Запоздалый дневник

Воспоминания

Нина Александровна Узикова

Редактор Михаил Узиков

Иллюстратор Михаил Узиков

Корректор Валентина Терентьева

Корректор Ольга Бондарева

Корректор Юрий Копытов

© Нина Александровна Узикова, 2021

© Михаил Узиков, иллюстрации, 2021

ISBN 978-5-0055-1372-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

УЗИКОВА Н.А

На жизнь хватает. Жизни не хватает.

На жизнь хватает. И не на одну.

Но та одна, что есть, всё время тает

И улетает. Как её вернуть?

Всего хватает: и любви и смеха,

И слёз, и снов, и всяческих чудес.

Есть лишь одна серьёзная помеха:

Что времени, что времени в обрез.

Лариса Миллер

ЗАПОЗДАЛЫЙ ДНЕВНИК

12 ЯНВАРЯ 2011 ГОДА

«Можно увезти парнишку из деревни.

Но вытащить нельзя деревню из него…»

Виктор Костров

Ну, что-же, приступаю к восстановлению кое-каких эпизодов из моих детских и юношеских лет деревенской жизни. Это действительно могут быть только очень короткие эпизоды, которые с годами всплывают в моей памяти все чаще и чаще.

Воистину «Можно увезти парнишку из деревни. Но вытащить нельзя деревню из него…» Прав поэт Виктор Костров. Это в равной степени относится и к девчушкам. Мне уже 75 лет, я уже 53 года не живу в деревне, но не помню, чтобы хоть один год я не была в Усть-Икинске, в моем родном селе на севере Башкирии. Жаль несколько дней из отпуска, но я приезжала домой, пока живыми были родители, и потом приезжала уже к младшей сестре — Вале.

В минуты грусти мне всегда вспоминаются наши милые «горы» — холмы, в окружении которых лежит наше село, на берегу рек Ик и Ай. Поразительно, восхитительно красива природа вокруг села! Леса чистые березовые, практически без подлесков, захламляющих их. Леса, полные вкусной, сытной травы для скота.

А сколько скота было в деревне! Как минимум, два стада, или как их у нас тогда звали — табуна, на улицу. Сейчас — осколок — одно на три улицы…

По берегам Ика такие свечки сосновых боров стоят, что в солнечный день, кажется, горят, действительно, как свечи; так тепло, уютно в таком лесу.

Ранней весной из окон нашей избы были видны Средняя и Поповская «горы», все как бы в бледно-сиреневом облаке расклеивающихся почек берез. Этот «туман» более всего мне помнится, как чувство новой радостной жизни. Это было в юности, а сейчас это чувство грусти, того, что все это уже прошло…

Теперь о моих предках. О них я помню из редких, каких-то обрывков разговоров отца и матери, других родственников. Как жаль, что ни в школе, ни, тем более, дома дети не были нацелены на то, чтобы узнать о своих дедах и бабушках, прадедах и прабабушках. Сейчас уже никого не осталось, чтобы спросить. Архив может сказать только годы жизни, венчания, смерти.

Итак — моя мама. Ярушина Екатерина Федоровна, родилась 21 ноября 1909 года, умерла 23 марта 1985 года. Родилась в деревне Бобино, что в семи километрах от Больше Усть-Икинска, в семье крестьянина Ярушина Федора Матвеевича. Она была третьей дочерью — Анна, Дарья, Екатерина. Судя по всему, Анна родилась до ухода деда на службу, так как она умерла в 1919 или 1920 году от тифа. У неё уже был сын, который умер в возрасте 6—7 лет.

Бабушка — Жильцова Степанида Максимовна родом из нашего села Больше Усть-Икинское, или, как его тогда называли, Шигили, по ручью, протекающему по центру села — Шигиля. Название башкирское, так как всего несколько, три-четыре деревни, были русскими поселениями в окружении татаро-башкирских аулов. Пахотные земли принадлежали башкирам, русские крестьяне арендовали их. Помню, мама всегда вспоминала Ахтарку (так звали ее башкира), который сдавал землю бабушке и жил у них как бы в работниках при хозяйстве после смерти деда Федора.

А история смерти деда такая. Он служил в царской армии в коннице. И однажды, во время выездки, конь ударил его задним копытом в ногу. Случилась у него гангрена. Ногу пришлось отнять, и по этой причине деда демобилизовали. Раз мама была с 1909 года, то получается, что случилось это дело раньше, до этого года. А когда маме было около года от роду (может быть больше), дед умер. Случилось это так. Дед ехал с возом снопов, лошадь «растряслась» (стала неуправляемой, понесла, распряглась), и оглоблей ударило деда в ту же отнятую ногу. Вновь занялась гангрена и его уже в этот раз не смогли спасти, он умер.

Бабушка Степанида осталась тридцати лет, с тремя девочками на руках. Жил с ними отец деда — Матвей. Мама называла его старый тятя (или батя), так как отца она не знала и не помнила. Правда, Матвей, по воспоминаниям мамы, был добрым, но строгим. За столом, когда вся семья сидела за общим блюдом, никогда не разрешалось искать в супе что-то повкусней, а только у своего края. Мясо нужно было вынимать ложкой только после деда. Если залезешь раньше — то точно получишь ложкой по лбу. И получали!

Русские крестьяне появились в наших краях где-то в конце 18-го века из Кунгурского уезда, Пермской губернии. Жильцовых в Усть-Икинске было много. Все они были в родственных отношениях в той или иной степени. Я знала одну сестру моей бабушки — Марфу и еще брата Васю. Мы его звали дядя Вася, он был выслан из деревни, как брат эсера. Брат его Иван пришел с фронта Первой Мировой Войны и поддерживал эсеров. Они же, эсеры, были в те годы крестьянской партией. Ну и мужики (а они, всяко было, порой сводили личные счеты), решили избавиться от излишне активного Василия, сторонника артельной жизни крестьян.

Дядя Вася был выслан с двумя детьми на новостройку пятилетки — Моторного Завода в Уфу без права переписки. И много лет родные, в том числе бабушка, как-то глухо и не охотно вспоминали о Василии. И только после смерти Сталина дядя Вася приехал назад в свое село.

А ближе я с ним познакомилась уже после окончания Ленинградской Высшей Партийной Школы, когда мы с Юрием Узиковым приехали работать в Уфу. В это же время дядя Вася жил с тетей Тоней в своем домике под Уфой на станции Шакша.

Уже после рождения сына Миши, мы почти каждое воскресение ездили летом к дяде Васе и Тете Тоне. Мы даже жили у них пока не получили угол в Уфе.

Дядя Вася никогда не говорил что-либо о несправедливости, что он был сослан. Изредка говорил об этих мужиках, по оговору которых попал в переселение. Был он строг к нарушителям любых порядков, особенно в торговле. При выходе на пенсию его избрали народным контролером в торговле. Тетя Тоня ворчала на него, что хоть бы использовал свое положение и покупал продукты. А с продуктами было нелегко в 60—70 годы. Дядя Вася часто повторял: «Ах, какие, ребята, вам даны возможности для учебы, для честной работы! Только учись! Работай! Добивайся!»

Умер дядя Вася, когда мы уже переехали в Свердловск, в 1984 году. Вот так он долго жил… А был он участник Первой Мировой Войны и был свидетелем Октябрьской Революции в Петрограде в 1917 году.

14 ЯНВАРЯ 2011 ГОДА

Мне голос был. Он звал утешно,

Он говорил: «Иди сюда,

Оставь свой край, глухой и грешный,

Оставь Россию навсегда.

Я кровь от рук твоих отмою,

Из сердца выну черный стыд,

Я новым именем покрою

Боль поражений и обид».

Анна Ахматова

Что же, продолжаю.

Совсем мало я знаю о дедушке Михаиле. Тятя (так мы звали отца), как-то говорил, что его отдали в работники к богатому мужику в 10 лет после гибели деда, то есть в 1919 году. А как погиб дед я узнала совсем недавно. Схожая история с дедом Федором — его стукнула раскрученная ручка веялки по виску. Его даже не успели довезти до дома — он умер. Бабушка Аксинья осталась с четырьмя сыновьями. Никифор, Александр (мой отец), Иван, и грудной Филипп. Никто не может вспомнить отчество деда Михаила. У него был брат Федор, который тоже был выслан, видимо в 30-е годы. Работал и жил где-то в Сибири и приехал домой в конце 50-х годов. Их изба была рядом с нашей, чуть выше, на Угоре. Я хорошо помню тетю Марфу, жену Федора, которая жила с семьей сына — Иваном, дядей Ваней. Жена его Мария была очень живой, болтливой, но доброй. На улице ее звали Манька, такая уж привычка была. Отца звали Санька, иногда добавляя Булатов, а маму — Катя, баба Саньки Булатова. Естественно, так могли называть друг друга только сверстники. По отчеству никогда не называли, просто по имени — Александр, Иван, Филипп и т. д.

Бабушку Аксинью Павловну Булатову мы внуки звали мамонька. Так ее звали снохи, когда выходили замуж за ее сыновей. У старшего Никифора было пятеро детей. Рая (1925г.р.), Николай (1930г.р.), Зоя (1933г.р.), Александр (1937г.р.), Валя (1940г.р.). Рая умерла в больнице в 1942 году. Помню, как мы с Зоей ходили к ней в больницу. Это был фельдшерский пункт в одном из самых, наверное, больших деревянных старых домов. Вышла к нам сине-бледная девушка с мукой в глазах. Это я помню. А как ее хоронили, не помню. Умерла она от водянки, после сильной простуды.

Маменька как-то больше выделяла внуков сына Никифора. Или это так казалось. Но Татьяна, старшая моя сестра, подтверждает это. Видимо нелюбовь ко второй снохе (маме), каким-то образом переложилась и на нас. Нет, открыто это никогда не было, но даже детские сердца это чувствовали. Тетка Василиса, старшая сноха, жена Никифора, была спокойной, доброй, покладистой. Это относилось ко всем, кто с ней встречался, сталкивался в жизни. Мама же была резкой, порывистой, но справедливой. Конечно, свекрови это не нравилось.

Мамонька Аксинья была из рода Коробкиных. А Коробкиных на селе было много. У ней были сестры, братья. Я знала только тетку Марфу, мать дяди Вани, Ивана Сергеевича Перевышина.

Она умерла позже мамоньки. В конце жизни она сошла с ума. Не знаю — это был старческий маразм или шизофрения… Но она ходила по улицам, никого не узнавала, неприбранная, что-то бормочущая…

Был еще дядя Михаил Коробкин. Наверное, он был старший в семье. Его помню всегда с окладистой бородой. Дети у него были Климент, Александр, Аркадий, Василий и дочь Анна. Аркадий и Климент погибли во Второй Мировой Войне.

До войны Александр был директором школы. Оба красавцы! Аркадий, пройдя всю войну, погиб от пули, когда офицеры части отмечали день Победы 9-го мая. Какой-то офицер нарочно или случайно в него выстрелил и убил. Офицера расстреляли.

Анна тоже тяжело умерла в период запрета абортов после войны. Сделала аборт сама и умерла от кровотечения. Была замужем за украинцем по имени Василий Щербак. Их дом был рядом с домом их отца Михаила Коробкина по улице Октябрьской у спуска к Шигиле. Работала она учительницей начальных классов. Александр погиб в Свердловске от полученного ушиба виска при выходе их трамвая после войны.

Была еще одна сестра мамоньки — Мария, с внуком, которой — Юрием мы учились вместе до 6-7-го класса. Потом отец его увез в другое место, в какой-то город.

И впрямь в Усть-Икинске раньше у нас много было родни и все друг друга знали. Сейчас этой родни нет.

ДВОЮРОДНЫЕ СЕСТРЫ И БРАТЬЯ

С маменькиной стороны: дети тетки Дарьи и Ильи. Кстати дядя Илья женился на тетке Дарье и вошел в дом приемком и взял фамилию жены — Ярушин. А он Бобин. И говорят, что его дед Бобин основал деревню Бобино, Верхнее Бобино. А женился Илья на нижнебобинской девушке Дарье.

У них было трое детей, моих двоюродных родственников.

— Борис Ярушин, (1930—1994) в последствие большой специалист сельского хозяйства, директор Мясягутовского совхоза, очень успешного, богатого; депутат Верховного совета Башкирской АССР. Сейчас в новые капиталистические времена совхоз погиб, тысячи гектар земли заросли, знаменитых ферм не стало. Весь многолетний труд брата попал псу под хвост. Он был бессеребренник, не имел даже своего дома. Когда он умер от инфаркта в 1994 году, его жене дали маленькую квартирку в Больше Усть-Икинске. Детей у них не было.

— Евгений — 1933 года рождения. Всю жизнь шоферил, до тех пор, пока случайно не узнали, что он видит одним глазом. Потерял глаз из-за катаракты и тут же узнал, что у него диабет 2 группы, очень высокий. А работал он водителем в районной больнице. Вот так. Сапожник без сапог. Евгений ярый спорщик. Все услышанное, увиденное по радио и телевидению подвергает сомнению и осмеянию, говорит очень громко, как будто разговаривает с глухим. Но очень сентиментальный, чувствительный и даже плаксивый.

Тетка Дарья и дядя Илья доживали у него в семье и умерли у него. Его жена Галя — библиотекарь — спокойная, доброжелательная. Вырастили они двух сыновей — Юру и Валеру.

— Зоя — (1936 г.р.) Живет теперь в Свердловске — Екатеринбурге. Была замужем за Василием Крючковым. У них четверо детей — Люда, Таня, Надя — двойняшки и Юра. Василий уже умер лет 10 назад. Дети очень дружные, работящие, все нашли себя, все семейные. У Зои четыре внука и уже правнучка. Они жили и работали много лет в городе Рудном (Казахстан) на горно-обогатительном комбинате. По льготной сетке раньше вышли на пенсию и переехали на Урал.

По отцовской линии у Никифора и Василисы было 5 детей: Рая умерла, Николай, ровесник сестры Татьяны. Оба родились в одном доме у маменьки. Дом стоял, и перестроенный стоит, напротив нашей избы, нынешнего Володиного большого дома. В войну Николая, двенадцатилетнего парнишку, забирали учиться в ФЗУ в город Белорецк. Надо себе представить какие там были условия, если 12—13 лет парень сбежал зимой из ФЗУ и несколько сот километров шел, пробирался тайком домой.

Из всех двоюродных со стороны отца Николай более всех был привязан к отцу.

15 ЯНВАРЯ 2011 ГОДА

Мы знаем, что ныне лежит на весах

И что совершается ныне.

Час мужества пробил на наших часах,

И мужество нас не покинет.

Не страшно под пулями мертвыми лечь,

Не горько остаться без крова,

И мы сохраним тебя, русская речь,

Великое русское слово.

Свободным и чистым тебя пронесем,

И внукам дадим, и от плена спасем

Навеки.

Анна Ахматова

Да, Николай больше всех был привязан к отцу, благодарен ему за помощь и советы. Видимо, он заменил ему отца, дядю Никифора. Младшие дети просто плохо помнили своего отца. Николай хлебнул в войну больше всех остальных детей. Когда он женился, решили строить ему дом рядом с родовым отцовским домом. Тятя здесь был главным строителем и советчиком. И вообще всем своим племянникам он помогал при ремонтах и строительстве домов. Николай работал на местном радиоузле, хотя ничего не кончал. Много лет работал электриком, пока сильно не запил.

К сожалению, Николай пил. Его брат Шура, младшая сестра Валя в конце концов тоже стали алкоголиками и все умерли от этого «зеленого змия». Особенно сильно пил Александр. Он и характером был странным — замкнутым, угрюмым, неразговорчивым.

Если Николай всегда приходил к нам, к отцу, сидели, разговаривали, вместе молчали, но всегда чувствовалась обоюдная доброжелательность, то Шура практически никогда не приходил просто так, по-родственному в дом дяди.

К несчастью, дети — сыновья их тоже стали алкоголиками, особенно сын Валентин.

— Зоя — (1933 года рождения) — заканчивала Башкирский Педагогический институт, факультет физики и математики и более 40 лет проработала в нашей школе учителем математики и физики. У них с Борисом Цапаловым (моим одноклассником) двое детей — Юра и Тома (Тамара). Оба врачи. Юра хирург, живет и работает в городе Ивделе. Тома — терапевт, живет и работает в городе Стерлитамаке, Башкирия. У Юры двое детей — Сергей и Оля. У Томы — сын Борис, который пострадал от непрофессиональных действий медицинского персонала при рождении, и теперь инвалид. Мозг правой стороны головы получил гематому при сжатии головки акушером.

Зоя из этой большой семьи осталась одна теперь.

У дяди Ивана родился сын Юрий, уже после того, как дядю Ивана забрали на фронт. Ни он сына не видел, ни Юра — отца. В июле 2011 года ему исполнилось 70 лет. У него двое сыновей. Один — ровесник Алеши Терентьева. Юра одно время после армии работал в Уфе в автоколонне и часто бывал у нас. Мы тогда жили в семейном общежитии. Женившись, он обосновался в Усть-Икинске. Работал тоже с машинами. К сожалению, и он тоже не избежал встреч с «зеленым змием», но пролечившись, завязал. Сейчас, после операции рака вообще ведет спокойный и добрый образ жизни со своей женой Ниной. Сыновья живут и работают на Севере, в Сургуте.

У дяди Филиппа (1919—1973) — трое детей — Нина, Володя, Лиза. Все уже пенсионеры.

Нина живет в Усть-Икинске, дохаживает мать тетю Шуру, которой уже 90 лет (1921г.р.).

Володя, после окончания Московского Плехановского института народного хозяйства так и остался в Москве. Два года работал в ГДР, у него сын Сергей, который тоже закончил этот же институт. У него двое детей.

У Нины одна дочь — Лена. Живет и работает в Москве. Специальность — бухгалтер, работает в системе ФСБ, как и ее муж.

Лиза со своим мужем Юрой, медиком по профессии, уроженцем села Малоусть-Икинское, живет и работает в Уфе. У них двое сыновей — Александр и Семен. Александр умер (повесился) от передозировки наркотиками. Парень попал в самое страшное время в институт в 90-е годы безвременья, без морали, без цели. Увлекся наркотиками, и родители ничего не смогли сделать. Даже после окончания института, у него не пробудился интерес к жизни, к работе.

Зато Семен сейчас наверстывает за себя и за брата. После института сразу женился. Жена (башкирка) работает в банке. Они строят большой дом. Родители довольны, что есть уже внучка.

Дядя Филипп перед войной служил в действующей армии на западной границе и почти сразу попал в плен. Всю войну он был в плену, вернулся где-то в 1947 году. Очень не любил рассказывать об этом. Один год работал военруком в школе, но по доносу, как бывшего военнопленного, сняли с работы.

МОИ РОДНЫЕ СЕСТРЫ

Татьяна (19 января 1930г). Окончила 10 классов нашей Устьикинской школы в 1948 году. Она старшая и естественно ей в войну досталось больше всего, так как она была помощницей мамы по дому, по хозяйству. Их уже детей этого возраста и старше использовали наравне со взрослыми на сельхоз работах в колхозе. Учеба в школе начиналась не 1 сентября, а 1-го октября. Все были в поле. Таня училась хорошо, поведение у нее было прекрасное на уроках и вообще. Мне всегда приводили ее в пример, так как я была вертушка, дерзила, не выполняла часто уроки. Это было до 7-го класса, до вступления в комсомол. Тут меня как будто подменили. Но об этом попозже. В 1949 году, по-моему, в марте, Татьяна вышла замуж за Копытова Николая Степановича, родом из Малоусть-Икинска. С августа 1942 по 1947 или 1948 год он был на фронте и дослуживал в армии. Но об этом времени писать не буду. Помню только, как Николай приехал из Свердловска, где он работал в Аэрофлоте, (во время войны служил в авиации) сватать Татьяну. В форме летной, разговорчивый, бойкий, один, без родителей договариваться о свадьбе. Я училась в шестом классе.

Свадьбу сыграли. Свадьба, конечно, была бедной. Ведь только полтора года, как отменили талоны, а совхозные налоги еще не были отменены.

У них трое детей.

Юра (21 мая, 1950г.р.). Окончил Рижский институт гражданской авиации. До 1992 года работал в НПО Автоматики, которое было архи закрытым предприятием, связанным с ракетостроением, связью. У него две дочери — Ира и Лена.

Сергей (1952—1992гг). Наиболее коммуникабельный, дерзкий, любитель компаний, анекдотов — одним словом — веселый человек. Это, видимо, и подружило его с «зеленым змием». Он несколько раз лечился. И в итоге после очередного запоя в ноябре 1992 года скончался. Он закончил вначале Омское радиотехническое училище, затем заочно Киевский институт гражданской авиации. Работал в Свердловском аэропорту инженером в службе связи.

У них с Леной, женой, двое детей — Света и Женя. У них уже свои дети.

Ольга (1956г.р.) — любимая дочь и моя любимая племянница. Светлая, нежная, заботливая, внимательная. Она закончила Пермский Фармацевтический институт, и все время работает в аптеках, в основном заведующей. У них с Сергеем Бондаревым, мужем, сын Павел. Закончил УПИ по специальности новые технологии связи.

Юра и Сергей, начиная самых малых лет, жили в деревне каждое лето почти до окончания школы. Так же было и с Мишей. Любили они свободную, пусть бедную, но добрую атмосферу дедушко-бабушкиного дома.

16 ЯНВАРЯ 2011 ГОДА

Не искал, где живётся получше,

Не молился чужим парусам:

За морями телушка — полушка,

Да не весело русским глазам!

Может быть, и в живых я остался,

И беда не накрыла волной

Оттого, что упрямо хватался

За соломинку с крыши родной.

Алексей Решетов

Валентина (1938г.р. 2 октября)

Когда началась Великая Отечественная Война, Вале не было и трех лет. Судя по каким-то отрывочным эпизодам первых лет войны, мы с Валей были устроены в детский сад, который был расположен в довольно большом доме, состоящем из трех смежных комнат и маленькой кухни. Всплывает такая сцена. Перевышинская (Октябрьская) улица — я бегу за своими подружками, тащу за ручонку Валю, она плачет на крик, я ее дергаю, она еще громче кричит, я отстала от подружек. Мне шесть с половиной лет, ей три с половиной, и Таня на работе. Вообще-то она была плаксой, довольно толстенькой девочкой. Это видно на фото. Правда оно 1939 или 1940 года.

Отца провожали на Финскую войну. К счастью, он не успел побывать. На этом фотоот соседской своей подруги Раи. Своего не было или я из него выросла, ее пальто надели на Валю. Это видно на фото.

Училась она в школе хорошо, почти без троек. Но после окончания 10 классов никуда не стала поступать, пошла работать пошивочный цех артели, училась на швею. В это время, то есть в 1956—57 годах, все еще работал цех по изготовлению перламутровых пуговиц из раковин, которые летом и ранней осенью вылавливали в реках Ик и Ай. В войну это делали ребятишки. Мы не выходили из воды. Для цехасырье, для нас еда, полноценный белок. Так вот Валя, будучи учаницей в артельной швейной мастерской, естественно участвовала в ловле ракушек, простыла и получила хронический бронхит, перешедший в астму. Астма, которая уже развивалась по своим аллергическим законам. Болела она много лет с обострениями осенью и весной, не спала на пуховых подушках. На пух была аллергия. Мама часто сетовала, что я не посодействовала освобождению Вали от этой работы в осенней воде. Я тогда работала в Районном Комитете ВЛКСМ заведующим школьным отделом. Но я ни тогда, никогда потом в жизни не могла воспользоваться своим маленьким или большим влиянием, чтобы что-то получить для себя или родных. Совесть не позволяла.

В 1957 году Валя вышла замуж за Виктора Терентьева. Он был моим одноклассником до 7-го класса. Отслужил в армии и после службы сразу женился. Семья у Терентьевых-Киселевых сложной, раскулаченной. Им принадлежал самый большой двухэтажный дом на Почтовой улице. Потом в нем много лет была почта-телефон-телеграф. Но когда Валя вышла замуж, они жили в маленькой избе, на том же месте, где сейчас дом, причем расширенный вдвое с помощью отца. С ним в этой избе лежала уже более 15 лет парализованная бабушка Виктора.

В мае 1958 года у них родился сын Владимир. В этот год я уехала учиться в Ленинград.

Рос Володя своеобразным букой. Летом на каникулах, в отпуске, мы приезжали к родителям. Дорога на речку пролегала мимо их дома. Смотрим — идет Володя (5—6 лет) на речку и даже не смотрит на бабушкин дом — ни вперед, ни назад. Мама всегда говорила, что такой упрямый мальчишка, каких не видывала. Это упрямство осталось с ним. После окончания школы он поступил в Уфимский Медицинский Институт и все 6 лет жил у нас, то есть с 1975 по 1981 год. В этом же году мы разошлись с Узиковым. Миша и Володя спали в маленькой комнате, он на раскладушке, Миша на подростковом диванчике. После окончания института Володя получил направление в Мечетлинскую Санитарно Эпидемиологическую Станцию (СЭС), то есть в Усть-Икинск. Вначале рядовым врачем, потом много лет работает уже главным сангенинспекции в районе. Вскоре женился на очень бойкой татарочке, которая работала здесь же в СЭС. Зовут ее Рузана. У них двое детей. О трагикомедии, драме их семейной жизни можно было написать роман. Володя умер от рака прямой кишки в 2014 году.

Дети уже выросли. Саша закончил Башкирский Государственный Университет, отслужил в армии, сейчас работает в Якутии. Ярослава — Славина, закончила 2 курса Сельскохозяйственной Академии, перешла на заочное отделение по другой специальности. Саша перед армией женился, а через 2 дня молодые разошлись. Гражданский брак, когда они учились, не помог узнать характеры друг друга.

Ольга — любимая дочка Вали. Закончила тоже Пермский Фармацевтический Институт. И назвали то ее в честь Ольги старшей, Копытовой. Работать приехала опять-таки домой, в районную аптеку. Вышла замуж за Крючкова Александра, сына моего одноклассника до 7-го класса.

У них родились Алеша, 1986 года, Катя — 1991 года. К несчастью, после рождения Кати, Ольга заболела послеродовой горячкой, которая закончилась трагически — 2 февраля 1992 года Оля покончила жизнь самоубийством через повешение. Представить горе Вали, когда дочь днем в ее доме повесилась — невозможно.

Сейчас ребята выросли. Саша женился на очень хорошей доброй женщине, которая по-настоящему заменила им мать. Я вижу, как Катя к ней относится, могу подтвердить, что это искренняя глубокая любовь.

Алеша — младший сын Вали. Закончил Уфимский Сельскохозяйственный институт, агрономический факультет. Учился по направлению колхоза «Серп и Молот» когда тот был преуспевающим, крепким хозяйством. Вернулся в колхоз и работал бригадным агрономом. Еще студентом женился на Розе (башкирке) — студентке Уфимского Педогагического института, факультета иностранных языков (французский). К сожалению, ей в нашей школе часов не досталось, и она работала во вновь построенной школе в отдаленном микрорайоне села. (Так село разрослось!) Сейчас она работает в ПТУ завучем.

Алеша до последнего оставался в колхозе или сельхозкооперативе пока еще теплилась жизнь. Сейчас, прежде богатый колхоз, погиб, земли запущены, заростают кустарником, большие фермы разрушены, скота нет. А было более тысячи голов коров, не считая тысяч свиней. Сейчас Алеша работает дилером пивной компании.

У них с Розой растут две дочери — Анастасия и Ксения. Настя учится и работает в туриндустрии. Ксения в десятом классе.

Валя осталась одна 17 июля 2009 года после страшной автомобильной катострофы, где погибло сразу три человека, в том числе и Виктор. Потом через три месяца умер водитель, по вине которого и случилась авария — Иван Жильцов. Валя отделалась небольшими переломами и ушибами при такой катастрофе.

Мы, то есть я, Миша, Стеша, Егор приехали к ним в гости вечером в пятницу 16 июля, а утром 17 июля это случилось по дороге на пасеку. В их «жигуленок» на полном ходу въехала фура «Камаз».

Вот такая скудная, сухая история о моих самых близких родных.

21 ЯНВАРЯ 2011 ГОДА

В горнице моей светло.

Это от ночной звезды.

Матушка возьмет ведро,

Молча принесет воды…

Красные цветы мои

В садике завяли все.

Лодка на речной мели

Скоро догниет совсем.

Дремлет на стене моей

Ивы кружевная тень,

Завтра у меня под ней

Будет кропотливый день!

Буду поливать цветы,

Думать о своей судьбе,

Буду до ночной звезды

Лодку мастерить себе…

Николай Рубцов

Теперь о доме, как строении.

Изба наша, как говорили родители, это бывший амбар, срубленный на месте из сосен, росших здесь. Ни Таня, ни, тем более, я не помним, когда амбар переделали в избу. Таня только помнит, что печь стояла сразу вправо от дверей, окна в огород не было, как не было ни одной перегородки — одно помещение. 35—40 квадратных метров. Крыши тоже не было. Отца забрали на действительную службу где-то в 31-32-ом году. Мама с Таней жили в этой недостроенной избе. И только когда отец пришел со службы в 1933—34 годах, покрыли дом плитами. Плитами в деревне было покрыто многое. Плитняк добывали на Школьной горе. Тратуары в центре тоже были уложены такими плитами. Из плитняка в виде больших кирпичей были сделаны и изгороди на огородах. В старых домах и сейчас еще эти изгороди стоят. Плитняком у нас было покрыта и баня и двор. В детстве у всех у нас была привычка лазить на крышу бани и в солнечный день греться на плитах.

С приходом отца из армии появились и перегородки в синий цвет. Так он и простоял до слома дома где-то до конца 80-х годов двадцатого века.

Уже после войны в 40-х годах отец перекрыл крышу тесом, а в 70-х годах железом. Баню тоже перекрыли тесом.

Во дворе стояли для скота хлев, куда в зимнюю стужу загоняли овец и корову, и кур. Холодный двор был пригоден только в относительно теплое время.

До сороковых годов хлев и двор были покрыты соломой, потом тесом, а затем железом. На сеновале хранили сено. Я любила спать на сеновале, и эта привычка у меня сохранялась долго, вплоть до конца 80-х годов, когда уже не было дома и гостила у сестры Вали. Однажды во время метания сена на сеновал, я оступилась с лестницы и упала с трех метровой высоты на плиты. Счастливое падение — не на голову, а на бедро.

Во дворе (ограде) стояла амбарушка, строение над погребом. Мы летом любили спать на полу амбарушки. Вспоминаю, что мы нисколько не боялись спать вдали от взрослых, в сплошной темноте.

Еще до войны, видимо, даже до Финской, печь еренесли к стене, примыкающей к огороду. Было прорублено и окно на кухне.

Голландка (круглая печь) стояла в центре избы, как бы деля ее на две половины. В доме была одна деревянная, самодельная кровать для родителей. Мы все спали на полу. Когда отца не было дома (например, во время войны) я, Валя спали с мамой на кровати…

Как-то появилась в доме железная кровать, по-моему, кем-то из соседей по ненадобности выброшенная. Она досталась Тане. Я помню, что я спала на полу почти до окончания школы.

В прихожей стоял у окна обеденный стол, лавка, в стену вбиты гвозди для одежды, два-три самоделбных стула.

В новой (как называли вторую комнату) стоял в углу шкаф самодельный для посуды; которой практически не было. Нижнюю часть шкафа приспособили под тряпки-одежду. Рядом стоял сундук, практически пустой, кое-какая праздничная одежда в нем хранилась, полотенца еще от родительской свадьбы, скатерть, обувь на выход.

Украшали комнату три больших растения — медвежья лапа, фикус, китайская роза, цветения которой ждали с нетерпением. На окнах цветов не помню. Стены не были отштукатурены, просто белились известью. Пол из широких половиц — крашеный желтым кроном (естественный краситель на льняном масле).

В войну жучки стали объедать половицы, образовались ямки, почти на просмотр в подпол. Только в 1947 году отец полностью перестелил пол, очистил до здоровой части дерева все половицы. Снова мама покрасила кроном. На окнах появились задергушки, штор еще не было, даже маленьких.

На стенах висели фотографии родных в рамках и зеркала. К праздникам на большие рамки и зеркало вешали полотенца, на стол стелили скатерть. Во второй комнате уже в начале пятидесятых годов, а может и раньше, появился у нас круглый стол. Он мог раздвигаться в период, когда у нас были гости. Помню, ходики на перегородке. Они долго жили в доме. Радио в нашем доме появилось только после войны.

Так как все пропитание получали от домашнего хозяйства, то был большой огород — верхний и нижний. Верхний занимался картофелем, были огуречные грядки, моркови, гороха, свеклы. Много сажали подсолнуха вдоль борозд. Летом, когда подсолнух рос было ощущение множества солнышек.

Нижний огород под горкой ежегодно затапливало, и пока земля не просыхала нельзя было ничего сажать. А садили там только картофель и капусту. Земля после просохвению половодья превращалась в камень. Окучивание было мукой. Татьяна вспоминает эту работу как проклятье. Из-за высокой влажности почвы при уборке всегда было много гнилой картошки.

Всю войну эти два огорода кормили нашу семью. В хорошие годы картошки хватало, чтобы выменять что-то из одежды у эвакуированных. Таким образом в доме появилась швейная машинка — главное богатство. Хотя надо сказать, что-то сложное никто на этой машинке из нас четырех женщин шить не умел. Все равно шить платья для дочерей мама отдавала соседской девушке Марие Поспеловой, которая работала швеей в артели, а потом даже закройщицей. Правда Валя после школы пошла работать, учиться на швею в ту же артель, и машина ей пригодилась.

Воду для полива таскали из Шигили на коромысле. Два полных ведра 10—12-летняя девочка несла на коромысле в горку, и все что нужно было полить, поливала. Это была обязанность. И вообще, наполнить бочку-кадушку водой в доме — это была обязанность нас детей. Вначале Тани, потом меня, позже и Вале досталось. Правда, это было только летом, когда у родителей было много работы, а мы не учились. Колодец был в огороде у соседей. К ним за водой ходили несколько соседских домов. Колодец был как бы общим.

Полисадник вокруг дома появился где-то в конце 50-х годов. В садочке, как называли огороженную вокруг дома землю, посадили две черемухи, малину. Уже в году 1967, отец вместе с Мишей посадили елку, которую малышкой принесли из леса. Дед говорил Мише — теперь вы вместе будете расти. И я очень рада, что при перестройке дома Терентьевыми, елку сохранили и она теперь высится и видна далеко-далеко.

Дом без наличников, «как корова комолая», то есть без лица. Наличники появились в доме где-то в начале 50-х годов. Покрашенные в синий цвет с белыми накладными деталями, они сразу украсили дом, и старый дом заиграл. Тем более до этого отец обил его досками, старые толстые бревна скрылись за тесом. Дом помолодел!

Ворота тоже омолодили, закрыв их крышками. Ограду уменьшили, перестроив хлев, холодный двор. Везде был настлан пол, скот не стоял, не лежал уже на земле. Под крышкой хлева у отца было рабочее место для столярных работ. Он мог по столярному делу изготавливать многое. Всем племянникам помогал строить, перестроивать дома, изготовлял наличники и не только для их домов. Он был мастером по отбиванию кос (литовок). Многие соседи приходили по вечерам во время покоса, чтобы отбить литовку. Без этого невозможно было хорошо и легко косить траву.

Несколько слов о том, где и сколько учились родители

Отец ходил в школу одну зиму. Здание школы до революции было церковью — приходской школой с трехклассным образованием. В советское время — это первое здание вначале начальной школы, потом семилетней, потом средней.

Отец, естественно, мог как-то писать, читать, считать. Жизнь добавляла опыта. Мама вообще не училась. Научилась писать, видимо, в группах ликвидации неграмотности. Писать, читать все-таки могла, сама писала письма нам.

В кино ни отец, ни мама не ходили. Мама, принципиально говоря, что там бегают бесенята и все неправда, безбожно.

Бабушка Степанида тоже не училась, но обладала отличной памятью. У нее квартировала учительница еще церковно-приходской школы в Бобино. Видимо, учительница рассказывала историю России в домашних беседах, и бабушка знала всех царей и их родственников. Потом рассказывала своим дочерям. А Библию она знала от священника, хотя сама читать ничего не умела.

23 ЯНВАРЯ 2011 ГОДА

Никогда ни о чем не жалейте вдогонку,

Если то, что случилось, нельзя изменить.

Как записку из прошлого, грусть свою скомкав,

С этим прошлым порвите непрочную нить.

Никогда не жалейте о том, что случилось.

Иль о том, что случиться не может уже.

Лишь бы озеро вашей души не мутилось…

Андрей Дементьев

Теперь попробую восстановить отдельные эпизоды, детали из очень далекого детства, даже еще довоенного, то есть в возрасте с 4—4,5 лет начиная.

Зима 1939—40 года. Мне пятый год. Поездка к бабушке в Бобино. Едем на санях. Впереди тятя правит лошадью, мама с Валей на руках. Я сижу спиной к лошади. Ночь яркая, вся в звездах. Я громко читаю (говорю) стишок «Синее море, белый пароход. Сяду-поеду на Дальний Восток». Не знаю, меня учили этому стиху, или Таня, уже ученица, учила вслух его, и я выучила. Эта звездная ночь, езда по лесной дороге так воодушевили меня, что я стала кричать стих о море. Детский восторг перед красотой! Это помню!

Еще один эпизод довоенный.

В колхозе были ясли в летнее время для детей колхозников. Располагались они в доме у Коробкиных. Родители не работали в колхозе (как я потом уже взрослой узнала, что мама ушла работать уборщицей в школу, где отец работал завхозом). И меня в ясли не взяли. В какой-то летний день я забежала к своим подружкам в ясли в обед. Их кормили манной кашей. Дали и мне тарелку. Каша была такая вкусная, что я до сих пор помню ее вкус и всегда любила манную кашу. Скорее всего у нас дома кашу не варили. Я даже помню, где я сидела. Был длинный стол и лавки вдоль стола, где все ребятишки и сидели за обедом.

Еще один эпизод.

Помню, что молодые наши отцы играли в бабки во дворе дома дяди Никифора. Изба их стояла в Перевышинской улице (улицу так назвали по многим домам, где жили Перевышины). Двор был большой. Видимо, это было воскресенье. Собрались несколько молодых мужчин, около 30 лет, все отцы моих подружек, играть в бабки. Мы все крутились тут же. Вижу картину — отец с битком замахнулся на кон и вот-вот бросит. Больше ничего не осталось в памяти. Яркий солнечный день, много людей, бабки, радость.

24 ЯНВАРЯ 2011 ГОДА

О доблестях, о подвигах, о славе

Я забывал на горестной земле,

Когда твое лицо в простой оправе

Перед мной сияло на столе.

Но час настал, и ты ушла из дому.

Я бросил в ночь заветное кольцо.

Ты отдала свою судьбу другому,

И я забыл прекрасное лицо.

Летели дни, крутясь проклятым роем…

Вино и страсть терзали жизнь мою…

И вспомнил я тебя пред аналоем,

И звал тебя, как молодость свою…

Я звал тебя, но ты не оглянулась,

Я слезы лил, но ты не снизошла.

Ты в синий плащ печально завернулась,

В сырую ночь ты из дому ушла.

Не знаю, где приют твоей гордыне

Ты, милая, ты, нежная, нашла…

Я крепко сплю, мне снится плащ твой синий,

В котором ты в сырую ночь ушла…

Уж не мечтать о нежности, о славе,

Все миновалось, молодость прошла!

Твое лицо в его простой оправе

Своей рукой убрал я со стола.

Александр Блок

Когда началась Отечественная война, мне было 5 лет и 9 месяцев, Тане — 11 лет 5 месяцев, Вале 2 года 9 месяцев. Не помню ни объявления войны, ни проводов отцов. Всегда помнила, что дядя Ваня прощался с только что родившимся сыном — Юрой. Маленький, красненький комочек лежал раскрытый на кровати в доме у мамоньки и дяди Вани. В этот же день увезли с другими мужчинами на войну. Оказалось, что память моя ошиблась. Да, я помнила малюсенького ребеночка, когда его принесли из роддома.

Дядю Ваню взяли на фронт 1 сентября 1941 года. Юра родился 22 августа. Поэтому дядя Ваня мог видеть сына уже дома. И моя память на ошиблась — Юру принесли из роддома до ухода дяди Вани на фронт. И эта картинка о красном комочке на кровати и сгрудившихся вокруг людях, в том числе и дяди Вани — правда. Тетя Зоя на руках с Юрой провожали отца на фронт.

Это подтвердил и сам Юра в дни 70-летия рождения. Это он помнит по воспоминаниям своей мамы Зои и других женщин села.

Всех мужчин тогда увезли, а дядя Ваня погиб в 1942 году. Юра выжил, так как мамонька уже не работала в колхозе и могла няньчить последнего внука.

Тетя Зоя, мать Юры, красивая женщина, молодая, как и многие другие женщины работала с утра до вечера в колхозе. И, как вспоминает Таня, одно время работала кладовщицей в колхозе, и, естественно, с едой у них было полегче, чем в других наших семьях. Особенно в семье дяди Никифора и тетки Василисы, где было пятеро детей. Двое из них с 1938 и 1940 года рождения — Шурка и Валя.

В школу я пошла в 1943 году.

До этого нас с Валей водили в детский садик. Зимой возили на санках, а летом мы бегали сами. Врезался в память один случай. Зима, холод. Мама везет нас в санках обратно домой. Мы опоздали, детей уже покормили, нас не взяли из-за опоздания. Дома, кроме картошки и сураюшеного хлеба, нет ничего. Видимо, это особенно заботило маму — чем кормить двух несмышленышей целый день, и в раздражении покрикивала на нас.

Не менее яркая картинка. Отца взяли на фронт, но какое-то время солдат использовали на строительстве Моторного завода в Уфе. Зима 1941—42 года по всей стране была очень суровой. В декабре 1941 года при рытье котлована кусок мерзлой земли обрушился на ногу отца и практически у основания сломал ее.

Какое-то время, видимо, первый месяц он лежал в гипсе в каком-то военном госпитале. Зимой уже 1942 года мама поехала за ним в Уфу, чтобы забрать его домой. Привезла. Помню — смотрю в замерзшее окно и вижу, к дому подъезжают сани. Мама правит лошадью, отец, закутанный в тряпки, на голове платок лежит в санях. Правая нога от основания и ниже колена в гипсе. Этот гипс не снимали еще несколько месяцев. По воспоминаниям Тани, отец страшно мучился, так как под гипсом завелись вши. Мыться в баню — целая история. Помню, уже в теплое время мы с Валей оставались с ним. Он ведь и в туалет не мог ходить, когда был в гипсе, и посуду под него подкладывала я.

Когда сняли гипс через несколько месяцев, оказалось нога стала меньше на 7—8 сантиметров. Он долго ходил на костылях, потом с палочкой. В конце 1942 года его забрали на тот же Уфимский Моторный завод в военизированную охрану. И пришел он домой только в 1946 году.

Уже взрослой, зная, что творилось в первый год войны на дорогах, представить, как маме удалось лежачего погрузить в какой-то вагон от Уфы до станции Сулея, выгрузить, найти лошадь и 130 километров ехать от станции до Усть-Икинска.

Мама и отец как-то не вспоминали об этом, а мы не догадывались их спросить. Крестьяне, кем были родители по духу, не привыклирассуждать о таких событиях в их жизни. Прошло — и слава Богу. Заботу составляли ежедневные дела — свои и детей, а потом и внуков.

25 ЯНВАРЯ 2011 ГОДА

Похоронят, зароют глубоко,

Бедный холмик травой порастет,

И услышим: далёко, высоко

На земле где-то дождик идет.

Ни о чем уж мы больше не спросим,

Пробудясь от ленивого сна.

Знаем: если не громко — там осень,

Если бурно — там, значит, весна.

Хорошо, что в дремотные звуки

Не вступают восторг и тоска,

Что от муки любви и разлуки

Упасла гробовая доска.

Торопиться не надо, уютно;

Здесь, пожалуй, надумаем мы,

Что под жизнью беспутной и путной

Разумели людские умы.

Александр Блок

Теперь дальше по годам военного времени

«…хоть память покрыта такими большими снегами…» что-то все-таки всплывает. Правда порой понять не могу, почему именно тот или иной случай остался в моей памяти. Видимо, эмоции оставляют следы лучше, чем разум.

В школу я пошла в 1943 году, почти восьми лет без одного месяца. Детский сад своим выпускникам подарил по одной тетрадке и карандашу. Тетрадь забрала Таня. В войну был страшный дефицит со всеми письменными принадлежностями — тетрадей с белой бумагой практически не было, писали в многочисленных брощюрах между строчек (их печаталось в войну довольно много пропагандистского характера). Ручки делали из палочек, к ним привязывали перья. Перья — особая радость, если удавалось их купить или выменять. Чернила делали из сажи и свекольного сока. Поэтому они быстро выцветали.

В первом классе мы долго писали карандашом, так какперьев и чернил не было. В первом классе почему-то у нас сменилось три учительницы. Помню Матрену Сергеевну (это двоюродная сестра отца по материнской линии), Анастасию Дмитриевну (это Виктора Терентьева тетя), и еще одна, но ее я не помню. Первых классов 1943 года было 4, в каждом больше 30 человек. Вот сколько было детей довоенного времени! 10 классов заканчивали всего 20 человек. Это были дети практически со всего района: Малоусть-Икинск, Бобино, Ока, Алегазово, Абдулино, Муслюмово, Сабанаково, и, конечно, Больше Усть-Икинск. С первого «А» класса вместе мы учились 3 человека. Из других первых классов — 5 человек. Остальные из других населенных пунктов района. Во время войны в школе было несколько человек учителей из числа эвакуированных. По детскому впечатлению они очень даже внешне отличались от деревенских учителей.

Смутно вспоминается, как впервые вручали «золотую медаль» одной девушке, окончившей 10 классов уже в нашей школе. Она была из Ленинграда. Вручение проходило в коридоре первого здания школы. Это был одновременно спортзал, актовый зал, где всех собирали, если проходило что-то торжественное, как комсомольское собрание, пионерские сборы. Из школьных лет военного времени вспоминается такой случай, доставивший неописуемую радость. Мама как-то стала искать в подполе на завалинке упавшую какую-то штучку (у обеденного стола, под окном для кошки в полу был оставлен лаз в подпол), и нашла, как какой-тоцарский клад — несколько цветных карандашей, уроненных Татьяной еще в довоенное время. Радости было! Я ведь даже не видела цветных карандашей до этого момента. А тут такое богатство! Вместе с карандашами были найдены и фабричные игрушки, или их части. Радости было!

Помню как-то в классе четвертом я потеряла чужой простой карандаш. Сколько было переживаний — как сказать то об этом хозяйке карандаша, что она подумает — уж не присвоила ли я этот карандаш и так далее. Помню, где сидела Зиля, (так звали хозяйку, мы с ней дружим до сих пор), где и как я стояла около ее парты. Помню, что она не очень огорчилась. Наверное потому, что отец ее был главным лесничим района и мог дать дочери другой карандаш.

В пионеры принимали в третьем классе. Я этого не помню. Но хорошо помню, что однажды меня не допустили на дружинный сбор, потому что у меня не было галстука. Мама принципиально или по какой-то другой причине не дала мне галстук из куска красной материи, а купить тем более не покупали готовый красный галстук с красивым зажимом. И я ходила вокруг школы (тот же коридор — актовый зал), где выстроилась дружина, а меня не допустили. Жесткие были времена по соблюдению всяких форм! Наверное, были и другие случаи, но запомнился этот по своей нелепой жесткости по отношению к ребенку.

26 ЯНВАРЯ 2011 ГОДА

Беда тебе и мне беда,

И боль твоя, моя.

И будет так оно всегда.

Пока жива земля.

Когда уйду я, не дыша,

В далёкие края,

То с телом не уйдёт душа.

Моя душа твоя.

Ей над тобою век парить,

Все горести деля.

Всем бытиём тебя любить,

Моя любовь твоя.

Не надо смерть винить,

Она не виновата,

Она за счастье жить.

Пустячная расплата

Г. Прозорова

Из окон первого и второго здания школы во время всей войны были видны слова, написанные на стене клуба — «Наше дело правое, враг будет разбит, Победа будет за нами!» Даже сейчас эти слова действуют магической силой. А тогда, по-моему, не могли не действовать на всех, если даже детская душа откликалась верой. Хотя что-то и не понималось.

Я уже писала, что радио в доме во время войны не было. Хотя, когда оно появилось, не выключалось с утра до вечера. Помню, как однажды московское радио объявило анонс о концерте Лемешева, а в этот час радиоузел переходил на включение башкирского. Я побежала на радиоузел и упрашивала Николая Булатова, чтобы он не выключал Москву, концерт великого певца. Он сказал, что это нельзя сделать и включил Уфу.

Еще один случай с радио. Сижу, делаю уроки, по радио звучит музыка — вальс из балета «Щелкунчик». Такое состояние души! Думаю — вот все умрут, и я тоже, а эта музыка будет жить и все будет хорошо. Это чувство восторга от гармонии музыки запомнилось четко, хотя медведь на ухо мое точно наступил.

Радио 5 марта 1953 года объявило о смерти Сталина. Я тоже сидела за уроками — заплакала. Мама, увидев это, сказала: «Плачешь по нему, а когда я умру — не будешь». Мне тогда нечего было сказать. Много позже я поняла, что за этим стояла вся ее нелегкая жизнь.

28 ЯНВАРЯ 2011 ГОДА

Светолюбивы женщины. Они

Не могут пыль на стеклах окон видеть,

Им докучают пасмурные дни,

Их черным словом так легко обидеть.

И светоносны женщины. Нельзя

Представить даже, что за темень будет —

Исчезни вдруг их ясные глаза

И маленькие матовые груди.

Алексей Решетов

Про игры и забавы — во что мы играли в детстве

Всякие игры, особенно деревенских детей, это передача традиций, навыков от предыдущих поколений. Местом игр детей с нашей Перевышинской улицы и в целом Октябрьской был Угор возле нашего дома и двух других домов — Поспеловых и Булатовых (Марфы, Федора, Ивана и Марии). Днем мы играли, а вечерами собирались для частушек и топотушек взрослые (14—18 лет) парни и девчата. Играл им гармонист Алексей Жильцов, почему-то не забранный на войну. Говорят, что у него был туберкулез. А играл он здорово, каждый вечер, когда уже весь скот загнан, в работе наступал перерыв, передышка. Он выходил из дома растягивал гармонь и шел по улице, играя веселые частушки. Постепенно к нему присоединялась молодеж и запевала. Пройдя таким образом всю улицу, приходили на площадку Угора и начиналась вечерка-частушки, пляски, до первых петухов.

Мы мелюзга, конечно, в начале вечера еще крутились здесь, а потом уходили по домам спать. Наши же игры были днем, когда мы тоже выполняли все домашние дела, наказанные нам матерями.

Летом играли в «черту» — классики. Самая азартная игра была — «шаровки». Вбивался кол, на него насаживалась «муха». Каждый играющий имел биту — шаровку. По какой-нибудь считалке выбирался дежурный, остальные били шаровками по этому колу с мухой. Цель — сбить муху как можно дальше, чтобы сбивавший мог добежать до своей шаровки и при удаче даже вернуться обратно. Если дежурный успевал раньше поставить муху на место, чем сбивший добежал, то дежурить у кола придется ему. И так до тех пор, пока не надоест всем играть.

Были и другие игры. Например «ножик». Тут нужен был глазомер, ловкость и так далее, чтобы отрезать как можно больше земли в очерченном кругу.

Куклы делали сами из какого-нибудь тряпья. Строили какие-то комнаты из табуреток, в каких-то углах двора нахдили осколки посуды из фарфора. Это было целое богатство.

Помню один случай. Лето. Мы играли во дворе этими осколками, а еду на них изображают стручки белены, очень ядовитого растения, которое во множестве росло в разных уголках двора. Приходит мама и не объясняя начинает нас стегать. Только потом сказала, что если мы возьмем эту еду в рот — умрем. И помню, больше мы никогда белину не рвали. Есть поговорка — «что ты, баба, белины объелась?». То есть с ума сошла. Главное летнее развлечение была река. Купались как только становилось тепло, и уходили из реки гораздо позже той поговорки, относящейся к августу «Гусь в воду насрал» — купаться уже явно нельзя.

В войну купание было еще связано с ловлей ракушек. Собирали, например, ведро. Разжигали костер в углублении берега, на палку вешали ведро с ракушками. Когда они раскрывались, освобождали, делили — ракушки отдельно, мясо отдельно. Ракушки сдавали в артель на пуговицы. Мясо — домой. Мама рубила его, поджаривала, положив чуть-чуть сметаны. Это была самая сытная и вкусная еда летом, тем более, что совсем в ту пору не было белков.

Лето еще и леса полные ягод и грибов. Вся ребетня паслась в лесах. Так как сахара не видали до конца сороковых годов, но клубнику сушили и зимой, в самые важные праздники, в том числе и религиозные, из сбереженной муки мама стряпала шанги из сушеной клубники.

Потом уже после войны стало появляться повидло в больших бочках, и в клубнику стали добавлять повидло. До сих пор я не знаю более вкусной выпечки, как ягодные шанги. Во сне, когда хочу есть, я ем их и никогда не наемся таких шанег.

В огороде много разрослось кустов паслена. Мы делали набеги на огород и обирали паслен, съедая его тут же. Какое там мытье ягод! Порой ягоды даже были с землей. Все шло, ведь желудок был пуст. Крапива тоже шла в дело. Как только она появлялась, срывали ее, рубили в деревянном корытце. Мама обваливала эту массу в муке в форме лепешек и пекла. Вот и хлеб! Я такие лепешки любила больше, чем из лебеды или тертой картошки. Зимой главной пищей была картошка и капуста. Капусты квасили целую бочку, выносили на мороз, когда нужно рубили сечкой и ели с картошкой.

Не помню в каком военном году, сорок втором или третьем, давали яичный порошок из американских поставок. Они дошли даже до деревни.

31 ЯНВАРЯ 2011 ГОДА

Ты слышишь, мама, я пришёл,

Твой милый мальчик, твой Алёша.

Нигде я, мама, не нашёл

Таких людей, как ты, хороших.

Руками жёлтыми всплесни:

Какое солнце над востоком!

Не бойся, мама, мы одни

На этом кладбище жестоком.

Алексей Решетов

Новый год мы ребятишки устраивали сами себе. Как? Летом собирали землянику и грибы в сосновом бору (называли просто сосняк), подбирали красивую елочку, примечали место. Перед Новым Годом шли 3—4 человека девченок 8—9 лет в лес, пробираясьпо сугробам к этой елочке… Срубали сами и тащили домой. Можно себе представить такое положение теперь. Дети, девочки, одни в зимнем лесу с топором! А в декабре мы делали игрушки на елочку. Бралась какая-то бумага из тех же брощюр, старых книг, разрезалась на полоски, склеивалась вареной картошкой и получалась цепь. Красок, естественно, не было. Вырезались какие-то фигурки зверюшек. Конечно, елка была серой, но все равно это был Новый Год! Елку всегда устанавливали в доме тетки Василисы. Комнаты в их избе были больше, чем у других. Тетка Василиса, главное, была доброжелательной к детям, не гнала нас. Мы приносили по кусочку хлеба, варился чугун картошки, блюдо капусты нарубалось мерзлой. Садились всей гурьбой за стол. Их семья пять человек, нас 4—5 человек подружек. Наигравшись вокруг елки, оставались все ночевать на палатях печи на своей одежонке.

А весной, когда во множестве расцветали подснежники, столько их было на солнышке в бору, в посадках — сине-белые, желтые. Это была целая церемония в какое-то воскресенье. Накануне бегали, чтобы разведать — расцвели ли подснежники. Чаще всего ходили за цветами к праздникам, особенно к пасхе, если она была в теплое время весны. Летом местом походов за цветами были луга за рекой.

Тогда еще практически там не было домов, кроме десятка по Курортной улице. Там же была заготовительная контора, где летом от ребятишек принимали грибы на засолку. Их собирали в больших бочках, тщательно отбирали, чтобы они были вымыты. Вот мы утром, уйдя за груздями, приносили ведра на речку и, перейдя по бичевке на другой берег, несли их в заготконтору. Получали какие-то копейки, все шло в семейную копилку. А луга были заливные. Там росли не только множество разных цветов — незабудки, часики, ромашки и другие, на лугу за уремой росло еще много разных съедобных трав — кислица, щавель, пиканы. Их тоже собирали, отваривали, подсаливали и ели.

В уреме по берегам Ая росло много черемухи. В урожайные годы черемухи собирали ведрами, сушили, зимой мололи. Из черемуховой муки пекли лепешки, шанги. Было вкусно!

Особенно любили ходить в урему с бабушкой, когда она приходила к нам в гости из Бобино. Она была высокая, могла достать высоко любую ветку черемухи или калины. А калина вообще была любимая ягода после клубники. Ее вымораживали, чтобы прошла гореч, парили в руской печке. Пахла она после такой обработки очень вкусно! Даже на улице было слышно и понятно, что в доме парят калину.

Сейчас я понимаю, что летняя витаминная пора во многом укрепляла здоровье детей. Не хватало белков. Дело в том, что налоги натуральные на все виды сельхозпродуктов каждого дома-хозяина были большие: молоко, яйцо, мясо, шкуры овец. Был и денежный налог, займы.

Все лето, подоив корову, мама или Таня, а чаще всего я несла ведро с молоком на приемный пункт молокозавода. Приемщица записывала в зачетную книжку сколько принесла. Тут же работал большой сепаратор. Половинуот количества цельного молока давали обрата, то есть обезжиренного молока. Например, 4 литра цельного — 2 обрата.

Коровы давали мало молока. Были беспородные. Нас выручала коза — Манька. Еще козленочком нам дала ее тетка парасковья — соседка. Коза была очень веселая, озорная, в табуне не ходила. Потом у нее появился козлик Васька. Лето он повесилился, а потом его зарезали зимой. Был еще в хозяйстве пес Угадай. Бесхвостый, — спал в траве на лугу, косилкой отрезало ему хвост. Не помню, как он изчез из дома, но горе было большое.

Еще один случай из летних игр запомнился. Мы любили делать катушки на речке. Что это значит? Набирали ил со дна, намазывали с берега немного крутого катушку и съезжали в воду. Никаких, естественно, купальников или трусиков не было. Просто были нижние рубашонки, в них и купались. И вот в один из жарких дней, прибежали на речку, сбросили верхнюю одежонку и на катушку. Я, конечно, оказалась первой. Покатилась и — ох! — крик! Мальчишки натыкали в ил осколки стекла. Ягодица моя была распорота глубоко. Я погоревала немного и продолжила купаться., и даже потом не сказала маме, боясь, что еще добавит. Так. Как говорят, на собаке зажила рана, а шрам до сих пор остался.

Еще одна забава. Но это уже после войны.

Освободившиеся маленькие фанерные одноместные самолеты ПО-2 были превращены в почтовые. Так как село наше далеко расположилось от железнодорожной станции, то почту привозили к нам самолетом. Как только мы ребятишки видели кружащий самолет над селом, мы бросались бежать на аэродром. А это был тот же луг. Пока самолет садился, пока разгружался и загружался, мы успевали добежать до самолета и увидеть его и летчика вблизи. И это продолжалось каждый раз. Иногда мы не успевали. Это зависело от того, с какого места мы стартовали. Если с речки, то успевали, так как просто надо было перебежать на другой берег реки, и по Курортной улице бежать к лугу и к самолету.

Этот азарт — добежать первым, увидеть хотя бы минуту летающую машину и загадочного человека — летчика, была непередаваемая детская радость.

1 ФЕВРАЛЯ 2011 ГОДА

Вот что мы поняли крепко, как пожили:

годы — не ноша, пока молодой.

Юные годы — как ведра порожние,

старые годы — как ведра с водой.

Верно, что все на одну мы колодочку сшиты…

Но верно и это стократ:

молодость мчится с пустыми к колодечку,

с полными старость плетется назад.

Еле плетется, обутая в катанки…

Вылить бы воду — и с плеч бы гора!

Но невозможно убавить и капельки,

капельки даже одной из ведра!

И попросить: «Помогите, ровесники!» —

тоже нельзя ей, согбенно-седой:

каждый свои поднимает по лесенке

личные,

полные

ведра с водой…

С. Викулов

В памяти не осталось четкой последовательности событий. Вырываются из памяти лишь мелкие. Именно они остались в ней, а более значимые события не остались.

Например, День Победы. Окончание войны помню только по одному эпизоду. Лето. Тепло. Я стою в окне в полный рост. Значит я была маленького роста, так как окна в избе были небольшие. По дороге со стороны Шигили идет солдат с котомкой за спиной. Это был Иван Перевышин, отец подружки Нюрки. Я тоскливо думала — вот у Нюрки отец пришел, а мой тятя не приходит. Эта семья, то есть дети, очень своеобразные были. Это я сейчас так думаю. Жили они в избе в одну комнату. Старшая сестра была ровесница Тани, Нюрка (ее так звали в отличие от Нюрочки, ее двоюродной сестры) и брат Виктор. Виктор переболел детским церобральным параличом, плохо, практически непонятно как, говорил, левая сторона была парализована. Он с трудом, волоча ногу, ходил. Его все дразнили, он злился и длинным кнутом стегал обидчиков, если достигал их. Мы его боялись и близко не подходили. А Нюрка была отчаянной девченкой, слабо училась, но никого не боялась. Жили они бедно до возвращения отца. У Нюрки не было часто обуви. И она даже зимой от дома до дома часто бегала босиком.

А вообще, вспоминая свою улицу, жителей ее того времени, можно сказать о великой терпеливости народа к бедствиям, трагедиям, но не потерявшим лучшие душевные качества.

С войны пришло 4—5 человек с нашей улицы. Отцы 5—6 моих подружек не вернулись. Их матери, совсем еще молодые 28—32 летние остались вдовами и продолжали тянуть лямку тяжелейшей работы в колхозе и растить детей. А детей было не по одному, а как минимум трое, четверо.

В памяти случай, который не дает покоя до сих пор. Это было в войну. В селе было много эвакуированных. Естественно, у них не было подсобного хозяйства, жили они на карточки, голодали больше нас. Перед глазами такая картина. Теплое весеннее утро. Мы все сидим за столом. Мама к пасхе приготовила вкусное, что можно было сделать — творожная паска, крашенные яйца, шанешки. И вот в эту благодать входит старая исхудавшая еврейка, просит милостыню. А мама ей говорит: «Бог подаст!» Старушка от бессилия сидела на пороге и еле-еле поднялась. В христианской маминой голове застряла одна, видимо, мысль — евреи убили Христа и в день его воскрешения подать милостину еврейке — большой грех. Уже взрослой, учась в Ленинграде, где-то в 1959 году мы с мамой, как всегда, заспорили на религиозные темы. До меня дошло, что она не знает, что Иисус был евреем. И когда я ей это сказала, она чуть дар речи не потеряла. Для нее это было неприятным, неприемлимым открытием. Мне показалось, что она так и не поверила в этот факт. И чем старше она становилась, тем религиознее была.

Храма в деревне не было, он был переделан в клуб. В церковь ходили за 30 километров в другой район, или за 100 километров в Красноуфимск.

Однажды, где-то в 1947 году летом бабушка Степанида взяла нас девченок в церковь в селе Ярославка. Надо было пройти приблизительно тридцать километров пешком. Была какая-то праздничная служба. В церкви было очень красиво. Она никогда не закрывалась, была деревянной. Помню, впечатление, которое произвело на меня причастие. Я несколько дней после этого думала — я не буду больше грешить, буду слушать родителей, не буду врать, хулиганить. И вот я думаю, что если это влияние было бы ежедневным, то не знаю, была ли я такой упорной атеисткой.

2 ФЕВРАЛЯ 2011 ГОДА

Дай Бог, чтоб в гонке за насущным хлебом

Мы не гасили в наших душах свет,

Не забывали любоваться небом..

А остальное — суета сует..

Пусть солнце дарит всем свой теплый лучик,

Чтобы любовью каждый был согрет,

И мир, вдруг, станет и добрей, и лучше..

А остальное — суета сует..

Пусть жизнь отмерит счастья полной чашей,

Пусть на любой вопрос придет ответ.

Живите долго, улыбайтесь чаще!

А остальное — суета сует..

Лариса Миллер

Случай, произошедший где-то в 1946—47 году весной в бурное таяние снега и затопленных лугов и Шигили. До сих пор в снах в снах в той или иной вариации этот сон повторяется.

Видимо это было в весенние каникулы. Мама послала меня в магазин за пуговицами. Я ушла из дома, когда Шигиля у моста шла под ним. Я спокойно перешла мост и пошла в магазин. Ходила долго, под вечер возвращаюсь и вижу, что бурный поток, не пробив себе дорогу под мостом, рванулся рядом в бок, через дорогу. Как перейти? Для взрослых перекинута тоненькая жердочка с моста до огорода, по ней переходят люди. Решилась и я.

Дошагнула до середины, поскользнулась и упала на спину в бурный ледяной поток. Успела ухватиться за жердочку, она не держит и уже хочет оторваться вместе со мной. Я не могу встать, сапожки скользят по льду. На берегу стоит какой-то парень и хохочет. Женщины на другой стороне кричат ему — держи жердь! До него дошло, придавил ногой жердь, мне удалось встать. Я вымокла с головы до пяток. Даже в таком виде не решилась переходить на домашнюю сторону, а пошла домой к однокласснице. Они жили рядом с Шигилей, напротив почты.

Хорошо, что дома были мать и подружка Зоя. Все с меня сняли, и я легла на печь. Подсохнув, я перешло в другой дом, уже к нашим семейным друзьям и решила там переночевать. Дома, недождавшись меня, послали Таню за мной. Поздно вечером она нашла меня и повела домой, опять через эту Шигилю, но в другом месте — около Терентьевых было перекинуто толстое бревно через бурную горную речушку.

Со страхом я вслед за Таней перешла этот страшный поток.

Так мне и снится, что я никак не перейду эту страшную Шигилю. Много, много раз снилось. И только однажды мне приснилось, что я перелетела ее. Было так легко и радостно во сне. Как будто я избавилась от этого подсознательного страха перехода через бурный поток.

Я не помню, когда мама ушла с работы уборщицей в школе и стала работать конюхом в лесничестве, а чуть позднее — лесником.

В памяти яркая ночная картинка — лицо мамы в замерзшем окне и стук на всю деревню (улицу). Она поздно вернулась из леса, где шла рубка, и не может попасть в дом. Стук в двери сеней не разбудил нас, даже Таню. Она тоже заснула крепко и не услышала, когда мама вернулась.

Целый день в лесу в очень нетеплой одежде, на скудной еде, а тут еще не может попасть в теплый дом. Электрический свет, правда в доме был всегда, даже в войну. Еще до войны была построена ГЭС на Ике, ее в деревне называли Икстрой. Ее энергией обеспечивалось несколько деревень в округе.

Во почему я вижу, как сейчас, разгневанное лицо мамы в освещенном окне. Тане, конечно, попало, что она заснула.

Лесником мама работала года два-три еще после войны, когда даже тятя пришел со службы. Потом, конечно, работали уже мужчины.

Долго, пожалуй, до конца 70-х годов, нужно было что-то наработать в лесничестве, чтобы получить делянку для покоса и дров. Сколько помню, много лет отец ходил на прополку и посадку сосенок. За лесами всегда ухаживали. Не дай бог, чтобы после рубки оставлять сучья в лесу. Все убиралось и зимой сжигалось. Лесники всегда знали, кто и сколько срубил леса на дрова.

Зимой заготовляли, весной-летом распиливали на поленья, чтобы за лето высыхали.

Однажды мы с отцом распиливали дрова, вдруг пила сорвалась и чуть не отпилила мне указательный палец левой руки. Шрам остался до сих пор.

4 ФЕВРАЛЯ 2011 ГОДА

Но моя родимая землица

Надо мной удерживает власть,

Память возвращается, как птица,

В то гнездо, в котором родилась,

И вокруг любви непобедимой

К селам, к соснам, к ягодам Руси

Жизнь моя вращается незримо,

Как Земля вокруг своей оси!

Николай Рубцов

Кстати сказать, дрова для печей в школе заготовляли тоже ученики, конечно взрослые. А печек было много — в каждом классе в четырех зданиях. Во дворе школы были огромные штабеля березовых дров. Их, конечно, не сушили, как это было дома.

Мама, когда была уборщицей в первом здании школы, должна была вымыть 3 больших класса, коридор, вытопить 4—5 печек, то есть напилить и исколоть достаточно дров. А осенью и весной, когда грязь на улице, сколько приносилось этой грязи учениками!

Часы для определения начала и конца уроков были в первом здании. Дежурная уборщица бежала с колокольчиком от здания к зданию. Звонок собирал ребят и с улицы. По тому как я помню, он был очень звучный.

Когда мы закончили 10 классов, то, чтобы заработать 25 рублей на выпускной вечер, нужно было спилить, распилить на определенного размера березы по шесть кубометров на человека. Нас в классе было 20 человек, из них 9 парней. Парни выполнили норму за один день и ушли. Мы девченки остались в лесу за шесть километров от деревни. Из этого следует, что дружного класса, собранного из многих сел, у нас не было. Когда я вспоминала об этом в присутствии одноклассников-парней много позже, то они стеснялись этого, хотя никто из них сам не вспоминал.

Только Максим Лукманов на одной редкой встрече, будучи студентом, со стыдом признался, как подло парни поступили.

Ну а мы девчата выполнили свою норму на следующий день, конечно, не кланялись ребятам.

Деревенская жизнь с малых лет приучала нас к труду, порой непосильному по возрасту. Трудовые обязанности были по дому, особенно в войну. Все были озабочены добыванием какой-то еды. Я уже об этом писала. Уже с третьего-четвертого класса наспривлекали на колхозные работы — собрать колоски, осенью на копку картошки, прополку овощей.

Мама нас с Валей брала на покос, чтобы ей не было тоскливо. В войну боялись дезертиров, якобы они прятались в лесах недалеко от населенных пунктов. Потом уже в классе третьем-четвертом у меня были маленькие грабли, чтобы подгребать сено к стогу или к копне. А с девятого-десятого класса я уже умела косить. Мама нас всех сенокосным работам научила, в том числе стоять на копне или стоге утаптывать сено.

Скорее всего в конце войны или вскоре после войны, мы с Валей заболели какой-то страшной кожной болезнью на головах в волосяной части. У Вали эта огромная, постоянно возникающая короста была на теменной части, у меня на левой стороне. В больнице врачей дерматологов не было, давали какую-то мазь, но ничего не помогало. Нас не брали в детский сад, значит это было летом в 1942—43 годах. Кто-то маме посоветовал, что нужно смазывать болячки теплой мышинной кровью. Помню, как ловили мышек, тут же мама их убивала, разрязала и мазала нам больные места на голове. Волос уже не было и боялись, что они вообще не вырастут, так глубоко было поражена кожа. У меня даже углубление на голове было долго.

Но главное и что удивительно — кровь мышей действительно помогла. Все постепенно затянулось и волосы восстановились.

Бабушка же называла эту болезнь — мышьяком.

7 ФЕВРАЛЯ 2011 ГОДА

Не позволяй душе лениться!

Чтоб в ступе воду не толочь,

Душа обязана трудиться

И день и ночь, и день и ночь!

Гони ее от дома к дому,

Тащи с этапа на этап,

По пустырю, по бурелому

Через сугроб, через ухаб!

Не разрешай ей спать в постели

При свете утренней звезды,

Держи лентяйку в черном теле

И не снимай с нее узды!

Коль дать ей вздумаешь поблажку,

Освобождая от работ,

Она последнюю рубашку

С тебя без жалости сорвет.

А ты хватай ее за плечи,

Учи и мучай дотемна,

Чтоб жить с тобой по-человечьи

Училась заново она.

Она рабыня и царица,

Она работница и дочь,

Она обязана трудиться

И день и ночь, и день и ночь!

Николай Заболоцкий

Добавляю к быту в деревенской избе. Сколько помню, когда корова телилась, а это почему-то чаще всего было ночью, теленка мама приносила в избу. Утром мы все смотрели, как мама пыталась напоить его из ведра, подсовывая ему в рот свой палец. Теленок думал, что это сосок его мамы-коровы и начинал с пальцев пить молозиво. Так называлось молоко первые два-три дня после отела. Естественно, теленок не мог выпить все, в сыром виде и мы не хотели пить молоко. Мама варила его и получалось такое варево, напоминающее омлет, такое густое было первичное молоко.

Через два-три дня наконец можно было пить молоко. За два месяца, пока корову не доили до отела, я так соскучивалась по молоку, что не могла дождаться. Так уж я любила молоко, что не могла без него есть даже суп — заливала его молоком. Конечно, это было только с натуральным, а не с пастеризованным молоком от одной своей коровы. Такая же привычка была и у Миши. Привыкнув к натуральному молоку в летние месяцы у бабушки, не хотел пить городское молоко. Еле-еле привыкал к кефиру из молочных продуктов.

В войну, когда не было теплого хлева, в избу на несколько дней приносили и ягнят. Хорошо было, если теленок и ягнята рождались в разное время. Теленка привязывали на кухне. А кухню в деревне называли середа, так как по классической планировке избы кухня-середа разделяла избу на две половины — горницу и просто избу, где и проходила вся жизнь семьи. Горница предназначалась для праздничных и выходных дней, для приема гостей. Мы называли ее новой избой. Почему — не знаю. Видимо это связано с тем, что эту комнату выгородили позже, и там было сосредоточено все, что в какой-то мере украшало комнату: шкаф, стол, столик, кровать, крупные цветы, зеркало, рамки с фото, божница с иконами.

Летом мы в основном бегали босиком. И только когда мама нас брала на покос, то обували маленькие лапти. Обувь эта невероятно была легкой и удобной: не жарко, ноги не поранишь на стерне.

Только один раз я помню, пошла в лаптях в школу в весеннюю распутицу. Ноги сразу же промокли. По дороге, на Ростанях встретила маму. Она вернула меня домой и не отпустила в школу в лаптях. Она считала, что в школу в лаптях ходить стыдно и заставила меня одеть какую-то кожанную обувь, пусть большую, но кожанную. Зимой у нас всегда были валенки. В деревне было несколько мастеров, которые валяли катанки. И каждые два-три года они обновлялись, так как ноги у нас девочек росли.

Уже после войны, когда появились галоши, кроме катанок-валенок делали вторую пару — чесанки. Они отличались от катанок более тщательной обработкой и шерсти, и технологии катания. Стенки были тонкие, подгонялись под размер галош. Их носили по праздникам и в сырую погоду. После войны стало возможно иметь и хромовые сапоги. Их шил мастер-сапожник Иван Кустиков. Иметь такие сапожки было мечтой, хотя они были по форме, как мужские, только маленького размера. Где-то в конце сороковых, в начале пятидесятых появились баретки. Это обувь из ткани. Баретки были беленькие или синие, как нынешние кеды, только в форме туфелек. Мечта!

Отец пришел из армии после войны в шинели.

Помню, что мне из нее сшили пальто. Оно было теплое, длинное на вырост и тяжелое. С этим пальто связан один трагикомический случай. Я была большая книгочея. Постоянно часто бегала в сельскую библиотеку менять книги. Библиотека располагалась в одной комнате под сельсоветом, в том же доме, что и правление колхоза. И вот однажды зимой я взяла очередную книгу. Помню даже какую — «Железный поток» Серафимовича. Засунула ее под мышку, руки в карманы и и ду. Перед домом спохватилась, а книги нет! Меня обдало страхом — где потеряла, по дороге или в библиотеке. Пошла обратно, рыская по дороге — туда, сюда. Дошла до библиотеки, боюсь войти. Заглядываю в окно, надеясь увидеть. Ни-че-го! Так и не нашла. Долго не ходила в библиотеку, думала, что с меня потребуют замену или деньги. Ни того, ни другого не было. Дома, естественно, не сказала, что потеряла казенную книгу.

8 ФЕВРАЛЯ 2011 ГОДА

Коль любить, так без рассудку,

Коль грозить, так не на шутку,

Коль ругнуть, так сгоряча,

Коль рубнуть, так уж сплеча!

Коли спорить, так уж смело,

Коль карать, так уж за дело,

Коль простить, так всей душой,

Коли пир, так пир горой!

А. К. Толстой

Во время войны свадеб в деревне не было. Жениться было некому, все взрослые парни были на фронте, вернулись немногие. Кто вернулись, вскоре стали играть свадьбы. К этому времени, то есть к 1946—48 годам подросли девочки, ставшие уже девушками. Это ровестницы Татьяны или чуть постарше. На нашей Перевышинской улице свадьбу после войны сыграли Крючков Иван, впоследствии Иван Павлович, наш многолетний, успешный председатель колхоза «Серп и Молот». Он женился на Нюре, нашейдальней родственнице. Ее мама, тетка Наталья одно время жила у нас, когда я еще качалась в зыбке. Это при ней лопнула пружина, на которой качалась люлька и я выпала из нее. Упала на лицо, сломала нос и ключицу. Так мой нос и ключица до сих пор живут с наростами. Меня даже врачам не показывали. Как вспоминала мама, тетка Наталья такую взбучку словесную дала отцу за плохо укрепленную пружину, говоря, что по его вине я могу остаться калекой. Пронесло!

Так вот, помню, как играли свадьбы. Все было в зимнее время. Лошади были только в колхозе, вся упряж, конечно, в военное время поизносилась. Но все равно, что-то находили, чтобы украсить лошадей.

Свадьбы игрались не менее недели. Самое интересное было первые два дня, когда выкупали невесту и когда невеста вывешивала все полотенца в доме жениха и одаривала близких его родственников. Женщины и ребятишки шли пучеглазничать в дома, смотреть, что подарили, как украсила невеста дом, как пели-плясали. Никто не выгонял зрителей, наоборот, взрослым даже подносили рюмочку, а детям какие-то сладости.

Это своеобразный театр был. Взрослые потом еще долго обсуждали свадьбу, кто с кем подрался и по какому поводу. А драчунов в деревне знали. Чаще всего это былипарни, где драка была семейной традицией. К таким семьям и относился наш Николай Степанович Копытов. Его старшие братья были буяны. А когда Николай пришел свататься к Тане, то родители, конечно, знали об этом. И сам Николай, чуть позже едва не попал в тюрьму из-за драки уже после фронта.

В пьяном виде подрался с башкирским парнем, дрался ремнем и попал в глаз. Тот лишился глаза.

Николай уехал в Свердловск и стал летать в качестве механика в Гражданской авиации. В 1949 году приехал в отпуск и посватался к Тане. Быстро сыграли свадьбу, и они уехали в Свердловск. А суда все еще не было. Николай был как бы подсудный и все ждали, чем все кончится. Переживаний было много. Уже родился Юра в 1950 году, только тогда суд закончился оправданием за недоказанностью.

И вообще, суды того времени были действительно суровые.

Пример. Мама работала сторожем в детском санатории, отец работал там же завхозом. В 1948 году осенью в склад, который находился на хоздворе санатория, где были конюшня для лошадей и стояла избушка для конюхов, жил башкирский подросток 16—17 лет. Он был конюхом. И вот в одну из ночей он залез на склад и украл конфеты, печенье и еще что-то из еды. Вора, конечно, сразу нашли и посадили на 8 лет. Осудили и маму на 3 года, как сторожа, что не углядела.

Беда страшная пришла в дом. Этот суд был в мае 1949 года, когда шли экзамены. Тогда экзамены сдавали, начиная с 4-го класса. Известие пришло, когда был экзамен по русскому языку. Писали изложение. Я экзамен провалила, но в школе все нам сочувствовали и меня перевели в 6-й класс без экзаменов.

Вот тогда-то я и заболела экземой на нервной почве. Все руки покрылись коростами. Этой болезнью я болела много лет, при малейшем нервном потрясении.

Отец продал корову, поехал в Уфу, нанял адвоката и маму освободили. Таня вспоминает, что в чем-то тогда помог секретарь РК КПСС Галиков. Я училась с его старшим сыном.

Что значит оставаться в деревне без коровы в то время — это надо пережить. Родители взяли телку и выростили корову.

С коровой они долго не могли расстаться, уже совсем пожилые, где-то в 70-е годы, наконец, решились, когда не стало сил заготавливать сено.

9 ФЕВРАЛЯ 2011 ГОДА

Когда для смертного умолкнет шумный день

И на немые стогны града

Полупрозрачная наляжет ночи тень

И сон, дневных трудов награда,

В то время для меня влачатся в тишине

Часы томительного бденья:

В бездействии ночном живей горят во мне

Змеи сердечной угрызенья;

Мечты кипят; в уме, подавленном тоской,

Теснится тяжких дум избыток;

Воспоминание безмолвно предо мной

Свой длинный развивает свиток;

И с отвращением читая жизнь мою,

Я трепещу и проклинаю,

И горько жалуюсь, и горько слезы лью,

Но строк печальных не смываю.

А. С. Пушкин

Бабушка Степанида умерла в сентябре 1950 года. Несколько месяцев она лежала в параличе, не могла даже повернуться. А говорить могла, когда я приходила в Бобино (летом это бывало) меня оставляли с ней. Зоя тожебыла дома. Все остальные были на работе. Бабушка без конца кричала — поверните меня, Веня, поверни меня, если Веня — Евгений — был дома. Именно к нему она обращалась. Нам казалось всегда, что она больше всех его любила и поэтому обращалась к нему. Лежала она на деревянной кровати практически на досках, застеленных пологом. Других кроватей в доме не было. Мы все спали на палатях, если зима. Летом спали в кладовке. Прожила бабушка 71 год. Похоронили ее на кладбище Нижнего Бобино рядом с Дарьей и Ильей.

Бабушка Аксинья умерла в 1956 году от рака кожи. У ней около носа была бородавка, которая в конце концов превратилась в злокачественную опухоль. Прожила она 76 лет. Похоронена на старом кладбище рядом со своей любимой снохой Василисой.

Для сведения потомков. Со стороны мамы Екатерины все женщины умерли от сердечно-сосудистых заболеваний — бабушка, тетка Дарья, мама, Борис Ильич.

По линии отца умершие по причине рака — бабушка, дядя Филипп, отец, двоюродный брат Николай (алкоголизм сопутствовал), двоюродный брат Юра — тоже рак простаты. Операция, жив.

Вспомнился такой случай из моего детства. До седьмого класса у меня не было портфеля. Ходила в школу с тряпичной сумкой. А к 7-му классу я чуствовала себя уже взрослой. У родителей денег на портфель не было. Я решила, что нужно заработать самой 17 рублей (столько стоил портфель). Было лето. Я решила набрать земляники 17 стаканов и по одному рублю за стакан продать. Вот я набрала корзину ягод и пошла в Центр (центр села) с этой корзиной, надеясь, что вечером, когда люди (служащие, малое число интеллигенции) пойдут с работы а тут я предлагаю ягоды.

Подошла одна медсестра, спросила сколько стоит стакан и отошла. Так и закончился мой торговый бизнес раз и навсегда.

Портфель мне все-таки купили к школе.

С деньгами в доме было строго. Они, правда, лежали в шкафу. И был соблазн взять рубль и купить серы. Так называли самодельную жвачку, изготовленную из смолы сосны, елки. Комочки серы продавали на базарчике за один рубль. Очень хотелось и, бывало, без разрешения родителей я брала один рубль и покупала. Потом, конечно, за это был нагоняй.

Так как я рано, где-то в 5-6-ом классе, получила близорукость из-за плохого освещения, прежде всего в школе и неправильного чтения (всегда читала лежа), то грибы и ягоды собирать в лесу мне тоже было плохо — не видела. И, значит, меньше, чем подружки приносила домой.

Особенно хорошо собирала моя ближайшая подружка Рая. Они жили напротив, в том доме, где когда-то жила большая семья отца.

У них была бабушка Мария, очень строгая, неприветливая, часто ворчала на нас. Особенно много попадало за активность мне. Как-то в их дом поселили командировочных девушек из Уфы. Что-то их прислали проверять в колхозе, в районе по финансовой части. Городские девушки одеты красиво (так казалось). У них были чемоданы. Когда они пришли в дом, то нас ребятишек угостили сухариками. Вкусно было очень. И вот однажды вечером, после работы они обнаруживают, что сухарей у них осталосьмало.

Кто открыл чемоданы и взял сухари?

Свалили на меня. Я в недоумении ничего сказать не могла, такое горькое чувство несправедливости осталось у меня на душе, даже сейчас больно. Кто-то из ребят (Рая, Женька-брат) в любое время могли открыть чемоданы и угоститься лакомством, а свалили на соседку.

10 ФЕВРАЛЯ 2011 ГОДА

Быть женщиной — что это значит?

Какою тайною владеть?

Вот женщина.

Но ты незрячий.

Тебе ее не разглядеть.

Вот женщина.

Но ты незрячий.

Ни в чем не виноват, незряч!

А женщина себя назначит,

как хворому лекарство — врач.

И если женщина приходит,

себе единственно верна,

она приходит — как проходит чума, блокада и война.

Римма Корсакова

Еще один случай несправедливости из детства запомнился. Наверное, это было в четвертом классе. Был диктант по русскому. Учительница Фекла Федоровна. Старенькая уже. Проверила диктанты. У меня достаточно много было ошибок. Едва на тройку. А у Раи (мы с ней сидели за одной партой) — за диктант — 5! Я, конечно, всегда подглядывала у ней. Она писала хорошо. Ее ошибки — мои ошибки. Но мой текст проверили, а ее нет — сразу поставили 5! Мне опровергнуть, сказать, что у Раи те же ошибки, значит признать, что я подглядывала. Так и остался этот осадок в душе ребенка — взрослые несправедливости.

А чувство справедливости или несправедливости в моей жизни так и остались главными в отношении к людям. И могу сказать, что люди, работающие со мной, ценили это больше всего.

Я могу быть строгой и очень строгой, но справедливой. И я всегда заступалась за человека, если к нему относились несправедливо.

Вступление в комсомол, а затем в партию позволяло проявлять эти качества на собраниях и в реальной жизни. Вообще, высокие слова, записанные в уставе этих организаций, воспринимались мной серьезно, как руководство к действию.

Помню, когда в седьмом классе меня приняли в комсомол, то требование устава — быть примером — мною было воспринято, как своеобразный личный наказ. Учеба, дисциплина кардинально изменились. Я закончила школу с 4-мя четверками, остальные пятерки. Была всегда в активистах, в комитете комсомольской организации школы, секретарь комитета. С 1954 по 1964 год работала в РК ВЛКСМ, ОК ВЛКСМ. В партию меня приняли в 1956 году. Помню, как на покосе (в райкоме партии и комсомола были лошади, для них косили сено) мужчины при нас девчушках употребляли мат. Я им там говорила, что нехорошо, некрасиво. Не понимали.

И вот, очередное собрание в кабинете первого секретаря партии. Я встаю и говорю, что партийным работникам ругаться матом в присутствии женщин, тем более девушек, недостойно!

Конечно, это приняли к сведению и принас они уже не ругались. Хотя, в другой жизни, конечно, продолжали. Но с оглядкой. Кто-то может и вспоминал мои замечания.

Я всегда делала и делаю замечания за мат. В деревне, даже мужики это знали. Отец и все дедья и братья при мне, по крайней мере, не матерились.

19 ФЕВРАЛЯ 2011 ГОДА

А я когда-то думал, что седые,

Не любят, не тоскуют, не грустят…

Я думал, что седые, как Святые

На женщин и на девушек глядят.

Что кровь седых, гудевшая разбойно,

Как речка, напоившая луга

— Уже течет и тихо, и спокойно,

Не подмывая страсти берега.

Нет! У седой реки всё то же буйство,

Все та же быстрота и глубина…

Ах, как меня подводит седина,

Не избавляя от земного чувства!

Василий Фёдоров.

Еще несколько деталей из времени войны.

Когда мама ездила за тятей в Уфу, то с нами оставалась бабушка. Всплывает такая картинка. Темно, бабушка топит русскую печь. Я на печи. И все время заглядываю из-за трубы, чтобы увидеть, когда же сварится картошка. А бабушке это не нравится. Она говорит: «Нинка, я тебя ухватом стукну, перестань за мной подсматривать!» Почему-то она думает, что я подсматриваю. А я просто есть хочу и тороплю, чтобы картошка быстрей сварилась.

Бабушка была добрейшим человеком. Из-за тяжелейшей крестьянской работы состарилась рано, сгорбилась. Когда она приходила к нам в гости из Бобино, то обязательно приносила какие-то гостинцы. Если это было лето, то по пути заходила в лес и собирала ягоды. Когда мы играли на бугоре и видели в конце улицы фигуру бабушки, то бежали к ней, крича: «Бабушка, бабушка!» Столько было радости, когда она была рядом.

Баня, покрытая плитами, была маленькой, топилась по-черному. В войну мыла не было. Кто-то умел варить мыло из волчьего сала. Пахло оно отвратительно и было черным-черно. Чаще всего обходились просто щелоком. В кипяток ведра всыпали золу от березовых дров, вода становилась мягкой, как бы мыльной. Тем и мыли волосы.

Из-за недоедания, отсутствия мыла, в волосах и одежде заводились вши. Одежду мама выжаривала в печи, а на головах искали этих вшей. Такова была жизнь. Уже где-то в 1947 году, когда отец и мама работали в детском санатории, на один месяц меня поместили в этот санаторий. Тетя Шура Булатова работала там медсестрой. Была какая-то мазь от вшей, она мне мазала голову, и с тех пор я не помню, чтобы вши появлялись у меня. Но и мыло появилось, еда тоже, и кончилась эта напасть.

В санатории я впервые спала на белой простыне. Помню, когда появились простыни в доме, они были из серого или другого цветного ситца. Стирка была ручной. Стиральная машина появилась где-то в конце 60-х, начале 70-х годов.

20 ФЕВРАЛЯ 2011 ГОДА

Быть знаменитым некрасиво.

Не это подымает ввысь.

Не надо заводить архива,

Над рукописями трястись.

Цель творчества — самоотдача,

А не шумиха, не успех.

Позорно, ничего не знача,

Быть притчей на устах у всех.

Но надо жить без самозванства,

Так жить, чтобы в конце концов

Привлечь к себе любовь пространства,

Услышать будущего зов.

И надо оставлять пробелы

В судьбе, а не среди бумаг,

Места и главы жизни целой

Отчеркивая на полях.

И окунаться в неизвестность,

И прятать в ней свои шаги,

Как прячется в тумане местность,

Когда в ней не видать ни зги.

Другие по живому следу

Пройдут твой путь за пядью пядь,

Но пораженья от победы

Ты сам не должен отличать.

И должен ни единой долькой

Не отступаться от лица,

Но быть живым, живым и только,

Живым и только до конца.

Борис Пастернак

Десятый класс я окончила в 1953 году. В марте того года умер Сталин. Мы, комсомольцы стояли в почетном карауле около портрета Сталина, украшенном еловыми ветками. Портрет был большой и установлен в Райкоме КПСС. Переживали искренне, так как в пропаганде всегда было все хорошее, освещенное именем Сталина. И когда в 1954 году, где-то в конце, когда я уже работала секретарем комсомольской организации школы, было прочитано закрытое письмо о культе Сталина и о «делах» в период его правления, то был гром среди ясного неба, столь невероятно все было. У меня же было ощущение, что все это происходило не у нас, а где-то.

После окончания школы я хорошо поступила в Свердловский медицинский институт на санитарно-гигиенический факультет.

А почему в медицинский?

Я увлекающийся человек, особенно если что-то хорошее показывается в кино, читается в книгах, слышится по радио. В юности это особенно видно на моих поступках.

Одно время в старших классах, в девятом, я хотела быть учительницей, такой, какая была в кинофильме «Сельская учительница». Даже играла учительницу в пьессе на школьной сцене. Одежду мне дала для игры любимая учительница истории Лилия Ивановна. Поразительно красивая женщина была. Приехала к нам из города, после окончания института. Одевалась очень красиво. А духи у ней были! Зайдешь в здание школы, обоняешь запах белой сирени и уже знаешь, что Лилия Ивановна в школе.

Не успела она нас выпустить из 10-го класса. В ноябре 1952 года за ней приехал красавец морской офицер. Помню, как мы вышли из школы (она жила напротив школы), чтобы проводить ее. Поехали они на санях до станции Сулея — 130 километров. Машины ведь не ходили тогда. Она подарила мне фотокарточку с теплой надписью. Меня она как-то выделяла.

Но в десятом классе я поменяла намерение стать учительницей и решила стать врачем после фильма «Сельский врач».

Сдала экзамены хорошо, с одной четверкой по химии. Прочитав мою характеристику из школы, декан факультета, видимо решил, что меня можно назначить старостой группы. Но я с трудом ориентировалась в городе, хотя до 1953 года два раза приезжала к Татьяне в гости. Жили они за городом, в Кольцово.

Целый месяц, сентябрь, я мучилась неустроенностью душевной. В комнате общежития со мной жили две городские девушки, хорошо одетые, дружные, какие-то совсем непохожие на девушек, которых я знала по деревенской жизни. Тут еще мама сломала ребро, опять лошадь растрепала под горку, когда везла сено. Мне так жалко стало себя, маму, что я пошла в деканат, забрала документы, не стала ничего объяснять Тане с Николаем и уехала домой.

Через две-три недели меня приняли учительницей истории и биологии в 5—6 классы вечерней школы сельской молодежи. В классе сидели парни с нашей улицы, которые не учились в дневной школе.

Мне было 18 лет.

21 ФЕВРАЛА 2011 ГОДА

А я вам говорю, что нет

напрасно прожитых мной лет,

ненужно пройденных путей,

впустую слышанных вестей.

Нет невоспринятых миров,

нет мнимо розданных даров,

любви напрасной тоже нет,

любви обманутой, больной…

Ольга Берггольц

В вечерней школе я проработала 2—3 недели. Уговорила поехать учительницей начальных классов в маленькую деревню — 2-е отделение Мясегутовского совхоза. Там работала молодая женщина, которая вышла замуж за учителя физкультуры нашей школы. Вот и решили нас поменять — ее в вечернюю школу, меня в деревеньку. Отделение совхоза — это несколько бараков, контора, школа с одним классным помещением, маленькая учительская, комната жилая, где жила семья учителя Петра Петровича — он, жена, двое детей дошкольного возраста.

Комната 12—14 квадратных метров. Школа была с объединенными классами. У Петра Петровича — первый и третий класс, у меня второй и четвертый. Учащихся второго класса было четыре человека, четвертого — шестнадцать человек. Уроки проводились одновременно. Пока я объясняю какому-то классу новый материал, другой класс работал самостоятельно.

Это было целое искусство — все расчитать по минутам. Вроде бы у меня получалось. Инспектор РОНО, которая приехала с проверкой, поставила мне «хорошо».

Да и экзамены ученики четвертого класса весной сдали неплохо. Они у меня и сейчас стоят перед глазами. Сейчас уже и они все пенсионеры, а, может, кого-то и нет.

Жила я у матери той учительницы, которая переехала в Усть-Икинск. Комната в бараке была 15—17 квадратных метров. Стояло две кровати, стол, печь, посудный шкаф и четыре стула.

Мама Нины, так звали учительницу, спала на одной кровати со своей мамой, я на другой. Каждую субботу я уходила домой. Это 10 километров, в том числе 5 километров по лесу. На следующий день, в воскресенье тятя меня провожал половину дороги. Я несла еды на всю неделю — мяса, картошки, лапши домашней, каких-то овощей.

У бараков не было даже уборной — деревянной будки. Бегали в сарайчик за 80—100 метров. В школе, правда, была уборная. Хозяйка работала дояркой. Помню, что коровы на ферме болели бруцилезом. Это заразная болезнь. Почему тогда не резали скот — не знаю. Помню, что Мария Ивановна, так буду звать хозяйку, приходила с работы такая уставшая. Ведь за 10—15 больными коровами какой уход нужен! Молоко уничтожали. Его нельзя было употреблять. Коров лечили, но все равно и мясо нельзя было есть. Видимо для цифр плана коров не уничтожали.

В начале 1954 года прошел пленум ЦК КПСС об освоении целинных земель. Целину призывали осваивать молодеж, прежде всего комсомольцев. Пропагандистский бум был огромный. Подъем в комсомоле был оглушительный. Молодеж звали на невиданные земли для создания новой жизни, своей молодежной.

Уже весной 1954 года потянулись поезда в Казахстан, на Алтай с молодежью. Я, конечно, решила тоже поучаствовать, но уже агрономом. Подала заявление в Свердловский сельскохозяйственный институт. Поступила. Приехала домой. И тут комсомол меня перехватил и уговорил работать освобожденным секретарем комсомольской организации нашей школы. А вскоре в сентябре утверждена заведующим отделом пионеров и учащейся молодежи РК ВЛКСМ.

22 ФЕВРАЛЯ 2011 ГОДА

Мне грустно на тебя смотреть,

Какая боль, какая жалость!

Знать, только ивовая медь

Нам в сентябре с тобой осталась.

Чужие губы разнесли

Твое тепло и трепет тела.

Как будто дождик моросит

С души, немного омертвелой.

Ну что ж! Я не боюсь его.

Иная радость мне открылась.

Ведь не осталось ничего,

Как только желтый тлен и сырость.

Ведь и себя я не сберег

Для тихой жизни, для улыбок.

Так мало пройдено дорог,

Так много сделано ошибок.

Смешная жизнь, смешной разлад.

Так было и так будет после.

Как кладбище, усеян сад

В берез изглоданные кости.

Вот так же отцветем и мы

И отшумим, как гости сада…

Коль нет цветов среди зимы,

Так и грустить о них не надо.

Сергей Есенин

Поездила же я на попутных лошадях и машинах, а часто, и пешком по району! Четыре года, в том числе один год литературным сотрудником районной газеты. Позволили мне очень близко увидеть жизнь села. Начинаний тогда в совхозе было много и прежде всего — кукуруза. Если до 1956 года ее сеяли всего 10 гектаров колхоз «Серп и Молот», то после заставили всех. Хотя в моей памяти сохранилось, как мы в 1954 году ездили под Теплую гору, в Каяшино, это в десяти километрах от села, на уборку кукурузы. Иван Павлович, председатель колхоза, где-то узнал, как полезен силос из кукурузы для коров. Закупил зерно кукурузное и посеял 10 гектаров. Кукуруза выросла выше моего роста в полтора раза. Мы рубили ее топором, потом ее измельчали и закладывали в силосную яму около фермы.

Удой молока резко вырос, колхоз окреп и первый стал колхозом-миллионером.

А когда стала разнарядка на посев, то увеличили площадь в несколько раз. Обрабатывать не успевали, да и не чем было. До молочно-восковой спелости початков доходило редко. Квадратно-гнездовой метод сева требовал такого умения и ответственности, что от райкома партии даже направляли уполномоченных в колхозы.

Меня, двадцатилетнюю девчонку направили в колхоз имени Ленина. А там был председатель такой зубр — Николай Васильевич. Я пришла в Малоустьикинск, он, смеясь, съездил со мной в поле, показал. Что сев идет, как надо, научил меня, что сказать в райкоме, и я уехала.

Еще была одна компания — утиная. Чтобы удовлетворить спрос населения на мясо, решили по всей стране разводить уток. Быстро и сердито.

Но где взять столько яиц утиных?

Каждому райкому комсомола было спущено задание — собрать у населения столько-то яиц и отвезти на инкубаторы.

Вот весь райком комсомола ездил по деревням, обходил дома, у кого были утки, и просили отдать сколько-нибудь яиц. Ездили даже в соседний район Свердловской области. Перевозка, перетряска, долгое лежание приводило к тому, что большинство яиц были уже негодные. Кое-где, конечно, утинные фермы все-таки возникли, например в Бобино. Там был пруд, и утки могли там жить. Потом в этом пруду завели даже карпа. Это сделали уже при Борисе Ильиче.

В райкоме ВЛКСМ было две лошади — Метеор и Угадай. Первый был такой резвый, что на нем ездили в основном мужчины. Я стала ездить только зимой 1956—57 года, когда вела политкружок для комсомольцев в колхозе в Бобино. Приезжала я туда на метеоре к восьми часам вечера.

Молодеж освобождалась от работы вечером (дойка, ремонт техники), ужинали и к восьми часам приходили в правление колхоза на занятия.

Один час мы беседовали, я им рассказывала новую тему, и около десяти вечера я уезжала домой.

Помню одну поездку. Метеор сходу от Бобино взял резво, не останавливаясь на передых — мчался. А я думаю, сидя в кошеве, удерживая его (а он меня не слушается), что как-нибудь долететь до горы за Мало Усть-Икинском. В гору он все равно не поскочит. Так и случилось. А дальше равнина, потом опять под гору. Боялась, но он уже не мчался так, как взял после стоянки.

А Угадай наоборот был ленивый, его не заставишь бежать, хоть замерзай в кошеве.

Так однажды и случилось. Поехала я зимой в деревню Теляшево, за Бобино в километрах пяти-шести. Зима, холодно, замерзла. Вылезла из кошовки, думаю, пройдусь, чтобы согреться. А Угадай возьми и побежи! Я за ним, кричу — пру, пру!!! А он, наоборот, прибавляет скорость. Еле догнала, но согрелась. Доехала до своих в Бобино, отдохнула и поехала дальше.

Чаще, конечно, ездила по селам на попутках. Кто-нибудь приезжал в центр, в районные организации, ловила, просила. Никто не отказывал. Обратно пешком часто приходилось добираться до большой дороги и проситься на попутки.

А дел в комсомольских организациях школ было достаточно — то собрания, то смотры различные, то соревнования. Когда я работала уже секретарем райкома ВЛКСМ по идеологическим вопросам, то в моем ведении была политучеба, учеба пропагандистов, художественная самодеятельность, физическое воспитание. Везде были группы ДСО «Урожай». Проходили районные соревнования по доступным для наших сел видам спорта.

Работа клубов тоже была у меня. Комсомол много делал тогда по воспитанию молодежи, несмотря на очень ограниченные материальные возможности.

3 МАРТА 2011 ГОДА

Сказал он: — За всё спасибо!

За вашего сердца лёд,

За то, что об лёд как рыба

Я бьюсь уж который год.

За ласковый, за вечерний,

За дружбы надежный свет,

За то, что ожесточенья

Во мне, нелюбимом, нет.

Она поцелуем быстрым

Коснулась его волос:

— Ох, если бы высечь искру

Из сердца мне удалось!

— А он усмехнулся, в синем

Табачном плывя дыму:

— Подобное не под силу,

Я думаю, никому…

Юлия Друнина

Летом 1956 года меня перевели работать литературным сотрудником в районную газету. Это и стало предвестником, что меня рекомендовали на учебу в Ленинградскую Высшую Партийную школу на факультет журналистики в 1958 году. А пока я ездила по организациям, колхозам и собирала информацию, писала заметки. В 1957 году началась компания «Догоним и перегоним Америку» по производству сельхозпродукции на душу населения.

Сейчас смешно вспоминать, но я всерьез готовила однажды материал по колхозу «Серп и Молот». Сколько он производит зерна, молока, мяса и прочей продукции на душу населения. Больше Усть-Икинска. Выходило, что по большинству видов сельхозпродуктов колхоз был выше, чем показатели по США. Пропустив этот материал в газету, сейчас можно сделать вывод, как слабо руководство газеты, да и руководители района представляли, что с чем едят этот лозунг. Колхоз-то был сильный, но один. Остальные, едва тянули рамки госпоставок, а то и не дотягивали.

В 1957 году, опять же летом, меня вновь отправили на работу в комсомол, уже вторым секретарем. А первым был избран только что закончивший Казанский университет Касим Рафиков. Бойкий, говорливый, красивый парень был, татарин. Национальная политика соблюдалась четко: если первым был татарин или башкирин, то второй обязательно русский и наоборот. Если председатель исполкома райсовета русский, то первый секретарь РК КПСС — башкирин или татарин.

Не то, что сейчас. Практически все первые руководители из титульной нации, то есть башкиры, хотя их в республике приблизительно 20%, а русских — 40%.

Подругами в этот период жизни у меня были Нина Александровна Карпова, по мужу — Ганеева-Абхалимова, Раиса Васильевна Овсюк, Крючкова по мужу. Они приехали к нам в школу учителями английского языка. Нина закончила Горьковский институт, Рая Краснодарский.

Поселили их в одной половине дома на конном дворе 2-й бригады по улице Первомайской (Песьяной). В другой половине дома жила семья любимого учителя-математика Бориса Андреевича Львова и Клавдии Николаевны Филиповой. Почему-то они не были записаны на одну фамилию. Ходили смутные слухи, что их сослали к нам в деревню в конце 30-х годов.

Учителя они были от Бога, особенно Борис Андреевич. Выйдя на пенсию, они уехали в Уфу, им дали однокомнатную квартиру. Когда мы приехали в Уфу работать, то Бориса Андреевича уже не было в живых, а с Клавдией Николаевной мы довольно часто встречались. Умерла она уже, когда я уехала в Свердловск.

Нина Александровна и Раиса Васильевна вышли замуж за Усть-Икинских ребят — за Василия Ганеева и Толю Крючкова. Толя был офицером после окончания военного училища. Мы до сих пор самые близкие подруги. С Ниной встречаемся каждый год, так как она живет в Усть-Икинске. С Раей встречались последний раз в 1990 году, когда я отдыхала в Юрмале, в декабре ездила в турпоездку. Но переписываемся и перезваниваемся с ней. Толя уже умер от рака в 2009 году. Хорошо, что успели переехать назад в Россию, в город Пушкин.

В пятидесятых годах в нашей школе работало довольео много молодых учительниц. Больше всего это были наши сельские девчата, окончившие педагогические вузы. Все мы дружили, хотя я среди них была самая младшая. И как-то никогда нам не было скучно. Правда, парней в деревне по уровню образования было очень мало. В нашей комнате был Виктор Баутин. Он не поступил в институт в первый год и поэтому работал в МТС. Был Левка — фамилию забыла, Ансар Хужин.

Еще один парень был — Виктор Николаевич. Он приехал к нам в МТС после окончания Витебского сельхозтехникума. Веселый, остроумный, спортивный. Я в него тайно была влюблена. А он был влюблен в Люсю Пахомову.

4 МАРТА 2011 ГОДА

Красною кистью

Рябина зажглась.

Падали листья.

Я родилась.

Спорили сотни

Колоколов.

День был субботний:

Иоанн Богослов.

Мне и доныне

Хочется грызть

Жаркой рябины

Горькую кисть.

Марина Цветаева

Летом 1958 года я поехала на летнюю сессию в БГУ сдавать экзамены за третий курс. Одновременно ждала вызов на сдачу для поступления в Ленинградскую Высшую Партийную Школу.

Экзамены проходили почти одновременно. Я сдала успешно экзамены и зачеты в БГУ, кроме одного предмета (не успела), так как сдалаприемные в ЛВПШ и была зачислена на факультет журналистики. Все-таки мои районные руководители что-то увидели во мне за тот год, что я работала в районной газете. Ведь всего 20 мест было дано Республике для учебы в Высшей Партийной Школе.

Особенно тепло и с любовью ко мне относилась председатель исполкома райсовета Абубакирова Файруза Ахметовна. Она участница Великой Отечественной Войны, считала, что я совсем не похожа на других усть-икинцев. Говорю не так, одеваюсь не так. Мы с ней долго поддерживали теплые дружеские отношения, хотя я ей годилась в дочери.

Годом позже, в 1959 году, ее тоже направили учиться в Московскую Высшую Партийную Школу, и она уже не вернулась к нам в район.

В августе 1958 года я уехала в Ленинград. В 1960 году 2 марта состоялась свадьба в общежитии с Узиковым Юрием Андреевичем. В 1962 году после окончания школы мы были направлены на работу в Башкирию, хотя можно было поехать в Калининград, откуда был муж.

В Уфе Узиков стал работать в молодежной газете «Ленинец», я в Башкирском Обкоме ВЛКСМ. Мне тогда не было еще 27 лет. Комсомольский возраст позволял.

В 1964 году родился сын Михаил. Рожала я его в Усть-Икинске, в маленьком сельском роддоме более двух суток.

Но это уже совсем другая жизнь и другая история.

А вот, что я знала о родителях Узикова. Впервые я их увидела, в течение нескольких часов, на свадьбе сестры Юры — Зины в феврале 1960 года. Зина работала врачом в городе Кеми, в Карелии. Она выходила замуж за друга Юры, одноклассника Киселева Евгения. Он жил и работал в Ленинграде на Балтийском судостроительном заводе. Мы приезжали на свадьбу. Приехали — сразу к столу, а на следующий день уехали.

Зина и Женя вскоре уехали работать в Хабаровск, где Жене гарантировали квартиру. Через несколько лет они перевелись в Северодвинск на завод, который строил атомные подлодки. Были мы у них один раз. Были мы у них один раз, когда были в отпуске в Архангельске. Мише было тогда пять лет. У них было двое сыновей, одного звали Андрей.

Узиков Андрей Федорович, отец Юры, дед Миши. Он работал главным бухгалтером на Архангельском лесозаводе. И жили они в микрорайоне этого завода в двухэтажном деревянном доме, в двухкомнатной квартире. Работал он бухгалтером всю свою трудовую жизнь на этом заводе. За это был награжден орденом Ленина и медалью «За доблестный труд в годы Великой Отечественной Войны».

На его похороны я уже не ездила, мы были в разводе с Юрой.

Узикова Антонина Федоровна — мать Юры, бабушка Миши, учительница начальных классов. Умерла в ноябре 1962 года от рака желудка.

После смерти Антонины Федоровны Андрей Федорович через несколько месяцев женился на тете Шуре, как ее все звали.

Дед и бабушка были добрые, доброжелательные, спокойные люди. Я у них был еолько два раза, в 1960 году, в год нашей свадьбы, и в 1962 году на похоронах Антонины Федоровны. В 1970 году мы были в Архангельске всей семьей. Уже была тетя Шура. Она тоже умерла раньше Андрея Федоровича. Но вскоре умер и он.

У Юры еще был брат. Не знаю деталей, но когда мы в 1960 году гостили у родителей, Юра ездил на свидание со старшим братом в колонию. По моему, он сидел за хулиганство и сидел долго. Уже после развода, когда Узиков жил уже не с нами, брат появился в Уфе и заходил к нам. Встреча была короткой и не очень доброжелательной.

Каких-то контактов, даже когда мы до 1975 года жили вместе, с семьей сестры Узиков не поддерживал. Не любили они писать друг другу письма и встречаться. Хотя отношения у них были нормальными.

СНЫ

Уж сколько их упало в эту бездну,

Разверзтую вдали!

Настанет день, когда и я исчезну

С поверхности земли.

Застынет все, что пело и боролось,

Сияло и рвалось.

И зелень глаз моих, и нежный голос,

И золото волос.

И будет жизнь с ее насущным хлебом,

С забывчивостью дня.

И будет все — как будто бы под небом

И не было меня!

Изменчивой, как дети, в каждой мине,

И так недолго злой,

Любившей час, когда дрова в камине

Становятся золой.

Виолончель, и кавалькады в чаще,

И колокол в селе…

— Меня, такой живой и настоящей

На ласковой земле!

К вам всем — что мне, ни в чем не знавшей меры,

Чужие и свои?! —

Я обращаюсь с требованьем веры

И с просьбой о любви.

И день и ночь, и письменно и устно:

За правду да и нет,

За то, что мне так часто — слишком грустно

И только двадцать лет,

За то, что мне прямая неизбежность —

Прощение обид,

За всю мою безудержную нежность

И слишком гордый вид,

За быстроту стремительных событий,

За правду, за игру…

— Послушайте! — Еще меня любите

За то, что я умру.

Марина Цветаева

Эти сны я хочу описать, такие яркие и как бы вещие.

Первый сон. С 17 на 18 июля 2002 года.

Начало сна какое-то смутное. Я как-бы сдавала какие-то экзамены. Но дело происходило в деревне.

Вижу угор, ночь, изба наша. Но я не захожу в дом, а иду в баню. Баня еще старая, по-черному. Кто-то меня сопровождал вначале. Я очень боюсь идти в темную, ночную баню. Видимо детский страх остался.

Перед входом в баню я перекрестилась, говоря, «Господи, помилуй!» Меня прямо затрясло, ведь я никогда во взрослом состоянии не крестила себя.

Вхожу в баню, страшная темень, ищу что-то, обшариваю полок, лавки, говорю себе — здесь нет ничего. Собираюсь выходить и около печки-таки слышу голос «Это здесь!»

И вот озаряется пространство около печки, но это не горячий огонь, а светящаяся икона, а за ней толстая книга. Беру ее и думаю, что из этой бани можно создать церковь, пристроить купол.

Выхожу и говорю вслух, что Бог есть, но я в церковь не пойду, там обманывают, я не верю земным служителям.

Иду, открываю дверь в избу и вижу — мама сидит за столом там, где она всегда сидела. Я ей с порога говорю: «Я знаю, что Бог есть!» Она меня как бы отстраняет рукой, ничего не говоря.

Я кладу книгу на стол и начинаю ей показывать, что это писала не я, это не мой почерк и я вообще никогда не писала шпоргалок.

И я проснулась.

Сон так запечатлелся в моей памяти, что я даже утром и все последующее время помню его в деталях. Конечно, это результат моих постоянных раздумий о наличии в мире какой-то Высшей Силы, которая все гармонично устроила во Вселенной. Люди религиозные эту силу называют Богом, придумали еще человеко-Бога и его земную Мать, и верят этому. Хорошо, если эта вера хоть как-то помогает удержать людей от мерзостей человеческой души и ее мерзостныхдел. Сейчас же эта вера для большинства вдруг ставших религиозными превратилась в своеобразную моду, что особенно скверно.

Второй сон. С 25 на 26 августа 2006 года.

Сон странный и даже страшный.

Во сне готовилась к собственным похоронам, выбирала место на кладбище. Просила похоронить рядом с отцом. А в это время мама и тятя были дома рядом. Гроб уже был готов. Могилу почему-то готовили в Шигиле.

Опять Шигиля! Я не хочу туда. Иду по проулку домой. Сама говорю — «Похороны в два часа, а могилы нет. Я не хочу в Шигилю!

В доме, куда пришла — отей и мать, хотя я знаю, что они умерли. Ем сахар. Про себя думаю — теперь можно, скоро похоронят меня. У меня ничего не болит.

Я думаю, почему меня хоронить, у меня ничего не болит.

Что это? Подсказка во сне где меня хоронить? Или остатки в подсознании того детского испуга в бурной Шигиле?

Нина Узикова считает, что историю нужно изучать, прикасаясь к предметам старины

Уральский рабочий

02.10.2015

«Музей есть высшая инстанция, которая должна защищать жизнь, а не отнимать ее».

Это высказывание русского мыслителя Николая Федорова хранит в своей заветной записной книжечке Нина Узикова, музейный работник с многолетним стажем, лауреат премии имени О. Е. Клера.

За годы работы генеральным директором объединенного областного историко-краеведческого музея, научным сотрудником музея истории Екатеринбурга-Свердловска, Уральского института музейных проектов, она прочно вписалась в культурную среду региона, хотя приехала на Средний Урал из Башкирии уже зрелым человеком.

— Нина Александровна, на прежнем месте работы вас любили и ценили. И вам было комфортно в той среде. Что же заставило вас от нее оторваться, какие привязанности взяли верх?

— Самые обычные, материнские. Сын Миша еще в шестом классе решил стать архитектором. С аттестатом зрелости поехал в Свердловск, поступил в архитектурный институт. Жить вдали от сына я не смогла бы. В будни, забиравшие много нервной энергии, мне была необходима, как воздух, возможность набрать номер телефона и услышать голос сына: «У меня все хорошо».

— Ваш сын говорит, что вы, несмотря на внешнюю сдержанность, очень эмоциональный человек, способный на решительные поступки. Чего стоит уход из медицинского института, куда непросто было попасть во все времена.

— Весь сентябрь я мучилась душевной неустроенностью. В комнате общежития со мной жили две городские девушки, хорошо одетые, совсем не похожие на тех, которых я знала по деревенской жизни. Тут еще мама сломала ребро, когда везла на лошади сено. Мне так жалко стало себя, маму, что я пошла в деканат, забрала документы, чтобы помочь маме.

…Сначала меня приняли учительницей истории и биологии в 5—6-й классы вечерней школы сельской молодежи. Мне было 18 лет. Потом уговорили поехать учительницей младших классов в маленькую деревню в школу с объединенными классами. У меня были второй и четвертый.

Каждую субботу я шла домой. Это 10 километров, из них 5 — по лесу. В воскресенье тятя (так мы называли отца) провожал меня до половины дороги. Я несла еду на всю неделю — мясо, картошку, домашнюю лапшу, овощи.

— Но, уходя из института, вы знали, что вас ждут дома. А в Свердловске вас ждал кто-нибудь, кроме сына?

— Нет, конечно. Ехала в чужой город, на пустое место. Но я была уже другим человеком — с дипломом, опытом работы. Пошла на прием к заместителю председателя исполкома. Мне предложили скромную должность в управлении культуры. Но вскоре что-то во мне заметили, и я попала на музейную работу, совершенно незнакомую, — у нас в райцентре и музея-то не было.

— Однако в настоящих музеях вам бывать приходилось. Где витрины, картины в багетах, интеллигентные бабушки-смотрительницы, уют…

— То, что видят посетители, — вершина айсберга. Музейная жизнь сложнее. В ней множество проблем.

Когда я пришла руководить объединенным областным историко-краеведческим музеем, в его состав входили почти все музеи Свердловской области. А головное музейное учреждение не имело ни одной полноценной выставочной площади. Три храма на балансе. Вознесенская церковь в Екатеринбурге и Александро-Невская в селе Шурала Невьянского района были на реставрации. И только в соборе Александра Невского размещался отдел природы и музейные фонды. Среди них, кстати, не на виду, для многих — втайне, сохранялись мощи Симеона Праведного, верхотурского чудотворца. Уже за одно это надо каждый день ставить музейщикам свечки во здравие.

Со временем в двух храмовых приделах разместились экспонаты: история Екатеринбурга, чугунное литье. Но настоящая выставка, масштабная, содержательная, созрела к 40-летию Победы в Великой Отечественной войне.

Шел лихорадочный поиск места под экспонаты, которые предстояло вывезти из храмовых зданий. Меня то и дело вызывали в исполком, торопили. Перебирали разные варианты. Целый музейный квартал обещали. Но мало что было исполнено.

Не забыть, как в авральном режиме реставрировали Дом Поклевских — основную музейную площадку. На помощь поднялся весь город. В выходные дни горожане приходили на субботники. Мы, члены музейного коллектива, работали сутками и не чурались никакой черной работы.

На разных заводах делали заготовки витрин, планшетов, потом собирали воедино на заводе имени Калинина, везли в музей, монтировали. Детали далеко не всегда совпадали.

А какой невероятной сложности оказалась операция по подъему громадного ленинградского станка, который был передан Уралмашем для выставки «Урал — фронту»! Пришлось разбирать оконный проем, укреплять несущие конструкции.

Перед устроителями экспозиции стояли, конечно, не только технические, но и художественные задачи. Часами отсматривали киножурнал «Советский Урал», другие документальные ленты, отбирали кадры, которые помогли бы вместе с вещественными экспонатами создать образ эпохи.

Коллектив очень сплотился в общей дружной работе.

— Не забыть бы в нашем разговоре, что областной музей был объединенным, что в городах и весях его филиалы, как малые дети, ждали заботы и помощи.

— С некоторых пор их проблемы стали нашими общими проблемами. Дом-музей Петра Ильича Чайковского в Алапаевске готовился к юбилею великого композитора. Здание в ужасном состоянии. Музыкальную аппаратуру пришлось добывать через Министерство культуры России. Астраханский завод, который делал для всех одинаковые витрины, на сей раз выполнил заказ по индивидуальному проекту. Мебель XIX века искали в Ленинграде, реставрировали, везли громадной фурой. Настройщики из Москвы возвращали голос старинному роялю.

— Думаю, никто не будет спорить, что Дом-музей Чайковского в Алапаевске, Музей декабристов в Туринске — уровень не районного и даже не областного масштаба. Сюда со всей страны приезжают, да и зарубежные гости наведываются. А полные домашнего тепла музеи в Нижней Синячихе и Коптелово! Хочется поклониться энтузиастам, но, я знаю, они учились у вас и благодарны вам за помощь и поддержку.

— А я училась у них. У всех училась, даже у тех ребятишек, с которыми занималась в клубе юных знатоков Екатеринбурга, когда была научным сотрудником Музея истории города. Иногда я встречаю кого-то из них, уже выросших, и меня радуют их судьбы, их интерес к жизни.

Я минималист. Пусть у одного, трех, пяти из тех, кто соприкоснулся с музеем, останется в душе понимание значимости нашей истории — это уже победа.

Наша область — одна из самых богатых: больше ста музеев, не считая школьных, производственных. Изучай прошлое своей страны предметно, держа в руках зримые свидетельства истории, это лучшая защита от ее искажений.

— Как вы относитесь к новациям в музейном деле?

— Разумеется, положительно. Если, конечно, новация не искусственная, сконструированная на пустом месте.

— Пожалуй, наших детей и внуков, родившихся, как говорится, с гаджетом вместо погремушки, голыми руками не возьмешь! Их надо увлечь, удивить.

— Кстати, мне предложили вернуться в институт музейных проектов, чтобы принять участие в организации цикла занятий «Традиции и новации в музейной работе в условиях рыночных отношений».

Отпраздную свое 80-летие и вновь пойду трудиться.

Воспоминания Нины Александровны Узиковой о ее работе на посту директора Свердловского областного краеведческого музея

Вспоминать почти десятилетнюю работу в качестве руководителя такого крупного объединения, каким был в то время Свердловский областной краеведческий музей, сложно.

Много, очень много было событий, как внутренних, так и внешних особенно, если иметь в виду начало 90-х гг., когда музей переживал драматические дни, недели, месяцы беспрецедентного давления по освобождению занимаемых в то время трёх церковных зданий. Но даже не это хочется вспоминать. Ярко в памяти встают события открытий практически новых музеев в наших филиалах и в головном музее.

В состав объединенного музея тогда входили все музеи области, кроме музеев г. Нижнего Тагила и Свердловска. 12 из них были в полном обеспечении головного музея. Материальная база их, мягко говоря, была в не лучшем состоянии, экспозиции на уровне общественных музеев.

С 1984—1993 гг. были отремонтированы, отреставрированы здания музеев, созданы своевременные экспозиции в музеях городов: Березовском (истории золото-платиновой промышленности Урала), Полевском (историческая), Тавде (лесной и деревообрабатывающей промышленности), в селе Герасимовка (музей Павлика Морозова), Сысерти (историко-краеведческая), Алапаевске (музей П. И. Чайковского и краеведческий), в районном центре Пышма (истории земледелия и быта крестьян), в деревне Зырянка (дом музей семьи Н. И. Кузнецова), исторические экспозиции в городах — Невьянске, Каменск-Уральском, Серове.

Экспозиции в филиалах разрабатывали научные сотрудники головного музея совместно с сотрудниками местных музеев, оформляли профессиональные художники из Свердловска. Этот период был самым плодотворным по обновлению филиалов.

Но труднейшее положение со зданием для исторической экспозиции было в самом головном музее. Десятки вариантов было рассмотрено с 1984 по 1987 гг.

В 1985 г., казалось, мы получили уже здание, памятник истории XVIII в. на улице Воеводина. Реконструкция этого помещения полностью шла через наш музей. После проведения зональной художественной выставки мы должны были начать осваивать его под историческую экспозицию ХХ века. Но в жизни — мы предполагаем, а Бог располагает. Решением обкома КПСС здание отдали Свердловской картинной галерее. Музей опять повис в воздухе. И только в марте 1987 г. было принято решение о передаче нам памятника архитектуры XIX века по улице Малышева 46.

Приближалось 70-летие Великой Октябрьской социалистической революции. И только в мае музыкальный факультет Свердловского педагогического института освободил помещение.

Тот, кто помнит, в каком состоянии оно было, тот оценит усилия всех, кто был причастен к его реконструкции, реставрации, созданию экспозиции на площади более тысячи кв. метров. Коллектив музея трудился, как говорят, не покладая рук. Но нам тогда здорово помогали горисполком во главе с Павлом Михайловичем Шамановым, облисполком, управление культуры, партийные органы. Сроки были архималые. Было проведено десятки субботников, чтобы очистить помещения от многочисленных перегородок и другого строительного мусора.

Строители треста Свердловскгорремстроя, реставраторы НПЦ по охране памятников истории и культуры работали в две смены. Коллектив художников, руководимый опытнейшим Шеиным Роленом Андриановичем, казалось, сделал невозможное: нужно было в короткие сроки разработать художественный проект экспозиции, заказать оборудование на заводы, проследить его изготовление, смонтировать его. А это десятки малых и больших витрин, и, наконец, оформить экспозицию.

Научный коллектив музея во главе с Ириной Ивановной Сачковой, когда пришло время, не задерживал художников с предоставлением экспонатов, текстов, работали по 10 — 12 часов.

Сотрудники отдела фондов провели огромную работу по отбору памятников, реставраторы по приведению их в экспозиционный вид. А их в экспозиции оказалось более тысячи единиц.

Конечно, к 7 ноября 1987 г. были отремонтированы помещения, отреставрирован фасад с парадной стороны. Экспозицию мы открыли 22 апреля 1988 года в присутствии многочисленных гостей, было всё руководство города и области.

Вспоминая этот период, можно с уверенностью и гордостью сказать, что коллектив областного краеведческого музея проявил тогда необыкновенную сплоченность. Все недоразумения, нестыковки и прочие мелочи рабочей ситуации забылись, помнится только итог этой, на мой взгляд, радостной плодотворной работы. Ведь менее, чем за год здание было приведено в порядок, создана историческая экспозиция по ХХ веку после более чем 10-летнего её отсутствия в городе.

В последующие годы было много запомнившихся дел, событий. Но это наиболее яркое.

В 1986 г. мы, наконец, открыли музей радио имени А. С. Попова, столь долго ожидаемое в городе. Здесь мы впервые использовали аудиовизуальные средства.

Прошли крупные выставки из Ленинграда (Царское Село), Москвы, Пльзени (ЧССР), Тбилиси и др.

Очень запомнилась выставка к 40-летию Победы еще в здании Вознесенского собора.

А потом начались самые трудные годы в жизни музея — 90-е. Но это долгий рассказ о том, как мы выживали. Порой нам казалось, что мы одни боролись за музей, так были, все повержены политической коньюктуре, вплоть до вывоза фондов на воинские склады. Сколь принималось решений о выделении разных помещений для музея, сколько их отменялось! Сколько раз заседали во всех органах власти, шумели митинги на площади 1905 года. Вмешивалась даже комиссия по культуре Верховного Совета РСФСР. Она приезжала в город во главе с писателем В. Солоухиным. Коллектив музея выстоял, вытерпел и сейчас, пусть пока медленно, но набирает обороты уже в совершенно новой рыночной жизни. Хотя хочется вспомнить, как музей активно стал в конце 80-х гг. внедрять элементы хозрасчета. Мы проводили аукционы, коммерческие выставки, активизировали выездную деятельность. Старались зарабатывать деньги, чтобы поощрять хорошо работающих сотрудников.

Мои музейные годы до сегодняшнего дня в Уральском региональном институте музейных проектов — это самые светлые, радостные, несмотря на всяческие трудности.

Я познакомилась и подружилась с таким количеством необыкновенных людей, отдающих всю душу своей благородной работе. По мысли Н. Фёдорова, музеи сохраняют «не старую ветошь, вещи, они сохраняют души людей, память о них. Что может быть достойнее и благороднее!»

И пусть это длится вечно, из поколения в поколение музейных служителей.

Старые фотографии из архивов семьи

Content

Запоздалый дневник
Воспоминания
Нина Александровна Узикова

УЗИКОВА Н.А

ЗАПОЗДАЛЫЙ ДНЕВНИК

12 ЯНВАРЯ 2011 ГОДА

14 ЯНВАРЯ 2011 ГОДА

ДВОЮРОДНЫЕ СЕСТРЫ И БРАТЬЯ

15 ЯНВАРЯ 2011 ГОДА

МОИ РОДНЫЕ СЕСТРЫ

16 ЯНВАРЯ 2011 ГОДА

21 ЯНВАРЯ 2011 ГОДА

Теперь о доме, как строении.

Несколько слов о том, где и сколько учились родители

23 ЯНВАРЯ 2011 ГОДА

24 ЯНВАРЯ 2011 ГОДА

25 ЯНВАРЯ 2011 ГОДА

Теперь дальше по годам военного времени

26 ЯНВАРЯ 2011 ГОДА

28 ЯНВАРЯ 2011 ГОДА

Про игры и забавы — во что мы играли в детстве

31 ЯНВАРЯ 2011 ГОДА

1 ФЕВРАЛЯ 2011 ГОДА

2 ФЕВРАЛЯ 2011 ГОДА

4 ФЕВРАЛЯ 2011 ГОДА

7 ФЕВРАЛЯ 2011 ГОДА

8 ФЕВРАЛЯ 2011 ГОДА

9 ФЕВРАЛЯ 2011 ГОДА

10 ФЕВРАЛЯ 2011 ГОДА

19 ФЕВРАЛЯ 2011 ГОДА

20 ФЕВРАЛЯ 2011 ГОДА

21 ФЕВРАЛА 2011 ГОДА

22 ФЕВРАЛЯ 2011 ГОДА

3 МАРТА 2011 ГОДА

4 МАРТА 2011 ГОДА

СНЫ

Нина Узикова считает, что историю нужно изучать, прикасаясь к предметам старины

Уральский рабочий 02.10.2015

Воспоминания Нины Александровны Узиковой о ее работе на посту директора Свердловского областного краеведческого музея

Старые фотографии из архивов семьи