хлеб и ставили крынку молока для каторжан, которых под конвоем в кандалах гнали в Сибирь на каторгу.

Наша семья каждый год жила у одной и той же хозяйки, Лукерьи Васильевны, в небольшой избе. Девять лет она сдавала нам дачу, и мы очень привыкли и к месту, и к хозяйке. Мы, ребята, спали на сеновале вместе с внуками Лукерьи Васильевны. С утра бежали на речку купаться, потом завтракали. Хозяйка почти каждый день стряпала в русской печке из ржаной муки большие шаньги с картошкой, творогом или сметаной. Запах стоял в кухне изумительный, вот прошло уже почти 70 лет, а я его все еще помню. После завтрака шаньгами, парным молоком и яйцами, мы шли с родителями в лес за грибами, ягодами или просто сидели под раскидистой сосной на опушке леса.

Я писал масляными красками. У меня сохранился небольшой этюд папы: правильно взятые цветовые отношения, мягкие тона, лепка формы. Вот, оказывается, откуда у меня по наследству способности художника»[58].

Из воспоминаний Н. Л. Бакановой (Вейберт)

— Папа был воспитан высоко духовно. Его мама была пианисткой. Она любила оперетты Кальмана, прекрасно пела сама, музицировала. У нее была очень хорошая подготовка, она окончила курсы в Петербурге и поступала в консерваторию. Папу тоже обучали музыке, учительница у него была очень одаренная. Она на занятиях бегала пальцами по крышке рояля, это все произвело на ребенка ошеломляющее впечатление. Играла концерты Рахманинова, и он был потрясен ее игрой на всю жизнь. Поэтому умел воспринимать серьезную музыку. И в нашей семье потом, когда папа ночами гравировал, звучала классическая музыка Генделя, Баха, Бетховена, Чайковского.

Пауль Вейберт и его жена Елизавета, чтобы содержать семью, работали в советских учреждениях. Пауль — бухгалтером в Уральском политехническом институте и Уральском отделении академии наук, Елизавета — машинисткой Свердловского статистического механизированного бюро при управлении Свердловской железной дороги.

В 1937 г. семью Вейберт постиг первый удар. Арестуют старшего сына Юрия. Он любил кино и музыку, был артистичным щеголем среди сверстников. Ходил в широченных брюках и широкополой шляпе на танцы в парк и всем рассказывал, как ему понравилась музыка в исполнении оркестра Гленна Миллера из американского фильма «Серенада солнечной долины». За это его, старшеклассника, в 1937 г. арестовали, и он 15 лет отсидел в лагерях Колымы, Куйбышева, Нижнего Тагила.

К началу Второй мировой войны Льву исполнится шестнадцать лет, никакого понятия о войне и врагах народа он не имел. Арест Юрия в семье считали абсурдной случайностью и верили, что его скоро освободят.

Из воспоминаний Л. П. Вейберта

«Юность только начиналась, как грянула война. 22 июня речь Молотова по радио мы с папой услышали в большом магазине, где должны были купить ботинки. Накануне я вернулся из похода по Бажовским местам и не очень хорошо представлял себе, что значит ВОЙНА, но мой папа сразу как-то сник, и лицо его приняло серый оттенок. Он был уже на войне […]»[59].

Пауль Вейберт был болен и ждал операцию по удалению почки. Болезнь затянулась до весны 1942 г. В течение этого времени его сын, девятиклассник Лев, попал в институт физкультуры ГЦОЛИФК имени Сталина, куда набирали физически здоровых ребят, учившихся в 9—10-х классах. Лев Вейберт был чемпионом города по лыжам на дистанции 5 километров среди мальчиков Свердловска, поэтому его сразу приняли, и он проучился в ГЦОЛИФК около 4 месяцев.

Однако весной 1942 г. семья Вейберт, как и все другие немцы, вынуждена была покинуть Свердловск и отправиться в ссылку в отдаленный Таборинский район, расположенный на востоке Свердловской области, где вели заготовку леса. Вот как об этом событии 9 апреля 1942 г. написал в своем дневнике юный Лев. « […] Последние дни доживаем в Свердловске — скоро придется покидать его и, кто знает, наверное, навсегда. Не быть мне в городе, где прожил 12 лет, не быть там, где провел все свое детство и юность (далее в дневнике фраза неразборчива. — Н. П.) […] похоронить в глухом краю, в одиночестве, без своих соотечественников. Грозное наступило время, и планы на будущее строить нельзя, а пока отдаться судьбе. Кто знает, может быть, так будет лучше. Еще все впереди. Пока отчаиваться не надо. Кисть придется заменить лопатой и топором. Судьба. Сегодня вечером иду в оперный театр слушать “: Евгения Онегина». Хочу получить удовольствие на несколько лет. Половина вещей собрана»[60]. В этих строчках еще чувствуется переполнявший его максимализм.

Длинный путь изгнания

До места добирались с трудом. Переселение было осложнено разливом реки Туры и непроходимой дорогой. Вейберты на пути к Таборам застряли на месяц в селе Чекуново.

Из воспоминаний Л. П. Вейберта

«На станции нам давали по миске супа с лапшой и по 400 гр. хлеба. И за этим нужно было каждый день из деревни Чекуново переходить разлившуюся Туру по шатким мосткам. Я боялся, что пошатнусь и выплесну из котелка эту лапшу. Голод постепенно брал нас за горло, и с каждым днем положение становилось хуже и хуже. А дорога до Таборов все не устанавливалась. И вот, нарисовав несколько картинок акварелью, мы с папой решили пойти по окрестным деревням в надежде обменять их хоть на какие-нибудь продукты. Мы обошли несколько деревень, домой же принесли всего одно яйцо […]»[61].

Вынужденная остановка всех измотала, от голода и безысходности обострились болезни Павла Александровича, а именно на него в плане добычи продуктов вся семья смотрела с надеждой. Лев жалел отца и, чем мог, старался ему помочь. В эти дни Лев продолжает вести дневник, записывая ощущения и переживания тех дней.

Дневник 1942 г. хранится сегодня у его дочери Натальи и представляет собой бесценный исторический первоисточник.

В это время в нем формируется художник. А художник в любых, даже самых тяжелых, условиях видит мир по-особому. Обратимся к записям юного Вейберта.

«[…] Утром встал в 7 часов. Замечательная погода. Небо безоблачное, вовсю жарит солнце. Хочется в лес, на поля! Кое-где на полях еще держится снег, а в лесу его много. Жаль, этюдник запакован. Делать нечего. Пойду бродить по окрестностям […] За селом лесосплавы. На них работают заключенные. Первый раз в жизни видел такое количество леса (бревен). Река Тура широкой лентой между высокими берегами уходит на запад и скрывается в красноватой полосе леса, который чуть виднеется на горизонте. Еще ни разу в жизни не переживал весну в сельской местности. На улице так хорошо, что просто невозможно о чем-либо другом, кроме начинающейся жизни природы, мечтать. […] (Сделан набросок деревни с рекой.) Положение обостряется. Хлеба нет. Крестьяне страшно зажались. В особенности председатель колхоза […]»[62] (23 апреля 1942 г.). В этой небольшой дневниковой записи, представляющей собой зарисовку, сказано гораздо больше, чем, наверное, мог еще осознать шестнадцатилетний юноша. Он первый раз видел заключенных и сплав леса, еще не подозревая о том, что это может иметь и к нему непосредственное отношение. В дневнике мы находим бытовые подробности жизни переселенцев: « […] Удалось вымыть голову. После чего почувствовал себя человеком […]» (1 мая 1942 г.), а также о том, что он в дороге делает эскизы: « […] Сделал набросок «Хозяйка дома перебирает перо»» (24 апреля 1942 г.). Еда становится сферой основных интересов и ценностью, означающей шанс выжить: « […] Вопрос с питанием, наконец, разрешили. Нам дали сухой паек на 4 дня. Правда, паек маленький, но его достаточно, чтобы не умереть с голоду. Сегодня вечером я получу селедку. Селедка приличных размеров и весьма жирная, но только немного солоноватая, должен ее разделить до 1 мая! Каков гостинец на праздник!!!» (28 апреля 1942 г.)

Интересно, что и в ссылке советские немцы не меняли своих традиций: они отмечали советские праздники и мысленно были с теми, кто остался дома: « […] Завтра 1 мая. День, когда солнце светит особенно ярко, когда дышится легко и свободно, когда на улице так торжественно и чувствуешь в своем теле прилив бодрости и свежести сил. Выйдешь на улицу, и свежий ветерок так приятно освежает лицо и грудь, надувает рубашку. Трепещутся алые полотнища флагов у домов. Откуда-то, не так далеко, доносятся звуки марша. Музыка сливается с пением птиц в саду. И этот праздничный дуэт еще более поднимает дух и настроение. Прямыми рядами идут демонстранты. Шаги их тверды и уверенны. Они поют. И от этих звуков, наполняющих воздух, от этого слияния сил природы, музыки, пения и торжественности чувствуешь себя еще выше, и ничто на свете не может омрачить тебя. Ты — это все, все — это ты. Так было раньше. Так было еще в прошлом году. А что же сейчас? Почему я не там? Завтра я не буду среди своих, я не буду испытывать того чувства, что я испытывал на протяжении моей жизни с момента, когда моя память еще помнит. Не будет вокруг меня друзей и не придется поднять бокал за здоровье и жизнь. Не польется, как было прежде, ни веселье, ни вино! Волею судьбы закинут я в дальний край, во глушь лесов, болот, в невежество людей. Как скучно проводить все эти дни, а завтра будет еще печальнее душе». (30 апреля 1942 г.).

Глубоко переживая случившееся с ним и его родными, Лев пытался осмыслить происходящее на страницах дневника. И страдал от навалившейся несправедливости так, как можно страдать только в юношеском возрасте — с выражением присущей ему доли максимализма, порыва страсти, отчаяния и все-таки надежды. Его настроение находит отражение в описаниях природы — в дневнике и эскизах. В его записках постоянно присутствуют краски и полутона. Природные явления то усугубляют его грусть, то совпадают с кратковременной радостью. С присущей художнику точностью он подмечает местный колорит поселка ссыльных, национальные мотивы и пытается отразить их в набросках и картинах. Еще неумелых, далеких от совершенства, которые он часто сам называет халтурой в том смысле, что писались такие вещи как ширпотреб, в обмен на продукты, чтобы прокормить семью.

1 мая Лев записывает, что ели в этот день черный хлеб и то в обрез, с чаем. А молока достать не смогли. Сетует, что надоело бессмысленное сидение в «этой дыре». Мечтает быстрее добраться до места, в надежде встретить там новых товарищей. Отмечает, что достал набор акварели и бумагу и можно теперь писать «халтуру».

В эти же дни Лев Вейберт мысленно остается связанным с прошлой жизнью. Он ведет бесконечные внутренние диалоги со своими товарищами и думает о них. Его стремление к определенности фокусируется, прежде всего, на возможности работать концентрированно, творить: «Интересно, что сейчас происходит в Свердловске, в школе, где я учился, где у меня осталось много друзей, с кем у меня связано много воспоминаний. Как там идет жизнь? После испытаний поедут в колхоз на посевные. Как бы я хотел ехать с ними. Переживать вместе с товарищами превратности судьбы. А что же здесь? Пока сидишь в этой глуши и ничего не делаешь. Хотя бы добраться до места. Все-таки будет что-то определенное. Будет перед тобой цель жизни. Ты будешь творить и превращать одну форму в другую. Что ждать мне на новом месте, это совершенно неизвестно […] Со вчерашнего дня уже целые сутки нет у нас хлеба. Питались только одной картошкой и чаем с молоком. Невесело! […]» (5 мая 1942 г.).

Можно предположить, что именно в это трудное время Лев Вейберт находит для себя ту точку опоры, которая будет для него краеугольной во всей последующей жизни, это — вдохновляющая красота природы, которая впоследствии сполна отразится во всех его работах: «Береза перемешалась с осиной, ель с сосной, а внизу кустарник и кочки. Не пройдешь и не проедешь в таком лесу. Но этот лес красив. Красив своей дикой природой, своим величием и таинственностью. Трели птиц переливаются в густой чаще ветвей и стволов. Хорошо в лесу, когда еще нет свежей травы, когда кое-где в темных и затаенных местах остался снег, когда нет комаров. Стало уже прохладно, и я возвратился домой. Папа был сегодня в Туринске. Принес 6 килограмм хлеба и 5 порций горошницы». (7 мая 1942 г.).

И еще одна запись интересна из этого периода: молодой художник описывает свою работу над картиной, стыдливо называя вынужденную работу за еду халтурой: « […] Еще вчера я получил заказ на огромную халтуру и сел ее выполнять. Привычным движением руки я набросал на прогрунтованной клеем бумаге украшенную хатку с пирамидальными тополями, тын, колодец-журавль, курочек, гусей, женщину с коромыслом и ведрами, идущую к колодцу. За тыном возвышенность, на ней — ветряк и дали с полями, бахчами. Как и другие халтуры, я начал с того же, что не заметил, как из-под моей кисти появились прекрасные цвета выгоревшей травы, далей, хат. Реализм взял верх над халтурой, и я решил закончить вещицу в том же колорите. Начал писать в 10 часов, а кончил в 5, и когда она была закончена, я не мог оторваться. Да, вещица была хороша. Я уже мысленно положил ее в ту папку, где у меня первостепенные вещи, все лучшее, до чего я дошел, но вдруг вспомнил, что за нее я должен получить ведро картошки. В другое бы время я плюнул на эту халтуру, но на завтра у нас не было этого продукта. Я посмотрел в последний раз на ту жизнь, что была написана на листе загрунтованной клеем бумаги, вернулся к настоящей и протянул лист папе. Он взглянул и вышел, унося с собой мое откровение, а может быть, дверь в будущее […] За украинский дворик получил 3 кг гороха» (8 мая 1942 г.).

Настоящий художник, будь он мастер слова или живописи, пишет всегда, независимо от обстоятельств. Более того, отчаяние дает подчас не менее сильный импульс творчеству. Лев Вейберт пишет постоянно. Брать в руки кисть и карандаш становится его привычкой и жизненной необходимостью. И он четко осознает, что есть работы второстепенные и первостепенные, но радость творчества может длиться часами, заполняя и наполняя собой всю жизнь. Почти месяц в пути на подводах, машинах, барках и в ожиданиях по чужим квартирам измотали семью Вейбертов. Лев подводит своеобразный итог и выражает общее настроение: «Дорога от Свердловска до Озерков обошлась нам слишком дорого и морально, и материально. Месяц в пути, месяц ненормальной жизни, максимального напряжения нервов и воли дал сильный отпечаток и отразился отрицательно на наших организмах. В особенности отец чувствует себя очень плохо. Щеки провалились, глаза слезятся, взгляд умоляюще-усталый и пепельный цвет лица. Он устал, ему тяжело, ему нужен отдых и питание, а без этого могут быть плохие последствия. Я сам чувствую себя разбитым и усталым, но у меня это быстро пройдет. Мне ведь только 16 лет, а ему 45 лет, две тяжелых операции. Это дело, которое убило в нем все, ему стало морально плохо» (19 мая 1942 г.).

В этой части дневника Лев Вейберт впервые упоминает причину их мытарств: «Впереди голод и тяжелая жизнь. А все из-за национальности. Ерунда. Так можно только калечить людей. Душа неспокойна. Она смята, растоптана. И все, что в ней было хорошего, подвергнуть страшному сомнению. Мало того, что нас сослали. Над нами и здесь хотят учинить зло. Что мы? Не люди? Мы немцы. „А вдруг! Подальше от них к чертовой матери. Как хотят, так пусть и устраиваются“, — так мыслят они. Итак, мы неблагонадежный элемент. Пока ехали сюда, я думал, что это правильно, что нам создадут условия нормальной жизни, но это оказалось не так. Нас выкинули из города. Теперь же перед нами самые мрачные перспективы. Но пока еще не нужно отчаиваться. Поживем — увидим» (22 мая 1942 г.). Такое ощущение, что как только Лев начинает думать о несправедливости по отношению к факту их ссылки, то будто тут же пугается этих мыслей и начинает отметать свои сомнения, заменяя их надеждой на то, что все еще образуется.

Добравшись, наконец, до конечной цели — поселка Озерки, Лев Вейберт описывает увиденное: «Население же поселка представляет некоторый интерес. Здесь собраны поляки, украинцы, немцы, есть русские. Отовсюду слышится незнакомая речь. И даже моя бабушка, которая никогда в последние годы не говорила по-немецки, в речь вставляет множество немецких фраз. Что делает ее речь непонятной для меня. Мы поневоле обращаемся в «немцев»» (24 мая 1942 г.). Следующая запись будто постепенно открывает ему глаза на происходящее: « […] Вчера я пошел на праздник польский. Впечатление от увиденного мной крепко запомнится мне на всю жизнь. Народная скорбь по родине, о своей судьбе сосланных в глухой сибирский край поляков» (октябрь, 1942 г.). И снова в дневнике обращение к природе: « […] Между тем вышло солнце, рассеялась дымка над рекой, и на той стороне ясно вырисовалась золотая стена леса. В округе все окрасилось в сильные контрастные тона октябрьского утра. С севера надвигается темно-синяя полоса. Наверное, будет снег» (8 октября, 1942 г.).

Начало учебного года вызывает у Льва воспоминания о школе и желание вернуться обратно в Свердловск. Но и в ссылке он планирует продолжить свое обучение в 10-м классе и заняться общественной работой, но ему это не удастся. Следующим его испытанием согласно повестке из военкомата станет трудармия.

Крепись, душа, великие дни переживаешь ты!

Этапирование в лагерь было хорошо организовано: призывники собирались добровольно, без ареста и принуждения, желая «трудиться во имя победы». Под формулировкой «трудармия» скрывалась зона, но мало кто тогда об этом догадывался. Лев записывает в дневнике: «Повестка […] Специальная комиссия. И неизвестное грозным силуэтом встало впереди. Заполнило все мои мысли, проникло во все фибры моего тела, разбило, разорвало. А рядом с этим в душе встало опьяняющее чувство нового, может быть, интересного, а может быть, долгого испытания страшного. Нужно крепиться, не падать духом и крепко запомнить: все перманентно, материя живет, изменяется, принимает новые формы. А мы — материя. Пройдут чудовищные годы. Из нас выкуются новые люди, пропадет романтическая душа юности, и жестокая правда будет руководить нами. А жаль: не в эти ли годы жить. Жить по-настоящему! Жизнь отбросила поэзию, кинула юность на великие испытания. Кто выйдет победителем, тот вступит в новую жизнь хозяином. Построит ее и забудет прошедшее, как кошмар бессонной ночи. Крепись, душа, великие дни переживаешь ты!» (12 ноября 1942 г.). В этих строках жертвенность граничит с романтизмом, а отчаяние перекрывает невероятная сила духа автора этих строк. По силе воздействия они сравнимы со строками немецких романтиков Шиллера и Гете, а в их музыкальности просвещенный читатель услышит ноты анданте из «Реквиема» Верди[63].

Пафос этой записи сменяется краткой заметкой с этапа: «Вчера прошли 40 км по ночной замерзшей дороге. Ночевали вповалку. Публика очень интересная, по-своему […]» (декабрь 1942 г.). И еще одна запись, сделана в дневнике в конце 1942 г.: «Этот год, он научит жизни, этот год моральных и физических испытаний».

Вести дневник в зоне было невозможно из-за физической усталости, голода, болезней. А главное — это было небезопасно. Вернее, очень опасно. Люди исчезали навсегда только за одно оброненное слово правды, а тут дневник! Поэтому вполне объяснимо, что в 1943 г. Лев сделал всего две записи, что в тех условиях было и так смелым поступком. И как художник он вновь обращается к описанию природы, отождествляя ее состояние с переживанием людей: «Сегодня прекрасный солнечный день. Как хороша весна после такой тяжелой зимы. Отстучали морозы, просвистели февральские ветры-метели. Может быть, еще раз пронесется вьюга, задует ветер, наметая сугробы, заскрипит снег под ногами. А вслед за этим последним вздохом суровой уральской зимы придет благодатное лето. Что принесет оно для нас? Жизнь? А быть может, ужасное существование. Неизвестное впереди. Но будем надеяться на лучшее. Только год тому назад мы прощались со Свердловском» (апрель 1943 г.).

И вот вторая запись, свидетельствующая о том, как изменился автор дневника. Он повзрослел и продолжает анализировать события, происходящие с ним, надеясь на то, что когда-нибудь у него появится шанс описать все пережитое подробно: « […] Я ручки так давно не заносил над этими страницами. Хотелось написать, излить из глубины души всю горечь сострадания к несчастной нашей жизни. Что прозябаем мы, невинные […] Как много прошло изменений в жизни моей. Не говоря уже о физическом состоянии: оно плачевно. Не в смысле понятного упадка сил. О! До этого еще далеко. Я хочу сказать о внешнем моем обличии. Страшная худоба тела и лица, рук бросаются в глаза людям, которые видели меня еще свежим, только что вступившим на путь этих испытаний. Изменилась душа моя. И много надо исписать бумаги, чтобы показать ее жизнь. Как тяжело в 17 лет попасть в условия, столь трудные для жизни. И, имея незаурядную гибкость ума, анализировать события и мелочи жизни повседневной […] И… делать свои выводы. Придет, быть может, время, я в другой обстановке вспомню все это и занесу на белый лист бумаги» (апрель 1943 г.).

И Лев Павлович напишет об этих годах в зрелом возрасте, уже не сдерживая эмоций. Но его воспоминания найдут читателя лишь после его смерти. Открытым останется вопрос: писал ли он их для себя, чтобы все вспомнить, или для других, чтобы они запомнили. Так страшен и уродлив в своем унижении человека был тот мир за колючей проволокой и так прекрасен мир вне ее, что художник счел своим гражданским долгом оставить воспоминания, в надежде на то, что ничего подобного более не случится ни в одной стране, ни с одним народом.

Алмазные грани надежды

Этап, в котором был Лев Вейберт, разместили в бараках строящейся зоны, где еще не было заборов, колючей проволоки и вышек с автоматчиками. Тюрьму для себя они построят сами. Лев попадет в бригаду на лесозавод и первое время будет сколачивать доски для нар. Нормы выработки высокие, поэтому необходимо с первого удара вогнать гвоздь в доску, в противном случае норма не выполнялась. Несмотря на то что руками Лев уже в юности мог делать многое, такой сноровки у него не было. Да и никто не мог этого сделать. Не для того в лагере давались нормы, чтобы их выполняли. Уже через два дня после прибытия этапа в лагерь зону для трудармейцев обустроили по всем правилам: ограждение, вышки, автоматчики, собаки. Статус трудармейца предполагал политическое прикрытие для людей, содержащихся не просто в неволе, но считающихся потенциальными врагами. Они несли тяжелую трудовую повинность и были лишены всех гражданских прав. И все же содержание в Карпинской зоне, которая административно относилась к Богословлагу, а ведомственно подчинялась Министерству угольной промышленности, а не НКВД, как весь Богословлаг, лагпункты которого были разбросаны по другим населенным пунктам Северного Урала, было мягче, как раз в силу этой подчиненности.

Зоны было две: первая и вторая. Но их устройство практически не отличалось. Бараки, внутри разделенные длинным коридором, по бокам которого располагались комнаты, где в каждой на трехъярусных нарах размещалось до восемнадцати человек. Комнаты отапливались из коридора печами. Все удобства были на улице. Лев Вейберт попал в комнату к крестьянам из Серовского района, расположенного по соседству с Карпинским (север Свердловской области. — Н. П.). Они тоже казались ему врагами, так как говорили на непонятном ему немецком диалекте, прятали под кроватью мешки с картошкой, корку хлеба и не желали ничем делиться. Откуда было знать семнадцатилетнему юноше, что эти люди уже однажды были высланы из Крыма в уральскую тайгу, где погибали от голода и расстрелов в 1937—1938 гг. И в своих же соседях по бараку видели тоже врагов. Все были страшно запуганы и враждебно настроены по отношению друг к другу. В дальнейшем в бараках Карпинской зоны контингент будет сформирован по месту работы. Выделятся инженеры и техники рудоремонтного завода, угольных разрезов и других объектов, где придется работать бывшим конструкторам, военачальникам, художникам и артистам, в том числе столичных театров. Но об этом Лев Вейберт узнает не сразу. Сначала он узнает, что такое лесозавод, который находился от зоны далеко и ходить туда истощенным людям, особенно зимой, было очень тяжело. Но даже здесь, на краю земли, в этой адской машине, перемалывающей человеческие судьбы, он оставался художником и позже писал в своих воспоминаниях: «Как-то мы работали на дворе лесозавода на огромной куче бревен и перебирали их, чтобы подкатить к пилораме. Вдруг подул легкий ветерок, через некоторое время он окреп, и с запада начало проясняться небо. Подняв голову, я увидел на горизонте, как сквозь прорывы облаков стали открываться горы. Алмазными гранями засверкали вершины уральских гор. Это было так неожиданно и великолепно, что несколько минут, бросив работу, я стоял, пораженный увиденным, пока окрик бригадира не вывел меня из этого состояния восторга. Я впервые увидел большие горы. Это был горный массив Конжаковского камня, вторая по величине вершина уральских гор. Эта картина осталась у меня в памяти на всю жизнь, я всегда возвращался к ней в минуты раздумий об Урале, о красоте нашей суровой природы. Наверное, с этого момента я на всю жизнь привязался к суровой красоте родного мне края. Но более близкое знакомство будет потом, через десять лет, когда я буду путешествовать по этим горам, а сейчас тяжелая работа, ужасный быт и люди, которые окружают меня»[64].

Вечность открывалась ему в горделивой красоте гор. «И эта вечность предстала перед глазами Вейберта именно там, за колючей проволокой, где, кажется, и человеческая душа, доведенная до отчаяния, оказывалась на краю бытия. Именно там нашел Вейберт-художник свое альтер эго — чистоту природы, выбрав ее законы мерилом своего творчества. А юный Лев нашел для себя свой перпетуум-мобиле в энергии леса, в высоте гор, в бескрайности неба. А тогда, повинуясь суровому окрику бригадира, Вейберт вынужден был опустить голову, оторвав взгляд от алмазных граней, засверкавших для него надеждой и мечтой»[65].

Зона

Зона трудармейцев, где в то же самое время находились еще политэмигранты и высланные, ранее раскулаченные крестьяне, представляла собой особый организм, главной ежедневной работой которого являлась борьба за выживание. А основными объектами трудовой повинности были угольные разрезы.

Умирали от болезней прямо в бараках. Трупы складывали в специальный короб, а потом возница на лошади вывозил их в братскую могилу, расположенную недалеко от зоны. В трудармии был свой фронт, здесь боролись за жизнь. Выжить во что бы то ни стало, несмотря на болезни, голод и холод. Выжить ради Победы и, конечно, собственного освобождения из нечеловеческих условий. Лев Павлович Вейберт вспоминал: «В другую ночь бригаду, где я работал, для обогрева поместили в один тепляк с заключенными уголовниками. Было очень тесно. Наутро, когда я пришел в зону, обнаружил, что мои карманы пусты: ни карточек продовольственных, ни хлебных, ни денег. Целые семнадцать дней без еды! Это было равносильно смерти»[66]. Об этом происшествии он сразу же написал брату Юрию в Нижний Тагил, где тот тоже находился в зоне, и родителям в ссылку. Они хоть и сами были не в лучшем положении, но помогли. Юрий очень быстро переслал по почте 500 рублей. Лев купил булку хлеба и разрезал ее на 17 кусков. И каждый день ел только один кусочек! А отец выслал ему из Таборов небольшую посылку с табаком, который можно было менять на продукты. Благодаря этой помощи Лев не умер от голода. Это случилось в феврале 1943 г. Есть в воспоминаниях Льва Павловича и еще один пронзительный эпизод. «Помню, — пишет он, — как уже весной, в тепляке, начальник участка на лесозаводе, проходя мимо меня, положил мне на руки небольшой кусочек хлеба. Прошло уже 60 лет с тех пор, а я все не могу забыть этот случай»[67]. Кусочек хлеба стал не только необходимым продуктом, а мерилом нравственных ценностей — сострадания и милосердия.

И все жизнь и молодость брали свое даже в зоне. Рождалась дружба, вспыхивала любовь. Люди, измученные тяжким трудом, мечтали о музыке и акварельной кисти, о сцене и поэзии. Многие из них были профессиональными актерами, художниками и музыкантами. Поэтому естественным образом при Доме культуры угольщиков, главном в то время культурном центре Карпинска, который посещала и партийная элита, возникли большой эстрадный оркестр и драматическая студия. В зоне Лев Вейберт встретил и настоящего друга, который остался на всю жизнь. Это был художник Михаил Дистергефт.

Вот как Лев Павлович рассказывает об этой встрече: «В первые же дни, идя как-то с работы, я заметил очень высокого человека, который вышагивал впереди меня. Мы познакомились. Это оказался Михаил Дистергефт. Ленинградец. Учился там до войны и посещал какие-то курсы или студию при Академии художеств […] Я не помню, чтобы он работал на прямых работах. Он как-то сразу устроился при тресте „Богословуголь“, и управляющий, кажется, Чернигов дал ему задание отразить работу разрезов в панорамах большой величины. Миша исполнил, их отправили в Свердловск в комбинат и, кажется, наркому угольной промышленности в Москву. Так что его судьба, если можно так сказать, сложилась в этом плане благоприятно. Мы с ним уже шестьдесят лет остаемся хорошими друзьями, часто видимся, ездим друг к другу в гости. Поэтому я еще не раз вернусь к этому замечательному человеку, сыгравшему в моей жизни большую роль как друг и товарищ, как учитель и наставник»[68]. Именно Михаил Дистергефт посодействовал в те страшные годы тому, что Льва Вейберта устроили на разрез в помощники к художнику Виктору Семке. Но там он проработал недолго. Его откомандировали в «Клуб угольщиков», и он стал рабочим сцены — писал рекламу. Началась другая жизнь, тоже голодная, но интересная.

После окончания войны родители Льва переехали из Таборов в Карпинск и вся семья воссоединилась. Поселились они рядом с лагерем военнопленных №504, где сын работал художником. Отработав смену, Лев шел домой. Когда с питанием и работой стало совсем плохо, начальник лагеря А. М. Черемных, сославшись на то, что лагерь более полугода здесь уже не просуществует, а Льву, мальчишке-интеллигенту, делать там больше нечего, по-отечески посоветовал Вейберту написать заявление об увольнении со службы, которое он готов подписать. Наступали другие времена. Послевоенные, но еще не позволившие Льву покинуть Карпинск — место его поселения.

В Карпинске Лев Павлович создал художественную школу. Здесь он освоил технику офорта. И сюда приезжал у него учиться этому ремеслу известный художник-график Виталий Волович. В память о пленэрах Вейберта, Дистергефта и приезжающим к ним из Москвы художников названа на Конжаковском камне Поляна художников.

В 1965 г. Лев Вейберт был принят в члены Союза художников СССР. А в 1973-м он вместе со своей семьей покидает Карпинск и переезжает жить в поселок Калиново, что расположен на берегу озера Таватуй, недалеко от Новоуральска. Но и здесь в своих работах он неоднократно будет возвращаться к природе Северного Урала как источнику постоянного вдохновения. Именно здесь он создаст серию графических работ «Повесть о деревьях», символе своей собственной судьбы. В том же 1973 г. он навещает в Нижнем Тагиле своего друга Михаила Дистергефта.

Из воспоминаний Н. Л. Бакановой (Вейберт)

— Когда я училась на последнем курсе художественного училища, мы с папой поехали в Нижний Тагил к Дистергефтам. Михаил Васильевич специально нас пригласил, чтобы показать свои новые работы. Мы поднялись к нему в мастерскую, и он разложил перед нами несколько листов серии «В те годы», посвященных зоне в Карпинске. Это еще были не оформленные работы, а также наброски следующих листов. Он показывал их нам и с волнением говорил: «Лева, я думаю, что пришло время сказать об этом…». Папа был потрясен. Вряд ли в 1973 году «время уже пришло».

Никто из художников лагерной темы еще не касался. Закончил эту серию Михаил Васильевич в конце 80-х, так указано сегодня во многих источниках. Альбом из 37 рисунков был издан МСНК в 2000 году в Москве. А тогда мы возвращались с папой домой, он был страшно взволнован, долго молчал. Потом стал переживать: «Как же Миша решился? И как же это все будет? И что же будет потом?» Лагерь был для него болью непреходящей[69].

В августе 2005 г. Л. П. Вейберту исполнилось 80 лет. 5 марта 2006 г. в Галерее современного искусства в Екатеринбурге была открыта его персональная выставка, потребовавшая от него большого эмоционального напряжения. Он был счастлив и, казалось, полон сил. Однако провожая на поезд Наталью, приехавшую на открытие выставки, неожиданно произнес: «Я до сих пор чувствую себя репрессированным». А 11 марта его не стало…

Похоронили Льва Павловича рядом с женой, художницей Надеждой Никулиной, ушедшей из жизни пятью годами раньше.

Но по-прежнему живут офорты их и картины.

Миронова-Шушарина Е. Ю.

Репрессии в Уральском университете

Трагедия первой половины XX века коснулась судеб многих граждан страны, подвергшихся массовым выселениям, арестам, расстрелам.

В середине 30-х гг. XX века СССР наращивал темпы развития промышленного производства и сельского хозяйства, что требовало высококвалифицированных специалистов в различных областях. Важным звеном в процессе подготовки специалистов была работа высших учебных заведений и открытия ученых. В то же время в стране один за другим, приобретая глобальный масштаб, шли судебно-политические процессы, которые распространялись на все сферы жизни общества — в том числе и на сферу образования. Ей был нанесен непоправимый удар, который сказался не только на развитии производства в городе, но и на развитии высшего образования и науки целого региона.

В 2020 г. ко дню рождения УрФУ была проведена работа по изучению судеб репрессированных студентов, преподавателей, ученых и простых служащих вуза, пострадавших в ходе политических репрессий. На основе данных, указанных в «Книге памяти жертв политических репрессий Свердловской области», были установлены имена более 185 пострадавших. Также в ходе работы удалось найти имена двух студентов, которые погибли во время следствия. В дальнейшем они будут реабилитированы посмертно.

Сегодня мы вспоминаем тех, кто стал жертвами беззакония. Всех, кому за давностью лет мы помочь не в силах, но кого обязаны помнить. Эта память — постоянный экзамен на нравственность и зрелость нашего гражданского общества.

«К Советской власти я относился настороженно» (как в Свердловске репрессировали ученика Менделеева)

Статья подготовлена на основе материалов архивно-

следственного дела ГААОСО. Ф. Р. 1. Оп. 2. Д. 43933;

личного дела ГАСО. Ф. Р.-227. Оп. 4-л. Д. 94.

В конце ноября 1930 г. в Москве начался организованный советской властью крупный судебный процесс по сфабрикованным материалам, который вошел в историю как «Дело Промпартии». С основным делом связаны и так называемые отраслевые дела Промпартии, которые прошли по всей стране и затронули судьбы более 2 000 человек. Так, в середине декабря 1930 г. «за вредительство в металлопромышленности региона» только в Свердловске арестовали 31 человека. Среди этих людей был ученик Менделеева, создатель собственной школы в области металлургии чугуна и теории металлургических процессов, профессор, доктор технических наук Иван Александрович Соколов.

Будущий ученый родился в 1867 г. в Ярославле в семье преподавателя духовного училища. Казалось бы, судьба Ивана Соколова была предопределена: мужское духовное училище, а затем — семинария. Но именно в юности, обнаружив у себя способности и интерес к математике, Иван Соколов впервые принимает одно из важнейших решений: он бросает семинарию и в 1886 г. поступает на физико-математический факультет Санкт-Петербургского университета.

В университете он учится на средства от частных уроков и на стипендию за отличную учебу. Перед окончанием вуза Соколов пишет работу «О черчении географических карт», за которую получает золотую медаль и предложение остаться в университете для получения профессорского звания.

Но Иван Александрович отказывается и в 1891 г. начинает работать преподавателем физики и математики в Выборгском реальном училище и женской гимназии. Дело в том, что Соколов не хотел ограничиваться областью математики и нуждался в постоянном заработке, а эта работа удовлетворяла его потребности.

Через год, в 1892-м, Соколов, который хотел путешествовать и мечтал о Русском Севере, уезжает в Архангельск, чтобы преподавать математику в мужской гимназии. В Архангельске он зарекомендовал себя как талантливый педагог.

Летом 1897 г. Соколов путешествовал по Кольскому полуострову и по всему мурманскому побережью Белого моря. Путешествия пробудили у Ивана Александровича интерес к геологии, и в 1899 г. он поступил в Петербургский горный институт. Там он окончательно определился с делом всей своей жизни — решил стать металлургом.

Во время летней практики перед пятым курсом он впервые приехал на Урал и провел большую исследовательскую работу на мартеновских печах Алапаевского завода. Он опубликовал статью «Исследование на мартеновских печах Алапаевского завода» в Горном журнале. Это было крупное исследование, которое в течение многих лет служило пособием в Горном институте для проектирования мартеновских печей. А Соколов тогда получил премию.

В 1905 г. Соколов с отличием заканчивает Горный институт и приезжает на Урал, где до 1907 г. заведует лабораторией Алапаевского завода. Дальше карьера ученого идет только в гору: в 1908 г. он переводится в Лысьвенский горный округ в качестве заведующего чугунно-плавильными заводами; а уже в 1914 г. его приглашают на должность управляющего этим округом.

В том же году начинается Первая мировая война. Соколов вспоминал: «Войне 1914 года я не сочувствовал, но поскольку она уже была объявлена, считал нужным продолжение войны до благополучного для нас исхода. Пораженцем не был».

Но вскоре в жизни Соколова случается большое горе: на германском фронте погибает его единственный 23-летний сын, поручик царской армии. Это событие и тяжелая болезнь супруги, а также разногласия с вышестоящим начальством вынуждают Соколова в конце 1916 г. покинуть Урал и выехать на Кавказ.

Февральский переворот 1917 г. Соколов встретит в Сочи и позже так опишет свое состояние: «Февральскую революцию застал сочувственно, так как в последнее время при царизме был ужасный беспорядок. Однако мои надежды на Временное правительство не оправдались, так как и при нем порядка не установилось».

Новая власть большевиков, пришедших к власти в октябре 1917 г., делает 50-летнего мужчину полным банкротом; в Перми большевики конфискуют из банка ценные бумаги Соколова на суму 60 000—80 000 руб., а также драгоценности на сумму 10 000 руб. Национализация имущества негативно настроит Соколова к новому строю.

В 1918 г. в Харькове умирает его супруга. А он, не имея средств к существованию, в условиях разрухи Гражданской войны устроится преподавателем математики (а потом и директором) мужской гимназии в Анапе.

В декабре 1920 г. Иван Александрович вновь вернулся на Урал, в Екатеринбург. По словам Соколова, к тому моменту он давно уже хотел заняться работой по прямой специальности. В Екатеринбург его пригласили читать курс на кафедру теории металлургических процессов Уральского университета.

Соколов вспоминал, что по приезду на Урал «застал промышленность разваленной; заводы (в большинстве) не работали, большинство руководящего технического персонала в период Гражданской войны эвакуировалось в Сибирь с армией Колчака, а затем — за границу».

С 1920 по 1930 гг. Соколов сделает для науки многое: к примеру, создаст при УПИ (сейчас это УрФУ. — Е. М.-Ш.) лабораторию теории металлургических процессов; первым в СССР организует преподавание курса «Металлургия чугуна» на базе химической термодинамики; создаст свою школу в области металлургии чугуна и теории металлургических процессов. В 1924 г. он получил звание профессора.

Все это закончится 17 декабря 1930 г. — в тот день 63-летний Иван Александрович Соколов будет арестован в числе других 30 участников отраслевого дела Промпартии. 23 июля 1931 г. Постановлением Коллегии ОГПУ все арестованные будут приговорены к разным срокам лишения свободы. В 1950-е некоторые из них будут вспоминать, что люди из-за морального давления на расстроенную психику (все они несколько месяцев провели в одиночном заключении) стали оговаривать себя в преступлениях против Советской власти.

Иван Александрович Соколов получил пять лет концлагерей. Но концлагерь заменили на ссылку в Сибирь. И с 1931 по 1935 гг. профессор Соколов (с разрешения Сиблага) отбывал свой срок в Томске, а затем — в Новосибирске, работая научным руководителем Сибирского института металлов.

В апреле 1935 г. Иван Александрович вернется в Свердловск и возглавит кафедру производства чугуна, а затем и теории металлургических процессов Уральского индустриального института (УрФУ. — Е. М.-Ш.). В 1943 г. Президиум Верховного Совета РСФСР удостоит Соколова (уже доктора технических наук) звания заслуженного деятеля науки и техники, а в 1944-м наградит орденом Трудового Красного Знамени.

Иван Александрович скончался в Свердловске 6 ноября 1947 г., в возрасте 80 лет, и был похоронен на Ивановском кладбище. В январе 1948 г. УПИ предложит Свердловскому городскому совету переименовать улицу Народной Воли, где долгие годы жил ученый, в улицу имени профессора Соколова. Но не сложилось.

«К Советской власти в 1920-е годы я относился настороженно, так как считал политику ее неустойчивой, не обеспечивающей нормального развития народного хозяйства, ибо военный коммунизм не способствовал его развитию, а, наоборот, углубил экономический кризис в стране. Настороженность начала проходить после введения НЭПа. В 1925 году стал строить свой дом», — вспоминал Соколов. «Дом профессора Соколова», который простоял на улице Народной Воли, 36 больше 70 лет, снесли в начале 2000-х.

Стецула Иван Владимирович

Статья подготовлена на основе материалов архивно-следственного дела ГААОСО. Ф. Р. 1. Оп. 2. Д. 20937; личного дела ГАСО. Ф. Р.-227. Оп. 4-л. Д. 86 и интервью В. В. Радченко-

Стецула.

В 1934 г. на энергетическом факультете Уральского индустриального института появилась кафедра «Электрооборудование промышленных предприятий». Ее организатором и первым руководителем стал Иван Владимирович Стецула, потомок старинного польского рода, один из самых компетентных специалистов в сфере электротехники на Урале. В Свердловске Иван Владимирович был репрессирован: его расстреляли. Долгое время семья Стецулы ничего не знала о его судьбе и жила в надежде, что рано или поздно Иван Владимирович вернется.

Он родился 20 марта 1893 г. в Житомире, в семье гражданского инженера-инспектора. Его отец, выходец из Галиции, за хорошую службу получил личное дворянство, а дед был униатским священником. Мать будущего профессора была родом из города Холм Люблинской губернии и принадлежала к старинному польскому роду Липко.

В 1910 г. Иван Стецула окончил Тульское коммерческое училище и продолжил образование в Варшавском политехническом институте, одном из крупнейших вузов Центральной Европы того времени. Стецула окончил его в 1916 г., став инженером-технологом по специальности «электротехника (сильные токи)».

Иван Владимирович свободно владел русским и польским языками, а также читал на немецком и французском. Как одного из самых способных учеников по окончании учебы его оставили в институте ассистентом в электрической лаборатории при кафедре электротехники.

Начавшаяся в 1914 г. Первая мировая война и наступление немецких войск на Варшаву заставили российское правительство эвакуировать вуз в Москву, а затем в Нижний Новгород. Вслед за институтом переезжал и Иван Владимирович. С 1916 по 1919 гг. Стецула жил и работал в Нижнем Новгороде. В Нижегородском государственном университете ему удалось организовать лабораторию общей электротехники. Лаборатория была частично оборудована эвакуированным имуществом Варшавского политеха. Также Стецула преподавал в Механико-техническом училище и служил в Совнархозе инженером.

В сентябре 1919 г. Иван Владимирович Стецула был командирован военно-технической комиссией в распоряжение начальника Пермской железной дороги и переехал сначала в Пермь, а потом в Екатеринбург. В декабре того же года подал прошение о зачислении его в штат преподавателей Уральского горного института, и в феврале 1920 г. на заседании Совета института Ивана Владимировича утвердили на должность преподавателя по электротехнике. С этого момента началась его научная деятельность.

За 18 лет работы Иван Владимирович сделал очень многое для становления уральской технической школы: читал лекции, публиковался в отечественных и зарубежных изданиях, стажировался во Франции и Германии, обучил и подготовил немало высококвалифицированных технических специалистов (так, один из его учеников работал главным инженером электростанции имени Рыкова в Свердловске). Но главным его делом стала организация кафедры электротехники и электротехнической лаборатории Уральского энергетического института в Свердловске.

С 1924 по 1938 гг. Стецула по совместительству работал в Уралгипромезе, где участвовал в проектировании основных заводов Урала: Уралмаша, Магнитогорского комбината и Уралвагонзавода, а также в реконструкции Алапаевского и Верх-Исетского заводов.

Будучи одним из самых компетентных специалистов в сфере электротехники на Урале, Иван Владимирович почти каждый год писал научные труды (всего было издано 12 печатных работ) и запатентовал два изобретения.

Блестящая научная карьера была окончена 16 ноября 1937 г. Иван Владимирович Стецула — профессор, заведующий кафедрой энергопривода, заместитель директора по учебной части Уральского индустриального института — был арестован сотрудниками III отдела УНКВД по Свердловской области по подозрению в том, что он являлся активным участником и одним из руководителей контрреволюционной шпионско-диверсионной организации, связанной с польскими разведывательными органами. Дело-формуляр на Стецулу было заведено еще в 1934 г. и содержало в себе две сводки осведомителей.

13 января 1938 г. состоялся суд, по решению которого ученого признали виновным и расстреляли 2 февраля 1938 г. Ему было всего 45 лет.

Семья Ивана Владимировича долгие годы жила в одном из домов кооператива «Опытстрой» на улице Декабристов (дома снесены несколько лет назад). Из этого дома на войну ушли сыновья ученого. Старший, Юрий, студент Горного института, погиб на Ленинградском фронте в 1943 г., а младший, Владимир, будущий профессор, доктор медицинских наук, ортопед, — прошел всю войну.

В 1954 г. Владимир Иванович Стецула обратился к властям с просьбой о пересмотре дела отца. До этого времени семья ничего не знала о его судьбе. В семье хранились лишь два письма Ивана Владимировича, отправленные из тюрьмы НКВД, располагавшейся на Ленина, 17. В письмах он поздравлял семью с наступающим Новым годом и надеялся, что следующий 1938-й они будут встречать все вместе и что скоро его отпустят домой… Иван Владимирович Стецула был полностью реабилитирован в 1956 г.

По воспоминаниям внучки профессора Валерии Стецулы-Радченко, никто в семье долгие годы не знал подробностей его гибели. Было несколько случаев, когда возвращавшиеся из ГУЛАГа знакомые говорили его жене, что видели Ивана Владимировича то на Колыме, то где-то еще. Оставалась слабая надежда, что он жив и вернется. Ходили слухи, что Стецула был осужден на десять лет без права переписки, что находился на Дальнем Востоке, в Магадане, что погиб в Охотском море на пароходе, затонувшем при шторме. На все запросы родных в разные годы пришли два ответа о смерти Ивана Владимировича от сердечной недостаточности. При этом даты смерти указывались разные: одна в начале войны, другая — в конце. Только в 1990-е годы стала известна правда о расстреле ученого.

Торбакова Зинаида Федоровна

Статья подготовлена на основе материалов архивно-

следственного дела ГААОСО. Ф. Р. 1. Оп. 2. Д. 25656.

Восьмого августа 1938 г. в Свердловске была расстреляна первая женщина-ректор СССР, жившая в Свердловске.

Зинаида Федоровна Торбакова родилась 13 сентября 1900 г. в бедной крестьянской семье в деревне Тепляково Калужской губернии. На Урале девушка впервые оказалась во время Гражданской войны: в июле 1919 г. она добровольно ушла на фронт и служила в красном полку имени Степана Разина. Зинаида Торбакова, отчаянный боец и страстный агитатор, занималась созданием партийных и советских органов в прифронтовой полосе (была членом Российской коммунистической партии большевиков), а если выпадала передышка — ехала к рабочим Челябинска, Троицка, Южного Урала. Когда фронт отодвинулся на восток, энергичную девушку оставили в Троицке — заведовать культпропотделом.

В Свердловск Торбакова переехала в 1930 г. после окончания Московской академии коммунистического воспитания имени Н. К. Крупской, вскоре вышла замуж, родила дочь Веру. В 1933 г. Зинаиду Федоровну назначили заведующей учебной частью Свердловского университета. С марта 1933 по ноябрь 1934 гг. она исполняла обязанности ректора, а 2 июня 1935 г. ее назначили ректором Свердловского государственного университета.

Перед новым ректором немедленно встали несколько проблем, требующих скорейшего решения. Первая — у Свердловского госуниверситета все еще не было собственного учебного здания, лабораторий и научного оборудования. Университет, восстановленный в 1931 г., располагался в шести зданиях, разбросанных по городу, в том числе и в бывшем Доме рабфака (угловой дом по адресу: ул. 8 Марта, 62 / Народной воли, 45). Но неказистое и тесное трехэтажное здание уже не вмещало в себя всех желающих учиться. Вторая проблема — отсутствие общежитий для студентов: к 1935 году университет располагал лишь тремя неблагоустроенными домами барачного типа, да еще и за городом. Наконец, третья проблема — острая нехватка преподавателей и научных сотрудников.

Зинаида Федоровна обратилась к областным и центральным партийным организациям — и началась реконструкция трехэтажного здания на 8 Марта, 62. Немало усилий приложила Зинаида Федоровна, чтобы добиться дополнительных денежных ассигнований от Совета народных комиссаров РСФСР для покупки лабораторного оборудования и строительства студенческого общежития. При ней началось строительство и профессорского корпуса на 24 квартиры. За два года Зинаиде Федоровне удалось на четверть снизить количество совместительствующих научных сотрудников, в университете появились пять штатных профессоров. Для чтения спецкурсов по профильным дисциплинам приглашались научные сотрудники Московского, Ленинградского, Казанского университетов.

Но в 1937 г., с началом волны арестов видных партийных деятелей Свердловска, Зинаиду Федоровну Торбакову исключили из партии и сняли с должности ректора университета.

В марте 1938 г. ее арестовали. Был арестован и ее муж. Вот выдержка из письма Зинаиды Федоровны, находящейся в заключении (письмо было написано на полотне химическим карандашом): «Пережила и перенесла много. В интересах семьи и будущего решила с меньшей тратой сил скорей выйти из тюрьмы. Так поступает большинство. Результат один и тот же, доказать ничего нельзя, только вредишь себе, сидеть по восемь-девять месяцев без передач и свиданий в одиночках на хлебе и воде. Думала, не переживу. Вы должны понять. Вины у меня нет. Для чего это делается — не знаем. Надо сделать все, чтобы быть вместе […] Сидеть здесь жутко, не дождусь конца. Только бы быть вместе. Надо сохранить здоровье. Страшное у меня позади»[70].

Зинаиду Федоровну Торбакову судили и признали виновной в том, что с 1935 г. она якобы являлась участницей контрреволюционной террористической организации, в которую была вовлечена И. Д. Кабаковым, вела вредительскую деятельность при строительстве здания университета и комплектовала кадры из социально-чуждой среды.

В августе 1938 года Зинаида Федоровна была расстреляна. Тело семье не выдали. Только спустя двадцать лет, в 1958 г., дело З. Ф. Торбаковой было пересмотрено: 5 апреля приговор был отменен за отсутствием состава преступления.

Имя первой женщины-ректора Советского Союза увековечено на плите семейной могилы на Ивановском кладбище в Екатеринбурге. В могиле захоронены мать Зинаиды Федоровны, Евдокия Матвеевна Торбакова, и младшая сестра, Анна Федоровна Торбакова. Место захоронения Зинаиды Федоровны неизвестно.

Брук-Левинсон Лазарь Наумович

Статья подготовлена на основе материалов архивно-

следственного дела ГААОСО. Ф. Р. 1. Оп. 2. Д. 19829

и интервью с Э. Т. Брук-Левинсоном.

Восемьдесят три года назад, в сентябре 1937 г., маленькая девочка Фира (Эсфирь) Брук-Левинсон вместе с тысячами первоклассников Свердловска начала свой первый учебный год. Здание образцовой школы №152 на улице Луначарского, 145 казалось Фире дворцом: просторные классы, широкие лестницы, огромный актовый зал. Школа находилась недалеко от корпуса №2 домов Госпромурала, где в квартире №336 жила большая семья Фиры: родители и два брата, Теодор и Самуил. Ее мать Ида Самуиловна была дипломированным зубным врачом, а отец трудился в институте.

Лазарь Наумович родился 19 сентября 1899 г. в белорусском городке Лепель, в семье преподавателя в еврейской школе (родители Лазаря Наумовича погибли в Белоруссии во время Холокоста). Получив высшее образование по специальности «инженер-механик», Лазарь Брук-Левинсон в 1929 г., теперь уже со своей собственной семьей, переезжает в Свердловск. А с 1934 г. начинает сотрудничать с Уральским индустриальным институтом.

Сначала Лазарь Наумович совмещал преподавательскую деятельность с работой в уральском отделении «Теплоэлектропроекта», а с 1936 г. стал штатным доцентом института. По воспоминаниям коллег, Лазарь Наумович, имеющий немалый стаж производственной работы, стремился внести в проекты технические новшества того времени, ратовал за установку нового оборудования в научных лабораториях, занимался научной работой и делал доклады. В конце 1937 г. Лазарь Наумович был переведен с должности заведующего кафедрой на руководство дипломным проектированием выпускников. Одновременно с этим он и сам работал над кандидатской диссертацией, но так ее и не завершил. В январе 1938 г. Лазарь Наумович был отстранен и от руководства дипломным проектированием, и от чтения спецкурсов на энергетическом факультете — за якобы допущенную «безответственность» (не пресек и не проинформировал НКВД об антигосударственной практике ряда дипломников). Через несколько месяцев Брук-Левинсон был арестован.

В следственном деле есть его обращение на имя начальника УНКВД и прокурора Свердловской области, в котором ученый просит провести новое расследование. Вот выдержка из этого обращения: « […] меня следователь вынудил подписать им же составленное ложное заявление о моей якобы шпионской деятельности. При этом он меня убедил, что следствию известно, что я не шпион, но такое заявление нужно Советской власти для борьбы с внешним врагом. Когда я отказывался переписать и подписать ложные заявления, он меня упрекал, что для меня интересы врагов дороже интересов Родины. Попытки вынудить меня переписать и подписать ложное заявление делались им четвертого, пятого и седьмого марта 1938 года. Протокол допроса следователь вынудил меня подписать 11 мая 1938 года путем угроз репрессиями моей семье. Документ мне был предъявлен впервые, вымышленный заранее. Редакция ответа мне не принадлежала. Виновным себя не признаю. Вредительской подрывной работой не занимался, а работал честно и добросовестно»[71].

11 июля 1938 г. в камере №51, где сидел Брук-Левинсон, при очередном обыске было обнаружено написанное отчаявшимся ученым обращение к остальным политзаключенным, в котором он призывал всех отказываться от выбитых силой или угрозами ложных показаний. Очевидно, он собирался распространить это обращение, но не успел: записку изъяли, а Лазаря Наумовича обвинили в попытке устроить заговор среди заключенных. Однако давление следователей не сломило его, и через три дня Брук-Левинсон написал заявление об отказе от ранее данных им показаний. Но ничего не помогло, и в январе 1940 г. Лазарь Наумович был осужден Особым совещанием при НКВД СССР, приговорен к пяти годам исправительно-трудовых лагерей и отправлен в Севжелдорлаг (поселок Железнодорожный, Котлас, Республика Коми).

В лагере Брук-Левинсон встретил следователя, который вел его дело, он тоже был осужден. По окончании срока он жил, как ему было положено, в Городке чекистов, и старший внук Брук-Левинсона, Эдуард, видел его много раз. Это был уже довольно старый человек, едва ходил с палочкой, и что-то остановило юношу от разговора с ним. Сегодня Эдуард жалеет о несостоявшемся разговоре[72].

После окончания срока Лазарь Наумович был переведен на положение вольноотпущенного. В 1943 г. он даже приехал в Свердловск, как раз за несколько дней до рождения старшего внука, и даже пришел в роддом забирать малыша домой. Немного побыв дома, ученый должен был вернуться в место, где был расположен лагерь. С тех пор родные Лазаря Наумовича ничего о нем не слышали, он пропал. Семья до сих пор не знает, где его могила. В 1956 г. Лазарь Наумович Брук-Левинсон был реабилитирован посмертно.

Его старший сын Теодор Лазаревич Брук-Левинсон — выпускник УПИ, кандидат технических наук, долгие годы возглавлял лабораторию в Институте водных проблем в Белоруссии. Дочь Эсфирь окончила Лесотехнический институт в Свердловске. Сын Самуил — Свердловский горный институт и работал на Урале геофизиком. Сегодня в Израиле и в России проживают 18 прямых потомков Лазаря Наумовича: 6 внуков, 7 правнуков и 5 праправнуков.

Как в Свердловске репрессировали преподавательницу, которая пережила нацистский режим, ГУЛАГ и была знакома с Карлом Либкнехтом

Статья подготовлена на основе материалов архивно-

следственного дела ГААОСО. Ф. Р. 1. Оп. 2. Д. 19564.

Среди репрессированных в 1930—1950 е гг. преподавателей и студентов УрГУ и УПИ — 22 женщины. Одной из них была Шарлотта Доброчивер.

Шарлотта Генриховна Доброчивер (в девичестве Келлер) родилась в Богемии. Когда девочке было пять лет, семья переехала в Дрезден. Шарлотта окончила школу, затем работала в библиотеке и стенографисткой, проучилась несколько семестров в Народной школе на факультете западной литературы. В 1917 г. девушка познакомилась с Флорианом Доброчивером, своим будущим мужем. Супруги Доброчивер были коммунистами, членами марксистской организации «Союз Спартака», преобразованной в 1919 г. в Коммунистическую партию Германии. С приходом к власти в начале 1930-х гг. Национал-социалистической партии Германии преследования коммунистов усилились. Не избежали этой участи и супруги Доброчивер, оказавшиеся в концлагере для политзаключенных Файхинген, недалеко от Штутгарта.

В 1924 г. им удалось получить советское гражданство, а через девять лет, в 1933 г., при содействии советского консула покинуть Германию, спасаясь от преследования гитлеровской властью, беспощадно расправлявшейся с политическими противниками.

Сначала семья жила в Ленинграде, а затем переехала на Урал, в Свердловск. Здесь Флориан Доброчивер начал работать в Горсовете техническим руководителем Сибиро-Свердловского промкомбанка. Но в 1938 г. Флориан был арестован и приговорен к десяти годам исправительно-трудовых лагерей, а через год — скончался. К тому времени у Шарлотты и Флориана росли двое детей, Генрих и София.

Страшное горе и предательство со стороны новой родины не сломили Шарлотту: надо было выживать, растить сына и дочь, и в 1939 г. Шарлотта Генриховна начала преподавать немецкий язык в Уральском индустриальном институте. Жила она в коммунальной квартире в доме на Хохрякова, 19. Ее часто навещали подруги: почти все они были немками, мужья которых тоже были арестованы. «Подозрительные» гости Шарлотты, общая высокая тревожность и истерическая шпиономания накануне войны сделали свое дело: две соседки по коммунальной квартире написали донос, и 25 октября 1941 г. Шарлотта Генриховна была арестована.

Сама она так вспоминала обстановку, царившую в то время в городе: «Здесь, в Свердловске, посадили всех немцев. Я такая беспокойная, жду каждую ночь, когда меня возьмут. У нас на кафедре работает одна преподавательница — немка, так она принесла все свои документы и денег пять тысяч рублей в университет и спрятала их в библиотеке, она боится, что ее на днях возьмут. Потом она все документы и деньги принесла на квартиру мне»[73].

В феврале 1942 г., после пяти месяцев заключения, Шарлотте Генриховне объявили, что она заочно осуждена на десять лет лагерных работ. Обвинили ее в «антисоветской агитации».

Десять лет Шарлотта Генриховна работала в лагерях Северного Урала. Она была освобождена 1 августа 1951 г. — на три месяца раньше срока (за «хорошую работу»). Эти страшные десять лет превратили Шарлотту Генриховну в больного человека, работать она больше не смогла и жила у дочери в Карпинске.

В 1956 г. Шарлотта Генриховна написала обращение, в котором попросила пересмотреть ее дело. Отметим, что первую попытку добиться пересмотра дела предприняла ее дочь София в 1947 г., но получила отказ. Вторая попытка принесла плоды. В процессе пересмотра дела на повторный допрос были вызваны соседки Шарлотты Генриховны по коммунальной квартире, написавшие лживый донос. Их жестоко-циничные объяснения есть в следственном деле: «Никаких конкретных фактов антисоветской деятельности я не знаю, о чем сказано в моем заявлении. У меня было просто подозрение, что она немка по национальности и могла быть антисоветски настроена. Заявление на нее я подала вскоре после начала войны. Это был очень напряженный момент в жизни нашего государства, и я решила сообщить в НКВД на нее. Это я сделала по собственной инициативе»[74]. Вторая доносчица добавила, что поддержала инициативу соседки по следующей причине: «С гражданкой Доброчивер у нас на кухне часто были ссоры из-за электроэнергии, из-за самовара, который она не разрешала ставить»[75].

В октябре 1956 г. следствие заключило, что обвинение было основано только на показаниях свидетелей, никаких иных свидетельств «антисоветской деятельности» не имеется. Кроме того, повторно опрошенные в 1956 г. свидетели подтвердили, что при допросе в 1941 г. они не давали некоторых показаний, но информация была дописана следователем, а они подписали эти «показания».

Вот так «просто подозрение» и ссора из-за самовара сломали человеческую жизнь: десять лет каторжного труда, разлука с детьми, подорванное здоровье…

Шарлотта Генриховна Доброчивер была полностью реабилитирована.

«Дядя под горой трупов оказывался выжившим»

Статья подготовлена на основе материалов архивно-

следственного дела ГААОСО. Ф. Р. 1. Оп. 2. Д. 17548

и интервью с Е. В. Захаровой и О. С. Преображенской.

От политических репрессий 1930—1950-х гг. в нашем городе пострадали 113 студентов Уральского государственного университета и Уральского политехнического института. Одним из пострадавших был Стефан Антонович Захаров — известный историк, писатель и журналист, который во время войны был узником концлагеря Маутхаузен и воевал в итальянском партизанском отряде.

Стефан Захаров родился 29 декабря 1920 г. в Калуге, в семье Антона Константиновича и Веры Нестеровны Захаровых. Родители будущего писателя познакомились в Петербурге, где учились. Когда Стефану был год, семья переехала в Екатеринбург. Антон Константинович руководил восстановлением железнодорожных мостов, разрушенных в годы Гражданской войны.

Литературные способности маленького Стефана проявились еще во время учебы в школе: он сочинял тексты песен и пьесы, занимался в драмкружке. В 1939 г. Стефан поступил на историко-филологический факультет Уральского государственного университета.

История, ставшая основой для уголовного преследования, началась осенью 1939 г. Бывшие одноклассники и участники школьного драмкружка, а теперь — студенты уральских вузов организовали литературный кружок, где планировали читать свои произведения, делать доклады, обсуждать и критиковать прочитанное. На квартире учителя литературы и руководителя театрального кружка Льва Васильевича Хвостенко состоялось семь или восемь собраний. О существовании кружка не знал никто, кроме участников и их родителей. На первом же собрании прозвучало предложение уведомить местное отделение Союза советских писателей о кружке, чтобы «не могли что-либо подумать про наши собрания, чтобы не обвинили нас в нелегальности и не преследовали бы». Но от этой мысли студенты отказались, решив, что «подумать же о нас ничего плохого не могут, ибо мы тут ничем плохим не занимаемся»[76].

К несчастью, подумали. Информацию о «подозрительных собраниях» студентов органы НКВД получили летом 1940 г., тогда же они завербовали одного из участников кружка, который и написал донос на своих товарищей. В конце октября 1940 г. Стефан Захаров и двое его друзей — Сергей Запретилин и Валерий Кочнев — были арестованы. Всех их обвинили в том, что они участвовали в «нелегальном» литературном кружке, «на сборищах которого пропагандировали антисоветские идеи». Во время следствия специальная комиссия провела литературную экспертизу сочинений молодых людей и сделала заключение об «упадническом характере» произведений, подражании Есенину и Блоку, чье творчество в тридцатые и сороковые годы считалось «классово чуждым». Произведения Захарова были охарактеризованы как «идеологически не выдержанные»: «В них очерняется советская действительность. Занимался клеветой на существующий строй». Кроме этого, Стефан Захаров был обвинен в антисоветских высказываниях, направленных на дискредитацию руководства ВКП (б) и советского правительства.

На допросах студент пытался доказать, что его высказывания не были направлены на дискредитацию правительства, а «просто выражали его мнение». Например, он был недоволен запретом книги Джона Рида «10 дней, которые потрясли мир». Во время допросов Стефан и его товарищи своей вины не признавали, а их родители не теряли надежды и боролись за освобождение сыновей. По воспоминаниям родных, мать Стефана — бывшая гимназистка и сестра милосердия — на свидании в тюрьме «сидела на краешке стула с ровной спиной и успокаивала сына: „Стива, не волнуйся! Мы все за вас хлопочем! Я вот тебе все теплое принесла“»[77]. Оказывается, мать уже знала, что Стефана с товарищами переводят в Нижне-Туринскую тюрьму.

Стефан Захаров вспоминал: «Где-то в начале августа 1941 года в Нижнюю Туру пришла бумага. В ней даже не указывалось никакой статьи, по которой нас обвиняли. Просто говорилось о какой-то контрреволюционной деятельности. А в конце бумаги: что нас отпускают на все четыре стороны. Со справками, полученными в Нижней Туре, мы явились в Свердловское управление НКВД, получили изъятые при аресте и обыске документы и фотографии»[78].

Трое свердловских студентов были освобождены летом 1941 г. (суд засчитал им в срок отбытия наказания время нахождения под арестом). По мнению родных Стефана Антоновича, это произошло из-за начала войны и того, что кто-то из крупных чинов НКВД решил, что молодым парням лучше идти защищать Родину. В деле есть упоминание, что нужно принять во внимание возраст обвиняемых — двадцать лет.

Вскоре после освобождения Стефана Захарова призвали на фронт. Вот что о том времени вспоминает племянница Стефана Антоновича, Елена Викторовна Захарова: «Бабушка дважды получала на дядю похоронки, но он оказывался живым, просто [погибала] та рота или полк, в котором он вызывал огонь на себя, но дядя (1,93 см роста) под горой трупов оказывался выжившим. А потом случилось еще более страшное… В состоянии глубокой контузии он попал в плен, прошел несколько концлагерей. Когда нацисты его спрашивали: „Кто командир? Кто коммунист?“, он показывал на голову и говорил: „Я ничего не помню, не видите, что ли?“. Допросы на Ленина, 17 его научили: начальству лучше, когда оно думает, что допрашиваемый глупее его. В концлагере Маутхаузен он участвовал в лагерном подполье, которое готовило массовый побег. Но попытка не удалась. Наступали американцы. Фашисты заметали следы. Крематории были переполнены. Дядю и еще нескольких человек повели на расстрел. Тут приземлились американские самолеты и немцы разбежались. Американцы предложили освобожденным на выбор — уходить с ними или своим ходом добираться домой, а так как они захватили все протоколы допросов, то связались с нашим командованием и сказали моему дяде, что на Родине он фильтрации проходить не будет. Вот и пошел этот двадцатичетырехлетний паренек через всю Европу пешком. По пути еще повоевал в партизанском отряде в Северной Италии под кличкой Высокий»[79].

Вернувшись в Свердловск, Стефан Антонович окончил филологический факультет УрГУ. Десять лет преподавал в школе №40 литературу, вел драматический кружок. Его учениками и воспитанниками были будущие кинорежиссеры Усков и Краснопольский. В 1958 г. Захарова пригласили на должность ответственного секретаря редакции вновь организованного журнала «Уральский следопыт». А еще через десять лет, в 1968 г., Стефан Антонович стал ответственным секретарем журнала «Урал». Эту должность он занимал до 1990 г.. Стефан Антонович Захаров — автор более десятка книг.

Дочь писателя, Ольга Стефановна Преображенская, вспоминает, что в семье с ней никогда не разговаривали на тему ареста отца. И только в 1990 г. в нескольких номерах журнала «Урал» была напечатана документальная повесть Захарова «Подданные короля ресторанов, или Дети особого совещания». Прочитав ее, взрослая дочь Стефана Антоновича узнала, что случилось с отцом незадолго до войны: «Я спрашивала папу, как же так, что не знала про это? Отец отвечал, что таких историй было немало, попадали многие в водоворот того тяжелого времени. Вот и все»[80].

В своей повести Стефан Антонович называет имя провокатора из числа бывших друзей, хотя фамилии следователей изменил. Он объяснял это тем, что не знает дальнейшей судьбы следователей: кто-то мог погибнуть на фронте, кто-то сам попал под репрессии. А провокатору не смог простить предательство дружбы. Этот человек в итоге повесился у себя на кухне.

Стефан Антонович Захаров и его друзья, проходившие по этому делу — Сергей Архипович Запретилин и Валерий Константинович Кочнев — были полностью реабилитированы.

Стефан Антонович Захаров скончался в 1995 г. в возрасте 75 лет.

Колосов Юлий Михайлович

Жертвами политических репрессий стали шесть профессоров УрГУ и УПИ: один из них остался жив, двое погибли в ГУЛАГе, трое — расстреляны. В том числе Юлий Михайлович Колосов — крупный ученый-энтомолог, профессор УрГУ, почетный член всех без исключения уральских обществ краеведения. Поначалу новая власть ценила ученого и даже запретила его преследовать. Но в итоге и он оказался в исправительно-трудовом лагере — и был расстрелян[81].

Юлий Михайлович Колосов родился 20 декабря 1892 г. в Екатеринбурге. Отец Юлия был учителем, политическим ссыльным. В 1907 г. Юлий поступил сразу в четвертый класс Екатеринбургской мужской гимназии. Там он познакомился с преподавателем французского языка Онисимом Егоровичем Клером, который заметил интерес мальчика к насекомым. Онисим Егорович сделал многое, чтобы развить и закрепить этот интерес, и впоследствии Юлий Михайлович не раз с благодарностью отзывался об Онисиме Егоровиче как о первом наставнике.

Окончив гимназию в 1911 г., Юлий поступил на естественное отделение физико-математического факультета Петербургского университета, где учился до осени 1914 г.

30 ноября 1914 г. будущего ученого арестовали в Петрограде — на основании сведений о его принадлежности к университетской группе социалистов-революционеров и участии в студенческих протестах против Первой мировой войны. Четыре месяца он провел под арестом, а после был выслан из Петрограда — с запретом на проживание в ряде областей Российской империи.

В 1915 г. Юлий Колосов перевелся в Казанский университет, который окончил два года спустя. А в 1917 г. выступил автором проекта о необходимости госохраны памятников природы, который презентовали министру земледелия.

Осенью 1917 г. Колосов получил предложение стать заведующим кафедры энтомологии Харьковского университета, но началась Октябрьская революция и Юлий Михайлович вернулся в Екатеринбург. Здесь он с головой погрузился в работу. С 1920 г. преподавал в Уральском университете, в 1924 г. стал профессором кафедры теоретической и прикладной энтомологии. Новая власть ценила ученого, и еще в 1921 г. Юлию Михайловичу выдали удостоверение в том, что ему позволяется иметь в своей квартире одну свободную комнату в качестве рабочего кабинета. А всякого рода обыски, аресты, выселения, конфискации имущества и прочие подобные меры к нему «не допускаются»[82].

С 1926 по 1929 гг. он вел курс лесной энтомологии в УПИ, одновременно работая энтомологом на областной малярийной станции при Санитарно-бактериологическом институте. Малярийная станция, которая позднее стала паразитологическим отделом, была открыта по инициативе Юлия Михайловича в 1925-м. В свое время он возглавлял и ее, и отдел.

В 1930-е гг. Юлий Михайлович возглавил кафедру зоологии в Уральском горном институте и начал читать курс лекций в Свердловском медицинском институте.

Колосов не только преподавал, но и вел активную научную и краеведческую работу. Он организовал в Уральском обществе любителей естествознания энтомологическое бюро и создал крупную коллекцию насекомых Урала; боролся с вредителями сельского и лесного хозяйства, так как в первой половине 1920-х в Зауралье периодически бушевала причинявшая огромный ущерб саранча. В 1923 г. профессор Колосов как крупнейший специалист-энтомолог был назначен заведующим отделом защиты растений при Уралнаркомземе. За короткое время Колосов смог организовать борьбу с саранчой, а также занимался предварительной подготовкой технического персонала, постоянно разъезжая с лекциями.

С 1914 по 1937 гг. Юлий Михайлович, согласно составленному им самим жизнеописанию, опубликовал более 250 работ по вопросам систематики, биологии, зоогеографии, синонимике, библиографии и борьбе с вредителями. Печатался он как в русских, так и в зарубежных периодических изданиях. Подавляющее большинство работ Юлия Михайловича посвящено энтомофауне Урала. Именем Юлия Михайловича Колосова названо несколько видов насекомых.

Все рухнуло в одночасье: 27 марта 1937 г. Юлий Михайлович Колосов был арестован по анонимному доносу. До этого ученого уже преследовали: в 1929 г. он был арестован свердловским ОГПУ и провел в заключении месяц. Но в 1937 г. ему предъявили более серьезное обвинение: участие в контрреволюционной эсеровской террористической организации. По этому делу проходили еще девять человек. И никто не признал себя виновным.

13 октября 1937 г. Юлий Михайлович был приговорен к десяти годам исправительно-трудовых лагерей и отправлен в БАМЛАГ. В письме домой Юлий Михайлович писал: « […] здесь такая же морилка, как и та, в которой у меня гибли тысячи бедных насекомых!»[83] В марте 1938 г. он был переведен в город Свободный, в восьмое отделение Амурского НКВД, где бесследно исчез…

И только через двадцать лет стало известно, что Юлий Михайлович Колосов в марте 1938 г. был осужден повторно и решением тройки УНКВД Дальневосточного края приговорен к расстрелу.

Ни один исследователь ни до, ни после Юлия Михайловича не внес столь крупного и разностороннего вклада в изучение энтомофауны Среднего Урала. Юлий Михайлович владел единственной в своем роде коллекцией портретов и автографов энтомологов России и СССР. Хранилась она в сейфе Госбанка. Однако после ареста Юлия Михайловича его архив и коллекция исчезли. Их местонахождение неизвестно.

Киндсфатер Константин Филиппович

Статья подготовлена на основе материалов архивно-

следственного дела ГААОСО. Ф. Р. 1. Оп. 2. Д. 24743

и интервью с Ю. С. Буркиным, М. С. Буркиной.

Итак, Томск, 1937 г. К Маргарите Сергеевне Буркиной приходит незнакомец. Он приносит записку и объясняет, что нашел ее возле вокзала: переходя железнодорожные пути, заметил бумажный комок, поднял и развернул. Внутри был камень, чтобы записку не унесло ветром. А на самой записке был указан адрес Маргариты Сергеевны. Сама же записка — несколько неровных строчек, явно написанных второпях: «Нас везут дальше. Видимо, больше не увидимся. Прости». Маргарита Сергеевна сразу же поняла, что записку написал ее бывший муж и отец ее сына Сережи, Константин Киндсфатер. Она уничтожила записку — хранить ее было очень опасно, однако прекрасно осознавала, что означали эти слова: Константина арестовали и отправили в лагерь[84].

Константин Филиппович Киндсфатер родился 18 ноября 1899 г. в Томске, в семье поволжских немцев, перебравшихся в город несколько лет назад. Его отец работал кладовщиком на мельнице. В 1919 г. Константин Филиппович поступил на юридический факультет Томского государственного университета. Одновременно работал делопроизводителем в различных учреждениях города.

С Маргаритой Буркиной он познакомился в университете. В 1926 г. после того, как Маргарита забеременела, они поженились. У пары родился сын Сергей, однако через несколько месяцев супруги расстались. Вскоре Константин уехал в Москву, куда его давно звала сводная сестра, занимавшая высокую должность по партийной линии в Кремле. Больше Буркина и Киндсфатер не виделись, и в 1928 г. она снова вышла замуж. Только через девять лет она получит от Константина весточку, оказавшуюся последней, — ту самую записку со словами: «Нас везут дальше. Видимо, больше не увидимся. Прости».

В 1934 г. Константина, жившего в Москве, пригласили занять должность секретаря учебной части в Уральском индустриальном институте. Однако на новом месте он успел проработать только три года: весной 1937 г. на нескольких сотрудников Уральского индустриального института было заведено уголовное дело, в их числе оказался и 37-летний Константин Филиппович Киндсфатер. Также были арестованы Илья Ефимович Жарковский, заместитель директора института, и Александр Федорович Иванов, юрисконсульт. Все они были приезжими: Иванов и Киндсфатер — из Томска, Жарковский — из Ленинграда.

Поводом для ареста и уголовного преследования стал донос коллеги, сообщившей в Управление НКВД по Свердловской области, что Иванов, Жарковский и Киндсфатер проводят среди работников института «антисоветскую троцкистскую пропаганду, высказывают контрреволюционную клевету на партию и правительство». Никто из них троих не признал себя виновным. Однако в деле появились явно вымышленные показания других сотрудников института, а также студентов.

Находясь в тюрьме, Константин Филиппович объявил голодовку в знак протеста[85]. Но это не помогло, и 21 августа 1937 г. постановлением Особого совещания НКВД СССР А. Ф. Иванов, Е. Ф. Жарковский и К. Ф. Киндсфатер были приговорены к пяти годам заключения и отправлены во Владивосток, на пересыльный пункт Севвостлага НКВД, откуда их должны были перевезти на Колыму.

Константин Филиппович Киндсфатер скончался в лагере от туберкулеза. Родным не известны ни точная дата его смерти, ни место захоронения. Все попытки выяснить хоть что-то были тщетными[86]. Александр Федорович Иванов тоже не дожил до освобождения. На свободу в 1942 г. вышел только Илья Ефимович Жарковский.

В 1957 г. он начинает добиваться полной реабилитации себя и своих коллег. В декабре 1957 г. постановлением Президиума Свердловского областного суда решение Особого совещания при НКВД СССР от 21 августа 1937 г. было отменено за отсутствием состава преступления. Константин Филиппович Киндсфатер, Илья Ефимович Жарковский и Александр Федорович Иванов были полностью реабилитированы[87].

Сергей, единственный сын К. Ф. Киндсфатера, в 1942 г. окончил школу с золотой медалью и был призван в армию. Победу встретил в Вене. Вернувшись домой, Сергей Константинович окончил Томский университет и много лет преподавал в нем экономическую географию, а также вел научно-исследовательскую работу. Он женился, у него родилось пятеро детей.

Маргарита Сергеевна Буркина и Юлий Сергеевич Буркин, внуки Константина Филипповича Киндсфатера. Маргарита Сергеевна — режиссер студенческого театра Сибирского государственного медицинского университета. Юлий Сергеевич Буркин — писатель-фантаст, поэт, журналист и музыкант.

Как уборщиц УПИ и бывших монахинь Ново-Тихвинского женского монастыря превратили в «классовых врагов» и отправили в ссылку в Казахстан

Статья подготовлена на основе материалов архивно-

следственного дела ГААОСО. Ф. Р. 1. Оп. 2. Д. 30418

и статьи от 18.08.1930 газеты «На смену!».

Восемнадцатого августа 1930 г. в одной из свердловских газет появилась статья: «Советская милиция раскрыла „крупную“ спекулятивную сеть». Состояла эта сеть из пяти немолодых женщин, которых в газете клеймили «неунывающими паразитами», «классовыми врагами», «вредительницами» и обвиняли в подрыве едва ли не всего товарооборота Свердловска…

Все пять женщин были бывшими монахинями Ново-Тихвинского женского монастыря. В 1920 г. монастырь закрыли. Около двухсот насельниц остались в Свердловске, проживая группами по несколько человек: сообща было легче выжить. Так же сделали и пять женщин, сплотившиеся вокруг бывшей игуменьи монастыря, 80-летней Хионии Федоровны Беляевой. Они купили дом на 2-й Загородной улице (современная улица Фрунзе) и стали жить вместе. «Церковный женский колхозик» и «божественная пятерка» — так называли их потом циничные газетчики.

Жизнь маленькой общины была подчинена строгому распорядку. Хиония Федоровна и Таисия Денисовна Данилова вели хозяйство, остальные работали. Их общий заработок составлял около ста рублей в месяц. Варвара Тимофеевна Ивонина и Елизавета Меркурьевна Волкова работали уборщицами в Уральском политехническом институте, а Ксения Яковлевна Харькова была чернорабочей в одной из производственных артелей города.

А вот как описали это в той газетной статье: «Этот „трудовой элемент“ содержал на своем иждивении двух стариц: Хионию Беляеву, бывшую игуменью монастыря, женщину богатого купеческого помета, и Таисию Данилову — женщину княжеского помета».

На самом же деле все женщины были родом из крестьянских семей (о чем говорится в следственном деле). Однако газета безо всякого стеснения опубликовала заведомую ложь — для разжигания читательской ненависти к «классовым врагам». Досталось в статье и Уральскому политехническому институту, обвиненному в «потере бдительности»: «Группка паразитов и вредителей выловлена. Еще урок: в УПИ нечисто. Принять на работу монашек и не раскусить их в течение ряда лет, это немного слишком, тем более, что не раскусить монашек можно было лишь при особом на это желании. Странно! Подозрительно! Еще урок: выдать монашке Ивониной членский билет профсоюза работников просвещения и не отобрать его до сих пор, это не к чести союза, которому надлежит заботиться о том, чтобы в его ряды не проникал чуждый элемент. Наконец: как волка не корми, он в лес смотрит. Враг остается врагом».

В своем доме бывшие монахини устраивали молебны, на которые приглашали и горожан. Трое из них написали донос в ОГПУ. Однако причиной ареста и последующего наказания стали вовсе не религиозные обряды, а церковные ценности и предметы культа, которые женщины укрывали у себя десять лет. В описи вещей, обнаруженных при обыске в августе 1930 г., значатся, например: «Бронзовая медаль „Трехсотлетие дома Романовых“, крест нагрудный золоченый, образки желтого металла, кольца серебряные с религиозными надписями, четки черного дерева, яйцо пасхальное стеклянное». На допросе женщины не скрывали, что все эти вещи они забрали, когда уходили из монастыря. Скорее всего, они надеялись, что «новая власть пройдет» — и вещи вернутся в монастырь.

Судьба монастырских вещей, изъятых при обыске, решалась в Москве. В деле есть выписка из протокола заседания Президиума ЦИК СССР от 23 октября 1930 г. за подписью соратника Сталина — Авеля Енукидзе (который, кстати, в итоге тоже был расстрелян). В протоколе указано, что изъятые вещи следует реализовать через соответствующие госорганы, а вырученные деньги выслать в финотдел ОГПУ.

Хранение и несдача государству драгоценностей были только одним из обвинений. При обыске в доме обнаружили запасы муки и сахара, и тут же появилось второе обвинение — в том, что скупкой продуктов бывшие монахини якобы создавали товарный дефицит в городе. Женщины объясняли, что продукты закупали впрок, на черный день, видя очереди в магазины (тогда шел второй год коллективизации, крестьянские хозяйства уничтожались и жители сел и деревень массово уезжали в города). А серебряные и медные монеты женщины копили потому, что не доверяли бумажным деньгам, которые в случае кризиса могут обесцениться.

Однако их доводы и объяснения следствие не интересовали, и 8 сентября 1930 г. пять бывших монахинь Ново-Тихвинского монастыря были обвинены в следующих «преступлениях»: «Под видом моления у себя в квартире, на протяжении нескольких лет занимались контрреволюционной деятельностью, проводя антисоветскую агитацию среди отсталого населения»; «занимались систематической скупкой и выкачиванием дефицитных товаров»; «занимались сбором и выкачиванием с рынка серебряной разменной монеты и не выпускали ее в обращение». Все пятеро были приговорены к трехлетней ссылке в Казахстан. Их дальнейшая судьба неизвестна. Известно только, что они были полностью реабилитированы в 1989 г.

Личность последней настоятельницы Ново-Тихвинского женского монастыря Хионии Федоровны Беляевой сегодня мало кому известна. Дело в том, что Хиония пробыла на этом посту всего год (с 1919 по 1920 гг.), а ее судьба после 1930 г. неизвестна. В книге «Жития святых Екатеринбургской епархии» Хионии Беляевой отведено всего несколько строчек, а ее предшественнице — Магдалине Досмановой — 50 страниц. Возможно, что опубликованная нами групповая фотография членов женской монашеской общины — единственное, что осталось в память о них.

Дробина И. В.

Мемориал рукотворный

Ежегодно в Троицкую родительскую субботу и 30 октября — в День памяти жертв политических репрессий — сотни горожан и гостей Екатеринбурга отправляются почтить память своих родных на Мемориал «Двенадцатый километр» на Московском тракте. Именно здесь в годы Большого террора были расстреляны более 20 тысяч человек. Но их имена так и остались бы неизвестными, а появление мемориала было бы невозможным без колоссального труда небольшого количества людей, посвятивших годы своей жизни увековечению памяти.

В конце восьмидесятых при строительстве дороги было обнаружено безымянное массовое захоронение. В 1990 г. проведена эксгумация останков для судебно-медицинской экспертизы по человеческим черепам с отверстиями от пуль. В июне 1992 г. найденные останки были перезахоронены в братскую могилу, а лесной массив общей площадью в 75 га был объявлен «мемориальной зоной». В 1993 г. проведен конкурс на лучший проект мемориала, победителями стал архитекторы А. Л. Булыгин и В. Н. Губанков. Особенностью их проекта стали плиты, на которые нужно было нанести фамилии и даты жизни наших соотечественников, расстрелянных на 12 километре.

Собиратели имен

Строился мемориал на бюджетные деньги города, а также с привлечением пожертвований частных лиц и организаций. И если со строительством непосредственно комплекса все понятно, то откуда взялись данные о фамилиях расстрелянных? Неужели ФСБ (преемник КГБ) передала списки своих жертв общественности? Увы… За каждой нанесенной на плиту фамилией стоит время и колоссальный труд конкретных людей.

По данным Юрия Васильевича Смирнова[88], большую работу в увековечении памяти жертв политических репрессий проводили правления ассоциаций репрессированных Верхней Пышмы (председатель А. П. Казанцев) и Каменск-Уральского (председатель А. Г. Юровских).

По запросу председателя правления областной ассоциации А. А. Кривоногова каждая районная ассоциация Екатеринбурга выделила для этой работы по общественнику. Ю. В. Смирнов был направлен для работы в архив от ассоциации Ленинского района. По его словам, никто даже не предполагал, каким огромным будет объем работы, сколько он займет времени. Семь человек заслушали инструктаж сотрудника архива и приступили к работе. От исследователей требовалось изучить архивное дело арестованного, оттуда выписать в формируемый список следующие данные: ФИО, год рождения, место работы, должность, дата ареста и осуждения, статья и дата расстрела. Список формировали по алфавиту для занесения данных на плиты мемориала. Но был еще один важный момент: в макете нужно было размещать фамилии таким образом, чтобы они помещались в два ряда. Если фамилия длинная, то рядом возможно было поместить только короткую. Это была очень кропотливая и нудная работа. Первые 35 плит на букву «А» состояли из фамилий с точностью до второй буквы, но в дальнейшем от этого отказались.

Несмотря на то что общественников торопили, быстро делать работу не получалось. Зачастую возникали трудности из-за путаниц в документах, следователи искажали фамилии, путали буквы. Особенно, когда речь шла о репрессированных с азиатскими фамилиями, которые писались через дефис. На обработку таких дел уходило в три раза больше времени.

Особенно запомнилось Смирнову одно дело из 73 томов, в котором только под расстрел проходило 240 человек. На обработку такого дела уходила неделя. Распорядок дня у собирателей был следующий: с 9:00 до 16:30 с часовым перерывом на обед в столовой облисполкома по талонам, чтобы не тратить время на поездки домой.

Как вспоминал Смирнов, помимо трудностей сидячей работы, неприятным был тюремно-лагерный запах листаемых страниц. Пыль забивала глаза, они начинали слезиться, першило в горле уже после первого часа работы. А какое страшное внутреннее напряжение было у семи общественников, ведь каждый из них не просто так оказался в ассоциации. Представительница Чкаловского района в одном из дел обнаружила данные своего отца. Сколько было слез пролито над этими делами! Сам Юрий Васильевич страшно переживал, когда взял в руки дело своего отца. Это был серьезный стресс. Каждый день они кропотливо собирали информацию для детей безвинно убитых отцов. Каждая пролистанная страница — боль и слезы осиротевших семей. Выдержать это не каждому под силу. Поэтому прошло немного времени и в архиве на общественных началах остались работать только двое добровольцев. За четыре месяца работы первая партия списков из 1218 фамилий на букву «А» была подготовлена и передана на завод для отливки мемориальных плит.

Позже работа немного упростилась. ФСБ стала предоставлять списки расстрелянных, теперь их не нужно было выискивать из общего ряда, где расстрельные дела стояли рядом с теми, где люди были осуждены на отбытие наказания.

По словам Смирнова, в день из хранилища приходилось запрашивать по 30 дел, хотя максимально допустимое число — 5. Каждое из этих дел сверяли со списками ФСБ. У сотрудников архива появилась дополнительная работа. Надо отдать должное Марии Петровне Зиновой, заведующей архивохранилищем ГААОСО, понимающей важность и срочность такой работы.

Для дальнейшей работы была создана исследовательская группа, в которую вошли прокурор В. А. Волков, представители Ассоциации жертв политических репрессий — А. А. Кривоногов, Ю. В. Смирнов, Ю. В. Вершинин. Вопросы приходилось решать разные: от финансирования строительства мемориала до расчерчивания макетов плит. Иногда приходилось работать до глубокой ночи без выходных. К июню 1996 г. было отлито 250 плит. В Родительскую субботу состоялось торжественное открытие первой очереди строительства мемориального комплекса.

16 апреля 1999 г. Кривоногов рапортовал о том, что обработаны 14 тысяч фамилий. За каждой из них — неоценимый труд нескольких человек. Было проштудировано более 22 тысяч дел, вычерчено 460 макетов. Изначально предполагалось, что работа займет максимум 8 месяцев. Но приступая к составлению списков расстрелянных на 12 километре, никто не представлял себе масштабов трагедии и количества погибших — на обработку данных ушло 5 лет!

30 октября 2000 г. состоялась торжественная панихида на месте открытого мемориала. Мэр Екатеринбурга А. Чернецкий назвал фамилии тех, без кого появление мемориального комплекса было бы невозможным: А. Л. Булыгин, А. А. Кривоногов, Ю. В. Смирнов, Ю. Н. Вершинин, А. Н. Бурмистров (директор завода «Тагильское литье»).

Под крылом Ассоциации

По всей стране дети и внуки репрессированных больше не были в одиночестве. Получая справку о реабилитации своего родителя или всей семьи, они узнавали о массовости сталинского террора. Вчерашние «враги народа» объединялись в ассоциации. В 1992 г. в Екатеринбурге были созданы районные ассоциации жертв политических репрессий.

Благодаря самоотверженному труду членов районных ассоциаций в 1996 г. открылась первая очередь мемориала с 12 500 высеченными именами безвинно убиенных в 1930—1940-е гг.. В 1999 г. была открыта вторая очередь с 2 500 именами погибших. В 2001 г. — третья очередь мемориала, где было добавлено более 6 000 имен[89]. Стоит отметить, что аналогов данному мемориальному комплексу в стране нет.

Как рассказал Виктор Михайлович Черкасов, председатель областной Ассоциации жертв политических репрессий, архив административных органов Свердловской области издал «Книгу памяти жертв политических репрессий Свердловской области». В 1999 г. вышел первый том Книги памяти, в выпуске которого принимали участие А. А. Кривоногов и А. П. Казанцев.

Сегодня Книга памяти является полноценным справочным изданием — основной базой данных, к которой обращаются как родственники, так и организации, занимающиеся поиском репрессированных по запросам и обращениям граждан, государственных органов и общественных организаций. В 2014 г. вышел 10 том. В десяти томах восстановлены и увековечены имена 36 540 человек, в том числе 18 986 расстрелянных.

Важно отметить, что в работе по созданию базы данных репрессированных принимали участие и студенты Уральской юридической академии: Анастасия Гришаева, Анастасия Арчимаева, Никита Казанцев, Алексей Клипперт, Алена Жилякова[90].

На развитие мемориального комплекса повлияла активная деятельность Ольги Ивановны Зубаревой, в 2000—2006 гг. возглавлявшей Свердловскую областную ассоциацию. При ее участии на 12 км Московского тракта был сооружен Мемориал жертвам политических репрессий, куда регулярно, два раза в год, организовывались выезды. Она считала, что территорию мемориала надо развивать, планировала построить на 12 километре музей. Ольга Ивановна продолжила оказывать помощь в работе над многотомным изданием Книги памяти. По ее инициативе был установлен памятник погибшим в тюрьмах и лагерях ГУЛАГа.

С 2006 г. и по настоящее время Свердловскую областную Ассоциацию жертв политических репрессий возглавляет Виктор Михайлович Черкасов. Он продолжил работу своих предшественников, ведь главная задача работы ассоциации — создание условий для сохранения исторической памяти о периоде Большого террора.

Благодаря активной работе людей в районных ассоциациях были установлены памятные мемориалы жертвам политических репрессий в городах: Верхняя Пышма, Кушва, Реж, Туринск, Артемовский, Ревда, Дегтярск, Ирбит, Серов, Тавда, в поселках Шабры и Буланаш. Мемориальные доски в память о жертвах политических репрессий есть в городах Краснотурьинск и Североуральск. Памятные знаки венгерским и немецким военнопленным установлены в городах Карпинске и Волчанске.

Просветительская работа — еще один вид деятельности организации. Работает передвижная выставка «Большой террор на Урале», она уже побывала во многих городах Свердловской области.

Издаются фильмы, брошюры, буклеты, книги с документальными исследованиями о судьбах жертв политических репрессий — это, например, «Красная жатва на Урале», «Сожженная рукопись», «Никто не забыт, ничто не забыто».

На сегодня изданы 10 томов «Книги памяти жертв политических репрессий Свердловской области». Собирались сведения для издания 18 лет.

Важное место в деятельности ассоциации занимает социальная работа. Это оказание медицинской, социально-бытовой, юридической, материальной помощи реабилитированным лицам и лицам, признанным пострадавшими от репрессий. Здесь можно получить консультацию по вопросам реабилитации и предоставлению льгот.

На 1 января 2015 г. численность репрессированных по Свердловской области составляла 20 157 человек. К сожалению, каждый новый год их становится меньше.

Особо хотелось бы отметить работу Анатолия Павловича Казанцева[91] из Верхнепышминской ассоциации, посвятившего несколько лет работе в архиве на общественных началах. Благодаря его труду были найдены и тщательно изучены дела более трехсот верхнепышминцев. И пусть они не вернулись домой из застенок НКВД, Анатолий Павлович вернул им доброе имя и память о них в семьи. О том, какое это горе — арест отца и десятилетия неизвестности о его судьбе, он знает не понаслышке.

В 1996 г., услышав об открытии мемориала, он приехал туда в назначенный день. Каково же было его потрясение, что таких «врагов народа», как он, очень много. Казанцев посвятил многие годы своей жизни работе в ассоциации Верхней Пышмы, одновременно собирая информацию в архиве. Взяв в руки дело своего отца, читая по несколько часов одну страницу, он испытал такое потрясение, что это отразилось на его здоровье.

Несмотря на пошатнувшееся здоровье, Казанцев продолжил свой колоссальный труд. Им были написаны и изданы несколько книг, среди которых «Сквозь тернии» в двух томах и «Красная жатва».

Просветители

Екатеринбургское общество «Мемориал», членами которого также стали жертвы репрессий и их дети, долгие годы занимается просветительской деятельностью[92].

По словам Анны Яковлевны Пастуховой, председателя Екатеринбургского общества «Мемориал», силами ее организации более 30 лет проводятся регулярные просветительские экскурсии для репрессированных и их родственников, для горожан и гостей Екатеринбурга, для учащейся молодежи (в частности, программа «Горькая память Урала»).

Мемориальцы тщательно многие годы собирали имена и контакты родственников расстрелянных людей для описания судеб жертв террора. Эти сведения были переданы Музею истории Екатеринбурга, который инициировал создание и публикацию книги «Большой террор в частных историях жителей Екатеринбурга».

«Мемориал» выступил инициатором создания памятника жертвам государственных репрессий по макету Эрнста Неизвестного, обратившись для этого к скульптору-земляку, который принял предложение, подарив обществу свой эскизный проект. В 1990 г. с автором был подписан договор, где «Мемориал» выступил созаказчиком памятника совместно с Администрацией Екатеринбурга.

Мемориальцы перефотографировали все плиты и занесли около 20 000 имен в программу Excel, создав электронный и печатный МАРТИРОЛОГ (навигатор-указатель) по 12 километру. Сейчас он в свободном доступе для всех желающих размещен на специальном сайте, посвященном этому Месту Памяти — https://ekmemorial.com/12-kilometr.html

Члены общества «Мемориал» добились торжественного перезахоронения с воинскими почестями эксгумированных останков на 12 км 10 августа 1991 г.

Во время реконструкции мемориального комплекса сохранили в Зале памяти уральского мемориала дверь от камеры, которая стояла, прислоненная к дереву на 12 километре, как алтарь мученичества. Также в Зале памяти можно увидеть созданную неравнодушными гражданами (инициатива Альберта Думановского, сына расстрелянного Самуила Думановского) витрину с именами 88 человек, расстрелянных в одну ночь 7 марта 1938 года.

Издали несколько буклетов и открыток с изображением Мемориала на 12-м километре для информирования жителей Екатеринбурга и его гостей.

Активист «Мемориала» Феликс Ривкин вручную создал полную базу данных по 10 томам Книги памяти Свердловской области, по которой можно сделать полные выборки по любым категориям данных, занесенных в книгу: национальность, место рождения, профессия, место репрессий и др.

Несколько раз в год издается специальный информационно-просветительский бюллетень «Мемориал-Курьер», посвященный этому памятному месту.

Душа живет

В Екатеринбурге 30 октября 2016 г. правозащитники и представители Екатеринбургской епархии провели несколько акций, посвященных памяти жертв политических репрессий в годы советской власти.

На 12-м километре Московского тракта была устроена выставка «Последний портрет». Автором проекта стала Оксана Иванова, создатель Музея святости, исповедничества и подвижничества на Урале в ХХ веке.

Возле комплекса выставили 50 последних прижизненных фотографий репрессированных, сделанных, в том числе, перед самым расстрелом. Здесь были портреты не только людей, похороненных на полигоне НКВД у Московского тракта, но и уральцев, арестованных и погибших в других городах.

За каждым портретом — своя трагическая история. В память о людях, казненных в уральской столице и других городах страны, екатеринбуржцы зажгли лампады.

Как рассказала Оксана Иванова[93], подготовка к акции, продлившейся несколько часов, была долгой и трудоемкой. Полгода Иванова провела в архивах, сделала подборку маленьких тюремных фотографий из судебно-следственных дел тех, кто был расстрелян в период репрессий. Преимущественно это люди из церковной среды. Задача проекта — показать прощальный взгляд приговоренных к смерти людей. Сами эти лица, глаза выражают всю трагедию и ужас репрессий, это то, что не передать словами. Но здесь был один очень серьезный этический момент. Люди, которых фотографировал тюремный фотограф, фактически смотрели в глаза палачей, а значит, и зритель, смотрящий на эти портреты, оказывался как бы на месте палача. Поэтому было решено отказаться от традиционного экспонирования и эти портреты выставить на мемориале, на расстрельных рвах, там, где люди действительно смотрели в глаза палачей, и это был их последний взгляд[94].

Технически все это осуществить было непросто, требовалась сложная дизайнерская работа, дорогая печать. Когда музейщики поняли, что средств не хватает, обратились к общественности. Выставляли в Facebook портрет с кратким описанием и просили людей оплатить его печать. Многие откликнулись, и этот проект состоялся.

Потом была акция «Последний силуэт». Известные екатеринбургские художники сделали рисунки на основе анкет репрессированных — фотографии есть не в каждом деле. Выставили их тоже на 12-м километре, но за границами мемориала — известно, что площадь захоронения намного больше границ самого комплекса.

В другой своей акции «От отчаяния к надежде» музей объединил и портреты, и силуэты и добавил мотив надежды, которая появляется через покаяние и осмысление, — символическая рука из портретов тянется к руке, которая спускается с неба. Провели акцию на месте, где запланировано строительство храма, это тоже рядом с мемориалом.

Православные братства[95]

Свято-Екатерининские и Свято-Елизаветинские малые православные братства, являясь членами Преображенского Содружества малых братств (Преображенское братство), уже более 20 лет занимаются просветительской деятельностью в области исторической памяти о трагических страницах истории России в XX веке и жертвах советских репрессий в Екатеринбурге, Томске, Нижневартовске и других городах Урала и Сибири.

Начиная с 2000-х гг. члены малых православных братств совершают паломнические поездки в памятные места лагерей ГУЛАГа, места массовых расстрелов и ссылок. В их числе: Бутовский полигон, Дмитровлаг (канал «Москва»), АлЖИР (Казахстан), Нарымлаг, Колпашево, следственная тюрьма НКВД (Томск), Искитим, Ишим, Мариинск, остров Свияжск, Богословлаг (Краснотурьинск), Тагиллаг, Пермь-36 и многие другие.

На городских площадках музеев, библиотек и других учреждений Екатеринбурга, Томска и Нижневартовска регулярно проводятся встречи, конференции, круглые столы, посвященные осмыслению трагических событий истории XX века, причин русской катастрофы и поиску путей ее преодоления.

В 2017 г. по инициативе малых братств при поддержке Екатеринбургской епархии в Екатеринбурге были открыты пять тематических площадок уличной выставки «Екатеринбургъ 1917. Город, которого нет». Выставка рассказывает о дореволюционной жизни города, ее укладе, общественных и церковных инициативах, лучших традициях, которые были прерваны и уничтожены революционными событиями.

К дню памяти жертв советских репрессий 30 октября были подготовлены еще две выставки об истории арестного дома (тюрьмы №2) на площади Обороны (2019 г.) и «Урал в годы репрессий» около Свято-Троицкого храма (2020 г.).

Члены братства занимаются исследовательской работой, организуют краеведческие экспедиции с целью изучения истории Гражданской войны, репрессий на Урале, а также опыта новомучеников и исповедников веры. В 2020 г. состоялся целый цикл исторических бесед, в том числе в онлайн формате, посвященных теме Гражданской войны с осмыслением ее причин, последствий и путей их преодоления.

Ежегодно с 2012 г. члены малых братств 30 октября принимали участие в акции «Молитва памяти», соединяя ее с шествием «Мемориала» к подвалам НКВД на Ленина, 17, проводимым в рамках акции «Возвращение имен». С 2015 г. «Молитва памяти» проводится на двух площадках — около часовни Великомученицы Екатерины и храма Большой Златоуст. В 2019 г. молитвенное поминовение и чтение имен жертв советских репрессий впервые было проведено также на площади Обороны в месте нахождения бывшего здания арестного дома (тюрьмы №2).

В 2017 г. Преображенское братство стало инициатором акции национального покаяния «Имеющие надежду». Ее поддержали многие люди, болеющие сердцем за судьбу страны, народа и церкви, так зародилось церковно-общественное движение — Форум общенационального покаяния и возрождения. Его цель — дать возможность всем людям свободного действия и живой совести объединить свои усилия для возрождения человека, народа, общества и церкви в России сегодня.

Список сокращений

АлЖИР — Акмолинский лагерь жен изменников родины

БУНД — Всеобщий еврейский рабочий союз в Литве, Польше и России

ВКП (б) — Всесоюзная коммунистическая партия (большевиков)

ГААОСО — Государственный архив административных органов Свердловской области

ГУВД — Главное управление внутренних дел

ГУЛАГ — Главное управление лагерей

ГЦОЛИФК имени Сталина — Государственный Центральный ордена Ленина институт физической культуры

Институт ВОСХИТО — Свердловский научно-исследовательский институт восстановительной хирургии, травматологии и ортопедии

Комкор — командир корпуса

КПСС — Коммунистическая партия Советского Союза

МОПР — Международная организация помощи революционерам

МХАТ — Московский художественный академический театр

НКВД — Народный комиссариат внутренних дел

ОблОНО — Областной отдел народного образования

ОСОАВИАХИМ — Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству

РКИ — Рабоче-крестьянская инспекция

РККА — Рабоче-крестьянская Красная Армия

СМИ — средства массовой информации

УНИХИМ — Уральский научно-исследовательский химический институт

УПИ — Уральский политехнический институт

УрФУ — Уральский федеральный университет

ФСБ — Федеральная служба безопасности

ЦКК — Центральная контрольная комиссия

ФОТОГРАФИИ И ДОКУМЕНТЫ

К статье Константинова С. И. «Высокопоставленные узники Екатеринбургского арестного дома»

К статье Парфеновой Е. Г. «Арестный дом (тюрьма №2) в свете краеведческих и архивных материалов»

К статьям Печуркиной Р. А.

Честь и совесть, ставшие мишенью (о репрессированных родственниках Софьи Андреевны Толстой-Берс)

Аверинские мужики (О массовых репрессиях крестьян села Аверино Сысертского района)

Ангел над Тагиллагом (о любви

за колючей проволокой

М. В. Дистергефта и Э. П. Дистергефт)

Три яблока Пауля Рикерта (Екатеринбург-Берлин-Тагиллаг)

Фрау доктор Дора (о политэмигрантах из Германии, попавших из-под гитлеровского преследования в сталинские лагеря)

К статьям Паэгле Н. М.

Главный режиссер Свердловского театра драмы Ефим Брилль — судьба в архивных документах и публикациях

«Очарованным жить — мой земной приговор» (художник Л. П. Вейберт)

К статьям Мироновой-Шушариной Е. Ю.

«К Советской власти я относился настороженно». Как в Свердловске репрессировали ученика Менделеева

Стецула Иван Владимирович

Торбакова Зинаида Фёдоровна

Брук-Левинсон Лазарь Наумович

Как в Свердловске репрессировали преподавательницу, которая пережила нацистский режим, ГУЛАГ и была знакома с Карлом Либкнехтом

«Дядя под горой трупов оказывался выжившим»

Колосов Юлий Михайлович

Киндсфатер Константин Филиппович

Как уборщиц УПИ и бывших монахинь Ново-Тихвинского женского монастыря превратили в «классовых врагов» и отправили в ссылку в Казахстан

К статье Дробиной И. В. «Мемориал рукотворный»

АВТОРЫ

Примечания

1

Жук Ю. Претерпевшие до конца. Судьбы царских слуг, оставшихся верными долгу и присяге. СПб., 2013. C. 547.

2

Кабанов Михаил (старший) Георгиевич (1879—1960-е) — член РСДРП с 1912 г., рабочий на строительстве порохового завода в пос. Таватуй Екатеринбургского уезда. Вел революционную работу вместе с братом, тоже Михаилом. После Октября возглавил местную власть, а в начале 1918 г. вместе с младшим братом переехал в Екатеринбург, туда же вызвал своего среднего брата — Алексея, ставшего видным чекистом, участником расстрела царской семьи. В дальнейшем Михаил-старший на партийной и советской работе. Жестокими мерами проводил коллективизацию на Северном Кавказе. Персональный пенсионер. Последние годы жил в Пятигорске. (См.: Плотников И. Ф. Правда истории. Гибель царской семьи. Изд. 2-е, испр. и доп. Т. 2. Екатеринбург, 2008. С. 221.).

3

Жук Ю. Претерпевшие до конца… C. 35, 195.

4

Следственное дело — см.: Центр документации общественных организаций Свердловской области (ЦДООСО). Ф. 41. Оп. 1. Д. 94.

5

Грамолин А. И., Коридоров Э. А. Екатеринбург-Свердловск-Екатеринбург. История городской власти (1745—1919). Екатеринбург, 2003. С. 235.

6

Жук Ю. Претерпевшие до конца… C. 35, 547.

7

Плотников И. Ф. Правда истории. Гибель царской семьи… С. 134.

8

Грамолин А. И., Коридоров Э. А. Екатеринбург-Свердловск-Екатеринбург. С. 235.

9

Плотников И. Ф. Правда истории. Гибель царской семьи… С. 123, 240.

10

Жук Ю. Претерпевшие до конца… С. 327.

11

Кручинин А. М. Падение красного Екатеринбурга. Военно-исторический очерк о событиях на Среднем Урале и в Зауралье с 13 июля по 12 августа 1918 года. Екатеринбург, 2005. С. 181—182.

12

Кручинин А. М. Указ. соч. С. 82.

13

ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 149а. Л. 170.

14

Грамолин А. И., Коридоров Э. А. Екатеринбург-Свердловск-Екатеринбург… С. 235—236.

15

Плотников И. Ф. Правда истории. Гибель царской семьи… С. 211.

16

Жук Ю. Претерпевшие до конца… С. 188.

17

Жук Ю. Указ. соч. С. 29—32, 36—41, 118, 122.

18

Плотников И. Ф. Правда истории. Гибель царской семьи… С. 123.

19

Плотников И. Ф. Указ. соч. С. 142.

20

Жук Ю. Претерпевшие до конца… С. 119, 488.

21

Плотников И. Ф. Правда истории. Гибель царской семьи… С. 28, 209.

22

Жук Ю. Претерпевшие до конца… С. 313.

23

ЦДООСО. Ф. 41. Оп. 1. Д. 103. Л. 57—60.

24

Болковский А. История Екатеринбургской тюрьмы // Урал. 2007. №12. URL: http.// magazines/ural/2007/sas8/html

25

Акция «Молитва памяти» (молитвенное чтение имен всех пострадавших в годы советских репрессий) проводится, начиная с 2010 года, по инициативе Преображенского братства более чем в 30 городах России, ближнего зарубежья и мира.

26

Некрасов В. Прошедшие века останутся в душе… (воспоминания потомственного екатеринбужца) // Уральская старина. Литературно-краеведческие записки. Вып. 8. Екатеринбург, 2006. С. 12.

27

Филатов Владимир. «Пусть наша жизнь всегда будет воскресеньем». Уральские студенты под следствием ГубЧК // Урал. 2012. №9. URL: http://uraljournal.ru/work-2012-9-416.

28

Там же.

29

Некрасов В. Арестный дом Екатеринбурга // Уральская старина. Литературно-краеведческие записки. Вып. 10. Екатеринбург, 2008. С. 252—253.

30

ГААОСО. Ф. Р-1. Оп. 2. Д. 15754 (старый номер Д. 16822). Т. 1, 2. Л. 1—447.

31

ГААОСО. Ф. Р-1. Оп. 2. Д. 15754 (старый номер Д. 16822). Т. 8. Л. 289—292.

32

ГААОСО. Ф. Р-1. Оп. 2. Д. 15754 (старый номер Д. 16822). Т. 2. Л. 1—447.

33

Автобиография Е. А. Брилля, написанная в марте 1946 г. Архив Свердловского государственного академического театра драмы. Личные дела сотрудников театра. Т. 3. Оп. 6. Д. 4.

34

Заславский Д. Дядя Ваня // Правда. 1944. 12 авг.

35

За новаторство в искусстве! // Уральский рабочий. 1944. 31 дек.

36

ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 39. Д. 180. Л. 31—35.

37

Архив Свердловского государственного академического театра драмы.

38

Трамбицкий В. Отелло // Уральский рабочий. 1945. 26 мая.

39

Правда. 1946. №151. 27 июня.

40

Там же.

41

Большевик. 1946. №16. С. 45.

42

По пути, указанному партией // Советское искусство. 1947. №35. 29 авг.

43

Выписка из приказа №1087. 19 декабря 1949 года. Архив Свердловского государственного академического театра драмы.

44

Приказ №46 от 9 марта 1950 г. Архив Свердловского государственного академического театра драмы.

45

Уральский рабочий. 1950. 3 нояб.

46

Абалкин Н. Об одном неудачном спектакле (Приваловские миллионы в свердловском театре) // Правда. 1951. 7 авг.

47

Там же.

48

Там же.

49

Протокол заседания бюро Свердловского обкома ВКП (б) №115 от 13 ноября 1951 г. ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 49. Д. 93. Л. 25—30.

50

Там же.

51

Там же.

52

Приказ №151 от 25 сентября 1951 г. Архив Свердловского государственного академического театра драмы.

53

Приказ №78 от 7 мая 1952 г. Архив Свердловского государственного академического театра драмы.

54

Паэгле Н. М. За колючей проволокой Урала. Екатеринбург, 2008.

55

Паэгле Н. М. Лев Вейберт: офорт судьбы. М., 2011.

56

Воспоминания Льва Вейберта. Автограф. Примерно 2000—2006.

57

Интервью с Натальей Бакановой. Записано Н. Паэгле. Декабрь, 2011 г. Москва.

58

Воспоминания Льва Вейберта. Автограф. Примерно 2000—2006.

59

Там же.

60

Дневник Льва Вейберта. Автограф. 1942.

61

Воспоминания Льва Вейберта. Автограф. Примерно 2000—2006.

62

Здесь и далее: Дневник Льва Вейберта. Автограф. 1942.

63

Паэгле Н. Лев Вейберт: офорт судьбы. М., 2011. С. 26.

64

Воспоминания Льва Вейберта. Автограф. Примерно 2000—2006.

65

Паэгле Н. Лев Вейберт: офорт судьбы. М., 2011. С. 31

66

Там же.

67

Там же.

68

Воспоминания Льва Вейберта. Автограф. Примерно 2000—2006.

69

Интервью с Натальей Бакановой. Записано Н. Паэгле, декабрь, 2011 г. Москва.

70

ГААОСО. Ф. Р.1. Оп. 2. Д. 25656. Л. 15.

71

ГААОСО. Ф. Р. 1. Оп. 2. Д. 19829. Л. 6.

72

Интервью с Эдуардом Теодоровичем Брук-Левинсоном, 11 августа 2020 года. Архив автора.

73

ГААОСО. Ф. Р. 1. Оп. 2. Д. 19564. Л. 18.

74

ГААОСО. Ф. Р. 1. Оп. 2. Д. 19564. Л. 23.

75

ГААОСО. Ф. Р. 1. Оп. 2. Д. 19564. Л. 24.

76

ГААОСО. Ф. Р. 1. Оп. 2. Д. 17548. Л. 23.

77

Интервью Ольги Стефановны Преображенской. 10 октября 2020 года. Архив автора.

78

ГААОСО. Ф. Р. 1. Оп. 2. Д. 17548. Л. 54.

79

Интервью Елены Викторовны Захаровой. 15 октября 2020 года. Архив автора.

80

Интервью Ольги Стефановны Преображенской. 10 октября 2020 года. Архив автора.

81

Статья подготовлена на основе материалов архивно-следственного дела ГААОСО. Ф. Р. 1. Оп. 2. Д. 41704, личного дела ГАСО. Ф. Р.-227. Оп. 4-л. Д. 50.

82

ГАСО. Ф. Р-227. Оп. 4-л. Д. 50. Л. 5.

83

ГААОСО. Ф. Р. 1. Оп. 2. Д. 41704. Л. 17.

84

Интервью Маргариты Сергеевны Буркиной. 3 сентября 2020 года. Архив автора.

85

ГААОСО. Ф. Р. 1. Оп. 2. Д. 24743. Л. 13.

86

Интервью с Юлием Сергеевичем Буркиным. 5 сентября 2020 года. Архив автора.

87

ГААОСО. Ф. Р. 1. Оп. 2. Д. 24743. Л. 18.

88

Смирнов Ю. В. Мы все имели имена // Архивы Урала. 2012. №16.

89

Историческая справка Ассоциации жертв политических репрессий Свердловской области. 2020. Архив Ассоциации.

90

Интервью В. М. Черкасова автору. 2021.

91

Интервью А. П. Казанцева автору. 2021.

92

Интервью А. Я. Пастуховой автору. 2021.

93

Интервью О. В. Ивановой автору. 2021.

94

Коряков А. Оксана Иванова и ее драматические вопросы. URL: https://octagon.media/istorii/oksana_ivanova_i_ee_dramaticheskie_voprosy.html

95

Справка подготовлена Свято-Екатерининским и Свято-Елизаветинским малыми православными братствами. 2021. Архив автора.

Content

Книга памяти: Екатеринбург репрессированный 1917 — сер. 1980-х гг.
Часть II. Судьбы жертв политических репрессий (воспоминания, статьи, очерки)

Константинов C. И. Высокопоставленные узники Екатеринбургского арестного дома Впервые опубликовано: Шестнадцатые Романовские чтения: Всероссийская научно-практическая конференция (Екатеринбург — Алапаевск, 19—20 июля 1918 г.): материалы. Екатеринбург, 2018. С. 35—42

Парфенова Е. Г. Арестный дом (тюрьма №2) в свете краеведческих и архивных материалов

Печуркина Р. А. Честь и совесть, ставшие мишенью. (о репрессированных родственниках Софьи Андреевны Толстой-Берс) Впервые опубликовано: Областная газета. 1997. 30, 31 октября

Печуркина Р. А. Предателем не был и не буду (о комкоре С. А. Пугачеве, чья жизнь оборвалась в лагере на территории Таборинского района Свердловской области) Впервые опубликовано: Областная газета. 2009. 30 октября

Печуркина Р. А. Аверинские мужики (о массовых репрессиях крестьян села Аверино Сысертского района) Впервые опубликовано: Уральский рабочий. 1989. 27 октября

Печуркина Р. А. Как Марию раскулачивали (диалог с крестьянкой из села Афанасьевского Ачитского района)

Печуркина Р. А. Ангел над Тагиллагом (о любви за колючей проволокой) Впервые опубликовано: Областная газета. 1994. 30 сентября

Печуркина Р. А. Три яблока Пауля Рикерта (Берлин — Свердловск — Тагиллаг) Впервые опубликовано: Уральский рабочий. 1988. 07 ноября

Печуркина Р. А. Фрау доктор Дора (о политэмигрантах из Германии, попавших из-под гитлеровского преследования в сталинские лагеря) Впервые опубликовано: Областная газета. 1994. 25 ноября

Олешко В. Ф. «ДЕЛО №3095…» Впервые опубликовано: На смену! 1990. 12 мая

Паэгле Н. М. Главный режиссер Свердловского театра драмы Ефим Брилль — судьба в архивных документах и публикациях

Паэгле Н. М. «Очарованным жить — мой земной приговор»

Миронова-Шушарина Е. Ю. Репрессии в Уральском университете

«К Советской власти я относился настороженно» (как в Свердловске репрессировали ученика Менделеева) Статья подготовлена на основе материалов архивно- следственного дела ГААОСО. Ф. Р. 1. Оп. 2. Д. 43933; личного дела ГАСО. Ф. Р.-227. Оп. 4-л. Д. 94.

Стецула Иван Владимирович Статья подготовлена на основе материалов архивно-следственного дела ГААОСО. Ф. Р. 1. Оп. 2. Д. 20937; личного дела ГАСО. Ф. Р.-227. Оп. 4-л. Д. 86 и интервью В. В. Радченко- Стецула.

Торбакова Зинаида Федоровна Статья подготовлена на основе материалов архивно- следственного дела ГААОСО. Ф. Р. 1. Оп. 2. Д. 25656.

Брук-Левинсон Лазарь Наумович Статья подготовлена на основе материалов архивно- следственного дела ГААОСО. Ф. Р. 1. Оп. 2. Д. 19829  и интервью с Э. Т. Брук-Левинсоном.

Как в Свердловске репрессировали преподавательницу, которая пережила нацистский режим, ГУЛАГ и была знакома с Карлом Либкнехтом Статья подготовлена на основе материалов архивно- следственного дела ГААОСО. Ф. Р. 1. Оп. 2. Д. 19564.

«Дядя под горой трупов оказывался выжившим» Статья подготовлена на основе материалов архивно- следственного дела ГААОСО. Ф. Р. 1. Оп. 2. Д. 17548  и интервью с Е. В. Захаровой и О. С. Преображенской.

Колосов Юлий Михайлович

Киндсфатер Константин Филиппович Статья подготовлена на основе материалов архивно- следственного дела ГААОСО. Ф. Р. 1. Оп. 2. Д. 24743  и интервью с Ю. С. Буркиным, М. С. Буркиной.

Как уборщиц УПИ и бывших монахинь Ново-Тихвинского женского монастыря превратили в «классовых врагов» и отправили в ссылку в Казахстан Статья подготовлена на основе материалов архивно- следственного дела ГААОСО. Ф. Р. 1. Оп. 2. Д. 30418  и статьи от 18.08.1930 газеты «На смену!».

Дробина И. В. Мемориал рукотворный

Список сокращений

ФОТОГРАФИИ И ДОКУМЕНТЫ

К статье Константинова С. И. «Высокопоставленные узники Екатеринбургского арестного дома»

К статье Парфеновой Е. Г. «Арестный дом (тюрьма №2) в свете краеведческих и архивных материалов»

К статьям Печуркиной Р. А.

Честь и совесть, ставшие мишенью (о репрессированных родственниках Софьи Андреевны Толстой-Берс)

Аверинские мужики (О массовых репрессиях крестьян села Аверино Сысертского района)

Ангел над Тагиллагом (о любви за колючей проволокой М. В. Дистергефта и Э. П. Дистергефт)

Три яблока Пауля Рикерта (Екатеринбург-Берлин-Тагиллаг)

Фрау доктор Дора (о политэмигрантах из Германии, попавших из-под гитлеровского преследования в сталинские лагеря)

К статьям Паэгле Н. М.

Главный режиссер Свердловского театра драмы Ефим Брилль — судьба в архивных документах и публикациях

«Очарованным жить — мой земной приговор» (художник Л. П. Вейберт)

К статьям Мироновой-Шушариной Е. Ю.

«К Советской власти я относился настороженно». Как в Свердловске репрессировали ученика Менделеева

Стецула Иван Владимирович

Торбакова Зинаида Фёдоровна

Брук-Левинсон Лазарь Наумович

Как в Свердловске репрессировали преподавательницу, которая пережила нацистский режим, ГУЛАГ и была знакома с Карлом Либкнехтом

«Дядя под горой трупов оказывался выжившим»

Колосов Юлий Михайлович

Киндсфатер Константин Филиппович

Как уборщиц УПИ и бывших монахинь Ново-Тихвинского женского монастыря превратили в «классовых врагов» и отправили в ссылку в Казахстан

К статье Дробиной И. В. «Мемориал рукотворный»

АВТОРЫ

Примечания