Пришёл солдат с фронта

Владимир Иванович Соколов

Корректор Татьяна Владимировна Ющенко

Фотограф Владимир Иванович Соколов

© Владимир Иванович Соколов, 2021

© Владимир Иванович Соколов, фотографии, 2021

ISBN 978-5-0053-6138-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Жизнь продолжается

Возвращение домой

1. Еду домой!

Итак, я еду домой. Длительное путешествие по железной дороге располагает к размышлениям. Война, голодный Свердловск, Давлеканово с его летними и зимними развлечениями, ленинградское детство, хутор Косой Брод — всё это в прошлом. Всегда немного грустно, когда погружаешься в воспоминания, но эта элегическая грусть тонет в море радостного ощущения жизни. Ведь окончание войны — это как отмена смертного приговора, который рано или поздно должен быть приведён в исполнение. На фронте не говорят о смерти, но все ощущают дамоклов меч, висящий над головой.

Всё, что происходило со мной до сих пор, совершалось помимо моей воли. Поток событий нёс меня по жизни, и, фигурально выражаясь, я мог только пытаться в критических ситуациях удержаться на ногах. Теперь меня ожидает другая, самостоятельная жизнь. Я могу планировать её без оговорки «если останусь в живых», а это уже само по себе большое счастье.

Мне двадцать лет. Я здоров, полон сил и уверенности в себе. После всего того, что я пережил за военные годы, мне не страшны никакие трудности мирного времени. Я фронтовик и горжусь этим. Мне открыты все дороги, и я могу выбрать любую из них. Впереди вся жизнь, которая в двадцать лет кажется бесконечной. Старость, болезни и прочие возможные «неприятности» существуют лишь теоретически и беспокоят не более, чем утверждение учёных о том, что через столько-то миллионов лет Солнце остынет и жизнь на земле прекратится. Как это прекрасно, когда у человека всё впереди!

Со времени описываемых событий прошло более шестидесяти пяти лет, но я и сейчас помню то состояние радости бытия и волнующего ожидания чего-то удивительно хорошего, что обязательно должно произойти. Война сделала меня оптимистом, научила замечать и ценить даже малые радости жизни и перешагивать через неприятности, стирая их из памяти. Это не дифирамб войне — любая война это мерзость, а просто подтверждение давно известной истины: нельзя понять, что такое добро, не познав зла. Потому и сосуществуют Бог и дьявол.

План на ближайшие годы мне был ясен. Живя в Давлеканове, перемещаясь по дорогам войны, я всегда с гордостью помнил, что я ленинградец, и мечтал о том, что когда-нибудь (если останусь в живых) я буду бродить по набережным Невы, любоваться прекрасными дворцами, ходить в ленинградские музеи и театры. Кстати, в ту пору, ещё с довоенных времён, народ относился к Ленинграду и ленинградцам с особым уважением. Считалось (и, наверное, не зря), что это город «культурных» людей.

Итак, я обязательно вернусь в Ленинград, поступлю в институт и стану инженером-радистом. Работать буду в научно-исследовательском институте. В моём воображении возникает образ лаборатории: за столами сидят люди в белых халатах, и я, тоже в белом халате, один из них; таинственно мерцают разноцветными огоньками «умные» приборы, слышны негромкие разговоры на технические темы. Боже мой! Какое счастье иметь возможность заниматься научной работой, исследовать сложнейшие процессы, происходящие в радиотехнических схемах, создавать новую аппаратуру. Забегая вперёд, могу сказать, что моя мечта об учёбе и работе реализовалась на сто процентов. Даже воображаемая научная лаборатория оказалась весьма близкой к реальной.

Я понимал, что жизнь нормальных мужчин, даже серьёзно увлечённых научной или производственной деятельностью, обычно не ограничивается этими занятиями. Люди женятся, образуется семья, рождаются дети, появляются внуки и так далее. Поэтому, лёжа носом вверх на покачивающейся вагонной полке, я пытался представить себе предстоящую жизнь с этих позиций. Однако ничего из этого не вышло. Никакой мечты не получилось, и я перестал размышлять на эту тему, ограничившись формальным заключением, что раз все женятся, то и я, наверное, когда-нибудь женюсь. Позднее я понял, что у молодого мужчины, в отличие от женщины, мечта о семейной жизни и о детях может появиться, как правило, только тогда, когда есть конкретная любимая девушка, с которой он хочет связать свою жизнь навсегда (никто не женится на время).

В начале главы я машинально написал: «Итак, я еду домой», не пояснив, о каком доме идет речь. Ленинградский дом потерян навсегда. Давлекановского дома тоже не существует. Маме ещё 8 июля 1944 года отменили административную высылку, выдали паспорт, и она имела право изменить место жительства. Однако ехать ей было некуда, и она некоторое время продолжала жить в Давлеканове. Потом она списалась со своей сестрой Натальей, и та предложила маме переехать к ней. Мама с радостью согласилась.

2. У тёти Наташи

Тётя Наташа работала учительницей в деревне Большой Борок Кувшиновского района Калининской (Тверской) области, а жила в деревне Козьмо-Демьяна, примыкавшей к Большому Борку. Эту деревню обычно называли просто Кузьмовкой. Она расположена на расстоянии тридцати одного километра к западу от Торжка у дороги Торжок — Кувшиново — Осташков. Недалеко находилось Прямухино — бывшее имение известного русского мыслителя Бакунина. У Бакуниных гостил когда-то Пушкин. А рядом с Прямухиным была деревня Лопатино, где жила тётя Настя, другая сестра мамы. Она работала учительницей в прямухинской школе.

В распоряжении тёти Наташи был большущий деревянный дом (бывший поповский). К нему под общей крышей было пристроено хозяйственное помещение — «двор». Во дворе жили защищённые от непогоды корова и куры, а также хранились дрова и сено. В доме было шесть комнат и кухня. Дом стоял рядом с церковью на берегу реки Осуги. Церковь при советской власти была преобразована в масло-сырзавод.

У тёти Наташи было трое детей: Галя (старшая), Валерий и Юрий. Их отца, Сергея Громова, также сельского учителя, арестовали в 1936 году как врага народа, и он бесследно исчез в застенках НКВД. Никаких сведений о его судьбе получить не удалось. В то время семья жила не в Кузьмовке, а в деревне со странным названием Молодой Туд. Когда мама переехала в Кузьмовку, с тётей Наташей жила только Галя. Валерий, как и я, был на фронте, а Юра жил где-то самостоятельно. Муж Гали, Пётр Федорко;, служил в армии в автотранспортных частях.

Так вот, я ехал «домой» в эту самую Кузьмовку. Как до неё добраться и найти дом тёти Наташи, мама разъяснила мне в письме, полученном перед отъездом из Проскурова. Надо было попасть в Москву, от Москвы на пригородном поезде доехать до Калинина (Твери), пересесть на поезд, идущий в Осташков, и выйти на станции Бакунино. От станции до Кузьмовки восемь километров лесом. Дом тёти Наташи найти легко. Ориентир — церковь.

Рисунок Оли Станиц

В Москву поезд прибыл в канун Нового 1946 года. Новый год я встретил в зале ожидания для транзитных пассажиров. 2 января 1946 года с первым поездом я приехал в Калинин и пересел в осташковский поезд. На станции Бакунино я оказался часов в десять вечера. Было уже темно. С помощью местных жителей я вышел на лесную дорогу, которая вела в Кузьмовку, и зашагал навстречу новой жизни. Небо было ясное, но луны не было. На фоне звездного неба чётко вырисовывались верхушки елей. Под ногами поскрипывал снег, январский морозец пощипывал щёки. Километров через шесть лес кончился, и передо мной с высоты открылся вид на пойму реки Осуги. Внизу мерцали огоньки в домах Кузьмовки. Над домами возвышался мой ориентир: купол церкви без креста.

В доме тёти Наташи света не было — все уже легли спать. С волнением я постучал в окно. Послышались женские голоса. В одном из окон зажёгся свет. Кто-то, отодвинув занавеску, посмотрел на улицу. Раздался звук отпираемой двери. Я поднялся на крыльцо. Дверь открылась. Передо мной стояли, радостно улыбаясь, мама и тётя Наташа. Радость встречи описать невозможно. Ведь я уехал из дома летом 1942 года. Если исключить короткое свидание 23 и 24 марта 1944 года, о котором рассказано в первой книге, мы с мамой не виделись около трех с половиной лет. Я думаю, что маме, которая жила все эти годы в постоянном тревожном ожидании плохих вестей, было тяжелей, чем мне. На моей стороне было преимущество молодости — легкомысленная уверенность в том, что со мной ничего не случится. Кроме того, пока мы молоды, материнская любовь к нам и беспокойство за нашу судьбу неизмеримо сильнее, как мне кажется, ответных чувств с нашей стороны.

Меня провели в комнату, усадили за стол, и женщины стали хлопотать на кухне, чтобы накормить меня с дороги. Еще входя в комнату, я заметил на гвозде, вбитом в стену, фуражку с квадратным верхом, которую носили офицеры польской армии — «конфедератку». Через какое-то время в комнате появился с заспанной физиономией и хозяин фуражки. Это был сын тёти Наташи Валерий, который, как и я, был на фронте, демобилизовался и вернулся домой несколько дней назад. Валерий служил в чине поручика в Народном Войске Польском, воевавшем с немцами в составе Советской армии. В польской армии не хватало своих офицеров, и потому к ней были прикомандированы наши офицеры.

Стол был накрыт, появилась бутылка водки, мы выпили за встречу, за Победу, и начались разговоры, расспросы, воспоминания. Нам было очень хорошо, но самыми счастливыми были, конечно, мама и тётя Наташа. Дети вернулись с войны живыми и невредимыми. Не всем матерям так повезло.

Сквозь сон чувствую, что вагон не покачивается, не слышно стука колёс. Наверное, стоим на станции. Интересно, что за станция. Просыпаюсь, открываю глаза и не понимаю, где я. Потом соображаю: я же не в поезде, а дома, и лежу не на вагонной полке, а на мягком пружинном матрасе. С удовольствием вдыхаю запах свежего постельного белья. А тишина-то какая! Ни стука колёс, ни шума машин. Она прерывается изредка толь-ко естественными звуками: вот где-то залаяла собака, прокукарекал петух, во дворе как-то особенно уютно и тепло промычала корова. Хорошо! Я могу лежать так в сладкой полудрёме, сколько захочу, и никто не вырвет меня из тёплой постели криком «Подъём!».

Постепенно все встали. Раньше всех женщины, а потом и мы с Валерием. За завтраком продолжался обмен воспоминаниями. Каждому из нас было о чём вспомнить. Беседа была прервана появлением гостей. Сперва пришла молодая учительница по имени Валентина Петровна. У неё кончились спички, а сельпо; (так называли в деревне магазин) было закрыто. Ей дали спички и, конечно, пригласили посидеть. Потом появилась другая учительница — Нина Максимовна. У неё кончилось растительное масло. За ней последовала Мария Ивановна — тоже молодая учительница. Что у неё кончилось, я не помню, но она также охотно откликнулась на приглашение посидеть. Так я познакомился с местной интеллигенцией. Валерий, приехавший раньше меня, был уже знаком с учительницами. Они были незамужние и примерно одного с нами возраста. В деревне после войны совсем не было полноценных молодых людей. Не удивительно, что появление в Кузьмовке двух бравых ребят (я имею в виду Валерия и себя) не могло остаться незамеченным. Посидев некоторое время, вежливые девицы удалились, пригласив меня и Валерия встретиться с ними вечером в клубе.

Сельский клуб представлял собой довольно большую избу со зрительным залом и подсобными помещениями для артистов и для хранения имущества. В зрительном зале имелась небольшая сцена. В клубе можно было проводить собрания, демонстрировать кинофильмы, а также танцевать, используя баяниста или патефон.

Когда мы с Валерием, начистив до невероятного блеска сапоги, явились в клуб, там уже был накрыт роскошный для послевоенного времени стол. Нас встретили уже знакомые учительницы и заведующий клубом — плотный, невысокого роста мужчина средних лет. У него была приятная улыбка и сдержанная, даже, можно сказать, благородная манера поведения. «Ян», — представился он мне. Ни фамилии, ни отчества его я не знаю. Все в деревне называли его просто Яном. Он был нездешний и появился в Кузьмовке во время войны.

Сели за стол, и началось веселье: шутки, смех, флирт. Можно понять царившее радостное возбуждение — ведь за столом оказались одни молодые незамужние женщины и неженатые мужчины. За долгие годы войны все соскучились по такому общению. Ян предложил перейти к танцам. Завели патефон. Валерий танцевал с Валентиной. Я уже понял, что это был её избранник, и другие женщины примирились с этим. Оставались свободными Нина Максимовна и Мария Ивановна — Маша. Нина Максимовна была самая старшая среди учительниц и не совсем подходила мне по возрасту. Оставалась Маша. Она и сама явно проявляла свою симпатию ко мне. Бедные девушки. Каждая из них, конечно, мечтала о том, чтобы выйти замуж за интересного, интеллигентного молодого человека и жить с ним в большом городе. Они, вероятно, втайне надеялись на такую возможность в связи с нашим появлением, но ни я, ни Валерий тогда и не думали о женитьбе, тем более на сельских учительницах. В конце концов им пришлось выйти замуж за местных мужчин и вести жизнь обычную для жителей деревни. Даже внешне они перестали отличаться от других деревенских женщин. Я редко жалею мужчин — они сами могут быть хозяевами своей судьбы, а вот женщины часто вызывают у меня чувство жалости.

А пока мы танцевали под патефон лихие фокстроты и томные танго, в основном немецкие, так как после войны появилось много трофейных пластинок. Я вел Машу в танце, слегка прикасаясь грудью к её груди, ощущал тепло её тела, и всё внутри меня сладко трепетало.

Яну пришла в голову идея: воспользовавшись появлением в деревне двух мужчин, подготовить и поставить в клубе какую-нибудь пьесу для местного населения. До сих пор это мероприятие провести не удавалось из-за отсутствия артистов мужского пола. Все поддержали идею Яна, так как репетиции давали нам повод для регулярных встреч. Ян принёс книгу с пьесами, рекомендованными для постановки в сельских клубах. Мы выбрали одну из них, подходящую по числу действующих лиц. При этом пьесу всё же пришлось немного переделать, так как в ней было четыре мужских роли, а мужчин было только трое. Мы встречались на репетициях почти каждый день. Репетиции сопровождались весёлыми застольями и танцами. После репетиций кавалеры провожали дам домой.

Наконец наступил день спектакля. Перед началом спектакля мы не-много «поддали» для раскованности. Зал был до отказа заполнен публикой, преимущественно преклонного возраста. Содержание пьесы было ерундовое, и я его начисто забыл. Я изображал генерала и старательно выговаривал слова, так как язык у меня слегка заплетался. Спектакль прошёл с большим успехом. Долго не смолкали аплодисменты.

Так беззаботно, в непрерывных развлечениях протекала жизнь в Кузьмовке. Однако я не мог долго жить иждивенцем и в конце января поехал в Кувшиново, чтобы устроиться там на работу.

В заключение хочу поведать о дальнейшей судьбе Яна. Узнал я об этой истории много лет спустя, но расскажу о ней сейчас, пока читатель не забыл, кто такой Ян. Однажды к дому Яна подъехали две машины — легковая чёрная «Волга» и фургон. Из них вышли люди в форме милиции и в штатском. Они вошли в дом, вывели из него Яна и посадили в фургон. Затем пригласили понятых из местных жителей и начали в доме обыск. Когда спустились в подпол, понятые так и ахнули: какого только добра и драгоценностей там не было. Люди только диву давались, как Яну удалось всё это незаметно привезти в Кузьмовку и спрятать. Впрочем, он часто ездил в Москву и Калинин по делам клуба. Оказалось, что Ян возглавлял банду грабителей, которая долгое время орудовала в Москве и других городах. А в Кузьмовке, под крышей скромного дома заведующего клубом, хранилось награбленное.

Позднее семья тёти Наташи переедет Ригу. Туда направят на работу мужа Гали Петра Федорко. В дом у церкви переедет из Лопатина тётя Настя с мужем Михаилом Борисовичем.

Кувшиново. Спец. РУ-2

1. Первая мирная работа

Приехав в Кувшиново, я направился в Райком комсомола, чтобы стать на комсомольский учёт, а заодно поговорить об устройстве на работу. Секретарь райкома выслушал меня и сказал: «Нужен воспитатель в Спец.РУ-22. Парень ты грамотный, к тому же фронтовик. Думаю, эта работа тебе подойдёт». Я поинтересовался, что такое «Спец.РУ». Он разъяснил мне, что это ремесленное училище, которое готовит столяров высшей квалификации — краснодеревщиков. Приставка «спец» означает, что это не просто училище, а детдом, в котором живут и получают общее и профессиональное образование мальчишки, у которых родители погибли во время войны. Мне сразу же вспомнились книги, прочитанные в школьные годы: «Республика ШКИД» Белых и Пантелеева и «Педагогическая поэма» Макаренко, в которых рассказывалось о трудовых колониях для беспризорников и малолетних преступников. Это несколько насторожило меня, но не испугало, а даже раззадорило. Сработало желание доказать самому себе, что я всё могу, если захочу. Я согласился и получил направление на работу.

От Кувшинова до Кузьмовки 18 км, поэтому мне надо было решить вопрос с жильём. В Кувшинове в собственном домике жили родители Нины Максимовны, одной из кузьмовских учительниц. Они сдали мне за приемлемую плату «угол», т.е. кровать в проходной комнате.

Обосновавшись в «углу», я пошёл в Спец. РУ-22 и предъявил директору, симпатичному молодому мужчине, направление на работу. Директор посмотрел на меня испытующим взглядом и, как мне показалось, остался доволен увиденным. Он сообщил мне, что я буду воспитателем сразу в двух группах: четырнадцатой и шестнадцатой. По возрасту это ученики пятых и шестых классов. Каждая группа имеет свою комнату. В этих комнатах ребята проводят время, свободное от занятий, в том числе готовят домашние задания, играют, читают, а ночью спят. Школьные занятия заканчиваются обычно в час дня, и всё остальное время до отбоя в 22.00 ребята находятся под моим присмотром. Ночью за порядком следят дежурные воспитатели и учителя. Поддерживать порядок воспитателям помогают командиры взводов. Так, на военный манер, называются назначенные администрацией старосты групп. Они выбираются из числа существующих в любом детском коллективе лидеров, авторитету которых (а иногда и силе) подчиняются остальные ребята.

На следующий день я, слегка волнуясь, направился на работу. Когда я раздевался, немолодая гардеробщица полюбопытствовала, кем я буду работать. Узнав, что я назначен воспитателем в 14 и 16 группы, она воскликнула: «Это же настоящие бандиты!» и рассказала мне страшные истории о двух воспитателях, моих предшественниках, которые вынуждены были уволиться, не проработав и месяца. Первым воспитателем была женщина. Она чем-то не понравилась ребятам, и те сбросили ей на голову из окна кусок стекла. Другим воспитателем был мужчина. Он также не понравился ребятам, и ему устроили «тёмную», то есть повалили на кровать, предварительно погасив в комнате свет, накрыли одеялами и били снятыми с ног ботинками, чтобы не причинить серьёзного вреда здоровью. Тем не менее, он тоже уволился с работы по собственному желанию.

Выслушав эти ужасные истории, я подумал: «Со мной такие номера не пройдут» и направился к директору, который должен был представить меня воспитанникам.

После краткого представления директор ушёл, и я остался один под взглядом нескольких десятков разнообразных глаз: любопытных, скептически насмешливых, непроницаемо равнодушных. Больше всего было, конечно, нормальных глаз, которые смотрели на меня с интересом. Это ведь были дети войны. У многих из них родители и родственники погибли на фронте или в тылу под бомбёжками. И вот перед ними новый воспитатель. Не какой-то белобилетник, не пригодный к военной службе, а настоящий фронтовик с боевыми наградами. Начал я с того, что сообщил краткие данные о своей военной биографии: в каких войсках и на каких фронтах я воевал, как был ранен и так далее. Потом я предложил ребятам самим задавать вопросы, и они посыпались, как из рога изобилия: «Какой танк лучше — „Тигр“ или Т-34?» — «А сколько вы уничтожили немцев?» — «Где лучше воевать, в танке или в пехоте?» — «Почему танки горят, они же из стали?» — «А бывало вам страшно на фронте?»

Я отвечал на все вопросы с полной серьёзностью и честно. И по тому, как изменялись лица ребят в процессе разговора, я понял: «тёмную» мне устраивать, пожалуй, не будут. Первый шаг к взаимному уважению и доверию был сделан.

Воспитатель я, конечно, был пока никудышный. До сих пор воспитывали только меня — дома, в школе, в армии. Однако, будучи объектом воспитания, я научился отличать плохих воспитателей от хороших.

Поразмыслив, я решил взять на вооружение от своих воспитателей всё хорошее и не повторять их ошибок. Кроме того, методическим пособием мне служили упомянутые уже книги — «Республика ШКИД» и «Педагогическая поэма». В результате я сформулировал для себя основные принципы, которым старался всегда следовать:

— будь справедливым, особенно наказывая ребёнка. Ведь даже самое строгое наказание не воспринимается как обида, если «за дело»;

— не упускай случая сделать для ребёнка что-нибудь хорошее. Дети благодарны и отзывчивы на добро;

— без надобности не задевай самолюбие ребёнка, не оскорбляй его;

— обращайся с ребятами серьёзно, как с равными, но без малейшего намёка на панибратство;

— старайся по возможности использовать авторитет командира взвода для управления коллективом. Ведь командир взвода втайне гордится своим званием и ролью заместителя воспитателя. Это нормальное, здоровое честолюбие, и в использовании его нет ничего дурного;

— если приказал — добивайся выполнения приказа во что бы то ни стало. Надо поставить себя так, чтобы у воспитанника не могло возникнуть даже мысли о том, что твоё указание можно не выполнить. Отсюда вывод: если не уверен, что твой приказ будет выполнен — лучше не отдавай его. Нет ничего хуже ситуации, когда воспитанник поймёт, что воспитатель не имеет реальной власти над ним.

Этот «кодекс воспитателя», конечно, наивен, но тогда он помог мне избежать грубых ошибок.

Кстати, в самом начале моей воспитательской «карьеры» мне пришлось наблюдать ситуацию, подтверждающую правильность последнего пункта «кодекса». Я зашёл за чем-то в кабинет заместителя директора училища по политработе (существовала такая должность). Заместитель, бывший армейский политработник, сидел за столом. Посреди кабинета перед ним стоял, засунув руки в карманы брюк, воспитанник, вызванный, видимо, для «разноса» за какой-то проступок. «Стань, как положено, вынь руки из карманов!» — раздражённо скомандовал замполит. «Не выну», — негромко, спокойным тоном ответил парень. «Вынь, тебе говорят!» — брызжа слюной заорал замполит и ударил кулаком по столу. «Не выну. А что вы мне сделаете? Может, ударите?» — по-прежнему спокойно, с усмешкой сказал парень. Я вышел из кабинета.

2. Мои ребята

В обязанности воспитателя входила организация жизни ребячьего коллектива во всех её аспектах. Я должен был обеспечивать чистоту и порядок в комнатах, где жили ребята. Бороться с курением (открыто, тем более в здании училища, ребята не курили, а за его пределами многие «втихаря» покуривали). Улаживать конфликты между детьми. Организовывать спортивные игры на воздухе. Следить за приготовлением школьных домашних заданий в часы, специально отведённые для этой цели. Поддерживать контакты с учителями, выслушивать их претензии к ученикам и проводить с нерадивыми воспитательную работу, как это делают родители детей в обычных школах. Разница была лишь в том, что у реальных родителей не бывает тридцати детей, да ещё примерно одного возраста. Думаю, перечисленного достаточно, чтобы понять в общих чертах, чем занят воспитатель в течение рабочего дня.

Раз в неделю я должен был водить ребят в баню. Этому предшествовала процедура получения и делёжки хозяйственного мыла. После войны мыло было дефицитным продуктом и являлось своего рода валютой: на мыло можно было выменять, что угодно — от пачки сигарет до предметов одежды и антикварных изделий. Я с командирами взводов получал на складе под расписку положенное число кусков мыла. Мы несли мыло в комнату, и там, на столе, оно делилось на одинаковые по размеру кусочки. Количество таких кусочков, естественно, должно быть равно числу моющихся. Не простая задача! Но среди ребят были большие специалисты по разделу мыла.

В баню ребята ходили с большим удовольствием и относились к этому мероприятию, как к развлечению: весело плескались, бегали по залу, стараясь облить друг друга холодной водой. Я следил за тем, чтобы ребята не только повеселились, но и помылись. Трудность состояла в том, чтобы заставить ребят мыться с мылом. Если бы меня не было в бане, они мылись бы совсем без мыла, а из принесённых домой кусочков воссоздали бы первоначальные стандартные куски мыла (технологией этого процесса они владели). Мыло было бы продано на рынке, а на вырученные деньги куплены папиросы или что-нибудь вкусное для некурящих. Об этой особенности мытья в бане мне рассказали более опытные воспитатели. Я старался сделать всё возможное, чтобы ребята помылись как следует, но гарантировать, что какая-то часть мыла не ушла на рынок, не мог. За тридцатью парами рук не уследишь.

Несколько слов о моей жизни в Кувшинове. Кувшиново это небольшой городок — районный центр Калининской (ныне Тверской) области. Его название происходит от фамилии бывшей владелицы бумажной фабрики, которая существовала в городе ещё с дореволюционных времён и была известна всей России. У либерально настроенной хозяйки фабрики Кувшиновой подолгу гостил сам Максим Горький, чем гордилась местная интеллигенция. Теперь фабрика называлась целлюлюзно-бумажным комбинатом, который, в отличие от фабрики Кувшиновой, так загрязнил реку Осугу, что в ней передохла почти вся рыба.

Как уже было сказано, я снимал «угол» в частном доме. В Кувшинове, как и в других городах страны, существовала карточная система распределения продуктов питания. Все работающие люди и члены семьи, находящиеся на их иждивении, получали продовольственные карточки. По карточкам можно было купить в магазине за относительно невысокую цену строго нормированное количество продуктов питания. Были отдельные карточки на хлеб, на мясные продукты и на крупы. Нормы определялись в соответствии с социальным положением человека. Рабочий получал, например, 600 граммов хлеба в день, а служащий или иждивенец — только 400 граммов. При покупке товара из карточки вырезался соответствующий талончик. Продукты, правда, можно было купить и без карточек — на рынке или в так называемом коммерческом магазине, однако цены там были совершенно недоступные для рядового труженика. Поэтому потеря карточек была настоящей катастрофой для подавляющего большинства людей. Трудоспособные люди, которые не желали работать на государство, считались тунеядцами и карточек не получали. Они могли быть привлечены по решению суда к принудительному труду.

Я проводил практически весь день на работе, и потому мне было удобнее всего питаться в столовой училища. Я сдавал свои карточки в бухгалтерию столовой и получал трёхразовое питание, по количеству продуктов соответствующее карточкам. В выходные дни, то есть по воскресеньям, я ездил в Кузьмовку, если не был дежурным по училищу.

Летели дни за днями, формально похожие друг на друга, и в то же время бесконечно разнообразные, если внимательно вглядываться в конкретные события — большие и маленькие. Кроме того, что значит «маленькое» событие? Для кого-то оно маленькое, а для кого-то большое. Об этом надо помнить, особенно, когда имеешь дело с детьми.

Работа в Спец. РУ-22 мне нравилась. Написав эту фразу, я задумался. Воспитателем я стал по стечению обстоятельств и не собирался в дальнейшем продолжать эту деятельность. Можно сказать, эта профессия в принципе мне не нравилась. Но работал-то я, тем не менее, с удовольствием. Мне было интересно общаться с ребятами, изучать их характеры, подбирать индивидуальный подход к каждому из них.

В течение моей довольно долгой жизни мне пришлось работать инженером-разработчиком в НИИ телевидения (моя основная и любимая работа), начальником лаборатории, сторожем в гараже, а затем на велотреке, электриком в больнице, таксёром, председателем депутатской комиссии по законности и работе правоохранительных органов, главным экологом Выборгского района Санкт-Петербурга. Это может показаться странным, но про каждую из этих работ я могу сказать: работать мне было очень интересно. В чём тут дело? Ответ, по крайней мере для меня, очевиден.

Я утверждаю:

1. Во всякой работе скрыт источник новых знаний (прямой или косвенный). Нет большей радости, чем радость познания.

2. Во всякой работе можно найти приложение своих творческих способностей для улучшения процесса труда и его результатов. Удовлетворенность результатом своего труда — источник хорошего настроения. («Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!»).

3. Новая работа — это установление контактов с новыми людьми (а иногда и с животными — например, со сторожевыми собаками в гараже). Мне особенно интересны люди, профессия которых далека от моей. Нет большего удовольствия, чем беседа с интересными людьми.

Пример? — Пожалуйста. Сторож на велотреке. На этой скромной должности я открыл для себя увлекательный мир велоспорта, увидел его жизнь, так сказать, изнутри. Я познакомился со многими выдающимися гонщиками и их тренерами, близко подружился с четырёхкратным чемпионом мира, участником трёх олимпийских игр, бронзовым призёром Олимпиады-60 Станиславом Васильевичем Москвиным. Слушая его рассказы, я начал понимать, что такое «большой спорт». Это был короткий, но яркий, навсегда запомнившийся период моей жизни. Работать на велотреке было очень интересно. Сторожей было трое, т.к. мы работали в режиме суточных дежурств. Мои сменщики велоспортом не интересовались. Поэтому интересным для них был только день получки. Так что, всё дело в людях.

Однако пора вернуться в Спец.РУ-22. У меня с ребятами постепенно установились стабильные, довольно хорошие взаимоотношения. Бывали, конечно, и отдельные конфликты. Однажды вечером, после отбоя, прежде чем идти домой, я решил заглянуть в свои группы. В 14-й группе всё было в порядке: ребята лежали в кроватях, пол в комнате подметён, личные вещи, учебники, тетради аккуратно сложены. В 16-й группе картина была другая. Ребята тоже лежали в кроватях, но пол не был подметён, всюду по комнате были разбросаны вещи.

«Кто дежурный?» — спросил я. «Никифоров», — сказал кто-то. Я подошёл к койке Никифорова. Он лежал, накрывшись с головой одеялом. Я отогнул край одеяла и, убедившись, что дежурный не спит, а только притворяется, внятно и громко сказал: «Никифоров, ты забыл, что дежурный должен привести комнату в порядок, прежде чем ложиться спать? Встань и приведи комнату в порядок. Я приду через пятнадцать минут и проверю». С этими словами я вышел из комнаты и направился в учительскую. Я возвратился через двадцать минут. В комнате ничего не изменилось. Никифоров опять накрылся с головой одеялом. Теперь уже никто из ребят не спал. Все с живым интересом ожидали, что же будет. Времени на раздумье у меня не было. Я сорвал с Никифорова одеяло, выдернул его за руку с кровати и подтолкнул к выходной двери. Все повскакивали. «Лежать в кроватях!» — заорал я. Все шмыгнули под одеяла. Я вытащил Никифорова в коридор и затолкал в тамбур между двумя дверями в конце коридора. Как следует встряхнув его за плечи, я произнёс зловещим голосом: «Ты что, паршивец, издеваться вздумал надо мной? Так знай, если ты не уберёшь комнату, я всю морду тебе отделаю так, что ты в зеркале себя не узнаешь». В глазах дежурного появился страх. «Ты знаешь, что я всегда выполняю свои обещания? Отвечай!» — «Знаю», — заикаясь отвечал дежурный. — «А теперь иди в комнату и приведи её в порядок». Когда минут через пятнадцать я зашёл в комнату, там был идеальный порядок, ребята молча лежали под одеялами и делали вид, что спят.

До сих пор я так и не понял мотива этого «акта гражданского неповиновения». В отношениях с группой ничего не изменилось. Никифоров вёл себя прилично. Этот эпизод никогда не обсуждался.

Однажды, уже ближе к весне, у меня произошла неприятность: я потерял только что полученные продуктовые карточки, а следовательно, целый месяц не мог питаться в столовой или покупать продукты в магазине. Чтобы покупать продукты на рынке, моей зарплаты было недостаточно. Положение было затруднительным. В столовой сердобольные работницы, узнавшие о моём положении, могли налить мне тарелку фасолевого супа, но хлеб и мясо находились под строгим учётом и выдавались порционно в соответствии с карточными талонами. Что тут поделаешь — сам виноват.

Однажды я пришёл в гардероб, а гардеробщица мне говорит: «Приходили ваши ребята и просили передать вам какой-то пакет». С этими словами она вручила мне увесистый сверток, перевязанный верёвочкой. Ничего не понимая, я стал разворачивать его и первое, что я увидел, было письмо, написанное ребячьим почерком. «Владимир Иванович! Мы знаем, что вы потеряли карточки, а живёте один. Примите наш небольшой пода-рок. Не отказывайтесь, а то мы обидимся. Вам будет маленькая помощь, а мы выкурим меньше папирос. От учеников 14 и 16 групп». В пакете были три куска хозяйственного мыла и граммов 500 хлеба в дольках, то есть из столовой. После небольших колебаний я решил принять этот трогательный подарок. Отказаться от подарка было бы, конечно, правильнее с позиций этики взаимоотношений, но это было бы ошибкой с воспитательной точки зрения. Ведь ребятам так хотелось сделать для меня что-нибудь хорошее! Отказ от подарка не только разочаровал бы ребят, но и поставил их в не-ловкое положение: мыло-то куда теперь девать. Я тепло поблагодарил ребят, но попросил больше подарков мне не делать.

Как-то я зашёл в 14-ю группу после возвращения ребят с занятий. Они что-то взволнованно обсуждали. Я поинтересовался, в чём дело, и ребята рассказали мне о том, что учительница истории выгнала с урока ученика Гаврилова за нехорошее поведение. Этот случай, сам по себе тривиальный для нашей школы, вызвал возмущение ребят тем, что учительница заявила: «Я запрещаю тебе вообще ходить на мои уроки!» — «Как это так?» — спросил изумлённый ученик. «А вот так, — ответила учительница, — мне надоело видеть твою физиономию». Я постарался успокоить ребят, сказав, что учительница просто погорячилась, и посоветовал Гаврилову как следует подготовиться к следующему уроку и, несмотря на абсурдный запрет, прийти в класс и тихонько сидеть на своём месте. Я был уверен, что учительница «остыла», и всё обойдётся. Я недооценил её глупость. Гаврилов тихо, как мышка, досидел почти до конца урока. И тут учительница заметила его и выгнала из класса с криком: «Я же запретила тебе ходить на мои уроки!». Возмущению ребят не было предела. Пошла речь даже о бойкоте уроков истории. Я пошёл к директору и рассказал ему о происшедшем. Через несколько дней был вывешен приказ об увольнении учительницы истории.

Наступила весна. По воскресеньям я ездил в Кузьмовку уже на велосипеде. В один из таких приездов навстречу мне неожиданно вышел папа. Я писал в пятой главе первой книги, что после отбытия «срока» его оставили работать вольнонаёмным бригадиром на лесоповале. В связи с окончанием войны его отпустили с работы, и вот он приехал в Кузьмовку. Папа прослезился, увидев меня. Встреча получилась какой-то неловкой. Мне было одиннадцать лет, когда его арестовали. Он был тогда в моих глазах высоким, сильным, всё знающим, всеми уважаемым человеком. Я гордился папой и старался ему подражать. Теперь передо мной стоял совсем не тот папа. Маленький старый человек в серой лагерной куртке. Казалось, он стеснялся меня. А может быть, так и было. Мне было жаль его, но того чувства радости и любви, которое я испытал при встрече с мамой, не было. Стыдно, но это так.

Я послал письмо в Ленинградский электротехнический институт связи им. профессора Бонч-Бруевича (ЛЭИС) с просьбой сообщить мне условия приёма. Вскоре я получил ответ, что меня, как фронтовика, примут без экзаменов на любой факультет. На рынке в Торжке мы купили отрез тёмно-синего флотского сукна. Из него в мастерской был пошит китель военно-морского образца. Почему китель? Потому что его можно носить без рубашки — не видно, что под ним. Преимущество немаловажное для студента трудного послевоенного времени.

В конце июля я уволился из Спец. РУ-22. Прощание с ребятами было грустное. Мы успели полюбить друг друга.

Ленинградский Электротехнический

1. ЛЭИС[1]

В августе 1946 года я приехал в Ленинград поступать в институт. Меня приняли без экзаменов на телевизионное отделение радиотехнического факультета. Я был очень доволен. Сбывалась моя мечта. Телевидение в ту пору было новым направлением радиотехники. Исследовательские работы в этой области велись уже давно, но регулярное телевизионное вещание началось в Москве только с ноября 1948 года, а в Ленинграде — с января 1949 года. Поэтому до сих пор инженеров-телевизионщиков не готовили. Мы были первыми.

Заведующим кафедрой телевидения был профессор Павел Васильевич Шмаков (1885 — 1982). Он основал кафедру в 1937 году и возглавлял её сорок пять лет, до самой смерти. Все относились к Павлу Васильевичу за его заслуги с большим уважением. Это был настоящий генератор новых идей, опережающих время. Так, например, ему принадлежит идея глобального спутникового телевидения и использования Луны для увеличения дальности передачи телевизионного сигнала, выдвинутая задолго до начала космических полётов. Примером практических достижений может служить изобретение в 1933 году совместно с П.В.Тимофеевым супериконоскопа — электровакуумного прибора, на порядок повысившего чувствительность передающих телевизионных камер. Это дало возможность вести передачи с открытых площадок, из театров и концертных залов. И многое, многое другое.

«Папа Шмаков» был седовласым, невысокого роста крепким стариком. На заседаниях учёного совета он обычно спал, но всё слышал. Если докладчик начинал нести ахинею, он сразу же просыпался и ехидным вопросом ставил докладчика в тупик. Рассказывали, что на праздновании девяностолетнего юбилея Шмакова один из гостей, который был на двадцать лет моложе юбиляра, выразил желание быть приглашённым на столетний юбилей. «Обязательно приглашу, если доживёшь», — ответил Шмаков. Павел Васильевич не дожил трёх лет до ста. Он умер от травмы, поскользнувшись на льду. Когда ему было уже около девяноста лет, на дверях лаборатории телевидения прикрепили табличку с надписью: «Лаборатория имени П.В.Шмакова». Я в первый и последний раз столкнулся со столь высоким прижизненным почтением к человеку науки.

Ни я, ни другие поступающие в институт ребята не имели никакого представления о телевизионной технике и никогда даже телевизора не видели. Мы знали только, что телевидение — это передача изображения движущихся предметов на большие расстояния с помощью радиоволн. Не знаю, что чувствовали другие, но я был полон волнующего ожидания встречи с этим фантастическим достижением человеческого разума. Даже не верилось, что меня научат разбираться в сложных физических процессах, на которых основана работа телевизионных систем, читать схемы, и я даже сам смогу проектировать новую аппаратуру. Я был счастлив.

Счастьем было и возвращение в город своего детства. То, о чём я мечтал на войне, превратилось в реальность. Я наслаждался видом набережных Невы, любовался решётками Летнего сада и Казанского собора, часами бродил по Эрмитажу и Русскому музею. В залах музеев в то время было очень мало посетителей, и я мог долгое время в одиночестве, устроившись на диванчике, общаться с любимыми картинами. В Эрмитаже мне очень нравились женские головки Франсуа Буше, кающаяся Мария Магдалина Тициана, а также все Данаи и Венеры. Это был, можно сказать, эмоциональный выбор. Я не мог ограничиться таким легкомысленным подходом и принялся читать книги по истории искусства, стараясь понять, почему одни произведения искусства считаются шедеврами и живут столетиями, а другие, даже если они пользовались какое-то время успехом, быстро забываются.

Я решил познакомиться со всеми драматическими и музыкальными театрами Ленинграда. Я посещал их раз или два в неделю, но театралом не стал, а вот приверженность к изобразительному искусству, архитектуре и музыке сохранил на всю жизнь. Я понял, что способность создавать произведения искусства и воспринимать их — это, пожалуй, единственное, что отличает человека от животного. Всё остальное, в той или иной мере, свойственно и тем и другим.

В первые же дни занятий в институте выяснилось, что мои знания английского языка превосходят тот уровень, который требовался от студентов технических вузов. Преподаватель английского языка Анастасия Григорьевна Ливер, узнав, что я изучал английский самостоятельно, уди-вилась моему хорошему произношению. Немного кокетничая, я объяснил, что произношению я учился у посла Великобритании сэра Стаффорда Крипса. Самое смешное, что это было правдой. Я изучал английский в Давлеканове. Фонетику осваивал по книгам, руководствуясь пояснениями и рисунками, показывающими положение органов речи при произнесении различных звуков. Понятно, что при таком способе изучения фонетики я не мог быть уверен в правильности своего произношения. Но мне повезло. Началась война. По радио выступил с пространным заявлением посол Великобритании. Я впитывал, как губка, впервые услышанную правильную английскую речь. Фонетическая память у меня была, видимо, хорошая. Анастасия была в восторге от моего рассказа. Она освободила меня от обязательного посещения её занятий. Я должен был являться только раз в семестр на зачёты. Я был освобождён также от обязательного посещения занятий по начертательной геометрии, так как у меня обнаружилось отличное пространственное воображение, позволявшее мне с лёгкостью решать любые задачи. Я должен был только выполнять домашние задания, выдаваемые каждому студенту персонально. Образовавшееся свободное время я использовал для посещения музеев и прогулок по городу в дневные часы.

2. Общежитие

Мне предоставили место в студенческом общежитии на углу Среднего проспекта Васильевского острова и 14-й линии (дом №57). В комнате вместе со мной жили ещё пять человек. У каждой кровати стояла тумбочка, посреди комнаты — стол, а у двери — платяной шкаф и небольшой столик, на который можно было поставить электроплитку.

Коридоры были устроены таким образом, что участок, на котором комнаты были с двух сторон, сменялся участком, где комнаты были только с одной стороны. На другой стороне вместо отсутствующих комнат образовывалось свободное пространство, площадка с окнами. На таких площадках устраивались по вечерам танцы. Музыка звучала из колонок, которые выносились из комнаты, а проигрыватели пластинок и усилитель оставались в комнате. Надо сказать, что самодельные проигрыватели, усилители, акустические колонки и радиоприёмники были практически в каждой комнате. Ведь в общежитии жили студенты-радисты, и они сами собирали радиоаппаратуру. Скоро и мы, первокурсники, пристрастились к этому занятию. Радиодетали, в большинстве случаев трофейные, немецкие, покупали на рынке. Музыка в общежитии звучала из всех комнат. А в летнее время, когда окна были открыты, колонки ставились на подоконники, и мы «озвучивали» весь Средний проспект. Весёлое было общежитие.

Больше всего мы любили танцевать фокстрот, дававший выход избыточной энергии. На втором месте было танго. Далее следовал вальс. Фокстрот мы лихо отплясывали под немецкую «Рио-Риту», под песенку военных корреспондентов Марка Бернеса: «…умирать нам рановато — есть у нас ещё дома дела!», или под утёсовскую: «У самовара я и моя Маша, а на дворе давно уже темно. Маша чай мне наливает, а взор так много обещает…» и другую подобную музыку. Любимым танго были «Брызги шампанского». Мы танцевали танго также под Шульженко: «Я возвращаю вам портрет, я о любви вас не молю, в моем письме упрёка нет, я вас по-прежнему люблю» и под Вадима Козина: «Утомлённое солнце тихо с морем прощалось…» Танго — это танец любви, танец близости. Моя левая рука нежно сжимает её руку, правая рука лежит на её талии. Лёгкий запах духов дурманит голову…

Молодому читателю может показаться странным и даже смешным столь восторженное отношение к обыкновенным танцам. Но не надо забывать, что это происходило после четырёх лет войны, после фронта, с его, грязью, кровью, постоянной угрозой смерти. Танцы с девушкой были меч-той, которая могла и не сбыться. Теперь мы наслаждались превращением мечты в реальность. После танцев на площадках гасили свет, и тогда проходящий по коридору мог видеть всюду в слабом свете, падающем из окон, целующиеся парочки.

Нет, кто не жил в общежитии, кто не танцевал на площадке, кто не «зажимался» с девушкой в коридорах, тот не может считать себя полноценным студентом. «Городские» студенты чувствовали это, и потому многие из них проводили вечера в общежитии. Только там бурлила подлинная студенческая жизнь во всём её многообразии.

Постепенно, по мере знакомства, среди первокурсников, живших в общежитии, образовались компании близких по характерам и интересам студентов. Они старались поселиться в одной комнате. Старшекурсники держались несколько обособленно. В войну институт был эвакуирован в Тбилиси, и потому среди них было много жителей Кавказа. Моими друзьями по общежитию были Женя Суворов, Саня Фомин, Юра Прейс, Жора Величко, Юра Миронюк и другие ребята.

Женя Суворов во время войны был направлен на учёбу в школу НКВД, где готовили организаторов партизанского движения и диверсантов для работы в тылу противника. В эту часть отбирали людей с хорошей спортивной подготовкой. Там служили, в частности, известные бегуны братья Знаменские и абсолютный чемпион СССР боксёр-тяжеловес Королёв. После окончания учёбы Женю с группой товарищей десантировали на парашютах в тыл врага в Словакию, для организации регулярных партизанских отрядов из местных словаков и военнопленных, бежавших из немецких лагерей. Была создана целая партизанская бригада Женя воевал с немцами в Словакии в составе этой бригады до прихода наших войск. После окончания войны был, как и я, демобилизован.

Всё у Жени шло хорошо до тех пор, пока у нас не началась практика. Практику мы проходили в Научно-исследовательском институте теле-видения. Этот институт занимался разработкой не только гражданской, но и военной телевизионной аппаратуры, и поэтому считался секретным предприятием. Поскольку не полагалось раскрывать профиль секретных НИИ, КБ или заводов, обычно при разговоре или в переписке пользовались номерами их почтовых ящиков. Например: предприятие п/я 431. Про человека, работающего на секретном предприятии, могли для краткости сказать, что он работает в «ящике».

Так вот, Жене Суворову было сказано, что он не допущен к прохождению практики в НИИ телевидения и будет проходить практику в мастерских нашего института. Ему не разрешили проходить практику даже на телецентре, который не был секретным предприятием. Женя был поражён таким недоверием к нему. Это было несправедливо и унизительно. Ведь он служил в частях НКВД и воевал в тылу у врага. В такие части не брали, кого попало. Сотрудники отдела кадров отказались дать какие-либо объяснения по этому поводу.

Суворов направился в «большой дом» на Литейном проспекте, где находилось печально известное всем ленинградцам Управление НКВД, и добился приёма у весьма высокого начальника. Начальник выслушал Женю и сказал: «Мы не имеем к вам лично никаких претензий и ни в чём вас не обвиняем, но вы находились длительное время за границей вне регулярных частей Советской армии и общались с иностранцами. В таких условиях возможна вербовка советских граждан спецслужбами врага. Поэтому мы вынуждены соблюдать осторожность».

Все сочувствовали Жене.

Александр Фомин воевал в авиации. Он был штурманом командира эскадрильи пикирующих бомбардировщиков Пе-2. Это был среднего роста блондин с вьющимися, но уже начавшими редеть волосами. Лёгкий, подвижный и какой-то очень ладный. Всё, за что он ни брался, у него получалось без особых усилий и хорошо. Записался в стрелковый кружок — и через несколько месяцев получил первый разряд по стрельбе из боевого пистолета. Записался на гимнастику — и опять первый разряд. В описываемые времена в домах культуры, в учебных заведениях и на предприятиях существовало множество самых разнообразных кружков и курсов, где можно было бесплатно научиться любому делу.

У Саши Фомина был фотоаппарат и множество очень интересных военных фотографий. Саша был штурманом командира эскадрильи и поэтому имел возможность делать съёмки во время боевых действий. Он не перестал заниматься фотографией и в студенческом общежитии и даже получил премию на городской фотовыставке. Позднее, на пятом курсе, Фомин устроился лаборантом на кафедру телевидения и через некоторое время получил свидетельство на изобретение мишени для видикона. Мишень — это деталь передающей телевизионной трубки, необходимая для преобразования оптического изображения в электрический сигнал.

Я восхищался способностями Саши и хотел быть похожим на него. Я купил фотоаппарат «ФЭД». Мы сами составляли проявители и проявляли фотопленку. По ночам, а иногда и днём, окно завешивалось одеялами, и наша комната превращалась в фотолабораторию, где печатались фото-снимки при свете красного фонаря.

Я посвятил Александру Сергеевичу Фомину единственное стихотворение, сочинённое мною за время учёбы в институте. Написано оно после защиты диплома, когда Фомин был принят в аспирантуру. Я понимаю, что стихотворение это слабое. Однако оно очень понравились Саше, и он даже попросил меня подарить ему на память экземпляр.

Спит в углу, разинув рот,

Кривоногий идиот.

Лысый, грязный и противный

Аспирантик дефективный.

Он храпит, как жеребец.

Кто он — этот молодец?

Юрий Прейс — крепкий парень, чуть постарше меня. Он учился в Ленинграде в Институте связи, когда началась война. Группа студентов, среди которых был и Юрий Прейс, пришла в военкомат с просьбой зачислить их добровольцами в армию. Ребят направили в «большой дом» на Литейном. Там им предложили войти в состав разведывательно-диверсионного отряда для «работы» в тылу у врага. Ребята согласились. Они прошли со-ответствующую подготовку и были выброшены на парашютах в леса Карельского перешейка. Командование ещё не имело опыта проведения операций такого рода. Неумело высаженный десант был сразу же обнаружен противником. На десантников началась охота с собаками. Вражеским солдатам помогали с воздуха самолёты. Ребята по приказу их командира раз-бились на мелкие группы и пытались скрыться в лесу.

Группе из трёх человек, в которую входил Юра Прейс, удалось к ночи оторваться от преследователей. Ребята были совершенно измотаны. Ведь им кроме автоматов надо было ещё тащить тяжеленную рацию и запасные батареи питания. Они набрели в лесу на охотничий домик, укрылись в нём и, после пережитого нервного и физического напряжения, заснули крепчайшим сном.

Своё пробуждение Юра описывал так: «Сквозь сон я услышал негромкий разговор и почувствовал исходящее откуда-то приятное тепло. Вначале, как это часто бывает со сна, я не понял, где я нахожусь. Потом предшествующие события всплыли в памяти, и я осторожно приоткрыл глаза. В избушке, весело потрескивая дровами, топилась печка. У печки сидели переговариваясь немецкие солдаты. Наши автоматы лежали у их ног. Там же стояла и наша рация. Заметив, что я проснулся, немцы громко расхохотались. Наверное, мой вид и вид моих товарищей показался им забавным».

Утром ребят доставили в штаб части, а оттуда отвезли в лагерь для военнопленных в Латвии. Надо сказать, что в первые месяцы войны немцы были настроены достаточно благодушно. Они были воодушевлены успешным продвижением своих войск, уверены в скорой победе и не испытывали особой ненависти к русским солдатам.

Из лагеря Юру передали в батраки латышскому фермеру. В начале войны была такая форма использования военнопленных. Вероятно, фермер этот поставлял продукцию германской армии. Этот период плена был самый легкий. Кормили его хорошо. Кроме того, к нему была неравно-душна дочка хозяина, которая дополнительно подкармливала молодого, здорового парня.

Ситуация изменилась после разгрома немцев под Сталинградом. Всех военнопленных немцы снова поместили в лагерь. Жизнь в бараках, скудное питание, жёсткая дисциплина, тяжелая работа на строительстве укреплений. Но вот наступил радостный день: нашими наступающими войсками люди были освобождены из немецкого плена. Освобождённых погрузили в товарные вагоны и под конвоем солдат внутренних войск НКВД отправили на родину, опять в лагерь, но теперь уже в наш, родной. Снова бараки, снова конвоиры…

Всё это оправдывалось необходимостью проверки каждого побывавшего в плену. Надо было установить, как человек попал в плен — сдался добровольно или, скажем, будучи раненым. Добровольная сдача в плен считалась изменой родине, то есть преступлением. Кто-то, находясь в плену, мог сотрудничать с немцами или даже быть завербованным разведкой и так далее. Такая проверка часто затягивалась на годы, потому что пленных было гораздо больше, чем следователей.

Юрию Тимофеевичу Прейсу повезло. Его дело следователь начал рассматривать первым. Причина была в том, что следователю, молодому парню, показалось странным сочетание чисто русского имени и отчества с фамилией Прейс, и он из любопытства начал работу именно с этого дела. Юра, ничего не утаивая, рассказал следователю о том, как он попал в плен и чем занимался. Следователь по своим каналам сделал запрос, который подтвердил правдивость показаний Юры. С него были сняты подозрения и его направили дослуживать в армию.

По иронии судьбы, или здесь был какой-то неведомый нам тайный смысл, Юру зачислили во внутренние войска НКВД. Он стал конвоиром. Под Москвой строился секретный центр ядерных исследований. На земляных работах там трудились заключённые — мелкие уголовники с небольшими сроками «отсидки». Прейс должен был утром отвести заключённых на работу, а вечером доставить их в том же количестве «домой». Конвойные функции были, можно сказать, формальными. Осуждённым на короткий срок, бежать не было никакого смысла. Но, тем не менее, один из заключённых сбежал. Юру посадили в тюрьму и начали следствие. Следствие установило, что конвоир точно соблюдал инструкцию по конвоированию заключенных, но при существующем порядке организации работ не имел физической возможности предотвратить побег. Глупого беглеца вскоре поймали и добавили «срок» за побег. Юру продержали в тюрьме около месяца, а затем отпустили и демобилизовали.

У меня была гитара, и мы с Юрой иногда развлекались пением. Репертуар нашего дуэта состоял, в основном, из «жалобных» тюремных песен, которые знал Прейс, и песен, сочинённых на войне танкистами — так сказать, своеобразный танкистский фольклор. К сожалению, я забыл текст этих песен. Я всегда с трудом запоминал стихи. В памяти сохранились лишь обрывки фраз, например: «Только пыль дорожная вьётся из-под гусениц…» При этих словах у меня и сейчас возникает волнующее, щемящее чувство. Я не помню стихов, но я помню, о чём они. Тихий летний вечер. Туда, где небо окрашено в оранжевый цвет заходящим солнцем, по пыльной степной дороге движется колонна танков. Ночью танки выйдут на исходные позиции, а на рассвете пойдут в атаку. И вот уже грохот боя, горят танки. «А молодого командира несут с пробитой головой…», — поётся в песне. Из песен, написанных композиторами, мне больше всего нравилась и нравится до сих пор «Тёмная ночь», которую исполнял Марк Бернес.

Интересно отметить, что на войне люди любили в минуты отдыха петь хором. Пели чаще всего украинские народные песни: «Ой ты Галя, Галя молодая», «Распрягайте, хлопцы, коней», «Ехал казак» и т. п. Любовь к украинским песням объяснялась двумя причинами: во-первых, украинские песни хорошо запоминаются и легки в исполнении, а во-вторых, «заводилами» в хоровом пении были обычно украинцы. У них в крови этот вид общения. Да, да, именно общения. Когда люди поют хором, особенно на войне, между ними возникает какое-то особенное чувство единения, симпатии друг к другу.

По моим наблюдениям все ребята-фронтовики отличались в лучшую сторону от тех, кто не был на фронте. У них сохранился дух фронтового братства. Они терпимо, с добродушным юмором относились к недостаткам друг друга и умели радоваться жизни, несмотря на массу послевоенных трудностей. За пять лет совместного существования у нас не было ни одного конфликта.

Жил в общежитии студент Боря Шумилин. Внешность его — рост, телосложение, розовые щёчки (усы и борода у него не росли) — была как у пятиклассника. Ну, словом, — настоящий лилипут. По словам Бори, родители у него были нормальными людьми. Они умерли во время голода в Поволжье, а только что родившегося Бориса поместили в детдом. Боря очень сердился, когда контролёр в кино останавливал его: «Мальчик, а ты куда? Дети до шестнадцати лет на этот фильм не допускаются». Стараясь говорить басом, Борис возражал: «Я не мальчик» и показывал студенческий билет. Мы жалели Борю, иногда подшучивали над ним, но старались щадить его самолюбие. После окончания института Боря был «распределён» на одно из предприятий Калининграда.

Самыми трудными в материальном отношении были для студентов общежития два года жизни при карточной системе. Тем, кому родственники не присылали посылки с продуктами, приходилось жить впроголодь. Особенно страдали молодые ребята, не привыкшие к трудностям. Они не имели выдержки и съедали месячный запас «карточного» продовольствия за неделю. В оставшиеся дни им можно было рассчитывать только на помощь товарищей. Умудрённый опытом голодания ещё в Свердловске, я выкупал продукты на неделю, делил их на семь частей и съедал равномерно. Родители регулярно присылали мне посылки с сушёной картошкой. Я варил из неё суп в полулитровой кружке.

Несмотря на все трудности, нас не покидало чувство радости бытия. Впереди вся жизнь. Всё остальное — ерунда.

В декабре 1947 года отменили карточную систему, и жить стало совсем хорошо. В доме напротив нашего общежития открылся роскошный гастроном. Чего только там не было! Икра красная и чёрная всех сортов, колбасы варёные, полукопчёные и копчёные, ветчина, консервы всех видов — ну, словом, земной рай. И цены при этом вполне доступные даже для студентов. Питание перестало быть проблемой. Родители вместо продуктовых посылок стали присылать денежные переводы. Ради исторической правды следует сказать, что этот «рай» существовал только в нескольких больших городах СССР. В магазинах других городов, не говоря уже о «сельмагах», прилавки были практически пустые.

Наши студенты в полной мере ощутили прелесть изобилия. По праздникам мы стали устраивать коллективные застолья. На столе стояла водка и красовались разнообразные закуски: лещ в томате, полтавская колбаса, печень трески и прочие аппетитные вещи. Печень трески стояла в магазине штабелями и стоила копейки. Это были самые дешёвые консервы. Если добавить в тресковую печень мелко рубленые яйца и репчатый лук, то получается отличная закуска для водки. Все мы любили выпить и повеселиться, но пьяных почему-то не было.

По утрам общежитие пустело. Студенты уезжали на занятия в институт. Ехали в битком набитом трамвае. Иногда даже приходилось висеть снаружи вагона. В то время трамваи ходили по Невскому, и мы доезжали до кинотеатра «Баррикада». Вход в институт был, как и сейчас, с набережной Мойки. После окончания занятий, если не было других дел, студенты возвращались в общежитие, где каждый занимался своим делом. Один чертил эпюры по начертательной геометрии, другой занимался переводом английского текста, третий делал чертёж для зачёта по теории машин и механизмов. Было, конечно, тесновато, но все умели как-то приспосабливаться, чтобы не мешать друг другу. Кроме того, в общежитии была производственная комната для занятий. Там стояли столы и чертёжные доски. Однако я, как и многие из моих товарищей, предпочитал работать в своей комнате и, если возможно, то лёжа на кровати. Впрочем, никто особенно не изнурял себя учёбой. Студенты активизировались обычно лишь перед экзаменационной сессией.

Жили мы весело, придумывая всевозможные развлечения спортивного характера. Саша Фомин предложил соревнования по сидению на двух задних ножках стула. Надо было сесть на стул, отклонившись назад оторвать передние ножки стула от пола и стараться просидеть как можно дольше на задних ножках, не касаясь пола ногами. Это занятие настолько увлекло всех, что вошедший в комнату посторонний человек останавливался в дверях, изумлённый странной картиной: все обитатели комнаты молча сидели на задних ножках стульев посреди помещения и сосредоточенно дрыгали в воздухе ногами, стараясь сохранить равновесие. Рекордсменом был Александр Фомин. Он просидел на задних ножках стула 6 минут 23 секунды. Если читатель хочет понять, много это или мало, пусть сам попробует посидеть на двух ножках. Что касается меня, то мне не удавалось продержаться и тридцати секунд. Позорный результат.

Зато в другом виде домашнего спорта — толкании, у меня обнаружились выдающиеся способности. Позволю себе подробнее описать суть это-го благородного занятия. Льщу себя надеждой, что «сильная» половина человечества когда-нибудь прозреет и вместо виртуальных «стрелялок», займётся реальными мужскими играми.

Итак, бойцы становятся лицом друг к другу на расстоянии, пример-но, вытянутой руки. Стопы ног каждого бойца параллельны и сомкнуты внутренними сторонами. Отрыв стопы или обеих стоп от пола или смещение с исходной позиции считается поражением. По команде судьи игроки поднимают согнутые в локтях руки ладонями вперёд, и начинается бой. Задача состоит в том, чтобы ударом ладоней в ладони противника (в другие части тела удар запрещён) или иным способом заставить противника сдвинуть стопы с места или совершить другое нарушение правил. Вот и всё. Но за словами «иным способом» скрывается богатая палитра приёмов, составляющих всю прелесть и, без всякого преувеличения, интеллектуальность игры. Поясню сказанное на примерах. Поскольку в общежитии мне не было равных (я с лёгкостью побеждал всех с «сухим» счётом), ко мне привели со стороны здоровенного парня — перворазрядника по тяжёлой атлетике, весом около ста килограммов и выше меня ростом. Мой вес тогда был 76 кг. Комната не вмещала желающих посмотреть на поединок. Совершенно очевидно, что идти на встречный удар при таком соотношении масс было бы глупостью. Я отлетел бы от этой «скалы», как мячик. Некоторое время противник, как бы прощупывая меня, наносил мне удары не в полную силу. Я принимал их на свои ладони, оказывая при этом достаточно сильное пружинистое сопротивление. Это надоело ему, и он решил сокрушить меня одним ударом. Я понял это по искорке решимости, блеснувшей в его глазах. Надо всегда смотреть в глаза противника. Он резко выбросил руки вперёд, одновременно наклонив корпус, чтобы вложить в силу удара массу тела. Я откинул свои ладони назад, ладони противника не встретили привычного сопротивления, и он, потеряв равновесие, рухнул на меня всей массой своего тела. Один ноль в мою пользу. Во втором раунде я также одержал победу, но уже другим приёмом. Самое неустойчивое положение человека — вертикальное. Когда противник, собираясь напасть на тебя, только начал движение рук вперёд и еще не успел наклонить корпус, то легко заставить его потерять равновесие, нанеся быстрый упреждающий удар. Всё искусство состоит в том, чтобы поймать этот момент. Мне удалось провести приём, и мой соперник, помахав некоторое время руками в тщетной попытке удержать равновесие, отступил назад. Два ноль в мою пользу. От третьего раунда противник отказался.

Я очень мало рассказал о той стороне жизни, которая не могла не волновать нас в то время. Проницательный читатель, как принято было выражаться в старинных книгах, я думаю, уже догадался, что речь идёт о взаимоотношениях с девушками. Они были. Разного уровня. По тогдашним понятиям, существовавшим среди ребят, их не принято было обсуждать. Мы прекрасно знали «кто у кого», но не задавали никаких вопросов и сами ничего не рассказывали. Большинство ребят благоразумно откладывали решение семейных проблем до окончания учёбы, однако некоторые студенты почему-то женились раньше и даже начали вести совместное хозяйство. «Женатики» бегали с кастрюльками и тарелками из женской комнаты в мужскую и обратно. Мы же, нормальные мужики, смотрели на эту кутерьму с насмешкой, но ничего не говорили.

У меня тоже была подруга — Паша Лазарева из комнаты 323. Это была скромная, легко красневшая девушка, родом из Рогачёва, маленького белорусского городка. Она рано потеряла отца. В начале войны, во время эвакуации из Белоруссии, в поезде заболела мать Паши. На одной из станций её поместили в больницу. Несмотря на оказанную медицинскую помощь, она умерла. Пятнадцатилетняя девочка осталась сиротой. Всю войну проработала Паша в казахском колхозе в тракторной бригаде. Она на лошади подвозила в поле бочки с горючим. Среднюю школу окончила экстерном. Её мужеством и жизнестойкостью я восхищаюсь до сих пор.

После окончания института мы поженились, и она стала матерью наших детей — Андрея и Татьяны.

3. Отец

В главе «Кувшиново» я рассказал о встрече с отцом, приехавшим в Кузьмовку из Воркуты, где он работал на лесоповале, сперва как заключённый, а затем, после окончания срока заключения, в качестве вольнонаёмного бригадира.

Родители решили поселиться на родине отца в деревне Костешино, в двадцати километрах к северо-западу от Торжка. Я посетил их в первые же каникулы зимой 1947 года. Доехал на поезде до Торжка, а остальной путь прошёл пешком по просёлочной дороге, занесённой снегом. Местами путь преграждали высокие сугробы. Хорошо, что я обулся в военные сапоги с портянками. До Костешина добрался, когда уже совсем стемнело.

Папа с мамой снимали половину дома у одного из жителей деревни. Они были очень рады моему приезду и не знали, чем только мне угодить. Однако гостил я у них недолго. Деревенская жизнь даже летом не отличается разнообразием, а уж зимой-то и совсем замирает. В то время в Костешине не было ни радио, ни электричества. И я заскучал по шумному Среднему проспекту, по общежитию. К огорчению родителей, я уехал в Ленинград, не дождавшись конца каникул. Знал, что огорчаю их, но уехал. Было немного неловко, но в молодости такие переживания легко забываются, и только теперь они снова всплывают в памяти. Чувство вины за своё невнимание к родителям появляется с возрастом. Чаще всего, увы, после их ухода.

Весной 1947 года я досрочно сдал экзамены за первый курс и снова поехал в Костешино, в этот раз на все летние каникулы. К этому времени родители купили небольшой домик на краю деревни, рядом с домом дяди Миши. Дядя Миша— брат моего отца, тот самый, вместе с которым мы жили на хуторе Косой Брод. Он жил теперь в Костешине с тётей Женей, своей второй женой, и сыном Юрой. Тётя Саша, мать Юры и других детей дяди Миши, умерла во время войны.

Я привёз с собой в подарок родителям батарейный радиоприёмник, чтобы им было не так скучно, особенно зимой. Этот приёмник я сделал сам, под руководством Лёни Ротенберга, моего товарища по общежитию. Лёня до поступления в институт работал в Саратове на радиостанции. Он был влюблён в радиотехнику и прекрасно в ней разбирался. Разговаривать о ней он мог сколько угодно, с кем угодно, в любое время суток. Однажды я наблюдал такую забавную сцену: в общественном туалете, перед закрытой дверцей кабинки стоит Лёня Ротенберг и, размахивая руками, ведет темпераментный спор на радиотехническую тему с тем, кто находится за закрытой дверцей.

Мы с папой установили на шестах антенну, которая обеспечила отличный приём радиостанций (она видна на фотографии дома). Приёмником заинтересовался дядя Миша. Я и для него к следующим каникулам сделал радиоприёмник. Другим жителям Костешина тоже захотелось иметь такие приёмники. Я наладил их «серийное» производство. Денег я не брал и не ставил никаких предварительных условий, но те, кто получили приёмники, в течение длительного времени, месяцами, носили нам молоко, яйца, творог, фрукты, овощи и другие плоды своего труда. Люди были очень довольны и на наши протесты отвечали: «У нас этого добра хватает, а вам надо за всё деньги платить».

Любознательный читатель может поинтересоваться: а что, разве промышленность не производила батарейные радиоприёмники? Производила. Под названием «Родина». Это был очень дорогой приёмник. А главное, он «жрал» так много электроэнергии, что батареи приходилось менять чуть ли не два раза в месяц, а они были дорогие, громоздкие, да ещё их не так-то просто было достать. «Родина» не могла конкурировать с моим компактным, экономичным приёмником, работающим от дешёвых общедоступных батарей.

Папа плёл для колхоза из ивовых прутьев большие корзины для переноски сена и соломы. Они назывались «гумёнными» — от слова «гумно». Гумно — это огороженная площадка, куда свозят сжатый хлеб для молотьбы. За это папе начисляли «трудодни». Была тогда в деревне такая форма учёта труда. Осенью, после расчёта с поставками государству, колхозники получали свою долю прибыли продуктами и деньгами в соответствии с количеством трудодней. Кроме того, для себя и на заказ отец плёл корзины для овощей, фруктов и грибов, а также хлебницы, сахарницы (для кускового сахара), шкатулки и другие вещи. Это были настоящие произведения искусства из разноцветных прутьев, украшенные фигурным плетением. Я и не знал о таких его способностях и до сих пор жалею, что не научился у него этому искусству.

К отцу иногда приходили люди с просьбой помочь им получить пенсию. Хорошо разбираясь в пенсионном законодательстве, отец давал им дельные советы, помогал подобрать нужные документы, составить заявление. Люди относились к Ивану Никаноровичу с благодарностью и большим уважением.

Я помогал родителям по хозяйству, ездил на велосипеде загорать и купаться на берег Осуги.

Папе было тогда шестьдесят два года. Здоровье у него было плохое. Особенно это было заметно, когда мы с ним пилили дрова. Он то и дело останавливался для отдыха, тяжело дышал, бледнел. «Сердце прихватило», — говорил он, сдерживая гримасу боли. Теперь-то я знаю, что это были приступы стенокардии. У него не было никаких лекарств.

Отец никогда и никому не рассказывал об аресте, допросах, суде и жизни в лагере. Даже мне и маме. При освобождении с него взяли подписку о неразглашении этих сведений. Внешне, для постороннего взгляда, он выглядел вполне довольным новой жизнью: рассказывал смешные истории, шутил — это было свойственно его натуре. Однако было видно, что его гнетёт пережитое и, прежде всего, то унижение, которому его подвергли. Вероятно, у него было также чувство вины передо мною. Ведь из-за него, хотя и не по его вине, я стал сыном «врага народа». Мне это, правда, особенно не повредило, но могло и повредить. А может быть, ему казалось, что я не верю в то, что он ни в чём не виноват, и поэтому осуждаю его. В общем, в душе у него не было покоя. Мне даже кажется, что на фотографии, где он сидит в лагерной робе рядом с мамой, всё это можно увидеть. Я думаю, что тихая, небогатая событиями деревенская жизнь со временем сняла бы тяжесть с его души, и он спокойно прожил бы отпущенные ему дни.

Отдохнувший и радостный после проведенного в кругу семьи лета, я возвратился в Ленинград. Зимой пришло письмо от мамы. Из письма я узнал, что папу арестовали и увезли в Торжок. В управлении МГБ маме ничего не удалось узнать о его судьбе. «Если будет надо, мы сами сообщим вам о решении по делу вашего мужа», — ответили ей. По стране прокатилась «знаменитая» волна политических арестов 1948 года. Арестовывали и тех, кто уже отсидел свой срок, и новых «врагов народа».

Зимой 1949 года мама получила письмо от неизвестного человека. Этот человек писал, что его, вместе с Иваном Никаноровичем Соколовым и другими заключёнными, везли куда-то в эшелоне. Иван Никанорович скончался прямо в вагоне от сердечного приступа. Автор письма из бумаг покойного узнал адрес его жены и нашёл возможность отправить это письмо.

Официальное свидетельство о смерти папы (он умер 16 февраля 1949 года) мама получила лишь в 1958 году. Место захоронения неизвестно. После смерти Сталина и разоблачения «культа личности» отец был реабилитирован посмертно «за отсутствием состава преступления», что удостоверялось выданной маме справкой с печатью.

4. В гостях у родственников

Во время учёбы в институте я часто навещал своих родственников, живших в Ленинграде. Должен признаться, что посещение родственников, кроме бескорыстной радости общения, давало возможность немного «подкормиться», особенно в первые годы учёбы, когда ещё существовала карточная система.

На Большом проспекте Васильевского острова, недалеко от моего общежития, жил брат мамы дядя Феня (Феодосий Андреевич Станчиц). Тот самый дядя Феня, учитель русского языка и литературы, который гостил у нас на хуторе «Косой Брод», а впоследствии жил с нами в Давлеканове, вырвавшись из блокадного Ленинграда.

Как и в детстве, беседовать с ним было для меня интересно и поучительно. Я в значительной мере обязан ему такими своими качествами, как любовь к правильному русскому языку, к точным формулировкам и определениям. Но самое главное качество, которое он воспитал во мне, — это стремление делать любое дело, независимо от степени его важности, как можно лучше, на пределе своих возможностей. Я до сих пор не уважаю людей, которые выполняют работу кое-как, и называю их «коекакерами».

Дядя Феня жил один. Он разошелся после войны со своей второй женой тётей Груней (Агриппиной Никаноровной Соколовой), сестрой моего отца. Это был «перекрёстный» брак: мой папа женился на сестре дяди Фени, а дядя Феня женился на сестре папы. Тётя Груня жила в Кронштадте. Она была главным врачом инфекционной больницы.

Дядя Феня сам готовил себе еду. Он точно знал, сколько граммов капусты, картошки, свёклы, соли и других продуктов надо положить в литр воды, чтобы получился борщ, устраивающий его по вкусу и густоте. Отвешивая продукты на весах, он приговаривал: «Не понимаю я женщин: всё-то у них то пересолено, то недосолено, то слишком густо, то жидко. А у меня всегда получается то, что мне надо».

Сын дяди Фени, Лёша, жил со своей семьёй отдельно, на Московском проспекте. Он был кораблестроителем, одним из любимых учеников академика Алексея Николаевича Крылова. Мама Лёши, первая жена дяди Фени, умерла, когда Лёше было несколько лет от роду.

Раза два-три в месяц я ездил в Кронштадт к тёте Груне. Она жила на улице Ленина. Кронштадт был военно-морской базой и попасть туда можно было только имея специальный пропуск. Пропуск мне «устраивала» тётя Груня с помощью начальника НКВД Кронштадта. Получал я его в специальном бюро пропусков на Петроградской стороне. Летом в Кронштадт ходили теплоходы, а зимой — автобусы по льду Финского залива из Ораниенбаума. Однажды я приехал в Ораниенбаум, а автобусы не ходят. Говорят, ледокол повредил ледяную дорогу. Что же делать? Решил идти пешком. Дошёл. Но с трудом. Едва не отморозил на холодном ветру отдельные очень важные части тела, которые обычно не подвержены обморожению.

Тётя Груня, которая, вроде бы, никогда не отличалась избытком приветливости, встречала меня с удивительной радостью и теплотой. Я думаю, её отношение ко мне можно объяснить несколькими причинами. Она была одинока и в таком возрасте, когда одиночество ощущается особенно остро. Она была бездетна, и у неё, возможно, пробудились материнские чувства. Кроме того, когда она в трудные годы училась в Ленинградском медицинском институте, папа помогал ей материально. Она даже жила у нас некоторое время. Теперь она могла отблагодарить его, помогая мне. Независимо от мотивов её отношение ко мне, я до сих пор вспоминаю тётю Груню с любовью и благодарностью. Чем только не угощала она меня! Кроме того, я увозил от неё сумку с продуктами, а также хлебные и мясные талоны, вырезанные из её карточек. Она здорово поддержала меня, особенно в первые, наиболее трудные годы жизни в общежитии.

На Кировском проспекте, в роскошном доме №1, построенном в 1904 году знаменитым архитектором Лидвалем, жил с семьёй мой двоюродный брат Борис Станчиц, сын дяди Афанасия, брата мамы. Он был «большим» человеком — директором Ленинградской студии телевидения. Он руководил всем телевизионным вещанием города.

В то время система телевизионного вещания состояла из двух частей: телецентра, с его техническим оборудованием, и студии телевидения. Телецентр принадлежал Министерству связи. Специалисты телецентра (в просторечье «технари») должны были поддерживать аппаратуру в работоспособном состоянии и предоставлять её в распоряжение студии телевидения для создания телевизионных передач. Студия телевидения располагала штатом творческих работников («творцов»). Это были редакторы политических, музыкальных, литературных, спортивных и других передач, режиссёры, тележурналисты, операторы телекамер, кинооператоры, звукооператоры, мастера по свету и многие другие специалисты. Замечу, что слова «технари» и «творцы» употреблялись с оттенком презрения, когда речь шла о другой стороне. К созданию передач привлекались лучшие артисты города.

Работу студии телевидения курировал идеологический отдел обкома КПСС. Что это означало в сталинские времена, понятно всякому, кто хоть немного знаком с историей СССР. Работа у Бориса была не простая: надо было создавать высокохудожественные интересные передачи, не вступая в конфликт с идеологическими требованиями партийного руководства.

На эту должность Борис попал потому, что он был членом партии, инвалидом войны (у него было ранение в предплечье, которое мучило его всю жизнь), имел университетское образование и хорошо ладил с людьми. А как трудно ладить с «творцами», я убедился позднее на собственном опыте. У них часто бывает завышенная самооценка, которая на фоне неразвитой логики мышления (её можно приобрести, изучая точные науки) ведет к вздорности характера.

Бывая в гостях у Бори, я имел возможность наблюдать за известными актёрами, режиссёрами и другими деятелями культуры, с которыми он общался в домашней обстановке. Я не принимал участия в разговорах и, сидя тихонько в уголке, с интересом изучал людей из этого незнакомого мне мира. Борис жил с женой Серафимой, а в 1946году у них родилась дочка Надя. Некоторое время у Бориса гостил его отец Афанасий со своей второй женой Клавдией Михайловной. Первая жена, мама Бориса, умерла, когда Борису не было и трёх лет, а младшему брату Фёдору — всего лишь три месяца.

Клавдия Михайловна взяла на себя заботу о семье. В 1923 году у Клавдии Михайловны и дяди Афанасия родился сын Витя. В пятилетнем возрасте он заболел костным туберкулёзом и был прикован к постели. Я прекрасно помню Витю. Когда в детстве я жил летом в Торжке у тёти Нади, мы с Вовкой, её сыном, не раз ходили на Водопойную улицу в гости к Вите. Он бывал очень рад нашему приходу. Мы приносили ему гостинцы, играли с ним в настольные игры. В 1933 году Витя умер. К этому несчастью добавилось ещё одно: дядя Афанасий ослеп. Клавдия Михайловна ухаживала за дядей Афанасием до самой его смерти в 1956 году. Последние годы она жила в семье Бориса и умерла в 1969 году.

В 1941 году слепой дядя Афанасий написал воспоминания под названием «Из семейной хроники». Я поместил их без редактирования в эту книгу в виде приложения. Эти воспоминания чрезвычайно интересны, так как написаны очевидцем очень далёких от нашего времени событий и проливают свет на историю семьи Станчицев, из которой я происхожу по материнской линии. В конце своих воспоминаний дядя Афанасий выражает надежду, что его записки пригодятся тем из его потомков, которые захотят создать семейную хронику. Я рад, что оказался этим потомком, причём ещё до того, как познакомился с работой дяди Афанасия.

5. Студенческая жизнь

В институте всех фронтовиков зачислили в одну учебную группу. Это было сделано, чтобы облегчить им на первых порах вхождение в учебный процесс. Ведь многие окончили школу ещё до войны и успели подзабыть то, чему их учили. Кроме того, мы были года на три-четыре старше тех, кто только что окончил школу. Эти ребята относились к нам с почтением, как к взрослым. На самом же деле, мы были в чём-то даже более детьми, чем они. Мы как бы «добирали» то, чего лишила нас война.

В перерывах между лекциями мы затевали возню с шумной беготнёй по аудитории и всевозможными отнюдь не интеллектуальными развлечениями. Например, в моде была «коробочка». Идёт по аудитории студент. К нему сзади незаметно подбегают два великовозрастных балбеса и, поравнявшись с ним, одновременно ударяют его что есть силы плечами с двух сторон. Человек от неожиданности нелепо подпрыгивает, издавая при этом какой-то икающий звук. Все хохочут. Оправившись, смеётся и пострадавший, хотя в глазах его горит огонь мести. Естественно, это было развлечение для здоровых ребят. Хиляков не трогали. Ещё был «велосипед». Идёт по проходу потерявший бдительность студент. К нему сзади подкрадывается «добрый молодец», хватает студента одной рукой за поясной ремень, а другой за воротник и, толкая «жертву» впереди себя, заставляет её бежать. «Жертва», инстинктивно сопротивляясь насилию, бежит, как-то по-дурацки семеня ногами и отклонив туловище назад. Зрелище действительно смешное. Это называлось «прокатить на велосипеде». Так развлекались будущие главные инженеры, директора предприятий, начальники отделов и лабораторий и даже министры. Дело кончилось тем, что в перерывах между лекциями все стали ходить боком, прислонившись спиной к стене.

Случались у нас и печальные события. Один из самых молодых и жизнерадостных студентов первого курса — Толя Рязанов, неожиданно заболел и попал в больницу. У него оказалась тяжёлая форма туберкулёза, когда поражены сразу многие внутренние органы. Положение было крайне серьёзное и даже, можно сказать, безнадёжное. Врачи сказали, что можно было бы попробовать лечить больного новым лекарством — стрептомицином, который производится за границей. Стрептомицин можно было купить у моряков, ходящих в «загранку». Стоил он очень дорого, но мы собрали необходимую сумму и передали лекарство врачам. Стрептомицин не помог. Толя умер.

Во время сбора денег возникли неприятности. Кто-то донёс об этом мероприятии в партком института. Инициаторов сбора вызвали «на ковёр» и разъяснили, что собирать деньги для каких-либо целей можно только с согласия администрации. В противном случае это действие граничит с политическим преступлением. С трудом удалось уладить конфликт.

Обедали мы в студенческой столовой, где после отмены карточной системы можно было выбрать еду по вкусу и по карману. В буфете продавалось даже пиво. Я пиво не любил. Мне больше нравился компот. Но мой товарищ из «городских» студентов — Андрей Петров, сын капитана первого ранга, служившего ещё при царе, приучил меня к пиву. «Возьмём пивка», — предлагал он мне, и я слабовольно соглашался. Сперва пить пиво было противно, а потом привык.

Андрей был своеобразным молодым человеком. Он был моложе меня и пришёл в институт из школы. Это был худощавый узколицый блондин с приветливой доброжелательной улыбкой. Было невозможно пред-ставить его раздражённым и тем более озлобленным. Его реакция на дурные поступки людей ограничивалась пожиманием плеч, недоуменным разведением рук и словами, вроде: «Ну, это ни в какие ворота не лезет!» Причём всё это сопровождалось иронической улыбкой. Он употреблял иногда в разговоре матерные слова (тогда это было в порядке вещей), но даже эти слова звучали у него, я бы сказал, как-то благородно. Мы ощущали принадлежность Андрея к какому-то особому кругу людей, отнюдь не «рабоче-крестьянского» происхождения. Однако держался он со всеми безукоризненно корректно, дружелюбно, без какого-либо намёка на высокомерие. Даже если его собеседник нёс ахинею, он находил способ возразить ему в необидной форме, а в случае упрямства глупого спорщика умел выйти из «дискуссии» с помощью милой шутки. Андрей вызывал симпатию и уважение всех студентов.

Однажды Андрей после занятий пригласил меня к себе домой послушать музыку на новом проигрывателе. Он жил на 9 линии Васильевского острова. Дверь квартиры нам открыл седовласый пожилой человек в морском кителе без погон. «Спасибо, папочка», — произнёс Андрей, и они поцеловались. Я был потрясён такими непривычными для меня семейными взаимоотношениями. Сперва это показалось мне манерностью, «сюсюканьем», но вскоре я понял, что это было проявлением искреннего, не скрываемого уважения и любви друг к другу. В этом доме сохранился дух интеллигентной дворянской семьи, семьи офицера военно-морского флота Российской империи. Отсюда и манеры Андрея.

Андрей был для меня образцом воспитанности, и я старался быть похожим на него. Однако существенных успехов в «работе над собой» я не достиг. То ли гены не те, то ли не в той среде вырос. И всё-таки общение с Андреем что-то изменило в моём характере в лучшую сторону. Я всегда стремился быть похожим на людей, которые в чём-то превосходили меня. Мне кажется, что это основа самоусовершенствования. Впрочем, стремление подражать образцу может срабатывать и в дурную сторону. Всё зависит от выбора образца.

После окончания института Андрей работал главным инженером ИРПА — Института радиовещательного приёма и акустики.

Были и другие яркие личности среди «городских» студентов. Юра Куранов относился к той категории общительных людей, которые притягивают к себе товарищей. Где бы он ни появлялся, вокруг него сразу же образовывалась небольшая толпа, слышался смех, громкие разговоры. Он имел весёлый нрав, обладал хорошим чувством юмора. Кроме этих достоинств Юра имел еще одно, пожалуй, главное: он мог играть практически на любых музыкальных инструментах. У него, с моей точки зрения, были выдающиеся музыкальные способности. Он учился в консерватории, кажется, по классу скрипки, но ушёл после третьего курса, решив, что вы-дающегося музыканта из него не получится. Сам он объяснял это так: «Можно быть средним инженером, но средним музыкантом быть нельзя. Это жалкая роль».

Я познакомился с музыкальными способностями Юры на одной из курсовых вечеринок, которые мы устраивали в квартире Жени Швечкова на Красной улице. Папа Жени был важной «шишкой». Квартира была огромная, с множеством комнат, в старинном богатом доме. Родители Же-ни уходили из дома, чтобы не мешать нам. В квартире был рояль, кто-то принёс аккордеон, ещё была скрипка. Юра играл на всех этих инструментах. Он исполнял по просьбе слушателей классическую музыку, танцы, песни. Все были восхищены. Мне казалось, что он зря бросил консерваторию. Впрочем, ему виднее.

На первом курсе по инициативе преподавателя английского языка Анастасии Григорьевны Ливер в институте был устроен «английский» вечер. В то время такие вечера были в моде. Студенты читали стихи, пели песни на английском языке, разыгрывались небольшие пьесы. Я вел этот вечер, разумеется, тоже на английском языке, в качестве конферансье со своими номерами-вставками. На вечер Ливер пригласила гостей: преподавателей с кафедры английского языка Ленинградского института иностранных языков. Была среди гостей и приятельница Ливер, знаменитая оперная певица Софья Петровна Преображенская.

Вечер прошёл успешно. Анастасия Григорьевна представила меня гостям. Я даже поговорил с Преображенской. Беседа была для меня очень полезной. Но наиболее интересной была встреча с преподавателями английского языка. Они очень напористо уговаривали меня бросить Институт связи и перейти к ним в Институт иностранных языков. Они расхваливали мои способности, обещали принять сразу на третий курс, соблазняли научной работой и аспирантурой, гарантировали мне успешную защиту диссертации. Я отверг их предложение, довольно глупо заявив, что изучение иностранного языка не может быть самоцелью для мужчины. А может быть, надо было согласиться? Впрочем, неизвестно, как сложилась бы моя судьба в этом случае. А к той жизни, которую я прожил, у меня серьёзных претензий нет.

Летние каникулы я проводил у мамы в Костешине. Мама жила вдвоём с котом Цыганом. Работала она в бухгалтерии льнозавода, который находился в двух километрах от Костешина. Половина дороги шла лесом. Цыган каждый день к концу рабочего дня приходил на льнозавод встречать маму. Обратно они шли вместе. Цыган прекрасно знал свою кличку и реагировал на неё мгновенно, когда хотел есть. В остальное время он даже ухом не шевелил, сколько его ни зови.

В 1949 году к нам приезжала тётя Груня. Деревня Костешино была её родиной. Втроём мы ходили на Осугу загорать и купаться.

6. Преподаватели

Что это я всё об отдыхе и развлечениях. Мы ведь ещё и учились. О самом учебном процессе рассказывать нечего. Как и в любом другом техническом вузе, это лекции, практические занятия, лабораторные работы, домашние задания, курсовые проекты, зачеты, экзамены. Гораздо интересней рассказать о наших преподавателях.

Нашим любимцем был доцент Оскар Ефимович Гольдин. Он читал курс теоретической электротехники — основы всех других радиотехнических дисциплин. Именно электротехника и её методы расчёта электрических цепей формируют инженерное мировоззрение всех, кто имеет дело с работой электрических схем, независимо от их назначения. Не все это понимают, а я понял, благодаря Оскару Ефимовичу. Он учил нас прежде всего мыслить электротехническими категориями, а не просто выводить формулы и подставлять в них числа.

У Оскара Ефимовича был свой, очень эффективный метод преподавания. Метод Гольдина помогал студенту за сухими формулами видеть физическую сущность процесса. Кроме того, он стимулировал дух соревновательности: никому не хотелось выглядеть дураком. Поясню суть метода на примере.

Лекция по электротехнике. Вначале всё шло, как и на других лекциях. «Оскар» (так мы называли его между собой) ставил задачу, поворачивался лицом к доске и начинал вывод формул, сопровождая свои действия пояснениями. Иногда вывод занимал две доски. Мы строчили конспекты, едва успевая за ним. Только Лёшка Внуков успевал не только аккуратным почерком законспектировать лекцию, но ещё и подчеркнуть цветными карандашами наиболее важные места и заключить формулы в рамочки.

Окончив работу, Оскар поворачивался к нам и предлагал задавать вопросы, если что-то не понятно. Когда вопросы заканчивались, он говорил: «Ну, раз вам всё понятно, то теперь задавать вопросы буду я». Он обращался к схеме, которая была изображена на доске, и спрашивал: «Соколов, как изменится напряжение на катушке индуктивности, если в неё вставить железный сердечник?» — «Увеличится», — бодро отвечал я. «А что думает по этому поводу студент Внуков?», — спрашивал Оскар. Лешка Внуков, подумав некоторое время, отвечал: «Уменьшится». — «Вот Соколов не подумал, — резюмировал Оскар, — и сказал глупость. А Внуков подумал (тут он делал паузу) — и тоже попал пальцем в небо. Ничего-то вы не поняли!» Горестно покачав головой, он начинал объяснять нам, как надо было рассуждать, чтобы прийти к правильному выводу. Всё было очень просто. Нам было стыдно.

Оскар любил студентов и свою профессию. Это была его жизнь. Перефразируя высказывание М. Горького, могу сказать: всем лучшим во мне, как инженере, я обязан Оскару Ефимовичу Гольдину.

Позднее, когда я уже работал, мне посчастливилось присутствовать на лекции выдающегося математика академика Бориса Владимировича Гнеденко. Он высказал мысль о том, что учёный, который не может объяснить какое-то явление, не приведя описывающую его формулу, просто не понимает сущности этого явления. Мало того, многие формулы, необходимые для расчётов, можно составить без вывода, просто на основании логических рассуждений, и он продемонстрировал это на примере основной формулы теории надёжности.

Не все преподаватели был такие, как Гольдин. Вернее, таких, как Гольдин, больше не было. Но по основным предметам, слава богу, преподаватели были приличные. Радиотехнику преподавал Абель Аронович Ризкин, акустику — профессор Андрей Владимирович Римский-Корсаков (потомок того самого), телевизионные устройства — профессор Виктор Леонидович Крейцер, телевизионные системы — профессор Павел Васильевич Шмаков. Курс математики читал профессор Егоров. Это был немолодой, но энергичный человек. Говорили, что он занимается альпинизмом. Профессор не любил сквозняков. Зимой, перед его приходом мы специально открывали форточку в окне справа от его стола. Он входил в аудиторию и, увидев открытую форточку, проходил мимо своего стола, легко вскакивал прямо с пола на подоконник и закрывал форточку. Ради этого зрелища мы и открывали форточку.

А вот с предметами, которые мы считали второстепенными, дело было порою смехотворное. Теорию машин и механизмов читал доцент Якубовский. Он был не очень силён в русском языке, часто употребляя, например, такой оборот речи: «Если память мне не ошибает, то…». Практические занятия по этому предмету вёл доцент Здорнов (мы его сразу же перекрестили во Вздорного). На его занятиях наша компания — я, Юра Куранов, Андрей Петров, Юра Прейс, Юра Миронюк и другие, занимали места за задними столами довольно большой аудитории. Доцент Здорнов, маленький и очень важный человек, стоя у доски, что-то говорил и писал мелом. Мы же заводили песню: «Из-за острова на стрежень, на простор морской волны, выплывают расписные Стеньки Разина челны…» Сначала тихонько, а потом всё громче и душевней. Доцент Здорнов переставал писать, прислушивался и миролюбиво говорил: «Вы бы потише, ребята». Мы послушно снижали громкость и продолжали петь.

7. Завершение учёбы

Быстро летели годы учёбы. Практику я проходил на Московском и Ленинградском телецентрах и в НИИ телевидения. Наконец наступила пора защиты. Темой моей дипломной работы была разработка гамма-корректора для Ленинградского телецентра. Я получил диплом с отличием.

При распределении меня оставили работать в Ленинграде, направив на работу в лабораторию Ленинградской дирекции радиосвязи и радиовещания, находившуюся в Доме радио. В сферу деятельности лаборатории входил и телецентр. Работа была интересная и очень разнообразная, что было полезно для расширения моего инженерного кругозора. Я, например, участвовал в настройке новых телевизионных передатчиков, рассчитывал конструкцию и руководил монтажом и настройкой антенного павильона и антифедингового устройства антенны-башни средневолновой радиостанции в Ольгине, измерял с самолёта ПО-2 характеристику направленности ольгинской антенны и вел многие другие интересные работы. Ра-ботая в Доме радио, я познакомился со многими «творцами»: со спортивным комментатором Виктором Набутовым — отцом Кирилла Набутова, с дикторами Нелли и Ростиславом Широких, с руководителем концертного оркестра Анатолием Бадхеном. В буфете Дома радио пил портвейн (бутылка на двоих) с народным артистом Николаем Симоновым (он записывался в какой-то передаче). За это я был «удостоен» карикатуры в стенгазете с надписью, что-то вроде: «Пьянство на работе не украшает молодого инженера».

Всё это было очень интересно для молодого человека, вступающего в самостоятельную жизнь, но не вполне серьёзно. Поэтому при первой же возможности я перешёл в НИИ телевидения, чтобы заняться настоящей работой, о которой я когда-то мечтал.

Институт Телевидения

1. Камера КТ — 6

Большая комната на втором этаже дома на набережной Фонтанки. Из окна открывается прекрасный вид на Летний сад, раскинувшийся на другом берегу реки. Сквозь деревья можно рассмотреть жёлто-белый домик — Летний дворец Петра. Сбылась моя мечта: 12 июня 1956 года я принят на работу во Всесоюзный научно-исследовательский институт телевидения. Посередине комнаты стоит на штативе телевизионная передающая камера со снятыми боковыми крышками. Из неё торчат жгуты проводов с разъёмами на концах. Рядом — стол с кипой схем и чертежей и несколько стульев.

В доме №6 по набережной Фонтанки, где мне предстояло работать, до революции находилось Императорское училище правоведения — учебное заведение, приравненное по уровню обучения Царскосельскому лицею. Среди его выпускников много выдающихся государственных деятелей, а также деятелей культуры: поэты А.Н.Апухтин, А.М.Жемчужников, критик В.В.Стасов, чемпион мира по шахматам А.А.Алехин, композиторы А.Н.Серов и Пётр Ильич Чайковский. Теперь же здесь размещался отдел №12 ВНИИТ'а, разрабатывающий аппаратуру для телецентров.

В комнату с камерой меня привела Людмила Георгиевна — эффектная энергичная дама средних лет. Я подумал, что она пользуется успехом у мужчин и привыкла командовать ими. Дама была старшим инженером. Меня отдали в её распоряжение. Этому предшествовала беседа с начальником лаборатории №10, Петром Ефимовичем Кодессом. Он расспрашивал меня о том, где я учился и чем занимался на прежней работе. Разговаривая со мной, Кодесс смотрел не на меня, а на собственный стол, и при этом как-то странно улыбался. Это несколько смущало меня, но позднее я убедился, что он разговаривает так со всеми.

Людмила Георгиевна сказала: «Вот камера, займитесь ею. Надо привести её в рабочее состояние. Если что-нибудь понадобится, позвоните мне». Назвав номер телефона, она вышла из комнаты. Я остался один на один с камерой, которую до этого никогда не видел. Должен признаться, что меня несколько покоробила такая форма обращения с новым сотрудником. Но делать нечего — «взялся за гуж, не говори, что не дюж». Чтобы разобраться в устройстве камеры, я принялся изучать техническую документацию.

Моё одиночество вскоре было нарушено. Раскрылась дверь, и в комнату вошёл человек с папкой, набитой бумагами. Это был крепкий мужчина средних лет, с красным лицом и седыми волосами ёжиком. «Новый инженер?» — спросил вошедший. Получив утвердительный ответ, он представился бывшим начальником отдела, отстранённым от должности, и, придвинувшись ко мне вплотную, заговорил вполголоса: «Я должен вас, как нового человека, ввести в курс дела. Тут полное засилье евреев. Когда я был начальником отдела, я их всех вывел на чистую воду, но меня сняли. Вот тут у меня в папке все материалы, вся переписка по этим делам с вышестоящими инстанциями». Он доставал бумажку за бумажкой и всё говорил, говорил…

Не зная, как от него избавиться, я молчал и пытался продолжать заниматься своим делом, но в то же время, чтобы не обидеть человека, делал вид, что внимательно слушаю собеседника. Наконец он ушёл, пообещав познакомить меня завтра с новыми материалами. Потом пришёл тощий пожилой человек — тоже из «бывших». С печальной улыбкой он начал рассказывать мне о творящихся в отделе безобразиях. Боже мой, как они мне надоели!

Вся эта история с моими «гостями» было бы просто смешной, если бы не имела зловещего оттенка. Ещё очень свежа была в памяти сфабрикованная НКВД история с «врачами-отравителями» из кремлёвской больницы, которые, якобы, вместо того, чтобы лечить руководителей партии и правительства, умерщвляли их по заданию сионистской организации. Они были арестованы в декабре 1952 года. Одним из арестованных был Мирон Семёнович Вовси, генерал-майор медицинской службы, академик АМН СССР, главный терапевт Советской армии. В январе 1953 года арестовали и его жену. Их дочь, Любовь Мироновна Вовси, работала у нас в лаборатории. Люба была замужем за офицером ВМФ и жила в Ленинграде. Её не тронули. Но каково ей было выдерживать взгляды людей, подобных моим «гостям»!

К счастью, 5 марта 1953 года умер Сталин, и врачи были выпущены на свободу. С них были сняты все обвинения.

К концу первого дня работы я уже имел представление об устройстве камеры КТ-6, и задание Людмилы Георгиевны казалось теперь совсем не страшным, а даже интересным своей новизной. Еще раз я мысленно поблагодарил наших институтских преподавателей, особенно Оскара Ефимовача Гольдина, который говорил: «Никто не знает, с какой аппаратурой вам придётся иметь дело, когда вы станете инженерами, поэтому моя главная цель — научить вас инженерно мыслить, то есть „видеть“ физические процессы, происходящие в электрических схемах. Тот, кто обладает инженерным мышлением, сумеет разобраться в любой, даже самой сложной радиоэлектронной технике».

Когда на следующий день утром ко мне пришла Людмила Георгиевна и спросила, как идут дела, я представил ей список недостающих блоков и деталей. И тут я оценил организационные способности «ЛГ». Она тотчас стала обзванивать разработчиков соответствующих устройств и делала это так энергично и требовательно, что уже через полчаса моей камерой занималась целая бригада специалистов. Я быстро понял, что «ЛГ», имея весьма скромный запас инженерных знаний, не способна что-либо делать сама, но зато она обладает умением заставлять работать других. В данном случае это качество оказалось безусловно полезным.

Вскоре камера была укомплектована, и я занялся её настройкой. Для меня это была очень интересная и полезная работа. Случайно я открыл развлечение. На скамейках Летнего сада, под сенью деревьев, любили сидеть и «зажиматься» парочки молодых людей. Расстояние до них было большое и невооружённым глазом ничего не было видно. Но если навести на такую парочку камеру, снабжённую телеобъективом, то на экране видоискателя получалось очень хорошее изображение. Наблюдать за Летним садом приходили даже люди из других комнат. Камера, которую я настроил, предназначалась для проверки и «доводки» вновь разработанных камерных блоков.

После окончания этой работы я был вызван к начальнику лаборатории, который объявил мне, что я зачислен в группу разработки телевизионных камер, и представил меня её руководителю — кандидату технических наук Симону Борисовичу Гуревичу. Отныне он стал моим непосредственным начальником.

Лаборатория №10 состояла из группы разработки камер и группы телевизионных комплексов. Последняя занималась вопросами построением всего комплекса оборудования телецентра. Она работала со смежниками — другими подразделениями института и сторонними предприятиями. В комплексной группе разрабатывалась также некоторые устройства для аппаратных телецентра.

Я был очень рад, что попал именно в камерную группу, потому что камера — это «душа» всей телевизионной системы. В ней происходит главное техническое «таинство»: преобразование светового изображения, создаваемого объективом камеры, в адекватный изображению электрический сигнал. Вся остальная аппаратура служит только для того, чтобы без искажений донести этот сигнал до телевизора, в котором происходит обратное преобразование: электрический сигнал превращается в световое изображение на экране.

Я не хочу умалять роль разработчиков аппаратуры для передачи телевизионного сигнала на большие расстояния — это очень сложная техника. Однако, качество телевизионного изображения определяется сигналом, получаемым с выхода камеры. Тракт передачи может только ухудшить его.

2. Четыре кита ГРТК

Мой новый начальник привёл меня в комнату, где размещались «камерщики» и показал мне моё рабочее место: большой буковый стол с двумя тумбами и полкой для размещения приборов. «Располагайтесь, познакомьтесь с коллегами, а потом мы поговорим о работе», — сказал он.

Группа была небольшая. В ней было четыре инженера (включая меня) и четыре техника. Все сидели за такими же столами, как мой.

Слева от меня был стол Бориса Абрамовича Берлина. Он был моим ровесником, но попал во ВНИИТ сразу после окончания института, поэтому к моему приходу имел уже большой опыт работы. Это был блестящий инженер. Другого эпитета я не могу придумать. Благодаря изумительной технической интуиции он находил выход из таких положений, когда нормальное знание теории не могло помочь. Поэтому, когда что-то никак не получалось, звали на помощь Бориса. Он был фанатично предан своему делу. Многие советовали ему поступить в аспирантуру, чтобы написать кандидатскую диссертацию, но он не хотел тратить на это время. Берлин был ведущим инженером по разработке студийных и внестудийных камер для всех телецентров страны. На телецентрах его боготворили. Его приезд был праздником. Он помогал студийным работникам настраивать камеры и камерные каналы, обучал их правильной эксплуатации аппаратуры, отвечал на многочисленные вопросы.

В институте на Берлина, как на ведущего инженера, работали специалисты-смежники: конструкторы, разрабатывающие корпус и механические устройства для камеры, оптики, специалисты по электропитанию и многие другие. К смежникам Борис относился требовательно, а когда речь шла о лентяях или о дураках, то даже жёстко. Он мог сказать таким людям: «Идите и доложите своему начальнику, что я отказываюсь с вами работать». Это не всем нравилось, поэтому у Берлина было достаточно врагов.

Берлин был высоким, худощавым, хорошо сложенным молодым мужчиной. Здоровое мужское начало было у него во всём: во внешности, чувстве юмора, поведении, манере общения. Он очень нравился женщинам, но был женат, и жена его, Нина, работала в нашем отделе. Это не мешало ему шутливо общаться с другими женщинами. Однажды произошёл случай, который на какое-то время стал легендой института. Инженер нашей лаборатории Лида Петрушанская, разговаривая о чём-то с Борисом, произнесла фразу: «А что ты мне сделаешь?» — «Укушу», — ответил Борис. — «Не укусишь», — сказала Лида. Борис стал на четвереньки и укусил Лиду за щиколотку. Скоро о том, что Берлин укусил Петрушанскую, знал весь институт. Лиде, как мне кажется, очень понравилось, что её укусил сам Берлин. Он мог, встретив знакомую сотрудницу, взять её под руку и сказать на ушко: «Вы такая молодая, у вас такие красивые ножки, почему вы носите длинную юбку?» Наступала эра мини-юбок. Вот таков был Борис Берлин.

Второй инженер, с которым я познакомился, был Ратмир Абрамович Гамбург. Забавное совпадение: Берлин и Гамбург. Это был худой, болезненный человек моих лет. Он говорил слабым голосом. Позднее я узнал, что у него врождённый порок сердца. Ратмир Абрамович занимался разработкой телевизионной камеры на видиконе для передачи кинофильмов. Видикон — это электровакуумный прибор для преобразования изображения в электрический сигнал. Гамбург имел хорошую теоретическую подготовку и был педантичен в работе (в хорошем смысле). При разработке одного из блоков камеры, он использовал принципиально новое схемное решение. Результат получился блестящий. Блок работал гораздо лучше старых блоков того же назначения. При этом в нём было в два раза меньше деталей. Начальство было довольно и считало, что макет блока можно передать конструкторам для изготовления чертежей и начать выпуск блока на заводе. Но не тут-то было. Гамбург отказался пускать блок в производство, мотивируя это тем, что ему непонятно, почему он так работает. Характеристики блока по его расчётам должны быть другими. «Какая разница, почему, — говорили ему, — работает отлично, и слава богу». Гамбург стоял на своём: «Экспериментальные параметры должны соответствовать теоретическим. Только в этом случае можно быть уверенным в том, что при серийном производстве не будет неприятностей. Я не поставлю своей подписи, пока не разберусь, в чём дело». Он разобрался. Всё оказалось в порядке.

Мне нравился Ратмир. Это был милый интеллигентный человек, с которым интересно было разговаривать на любые темы. Мы подружились и встречались не только на работе. Ежегодно он с семьёй на всё лето снимал дачу в пригороде Ленинграда на станции Горская. Я ездил к нему на дачу, и мы проводили время за интересными беседами, сидя у дома или прогуливаясь по песчаным улицам посёлка. В его суждениях была какая-то особая, несвойственная его возрасту мудрость. Я прислушивался к ним и нередко менял свой взгляд на вещи. В его иронии, обычно мягкой и деликатной, всегда присутствовал оттенок грусти.

Третьим инженером был Роберт Евгеньевич Быков. Он, как и Гамбург, занимался камерами на видиконах. Это был хорошо образованный, умный инженер. Он был аспирантом и работал над диссертацией. Его исследования были безусловно полезны для группы. В этом отношении Быкова не в чем было упрекнуть. Но между ним и остальными инженерами была какая-то невидимая стена отчуждения. На уровне подсознания чувствовалось, что ему глубоко безразличны мы сами и наши дела. У него была одна цель: написать диссертацию, а всё остальное его не интересовало. Став кандидатом технических наук, он перешёл на работу в Ленинградский электротехнический институт, спустя некоторое время защитил докторскую диссертацию, стал профессором, заведующим кафедрой. Карьера состоялась. В этом, вроде бы, нет ничего предосудительного. Но… Я не хотел бы быть с ним в одном танковом экипаже.

Мой друг, Владимир Владимирович Арбузов, позднее со смехом рассказал мне забавную историю. В Лондоне была промышленная выставка. На ней была представлена и аппаратура ВНИИТ'а. В качестве гидов на выставку была направлена группа инженеров, в числе которых были Арбузов и Быков. Как-то раз, в свободное от работы время, они пошли побродить по Лондону. Возникла идея посетить какой-то музей, но они не знали, как найти его. Увидев стоящего на перекрёстке полицейского, Арбузов направился к нему, сказав Быкову, чтобы тот подождал его на тротуаре. Когда Арбузов вернулся, узнав, как проехать к музею, Быкова на месте не оказалось. С трудом Арбузов отыскал его — он прятался за углом одного из домов. На вопрос, зачем он это делал, Быков ответил: «Я не хотел, чтобы меня арестовали вместе с тобой». Увидев изумление Арбузова, он добавил: «Если бы тебя арестовали, я сообщил бы об этом в посольство». В этой истории весь Быков.

3. Я, Гуревич и Левит

Пора рассказать и о моём начальнике, Симоне Борисовиче Гуревиче. Между собой мы называли его Сёмой. Это был полноватый брюнет с толстыми губами и приветливо улыбающимся лицом с румянцем на щеках. У него вместо одной ступни был протез, который поскрипывал при ходьбе. Это не мешало ему зимой ходить на обычных лыжах, а летом кататься на водных. Характер у него был мягкий, невозможно было представить его ругающим кого-то. А когда его обижали, он только краснел и посапывал носом. Он относился к категории начальников, про которых говорят: «сам живёт и людям жить даёт». При таком характере начальника, группа, казалось бы, должна была стать прибежищем лодырей. Однако почему-то получалось так, что никого не надо было «погонять». Все были сами заинтересованы в работе. Начальник знакомился с результатами и давал новые задания. Симон Борисович работал над монографией по телевизионным передающим трубкам и надеялся, что эта книга будет принята Высшей аттестационной комиссией в качестве его докторской диссертации.

Прежде чем дать мне задание, он поинтересовался, какая работа мне больше по душе. Я выразил желание заниматься научными исследованиями. На вопрос, могу ли я читать статьи в иностранных научных журналах и на каком языке, я ответил, что на двух языках: английском и немецком. Сёма был явно доволен и добавил, как бы шутя, что хорошо бы знать ещё и французский. Я сказал, что, если это необходимо, то месяца через два-три я буду читать и французские журналы.

Мне было предложено заняться исследованием шумовых характеристик предварительных усилителей телевизионных камер и разработкой схем, обеспечивающих высокое качество сигнала на выходе камеры. Шумами в телевидении называют хаотически мелькающие на экране мелкие точки, которые портят изображение. На помощь мне были даны два техника: Света Курочкина и Тамара Войтес. Под моим руководством они подготавливали аппаратуру, необходимую для проведения экспериментов по изучению влияния шумов на субъективное восприятие качества телевизионного изображения. Одним словом, работа закипела. Моими заочными конкурентами были американские, немецкие и французские учёные, занимавшиеся теми же проблемами. Кстати, я выполнил своё обещание, данное Симону Борисовичу, и читал статьи во французских научных журналах.

Получив первые интересные результаты, я показал их Гуревичу. Он одобрил их и сказал: «Я думаю, из этого материала у нас может получиться хорошая статья. Попробуйте написать её». Я попробовал и показал написанное Сёме. Статья ему понравилась. Он внёс в неё несколько поправок и сказал, что сам сдаст рукопись в машинописное бюро.

Когда текст был отпечатан, я увидел над заголовком статьи фамилии её авторов: к.т. н. С.Б.Гуревич и инженер В.И.Соколов. Я был полон радости. У меня никогда и в мыслях не было, что результаты моей работы могут быть предметом статьи в научном журнале. Что же касается соавторства С.Б.Гуревича, то, во-первых, так было принято, а во-вторых, если бы не он, мне бы и в голову не пришло написать статью. Есть ещё и третье: чтобы статья была опубликована, надо было получить рецензию. Рецензентами были «маститые» учёные, которые неохотно давали положительные рецензии неизвестным авторам. И, наконец, четвёртое: Сёме для защиты диссертации нужен был солидный перечень опубликованных трудов.

Пока я работал у Сёмы, все мои статьи шли под двумя фамилиями, и я на него за это не в обиде. «Ну, что ж, — сказал Симон Борисович, — поедемте сдавать статью в редакцию». Редакция журнала «Вопросы радиоэлектроники» находилась на территории ВНИИТ'а, но на другой «площадке», на Политехнической улице.

В редакции Симон Борисович, почему-то покраснев, представил меня полной брюнетке с серыми умными глазами, украшавшими её лицо: «Наш новый сотрудник Владимир Иванович Соколов. Мы с ним написали статью. Он будет работать с вами над её редактированием». Брюнетка с красивыми глазами была Зоя Иосифовна Левит, старший редактор журнала. Бросив на меня изучающий взгляд, она сказала: «Ну, что ж, приступим. А вы, Симон Борисович, коль скоро дело поручено Владимиру Ивановичу, можете быть свободны. До свидания». Покраснев ещё раз. Сёма удалился.

Зоя Иосифовна молча читала статью, изредка задавая мне вопросы или предлагая внести изменения в текст. Я либо соглашался с её предложениями, либо объяснял ей, почему я выразился именно так, а не иначе, тогда соглашалась со мной она. Возникали и дискуссии по некоторым местам текста, именно дискуссии, а не спор. Цель спора — доказать свою правоту.

Цель дискуссии, то есть обсуждения — найти истину. В дискуссиях побеждает логика, а не упрямство. Уже во время работы мне стало ясно, что Зоя Иосифовна обладает тонким чувством языка и хорошо развитым логическим мышлением. После завершения работы она сказала: «Работать с вами — просто удовольствие, не то, что с некоторыми другими авторами, например, извините, с вашим начальником».

Эта встреча положила начало нашего взаимного уважения, а затем и многолетнего общения. Она прекрасно знала русскую литературу, особенно Пушкина и его эпоху. Беседовать с ней на любую тему было интересно и легко. Мы могли часами разговаривать по телефону.

Зою Иосифовну боялись и ненавидели многие не очень грамотные авторы, большинство которых, между прочим, были кандидатами и докторами технических наук. Не испытывая никакого трепета перед чинами и званиями, она заставляла таких авторов многократно переделывать текст. Не отказывала она себе и в удовольствии поиздеваться над ними, соблюдая при этом формальную корректность. Особенно доставалось тем авторам, которые, ещё не зная, кто такая Зоя Иосифовна, осмеливались сказать ей: «Вы ничего не понимаете в технике, а учите меня, как писать статьи». Умные авторы охотно прислушивались к её советам. Статьи, отредактированные Зоей Иосифовной, отличались хорошим литературным языком и ясным изложением мыслей.

Редакторское кредо Зои Иосифовны состояло в том, чтобы ей, которая действительно не разбиралась в технике, была понятна логическая схема рассуждений автора статьи, подобно знаменитой «глокой куздре» академика Щербы. Филолог Щерба придумал фразу, в которой нет ни одного понятного слова, но, тем не менее, логически всё ясно. Фраза эта такая: «Глокая куздра штеко быдланула бокра и курдячит бокрёнка». О ком идёт речь? — о куздре. А какая она? — глокая. Что она сделала? — быдланула. Кого? — бокра. А как она его быдланула? — штеко. Что она делает теперь? — курдячит. Кого? — бокрёнка. А кто такой бокрёнок? — маленький бокр, возможно, сын бокра.

Из здания бывшего Училища правоведения на Фонтанке наш отдел вскоре переехал на основную территорию ВНИИТ'а, расположенную вблизи площади Мужества. Там за одним забором находились здания для научных лабораторий, опытный завод и испытательный корпус. На этой территории протекли почти тридцать лет моей жизни.

4. Командировочная жизнь

Я с удовольствием занимался научно-исследовательской работой. За первой статьёй последовали другие. Постепенно мы достигли такого уровня, что могли оспаривать результаты работ наших зарубежных коллег и конкурентов. Я горжусь тем, что мне удалось опровергнуть разрекламированное американцами на весь мир преимущество применения каскадных схем в первом каскаде предварительных усилителей.

Мне не раз приходилось делать доклады на конференциях в Москве. Сперва я очень волновался: в зале сидели известные учёные, по учебникам которых я совсем недавно учился. Потом мне в голову пришла простая мысль: ведь в той области исследований, которой я занимаюсь, никто не знает больше меня. Не потому, что я самый умный, а потому, что я этим занимаюсь. Здесь я — учитель, а они — ученики. И страх прошёл.

Вообще, сознание того, что в какой-то, пусть даже относительно узкой, научной сфере, ты находишься на вершине знаний, — одно из самых радостных, самых сильных ощущений, по крайней мере, для меня и мне подобных. То же относится, кстати, и к умению делать что-нибудь лучше других (разумеется, полезное для людей). Лучше всего, если это ощущение радости успеха, возникает от стремления человека к самоуважению, а не от честолюбия. Честолюбие иногда толкает человека к достижению цели любой ценой, в том числе и дурными средствами. Самоуважение не требует обязательного признания извне, хотя, конечно, лучше всего, когда есть и то и другое.

Работа в лаборатории чередовалась с командировками на телецентры. В 1958 году производилась реконструкция телецентра на Шаболовке в Москве. Устаревшее оборудование заменялось новым. Я был назначен руководителем группы инженеров, техников и рабочих-монтажников, которая занималась установкой и настройкой новых студийных камер и камерных каналов, изготовленных на нашем опытном заводе. Командировка в Москву мне понравилась.

Во-первых, до сих пор я имел дело только с камерами, и было интересно приобрести опыт работы с полным комплексом аппаратуры. Кстати, этот опыт мог пригодиться и при проектировании камер.

Во-вторых, командировка давала мне возможность как следует познакомиться с технологией телевизионного вещания, то есть с работой режиссёров, операторов и других участников создания телевизионных программ. Ведь именно для них мы делали аппаратуру. Поэтому хорошее знание технологии вещания было просто необходимо разработчику камер.

А в-третьих, я жил во время командировки не в гостинице, а в семье моей единокровной сестры Нади. Термин «единокровная» я раскопал в Интернете. Он означает, что Надя была дочерью моего отца от первого брака. Общение с Надей и её семьёй, которое стало возможным благодаря командировке, было радостным событием для обеих сторон.

У Нади была большая квартира на Фрунзенской набережной. Семья состояла из Нади, её дочери Иры и сына Васи. У Иры был муж Леонид Лесневский, но я его почти не видел. Он интенсивно работал и писал диссертацию. Муж Нади, Сергей Макарычев, жил с другой женой и лишь изредка навещал первую семью.

Вечера мы проводили обычно вчетвером: Надя, Ира, Вася и я. Удивительно, но нам всегда было интересно вместе. Темы для разговоров были неисчерпаемы. А ведь командировка длилась почти полгода с короткими перерывами. По законам бухгалтерии мы должны были каждый месяц возвращаться в Ленинград и оформлять командировку заново.

Надя была на семь лет старше меня, поэтому её суждения и оценки событий и людей были несколько старомодными. Ира была моложе меня, но достаточно взрослая, поэтому наши взгляды на современность совпадали, и между нами установились наиболее близкие отношения. Вася был, в сущности, мальчишка, но старался выглядеть «большим» и имел привычку не соглашаться с мнением других. Это была симпатичная семья, где не было серьёзных ссор, все любили друг друга и распространяли эту любовь на меня. Ира называла меня Володькой, хотя формально она была моей племянницей, а я её — Иркой. Вася, как самый молодой, не фамильярничал и величал меня Володей. После этой командировки, я не раз бывал в Москве, и всегда меня ожидала радостная встреча.

5. Раймонда в телепроводах

Работы по монтажу и настройке оборудования шли интенсивно. Завершение работ было приурочено к празднованию Первого мая — Дню международной солидарности трудящихся. О переносе сроков не могло быть и речи. Если какой-нибудь блок «не шёл» мы могли вызвать из Ленинграда его разработчика, который приводил его «в чувство» и при необходимости вносил изменения в схему. Всё делалось для того, чтобы уложиться в срок, но неожиданные неприятности возникали достаточно часто, как это бывает всегда при монтаже и настройке совершенно нового комплекса аппаратуры.

В этой достаточно нервозной обстановке надёжной опорой для меня оказался Виктор Степанович Пьяных, включённый в мою бригаду. Он не имел инженерного образования и был старшим техником. До этого времени я с ним не сталкивался по работе и просто знал, что есть такой старший техник в нашей группе. Лучшего помощника, чем Виктор, я себе не представляю. Умный и любознательный от природы, он всегда стремился понять физические принципы работы схем. Его дотошность нередко ставила в тупик разработчиков блоков, которым приходилось отвечать на его вопросы. Он имел огромный практический опыт в настройке комплексов и отличался безупречной добросовестностью в работе. По технической интуиции он превосходил многих инженеров. Интуиция бывает иногда важнее теоретических знаний, особенно когда надо найти причину сбоев в работе аппаратуры. К прочим деловым качествам Виктора можно отнести его умение ладить с людьми. Это качество было, например, очень важно, когда надо было уговорить рабочих-монтажников остаться поработать ночью, чтобы утром могли приступить к работе настройщики. Рабочие были народом гордым. Пропаганда внушала им, что они «пуп земли». Про них советские пропагандисты-демагоги говорили: «его величество рабочий класс». Поэтому заставить рабочего лишний раз пошевелить пальцем без денежного вознаграждения, было не так-то просто. Между прочим, на нашем заводе заработок рабочего превышал заработок инженера раза в два.

Мы работали обычно с 9 часов утра до 7—8 часов вечера. Иногда, когда что-то не ладилось, приходилось задерживаться и дольше. Обедать мы с Виктором ходили в столовую завода «Красный пролетарий» — там хорошо и дёшево кормили. В качестве закуски к обеду мы брали по бутылке портера и по две порции красной икры, посыпанной рубленым репчатым луком. В то время икра не была дефицитом и стоила недорого.

Работа близилась к завершению. Были ещё отдельные недоделки, иногда возникали отказы. Чтобы аппаратура «приработалась» было решено начать репетиции программ, приуроченных к открытию телецентра. В аппаратной и студии появились «творцы»: громогласные режиссёры и их «помрежи», дикторы, во главе с Игорем Кирилловым, тонмейстеры, осветители, операторы, дежурный инженерно-технический персонал и, конечно, артисты.

Большой театр репетировал балет Глазунова «Раймонда». Раймонду танцевала народная артистка Софья Николаевна Головкина. Рыцаря Жана де Бриена — Юрий Григорьевич Кондратов, а сарацинского рыцаря Абдерахмана — Александр Александрович Лапаури.

Наблюдать за репетициями было очень интересно. Во время рядовых репетиций артисты надевали поношенные, штопаные костюмы. Женщины репетировали в тёплых чулках, небрежно натянутых на ноги: на одной ноге выше колена, на другой — ниже. Во время перерывов балерины отдыхали на коленях у мужчин, чтобы не простудиться. В студии было прохладно, особенно, когда включали кондиционеры.

Я видел на репетиции легендарную Алисию Алонсо, которая готовила для какой-то передачи балетный номер. Во время танца она неожиданно упала. Её партнёр, тоже кубинец, громко расхохотался, за что получил две звонких пощёчины справа и слева.

Однажды ко мне подошёл Александр Лапаури (мы с ним познакомились на репетиции), и указал на юную балерину: «Запомните имя этой девочки: Катя Максимова. У неё большое будущее».

У меня появились знакомые среди артистов кордебалета. Кордебалет был мужской — это были сарацины, сопровождающие рыцаря Абдерахмана, и женский, изображающий придворных дам. Я познакомился с представителями обеих групп. Они рассказали мне много интересного о жизни балетной труппы. Я всегда любил беседовать с людьми других профессий.

Репетиции начинались часов в десять утра. В час дня объявлялся перерыв на обед. «Сарацины» гурьбой устремлялись в буфет, где выстраивалась длинная очередь. Мужчины занимали очередь для дам. Через некоторое время в буфете появлялся помреж и возглашал: «Сарацины, на сцену!» Сарацины, на ходу дожёвывая пищу, спешили в студию. Я смотрел им вслед и думал: уж лучше быть рядовым инженером, чем артистом кордебалета. Заработная плата у них была меньше, чем у нашего техника. Особенно мне было жаль милых, изящных девушек. В перспективе большинству из них «не светило» ничего. Разница в положении солистов и артистов кордебалета огромная, а пробиться в солисты не так-то просто. После обеда репетиция продолжалась еще часа два-три, а затем следовал перерыв до вечернего спектакля, который кончался часов в десять-одиннадцать. И так каждый день.

Когда начались костюмные репетиции с декорациями, я начал фотографировать сцены из спектакля своим «Киевом». Делал снимки для себя, думая, что артистов они не заинтересуют: ведь их фоторепортёры снимают. Однако, когда я показал фотографии артистам, то даже такие знаменитости, как Головкина, Кондратов и Лапаури, не говоря уже о кордебалете, захотели их иметь. Они рассматривали мои снимки с такой детской радостью и непосредственностью, что я отказался от предлагаемых денег и просто подарил фотографии желающим.

Незадолго до начала телевещания обновлённого телецентра нас посетила самая высокопоставленная женщина СССР, министр культуры, член Политбюро ЦК КПСС, Екатерина Алексеевна Фурцева. В чёрной котиковой шубке, с оренбургским белым ажурным платком на голове, она, окружённая начальством, неторопливо шла по телецентру, выслушивая пояснения директора. Все с интересом наблюдали за процессией. Шедший навстречу инженер телецентра Вася Омериди вежливо поклонился гостье, которая ответила ему кивком головы. Васе это понравилось. Пропустив процессию, Вася быстро пробежал вперёд по боковым помещениям, снова пошёл навстречу процессии и поздоровался с Фурцевой вторично. Мы заметили этот трюк и долго потом потешались над Васей.

И вот настало время открытия телецентра, отмеченное большим праздничным концертом. А перед концертом Игорь Кириллов, руководитель группы дикторов (их теперь называют телеведущими), «провёл» телезрителей по телецентру и показал тех, кто создал и установил на Шаболовке новую аппаратуру.

6. Виктор Степанович

Командировка на МТЦ была очень интересной и полезной во многих отношениях. Но, пожалуй, самым важным для меня было то, что она положила начало нашей многолетней дружбе с Виктором Степановичем Пьяныхом.

Не буду скрывать, написав последнюю фразу, я обратился к словарям, чтобы узнать «нормативное» значение слова дружба. Ничего определённого не нашёл. Общие, расплывчатые фразы, вроде: «близкие приятельские отношения» или «тесное знакомство». По моему представлению, дружба — это состояние любви между людьми, но без сексуальной окраски. Любовь предполагает радость от общения, желание добра друг другу, готовность прийти на помощь, даже жертвуя своими интересами. В основе дружбы лежат два начала: рациональное и иррациональное. Рациональное начало — это общие дела, увлечения и интересы. Иррациональное начало — это собственно любовь, трудно объяснимое влечение людей друг к другу. Без этой составляющей отношения между людьми становятся просто деловым или иным сотрудничеством, а не дружбой. Мы почему-то стесняемся употреблять слово любовь применительно к дружбе и заменяем его бледными эвфемизмами типа «привязанность» или «расположение». При моём понимании слова «дружба» друзей не может быть много. Много может быть собутыльников или соучастников.

Виктор родился в Белоруссии. О родителях его я ничего не знаю. У меня принцип: никогда не расспрашивать людей о личной жизни. Если человеку захочется поделиться, он сам расскажет о себе.

Он был инвалидом Великой отечественной войны. Осколок снаряда повредил ему позвоночник. Поэтому Виктор слегка прихрамывал при ходьбе и не очень хорошо владел левой рукой. Однако он приспособился и мог успешно заниматься физическим трудом. Жил он рядом с ВНИИТ'ом на улице Шателена с женой Натальей и сыном Владимиром. Родители жены жили в Суйде, около Гатчины. Суйда — имение предка Пушкина Ганнибала. Там же находится и его могила.

Мы с Виктором были, казалось бы, разными людьми. Я окончил институт, он — техникум. Я читал «серьёзную» литературу, он — приключенческую и детективы. Я слушал рок и классическую музыку, он — народные песни и эстраду. Однако это не мешало нашей дружбе. У нас была потребность в постоянном общении друг с другом. Мы могли подолгу беседовать на самые разные темы — от житейских до научных. Виктор был от природы умён, любознателен и, благодаря отсутствию высшего образования, свободен от стереотипов и догм. Своими вопросами он мог озадачить самого образованного специалиста, особенно когда тот сам не очень ясно представлял себе предмет обсуждения и пытался скрыть незнание с помощью научной терминологии. С Виктором этот номер не проходил.

Когда у меня появился «Москвич-408», я несколько раз отвозил Виктора в Суйду, куда он ездил на выходные дни помогать по хозяйству родителям Натальи. После этого он «заболел» автомобилем. Как инвалид войны, он получил бесплатный «Запорожец» с ручным управлением. Я обучал Виктора грамотному вождению и обслуживанию автомобиля. Вскоре он сменил его на «Москвич» без ручного управления, купленный уже за деньги, но без очереди, и прилично его водил.

Меня восхищало умение Виктора строить взаимоотношения с людьми. У него везде в институте были приятели. Они охотно выполняли любые его просьбы. У меня в машине сломалась стойка стабилизатора поперечной устойчивости. В автомобильном магазине её купить было невозможно. Это была эпоха тотального дефицита. Я стоял в льготной очереди для участников ВОВ за автомобильным аккумулятором, за тормозным цилиндром и другими деталями. Дожидаться заказанного товара приходилось полгода, а то и год. Автолюбители выкручивались, кто как мог.

Я обратился за помощью к Виктору. «Эскиз стойки у тебя есть?», — спросил Виктор. «Да», — ответил я. — «Пойдём к Коле Егорёнку». Коля был одним из лучших механиков в цеху, где делали аппаратуру для космоса. Ознакомившись с эскизом и задав несколько уточняющих вопросов, он сказал: «Приходите завтра в двенадцать часов». На следующий день Коля вручил мне две стойки, изготовленные из сверхпрочного сплава, используемого только для космических аппаратов. «На всякий случай, если вторая сломается», — объяснил он. Ещё до получения стоек я спросил у Виктора, сколько я должен заплатить за работу. «Нисколько, — сказал Виктор. У нас с Колей свои расчёты».

Почему к Виктору все так хорошо относятся? Почему у него нет врагов? Такие вопросы я задавал себе в начале нашего знакомства. Я с интересом присматривался к своему новому другу. И вскоре понял, что всё дело в давно известной истине: как ты относишься к людям, так и люди относятся к тебе. Однако почему-то (загадка психологии) этой общеизвестной истиной редко пользуются. Часто обиженный кем-то человек распространяет свою обиду на невиновных людей и даже мстит всем подряд.

Виктор охотно оказывал услуги товарищам по работе и знакомым. Часто, узнав о возникшей проблеме, он предлагал помощь по собственной инициативе, не дожидаясь просьбы. Речь могла идти, например, о ремонте телевизора, о доставке из магазина тяжёлой покупки или об одолжении денег. Виктор был человек деловой, имел побочные доходы, и потому у него были кое-какие сбережения. Я не знаю другого человека, который так легко давал бы деньги в долг (разумеется, без процентов). Я, например, делаю это (стыдно признаться) с большой неохотой. Всех должников Виктор заносил в записную книжку с указанием даты выдачи ссуды и срока возврата. В списке было обычно 10—15 фамилий. Он строго следил за тем, чтобы деньги отдавались в срок, и это знали должники.

За несколько лет до пенсии я купил новенький Москвич-2140. Я не собирался покупать новую машину — не было денег, даже с учётом продажи старой. Витя надавил на меня со страшной силой. «Подумай, Володя: тебе скоро выходить на пенсию; старый человек на старой машине — какое жалкое зрелище! Живя на пенсию, ты не сможешь купить новую машину и будешь ездить на рухляди». — «Но у меня нет денег» — «Я тебе дам в долг» — «Но долги надо отдавать» — «Отдашь, когда сможешь, я не буду устанавливать срока». И я купил новую красную машину. Сейчас она уже старенькая, но на ней ездит моя внучка Марина с мужем Костей.

Виктор не любил осуждать людей, даже если они поступали, мягко выражаясь, не совсем хорошо. Он отличался терпимостью к их недостаткам и никогда «не рубил с плеча». Когда я кипел от возмущения неблагодарностью, проявленной кем-то в отношении Виктора, он спокойно возражал: «Но, Володя, мы же не знаем, почему он так поступил. Может быть, были такие обстоятельства, что он не мог поступить иначе». Меня вначале бесили подобные «непротивленческие» аргументы, но потом я понял, что в них большая мудрость, и мне следует учиться у Виктора отношению к людям. И ещё, мне пришла в голову мысль, что неверующий, не читавший библии Виктор по делам своим более христианин, чем многие верующие.

Из того, что я рассказал о Викторе, вовсе не следует, что он был безобидным человеком, неспособным постоять за себя и за других. Когда надо, он мог быть даже резким и не боялся возражать начальству.

Однажды в обеденный перерыв я зашёл к Виктору потрепаться. На столе у него стоял перекидной календарь. Мне надо было что-то объяснить Виктору с помощью чертежа. Я оторвал из использованной части календаря листок и приготовился чертить. Пьяных спокойно отобрал его у меня и сказал: «Товарищ Соколов, если тебе нужна бумага, попроси, а не вырывай листки из чужого календаря». Когда Витя сердился на меня, он всегда называл меня «товарищем Соколовым». Так что при всей его доброте и терпимости, Пьяных отнюдь не был ягнёнком.

Расскажу об одной истории, характеризующий щепетильность Виктора в отношении эксплуатации дружеских отношений. В его Москвиче «полетело» сцепление, а завтра предстояла важная поездка. Надо было отремонтировать его сегодня, а был уже конец рабочего дня. Виктор пришёл ко мне и, описав ситуацию, попросил меня заменить диск сцепления. Работа в условиях его гаража была довольно тяжёлая, но выполнимая. Я знал, как это делается, потому что менял диск сцепления на своей машине. Виктор сказал, что это могли бы сделать механики из институтского гаража за восемьдесят рублей, но он не доверяет им и хочет, чтобы за те же деньги ремонт сделал я. Я согласился, но от денег отказался. Тогда Виктор заявил, что если я не возьму деньги, он позовёт механиков, потому что не может допустить, чтобы я бесплатно «корячился» над его сцеплением. Зная твёрдый характер Виктора, я уступил и взял деньги. Работа была закончена около двух часов ночи. Я зашёл к Виктору домой, мы выпили по стаканчику коньяка, после чего он посадил меня на такси, и я поехал к себе на проспект Энгельса.

Виктор умер, не дожив до XXI столетия. Причиной смерти было полученное на войне ранение. Когда я не знаю, как поступить в отношениях с людьми, я задаю себе вопрос: « А как поступил бы на моём месте Виктор?». Если из-за отсутствия выдержки или по другой причине я всё-таки совершаю дурной поступок, мне становится стыдно перед памятью друга.

В 1959 году меня с Виктором командировали в Херсон. Там построили новое здание телецентра, и надо было установить и настроить студийную аппаратуру. После Москвы это была уже привычная работа.

Когда настройка была практически завершена, и состоялся пробный запуск телецентра, к нам пожаловал сам секретарь Херсонского горкома КПСС. Осмотрев телецентр и выслушав мои пояснения, касающиеся работы студийной аппаратуры, он пригласил меня в кабинет директора и стал расспрашивать меня о семейном положении, о зарплате и об условиях жизни в Ленинграде. Узнав, что я живу в коммунальной квартире в одной комнате с женой, мамой и сыном, секретарь райкома прекратил расспросы и сказал: «Что вы держитесь за Ленинград? Переезжайте с семьёй к нам в Херсон. Мы дадим вам для начала двухкомнатную квартиру в центре города. Будете работать главным инженером телецентра. Зарплата будет в два раза больше, чем вы сейчас получаете. У нас прекрасный климат, природа, рыбалка в устье Днепра. Приобретёте моторку. У нас почти у всех моторки. Нет лучше отдыха, чем на воде. Соглашайтесь. Кроме того, вы будете номенклатурным работником, а это перспектива роста. Подумайте, посоветуйтесь с семьёй, и, если решите, позвоните мне».

Я представил себе набережную Невы, Зимний дворец, Адмиралтейство, стрелку Васильевского острова, вспомнил, как на войне в Восточной Пруссии, чёрными зимними ночами, я мечтал о возвращении в Ленинград, и отказался от предложения секретаря райкома.

Командировкой в Херсон я воспользовался, чтобы навестить дядю Женю, старшего из маминых братьев, который жил с семьёй своей дочери Нины в Николаеве. Я съездил к ним на автобусе и сфотографировал всю семью. Мама была очень довольна.

7. Новая ступенька — НИИЭЛП

Мне нравилась моя работа в 12 отделе, я был увлечён ею, она давала мне чувство удовлетворения собой. Было и признание в научных кругах. Меня не устраивала только моя зарплата. Дело было не только в материальных потребностях. Моя жена зарабатывала больше меня. Это задевало моё самолюбие. К тому же, мне была неприятна зависимость от Гуревича, который регулярно ставил свою фамилию, как соавтор моих статей. Избавиться от неё было практически невозможно. Это считалось нормой. Поняв, что в 12 отделе в обозримом будущем нет никакого просвета в этих делах, я решил перейти с повышением в НИИЭЛП[2], сохранив при этом характер работы. ЭЛП — это электронно-лучевые приборы. На этом предприятии, кстати, работала моя жена. Мы уже договорились с главным инженером НИИЭЛП о моём переходе, но судьба распорядилась иначе.

В сентябре 1960 года я явился к заместителю директора по кадрам и режиму (имеется в виду режим секретности) Ивану Павловичу Серову и положил ему на стол заявление с просьбой уволить меня из института «по собственному желанию». Прочитав заявление, он спросил о причине моего «желания». Я честно ответил на его вопрос. «А куда вы собираетесь переходить?», — поинтересовался Иван Павлович. Зная пакостный характер таких начальников и их возможности «подложить свинью», я ответил: «Этого я вам не скажу». Подумав, Серов спросил: «А если мы дадим вам должность старшего инженера в другом отделе, вы согласитесь остаться?» — «Это зависит от того, какую работу вы мне предложите». Серов снял трубку и позвонил начальнику моей лаборатории Кодессу: «У тебя работает инженер Соколов. Что ты можешь сказать о нём?» Трубка говорила громко, и я слышал, как Кодесс вовсю расхваливал меня. «Если он такой хороший, — перебил его Серов, — то почему же ты его не повышаешь. Других повышаешь, а его обходишь. Вот он и подал заявление об уходе из института. Мы его заберём у тебя».

Снова обратившись ко мне, Иван Павлович сообщил, что министр приказал открыть в институте новое направление научно-исследовательских и практических работ: обеспечение надёжности телевизионной аппаратуры. В первую очередь, конечно, космической и военной. В чём состоит суть работ этого направления, и что надо делать, никто в институте не знает. Известно только, что вопросами надёжности интенсивно занимаются американцы.

Серов предложил мне должность старшего инженера-исследователя с окладом 180 рублей в месяц (как у Берлина, — тщеславно подумал я). Он объяснил мне, что на первых порах я должен изучить все доступные материалы по проблемам надежности и представить на утверждение главному инженеру института план работ и проект штатного расписания подразделения, которым я буду руководить.

Чтобы у начальника пока ещё не существующего подразделения было рабочее место, я был включён в состав лаборатории испытаний аппаратуры на механические и климатические воздействия.

Руководил лабораторией замечательный человек — Кузьма Гаврилович Долгих. Это был высокий, крепкий темноволосый мужчина, лет пятидесяти. Он приветливо встретил меня и предоставил в моё распоряжение комнату с мебелью на пять-шесть человек. У нас сразу же установились хорошие деловые, а потом и приятельские отношения. Кузьма Гаврилович заявил, что в мою работу он не будет вмешиваться и предоставляет мне полную свободу действий, но, как начальник лаборатории, готов помогать мне, чем сможет. И это обещание он сдержал. Об этом человеке у меня сохранились самые тёплые воспоминания.

Мне было приятно его доверительное отношение ко мне и желание поделиться со мной жизненным опытом. В физике есть закон сообщающихся сосудов, который говорит о том, что жидкость в них всегда находится на одном уровне. Кузьма Гаврилович утверждал, что этот закон применим и к людям. Многие думают, что там, «наверху» — в министерствах, в ЦК, сидят умные, значительные люди: не чета нам, дуракам. На самом же деле, по закону сообщающихся сосудов, там такие же люди, как и у нас в институте, такое же соотношение людей умных и глупых, порядочных и непорядочных, только прав у них больше. «Поэтому, если попадёшь туда по делам, — заключил свои рассуждения Долгих, — никогда не тушуйся, веди себя с достоинством, помни, что ты не глупее их». Закон сообщающихся сосудов помог мне впоследствии общаться с высокопоставленными особами.

И ещё мне запомнились комментарии Кузьмы Гавриловича к пропагандистскому лозунгу социализма: «Кто не работает, тот не ест». Единственным источником дохода рядовых граждан, являлась работа на государство. Все прочие доходы были объявлены «нетрудовыми» и преследовались законом. Уровень зарплаты был специально установлен таким, чтобы у работающего не могло быть существенных накоплений. Была даже запрещена работа по совместительству (кроме преподавательской деятельности). Люди жили «от зарплаты до зарплаты». Без работы человек не мог просуществовать и месяца. Таким способом государство закрепощало человека, делало его полностью зависимыми от аппарата власти. Очень смелые рассуждения для того времени. За них могли уволить с работы, а то и посадить. Мне было приятно, что Долгих не боится делиться со мной «крамольными» мыслями.

Свою деятельность в области надёжности я начал с изучения литературы. Оказалось, что существует доселе неведомая мне общая теория надёжности, базирующаяся на теории вероятностей и математической статистике. Мы «не проходили» в ЛЭИС'е эти математические дисциплины, а без их знания нечего было и соваться в теорию надёжности. Пришлось изучать математику. Я делал это с удовольствием, потому что познание нового — самое увлекательное занятие.

Большую помощь в освоении практических вопросов надёжности мне оказал доктор технических наук полковник Половко, профессор Военно-космической Академии им. А. Ф. Можайского. Там начали заниматься вопросами надёжности раньше нас. В Доме научно-технической пропаганды на Невском Половко читал лекции по надёжности радиоэлектронной аппаратуры для всех, кто этим интересовался. Я прослушал весь курс и пригласил Половко прочитать несколько лекций для руководства ВНИИТ'а, с тем, чтобы своим авторитетом убедить скептически настроенных руководителей разработок в важности нового направления. Кроме того, полковник Половко был, по существу, представителем нашего главного заказчика — Министерства обороны, что повышало эффективность его воздействия на умы. Моё «пропагандистское» мероприятия поддержал главный инженер Павел Иванович Коршунов. Это был дельный главный инженер, без начальственных комплексов. Он окончил ЛЭИС на год раньше меня. На войне он потерял глаз, но водил машину. Думаю, что водительское удостоверение он получил «в виде исключения», как большой начальник.

Вскоре, с помощью Кузьмы Гавриловича, я сформировал группу из инженеров и техников и мы приступили к работе. В ноябре 1962 года меня повысили в должности: я стал руководителем научно-исследовательской группы. Лаборатория испытаний, куда входила моя группа, была преобразована в контрольно-испытательный отдел. Его начальником и главным контролёром предприятия стал Кузьма Гаврилович Долгих.

Я упоминал о существовавшем на первых порах скептическом отношении разработчиков к моему направлению работ. Оно объяснялось полным непониманием сути дела. Разработчики рассуждали примерно так: «Мы создадим аппаратуру, а Соколов „приделает“ к ней надёжность. Абсурд!». Действительно абсурд, если так ставить задачу.

Попытаюсь, объяснить любознательному читателю, в чем тут дело, не слишком обременяя его техническими подробностями. Первая половина XX века была временем открытий функциональных возможностей радиотехники. Она прошла путь от передачи телеграфных сообщений без проводов, до радиовещания, телевидения, радиолокации, радиоуправления, самонаведения ракет, автоматизации производственных процессов и так далее. Разработчики, стремясь к улучшению функциональных характеристик, усложняли аппаратуру, что вело к снижению её надёжности.

Американцы, проведя ревизию аппаратуры, которой была оснащена их армия, ужаснулись: в работоспособном состоянии находилось только десять процентов аппаратуры, остальная аппаратура была в ремонте. Это не только вело к колоссальным экономическим убыткам, но и снижало боеспособность армии. У нас положение было не лучше.

Надёжность аппаратуры, то есть её способность выполнять свои функции в течение заданного времени в заданных условиях эксплуатации, характеризуется численными показателями, которые зависят от множества причин. Все факторы, влияющие на надёжность, должны быть учтены на стадии разработки либо с помощью расчетов, либо путём экспериментальных исследований. Заказчики стали задавать в технических условиях на аппаратуру показатели надёжности. Созданное мною подразделение помогало разработчикам обеспечить выполнение этих требований.

Мы принимали участие практически во всех разработках института. Особое внимание уделялось по понятным причинам космической аппаратуре. Скепсис в отношении нашего подразделения исчез.

В октябре 1963 года моя группа была преобразована в лабораторию надёжности с соответствующим увеличением штатов и расширением круга задач. Начальником лаборатории назначили меня.

Новым направлением работ было обеспечение устойчивости аппаратуры к космическому излучению и факторам ядерного взрыва. Лаборатория была выведена из состава контрольно-испытательного отдела и получила статус самостоятельного подразделения с подчинением непосредственно главному инженеру. Кроме того, она стала отраслевой, то есть должна была осуществлять методическое руководство работами по надёжности во всей телевизионной отрасли промышленности.

Работы было много, работать было интересно. Однако не всегда всё шло гладко, случались и неприятные ситуации.

8. «Союз» — «Аполлон»

15 июля 1975 года должно было совершиться важное историческое событие: пилотируемый полёт и стыковка советского и американского космических кораблей «Союз» и «Аполлон». Наша аппаратура должна была передавать с орбиты миллионам телезрителей советско-американскую встречу в космосе.

ЦК КПСС и Советское правительство придавали этому проекту огромное политическое значение, так как, с одной стороны, он демонстрировал ослабление «холодной войны», а с другой стороны, показывал миру наши достижения в космической технике. Поэтому разработка и изготовление аппаратуры для «Союза» велись с особой тщательностью. Аппаратура имела статус военной, и каждый этап работы контролировался представителями военно-космического ведомства — «военпредами». Все операции по обеспечению надёжности протоколировались, и протоколы подписывались мною и военпредами.

В Москве была создана специальная правительственная комиссия, состоящая из высоких партийных руководителей и академиков для наблюдения за реализацией проекта. В канун запуска в Москву были вызваны главные конструкторы аппаратуры, которой был оснащён «Союз». От нас поехал директор ВНИИТ Игорь Александрович Росселевич, который произвёл себя в главные конструкторы. Была в то время такая «мода» среди директоров. Зачем они это делали? Ответ прост: а вдруг за этот заказ дадут Ленинскую премию или, хотя бы, наградят орденами.

И вот наступило 15 июля 1975 года. В 15 часов 20 минут с космодрома Байконур стартовал «Союз-19», который вывел на орбиту пилотируемый аппарат с космонавтами Алексеем Леоновым (командир) и Валерием Кубасовым (бортинженер). Все средства массовой информации сообщили об этом событии. Через несколько часов стартовал «Аполлон» с астронавтами Томасом Стаффордом (командир), Вэнсом Брандом и Дональдом Слейтоном.

Мы с напряженным вниманием следили за развёртывающейся эпопеей с помощью СМИ, а главный инженер Павел Иванович Коршунов сидел в своём кабинете у телефонов в ожидании сообщений из Москвы от Росселевича и с Байконура, где находилась бригада наших инженеров. Неожиданно в конце рабочего дня он вызвал меня к себе и сказал: «Звонили из Байконура. Наша аппаратура отказала. Нет картинки. Жду звонка из Москвы от директора. Туда уже сообщили о ЧП. Не уходи с работы, можешь срочно понадобиться. Оставь нужных тебе людей, остальных отпусти домой».

Я возвратился в лабораторию и стал ждать развития событий. На душе было противно. Около полуночи меня снова вызвал Коршунов. Он сообщил мне, что аппаратура работает. Есть картинка. Наши ребята на Байконуре связались с «Союзом», и космонавты по указаниям с земли устранили неисправность.

Однако факт отказа аппаратуры был зафиксирован. Кто-то из членов правительственной комиссии, взглянув на общую схему, заявил, что наша аппаратура спроектирована безграмотно, потому и отказала. Комиссия затребовала всю документацию по надёжности аппаратуры: расчёт надёжности, обоснование схемы резервирования, карты проверки режимов работы всех радиодеталей, протоколы испытаний аппаратуры на надёжность, а также на физико-механические и климатические воздействия.

«Мы должны доказать комиссии, — сказал Коршунов, — и прежде всего академикам, мнение которых будет иметь решающее значение, что проектирование и изготовление аппаратуры выполнено с точки зрения надёжности грамотно и в полном соответствии с требованиями технических условий. Иначе наши дела плохи. Завтра в три часа дня материалы должны быть отправлены со спецкурьером в Москву».

Мы принялись за дело. Надо было скопировать все документы для комиссии. Машбюро принимало от нас работу без очереди. Кроме затребованных материалов, я подготовил ещё обширную пояснительную записку, чтобы «академикам» и партийным деятелям было легче разобраться в этой груде бумаг и убедиться в правильности нашего подхода к обеспечению надёжности. Я считал, что эта записка будет играть главную роль, и отрабатывал её с особой тщательностью.

Работа приближалась к завершению, но тут произошло совершенно невероятное событие: обнаружилась пропажа протоколов испытаний на надёжность блоков аппаратуры. Таких протоколов было четыре комплекта. Предполагалось, что два комплекта должны были храниться у военпредов, а другие два — в группе испытаний лаборатории надёжности, которую возглавляла Анна Владимировна Белотицкая. Военпреды утверждали, что все четыре комплекта находились в лаборатории надёжности, а Белотицкая доказывала, что они были у военпредов. Поиски не дали результатов. Протоколы исчезли. Это была катастрофа. К счастью, среди моих бумаг сохранились написанные от руки черновики протоколов. И опять же к счастью, старший военпред оказался решительным человеком. Он собрал своих подчинённых и, описав ситуацию, предложил им подписать протоколы, отпечатанные с моих черновиков, поставив дату, соответствующую реальному времени проведения испытаний. «Формально это, вроде бы, подлог, а по существу всё правильно. Ведь вы, конечно, помните содержание пропавших протоколов, под которыми стояли ваши подписи», — пояснил он. Подчинённые согласились.

На следующий день документы со спецкурьером поехали в Москву. А через несколько дней главный инженер позвонил мне по телефону и сказал, что комиссия ознакомилась с моими материалами и пришла к такому заключению: «Разработка и изготовление аппаратуры выполнены на высоком техническом уровне с использованием современных методов обеспечения надёжности. Отказ аппаратуры следует считать случайным, возникшим из-за скрытого дефекта радиодетали». «Молодец, поздравляю с успехом!» — добавил в мой адрес главный инженер.

Описанные выше события были известны всему институту. Невозможно утаить то, что знают десятки людей. Когда произошёл отказ нашей аппаратуры, пошёл слушок, что вряд ли Росселевич останется директором института. Для этого «слушка» были веские основания. Кто знаком с нравами той эпохи, поймёт это. Но всё закончилось благополучно, благодаря положительному заключению комиссии.

Зоя Иосифовна, редактор журнала «Вопросы радиоэлектроники» и знаток психологии «руководителей», сказала мне: «Росселевич никогда не простит вам того, что вы спасли его». Мне показалось нелепым её утверждение. «Вы плохо знаете психологию этих людей, — возразила она, — им кажется унизительным быть обязанным чем-то своим подчинённым. Вы нормальный человек и потому не можете этого понять».

Зоя Иосифовна оказалась права. Росселевич вернулся из Москвы триумфатором. Министр выделил деньги для премирования всех участников проекта «Союз — Аполлон» (в том числе и «главного конструктора» Росселевича).

Единственным участником, который не получил премии, был я.

Директор лично вычеркнул меня из списка, сказав: «Он отвечал за надёжность, а она оказалась низкой». Это рассказал мне Володя Иванов, заместитель директора по науке, с которым у меня были приятельские отношения. «А ты-то почему смолчал, побоялся возразить директору?» — с горечью подумал я. Росселевич и позднее никогда не упускал случая сотворить в отношении меня какую-нибудь мелкую пакость. Сделать крупную пакость ему то ли совесть не позволяла, то ли он нуждался во мне, как в специалисте.

Вернёмся к истории с пропажей протоколов испытаний. Я думаю, что их уничтожила руководительница группы испытаний Белотицкая, чтобы навредить мне. Кому-то это предположение может показаться нелепым, поэтому надо рассказать о том, что происходило до этого события. Я «получил» Анну Владимировну из 20 отдела, где от неё хотели избавиться по причине дурного характера этой дамы, а мне был нужен старший инженер, имеющий практический опыт работы с блоками и комплексами аппаратуры. Что касается её личностных характеристик, то я самонадеянно считал, что сумею найти контакт с любым человеком. Поэтому я не придал значения многозначительному вопросу Серова, к которому я обратился с просьбой о переводе Белотицкой в мою лабораторию: «А ты твёрдо уверен, что она нужна тебе? Ты хорошо подумал?».

Через какое-то время пребывания в лаборатории, Белотицкая люто возненавидела меня. Может быть, конечно, в этом есть доля и моей вины. Однако одно дело не любить начальника (это нормально), а другое дело — ненавидеть. Однажды в коридоре меня остановил начальник первого отдела Ушаков. Этот отдел ведает вопросами секретности. «У меня есть к вам разговор, зайдёмте ко мне в кабинет». Ушаков рассказал мне, что Белотицкая завалила его доносами на меня. На мой вопрос о содержании доносов, он уклончиво ответил, что это всякая ерунда, и никто не верит ей, но по должности он обязаны все доносы принимать и читать. Ушаков посоветовал мне быть крайне осторожным в своих высказываниях в присутствии этой особы.

Я рассказал об истории с Белотицкой моему приятелю, доктору медицинских наук, Владимиру Ильичу Барабашу. Он был главным психиатром Ленинграда. Выслушав меня, Владимир Ильич сказал: «Это душевнобольной человек. Я могу заочно поставить диагноз: паранойя». Свою уверенность он объяснил так: «Ты не медик и не мог нарочно подобрать те мелкие, казалось бы, второстепенные детали в поведении, которые имеют решающее значение для диагностики. А вообще, из тебя мог бы получиться неплохой психиатр. У тебя хорошо развита наблюдательность».

Финал истории: за утрату служебных документов я получил выговор, а Белотицкая — строгий выговор. Мой выговор Серов прокомментировал так: «Ты начальник — значит отвечаешь за всё, что происходит в лаборатории. За это тебе и деньги платят. А насчёт Белотицкой — я тебя предупреждал». Серов был прав.

9. Люди-творцы и люди-препятствия

Конечно, после истории с проектом «Союз — Аполлон» у меня на душе остался неприятный осадок. Однако, как говорил один симпатичный и мудрый человек, Боря Закошанский, маленькие неприятности нам посылаются для того, чтобы мы не развешивали уши и не совершали более серьёзных оплошностей. Первый раз я услышал от Бори эту утешительную мысль, когда он перевернулся вверх колёсами на своём «Запорожце». Кроме того, ко времени описанных событий у меня уже выработался иммунитет к подобным неприятностям, и этому немало способствовало общение с нашей домашней собакой по кличке Мадо, которую мы называли просто Мадошкой.

Мадошка была эдельтерьером, «высокопородной некрупной сукой», как было сказано в характеристике, полученной на собачьей выставке, где она удостоилась малой золотой медали. Это была умная собака. Кстати, она убедила меня в ошибочности мнения, что все действия собак определяются только условными и безусловными рефлексами. Я утверждаю: собаки думают. Однако, об этом мы поговорим в другой главе книги. А сейчас я расскажу об уроке, который мне преподала Мадошка. Он оказал существенное влияние на всю мою дальнейшую жизнь.

Мы шли на дрессировочную площадку у мототрека. Мы — это я, мой сын Андрей, дочь Таня и Мадошка. Внезапно из-за поворота тропинки выскочила здоровенная овчарка без поводка и набросилась на Мадошку. Что тут было! Рычанье овчарки, визг испуганной поверженной Мадошки, пыль столбом, клочья шерсти. Подбежала хозяйка овчарки. Собак разняли. Не прошло и минуты, у нас ещё колотились сердца, а Мадошка, как ни в чём не бывало, уже весело прыгала, играла поводком. И тогда я подумал: вот с кого надо брать пример. Есть раздражитель — есть эмоциональная реакция, исчез раздражитель — исчезла реакция. Никаких эмоциональных «хвостов». У многих людей, к сожалению, всё не так. Обидчик уже забыл о тебе, а ты всё ещё переживаешь, мучительно «проигрываешь» прошедшие события, не спишь ночами. Раздражитель переселился в твою голову. Так жить нельзя! Много чести для обидчика и вредно для твоего здоровья. Осознав это, я решил перестраиваться. И перестроился, хотя и не сразу. Я придумал даже приём, который помогал мне избавиться от навязчивых эмоций: надо мысленно перевести реальную ситуацию в игровую. В журнале «Наука и жизнь» была рубрика — «Психологический практикум». В ней публиковались задачи, для решения которых надо было уметь логически мыслить. Так вот, когда возникала неприятная ситуация, я старался вообразить, что это просто задачка из «Психологического практикума», для которой надо найти оптимальное решение.

Я так подробно пишу обо всём этом потому, что сам болезненно переживал обиды, особенно, когда они исходили от начальства, так как в этом случае чувство оскорблённого самолюбия усиливалось сознанием собственного бессилия. Когда я избавился от этого недуга, мне захотелось поделиться своим опытом с другими. Если нельзя избежать отрицательных эмоций, то надо, по крайней мере, научиться отрубать у них «хвосты». Это трудно, но вполне реально.

Был у меня во ВНИИТ'е знакомый доктор технических наук. Он был болезненно чувствителен к непониманию и необоснованной, по его мнению, критике его идей. Когда он вёл полемику на Учёном совете со своими оппонентами, на него было жалко смотреть. Он бледнел ещё перед выходом на трибуну, а когда выходил, у него дрожали руки, державшие бумаги с набросками выступления. Он задыхался от возмущения глупостью аргументов своих оппонентов. А его оппоненты порой действительно не разбирались в предмете и выходили на трибуну лишь для того, чтобы показать «свою образованность» перед директором. Мне было жаль моего приятеля. Я чувствовал, что он на грани нервного срыва со всеми вытекающими последствиями.

Встретив его во время обеденного перерыва на территории института, я подошёл к нему и сказал: «Лёня, нельзя так эмоционально относиться к обсуждению научных проблем. Эмоции нужны при общении с женщинами, а не на Учёном совете. Здесь они только вредят твоему здоровью и мешают убедительно и остроумно ответить оппонентам, высмеять „этих дураков“, как ты их называешь». И тут я рассказал ему об уроке, который мне преподала мудрая собака Мадошка, о моей теории перевода реальной ситуации в игровую и о других приемах борьбы с пагубной эмоциональностью. Первая реакция Лёни на мои рассуждения была отрицательной: «Но, Володя, я же не робот, чтобы щёлкнуть тумблером и отключить эмоции». Однако, слушал он меня внимательно. Мы встретились с ним на другой день и продолжили беседу. У нас вошло в привычку гулять вдвоём по обширной территории института, беседуя на различные темы, если позволяла погода.

Много лет спустя, когда я был уже на пенсии, я встретил на Невском Лёню с незнакомым мне человеком. Радостно поздоровавшись со мной, Лёня так представил меня своему спутнику: «Это Володя Соколов. Он не врач, но спас мне жизнь. Да, да, я говорю серьёзно, если бы не он, я уже давно загнулся бы от инфаркта или инсульта, а может быть, закончил свои дни в психушке».

Работы по обеспечению надежности аппаратуры велись как в практическом, так и в теоретическом направлениях. Для каждого вида аппаратуры составлялась программа обеспечения её надёжности на всех стадиях разработки и изготовления. Методическая база этих программ создавалось в рамках научно-исследовательских работ по теме «Надёжность», проводимых ежегодно. Руководителем НИР был я. Моим основным помощником по научно-исследовательским работам была миловидная блондинка Нина Ивановна Биржакова, специалист в области вычислительной техники. В то время ещё не было персональных компьютеров. Все работы велись в вычислительном центре института на огромных ламповых ЭВМ. Программы составляли мы сами. Нина относилась к тем редким людям, которых не надо заставлять работать. Как только дашь ей задание, она немедленно приступает к его исполнению, не отвлекаясь ни на какие посторонние дела. Не успеешь оглянуться, а она уже стоит передо тобой: «Вот, Владимир Иванович, я всё сделала. Что делать дальше?» Если бы все были такими работниками!

Симпатии обычно бывают обоюдными. У нас с Ниной установились тёплые доверительные отношения без флирта и, тем более, влюблённости. Муж Нины, Миша, высокий импозантный брюнет с бородой, был когда-то ударником в джаз-оркестре известного музыканта Давида Голощёкина, а в описываемое время работал в Политехническом институте. Он был специалистом по турбинам, но сохранил любовь к музыке. Биржаковы не раз приглашали меня к себе домой послушать пластинки. Это были очень красивые вечера. Цветной полумрак, коньяк, кофе, негромкие волнующие звуки джаза, приятные, интеллигентные собеседники. Это была совершенно новая для меня обстановка, другой мир. Миша давал мне домой дорогие заграничные пластинки, чтобы я мог переписать их себе на магнитофон.

Я любовался семьёй Биржаковых и радовался за Нину. Но вот однажды она подошла ко мне и сказала: «Владимир Иванович, мне надо поговорить с вами на личную тему. Вы не могли бы выйти со мной в коридор». В коридоре она рассказала мне, что у неё в семье разлад: Миша хочет уйти к другой женщине. Нина надеялась, что я помогу хотя бы дельным советом. А что я мог ей посоветовать, чем помочь? Конечно, я что-то говорил ей, но толку от этого было мало. Миша ушёл из семьи. Нина осталась одна с двумя детьми. Несмотря на то, что Миша выплачивал алименты, денег не хватало. Поэтому через какое-то время Нина сказала мне, что ей предложили должность старшего инженера в вычислительном центре. Там хорошо знали её деловые качества. Ей не хотелось покидать нашу лабораторию, но она вынуждена будет сделать это из-за денег.

В штатном расписании лаборатории не было свободной должности старшего инженера. Кроме того, старших инженеров «на душу населения» у меня было и так больше, чем в любом другом научном подразделении. Поэтому «выбить» ещё одну единицу для Нины было чрезвычайно трудно. Но я решил попробовать.

Штатными единицами ведал Отдел труда и заработной платы — ОТЗ. Начальником этого органа была, Людмила Павловна, невысокая женщина средних лет, с усталыми глазами, каким-то недоверчивым взглядом, готовая в любой момент рассердиться и накричать на человека. Это всё мои наблюдения со стороны. Мне никогда не приходилось иметь с ней дела. Начальники отделов за глаза её ругали, но заискивали перед ней: все они от неё зависели и вынуждены были сносить её грубость.

Придя к Людмиле Павловне и извинившись за то, что отнимаю у неё время, я рассказал ей, кто такая Биржакова, что с ней произошло, и почему я так заинтересован, чтобы она осталась в лаборатории. «Страшная» Людмила Павловна молча выслушала меня и сказала: «Давайте ваше штатное расписание». Своей рукой она вписала в него должность старшего инженера и поставила свою подпись. Я был потрясён и не знал, какими словами выразить свою благодарность.

Следующим препятствием был Серов, о котором я уже не раз рассказывал. Серов готовил и подписывал приказы о повышении сотрудников в должности. В сущности, не его, Серова, это дело, кого я назначу на вакантное место: за работу-то отвечаю я, а не Серов. Но он не был бы Серовым, если бы просто сказал: «Хорошо, я включу Биржакову в ближайший приказ». Вместо этого, развалясь в высоком кресле и глядя на меня, сидящего на обычном стуле, буквально сверху вниз (этот приём широко использовался начальниками), он начал изводить меня различными идиотскими рассуждениями. «Я вообще не понимаю, чем вы там занимаетесь, и почему во всех научных подразделениях соотношение инженеров к техникам один к трем, а у тебя один к одному. Что это вы за особенные? Старших инженеров у тебя и так трое, а ты еще четвёртого хочешь получить». — «Специфика у нас такая», — смиренно отвечаю я и пытаюсь популярно объяснить, в чём состоит наша работа. Но он меня не слушает. Ему просто хочется покуражиться надо мной, чтобы самоутвердиться в роли большого начальника. Он никогда не упускает такой возможности, когда к нему приходят с просьбой. «От вас вообще нет никакой пользы», — неожиданно заключает он. Моё смирение иссякает, и я отвечаю довольно дерзко: «Мне-то зачем вы это говорите? Лаборатория подчинена главному инженеру, вот ему и изложите ваше мнение, а заодно и министру, который поручил нам руководить работами по надёжности во всей телевизионной отрасли».

Через несколько дней я получил копию приказа о переводе Нины Ивановны Биржаковой на должность старшего инженера.

На свободе

Здравствуй, пенсия!

Ещё задолго до наступления пенсионного возраста я размышлял о том, как нескладно устроена жизнь человека: это сплошное насилие над его волей. Человеку хочется одно, а его заставляют делать другое. Поясню эту глубокую мысль на личном примере. Когда мне было пять лет, меня стали водить в очаг (так назывался в то время детский сад). Как мучительно было насильственное пробуждение в семь часов утра, когда слипаются глаза и подкашиваются ноги! Потом заставили ходить в школу. Затем последовала армия. После армии — институт. Можно возразить: в институт-то я поступил добровольно. Но, если бы я не поступил в институт, то сразу наступила бы последняя, самая длительная и противная стадия насилия — необходимость каждый день, кроме выходных, ходить на работу. Так что институт можно рассматривать как некую передышку перед последней стадией. Работать человек вынужден до пенсионного возраста (мужчины — до 60 лет, женщины — до 55). «Кто не работает, тот не ест». Лучшие годы своей жизни люди проводят на работе.

Ласковый летний день. Через большое окно лаборатории видно голубое небо с весёло летящими белыми облачками. Зелёная ветка берёзы приветливо машет нам через оконное стекло. Люди с тоской смотрят на эту красоту и мечтают: как хорошо было бы оказаться сейчас на берегу озера, лежать на травке у воды и ни о чём не думать, а просто наслаждаться свежим воздухом и теплом летнего солнца. Но, увы — рабочий день кончается в 17.30.

Поразмыслив, я твёрдо решил: как только мне исполнится 60 лет, я подаю заявление об увольнении по собственному желанию и начинаю новую, свободную жизнь. Под свободой я имею ввиду, разумеется, не безделье, а возможность выбора занятий, которые мне по душе.

Ещё одно обстоятельство поддерживало мою решимость уйти на пенсию: по тогдашнему закону начальник научного подразделения был служащим, а работающему служащему пенсия не выплачивалась, несмотря на достижение пенсионного возраста. Чтобы получать одновременно зарплату и пенсию, надо было стать рабочим. Мне это казалось вопиющей несправедливостью.

В институте у меня была интересная работа, но, если бы я был материально независимым человеком, то вряд ли моей мечтой была бы должность начальника лаборатории надёжности. Я вообще не люблю быть начальником. Любой начальник вынужден порой заставлять людей делать то, что им делать не хочется, а мне это неприятно. Однажды надо было срочно послать одного старшего техника в командировку на Московский телецентр. Никто не мог заменить его по этой работе. У Николая (так звали техника) недавно родилась дочь, и он помогал жене ухаживать за ребёнком. Николай пытался объяснить мне, что он не может покинуть жену с ребёнком, но формальных оснований для отказа от командировки у него не было, и я настоял на своём. И вдруг — я никак не ожидал такого — из глаз мужика ручьём покатились слёзы. В командировку он съездил, и ничего не случилось ни с его женой, ни с дочкой, однако до сих пор у меня сохранился нехороший осадок на душе от этого происшествия.

Возникает вопрос: зачем я стал начальником, если не люблю властвовать. Во-первых, из-за увеличения зарплаты, во-вторых, из-за штампика «Свободный проход» в пропуске, который давал возможность выхода и входа в институт в любое время дня и, в-третьих, поскольку в институте никто ничего не понимал в научных проблемах надёжности, я мог выбирать темы для исследовательских работ по своему усмотрению.

Есть люди, для которых власть — единственный способ самоутверждения. Других способов у них просто нет. Такие люди нередко занимают руководящие должности. Я не принадлежу к их числу.

Итак, когда мне исполнилось 60 лет, я написал заявление с просьбой уволить меня по собственному желанию и направился с ним к начальнику отдела кадров. Тот очень удивился моему желанию, потому что начальники подразделений института — уважаемые люди с хорошей заработной платой, обычно не спешили добровольно уйти на пенсию. Во-первых, размер пенсии был в несколько раз меньше зарплаты, а во-вторых, резко падал социальный статус человека. Одно дело начальник подразделения Всесоюзного НИИ телевидения, создающего аппаратуру для космических кораблей и Вооружённых сил СССР, и совсем другое — жалкий, никому не нужный пенсионер. Как это ни странно, социальный статус для многих был даже более важен, чем потеря в деньгах.

Была также категория сотрудников, которая, независимо от занимаемой должности и рода занятий, настолько втягивалась в процесс каждодневного многолетнего хождения на работу, что он становился для них смыслом жизни. Кроме того, работа на государственном предприятии создавала у них иллюзию собственной значимости и защищённости от любых неприятностей. Они панически боялись выхода на пенсию, и, если их принудительно увольняли, они обычно долго не жили. Я знал немало таких жалких людей. Привычное существование в клетке было для них лучше свободы.

Всё это было известно начальнику отдела кадров. Именно поэтому моё заявление и вызвало у него недоумение. Он даже заподозрил, что я что-то скрываю, чем-то не доволен. Я успокоил его: «Всё в порядке, никаких претензий у меня нет. Просто я хочу жить так, как мне нравится. У меня очень много интересных дел».

С трудовой книжкой, пенсионными документами и пачкой денег в кармане («полный расчёт») я пришёл домой. Я был полон радостного ощущения свободы. Надо мной теперь нет начальства. Я могу заниматься, чем хочу и когда хочу.

Читатель, конечно, помнит, что мне нравилась работа в камерной группе и в созданной мной лаборатории надёжности. Так почему же я так радуюсь, отказавшись от интересной работы? Никакого противоречия здесь нет. Всё очень просто: кроме работы в институте, у меня, как у всякого нормального человека, была масса интересных и нужных дел, на которые до сих пор не хватало времени. Вот теперь я ими и займусь. К тому же, мне просто надоело в течение более тридцати лет каждый день ходить на работу. Началась новая, свободная жизнь. Только жаль, что так поздно.

Я, конечно, понимал, что пенсии недостаточно для удовлетворения всех моих потребностей, и поэтому мне придётся «подрабатывать».

Ещё до выхода на пенсию я изучил «рынок труда» и пришёл к выводу, что существует довольно много мест, где можно устроиться на необременительную и безответственную работу. Зарплата на таких работах невысокая, но в качестве добавки к пенсии она меня вполне устраивала.

Эрмитаж

Чтобы вкусить прелесть жизни на свободе, я решил первое время нигде не работать и заниматься тем, чем мне хочется. У меня давно возникло желание детально познакомиться с коллекциями Эрмитажа, с архитектурой дворцового комплекса, с его интерьерами.

Начало было положено ещё во время работы во ВНИИТ'е. Мы с женой в течение нескольких лет ходили каждую пятницу по вечерам в Эрмитаж на так называемые «цикловые занятия». Они проводились после закрытия музея для «обычных» посетителей. Научные сотрудники Эрмитажа читали нам лекции в музейных залах, непосредственно у предметов искусства, о которых шла речь. Лекции группировались в циклы, например: «Искусство Франции XV — XVII веков». Можно было подобрать для себя циклы таким образом, чтобы в течение нескольких лет познакомиться с историей искусства от доисторической эпохи до наших дней. Незабываемые впечатления остались от этих занятий.

Мы идём небольшой группой (20—25 человек) во главе с лектором по полуосвещённым, непривычно пустынным коридорам Эрмитажа. Смотрительница отпирает высокие, богато инкрустированные двери в нужный нам зал и включает свет. Удивительное впечатление производит Эрмитаж вечером, когда кроме нас в нём нет посетителей. Возникает волнующее чувство мистического перемещения в давно ушедшую эпоху. Кажется, будто современности вовсе не существует. Ты отделён от неё стенами Эрмитажа. Общаясь с миром прошлого в картинах великих художников, начинаешь ощущать себя частью человечества, а не ничтожной песчинкой в суетном море современной жизни с её сомнительными благами цивилизации.

Лектор, подведя нас к картине, рассказывает о художнике и его времени. Это не поверхностный рассказ экскурсовода, знакомящего разношёрстную толпу с экспонатами Эрмитажа, а серьёзная лекция для образованных людей, которые любят искусство и уже имеют опыт общения с ним.

Занятия вели разные лекторы — в зависимости от изучаемой темы. Нам особенно нравилась Лидия Моисеевна Гурова, специалист по французской живописи. Мы с ней подружились и общались вне Эрмитажа. Я навсегда запомнил её слова: «Если даже картина вам не нравится, вы должны понимать, что она написана рукой мастера». Речь шла о картинах Пикассо.

Позднее я познакомился с высказыванием великого художника эпохи Немецкого Возрождения Альбрехта Дюрера, выступавшего против «вкусовой» оценки произведений искусства: «мне не нравится — значит это плохо». Дюрер считал, что существуют объективные законы прекрасного и потому человек, понимающий толк в искусстве, может сказать: «мне не нравится эта картина, но она сделана хорошо». Слова «не нравится» относятся к тому, что изображено, а оценка «хорошо» — к тому, как это сделано. Сказанное применимо не только к изобразительному, но и ко всем другим видам искусства.

Между прочим, искушённый в искусстве человек может испытывать эстетическое удовольствие от мастерства художника даже в том случае, когда содержание произведения не соответствует его вкусу. Этим он отличается от профана.

Занимаясь в цикловых группах, мы учились отличать подлинное искусство от того, что выдаётся за искусство. Но самое главное — эти занятия развивали способность любить произведения искусства и получать радость от общения с ними. Искусство необходимо людям. Место в душе человека, которое предназначено для искусства, заполняется при его отсутствии всякой ерундой. Ведь способность создавать произведения искусства и наслаждаться общением с ними — это то, что отличает человека от животного.

Наблюдая за посетителями Эрмитажа или Русского музея, я заметил, что люди обычно ходят в музеях парами, чтобы было с кем обменяться мнением об увиденном, совместными усилиями разобраться в том, что художник «хотел сказать» своим произведением или разгадать, что изображено на картине, когда перед ними произведение абстрактного искусства. Так поступал раньше и я. Однако теперь, когда я располагал свободным временем и несколько пресытился коллективными цикловыми занятиями, мне захотелось побыть с великими произведениями искусства наедине.

Пока жена была на работе, я проводил в Эрмитаже целые дни — с его открытия до закрытия, когда раздавался голос смотрительницы: «Товарищи, музей закрывается, просьба покинуть зал». С неохотой я покидал зал, чтобы завтра снова прийти в музей. Можно сказать, я с радостью погрузился в прекрасный мир искусства и жил в нём.

Я исходил Эрмитаж вдоль и поперёк, перечитал массу литературы, появились любимые залы и уголки. На всю оставшуюся жизнь я полюбил небольшие залы искусства Немецкого Возрождения. По непостижимой умом причине меня до сих пор приводят в восторг, просто завораживают, полотна Лукаса Кранаха Старшего: «Мадонна с младенцем под яблоней», «Портрет молодой женщины». Подолгу я вглядываюсь в «Портрет молодого человека» Амброзиуса Гольбейна и пытаюсь понять: кто он, этот пришелец из XVI века, о чём он думает, мог ли он предполагать, что я буду на него смотреть почти пятьсот лет спустя?

А вот шедевр Рембрандта «Возвращение блудного сына» я не люблю. Я старался преодолеть эту нелюбовь, но ничего не вышло. Что тут поделаешь? Картина, конечно, написана прекрасно, но кажется мне неэстетичной: одни пятки чего стоят. Да простят меня знатоки искусства всего мира: мне чудится, что от неё дурно пахнет.

Бывая в Эрмитаже на временных выставках, я не упускаю случая выкроить время, чтобы полюбоваться (в который раз!) синевой лиможских эмалей, заглянуть в Золотую гостиную, радующую своей пышной, солнечной красотой.

Бродя в одиночку по Эрмитажу (другие посетители не в счёт: им нет дела до меня, как и мне до них), я пришёл к выводу, что с искусством лучше всего общаться наедине, когда ты можешь простоять у картины столько времени, сколько тебе хочется, и никто не будет тебя дёргать за рукав или высказывать свои суждения. Общение с произведением искусства должно быть интимным, как с любимой женщиной. Что же касается желания поделиться с кем-то своими впечатлениями, то это можно сделать потом.

Даже бывая в музее с женой, мы нередко договаривались осматривать выставку самостоятельно. Встретившись в условленном месте, мы вдвоём шли посмотреть на понравившиеся нам картины.

Благодаря Эрмитажу общение с искусством (и не только изобразительным) стало для меня потребностью и одним из главных источников радости бытия.

Такси

Около месяца я наслаждался прелестью свободной жизни — свободной от необходимости работать ради денег. Вспомнил Тургенева и подумал: а ведь не плохо быть помещиком. Однако, ни помещиком, ни владельцем богатого наследства я не был. Надо было подыскивать подходящую работу.

Я решил поработать таксистом, но не на таксомоторном предприятии, а частным образом, на своём «Москвиче». Дело в том, что таксомоторные предприятия не могли в то время обеспечить потребность города в такси. Этим воспользовались владельцы легковых машин и стали перевозить пассажиров за договорную плату, не платя налог государству. Попытка бороться с «бомбилами» (так называли нелегальных таксистов) не увенчалось успехом. Тогда власти решили узаконить частный «извоз».

Желающих стать таксистами пригласили в ГАИ (Государственную автоинспекцию), проверили документы, провели собеседование, оценили состояние автомобилей. Часть претендентов отсеяли, а остальным, в их числе был и я, выдали удостоверения на право перевозки пассажиров.

На переднем и заднем стекле салона автомобиля нас обязали закрепить таблички с надписью «ТАКСИ». Поскольку у нас не было таксометров, которыми оснащены настоящие такси, водитель должен был продемонстрировать пассажиру показания автомобильного счётчика пробега при посадке и в конце пути. Разность показаний была равна длине маршрута. Водитель должен был взимать плату за проезд в соответствии с установленным тарифом.

Нам сообщили, что пока на наших машинах не будут установлены таксометры, нас не будут облагать налогом. Это нас обрадовало.

В первый день работы я выехал на охоту за пассажирами часов в десять, когда основной поток спешащих на работу уже схлынул. Я проработал до 15.00. За пять часов я заработал сумму в три раза превышающую стоимость моего восьмичасового рабочего дня во ВНИИТ'е. И это в первый день, при полном отсутствии опыта. Начало было вдохновляющее.

На второй день работы ко мне на проспекте Энгельса подошёл молодой человек в поношенной одежде, с портфелем в руке и попросил отвезти его на Охту. Расстояние было большое, маршрут невыгодный, и я назначил довольно высокую плату. Пассажир безропотно согласился. Всю дорогу он непрерывно что-то говорил. Я его не слушал, но, тем не менее, он мне надоел. На небольшом расстоянии от места назначения говорливый молодой человек попросил меня остановиться у парадной одного из домов. «Мне надо забежать к товарищу, взять у него одну вещь. Подождите меня, пожалуйста. Это займёт не более пяти минут. Можно мне оставить у вас в машине портфель, чтобы не таскаться с ним туда-сюда?» Я согласился. Молодой человек не вернулся ни через пять, ни через двадцать минут. Выйдя из машины, я заглянул в парадную, и всё стало ясным. В просторном лестничном холле была ещё одна дверь, выходящая во двор дома, а через арку во дворе был выход на другую улицу. Вернувшись в машину, я открыл потёртый клеёнчатый портфель. В нём лежала пачка старых газет. После этого случая я стал брать деньги вперёд.

По мере приобретения опыта я стал зарабатывать больше. Я знал места, где легче поймать пассажира, что давало мне возможность сократить время холостого пробега. Я овладел искусством договариваться с пассажирами о плате (ни о каком тарифе не было и речи), научился по манерам и внешнему виду отличать «хорошего» пассажира от жулика. Однако восторг первых дней работы таксистом стал постепенно тускнеть.

Да, высокий заработок и свободное распоряжение временем — это прекрасно, но дальше начинаются всякие «но».

Я планировал, выйдя на пенсию, найти (цитирую самого себя) «необременительную, безответственную работу». При всём моём опыте и любви к вождению машины, работа таксиста никак не могла быть отнесена к этой категории.

Ездить надо было быстро и часто по очень плохим дорогам в промышленных и окраинных районах города. Люди брали такси, когда им надо было ехать туда, куда можно было добраться только на нескольких видах общественного транспорта, подолгу простаивая на его остановках. У меня начались серьёзные поломки в ходовой части и повышенный износ шин. «Москвич» не был пригоден для работы в качестве такси.

В то время обладателей собственных машин было мало. Машины стоили дорого и большинству людей были не по карману. Те же, кто мог собрать необходимую сумму, вынуждены были стоять по нескольку лет в очереди на приобретение автомобиля, потому что промышленность поставляла в торговую сеть мало машин для продажи частным лицам.

Для большинства владельцев, в том числе и для меня, автомобиль был не просто средством передвижения, а предметом любви и источником радости. Недаром именно в это время владельцев машин называли автолюбителями. Они сами с удовольствием обслуживали свои автомобили: заботились о сохранении лакокрасочного покрытия, боролись с коррозией кузова, регулировали механизмы, заменяли изношенные детали и агрегаты, занимались усовершенствованием отдельных узлов по рекомендациям журнала для автолюбителей «За рулём». Короче говоря, это было распространённое «хобби». Те, кто не хотел сам обслуживать свою машину, мог воспользоваться услугами СТО (станции технического обслуживания). Обслуживание на СТО было дорогое и плохое. За всю свою пятидесятилетнюю автомобильную «карьеру» я ни разу не воспользовался услугами СТО.

Взвесив все «за» и «против», я решил отказаться от работы таксистом. Кроме серьёзных аргументов в пользу этого решения, был ещё один, не совсем серьёзный: мне было просто неприятно возить в моей любимой, ухоженной машине, где всё было своё, родное, каких-то чужих и притом не всегда опрятных людей.

Гараж

Я принял решение стать сторожем кооперативной гаражной стоянки, на которой находился и мой гараж. Территория гаражной стоянки «Северная» примыкала к лесопарку «Сосновка» и находилась на расстоянии примерно километра от городских магистралей: проспектов Мориса Тореза и Северного. На стоянке размещалось около трёхсот индивидуальных гаражей-боксов. У въезда на территорию находилась сторожевая будка, состоящая из жилой комнаты и кухни с плитой, отапливаемой дровами. Плиту топили зимой, летом пользовались электроплиткой. В будке был телефон. Он был единственным средством связи. «Мобильников» тогда ещё не было.

Режим работы сторожей был такой: сутки работы, трое суток выходных. Как тогда шутили: «сутки спать — трое отдыхать». В смене был один сторож. Вдвоём-то было бы спокойней, особенно ночью, но скупое правление кооператива не хотело тратить деньги на второго сторожа.

С шести до двадцати четырёх часов ворота гаражной стоянки были открыты для въезда и выезда машин, и в обязанности сторожа входило наблюдение за общим порядком на территории гаражей. Можно было читать книжку в сторожке или снаружи, сидя на солнышке, когда было тепло. В летнее время я обычно подгонял свой «Москвич» к сторожке и занимался его техническим обслуживанием, не покидая, так сказать, рабочего места.

Охранять гаражи в ночное время должны были помогать сторожу две овчаркоподобные, ничему не обученные собаки-кобели. Один кобель был чёрный, по кличке Джек, другой — серый, его так и звали: Серый. Чтобы собаки были злее и непримиримее к чужим, их выпускали на территорию только ночью, после закрытия ворот. Днём они сидели взаперти в закрытом от посторонних глаз помещении и могли общаться только с кормившими их сторожами. Корм собакам варили сторожа из продуктов, поставляемых завхозом.

Прежде чем приступить к работе, я несколько дней потратил на то, чтобы приучить собак к себе.

При гаражах жили ещё двое животных: маленькая лохматая собачка Чебурашка и кошка Мурка. Чебурашка была старенькая и могла подолгу сидеть на одном месте. Тогда у неё между лап пристраивалась Мурка и сладко спала, согретая теплом собачьего живота.

В 24.00 я закрывал железные ворота гаражной стоянки и запирал их на замок. Затем, убедившись, что в гаражах нет людей, выпускал на волю сторожевых собак. К охране гаражей добровольно присоединялась и Чебурашка. После этого мне можно было и подремать. Должен признаться, что первое время мне было как-то тревожно оставаться одному в безлюдном месте на краю леса, особенно зимой, когда рано темнеет. Я не мог заснуть, напряжённо прислушиваясь к лаю собак, стараясь угадать по его характеру, что их встревожило: пробежавшая кошка или попытка злоумышленника проникнуть на территорию гаражей. Потом, поскольку ничего не случалось, тревога прошла, и я стал спать спокойно. Собаки надёжно охраняли меня, потому что я был их хозяином, а на гаражи им было наплевать. Звонок будильника извещал меня о том, что надо вставать, запирать собак в псарне и открывать ворота.

Работа устраивала меня. Она была «необременительна и безответственна», оставляла много свободного времени, а сумма заработка и пенсии получалась равной зарплате начальника лаборатории (правда, без премиальных). Были ещё и не вполне легальные источники доходов. Например, гости, приезжавшие в Ленинград на своих машинах, боялись оставлять их на улице. Мы разрешали этим людям оставить машину на ночь на нашей территории. Разумеется, за определённую плату.

Тем, кто не понял, почему я назвал работу сторожа безответственной, объясняю, что сторож не являлся материально ответственным лицом: он не принимал и не сдавал имущество по акту, а потому и не отвечал за его пропажу. А воровство и даже угоны машин, хотя и редко, но случались (к счастью, не в мою смену).

Если говорить серьёзно, сторож был нужен как человек, который постоянно находится на территории гаражей и при возникновении «нештатных» ситуаций может принять меры по их устранению, в том числе, если это необходимо, вызвать городские службы экстренной помощи.

Рядом со сторожевой будкой был гараж, в котором стояла «Волга». Иметь «Волгу» в ту пору мог только человек значительный. Хозяин «Волги», высокий крепкий мужчина лет пятидесяти, обычно брал машину утром, а вечером ставил её в гараж. Он был вежлив: всегда здоровался со мной, приходя за машиной, а уходя домой, прощался. Иногда мы перекидывались несколькими малозначащими фразами. «Ты знаешь, с кем ты сейчас разговаривал?», — спросил меня как-то один из гаражных знакомых. На мой отрицательный ответ он сказал: «Это же Станислав Москвин, знаменитый велогонщик».

Боже мой! Как это я не узнал его! Это же мой кумир 60-х годов, лучший гонщик-трековик СССР. Его имя было известно всему миру. Я ходил на велотрек болеть за него, когда он участвовал в соревнованиях. Я даже помню фамилии французских гонщиков, которых он победил: это были Трантэн (крепкий блондин) и Морелон. Впрочем, ничего удивительного нет в том, что я его не узнал: ведь я видел его только в спортивной форме, да и возраст несколько изменил его черты.

Не могу удержаться, чтобы не перечислить хотя бы некоторые из спортивных достижений Москвина: бронзовый призёр XVII Олимпийских игр (1960г), 4-кратный чемпион мира, 6-кратный призёр чемпионатов мира, 19-кратный чемпион СССР и многие другие. Теперь он был руководителем Спортивной детско-юношеской школы олимпийского резерва и директором велотрека, а перед этим работал тренером сборной команды СССР по велоспорту и тренером национальной сборной команды Алжира (1974—1980 годы). Именно эта командировка и позволила ему приобрести «роскошную», как тогда считалось, «Волгу».

Мы подружились со Станиславом. Он нередко по вечерам приглашал меня в свой гараж, и мы подолгу беседовали с ним «за рюмкой чая». От Станислава я узнал много интересного о большом спорте. Слушать его рассказы было для меня огромным удовольствием.

Однажды Станислав сказал мне: «Зачем тебе собак кормить и спать в этой вонючей конуре. Переходи ко мне на велотрек сторожем. У меня и зарплата побольше и условия лучше». Действительно, наша сторожка была тесновата, а мои коллеги-сторожа не отличались чистоплотностью, поэтому в ней был неистребимо тяжёлый дух.

Он описал мне условия работы на велотреке. Утром мы даже съездили туда на его «Волге».

Режим работы был такой же, как и на гаражной стоянке: сутки работы, трое суток выходных. Однако, было одно весьма существенное преимущество: днём, когда тренеры занимались с велосипедистами, и на треке было полно народа, сторож был не нужен, и он мог пойти домой, уведомив об этом начальство. К 19 часам, когда кончался рабочий день, он должен был вернуться на трек. После того, как последний работник покидал территорию, сторож запирал ворота ограды и приступал к исполнению своих обязанностей. Главное орудие труда сторожа — телефон, которым он обязан был воспользоваться, если возникала чрезвычайная ситуация.

Спали сторожа на широком кожаном диване в просторной светлой комнате, именуемой «красным уголком». У каждого было своё постельное бельё, принесённое из дома. В промежутках между дежурствами оно хранилось в кладовке.

«Красными уголками» при Советской власти назывались помещения, предназначенные для проведения на предприятиях культурно-политических мероприятий. На стенах там висели портреты вождей и грамоты, полученные коллективом за трудовые достижения. В застеклённых шкафах поблескивали золотыми корешками многотомные труды Карла Маркса, В.И.Ленина и И. В. Сталина. Был также стенд, на котором размещались переходящие красные знамёна, кубки и другие коллективные награды. Посреди комнаты, как правило, стоял большой стол для групповых занятий. Обязательной принадлежностью «красного уголка» был телевизор с большим (по тем временам) экраном.

Я принял предложение Станислава Васильевича и 5 декабря 1986 года приступил к работе.

Кстати, велотрек находился на расстоянии двух трамвайных остановок от моего дома, и добираться до него было удобней, чем до гаражей.

Велотрек

Я приходил на работу к семи часам утра. В журнале дежурств сторож, которого я сменял, расписывался в графе «Дежурство сдал», а я — в графе «Дежурство принял». В этом же журнале в графе «Замечания» сторож мог описать всё, что произошло за время его дежурства.

Жизнь велотрека постепенно оживлялась: раньше всех приходили на работу тренеры, велосипедные механики, мастера по полотну трека. шофера, автомеханики (на треке был гараж), уборщицы. К девяти часам появлялись стайки ребят и оглашали территорию трека весёлыми голосами.

Начинались занятия. Одни группы выезжали на шоссейные тренировки. Каждую группу сопровождал тренер на автомашине. Другие отрабатывали элементы трековых гонок. Группы из уже подготовленных спортсменов-юношей проводили на треке тренировочные соревнования. Было очень интересно наблюдать за соревнованиями, слышать замечания тренеров в адрес спортсменов. Я постигал доселе неизвестные мне тонкости различных видов трековых гонок, а любые новые знания всегда доставляли мне большое удовольствие.

Часам к двум я шёл домой обедать и возвращался на работу, как было положено, к семи часам вечера.

Велотреку принадлежала территория у Поклонной горы между проспектами Энгельса и Мориса Тореза. На ней располагался открытый (то есть не имеющий крыши) велотрек, к которому примыкало длинное двухэтажное здание. В нём на первом этаже находились учебные помещения. а второй этаж занимали административные службы (там же был и «красный уголок»). Ещё на территории были кладовые для велосипедов (каждый тренер имел свой бокс), а также гараж.

Когда последний работник покидал велотрек, я запирал ворота ограды и мог делать, что угодно.

Летом, когда не хотелось идти в помещение, я любил «совершать обход территории», то есть, попросту, гулял, наслаждаясь свежим вечерним воздухом. Влияние города здесь почти не ощущалось. Был даже запущенный участок, где можно было вообразить себя в лесу: там росли берёзы, какие-то кустарники, ноги ступали по никогда не кошеной траве. Я всегда любил уголки природы, где не чувствовалось присутствия человека.

Спать я ложился обычно часов в двенадцать. Чтобы обезопасить себя от всяких неприятностей (ведь через ограду мог перелезть кто угодно), я запирал входную дверь в здание и ещё, для верности, дверь в коридор, где находился «красный уголок».

Зимой я усиливал «оборону» велотрека. На крыше здания были установлены прожектора, которые летом освещали полотно трека в вечернее время (зимой треком не пользовались). Забравшись на крышу, я разворачивал эти прожектора на 180 градусов. Они освещали теперь ярким светом пространство перед фасадом здания, в том числе входные ворота и складские помещения. Я полагал, что это должно отпугивать злоумышленников.

Иногда я брал с собой на дежурство Мартина. Мартин был собакой мужского пола породы «боксёр». Это был крупный, страшный по виду, рыжий пёс с белой грудью. С ним было весело и безопасно. Мартин принадлежал моему сыну Андрею.

Была и оборотная сторона присутствия Мартина: он мешал мне спать. Сперва он укладывался на полу, но среди ночи (может быть, ему становилось холодно?) он забирался ко мне на диван и всей своей тушей наваливался на мои ноги, а весил он более тридцати килограммов. Мои попытки сдвинуть его вызывали недовольное рычание. В конце концов он слезал с дивана, но через полчаса всё повторялось. И так всю ночь. Но ведь дома-то он не лез к Андрею в кровать. Скорее всего, ему была неприятна чужая комната, ему хотелось быть поближе ко мне.

Читатель, не имевший собак, может недоумевать: почему я не привязывал Мартина, чтобы он не мешал мне спать. Домашняя собака для тех, кто её любит, всё равно, что ребёнок. Разве ребёнка можно привязывать, чтобы он, например, не подходил к телевизору?

Чтобы использовать с толком длинные зимние вечера (нельзя же весь вечер читать книжки или смотреть телевизор), я принёс из дома инструмент и материалы и занялся изготовлением ящиков для самодельных акустических систем. Это было время увлечения стереозвуком.

В общем, условия работы на велотреке были прекрасные — лучше не придумаешь. Однако, весной 1988 года произошло событие, которое изменило ситуацию. Был снят с должности директора Станислав Москвин. Он оказался слабым человеком в отношении алкоголя и часто в рабочее время бывал явно пьян. Этому способствовали и его коллеги-тренеры, которые любили угощать директора, чтобы заодно и самим выпить.

Был назначен новый директор, не спортсмен. «Новая метла» решила навести свой порядок. Директору не понравилось, что сторожа спят в «красном уголке», а так как в здании не было другого свободного помещения, ему пришла в голову бредовая идея переместить сторожей в будку для кассиров при входе на велотрек. Мы заявили, что немедленно уволимся, если он попытается выселить нас из «красного уголка». С трудом старые работники велотрека отговорили его от этой нелепой затеи. Потом пошли разные другие новации. Работать стало неприятно.

В это время мой гаражный знакомый, Владимир Николаевич, полковник в отставке, которому я частенько помогал ремонтировать электрооборудование его «Волги», предложил мне перейти на работу в Клиническую больницу АН СССР в качестве электрика. Больница находилась на проспекте Мориса Тореза, недалеко от моего дома.

Клиническая больница АН СССР

Владимир Николаевич был секретарём парткома больницы — лицом влиятельным, вторым после главврача. Он рассказал мне, что главный энергетик больницы, Валерий Алексеевич, тоже отставник, хочет создать бригаду квалифицированных, добросовестных и непьющих электриков. «Вы как раз тот человек, который ему нужен, — убеждал меня Владимир Николаевич, — и вам он понравится: это добрейшей души интеллигентный человек. Мы втроём всегда найдём общий язык. Зачем вам, инженеру, работать сторожем».

Официально режим работы был такой: двенадцатичасовой рабочий день, двое суток выходных. Фактически мне разрешалось работать восемь часов, но если возникнет аварийная ситуация, то в любое время суток моего дежурства за мной пришлют машину, которая доставит меня в больницу.

Я принял предложение Владимира Николаевича, уволился с велотрека и 23 июля 1988 года приступил к работе в больнице.

Несколько слов о Станиславе Васильевиче Москвине, к которому я отношусь с глубочайшим уважением. Летом того же 1988 года я встретил его на гаражной стоянке. Мы поздоровались, и на вопрос о его делах он ответил: «Всё в порядке, Владимир Иванович, с выпивкой покончено, „завязал“ навсегда». То, что он начал разговор с этих слов, было просто трогательно. Значит, ему было стыдно передо мной за свою слабость. Не даром мне казалось, что до этого он избегал встреч со мной.

После велотрека он работал главным тренером сборной профсоюзов Ленинграда, председателем Союза велосипедного спорта Петербурга, а с 1995 по 1999 годы тренером Национальной сборной команды Колумбии.

Новая работа была для меня интересна, как прикладная деятельность, которой я до сих пор не занимался. Я многому научился у моих опытных коллег-электриков. Однако, поскольку теоретических знаний у меня, как у инженера, было гораздо больше, я быстро превзошёл своих коллег и в практических делах. Они относились ко мне с уважением и нередко пользовались моими советами. Диапазон работ был широк: начиная с замены перегоревших электроламп, починки розеток и выключателей, и кончая ремонтом серьёзного электромеханического оборудования кухни, холодильных камер, вентиляционной камеры, прачечной, а также всей системы электроснабжения от трансформаторной подстанции до потребителей электроэнергии.

Наш шеф, Валерий Алексеевич, был грамотным инженером и милейшим человеком, защищавшим интересы электриков. Нам при нём было хорошо. Однако я работал с ним недолго.

Главврач больницы Софья Ивановна («Софа», как её называли за глаза), давно недолюбливала Валерия Алексеевича, как человека умного, независимого, и, главное, порядочного. Нелюбовь к такого рода подчинённым свойственна почти всем начальникам. От этих «порядочных» можно ожидать чего угодно. А тут произошли следующие события. Дело было зимой. Из-за капризов ленинградской погоды образовался гололёд. К больнице трудно было подойти, не поскользнувшись. Скалывать лёд были обязаны дворники. На этих должностях числились родственники самой «Софы» и её приближённых из администрации. На работу они не ходили, но зарплату получали регулярно. Все сотрудники это знали, но помалкивали, поскольку их лично это не касалось.

На скалывание льда «Софа» приказала вывести работников технических служб, в том числе и электриков. Валерий Алексеевич явился к главврачу и заявил, что он выведет электриков только после того, как скалыванием льда займутся те, кто числится дворниками. Интересно, что, испугавшись скандала, «Софа» дрогнула. Вскоре у больницы появились дамы, не похожие на дворников, которые неумело тюкали ломами и скребли лопатами. Мы хихикали и помогали странным «дворникам».

От знакомых работников бухгалтерии мы узнали, что после истории с гололёдом «Софа» поспешила уволить «липовых» дворников, однако она не могла простить Валерию Алексеевичу его дерзости. Не выдержав травли, организованной главврачом, Валерий Алексеевич вынужден был уволиться, так и не реализовав свою мечту: создать бригаду квалифицированных, добросовестных и непьющих электриков.

Моим напарником был Толя Озеров, или Толик, как его называли товарищи. Это был неплохой, в общем, парень, знающий практические приёмы работы электромонтёра, но совершенно не способный разобраться в ситуации, где требовалось хотя бы элементарное знание электротехники. Не отличался он и добросовестностью: любил делать всё быстро и кое-как.

В отношении образованности он был совсем «серый» и забавлял меня обилием мата (процентов пятьдесят от общего числа слов, независимо от содержания речи), а также своеобразным лексиконом. Он произносил, например, «полуэтилен», вместо «полиэтилен», а про пожилого водопроводчика говорил, что у него уже старческий «умаразум». Тем не менее, с ним можно было работать.

После нескольких месяцев нашей совместной работы Толик внезапно запил. Целый день он бегал по отделениям и канючил спирт у знакомых медсестёр. Возвратившись в мастерскую, он молча, не обращая внимания на меня, разбавлял добытый спирт водой, выпивал его и снова отправлялся на поиски. Толик оказался запойным алкоголиком. Я никак не ожидал такого оборота событий. В разговорах он всегда осуждал пьянство. «Чем тратить деньги на водку, — говорил он, — лучше купить машину и ездить на ней в отпуск». Кстати, у него был «Запорожец». Дня через три-четыре Толик пришёл в себя и работал, как ни в чём не бывало. До следующего запоя.

Был у нас и другой Толик, но не электрик, а водопроводчик. Это был молодой худощавый блондин, тихий, не агрессивный. Он пил с утра, понемногу, чтобы окончательно опьянеть только к окончанию рабочего дня. Опьянев, он шёл домой или (в зависимости от состояния) ложился спать прямо на полу в коридоре. Если было видно, что он спит, его не тревожили. А если казалось, что он умер, — отвозили в реанимацию. Главный врач реанимации рассказывал мне, как однажды, когда Толика привели в чувство и спросили, что он пил, тот пробормотал: «Русский лес». Все были в недоумении. «Это одеколон такой», — пояснила одна из медсестёр.

Как сотрудника больницы, Толика пытались лечить от алкоголизма, а он жаловался мне: «Владимир Иванович, что им от меня нужно? Они хотят лишить меня единственной радости. Зачем мне жить, если нельзя будет выпить». Мне было очень жаль его. Толик был добрый, мягкий человек и не мог противиться лечению. Лечение, к счастью для Толика, оказалось безуспешным.

После ухода Валерия Алексеевича моим начальником стала Татьяна Владимировна Верховская, молодая, привлекательная, умеренно кокетливая женщина. У нас установились дружеские, слегка фамильярные (с моей стороны) отношения. Мы были людьми одного круга, именуемого советской инженерной интеллигенцией. Работать с ней было легко, потому что она старалась не вмешиваться в работу электриков (мы работали, в основном, по заявкам) и выдавала нам материалы, электроприборы и инструменты, не требуя отчёта об их использовании.

Работник правоохранительных органов, если таковой окажется среди читателей книги, прочитав последнюю фразу, безусловно насторожится: как это, «не требуя отчёта»?

Здесь я должен сделать чистосердечное признание: я, Соколов Владимир Иванович, как и мои коллеги, не считал зазорным принести домой с работы всё, что могло понадобиться в хозяйстве. Смешно было покупать в магазине электролампы, когда на работе их было «навалом». Ко мне приходили вполне приличные и далеко не самые бедные люди из персонала больницы (были даже профессора) с просьбами такого рода: «У меня дома сломался выключатель с двумя клавишами. В вашем хозяйстве не найдётся такого?» — «А как же, — отвечал я, — у нас, как в Греции, всё есть». Человек получал желаемое, благодарил и довольный нёс выключатель домой, не испытывая ни малейших угрызений совести, хотя был безусловно честным человеком.

Такое отношение к «социалистической собственности» было везде, на всех предприятиях, в том числе и во ВНИИТ'е. Тащили всё, начиная от кнопок и карандашей и кончая дорогими радиодеталями. В столовой разворовали ножи. Начали уносить ложки. Чтобы воспрепятствовать этому в ложках просверлили дырки. Кому нужна дома ложка с дыркой? В столовой такой ложкой можно было пользоваться. Только надо было очень быстро донести её до рта.

Юридически это было хищением, но, когда оно совершалось для себя, общество относились к нему без осуждения. И администрация делала только вид, что боролась с этим явлением, потому что сама занималась тем же, но в более крупном масштабе. Другое дело, когда человек торговал похищенным, — тут к нему не было снисхождения. Это было уже уголовное преступление: хищение с целью наживы.

В чём же причина этого парадоксального феномена морали советского человека? На мой взгляд, она кроется в самих понятиях «социалистическая» или «государственная» собственность. Для людей эти термины отождествлялись с понятиями «ничья» или «принадлежащая всем», как грибы в лесу.

Кроме того, «таща» с производства, человек экономил деньги и время: не надо бегать по магазинам в поисках нужной, зачастую дефицитной вещи.

Прежде чем продолжить повествование, я хочу напомнить читателю о событиях в стране, на фоне которых протекала моя жизнь после выхода на пенсию. Я совсем не собираюсь предлагать еще один вариант истории распада СССР и создания новой России — их и так предостаточно. Обращение к истории необходимо просто для того, чтобы был понятен неожиданный поворот в моей судьбе.

Я по-прежнему, как и при рассказе о войне, буду верен принципу: писать только о том, что я видел своими глазами, слышал своими ушами и о чём тогда думал.

Мой выход на пенсию совпал с началом «перестройки», провозглашённой новым Генеральным секретарём ЦК КПСС М.С.Горбачёвым.

До Горбачёва страной долго «правили» маразматик Брежнев, который прославился тем, что любил целоваться страстно, «взасос» с товарищами по партии и руководителями стран социалистического лагеря, но не в состоянии был отчётливо произнести ни одного слова, Черненко — совершенно больной, немощный человек, Андропов — с постоянно подключённой искусственной почкой. В ту пору ходила злая шутка: «Вновь избранный генеральный секретарь, не приходя в сознание, приступил к исполнению своих обязанностей».

Правящей партийной верхушке вольготно жилось при таких руководителях. Однако, серьёзные экономические трудности, вызванные гонкой вооружений, войной в Афганистане, низкой эффективностью централизованного планирования, заставили её выдвинуть в качестве «спасителя» молодого, энергичного Горбачёва.

Горбачёв народу понравился. Выступая, он, в отличие от всех своих предшественников, не пользовался напечатанным текстом. «Вот здорово, — говорили люди, — шпарит без бумажки!» Он не боялся разговаривать с людьми, отвечать на их вопросы. Разъяснял свои намерения, призывал брать инициативу перестройки экономической жизни страны в свои руки.

Благодаря Горбачёву произошли изменения в политической системе страны, повлиявшие на весь ход истории России: была ликвидирована партийная цензура средств массовой информации и произведений культуры; КПСС была лишена конституционного статуса «руководящей и направляющей силы»; выборы в Верховный совет и местные органы власти стали производиться на альтернативной основе. Однопартийная система власти прекратила своё существование.

Стало возможным создание новых политических партий и движений.

Появились ранее запрещённые книги. Благодаря свободе слова, интересными и разнообразными стали телевизионные и радиопередачи. Раньше никого не интересовало, что происходит на съездах партии и заседаниях Верховного Совета — везде царило унылое однообразие с единогласным голосованием и единодушным одобрением политики партии и и правительства. Теперь там шли горячие дебаты и столкновение мнений. Рядовые граждане сидели по вечерам, уткнувшись носом в телевизоры, и наблюдали за происходящим. У многих появилась надежда на улучшение не только в политической, но и в материальной сфере жизни.

Увы, этим надеждам не суждено было сбыться. К 1989 году полки магазинов опустели. Правительство ввело карточки на основные виды продовольственных товаров.

Трудно судить о причинах сложившейся ситуации. То ли у Горбачёва не хватило умения провести экономическую реформу, то ли ему помешал саботаж правой, реакционной оппозиции, недовольной реформами, которые ограничили власть партии, то ли ему досталось непомерно тяжёлое наследство от старой системы. Скорее всего, всё вместе.

Горбачёву противостояла и левая, радикальная оппозиция, обвинявшая его в нерешительности при переводе экономики на рыночную основу. Эту оппозицию возглавлял Председатель Верховного Совета РСФСР, а позднее Президент Российской Федерации, Борис Николаевич Ельцын.

Противостояние этих двух людей определило дальнейшую судьбу СССР и России.

Кандидат в депутаты

Такова была ситуация в стране, когда я увидел на стене в вестибюле больницы объявление. Оно призывало всех сотрудников в обязательном порядке явиться вечером на собрание. Повестка дня: выдвижение кандидатов в депутаты Городского и Районного советов народных депутатов.

«Нашли дурака, — подумал я, — сейчас побегу занимать место!». Я терпеть не мог собраний, а кого выберут в кандидаты, мне было в высшей мере наплевать.

Именно в этот момент я услышал за спиной голос Владимира Николаевича: «Владимир Иванович, а вы придёте на собрание?» — «А как же!» — соврал я. — «Я думаю выдвинуть вас от коллектива больницы кандидатом в депутаты. Как вы на это смотрите?» Будучи совершенно неподготовленным к такому повороту событий, я ответил дурашливо: «Да хоть в президенты! Чем выше должность, тем легче работать: помощников больше». — « Нет, я серьёзно говорю. Приходите обязательно, а то вы поставите меня в неловкое положение». С этими словами он удалился, а я стоял некоторое время, ошарашенный происшедшим. «Вот вляпался, — подумал я, — но, ничего не поделаешь, придётся посидеть на этом собрании, а в кандидаты меня всё равно не выдвинут».

Когда я пришёл в конференц-зал, там было уже полно народа. Никогда не думал, что в больнице столько сотрудников. За столом президиума сидели главврач и Владимир Николаевич. Вёл собрание Владимир Николаевич. Он сообщил, что 4 марта 1990 года состоятся выборы депутатов в Ленинградский городской совет народных депутатов, а также в Районные советы. В нашем случае речь идёт о Выборгском районном совете народных депутатов. Необходимо выдвинуть от больницы по одному кандидату в депутаты в каждый из советов.

Владимир Николаевич предложил выдвинуть кандидатом в депутаты городского совета главврача Софью Ивановну. Зал ответил одобрительными аплодисментами и отказался от вопросов и обсуждения кандидатуры. Софья Ивановна была избрана своими подчинёнными единогласно. Голосование было открытым.

«Кандидатом в депутаты Выборгского районного совета предлагается избрать Соколова Владимира Ивановича», — провозгласил Владимир Николаевич. Я встал. Сперва воцарилось молчание. Все уставились на меня. Потом раздались недоуменные голоса: «А кто это такой?» — «Это наш электрик, — пояснил Владимир Николаевич, — представитель, так сказать, рабочего класса». Вскочил молодой доктор с хирургии: «Что, у нас медиков мало? Почему мы должны выбирать какого-то электрика?» — «Спокойно, товарищи, — остановил его председатель, — во-первых, это не «какой-то электрик», а в прошлом инженер НИИ, человек с большим жизненным опытом, участник Великой отечественной войны. А во-вторых, вы можете предложить другого кандидата, но давайте сперва послушаем Владимира Ивановича. Как он сам представляет свою работу, если его выберут в Совет.

Я начал я своё выступление с ответа молодому доктору: «Если бы выбирали доктора для медпункта совета, я немедленно снял бы свою кандидатуру и рекомендовал бы вас, но работа депутата не имеет ничего общего с работой доктора. Что касается заинтересованности в развитии медицинского обслуживания, то я утверждаю: она гораздо больше у тех, кто не связан с медициной. Ведь даже при самом плохом положении дел в здравоохранении, медики всегда сумеют помочь друг другу. А что делать остальным гражданам?»

Затем я изложил свою точку зрения на содержании депутатской деятельности. Фантазировал на ходу, потому что никакой точки зрения у меня не было. Депутатская деятельность меня никогда не интересовала и даже была противна моей натуре.

Зачем я это делал? Скорее всего, из желания самоутвердиться. Меня всегда задевало несколько высокомерное отношение медиков к работникам технических служб. Мы были для них «низшей расой».

Моё выступление имело успех. Всем, даже молодому доктору, стало ясно, что именно такой депутат им и нужен.

Собрание сотрудников Клинической больницы Академии наук СССР выдвинуло меня кандидатом в депутаты Выборгского районного совета народных депутатов.

Бурные девяностые

Выборы-90

Я получил официальное извещение избирательной комиссии о том, что Соколов Владимир Иванович зачислен кандидатом в депутаты Выборгского районного совета по избирательному округу №41. Надо было включаться в предвыборную борьбу. «Назвался груздем — полезай в кузов»

Что же произошло? Ведь я мечтал о спокойной жизни на пенсии, и вдруг всё перевернулось с ног на голову. Я стал кандидатом в депутаты. Ни о какой «необременительной и безответственной работе» не могло быть и речи. И что самое интересное — я был рад этому. Теперь я понимаю, в чем было дело. Когда страна находилась в состоянии застоя, личная жизнь была убежищем от беспросветной скуки общественной жизни. А в девяностые годы меня увлёк поток волнующих событий, в которых я мог принимать активное участие и даже влиять на их ход.

Согласно закону кандидат в депутаты должен иметь доверенных лиц, которые представляют его интересы и ведут предвыборную агитацию. Моим официальным доверенным лицом была приятельница жены Галина Николаевна Зверева — энергичная, деловая женщина, прекрасно знающая «кухню» выборов и легко входящая в контакт с людьми. Вдвоём они являлись моей группой поддержки.

Моими соперниками на выборах были молоденькая девушка из НПО «Светлана» (к сожалению, я забыл её фамилию), выдвинутая комсомольской организацией, и сам председатель исполкома Выборгского района Борис Николаевич Васильев.

Позднее мне рассказали, что при распределении кандидатов в депутаты по участкам Васильев сам подобрал себе конкурентов. Он думал, что ему будет легко доказать избирателям своё превосходство над юной комсомолкой и пенсионером-электриком.

Началась предвыборная кампания. Группы поддержки расклеивали на стенах домов и засовывали в почтовые ящики листовки, прославлявшие своих кандидатов в депутаты. На встречах с избирателями кандидаты в депутаты рассказывали о том, что они будут делать для улучшения жизни людей, если их выберут в совет, и отвечали на многочисленные вопросы. Такие встречи в значительной мере влияют на результаты голосования. Люди чаще всего голосуют не за программы (программу можно сочинить любую), а за человека. Победит тот, кто сумеет понравиться избирателям, вызовет их доверие.

Васильев, благодаря служебному положению, имел наибольшие технические возможности для агитации. По улицам, где жили избиратели, разъезжали автомашины с громкоговорителями, и оглашали окрестность призывами голосовать за него. Вовсю работала типография исполкома, печатая листовки и другие материалы.

Совсем скромно на этом фоне выглядела моя группа поддержки. По Гданьской улице шли две женщины с плакатами на груди: «Голосуйте за Владимира Ивановича Соколова!». Они обращались к прохожим, к людям, стоящим в очередях в магазинах, и спрашивали: «Вы знаете, кто такой Владимир Иванович?» Они рассказывали, какой это замечательный человек и сколько пользы он может принести им, если его выберут в совет. Люди охотно, можно даже сказать с удовольствием, вступали в разговор. Раньше с ними никто не разговаривал. Всё решалось «наверху», без их участия. Галина Николаевна была мастером таких бесед с народом. Она умела расположить собеседников к себе. Ей верили.

Была у меня ещё одна мощная поддержка. Как только я был зарегистрирован в районном избиркоме в качестве кандидата в депутаты, начались звонки на мой домашний телефон. Звонили из Ленинградского народного фронта (ЛНФ) и блока «Демократические выборы-90». Это были влиятельные политические организации антикоммунистического толка, объединявшие большое число людей, настроенных на демократические преобразования.

Я был для них «тёмной лошадкой», поскольку не был членом никаких политических организаций и вообще не участвовал в политической жизни.

Звонившие интересовались моими политическими взглядами и долго беседовали со мной. Мои взгляды удовлетворили их, и они обещали мне поддержку на выборах. Это означало, что, во-первых, сами члены этих организаций будут голосовать за меня, а во-вторых, они будут агитировать избирателей делать то же самое. Кстати, Галя Зверева была членом ЛНФ.

И вот, наступило 4 марта 1990 года. Народ потянулся на выборы. Настроение у всех было, если не праздничное, то, по крайней мере, приподнятое. У людей появилась надежда на перемены к лучшему.

Одновременно проходили выборы на Съезд народных депутатов РСФСР и в местные органы власти: в ленсовет и районные советы города.

Меня, разумеется, больше всего волновали результаты выборов в райсовет Выборгского района. Поздно вечером стало известно, что по моему избирательному участку №142 никто из трёх кандидатов не набрал необходимого числа голосов (более половины от числа зарегистрированных избирателей). Поэтому 18 марта состоятся повторные выборы, в которых примут участие только два кандидата, набравшие большинство голосов в первом туре.

Этими двумя, как можно было предполагать, оказались Борис Николаевич Васильев и я. За меня проголосовало 595 избирателей, за Васильева — 402, за девушку — 203. Результаты второго тура зависели от того, кому отдадут голоса те избиратели, которые голосовали в первом туре за девушку. Победителем во втором туре считается кандидат, получивший наибольшее число голосов.

Всё началось с начала, только в более острой форме.

Многочисленная команда Васильева не только оклеивали стены домов, столбы, доски объявлений своими листовками, но и систематически срывали мои листовки.

Как председатель исполкома, мой конкурент, естественно, знал хозяйство района. Поддержание в надлежащем состоянии жилых домов, дорог, теплосетей, электросетей, канализации, и т. д. входило в его прямые служебные обязанности. Поэтому он решил «под занавес» избирательной компании втянуть меня в диспут на хозяйственные темы, в которых я, конечно, ничего не смыслил.

Без согласования со мной его люди повсюду развесили объявления: «Уважаемые избиратели! 15 марта в помещении избирательного участка №142 по адресу ул. Гданьская, д.19, корпус 2, в 18.00 состоится диспут между кандидатами в депутаты Васильевым Б. Н. и Соколовым В. И. на тему: пу развития объектов городского хозяйства Выборгского района на ближайшие пять лет».

Согласиться на участие в диспуте я, разумеется, не мог. Но было бы глупо явиться на диспут лишь для того, чтобы объяснить присутствующим, что депутату совсем необязательно разбираться в тонкостях городского хозяйства, так как это дело председателя исполкома, который будет выбран новым Районным советом. Поэтому, посоветовавшись со своей группой поддержки, я решил послать на диспут своё «доверенное лицо» Галину Николаевну.

Явившись на диспут, Галя объявила Васильеву и всем собравшимся, что Владимир Иванович, не зная о диспуте (вопрос о его организации с ним не был согласован), уехал по своим делам из города. Но она готова принять участие в диспуте, только не от имени Владимира Ивановича, а лично от себя. Замысел Васильева посрамить меня рухнул.

На другой день, 16 марта, я в последний раз перед выборами встретился со своими избирателями.

Между прочим, мэр Санкт-Петербурга Анатолий Александрович Собчак перед выборами 3 июля 1996 года позволил втянуть себя в телевизионный диспут на хозяйственные темы, в результате чего проиграл выборы своему конкуренту В. А. Яковлеву. Я оказался дальновиднее Собчака.

Воспользовавшись своими служебными и партийными связями по «кадровой» линии, Васильев добыл какие-то факты из моей биографии. На базе этих фактов коммунистические мастера фальсификации превратили меня в аморального типа, от которого должны были отшатнуться все порядочные люди. Как последний шанс Васильева, листовки с текстом «компромата» были рассованы в почтовые ящики избирателей утром 18 марта, в день выборов, когда агитация запрещается законом.

Избиратели, и это делает им честь, были возмущены действиями Васильева. Они принесли листовки в избирательную комиссию и потребовали наказать его за нарушение закона о выборах и клевету на их кандидата. Председатель комиссии отказался показать мне эти листовки, сказав, что они настолько безобразны, что ему неприятно их показывать. Он заверил меня, что они будут уничтожены. Содержание листовок до сих пор остаётся для меня тайной.

В 22.00 избирательный участок закрылся и избирательная комиссия начала подсчёт голосов в присутствии наблюдателей от общественных организаций.

Мы с женой дома ожидали результатов голосования. В помещении избирательной комиссии находилась Галя, которая информировала нас по телефону о ходе подсчёта голосов. Около двух часов ночи раздался телефонный звонок, и радостный голос Гали сообщил: «Поздравляю вас, Владимир Иванович, с победой: за вас проголосовали 809 человек, за Васильева — 462, число недействительных бюллетеней — 32. Число зарегистрированных избирателей —1524. Явка потрясающая!»

Я думаю, что выборы 1990 года были первыми и последними демократическими выборами в России. Я был избран в орган власти, не состоя ни в какой партии или движении. Мне не надо было добывать деньги на предвыборную агитацию. Никто не пытался устранить меня насильственным путём, шантажом или подкупом. Мне надо было одно: понравиться избирателям.

Что касается неприличных действий Васильева, то они были лишь предвестником будущих грязных выборных технологий.

Начало работы в Совете

Оргкомитет и избирательная комиссия известили меня о том, что 18 мая в 10.00 состоится первая сессия вновь избранного Совета народных депутатов Выборгского района города Ленинграда.

Я надел выходной костюм, белоснежную рубашку с галстуком и направился на сессию. В руке у меня был чемодан типа «дипломат» (какой же депутат без «дипломата»). Мы с женой купили его заранее.

И вот я у жёлтого здания на проспекте Карла Маркса. На стене у входа три мраморных доски с надписями: «Районный комитет КПСС Выборгского района», «Совет народных депутатов Выборгского района» и «Исполнительный комитет Совета народных депутатов».

Мимо этого здания я проходил десятки раз, но ни разу не был внутри. Там, за этими массивными дверями, находилась власть, от которой зависели судьбы тысяч людей, подобных мне.

Об этой власти я знал из газет, телевизионных передач и художественных фильмов. Это был совершенно чуждый и недоступный для меня мир. Но вот я открываю массивную дверь и вхожу в этот дом, как один из его хозяев. Фантастика!

Услужливые указатели, развешенные на стенах, привели меня в актовый зал. Он был полон народа. В президиуме на сцене сидели председатель избирательной комиссии и оргкомитет Совета, состоящий из наиболее активных новых депутатов.

Председатель комиссии поздравил нас с открытием первой сессии Совета народных депутатов двадцать первого созыва и вручил нам депутатские удостоверения и значки «Народный депутат РСФСР», которые мы немедленно прицепили к лацканам пиджаков.

Нас было 115 человек, и нам отныне принадлежала власть на территории Выборгского района с почти миллионным населением. Решения Совета были обязательны для всех организаций и предприятий, независимо от ведомственной принадлежности и формы собственности.

Нас снабдили материалами по законодательству, связанными с нашей будущей деятельностью («дипломат» пригодился) и сказали, что желающие могут пообедать в «исполкомовской» столовой на первом этаже.

Хочется отметить добрым словом безукоризненно чёткую, работу орготдела исполкома и его руководителя Надежды Александровны Кочневой. Этот отдел прекрасно выполнял свои многочисленные обязанности при любой власти.

Совет решил, что основными задачами первой сессии будут выборы председателя Совета, председателя исполкома и формирование постоянно действующих комиссий. До выбора председателя Совета вести заседания будут по очереди временные председатели из депутатов. На этом, собственно, и закончилась деловая часть первого дня.

Остальное время мы использовали для общения и знакомства. Я с интересом присматривался к своим коллегам. Уже в первый день стало ясно, что это люди самых разных взглядов, и неизбежно образование группировок.

Так оно и вышло. В дальнейшем определились две противостоящие друг другу неформальные фракции: коммунистическая и демократическая.

Коммунистов возглавлял работник аппарата райкома КПСС Сергей Леонидович Смыслов. Коммунисты выглядели солидно: чувствовалась привычка к дисциплине.

Демократы в массе своей были шумливы и даже анархичны. Им было свойственно наивное убеждение, что достаточно прогнать коммунистов и наступит благоденствие. (В 1917 году считали, что достаточно прогнать капиталистов). В демократическую фракцию, естественно, вошли члены Ленинградского народного фронта и организации «Демократические выборы-90».

У демократов не было определённого лидера. Каждый считал, что имеет право на своё мнение, и неохотно шёл на компромиссы, что мешало их объединению. И всё же у них был неформальный коллегиальный лидер, оказывающий сильное влияние на принятие решений. Это была группа научных сотрудников из Физико-технического института АН СССР (Физтеха): Окуневич Александр Ильич, Оскотский Владимир Симонович, Палк; Элла Викторовна.

Недаром я называл в шутку Физтех «рассадником демократии», что почему-то обижало Владимира Симоновича. А депутат Герасимов Сергей Михайлович, полковник медицинской службы, главный патологоанатом Военно-медицинской академии, недолюбливавший Эллу Викторовну, каждый раз во время дискуссий нарочно менял ударение в её фамилии. Получалось «депутат П; лка». Элла Викторовна поправляла его. Он извинялся и снова говорил, как бы по ошибке, «депутат П; лка».

Численность каждой из фракций составляла примерно 35 процентов от общего числа депутатов. Остальные депутаты представляли собой «центр». Они могли присоединиться к любой стороне, если считали предлагаемое решение правильным. Я относил себя к центру.

Из приведённого соотношения сил видно, что Совет практически не мог принять решений, по которым не было согласия между противоборствующими сторонами: каждая из фракций почти всегда могла заблокировать предложение другой фракции.

Стороны «упёрлись» на выборах председателя Совета. В списке кандидатов на эту должность было девять человек, в том числе и я. После первого тура остались двое: Сергей Леонидович Смыслов, лидер коммунистов, и демократ Михаил Константинович Орнатский. При дальнейшем голосовании ни один из них не набрал необходимого числа голосов.

Чтобы покончить с историей выбора председателя Совета, забегу вперёд и расскажу, чем она кончилась.

В октябре 1990 года, когда мы собрались на вторую сессию, Ленсовет пригрозил распустить наш совет, если во время этой сессии не будет избран председатель.

Чтобы выборы состоялись, надо было найти человека, который устроил бы большинство депутатов. Таким человеком мне показался Альберт Анатольевич Сытин.

Подполковник в отставке, служил в политуправлении Северного флота, был членом Союза художников. Работал по собственному выбору в депутатской комиссии по культуре. Крепкий, спокойный, ещё не старый седовласый человек с благородной внешностью. На заседаниях совета вёл себя сдержанно, не проявляя признаков заинтересованности в карьере.

Я попросил нашего депутата Елену Олеговну Морозову попробовать уговорить Сытина стать на время председателем Совета, чтобы нас не «разогнали». А потом он попросит под каким-нибудь предлогом освободить его от должности, и мы выберем другого председателя.

Лена сообщила мне, что после долгих колебаний — «Зачем мне всё это надо, мне и в комиссии по культуре хорошо», Сытин согласился спасти совет от роспуска.

Кандидатура Сытина при сложившихся обстоятельствах всех устроила, и он был избран председателем Совета.

После запрета деятельности компартии в 1991году мы получили возможность выбрать «своего» председателя и попросили Сытина освободить место. Как бы не так! Ему понравилось быть председателем. «Ни о чём я с вами не договаривался», — заявил этот бывший офицер-коммунист и бывший честный человек.

Мы собрали заседание совета и приняли решение о снятии Сытина с должности. Я забыл формулировку основания для отставки, но точно помню, что она была одобрена начальником юридического управления Ленсовета Дмитрием Николаевичем К; заком. Я специальноко консультировался с ним по этому вопросу.

У Сытина была изъята печать Совета. Временное исполнение обязанностей председателя Совета было поручено мне. Я целую неделю возглавлял этот орган власти.

Отстранённый от должности председатель обратился с жалобой в городскую прокуратуру и в Ленсовет.

Прокурор признал решение нашего совета противоречащим действующему законодательству. Его поддержал председатель Ленсовета Беляев. Делать было нечего. Пришлось подчиниться и отменить принятое решение.

Сытин снова водрузился в кресло председателя и сидел в нём, до конца существования Совета.

От председателя многое зависит, но важнейшие вопросы всё-таки решаются голосованием, а у председателя, как у любого депутата, всего один голос.

Возвратимся опять в 1990 год на первую сессию. Нам надо было выбрать нового председателя исполкома.

Исполком (исполнительный комитет) по тогдашним законам — это орган власти, непосредственно организующий всю жизнь района. Делал он это с помощью профилированных отделов и других подразделений. Например, были отделы здравоохранения, образования, социального обеспечения, благоустройства и т. д. Почему комитет назывался исполнительным? Потому что его деятельность определялась решениями Совета — он исполнял их.

Работники исполкомов не могли быть депутатами. Депутат, поступивший на работу в исполком, лишался своего статуса. Это касалось и должности председателя исполкома.

Совет объявил открытый конкурс на должность председателя исполкома (у нас же демократия). Возглавить конкурсную комиссию было поручено мне. Я должен был провести собеседование с претендентами на участие в конкурсе и принять от них документы.

И вот ирония судьбы: первым, кто явился ко мне на собеседование был мой конкурент на выборах, председатель исполкома Б. Н. Васильев. Ему очень хотелось остаться на этой должности. Я предложил ему сесть, не торопясь прочитал принесённое им заявление об участии в конкурсе, внимательно изучил автобиографию и только после этого предложил ему рассказать о том, как он представляет себе работу исполкома в новых условиях. Задав несколько вопросов, я удовлетворённо кивнул головой и сказал, что его кандидатура будет рассмотрена на заседании совета. Во время этого маленького спектакля я испытывал нехорошее чувство злорадства.

Готовясь к проведению конкурса, депутаты в «кулуарах» обсуждали вопрос, кого они хотели бы видеть в качестве председателя исполкома. С точки зрения демократического крыла это ни в коем случае не мог быть Васильев — аппаратчик, бывший второй секретарь райкома.

Все сходились во мнении, что хорошо бы избрать на эту должность кого-нибудь из наших депутатов. Но вот беда: среди них не оказалось людей с опытом достаточно масштабной хозяйственной деятельности. Самые умные из нас были математиками, физиками, инженерами. Те, кого можно было назвать «хозяйственниками», находились на уровне начальников автоколонн.

И тут я вспомнил об Анатолии Яковлевиче Когане, депутате, который обращал на себя внимание деловитостью, знанием хозяйственных и финансовых вопросов и отсутствием дилетантской любви к болтовне на общие темы. Коган работал заместителем директора текстильной фабрики «Октябрьская». Я считал, что его надо избрать председателем исполкома и пропагандировал эту идею среди депутатов. По моему предложению Коган подал заявление на участие в конкурсе.

В списке участников конкурса было двенадцать человек. Один из них не явился на заседание Совета. После заслушивания и обсуждения кандидатов было проведено тайное голосование. В результате первого тура голосования в списке претендентов остались Б. Н. Васильев и А. Я. Коган. Я думаю, что Васильева «проталкивали» коммунисты.

По результатам второго тура голосования председателем Исполнительного комитета Выборгского районного Совета был избран Анатолий Яковлевич Коган.

Это был невысокого роста человек с крепкой «квадратной» фигурой и намечавшимся брюшком. Впрочем, он отрицал наличие брюшка, говоря, что это брюшной пресс: он в молодости занимался тяжёлой атлетикой. У него была красивая голова и обаятельная улыбка. Коган очень нравился женщинам.

Сессия приступила к последнему пункту повестки дня: к формированию постоянных депутатских комиссий и выбору их председателей.

Постоянные депутатские комиссии — это рабочие органы Совета, с помощью которых повседневно осуществляются его руководящие и контролирующие функции в различных сферах жизни района. Например: комиссия по образованию, комиссия по медицинскому обслуживанию, комиссия по охране окружающей среды и т. д. Всего было сформировано пятнадцать комиссий.

Запись в комиссии была добровольная. Меня, по моей тогдашней наивности, удивило, почему в комиссию по собственности и хозяйственной деятельности сразу ринулось такое количество депутатов, что пришлось ввести ограничение на её численность. «Что там интересного?» — думал я. Полагаю, что читателю не нужны объяснения.

Я выбрал себе комиссию по законности, охране правопорядка и борьбе с преступностью. Почему я выбрал именно эту комиссию? Можно сказать из любознательности. Что такое медицина или, скажем, образование я знал, и там ничего интересного для меня быть не могло. А тут всё новое, с чем я до сих пор не сталкивался.

На этом завершилась работа первой сессии Выборгского районного совета народных депутатов.

Комиссия по законности

Заседания комиссии проходили один раз в неделю, по вечерам, с 17.00 до 20.00, потому что рядовые депутаты, в том числе и я, днём работали на своей основной работе. Председатель комиссии выбирался комиссией из числа её членов и утверждался (или не утверждался) на сессии Совета. Утверждённый председатель комиссии, становился штатными работником и получал заработную плату.

Комиссия состояла из восьми человек. Первым председателем комиссии был избран адвокат Е. Я. Мельницкий. Он не был утверждён в этой должности на сессии, потому что возникли сомнения в правовой чистоте его выборов в депутаты. После этого комиссия выбрала председателем Альберта Савватеевича Новожилова, отставного офицера КГБ, бывшего командира части.

Он был неплохой человек, но его беда была в том, что он не мог избавиться от своего «командирского» комплекса. Соответствующим было и его представление о том, чем должна заниматься депутатская комиссия и каким должен быть стиль её работы.

Он пытался поставить себя над руководством управления внутренних дел района. Вместо делового сотрудничества возникла конфронтация.

Комиссия порою подменяла собой следственные органы и прокуратуру. Например, мы долго и упорно пытались разоблачить заведующего райздравотделом, который, по мнению Новожилова, присваивал деньги, выделенные на ремонт поликлиники №14. Помню, мы даже лазили на крышу поликлиники, чтобы проверить, соответствует ли площадь реально отремонтированной крыши той площади, что указана в смете.

Может быть, злоупотребления и имели место, но нашей задачей было заставить работать тех, кому положено этим заниматься, а не подменять их. Именно на этом должны были строиться наши взаимоотношения с правоохранительными органами, которые административно подчинялись своим министерствам и ведомствам. Кроме того, наше право контроля сдерживало злоупотребление властью самими правоохранительными органами.

Новожилов не сумел установить правильных отношений с членами комиссии. Депутаты люди независимые и не любят, когда ими командуют. От этого возникали конфликты. Росло недовольство работой комиссии и её председателем.

Посовещавшись между собой, мои коллеги предложили мне возглавить комиссию по законности. Я согласился и был утверждён в должности председателя на очередной сессии.

Уволившись из больницы, я стал штатным работником Совета.

Прежде всего, я решил чётко определить, чем будет заниматься комиссия и выбрал три основных направления.

Первое направление: контроль юридической чистоты действий самого Районного совета. Ведь хоть Районный совет и является органом власти, но его неправомочные действия могут быть опротестованы прокуратурой и отменены вышестоящим органом власти — Ленсоветом. Поэтому все проекты решений Совета должны перед вынесением на обсуждение проходить экспертизу в комиссии по законности.

Второе направление: контроль работы правоохранительных органов и оказание им финансовой и прочей помощи путём подготовки соответствующих решений совета. Регулярное заслушивание и обсуждение отчетов руководителей правоохранительных органов на заседаниях комиссии и на сессиях Совета.

Третье направление: работа с жалобами жителей района на действия организаций, учреждений и отдельных должностных лиц.

В соответствии с поставленными задачами я изменил название комиссии и утвердил изменение на сессии. Теперь она называлась: «Комиссия по законности и работе правоохранительных органов». К правоохранительным органам относились органы МВД, КГБ, а также прокуратура.

Ясно, что работы у комиссии было, как говорится, невпроворот. Поскольку комиссия заседала один раз в неделю, а её члены работали на своей основной работе, большая нагрузка лежала на её председателе.

В помощь себе я принял на работу опытного юриста Игоря Ивановича Петухова, прекрасного человека и добросовестного работника. Он был мой ровесник. Во время войны Игорь Иванович командовал артиллерийской батареей.

Я с большим удовольствием занялся юридической деятельностью. Это было новым для меня делом, а всё новое интересно. Неоценимую помощь оказал мне Игорь Иванович. До знакомства с ним я вообще не понимал, что такое юрист и для чего он нужен.

Процеживая сквозь юридическое сито проекты решений Совета и постановления председателя исполкома, комиссия активно влияла на действия районной власти и была хорошо информирована обо всём, что происходило в районе.

Став председателем комиссии, я позвонил начальнику управления внутренних дел полковнику Воробьёву Валентину Григорьевичу и, представившись, предложил ему встретиться, чтобы обсудить отношения между комиссией и РУВД. Мы беседовали у него в кабинете часа два и хорошо поняли друг друга. У нас установились нормальные деловые отношения. Все острые ситуации мы разрешали совместно. Он правильно реагировал на критические замечания комиссии в адрес милиции и делал, на мой взгляд, всё возможное для обеспечения порядка в районе. Мне даже приходилось защищать его от несправедливых «наскоков» некоторых депутатов, когда он на сессиях совета отчитывался о работе милиции. Я старался помогать Воробьёву в пределах своих возможностей. Нам с Коганом даже удалось убедить Совет выделить для РУВД из внебюджетного фонда средства для приобретения двадцати служебных автомашин.

Отношения с управлением КГБ, в силу закрытости этой организации и неопределённости её положения в тот момент, ограничивались отчетами начальника управления о ситуации в районе.

Взаимоотношения с прокуратурой оказалась гораздо сложнее.

Прокуратура является централизованной системой органов, осуществляющих от имени государства надзор за исполнением законов. Во главе её стоит Генеральный прокурор. Далее следуют прокуроры субъектов федерации, городов и районов. Объектом надзора являются и сами органы власти: советы и их исполкомы.

Ну, а что делать, если сам прокурор ненадлежащим образом выполняет свои надзорные функции и способствует тем самым нарушению закона? Оказать на него воздействие может вышестоящий прокурор, а отстранить от должности только Генеральный прокурор. Эта жёсткая «вертикаль» подчинённости в совокупности с корпоративной спайкой делает прокуроров совершенно неуязвимыми.

У нас было достаточно много претензий к работе прокурора района. Обращение в городскую прокуратуру не дало результата. Тогда Совет направил Генеральному прокурору РФ обращение с просьбой освободить прокурора Выборгского района Санкт-Петербурга Ушакова М. И. от занимаемой должности за систематическое невыполнение им надзорных функций. К обращению были приложены документы, подтверждающие факты.

Месяца через полтора раздался телефонный звонок. Звонила женщина, одна из заместителей прокурора города: «Генеральная прокуратура переслала нам вашу жалобу на прокурора района и поручила разобраться в этом деле. Так вот, сообщаю вам, что мы провели проверку по вашей жалобе и оснований для отстранения Ушакова от должности не нашли. Отдельные недостатки в работе районной прокуратуры будут устранены в рабочем порядке. Официальный ответ вы получите от нас через несколько дней».

Несмотря на неудачную попытку «достать» прокурора, я считал и продолжаю считать, что контроль «вертикальных» государственных структур представительной, то есть выборной властью, если не исключает, то существенно ограничивает возможность злоупотреблений. Нарушители закона не любят свидетелей.

К сожалению, стоящие на вершине «вертикали», стараются избавиться от контроля. Иногда это происходит от глупости, а порой оттого, что они сами участвуют в злоупотреблениях.

Не буду скрывать, мне нравилось моё новое положение. Была здесь, особенно первое время, определенная доля тщеславия. Люди косились на мой депутатский значок, а однажды какой-то мальчик воскликнул: «Мама, мама, смотри — депутат!»

Приятна была и «неприкосновенность». Меня нельзя было задержать, оштрафовать, обыскать, отдать под суд. Останавливает тебя на дороге за превышение скорости инспектор ГАИ, а ты предъявляешь ему депутатское удостоверение. Инспектор прикладывает руку к козырьку: «Можете ехать Владимир Иванович, только будьте осторожней, очень скользкая дорога».

Эти тщеславные радости были мелочью. Главное было в том, что только теперь, прожив шестьдесят пять лет своей жизни, я ощутил себя полноценным, свободным человеком.

До сих пор народ был разделён на две неравные части. Б; льшая часть именовалась «советским народом». Она обладала единственным правом: трудиться на государство, не жалея сил, а если понадобится и жизни. Другая часть, меньшая, управляла «советскими людьми». Это была бюрократическая партийная элита.

Я был «советским человеком». За меня решали, имею ли я право на установку квартирного телефона, сколько квадратных метров жилплощади мне положено иметь, какие книги мне читать, какое радио слушать, за кого голосовать на выборах. Получив бюллетень с одной единственной фамилией кандидата, я демонстративно, как и другие люди, проходил мимо кабинки для тайного голосования. Если бы я зашёл в неё, могли подумать, что я вычеркнул кандидата, а это было опасно. Чувство страха не покидало советских людей со сталинских времён.

Это было унизительное существование. Я сознавал это умом, но не страдал, а жил в радости, занимаясь любимыми делами. Те, кто страдали, становились диссидентами, сидели в тюрьмах или в психушках.

Почему я не страдал? В политическом плане это можно назвать конформизмом. В психологическом плане — способностью здоровой психики не концентрировать внимание на плохом, как бы не замечать его, если ты не можешь изменить ситуацию.

Зато теперь, когда моё положение изменилось, я испытывал чувство подъёма, хотелось сделать для людей что-то хорошее.

Жизнь стала очень интересной. Я оказался вблизи людей, уже тогда «делавших историю», или позднее занявших высокие государственные посты. До сих пор помню импозантную фигуру Анатолия Александровича Собчака в костюме невероятного жёлто-зелёного цвета, стоявшего в коридоре Мариинского дворца в окружении депутатов. Мы задавали ему вопросы, на интересующие нас темы, а он охотно отвечал на них.

У меня была возможность не только «глазеть» на людей, стоявших выше меня на служебной лестнице, но и участвовать вместе с ними в обсуждении различных вопросов и даже быть их оппонентом.

Однажды Сытин взял меня на совещании председателей районных советов (был такой неформальный орган), потому что в тот день на нём обсуждалась работа правоохранительных органов. На совещание был приглашён начальник управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области Виктор Васильевич Черкесов. ФСБ — это Федеральная служба безопасности, бывший КГБ. Раньше меня и до порога его кабинета не допустили бы. А теперь он сидел как раз против меня за длинным столом заседаний.

Речь зашла о расплодившихся жульнических акционерных обществах и компаниях, которые выманивали деньги у простодушных советских людей. Телевизионная реклама убеждала их, что купив акции какого-нибудь «Амариса», «Хопра» или «Олби-Дипломата» можно через полгода стать миллионером. Выстраивались длиннейшие очереди граждан, спешивших отдать свои сбережения обманщикам. Они привыкли верить телевидению. Вера укреплялась ещё и тем, что порядок в местах продажи поддерживался милицией. Раз милиция — значит с ведома государства, а государство не позволит обманывать, — рассуждали люди. Самое печальное, что в очередях стояла беднейшая, самая незащищённая часть населения: преимущественно пожилые люди. Появилась категория граждан, именуемая «обманутыми вкладчиками».

Я сказал Черкесову, что этот массовый откровенный обман населения — не что иное, как угроза государственной безопасности, поэтому прекращение этого безобразия есть его прямая обязанность. Черкесов на это ответил мне, что-то вроде «дуракам закон не писан», и почему он должен о них беспокоиться. Я просто остолбенел от такого цинизма. И тут я ему высказал всё, что думал о нём и его ведомстве.

Разумеется, что от одного моего разговора с Черкесовым вряд ли что-нибудь изменилось. Важно то, что такой разговор стал возможен. В то тяжёлое время, конечно, не я один требовал от «черкесовых» выполнять свои обязанности. Вскоре началась борьба с жульническими «фирмами». Кто знает, может быть, в чаше весов, сдвинувших события в нужную сторону, была и моя капля.

Хочется сказать добрые слова о человеке, который всегда охотно помогал мне в трудных юридических ситуациях. Это был Дмитрий Николаевич К; зак (так правильно произносится его фамилия), начальник юридического управления Ленсовета. Сейчас он заместитель Председателя Правительства Российской Федерации. Я был частым гостем у него в Мариинском дворце. С ним было интересно беседовать о происходящих в стране и городе событиях.

Можно подумать, что меня теперь интересовали только дела в коридорах власти. Это не так. Во-первых, ко мне на комиссию приходили люди с самыми разнообразными жалобами и бедами. Надо было оперативно помогать им. Во-вторых, у меня в избирательном округе, как у депутата, были «свои» полторы тысячи граждан-избирателей, о благополучии которых я был обязан заботиться. В-третьих, я сам был одним из них, и все их трудности касались и меня.

Народ жил плохо. Несмотря на благие намерения, Горбачёву не удалось остановить развитие экономического кризиса, начавшегося ещё до его прихода к власти в 1985 году. Переход к «спасительной» рыночной экономике оказался более трудным, чем предполагалось. Возрастал дефицит продовольственных товаров, несмотря на введённую ещё в 1989 году карточную систему распределения.

Для наглядности опишу, как я ходил по просьбе жены в универсам, чтобы «отоварить» наши мясные талоны. Вхожу в большой торговый зал. Длинные ряды пустых застеклённых прилавков. Работает только один прилавок: там продают бутылки с уксусом, минеральную воду «Полюстрово» и пакетики с перцем и другими специями. Посередине зала толпа людей — преимущественно пожилые женщины и мужчины, стоящие в ожидании чего-то. И вот это что-то появилось: в стене зала открылась дверь с табличкой «Посторонним вход воспрещён» и оттуда вышла женщина в грязном белом халате, толкая впереди себя тележку с металлической корзиной. В корзине лежали куски расфасованного мяса. Толпа кинулась к корзине и мигом опустошила её. Те, кто изловчился схватить мясо, направлялись к кассе. Остальные ждали, когда тётя в белом халате вывезет следующую корзину.

Мне было неловко кидаться к корзине, расталкивая более слабых конкурентов, поэтому мяса мне не досталось и в следующий раз. Потом тётя в белом халате вышла без тележки и объявила, что мясо кончилось. Я ушёл домой ни с чем.

Народ бедствовал, а в верхних эшелонах государственной власти разгоралась борьба. Усилились сепаратистские тенденции в республиках СССР. Горбачёв, избранный 15.03.1990 года Президентом СССР, естественно, стремился сохранить государство, которым он руководил. Кроме того, он вполне обоснованно считал, что распад Союза приведёт к катастрофическому развалу кооперированной экономики. Ракеты, например, разрабатывались в Москве, а их производство было на Украине.

17.03.1991 года был проведён всенародный референдум о сохранении обновлённого Союза ССР. В референдуме приняли участие 148 млн граждан страны (79,5% от имеющих право голоса). За сохранение СССР проголосовало 76,43% участников. Одновременно состоялся референдум о введении поста Президента РСФСР.

12 июня 1991 года Президентом РСФСР был избран Борис Николаевич Ельцин, занимавший до этого пост Председателя Верховного Совета РСФСР.

Понимая, что на старых принципах и в полном составе сохранить государство не удастся, Горбачёв готовил вместе с руководителями девяти из пятнадцати республик Советского Союза новый Союзный договор. В числе этих республик были РСФСР, Украина и Белоруссия. Переговоры происходили в правительственной резиденции Ново-Огарёво под Москвой. Подписание договора было намечено на 20 августа 1991 года. Предполагалось назвать новое государство Союзом Социалистических Суверенных Республик. Всё было логично и казалось естественным выходом из сложившейся ситуации.

И вдруг,19 августа 1991 года в 6 часов утра радио и телевидение объявило об образовании Государственного комитета по чрезвычайному положению в СССР (ГКЧП).

Были обнародованы четыре документа: Указ вице-президента СССР Геннадия Ивановича Янаева о принятии им на себя фунций президента в связи с болезнью М. С. Горбачёва, «Заявление советского руководства», обращение «К советскому народу» и Постановление №1 ГКЧП «О введении чрезвычайного положения».

В ГКЧП вошли восемь человек: Янаев (председатель), министр обороны Язов, министр внутренних дел Пуго, председатель КГБ Крючков, председатель Совета министров Павлов, первый заместитель председателя Совета обороны Бакланов, председатель Крестьянского союза Стародубцев, президент Ассоциации государственных предприятий Тизяков.

Смысл всей этой «чертовщины» состоял в том, что на шесть месяцев, начиная с четырёх часов утра 19 августа, власть в стране переходила к ГКЧП. Все органы государственной власти и управления обязаны были выполнять его указания. Восстанавливались Конституция и законы СССР. Устанавливался контроль над средствами массовой информации.

Сразу возникали вопросы: где Горбачёв, почему отсутствует медицинское заключение о состоянии его здоровья, согласовано ли с ним образование ГКЧП?

Бросалась в глаза абсурдность идеи восстановления советских законов при существующей политической ситуации и настроении общества.

Разумеется, все депутаты поспешили собраться на рабочих местах: городские в Горсовете, а мы в Райсовете. Никто не знал, что делать. Горячо обсуждали неожиданные события. Мнения сходились в одном: с критической оценкой экономической ситуации в стране, изложенной в обращении «К советскому народу», ещё можно согласиться. Но почему мы должны подчиняться какому-то ГКЧП при наличии законно избранных органов власти?

Мы ожидали возвращения из Москвы от Ельцина мэра Ленинграда Анатолия Александровича Собчака.

Тем временем народ собрался на Исаакиевской площади у Мариинского дворца, в котором находился Ленсовет, и стал строить баррикады, чтобы защитить его от нападения сторонников ГКЧП.

Собчак прилетел во второй половине дня. Сперва он встретился с командующим Ленинградским военным округом и получил от него заверения, что он не предпримет активных действий в поддержку ГКЧП. Потом он приехал в Ленсовет и рассказал о событиях в Москве.

Утром он был у Ельцина на даче в Архангельском, где проходило совещание с участием премьер-министра Силаева, и.о. председателя Верховного Совета РФ Хазбулатова и других лиц. Там же был составлен текст обращения «К гражданам России». После этого Ельцин и участники совещания в кортеже из двух машин и машин сопровождения направились в Москву и беспрепятственно достигли Белого дома (здания парламента РФ). По дороге кортеж обгонял бронетанковые части, двигавшиеся в Москву по приказу министра обороны Язова.

Народ выступил против ГКЧП. Улицы были полны людей. У Белого дома добровольцы возводили баррикады.

Вечером 19 августа по телевидению была передана пресс-конференция для советских и иностранных журналистов. Все члены ГКЧП, кроме Павлова, у которого был гипертонический криз, сидели за столом. Это было жалкое зрелище. У Янаева тряслись руки. Это было отмечено всеми журналистами. Было совершенно очевидно, что они растеряны и не верят в свою победу.

В тот же вечер прошёл телерепортаж с выступлением Ельцина на митинге перед Белым домом.

Указом №59 от 19 августа 1991 года Президент РСФСР Б. Н. Ельцин квалифицировал действия ГКЧП, как государственный переворот, и объявил, что должностные лица, исполняющие указания ГКЧП, подпадают под действие уголовного кодекса РСФСР.

В соответствии с Указом №61 о того же 19 августа «все органы исполнительной власти Союза ССР, включая КГБ СССР, МВД СССР, Министерство обороны СССР, действующие на территории РСФСР, переходят в непосредственное подчинение избранного народом Президента РСФСР».

М. С. Горбачёв с семьёй был в это время, якобы, заблокирован в своей крымской резиденции в Форосе.

Для «освобождения» Горбачёва и его семьи Ельцин послал 21 августа в Форос самолёт с командой, которую возглавлял Герой Советского Союза, вице-президент РСФСР Александр Владимирович Руцкой. В команду входили также Силаев, Бакатин и Примаков.

Самое забавное, что туда же прибыли немного раньше «гэкачеписты»: министр обороны СССР Язов и председатель КГБ Крючков. Зачем? — неизвестно. Может быть, искать защиты у Михаила Сергеевича?

По свидетельству Раисы Максимовны, жены Горбачёва, Михаил Сергеевич их не принял.

Самолёт Руцкого с семьёй Горбачёва приземлился в Москве ночью

22 августа. В этом же самолёте Руцкой привёз и Крючкова, которого он самолично арестовал по прибытии в аэропорт.

Остальные члены ГКЧП и некоторые активно поддерживающие их высокопоставленные лица были арестованы днём 22 августа и осуждены по обвинению в государственной измене. Не был арестован лишь министр внутренних дел СССР Борис Карлович Пуго. Он покончил жизнь самоубийством выстрелом в висок, предварительно застрелив свою жену.

В 1994 году все осуждённые были амнистированы Государственной Думой. Отказался от амнистии только генерал армии Валентин Иванович Варенников, участник Великой отечественной войны, потому что не считал себя виновным. Он предстал вторично перед судом, и суд оправдал его.

Так закончилась эта странная история с ГКЧП. Мне кажется, что этот бесславный комитет был игрушкой в чьих-то руках. Хочется процитировать вопрос из кинокомедии «Особенности русской охоты»: «Что это было?»

23 августа 1991 года на заседании Верховного Совета РСФСР, куда был приглашён «спасённый» Горбачёв, Ельцин устроил небольшой спектакль. Обратившись к Горбачёву, который был Генеральным секретарём ЦК КПСС, он сказал: «У меня для вас сюрприз: сейчас я подпишу Указ о приостановлении действия КПСС на территории РСФСР». И подписал его на глазах у Горбачёва театральным взмахом руки. Эту сцену я видел по телевидению.

24 августа Горбачёв сложил с себя полномочия Генерального секретаря ЦК КПСС.

6 ноября 1991 года Президент РФ издал Указ №169 о прекращении деятельности КПСС и КП РСФСР на территории России. Партийные организации подлежали роспуску, а их имущество — передаче в собственность государству.

Указ был реализован очень просто. Когда утром служащие Райкома партии, а он занимал третий этаж нашего здания, пришли на работу, их просто не пустили туда. Все двери помещений Райкома были опечатаны. На вопрос обескураженных людей, а как же быть с оставленными там личными вещами, им ответили: после того, как всё имущество Райкома будет инвентаризовано, а документы отправлены в городской архив, они получат свои личные вещи.

Мне было даже немного жаль этих людей, вчера ещё таких значительных, а теперь растерянно бродящих по коридорам.

После инвентаризации основного имущества КПСС, мы взяли разную мелочь себе на память. Мне достался настольный гипсовый бюст видного деятеля партии большевиков М. И. Калинина.

История с ГКЧП имела продолжение: началось выявление должностных лиц, поддержавших путч, с целью привлечения их к ответственности в соответствии с Указом Президента №59. Говорили (я этого не видел), что у входа в Мариинский дворец даже некоторое время висел ящик, куда можно было опускать доносы.

Наш Совет тоже принял участие в этой кампании. Председатель исполкома Коган, получив 19 августа Постановление ГКЧП №1, поспешил откликнуться на него телефонограммой в адрес руководителей предприятий, учреждений и организаций Выборгского района. В этой телефонограмме, кроме общих требований об усилении охраны и повышении бдительности, были пункты, заимствованные из Постановления ГКЧП: о запрете забастовок, собраний и митингов, о запрете увольнений работников по собственному желанию и о приостановке деятельности политических партий и движений, препятствующих наведению порядка. К этому он добавил ещё от себя запрет зрелищных мероприятий и конфискацию звукозаписывающей аппаратуры.

Председатель нашего Совета Сытин, давно уже враждебно относился к Когану. И вот теперь он решил разделаться с ним, используя статью 4 Указа Президента №59, в которой сказано, что действия должностных лиц, исполняющих решения ГКЧП, «подпадают под действия Уголовного кодекса РСФСР».

Сытин не хотел выглядеть доносчиком. Поэтому он предложил провести расследование «антигосударственных» действий Когана на комиссии по законности и подготовить соответствующее решение Совета.

Мы вызвали Когана на комиссию и «допросили» его. После длительных дебатов комиссия по моему предложению вынесла Когану «оправдательный приговор».

Я мотивировал своё отношение к поступку Когана следующим образом. Коган, как глава исполнительной власти в районе, не мог занимать, подобно депутатам, выжидательную позицию и бездействовать. Он обязан был выполнять указания вице-президента СССР Г. И. Янаева, принявшего на себя функции Президента. Ведь никаких указаний от других вышестоящих должностных лиц в тот момент не поступало. Указ Ельцина №59 появился позднее, а закон не имеет обратной силы. Кроме того, эта пресловутая телефонограмма не имела никаких практических последствий.

Поэтому считать Когана «путчистом» и привлекать его к уголовной ответственности или снимать с должности, по моему мнению, не было никаких оснований.

На заседании Совета по решению моей комиссии было много споров, но здравый смысл восторжествовал, и Когана оставили в покое.

Вышло так, что я спас Когана, но не от любви к нему, а от любви к справедливости. Кроме того, вся эта история напомнила мне 1937 год.

8 декабря 1991 года руководители России, Украины и Белоруссии (Борис Николаевич Ельцин, Леонид Макарович Кравчук и Станислав Станиславович Шушкевич), встретились втайне от Президента СССР Горбачёва в Беловежской Пуще и подписали договор об образовании СНГ — Союза независимых государств.

21 декабря 1991 года в Алма-Ате состоялось совещание, и была подписана декларация о присоединении к СНГ ещё ряда республик, входивших ранее в СССР. Всего СНГ объединил одиннадцать суверенных государств.

25 декабря 1991 года объявил о своём уходе с поста Президента СССР Михаил Сергеевич Горбачёв, потому что такого государства уже не существовало.

Одержав победу над Горбачёвым и получив полную свободу действий, Ельцин начал энергичное проведение экономических реформ в России. Основным идеологом реформ стал Егор Тимурович Гайдар.

Заранее хочу сказать: я не судья ни Горбачёву, ни Ельцину, ни Гайдару. И не только потому, что я ничего не смыслю в экономике, а, прежде всего, из-за убеждения, что каждый из этих людей желал добра своей стране, но действовал по-разному, сообразно своим представлениям о «единственно правильном» пути. А кому известен этот истинно правильный путь? Да, конечно, в поведении людей, может быть доля корыстных или честолюбивых мотивов. Однако, на таком высоком уровне, как руководство страной, доминирует желание оставить о себе добрую память в истории.

Кто-то из моих оппонентов возразит: эдак можно оправдать и Сталина. Ну, что же в известном смысле — да. Но не будем забывать, что довести до абсурда можно любую правильную мысль. Не надо брать крайности.

19 декабря 1991 года вышло Постановление Правительства РСФСР №55 «О мерах по либерализации цен», согласно которому со 2 января 1992 года устанавливались свободные (рыночные) цены, складывающиеся под влиянием спроса и предложения, на всю продукцию производственно-технического назначения, товары народного потребления, работы и услуги.

29 января 1992 года был подписан Указ Президента РФ №65 «О свободе торговли», предоставляющий предприятиям и гражданам право осуществлять торговую и закупочную деятельность без специальных разрешений. Предприятия и граждане могли осуществлять торговлю (в том числе с рук, лотков и автомашин) в местах, отведённых органами исполнительной власти.

То, что произошло после обнародования этих документов, казалось чудом. Все из истории знали о НЭП'е, но как-то не верилось, что подобное чудо возможно в наше время. Тем не менее, оно совершилось. Открылись магазины, всё свободное пространство на улицах заполнили ларьки и просто стоящие на тротуарах ящики с товаром. Бабушки стояли с распечатанными пачками сигарет и торговали ими поштучно. Можно было купить всё: мясо, рыбу, колбасу, сыр, овощи, фрукты, одежду, обувь. Такого обилия товаров при советской власти люди не видели никогда. Правда, товары были преимущественно иностранного происхождения, потому что наша промышленность и сельское хозяйство находились в упадке.

Но вот беда — далеко не все могли воспользоваться в полной мере этим радующим взор изобилием: не хватало денег. В первую очередь это касалось людей, находящихся на «государственном обеспечении»: пенсионеров, врачей, учителей, работников НИИ, вузов и т. д. Несмотря на это, сам факт ликвидации дефицита товаров был отрадным событием.

1992 и 1993 годы были, пожалуй, самыми трудными для жителей города. Мы, депутаты местных советов, делали всё возможное, чтобы помочь беднейшей части наших избирателей пережить этот трудный период. Одним из таких дел была организация столовых для бедных, дотируемых государством, где каждый человек мог бесплатно пообедать. У таких столовых всегда стояла очередь.

Помню, к нам приехали немцы из какого-то благотворительного общества и предложили организовать пункт питания на триста человек. Надо было подыскать для него помещение, да ещё такое, чтобы система водоснабжения соответствовала их требованиям.

Мы нашли подходяящее помещение, и вскоре пункт питания заработал. Он очень понравился нашим людям. Продукты немцы привозили свои. Обеды готовили в специальном автобусе-кухне. Порядок и охрана пункта питания обеспечивались нами.

Государство выделило средства для оказания безвозмездной одноразовой денежной помощи бедным людям. Бедных было много, а помощь ограничена. Как определить, кому её оказать в первую очередь? А как исключить обман — ведь можно и прикинуться бедным?

Способ был один: сперва записать всех желающих, а потом придти к каждому из них домой и на месте познакомиться с условиями их жизни.

Желающих было много. Ведь у меня было около 1500 избирателей. Конечно, небольшой отсев был уже во время приёма заявлений. Выяснив в результате беседы, что материальное положение просителя не самое плохое, я отказывал ему, стараясь сделать это максимально убедительно и тактично, чтобы человек не ушёл обиженным. Ну, а что касается принятых заявлений, то их оказывалось несколько десятков.

Посещая избирателей, я столкнулся с картинами жизни, которые до сих пор сохранились у меня в памяти.

Однокомнатная квартира. Меня встречает пожилая женщина и приглашает в комнату. Посреди комнаты — стол, ничем не покрытый. Несколько стульев. Старенький диван и кровать. На кровати сидит полная молодая женщина с открытым ртом, из которого текут слюни. Не надо быть врачом, чтобы понять: идиотка. Это дочь встретившей меня женщины. Муж умер десять лет назад. Женщина живёт на пенсию, потому что дочь опасно оставлять одну. Когда надо сходить в магазин, она просит посидеть с дочерью соседку.

Другая квартира. В ней живёт совершенно одинокая слепая старушка. Очень милая, воспитанная, с ней приятно общаться. Я к ней иногда стал заходить просто так, чтобы справиться о здоровье, поговорить и узнать, не нужно ли ей чего-нибудь.

Бывали и другие случаи. Звоню в квартиру, где согласно заявлению проживает восьмидесятилетняя пенсионерка, нуждающаяся в денежной помощи. Открывает дверь относительно молодая женщина. Уже по обстановке в прихожей вижу, что здесь живут состоятельные люди. Женщина ведёт меня в одну из комнат и демонстрирует сидящую в кресле бабушку. Выясняется, что это мать капитана первого ранга, служащего в штабе Балтфлота. Тут является со службы и сам капитан. Объясняю ему, что, к сожалению, я вынужден отказать пенсионерке в материальной помощи, так как она живёт в достаточно обеспеченной семье. Капитан первого ранга рассержен и обещает куда-то жаловаться на меня.

Огромную помощь населению нашего города оказали в эти трудные годы граждане Германии. Они организовали сбор и отправку в Петербург большого количества взрослой и детской одежды, обуви и продуктов питания. Одежда и обувь были либо недорогие новые, либо категории БУ, но в хорошем состоянии. Продукты питания состояли из консервов, яичного порошка, крупы, муки, иодированной соли, а также больших жестяных банок с оливковым и топлёным сливочным маслом.

Были и индивидуальные посылки с необычными адресами, например: «Для семьи, где есть девочки 9—11 лет». В такие посылки с предметами детского обихода вкладывались трогательные детские письма, рисунки, фотографии, а иногда и приглашения приехать на летние каникулы в Германию и погостить в немецкой семье. Иногда завязывалась переписка между детьми. Немецкие дети писали по-немецки, а русские — по- русски, и в кругу моих знакомых я был добровольным переводчиком с немецкого на русский и наоборот.

Удивительный народ эти немцы. У наших людей, переживших войну, до сих пор сохранялась неприязнь к немцам. Популярный во время войны лозунг «Убей немца!» оставил свой след. А они, побеждённые, благоденствуют и сочувствуют бывшим врагам, живущим в нищете.

Объём немецкой гуманитарной помощи был столь велик, что её продовольственную часть стали распределять между государственным предприятиями, а внутри предприятий раздачей продуктов ведал профсоюз. Распределением вещевой и продовольственной помощи среди неработающего населения занимались депутаты.

Большие сложности возникли с защитой гуманитарной помощи от расхищения. Уже с появлением первых партий промышленных и продовольственных товаров из Германии, предназначенных для бесплатной раздачи населению, они стали появляться на прилавках магазинов и ларьков.

Беда была в том, что товар поступал на склады в контейнерах и больших картонных коробках, на которых было написано: «Детская обувь», или «Мужская одежда», а что находится внутри — неизвестно. Описи содержимого не было. Это могла быть, как бывшая в употреблении обувь, так и новёхонькие кроссовки. Роскошное поле деятельности для нечистых на руку людей.

Мне было поручено разобраться в этом деле и навести порядок. Единственным способом ограничения воровства была инвентаризация товаров и введение отчётности. Эта работа была налажена и проводилась с помощью депутатов и привлечённых добровольцев из граждан. С «волонтёрами» мы рассчитывались той же гуманитарной помощью.

Жизнь постепенно не то что бы налаживалась, но люди приспосабливались к ней. Промышленные предприятия, раньше работавшие на оборону, едва дышали. Сотрудники исправно ходили на работу, но по полгода не получали зарплату. Правда на работе им было нечего делать, но тогда, спрашивается, почему же им всё-таки, хоть и со скандалом, но выплачивали зарплату? Все, и «внизу» и «наверху», надеялись, что в конце концов жизнь наладится. Некоторые женщины-инженеры работали половину рабочего дня на полставки, а освободившееся время использовали для дополнительного заработка, например, в качестве уборщицы в магазине. Был разрешён досрочный выход на пенсию.

А в верхних эшелонах власти разгоралась ожесточённая борьба между Президентом РФ Ельциным и высшими органами государственной власти Российской Федерации: Съездом народных депутатов и Верховным Советом, в которых было много бывших партийных функционеров, несогласных с политикой Ельцина.

Съезд народных депутатов состоял из 1068 депутатов и созывался периодически, по мере необходимости, а постоянно действовал избранный им Верховный Совет. Верховный Совет возглавлял сперва Ельцин, а после избрания его Президентом РФ — Руслан Имранович Хасбулатов.

Ельцин, освободившись от Горбачёва, попал в зависимость от упомянутых органов власти, которые мешали ему проводить тот курс, который он считал правильным. Съезд народных депутатов мог отменить любой указ или распоряжение Ельцина.

Действия Ельцина подвергались резкой критике. Повод для критики был: положение в стране было действительно тяжёлое. Нельзя исключить и каких-то ошибочных действий правительства Ельцина-Гайдара. Но кто в то время мог знать, какой курс «истинно правильный». Даже теперь, когда всё позади, экономисты не имеют единого мнения о том, что нужно было делать в ту пору. Во всяком случае, сам Ельцин был уверен в правильности выбранного курса и со свойственной ему решительностью боролся со своими противниками.

В декабре 1992 года Съезд народных депутатов не утвердил в должности Председателя Совета Министров предложенную Ельциным кандидатуру Е. Т. Гайдара. В ответ на это Ельцин попытался сорвать заседание Съезда, призвав своих сторонников покинуть зал. В результате компромисса председателем правительства был утверждён Виктор Степанович Черномырдин. Эти события были началом откровенного противостояния властей.

20 марта1993 года, Ельцин в телевизионном обращении к народу России заявил, что он подписал Указ «Об особом режиме управления до преодоления кризиса власти». Суть Указа состояла в том, что на 25 апреля в стране назначалось голосование о доверии Президенту и вице-президенту Российской федерации, которое одновременно являлось и голосованием за вносимую Президентом новую Конституцию РФ и проекта закона о выборах парламента РФ. В случае выражения доверия Президенту и вице-президенту РФ, оба этих документа вступали в силу. До проведения голосования все функции государственной власти брал на себя Президент.

21 марта после полуночи вице-президент Руцкой, Председатель Конституционного суда Валерий Зорькин и Генеральный прокурор Валентин Степанков в выступлении по телевидению объявили действия Ельцина антиконституционными, несмотря на то, что они не видели подписанного Ельциным указа, а были знакомы только с его проектом.

Надо добавить, что ещё до выступления Ельцина по телевидению Руцкой и Зорькин обратились к нему с письмами, в которых, можно сказать, умоляли его не выступать по телевидению и не подписывать упомянутый указ. Кстати, он его и не подписал, но по телевидению заявил, что подписал.

28 марта 1993 года на срочно созванном девятом Съезде народных депутатов был поставлен вопрос об импичменте президенту. «За» проголосовало 617 депутатов. Для отрешения не хватило 72-х голосов.

Съезд принял решение о проведении 25 апреля всенародного референдума, на котором гражданам России будут заданы четыре вопроса:

1. Доверяете ли Вы Президенту РФ Б. Н. Ельцину?

2. Одобряете ли Вы социально-экономическую политику, осуществляемую Президентом РФ с 1992 года?

3.Считаете ли Вы необходимым проведение досрочных выборов Президента РФ?

4. Считаете ли Вы необходимым проведение досрочных выборов народных депутатов РФ?

Мы, депутаты, были втянуты в борьбу властей. Согласно действующей Конституции (статья 109) Верховный Совет РФ «направляет деятельность местных Советов народных депутатов». Следовательно, мы были обязаны подчиняться его решениям. Но, закон законом, а каждый имеет своё мнение.

Сторонники Ельцина призывали голосовать «да, да, нет, да», противники — «нет, нет, да, нет». А что было делать нам? К чему призывать избирателей? Разгорались горячие дебаты. Депутаты разделились на два лагеря: сторонников и противников Ельцина. Мне, как председателю комиссии по законности, было предложено дать юридическую оценку политической ситуации. Естественно, комиссия признала действия Ельцина антиконституционными. А как ещё мы могли оценить его неподчинение высшим органам государственной власти?

На самом деле, надо было ставить вопрос не о законности, а об исторической целесообразности действий Ельцина. Всякая политическая система защищает себя законами, и потому без нарушения законов не может быть прогресса в развитии общества.

Председатель Верховного Совета Руслан Имранович Хасбулатов приехал в Санкт-Петербург искать поддержки у депутатов городского и районных советов города. Встреча происходила в Таврическом дворце. Я был на ней.

Референдум выиграл Ельцин. Большинство участвовавших в референдуме граждан проголосовало «да, да, нет, да». Но последнее «да» не было зачтено, так как для принятия этого пункта требовалось большинство голосов от общего числа избирателей, а не от числа принявших участие в голосовании. Поэтому Съезд народных депутатов и, соответственно, Верховный Совет продолжили своё существование.

21 сентября 1993 года Ельцин подписал Указ №1400 «О поэтапной конституционной реформе». Согласно Указу Съезд народных депутатов и Верховный Совет распускались, и на 12 декабря назначались выборы нового органа представительной власти — Федерального Собрания Российской Федерации. До выбора нового парламента руководство страной брали на себя Президент и Правительство Российской Федерации. Полномочия советов более низкого уровня сохранялись. К Указу было приложено Положение о федеральных органах власти на переходный период.

Это был смелый, даже дерзкий, рискованный шаг. В нём был весь Ельцин — настоящий мужчина, прирождённый лидер, притягивающий к себе людей. Решительный, жёсткий, не боящийся ответственности и в то же время обаятельный, порой по-детски наивный и подверженный человеческим слабостям.

Да простят мне читатели этот дифирамб: я люблю бокс и боксёров, особенно тяжеловесов.

22 сентября Верховный Совет по представлению Конституционного суда лишил Ельцина президентских полномочий за попытку роспуска высшего органа власти и назначил исполняющим обязанности Президента РФ А. В. Руцкого. Образовалось двоевластие. Никто не хотел уступать.

В городе начались беспорядки, иногда сопровождавшиеся гибелью людей. Дом Советов, где заседал Верховный Совет, был оцеплен милицией. По указанию Ельцина от него отключили электричество, отопление и связь.

По распоряжению руководства Верховного Совета депутатам было роздано оружие со склада охраны.

3 октября в 14.00 несколько тысяч сторонников Верховного Совета, собралась на митинг на Октябрьской площади, а затем, прорвав оцепление милиции и внутренних войск на Крымском мосту, направились по Садовому кольцу к Дому Советов, в котором заседал Верховный Совет.

В 16.00 Ельцин подписал Указ о введении чрезвычайного положения в Москве.

На митинге у Дома Советов Александр Руцкой призвал людей захватить здание мэрии и телецентр в Останкино. Возглавляемые ярым коммунистом генералом Альбертом Макашовым сторонники Верховного Совета захватили здание мэрии на Новом Арбате и двинулись к телецентру. В их распоряжении было несколько грузовиков, брошенных отступившими внутренними войсками, и другие автомашины. В 17.00 они прибыли в Останкино и потребовали предоставить им прямой эфира. Часть прибывших имела огнестрельное оружие. Была сделана попытка захватить телецентр.

Для защиты телецентра к нему была стянута милиция и внутренние войска. Завязалась перестрелка, в результате которой были убиты десятки людей. Макашовцы были вынуждены отступить и к полуночи вернулись к Дому Советов.

В ночь на 4 октября Ельцин принял решение о штурме Дома Советов (его называют также Белым домом). К утру 4 октября к нему начали стягиваться войска. В 9.20 расположившиеся на Новоарбатском мосту танки Т-80 начали обстрел верхних этажей здания. В обстреле участвовало шесть танков. Было выпущено двенадцать снарядов.

В 15.00 отрядам спецназа «Альфа» и «Вымпел» было приказано взять Дом Советов штурмом. Командир «Вымпела» отказался выполнить приказ. Командованию группы «Альфа» удалось уговорить руководство Верховного Совета сдаться.

В 17.00 начался массовый выход защитников Дома Советов. Всего здание покинуло около700 человек. Они шли между двумя рядами солдат и садились в заранее подогнанные автобусы. Александр Руцкой, Руслан Хасбулатов, Альберт Макашов и ряд других защитников Дома Советов были арестованы.

23 февраля 1994 Государственная Дума объявила политическую амнистию всем участникам событий октября — сентября 1993 года.

Во время этих событий Петербургский совет стал на сторону Верховного Совета. В своём решении он оценил действия Президента, как государственный переворот.

Наш Районный совет в решении «О политической ситуации в стране» от 22.09.1993года, постановил считать Указ Президента №1400 не имеющим юридической силы и не подлежащим исполнению.

Почему мы приняли сторону Верховного Совета? Первая причина очевидна: действия Ельцина противозаконны, а многие считают, что все вопросы надо решать в рамках закона. Если закон плох, то надо его изменить (законным путём), а не нарушать. А вторая причина — тайная, о ней вслух не говорили: все знали, что в случае победы Ельцина нас обязательно распустят, а депутатом быть очень хорошо.

Ельцин победил, несмотря на принятое нами решение, и 21 декабря 1993 года нас распустили. Горсовет постигла та же участь.

Как это происходило? А также, как с КПСС. Пришли люди на работу, а все двери в их кабинеты заперты и опечатаны. Хорошо ночью поработали служащие администрации. «У меня в кабинете остались тёплые ботинки, можно мне их взять?», — растерянно спрашивает вчерашний представитель власти — «Вот проведем инвентаризацию, сдадим все документы в архив, тогда и возьмёте свои ботинки», — отвечает работник администрации.

Моя личная судьба была не так уж драматична. Я знал, что нас разгонят в этом году, была неизвестна лишь точная дата. Ещё в сентябре я договорился с Коганом, что он возьмёт меня к себе на работу. Мы обсудили с ним, чем бы я мог заняться и придумали должность: я буду главным экологом Выборгского района Санкт-Петербурга. «Экология сейчас в моде», — сказал глава администрации. Так называлась теперь должность Когана.

Таким образом, я ещё до роспуска Совета был зачислен в штат администрации.

Экологию я выбрал потому, что это было для меня совершенно новое дело, а новое, как я уже не раз говорил, всегда интересно.

Главный эколог

Мне выделили хороший кабинет, благо с уходом депутатов освободилось много комнат, и я приступил, как говорится, «к исполнению».

Что же я буду делать? Прежде всего надо чётко определить сам термин «экология». Сколько времени люди тратят на бессмысленные споры только оттого, что они по-разному понимают значение одного и того же слова. Когда они, наконец, осознают это, то оказывается, что и спорить-то было не о чем — они единомышленники.

Я погрузился в изучение литературы по экологии. Как это интересно, знакомиться с тем, что тебе было совершенно неизвестно. Напомню, что тогда не было Интернета, с помощью которого можно быстро «нахвататься» поверхностных знаний и считать себя специалистом.

Я понял, что экология — это сложная биологическая наука, изучающая законы взаимодействия организмов между собой и с окружающей средой. Поскольку это наука, то она не может быть ни плохой, ни хорошей, и насаждаемые СМИ выражения типа «в этом городе плохая экология», или «экологически чистая морковка» — есть плод невежества и умственной лени. Можно сказать: «морковка не содержит вредных веществ». А о городе надо говорить более конкретно, например: «в городе воздух загрязнён выхлопом автомобилей».

В результате изучения проблемы я поставил перед собой следующие задачи:

1. Изучение состояния окружающей среды (ОС) в районе (воздух, озёра, реки, почва, водопроводная вода.

2. Определение источников загрязнения окружающей среды.

3. Разработка предложений по защите ОС от загрязнения.

4. Разработка рекомендаций для населения по сохранению здоровья в при жизни в загрязнённой ОС.

5. Контроль проектной документации на строящиеся промышленные объекты с точки зрения их безопасности для ОС.

Совершенно очевидно, что справиться с таким объёмом работ в одиночку и даже вдвоём (я принял на работу в помощь себе сотрудника) было невозможно. Поэтому я привлекал к участию в работе другие службы и организации.

Самое тесное сотрудничество и даже дружба у меня была со службой санэпиднадзора. Коллектив службы состоял из женщин, за исключением начальника, и моё частое появление у них оживляло их однообразное существование. Я донимал их вопросами, на которые они не всегда могли ответить. Они вынуждены были читать литературу, чтобы быть на высоте. При моём очередном посещении женщины радостно сообщали, что они знают ответ на мой вопрос. Я тоже читал их литературу о влиянии разных видов загрязнений воздуха и воды на организм человека. Многие из наших задач просто совпадали. В частности, они брали пробы воздуха и воды и направляли их для исследования в городскую лабораторию. Эти данные были очень важны для меня.

Много разных интересных «открытий» мы сделали вместе с санэпиднадзором и специалистами по городскому хозяйству. Например, как содержимое канализационных труб попадает в водопроводные трубы. Что содержится в воде Суздальских озёр, любимого места купания горожан, и откуда это берётся. Чем дышат жители домов вблизи пересечения проспекта Карла Маркса с Кантемировской улицей.

Не буду больше утомлять читателя подробностями моей будничной деятельности, а лучше расскажу об одной интересной и важной работе, которую мне удалось организовать.

В районе посёлков Парголово, Левашов и Новосёлки, входящих в черту города, находилась действующая свалка промышленных и бытовых отходов. Она существовала много лет. За это время на ней скопился объём отходов, превышающий допустимую по проекту величину. Состав отходов не контролировался. Когда-то она находилась за пределами города, но постепенно город приблизился к ней вплотную.

Рядом со свалкой находился ещё один источник загрязнения: полигон для складирования иловых осадков очистных сооружений сточных вод Северной станции аэрации. Очищенная вода спускалась в Финский залив, а всё, что от неё осталось, привозилось сюда, на полигон, и сливалось в огромные зацементированные пруды.

Мне попали в руки старые протоколы измерений загрязнения почвы вблизи свалки. Они производились разными людьми, в разные годы и говорили о высоком содержании в почве опасных для здоровья химических веществ. Это насторожило меня. Ведь недалеко от свалки находились посёлки, где люди, имели огороды и сады. Овощи и фрукты они ели сами и продавали на рынке. В лесу, примыкающем к свалке, собирали грибы и ягоды.

Я связался с директором Института токсикологии, рассказал ему о своих опасениях и попросил помочь оценить ситуацию. Директор пригласил меня встретиться с ним и обсудить содержание предполагаемой работы.

Мы решили, что это должна быть финансируемая администрацией Выборгского района научно-исследовательская работа «Изучение распределения и возможных путей миграции высокоопасных токсикантов — полихлорированных бифенилов (ПХБ) в объектах окружающей среды района расположения посёлка Новосёлки».

Руководителем работы от Института токсикологии был назначен старший научный сотрудник, кандидат медицинских наук Сергей Евгеньевич Колбасов. Это был симпатичный интеллигентный молодой человек.

Мы составили техническое задание, договор на работу и смету. Руководство института утвердило эти документы. Осталось получить подписи Когана. Мне удалось убедить Анатолия Яковлевича, что эта работа прославит нас на весь Петербург. В истории города ещё не было случаев, чтобы районная администрация проводила научно-исследовательские работы. Важность этой работы ни у кого не может вызвать сомнения. Коган поверил и подписал документы.

Я снова погрузился в родную для меня стихию научных исследований. Каждое утро Сергей с несколькими сотрудниками подъезжал к моему дому на микроавтобусе и мы ехали «в поле».

Главным по части науки был, конечно, Сергей. Я обеспечивал организацию работ. Мы вместе решали, где брать пробы грунта и грунтовых вод, обсуждали промежуточные результаты исследований, корректировали по ходу дела планы.

Пора объяснить, что такое полихлорвиниловые бифенилы (ПХБ). Эти вещества относятся к классу диоксиноподобных соединений (ДПС), подавляющих иммунитет и вызывающих заболевание, образно называемое химическим СПИДом. Болезнь развивается медленно и человек погибает не от самих ПХБ, а обычно от какого-нибудь вирусного заболевания. Кроме того, ПХБ провоцируют онкологические заболевания и вызывают мутационные генетические изменения с отдалёнными последствиями. ПХБ являются ксенобиотиками. Ксенобиотики — это вещества, которые отсутствуют в естественной природе. Поэтому человеческий организм не приспособлен к их опознанию и не имеет средств защиты от них. По этой причине многие учёные отрицают понятие о допустимых концентрациях ПХБ в организме человека. По их мнению присутствие ПХБ в организме вообще недопустимо, так как они являются пусковым механизмом развития заболеваний при любой концентрации.

Мы брали пробы почвы и воды у самой свалки и далее по направлению к населённым пунктам Новосёлки и Левашово. Пробы брались и в самих населённых пунктах.

Потом мы взялись за растения: лесные ягоды, грибы, огородные культуры, фрукты. Проверке подверглись и продукты животноводства: козье и коровье молоко, куриные яйца.

Дошла очередь и до людей: выборочно брали пробы крови у жителей посёлков, а также пробы грудного молока у кормящих матерей. Чтобы люди не боялись (пробы брали медицинские работники Института токсикологии), я привлёк к работе в бригаде местных медицинских работников, которых знали жители. Они объясняли, что всё это делается для их же пользы.

Пробы доставлялись в институт, где определялось содержание в них ПВХ. Чтобы уменьшить возможность ошибки, исследование одних и тех же проб проводилось двумя самостоятельно работающими лаборантами с закодированным названием материала.

Работа началась в октябре 1995 года и закончилась составлением отчёта в декабре того же года. Поставленная задача по изучению путей миграции ПХБ от их источника до внутренней среды человека была решена.

Выводы были неутешительными. Из восьмидесяти четырёх проб крови, взятых у жителей посёлков Новосёлки и Левашово, в восьмидесяти трёх пробах были обнаружены ПХБ. Они были и в грудном молоке, взятом у двух кормящих матерей.

Содержание ПХБ в почве приусадебных участков превышало предельно допустимую концентрацию в 5 — 20 раз. ПХБ содержались в куриных яйцах, коровьем и козьем молоке от местных животных, в картофеле и других овощах, выращенных на огородах и полях, в клюкве и грибах, собранных в лесу.

Отсутствие непосредственного острого воздействия ПХБ на организм человека (типа пищевого отравления) создаёт видимость благополучия. Однако специалисты НИИ токсикологии оценили ситуацию в районе посёлков Новосёлки и Левашово, как «ползучую экологическую катастрофу», требующую незамедлительного принятия мер по ликвидации поступления ПХБ в окружающую природную среду и защите населения от их воздействия.

После проведения описанной работы я предложил Когану организовать научную конференцию на ту же тему с привлечением крупнейших учёных города. Я считал, что авторитет учёных поможет нам убедить власти города в необходимости закрыть свалку и полигон или, по крайней мере, принять меры по оздоровлению экологической обстановки в районе их расположения..

Коган согласился, и я приступил к организации конференции.

Я обратился с предложением принять участие в конференции в Санкт- Петербургский университет, НИИ онкологии, Медицинскую академию последипломного образования врачей (МАПО), НИИ токсикологии и другие научные учреждения.

Мне даже удалось привлечь для участия в конференции выдающихся учёных, членов многочисленных заграничных академий и обществ: генетика, академика РАН Сергея Георгиевича Инге-Вечтомова, а также специалиста по канцерогенам в природе, руководителя лаборатории генетической токсикологии НИИ онкологии, академика РАЕН Вениамина Викторовича Худолея. Он был к тому же ещё всемирно известным коллекционером-экслибристом.

Конференция состоялась 14 июня 1996 года. Всё было «на высшем уровне».

Первым номером программы был кинофильм о свалке. Потом шли доклады. Потом Сергей Евгеньевич Колбасов угощал участников конференции «Альгиновыми сливками», препаратом, разработанным НИИ токсикологии для выведения из организма ДПС, тяжелых металлов и радионуклидов. Наиболее смелые отведали препарат и нашли, что он очень вкусный. Большинство же из осторожности уклонилось от дегустации.

В обеденный перерыв участники конференции были приглашены в комнату, оборудованную под буфет. Там стоял стол, заставленный бесплатными закусками, аппетитными бутербродами с икрой и прочими вкусными вещами, кондитерскими изделиями и безалкогольными напитками. Были также источники чая и кофе. Пищу принимали «а ля фуршет», за разговорами, как на светских приёмах.

История этого фуршета — тоже примета времени. За несколько дней до конференции я, как человек совершенно неопытный в таких вопросах, пришёл к заместителю Когана Валерию Алексеевичу Клепикову и спросил его, как мы будем кормить гостей. Клёпа (так называли его за глаза) почесал в затылке и произнёс: «Идите к директору столовой и посоветуйтесь с ней, как и чем накормить гостей. Пусть она составит смету. На расходы не скупитесь, мы не нищие». Заведующая посоветовала устроить фуршет.

Со сметой я снова пришёл к Клепикову. Он ознакомился с ней, утвердительно кивнул и сказал: «Потрясём миллионеров. Я подготовлю письмо от администрации с просьбой о финансовой поддержке работ по экологии. Отвезите письмо и смету Нешитову. Пусть оплатит расходы на питание академиков». Нешитов был владельцем торговых центров в нашем районе. Я его хорошо знал, потому что он был раньше депутатом. «А если он не согласится?», — спросил я. — «Согласится», — уверенно сказал Клепиков.

Я поехал к Нешитову. Ругая администрацию нехорошими словами и обвиняя её в рэкете он подписал «платёжку».

Конференция закончилась принятием «Программы неотложных мер по снижению воздействий диоксинов на окружающую среду и здоровье населения».

Исследование распространения диоксиноподобных соединений, вероятно, повысило мой рейтинг в глазах администрации города. Мне позвонили из Управления по охране окружающей среды и сказали, что я включен в состав делегации, которая едет в Финляндию в соответствии с программой сотрудничества в области экологии. Цель поездки — изучение опыта работы финнов по созданию особоохраняемых природных территорий (ОПТ).

Как я понял позднее, делегация состояла в основном из «своих» людей и уже бывала в Финляндии. Финны, соответственно, приезжали к нам. Обмен «экологическими» делегациями был, разумеется, полезен в деловом отношении, потому что у нас было преимущество в науке, а у них — в практике. Однако, был и другой интерес. Обе стороны не жалели представительских расходов из кармана государства, чтобы сделать приятным пребывание гостей в стране.

И вот мы уже в фирменном поезде «Сибелиус» движемся в направлении российско-финской границы. Нашу делегацию возглавляет сам начальник Управления по защите окружающей среды Александр Сергеевич Баев.

В нашей делегации десять человек. Одиннадцатый член делегации, Игорь Юрьевич Артемьев, в последний момент отказался от поездки. Сейчас он возглавляет ФАС (Федеральную антимонопольную службу), а когда-то он был председателем депутатской комиссии по экологии в Ленсовете. Поэтому я его и знаю, но, увы, не уважаю.

В чемоданах у мужчин и у некоторых женщин, сотрудниц Баева, максимальное количество водки, которое можно перевезти через границу по таможенным правилам. Едем до станции Лахти, где наши финские друзья назначили нам встречу.

Вечером 16 июня 1996 года мы прибыли в Лахти. Нас тепло встретили Вяйнё Турпейнен из Лесного института Эво и Антти Карлин из Центра повышения квалификации. На микроавтобусе они привезли нас в Лесной институт, представлявший собой группу невысоких зданий, расположенных в лесу. Основу составляли учебный корпус, столовая и общежитие.

Нас разместили в уютном, отделанном деревом общежитии, предоставив возможность выбора комнат: можешь поселиться в одиночку или выбрать себе компанию. Студенты разъехались на летние каникулы, и общежитие пустовало.

В составе делегации был один «чужой» человек из Калининграда, начальник лесного отдела комитета по экологии. Это был скромный, застенчивый парень. Он неловко чувствовал себя среди петербуржцев. Заметив это, я отнёсся к нему с сочувствием. Еще в дороге старался разговаривать с ним, тогда как другие просто не замечали его. Мы устроились с ним в одной комнате. Я и потом опекал его.

После этого нас пригласили в студенческую столовую на лёгкий ужин, как было написано в программе нашего пребывания в гостях. В Петербурге я не ограничивал себя в питании и мог, в отличие от многих моих соотечественников, позволить себе есть то, что мне хотелось. Однако при виде выставленных на длинном прилавке разнообразных салатов, творога сметаны, молока, кефира, варёных яиц, сыра, кофе, чая, булочек, — и всё это аппетитное, отличного качества! — душа моя возликовала. Ты можешь подойти с тарелкой и положить на неё то, что тебе хочется, и столько, сколько тебе надо. Это совсем не то, что наши унылые «порции». Так ужинают, по словам наших хозяев, финские студенты. Чтобы понять моё восхищение, надо вспомнить, из какой России я приехал.

На другой день, 17 июня, после завтрака к нам присоединился ещё один симпатичный молодой человек — Юкка-Пекка Фландер, старший инспектор Министерства окружающей среды, и нас повезли в ОПТ, то есть в лесной заповедник. Лес, как лес, такой же, как к северу от Петербурга на Карельском перешейке.

Мы с женой каждый год проводили отпуск в чудесном месте — в Лосеве, в ста километрах от города, на берегу реки Вуокса. Кстати, Лосево — это бывший финский город Кивиниеми. Целыми днями бродя по лесу и с наслаждением вдыхая воздух, напоённый запахом сосны, мы старались не обращать внимания на безобразные горы мусора, сброшенного тайком с самосвалов (так называемые «несанкционированные свалки»), разбросанные всюду полиэтиленовые бутылки и другие следы «цивилизации». К этому добавлялись ещё и торчащие пни в полроста человека от недавно срубленных молодых сосен — следы от пребывания здесь в прошедшие выходные дни весёлых туристов.

Однако вернёмся в Финляндию. Лес совершенно чистый, на земле не увидишь ни смятой пачки сигарет, ни конфетной обёртки. И это именно лес, протяжённостью в десятки километров, а не огороженный забором парк. Присутствие человека ощущается только по наличию тропинок и лесных дорог. Через болота проложены мостки из досок. В живописных местах, около ручьёв или озер расчищены площадки на которых можно развести костёр. Под навесом сложены дрова. В землю вкопан стол и скамейки. На некотором расстоянии — деревянный туалет. Конечно, нет нашей романтики, когда туалет под кустом, но зато лес в сохранности.

Хозяева подготовили для нас на такой площадке обед на свежем воздухе, привезённый в термосах. После обеда нас познакомили с одной из расположенных в лесу станций для автоматического мониторинга загрязнения токсическими веществами воздуха и выпадающих осадков. Дорогостоящие сложные приборы стоят прямо в лесу, за лёгким ограждением. Там же находятся аккумуляторы, от которых питаются приборы. И никакой охраны от воров или вандалов.

Вечером хозяева пригласили желающих в сауну. Я не принимал участия в этом мероприятии. После сауны мы устроили в общежитии «вечер встречи». В ход пошла привезённая нами водка. В Финляндии водка страшно дорогая, а финны любят выпить, как и мы, русские. Позднее на семинарах в Петербурге я убедился, что это относится в равной мере к шведам и норвежцам. Закуску обеспечивала финская сторона.

Было очень весело, языки развязались. Мы разговаривали на смеси английского с русским и прекрасно понимали друг друга. Да, как это я забыл сказать, к нам была прикомандирована очень хорошая переводчица Тарья Толонен, которая жила вместе с нами. Однако переводить на вечеринке, когда все говорят одновременно, просто невозможно.

Ко мне подсел Юкка-Пекка Фландер и объяснял мне, что по происхождению он голландец, а голландцы уважают Петра Первого и любят русских. Его предки жили в России, поэтому он и оказался в Финляндии.

Финнов очень беспокоили выборы президента России. 16 июня прошёл первый тур голосования, в результате которого Ельцин набрал 35,28 процентов голосов, а его конкурент Зюганов — 32,03 процента. Заключительный тур должен был состояться 3 июля. Финские ребята очень боялись, что выберут Зюганова. Я заверил их, что победит Ельцин. Они успокоились.

Свой интерес к России они объяснили очень просто. Россия — огромный рынок для финских товаров и поставщик сырья. Когда они торгуют с Россией, у них нет безработицы. А в Европе — конкуренция, финские товары там никому не нужны.

На следующий день, 18 июня, нас повезли осматривать национальный парк Лиесъярви и сеть ОПТ на возвышенности Таммела. С погодой не повезло: периодически нас накрывали ливневые дожди. Мы стояли под дождём у щита со схемой парка, укрываясь зонтиками и ёжась от холода, а невозмутимый лектор с непокрытой головой не торопясь рассказывал нам что-то об истории парка.

Обедали мы в этот день в ресторане. После обеда нас привезли в город Турку.

В Турку нас разместили в прекрасной гостинице. Я решил поселиться номере на двоих с коллегой из Калининграда, потому что он не знал никакого языка, кроме русского, и был совершенно беспомощен. Я, хоть и не силён был в разговорном английском, всё же мог, напрягшись, сформулировать любую мысль: как никак, а я читал в оригинале Диккенса и Оскара Уальда.

Получив у администратора брелок с какими-то штучками, мы с чемоданами в руках направились к лифту. Наш номер был на третьем этаже. Войдя в лифт, я нажал кнопку с цифрой 3. Лифт не двигался. Я нажал еще раз. Лифт стоял на месте. Я постучал по панели с кнопками кулаком и нажал на кнопку с задержкой. Никакого эффекта. «Пойдём пешком», — предложил мой компаньон. Я согласился. Лестница была рядом с лифтом. Мы поднялись до второго этажа и упёрлись в запертую решётку. Пришлось снова спуститься на первый этаж. К администратору идти не хотелось: неловко было показывать свою серость. Вошли снова в лифт и стали изучать панель с кнопками. Я заметил в ней узкую щель. На кольце брелка болталась пластинка, сечение которой соответствовало размерам щели. Я сунул пластинку в щель и нажал кнопку. Ура! Лифт поехал. После этого ничего не стоило открыть дверь в номер с помощью той же пластинки.

Номер был большой, с коврами и телевизором. Посреди комнаты стояли две широченные кровати.

Утром 19 июня, после завтрака в ресторане со «шведским столом», нашу группу повезли знакомиться с птичьим заповедником. Я «сачканул», сославшись на нездоровье, и остался в гостинице. Пока все ездили «к птицам» я не торопясь, с удовольствием помылся в обширной ванной комнате и направился погулять по Турку. Зашёл даже на рынок, посмотреть, чем и как торгуют финны. Мне показалось интересным, что яйца продают на вес.

К обеду наши вернулись в гостиницу. После обеда мы отправились в Драгсфьярд — «столицу» фиордов и шхер. Там мы посетили Дом природы национального парка Сааристомери (Шхерное море), а затем на катере нас доставили и в сам парк. Эту фантастическую красоту композиции из валунов воды и зелени словами не описать. Нас сопровождали Микко Йокинен, начальник отдела охраны окружающей среды города Турку, и Лейф Линдгрен из Лесной службы.

После этого мы высадились на остров Вянё, расположенный в десяти километрах от берега. Ширина острова — около полутора километров, длина — километра три. Остров принадлежал женщине, бывшей школьной учительнице, жившей на севере Финляндии. Ей показалось скучным всю жизнь учить детей, вот она и купила остров, чтобы сделать из него нечто вроде базы отдыха для пресыщенных пятизвёздочными отелями богатых иностранных туристов. Кроме того, этот остров был и усадьбой хозяйки. Она разводила овец особой породы и из их шерсти вязала рукавички, шарфы и другие изделия на продажу.

На острове был причал для катеров, неподалёку от него — деревянное здание ресторанчика, а ещё дальше — дом самой хозяйки и дом для прислуги. По периметру острова на берегу бухточек за валунами и кустарником скрывались небольшие деревянные коттеджи для гостей. Здесь не было никаких достопримечательностей, кроме деревянного молельного дома с крестом на крыше и воссозданного жилища викингов с предметами их быта. Этот островок был, якобы, базой, с которой викинги совершали набеги на материк. Думаю, что гостей привлекала на остров, прежде всего, экзотика скромной жизни без шумных толп туристов и надоевших стандартных услуг туристического бизнеса.

Нас поселили в двух коттеджах: мужчин и женщин отдельно. Быстро познакомившись с островом, мы устроили прощальный ужин. Завтра, 20 июня, мы должны были из Хельсинки поездом выехать в Петербург.

Утром, позавтракав в ресторанчике, мы поднялись на борт катера «Минандра» и покинули остров Вянё. Катер вёл муж хозяйки острова. Предполагалось, что мы посетим до отъезда ещё один национальный парк.

Погода резко ухудшилась: дождь лил непрерывно, начало штормить. Наш катерок то взлетал вверх, то проваливался вниз. Когда он опускался вниз, в животе что-то поднималось вверх и становилось нехорошо. Я посмотрел на своих спутников и убедился, что они испытывают то же самое. Приятная морская прогулка превращалась в пытку. Наши хозяева, посовещавшись между собой, позвонили куда-то по мобильнику и сообщили нам, что из-за плохой погоды посещение парка отменяется, и мы идём в Хельсинки. Кстати, финны вовсю пользовались мобильниками, тогда как мы только знали об их существовании. У нас в администрации мобильник был только у Когана.

Чтобы как-то отвлечься от неприятного ощущения подташнивания, я стал наблюдать из-за спины капитана, как он управляет судёнышком. Впереди ничего не было видно из-за дождя, качки и брызг. А ведь мы шли по шхерному морю. Шхеры — это мелкие скальные острова, которыми буквально усеяна прибрежная зона моря. Между ними остаются только узкие проходы. Капитан вёл катер по локатору. Я напряжённо всматривался в его экран. Мне было страшно. Вот наш катер, обозначенный на локаторе прямоугольничком, движется прямо на скалу. Капитан поворачивает штурвал влево и катер вписывается в узкий проход между скалами. И вот они видны уже сквозь забрызганные водой стекла салона: две огромные каменные глыбы, проплывающие справа и слева от катера. А на экране локатора уже новое препятствие. Время текло томительно долго. У всех была только одна мысль: скорее бы закончилась эта «пытка».

Мы пришвартовались у причала маленького городка вблизи Хельсинки. Там нас уже ждал автобус. Дождь прекратился, показалось солнышко, настроение улучшилось. Пообедав в ресторане, мы поехали в столицу Финляндии. Нас привезли прямо на вокзал. Поздно вечером поезд прибыл на Финляндский вокзал Петербурга.

В июле я ушёл в отпуск. Мы жили в Лосеве. И я почувствовал, что мне здесь нравится больше, чем в ухоженных национальных парках Финляндии, которыми я только что восхищался. Я не хочу ходить по тропинкам, я хочу идти напрямик через лес, ощущать под ногами мягкую упругость мха, слышать хруст сухих веток, продираться сквозь чащу кустов. Только бы избавиться от этих куч мусора, от разбросанных бутылок и прочей дряни. А это зависит от людей.

Может быть, я безнадёжный романтик, но я люблю то, что шутя называю «мерзостью запустения». Я с удовольствуем наблюдаю торжество природы над тем, что создано человеком. Как и сам человек, всё, что им создано, — тленно, а природа — вечна. Прекрасна картина развалин, сквозь которую пробивается свежая зелень! Прекрасна, как финал симфонии «Песня о Земле» великого Малера.

Земля любимая!

Ты вечно обновляешься в цветении весеннем,

и вечно голубеют дали.

Вечно… вечно… вечно…

(Перевод В. И. Соколова)

30 ноября 1996 года я был уволен с должности главного эколога «в связи с достижением предельного возраста для государственного служащего», установленного законом «Об основах государственной службы РФ».

Немного истории с географией

На западной окраине…

В начале XIX века на западной окраине Российской империи в местечке Юратишки Ошмянского уезда Виленской губернии жил с семьёй крестьянин Андрей Андреевич Станчиц — крепостной помещиков Радкевичей. Это был мой прадед по материнской линии.

Юратишки были типичным для западных губерний России местечком, где жили люди самых разных национальностей и вероисповеданий. Это были русские, евреи, поляки, литовцы, белорусы. Межнациональной вражды не было. Жили мирно, хотя и посмеивались добродушно над национальными особенностями друг друга. Русские рассказывали анекдоты о поляках или евреях, а те, соответственно, — о русских. Большинство жителей занимались земледелием. Были, разумеется, также лавочники, сапожники, портные и другие работники «сферы обслуживания».

Такое «смешение народов» объясняется тем, что земли, где находились Юратишки, были постоянным объектом притязаний различных государств. Юратишки в XVI веке входили в Великое княжество Литовское, потом были под властью Речи Посполитой. (1654 — 1667). Во время Северной войны в 1708 году они были захвачены шведами, а в 1795 году отошли к России.

Мои предки были православными и считали себя русскими. Интересно заметить, что по свидетельству моих родственников простые люди из народа, говорящие на своеобразном местном диалекте, который теперь называют белорусским языком, в ту пору не относили себя к особой национальности. Они считали себя русскими, говорящими «по-деревенски», в то время как образованные люди, по их мнению, говорили «по-городскому».

В нижнем ряду второй справа в белой рубашке - Володя Соколов

Если уж рассуждать о национальностях, то у любознательного человека неизбежно возникнет вопрос: а что это за фамилия такая «Станчиц»? Совершенно очевидно, что это не русская фамилия. Поляки говорят, что не польская, литовцы — что не литовская. А откуда же она взялась? Дядя Гриша, брат мамы, даже ездил после войны в 1946 году на свою родину в Юратишки, рылся в церковных книгах, где записаны все родившиеся и умершие. Удивительно, но книги сохранились, несмотря на все войны! Дядя Гриша нашёл в книгах записи обо всех Станчицах, расспрашивал старожилов о происхождении фамилии, но ничего не узнал, и загадка осталась не разгаданной.

Я думаю, что фамилия эта немецкого происхождения. Её окончание характерно для прибалтийских немецких фамилий — Тирпиц, Штиглиц и т. д. Из этого вовсе не следует, что мои предки были немцами (хотя, чем чёрт не шутит!). Маршал Советского союза Блюхер, расстрелянный, как «враг народа», был русским, а фамилию его предки получили от помещика-немца. Мои родственники на основании жизненного опыта пришли к выводу, что фамилия Станчиц уникальна. Если встретится человек с такой фамилией, то это наверняка наш родственник. Об этом мне говорил и дядя Гриша и мой двоюродный брат Борис Станчиц. Однажды я сам убедился в том, что все Станчицы — наши родственники. Моя жена, работавшая на «Красной заре», узнала, что одну из сотрудниц отдела кадров зовут Людмилой Николаевной Станчиц. Женщины познакомились. Выяснилось, что Людмила — бывшая жена Юрия Станчица, сына моего двоюродного брата Фёдора Станчица. Фёдор — сын дяди Афанасия.

Однако вернёмся в Юратишки. Мой прадед Андрей Андреевич после отмены крепостного права получил на выкуп девять соток земли и стал свободным крестьянином. У него было двое сыновей: Андрей (старший) и Осип. Осипу выпал жребий идти на службу в солдаты. Семья уговорила Андрея пойти служить вместо Осипа. Такая замена допускалась. Добродушный и покладистый Андрей согласился. Предполагалось, что ему, как человеку грамотному, служить будет легче. Отслужив восемь лет писарем и получив чин унтер-офицера, он в 1882 году, в возрасте 37 лет, вернулся домой. По закону ему принадлежала половина земельного участка семьи, но он не захотел претендовать на свою долю и устроился на работу почтальоном. Андрей познакомился с Елизаветой Ивановной Пашкевич, девятнадцатилетней дочерью местного кустаря-сапожника, и они стали мужем и женой.

Неграмотная, но энергичная и деловая, бабушка Елизавета отвоевала положенную мужу долю наследственного земельного надела, а самого его заставила работать на земле, что было выгоднее, чем служить почтальоном. Кроме того, работая почтальоном, Андрей начал выпивать.

С 1882 по 1906 годы мой дедушка Андрей и бабушка Елизавета родили одиннадцать детей, в том числе и мою маму. Один из детей, Сергей, умер в младенческом возрасте. Основным источником существования большой семьи было крестьянское хозяйство. Оно позволяло кое-как прокормить двух взрослых и десять детей, но не могло обеспечить расходов на одежду и другие нужды. Поэтому в семье был строжайший режим экономии на обувь и одежду. Обо всём этом рассказано в воспоминаниях дяди Афанасия (см. Приложение к книге 2 «Родословной»).

Родителям повезло с детьми. Все они хорошо учились в школе, были дружны, старшие ухаживали за младшими и помогали матери по хозяйству. Но что ожидало их в будущем? В большинстве подобных семей — батрачество или какое-либо ремесло. Например, можно было выучиться на сапожника или плотника. Незавидная перспектива. Первым окончил сельскую школу старший из сыновей — Евгений. Учителя посоветовали способному мальчику продолжить образование. Они рассказали ему, что в городе Паневежисе есть учительская семинария, где успевающим ученикам платят стипендию — 100 рублей в месяц, и при семинарии есть общежитие. Учительскими семинариями назывались тогда средние учебные заведения, готовившие учителей для начальных школ. Обучение было бесплатным. Минимальный возраст при поступлении — 16 лет. После революции эти учебные заведения стали называться педагогическими техникумами.

Женя поступил в семинарию. Ему там понравилось и, как это часто бывает, по его стопам последовали, по мере подрастания, другие дети: Феодосий и Афанасий. Владимир, второй по старшинству брат, учиться не захотел и остался помогать родителям. Дядя Володя был единственный из десяти Станчицев, который не стал учителем.

1 января 1909 года от сердечного приступа внезапно умер мой дедушка Андрей. Ему было 63 года. О том, как это случилось, мне рассказал дядя Феня. По всем признакам это был инфаркт. Тогда и не знали такого слова. Бабушка Елизавета осталась одна с детьми. К этому времени старшие дети — Евгений, Владимир, Феодосий и Афанасий, уже работали и могли материально помогать матери.

Но вот наступил 1914 год. Грянула Первая мировая война. Германские войска захватили часть Польши и Прибалтики. Возникла реальная угроза перемещения театра военных действий на территорию Виленской губернии, что позднее и произошло. Семья Станчицев вынуждена была в 1915 году эвакуироваться вглубь России.

К этому времени Евгений, старший из сыновей, женился на Августе Борисовне Александровской. Она работала учительницей в Марьинской волости Новоторжского уезда Тверской губернии. Уездный город назывался Торжком, а уезд — Новоторжским, потому что древнее название Торжка — Новый Торг. По этой же причине жителей Торжка называли новоторами. Ещё в 1910году Евгений переехал на постоянное жительство в Марьино и учительствовал там вместе со своей женой. Бабушка Елизавета приехала к Евгению вместе с оставшимися на её попечении детьми.

В это время Владимир и Афанасий служили по призыву в армии. После демобилизации они также поселились в Тверской губернии. Таким образом, все Станчицы стали тверичанами. Никто из них не возвратился на свою родину. После Октябрьского переворота и Гражданской войны Виленская губерния с Юратишками отошла к Польше.

Жизнь продолжалась. Подрастали дети, которые не успели окончить учительскую семинарию в Паневежисе. Оказалось, что и в Твери есть подобные учебные заведения. Мама, Ольга Станчиц, ещё в 1912 году поступила в Тверскую женскую учительскую школу, созданную П. П. Максимовичем. Обучение в школе было бесплатное. Малообеспеченным иногородним ученикам предоставлялось общежитие с полным пансионом. Школа Максимовича была одним из лучших учебных заведений такого рода в России.

Павел Павлович Максимович много сделал для народного образования. Он был из плеяды тех выдающихся общественных деятелей, благо-даря которым в России начался подъём экономики, науки и культуры, прерванный Первой мировой войной и последующими событиями. Я думаю, читателю будет интересно познакомиться с этим незаурядным человеком.

О маме я рассказывал в первой и второй книгах. Осталось описать период её жизни до моего рождения, а также после того, как я закончил институт.

Как уже было сказано, маму приняли в школу Максимовича. Не знаю точно, кто из родных посоветовал ей поступить именно сюда (скорее всего, это был старший брат Евгений), но лучшего выбора не могло быть. Прекрасная жизнь на всём готовом. Умные, тактичные, доброжелательные педагоги. В школе было созданы все условия для учебы и развития индивидуальных способностей девушек. Прекрасно оборудованные кабинеты и лаборатории, богатая библиотека художественной литературы, занятия музыкой, рисованием, драмкружок. К этому надо добавить, что Тверь была крупным центром культуры, и воспитанниц водили в театры и музеи. Однажды они даже встречали царя. Николай II был в Твери проездом. Девушек привели на вокзал и выстроили на перроне. Подошел поезд. Из вагона вышел царь и стал прогуливаться по перрону. Девушки, как было условлено, кричали ура и махали платками. Царь не понравился девушкам. Он разочаровал их. Они представляли его статным, величественным мужчиной, а перед ними был маленький человечек в военной форме.

На фоне всех этих новых ярких впечатлений можно представить, какой убогой казалась теперь маме жизнь в Юратишках, когда малые детишки, сидящие зимой на русской печи, по очереди бегали «на двор» в одной на всех паре валенок. А когда бывало невтерпёж, то и вовсе босиком по снегу.

Педагоги старались внушить свои воспитанницам, что труд учителя — не просто работа, а служение обществу. Это не было демагогией. Общественное благо было духом времени. Достаточно вспомнить такие имена, как Павел Третьяков, супруги Тенишевы, Савва Морозов, Сергей Щукин и многие другие.

Обращаясь к выпускницам школы Максимовича, законоучитель протоиерей Г. П. Первухин говорил: «…и вы, как учительницы, свет для мира. Вы — соль земли. Как известно, соль предохраняет вещества от порчи, от гниения. И вы своими внушениями должны предохранить детей от порчи нравственной. Будьте внимательны к детям. Старайтесь воспитать в них правдивость, любовь к порядку, к труду, уважение к той среде, к которой они принадлежат, т.е. уважение ко всему доброму, что есть в народе. Старайтесь воспитать всё это в детях, более всего собственным примером».

После окончания школы Максимовича, маме предоставили место учительницы в Быльцынской школе Раменской волости Новоторжского уезда, примерно в двадцати километрах от Торжка. Было это в 1915 году.

Началась нелёгкая самостоятельная жизнь. Она совпала с революцией и всеми её последствиями. Насколько я помню, квартиры при школе не было, и мама снимала комнату у местной крестьянки. Девушка девятнадцати лет, одна среди чужих людей. Особенно тоскливо было долгими зимними вечерами. Ни электричества, ни радио. Освещение — керосиновая лампа.

К счастью, в то время отношение деревенских жителей к учителям было совсем не такое, как теперь. Учителей уважали, относились к ним почтительно. Родители понимали, что только образование даст их детям возможность «выбиться в люди». Поэтому они, чем могли, помогали учителям. Тем более, что в данном конкретном случае речь шла о молодой одинокой девушке.

Интересно, что ученики того времени, когда они стали взрослыми и сами обзавелись детьми, по-прежнему с большим уважением относились к своим бывшим учителям. Я видел это на примере мамы и тёти Насти.

Прошло девять лет. На свою родину, в деревню Костешино, расположенную в нескольких километрах от Быльцына, приехал в отпуск из Ленинграда Иван Никанорович Соколов. Он познакомился с быльцынской учительницей, и она вскоре стала его женой. Иван Никанорович увёз её на постоянное жительство в Ленинград, и 8 января 1925 года на свет появился Владимир Иванович Соколов.

Дальнейшая история семьи Соколовых до 1951 года изложена в первой и второй книгах «Родословной». О том, что происходило после 1951года, я расскажу позднее.

Мне хочется, чтобы мои родственники, как ныне живущие, так и потомки, не были «Иванами, не помнящими родства», а могли причислить себя к той достойной части человечества, о которой Александр Сергеевиче Пушкин сказал:

Два чувства дивно близки нам —

В них обретает сердце пищу:

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам.

На них основано от века,

По воле бога самого,

Самостоянье человека, —

Залог величия его.

К сожалению, большинство наших современников, живущих в России, знают лишь своих родителей, а также, и то не всегда, бабушек и дедушек. Далее связь времён обрывается. Я думаю, что это плохо. Это недостойно человека. Это даже унизительно. Я не хочу, чтобы мои потомки стали манкуртами. Для этого я и работаю над Родословной.

Если кто-то из моих потомков хотя бы раз в год перелистает страницы Родословной и с теплотой вспомнит о тех, кто жил до него, в том числе и обо мне, то я не зря трудился.

Мамины сёстры

Тётя Надя

С тётей Надей у меня связаны самые светлые детские воспоминания. Тётя Надя с семьёй жила в Торжке. Её муж, Никодим Арсеньевич Деринг, работал на железной дороге проводником в почтовом вагоне. У них было четверо сыновей: Анатолий (старший), Георгий, Сергей и Владимир. Владимир был мой ровесник.

Я уже рассказывал в первой книге о нашем хуторе «Косой брод». Мы с мамой каждый год ездили туда на всё лето после окончания школьных занятий. Путь на хутор лежал через Торжок. Поезд, который должен был доставить нас в Торжок, отправлялся с Московского вокзала во второй половине дня. На вокзал ехали на трамвае. Нас провожал папа. Он помогал нам устроиться в вагоне: закидывал на багажную полку чемоданы, раскладывал спальную полку. Я с нетерпением ожидал отправления поезда. Особенно тягостны были последние минуты, когда все прощальные слова и напутствия уже сказаны, а поезд еще стоит. Наконец проводник объявляет: «Граждане провожающие, просьба покинуть вагон. Поезд отправляется через пять минут. Товарищи отъезжающие, проверьте, не остались ли ваши билеты у провожающих». Раздаётся лязг буферов. Это паровоз выбирает зазоры между вагонами, чтобы легче было стронуть состав. И вот уже платформа с папой поплыла назад. Именно такое ощущение было в первый момент: не поезд тронулся, а платформа поехала. Мне это очень нравилось. Поезд набрал скорость, город остался позади, за окном замелькали телеграфные столбы, будки стрелочников, проплывали леса и поля. Волнующее ощущение предстоящих перемен и новых радостей жизни.

Мама застилала постель, после чего мы принимались за еду. Как только поезд трогался, пассажиры всегда разворачивали пакеты с варёной курицей, колбасой, бутербродами и начинали есть. Не потому, что были голодные, а просто так было принято. При этом ели с удовольствием. Я тоже ел с удовольствием, хотя в то время не отличался хорошим аппетитом.

А как приятно было засыпать под стук колёс и покачивание вагона после волнений, связанных со сборами в дорогу. Когда ночью поезд останавливался на какой-нибудь станции, я просыпался. Снаружи доносились голоса железнодорожников, слышно было постукивание молотка осмотрщика по колёсам вагона, пересвистывались маневровые паровозы. Любовь к путешествию по железной дороге сохранилась у меня на всю жизнь.

Просыпался я обычно рано. Быстро умывшись и позавтракав, я шёл в коридор. Устроившись у открытого окна поезда, я с интересом наблюдал за непрерывно меняющимися картинами жизни людей. Вот у закрытого шлагбаума переезда стоит женщина, держа за руку девочку. Девочка машет нам свободной рукой. Я помахал ей в ответ. Прогрохотав по железному мосту через речку, поезд выезжает на пойму, покрытую молодой зелёной травой. На лугу под лучами весёлого майского солнышка пасётся стадо рыже-белых коров вперемежку с овцами. Пастух с длинным кнутом на плече смотрит на проходящий поезд. Люди любят смотреть на проходящие поезда. В них есть что-то завораживающее, настраивающее на мечтательный лад.

Поезд ехал по дороге Ленинград — Москва до станции Лихославль. На этой станции паровоз отцепляли от головы состава, прицепляли к хвосту, и мы начинали двигаться в обратном направлении. В первый раз это меня очень удивило. Мне объяснили, что на самом деле мы не едем обратно в Ленинград, а нас просто перемещают на боковую ветку Лихославль — Торжок — Кувшиново. Я каждый раз с интересом ожидал наступления этого события. Железнодорожный путь в начале ветки изгибался дугой, и, если высунуться из окна, можно было увидеть весь наш зелёный состав с паровозом во главе. Были отчётливо видны даже красные шатуны, усердно вращающие его колёса. Это было великолепное зрелище! Ради него можно было даже пренебречь риском засорить глаза сажей из паровозной трубы.

Надо сказать, что паровозы были моей любовью. Я изучал их устройство по книжкам, знал все типы паровозов. Эта любовь сохранилась у меня до сих пор. В отличие, скажем, от электровозов, паровозы воспринимаются, как нечто живое, естественное. По ощущению это всё равно что завораживающее пламя костра, по сравнению с безжизненным светом люминесцентной лампы. Я любил по вечерам, после приготовления уроков, ходить на Финляндский вокзал, смотреть на паровозы прибывающих и от-ходящих поездов. Особенно хороши были такие прогулки тихими зимними вечерами. Медленно падают снежинки, чётко выделяясь на фоне светящихся фонарей. Я неторопливо иду по улице Комсомола, пересекаю площадь с памятником Ленину, голова которого покрыта снегом, (памятник стоял тогда у самого вокзала) и поднимаюсь на перрон… Однако, пора вернуться к рассказу о путешествии.

Мы подъезжаем к Торжку. Нас встречают предупреждённые заранее телеграммой тётя Надя и Никодим Арсеньевич с тележкой для багажа.

Деринги жили недалеко от станции, на Пролетарской улице. Дом скрыт за забором. Открываем калитку в воротах и входим в просторный двор, поросший травой. Деревянный одноэтажный дом расположен в глубине двора против ворот. Он старый, но ещё крепкий и просторный. Но самое интересное — позади дома. Там находится старый запущенный сад с прудом, заросшим ряской. В нём живут лягушки и другая живность. В этом саду мы с Вовкой обычно и проводили время за разными играми и разговорами. Разговоры были одним из наших любимых занятий. Иногда к нам присоединялся Сергей. Он был всего года на два старше нас. Мы с Вовкой были тогда учениками младших классов. Жоржику (так в семье звали Георгия) и Толе общаться с нами, малышами, было не интересно.

Обычно мы жили у тёти Нади несколько дней, пока за нами не приезжал дедушка Никанор, папин отец. Он отвозил нас с мамой на хутор на телеге, запряженной лошадью. В телеге было много сена, чтобы нам было мягче ехать. «Но, милая!» — говорил дедушка Никанор лошади. При этом он особым образом чмокал губами и дергал вожжи. Лошадь трогалась с места.

Я тоже пытался чмокать губами, как дедушка, и иногда у меня это получалось. До сих пор сохранилась в памяти картина: я сижу в телеге на свежем ароматном сене, передо мной мерно двигаются задние ноги лошади. Периодически лошадь приподнимает хвост и какает на ходу. Меня удивляла эта способность лошади. Когда надоедало сидеть, я соскакивал с телеги и шел рядом.

Иногда, когда папа с мамой ездили отдыхать в Сочи или Кисловодск, меня оставляли у тёти Нади на всё время папиного отпуска. Я с удовольствием жил у тёти Нади. У ребят была гитара, две балалайки и мандолина. Все они играли на этих инструментах ансамблем и в одиночку. Научили играть и меня. Это было началом моего приобщения к музыке. Исполняли народную музыку: «Ах вы сени мои сени», «Коробочку» на слова Некрасова, а также разные польки и вальсы. Ходили купаться на Тверцу. Это место изображено на снимке под названием «Вид с моста». Сюда спускается с крутого берега Водопойная улица. Здесь я впервые поплыл, то есть оттолкнувшись ногами и отчаянно гребя руками «по-собачьи», перемещался, не касаясь дна, несколько метров по течению.

«Пойдём к Станчицам на Водопойную», — предлагал кто-нибудь. На Водопойной улице в доме №4 жили дядя Афанасий с женой Клавдией Михайловной и их сыном Витей. Старшие дети — Фёдор и Борис, жили где-то отдельно от родителей. У Вити был костный туберкулёз. Была поражена бедренная кость. Болезнь прогрессировала. Он не мог вставать с постели. Мы с Вовкой приносили с собой конфеты и разные настольные игры. Не-редко к нам присоединялся Сергей. Мы развлекали Витю, как могли. У дяди Афанасия был граммофон с огромной красивой трубой и много пластинок. Мы с большим удовольствием слушали музыку. Граммофоны бы-ли далеко не в каждой семье. На фотографии 1928 года можно видеть Витю, Сергея и меня. На ноге у Вити повязка. Ему было в то время пять лет, и он ещё мог ходить. Витя умер в возрасте десяти лет в 1933 году.

Иногда мы с ребятами по вечерам ходили в городской сад. Там было очень красиво. Дорожки сада освещались фонарями, затерянными в листве деревьев. Клумбы с цветами, расположенные на лужайках, радовали глаз разнообразием красок. На деревянной эстраде играл духовой оркестр. Нарядные молодые люди гуляли парами с девушками и танцевали на площадке у оркестра. Никаких усилителей и громкоговорителей в ту пору и в помине не было. Я вдыхал аромат цветов, смешанный с запахом духов, слушал музыку, которая так прекрасно звучит на открытом воздухе, и мечтал о том, что и я, когда вырасту, тоже буду гулять с девушкой по полутёмным аллеям сада и танцевать, положив руку на её талию. От этой воображаемой картины сладко замирало сердце. До сих пор я почему-то люблю женщин больше, чем мужчин.

Одно лето Вова Деринг жил у нас на хуторе. Деринги жили дружно. Я не помню, чтобы они когда-нибудь ссорились. Это была типичная трудовая провинциальная семья, где каждый знал свои обязанности. Отец, Никодим Арсеньевич, из-за своей профессии часто отсутствовал, и центром семейной жизни была тётя Надя. Всегда чем-то занятая по дому, немногословная, рассудительная, она поддержи-вала в семье какую-то особую атмосферу покоя и взаимной доброжелательности.

Последний раз я был в Торжке у тёти Нади в 1936 году. Мне было тогда двенадцать лет.

В 1938 году кончилось благополучие семьи Дерингов. Арестовали по пресловутой 58-й статье Никодима Арсеньевича, и он бесследно исчез в застенках НКВД. Через некоторое время «забрали» и тётю Надю. Она просидела в тюрьме около полугода, подвергаясь изнурительным ночным допросам. Её отпустили в 1939 году «за отсутствием состава преступления».

В 1941 году началась война. Детей «врага народа» одного за другим призывают в армию для защиты Родины: Анатолия, Георгия, Сергея и, наконец, Вову. Вернулся с войны один Жоржик. Остальные погибли.

После войны, Жоржик переехал из Торжка в Сонково — городок в той же Тверской области. Вместе с ним в Сонково переехала и тётя Надя. Она прожила там до последних дней своей жизни.

Я люблю Торжок. Это город моего детства, моих родственных связей и один из красивейших древних городов России. Он упоминается в летописях 1139 года. Это город многочисленных церквей и одно- и двух-этажных домов, живописно расположившихся на берегу реки.

Тётя Наташа

О некоторых событиях из жизни тёти Наташи я уже рассказывал во второй книге. Чтобы сохранить целостность повествования и не заставлять читателя напрягать память, я повторю рассказ о них, добавив ряд подробностей.

Итак, тётя Наташа учительствовала в селе Молодой Туд Тверской губернии. Там она вышла замуж за сельского учителя Сергея Громова, скромного, добросовестного человека. За хорошую работу он был даже награждён орденом «Знак почёта».

Первой родилась в новой семье Галина, вслед за ней появились Валерий и Юрий.

Как у большинства сельских учителей того времени, при доме было хозяйство: огород, корова, поросёнок, куры и т. д. Без этого нельзя было прокормить семью. В работах по хозяйству принимали участие все, включая детей. Каждый знал свои обязанности.

Когда мне было лет восемь, мы с мамой ездили в гости к тёте Наташе в Молодой Туд. Меня, городского ребёнка, привыкшего к тому, что единственной моей обязанностью было приготовление уроков, поразила трудовая деятельность ребят. С изумлением я наблюдал, как Юра, который был моложе меня, вытащил на середину двора большущее деревянное корыто, принёс с огорода охапку свекольной ботвы и стал измельчать её в корыте с помощью сечки. Потом подошёл Валерий с ведром подогретой сыворотки и вылил её в корыто. После добавления муки вся эта смесь была тщательно перемешана. С любопытством я ожидал, что же будет дальше. А дальше Юра подошёл к хлеву и открыл дверцу. Из неё выскочила свинья и радостно кинулась к корыту. Хрюкая от удовольствия, сопя и чавкая, она уплетала приготовленную еду.

Поскольку родители много времени проводили на работе, главной в доме во время их отсутствия была Галя, как старшая среди детей. Уже тогда она отличалась спокойной рассудительностью, которая исключала сомнения в правильности её требований.

Однако, эта сельская идиллия продолжалась недолго. В 1936 году органами НКВД был арестован Сергей, муж тёти Наташи. Дальнейшая судьба скромного сельского учителя, кавалера ордена «Знак почёта», неизвестна. Человек исчез навсегда. Жене сообщили только о том, что он арестован по статье 58 УК — «контрреволюционная троцкистская деятельность». Тётя Наташа осталась одна с тремя детьми.

Позднее она перевелась на работу в Большой Борок Калининской области и поселилась в примыкавшей к Борку деревне Козьмо-Демьяна, которую народ называл просто Кузьмовкой. Она жила в бывшем поповском доме у реки Осуги. Дом стоял рядом с бывшей церковью. Советская власть сняла с церкви крест и устроила в ней масло-сырзавод.

Дом был большой: в нём было шесть комнат, кухня и пристройка без потолка и пола под общей с домом крышей, называемая двором. Во дворе содержали скотину. Кроме того, там хранились дрова, сено и вещи, необходимые в хозяйстве. Там же размещался и туалет на дощатом настиле рядом с дверью в жилую часть дома. Поэтому выражение «сходить на двор» означало сходить в туалет. Двор не отапливался, но защищал от непогоды. Внутри двора находилось ещё одно небольшое помещение — омшаник (от слова мох). Это была, можно сказать, комната из брёвен, примыкающая к тёплой стене дома. В ней был потолок и пол, а между брёвнами был про-ложен для утепления сухой мох. В омшанике зимой жили животные, которые боялись холода, например, поросята.

После войны к тёте Наташе переехала из Башкирии моя мама. Галя к этому времени вышла замуж за офицера Советской армии Петра Степановича Федорко. Он продолжал служить в армии. В конце декабря 1945 года, после демобилизации, в Кузьмовку вернулся Валерий, а вслед за ним, в первых числах января, туда приехал и я. Летом 1946 года гостеприимный дом тёти Наташи принял ещё одного гостя — моего отца, получившего возможность покинуть Воркуту. События этого периода подробно описаны в главах «Возвращение» и «Кувшиново» второй книги.

В августе 1946 года я уехал в Ленинград поступать в институт, а папа с мамой переехали на родину отца в деревню Костешино.

После нашего отъезда в жизни семьи тёти Наташи произошли большие изменения. Петра Степановича уволили из армии в запас. Он был членом ВКП (б) и партия направила его на работу в Ригу, столицу Латвийской ССР. Дело в том, что Советское правительство не доверяло национальным кадрам прибалтийских республик, где достаточно сильны были антисоветские настроения, и потому старалось внедрить в систему управления республиками как можно больше «своих» людей. Если начальник отделения милиции латыш, то его заместитель обязательно должен быть русским. Это обеспечивало «тотальный» контроль за деятельностью местных властей.

Пётр Федорко служил в армии в автомобильных частях. Поэтому ему предложили пост начальника управления транспортными средствами Совета министров Латвии. Вместе с Петром в Ригу переехала и тётя Наташа со всей семьёй. А в доме тёти Наташи в Кузьмовке поселилась её сестра Анастасия с мужем Михаилом Борисовичем. До этого они жили неподалёку в деревне Лопатино, а работали в школе в Прямухине, бывшем имении Михаила Александровича Бакунина, известного русского анархиста. С этого момента дом тёти Наташи стал домом тёти Насти.

В Риге Петру предоставили большую квартиру в центре города. Галя преподавала русский язык и литературу в школе. Тётя Наташа вела домашнее хозяйство. Валерий поступил в Рижский университет на химический факультет. Закончив аспирантуру, он стал кандидатом наук. Потом защитил докторскую диссертацию и стал академиком Академии наук Латвии. Валерий женился на латышке Изольде, получил академическую квартиру, дачу, и стали они «жить поживать, да добра наживать».

У Гали и Петра родилось двое детей: Светлана и Владимир. Володя, окончив среднюю школу, не захотел поступать в ВУЗ. Это была его принципиальная позиция. Он предпочёл свободную жизнь водителя междугородного автобуса работе «от звонка до звонка» в помещении под постоянным надзором начальства. Своё дело он знал и любил. Начальство это учитывало. Ему предоставляли самую лучшую технику и интересные маршруты. Со временем он стал обслуживать международные рейсы. Надо сказать, что я прекрасно понимал Володю, хотя выбрал для себя другой путь в жизни. Нас объединяла любовь к мотоциклам и автомобилям. А вот семья осуждала его за отказ от высшего образования. Света пошла по стандартному пути: она поступила в Ленинградский институт киноинженеров, закончила его и работала на Рижском телецентре вместе с мужем, Виталием Казаковым, тоже киноинженером.

В семье Казаковых родились один за другим двое мальчишек: Андрей и Максим. С этими мальчишками мы ещё встретимся в главе «Тётя Настя».

К этому времени моя мечта о «колёсах» превратилась в реальность: в 1956 году я приобрёл мотоцикл «К-125» ковровского завода. Это был ярко-красный красавец, от которого так приятно пахло свежей краской, новой резиной и бензином. Этот букет запахов до сих пор ассоциируется у меня с ощущением радости бытия. Поскольку я купил мотоцикл зимой, пришлось поставить его до весны на веранду (мы жили тогда в посёлке Песочный в пригороде Ленинграда). Я мог каждый день любоваться своим сокровищем и даже посидеть в седле. Неважно, что это был самый примитивный, дешёвый мотоцикл. Даже такой мотоцикл в то время мог купить далеко не каждый инженер. Зарплата у меня была 880 рублей, а мотоцикл стоил 2200 рублей. После войны и проведённой денежной реформы накоплений у населения не было. Люди жили «от зарплаты до зарплаты». Строго говоря, и для меня эта покупка была не по карману, но уж очень хотелось иметь мотоцикл.

Для любителей истории сообщаю, что наша промышленность в то время уже начала выпускать для продажи населению маленькие автомобили Москвич-400 (это был немецкий «Опель»). Они стоили 8000 рублей. Их можно было купить в магазинах без очереди. Народ восхищённо разглядывал «Москвичи»: «Хороша машина, да где взять такие деньги?» Конечно, были люди с деньгами, добытыми незаконным путём, но они воздерживались от дорогих покупок, боясь привлечь внимание ОБХСС (Отдела борьбы с хищениями социалистической собственности). Когда я покупал в Гостином Дворе свой первый автомобиль, меня вежливо пригласили в комнату, где человек в гражданском костюме, предъявив удостоверение, стал задавать вопросы: кем я работаю, сколько зарабатываю, кто еще работает в моей семье и т. д. Удовлетворённый, по-видимому, моими ответами, он извинился за причинённое беспокойство, и мы распрощались.

До этого времени рядовой советский человек вообще не имел права купить автомобиль. Советское правительство награждало персональными автомобилями знаменитых артистов, учёных или государственных деятелей. Разрешение на покупку автомобиля могло быть дано также в качестве поощрения за особые заслуги перед государством.

Постепенно жизнь улучшалась. Я расстался со своим «К-125» и приобрёл мотоцикл более высокого класса — синий «ИЖ-56» с коляской. За «ижом» последовала прекрасная чешская «Ява-350» — самое лучшее из того, что имелось в продаже. Она была ярко-красная, бесшумная, приёмистая.

Если вы никогда не мчались по шоссе за рулём мотоцикла-одиночки, то есть без коляски, вам не понять, что значит настоящее упоение скоростью. Езда в машине — это совсем не то. Машина вас везёт, а мотоцикл создаёт ощущение, что это вы летите. Ни с чем не сравнимое наслаждение! Мне жаль тех, кто его не испытал. Конечно машина комфортабельней, практичней, особенно для семейного человека. Но… когда я уже десятки лет ездил на машине, мне многократно снился один и тот же сон: я вхожу в гараж, а там стоит красная «Ява». Я просыпаюсь от радостного трепета. Этот сон я иногда вижу и сейчас.

Прицепив к «Яве» коляску, я стал совершать относительно дальние поездки: по Прибалтике, в том числе в Ригу, а также в Кузьмовку к тёте Насте. С появлением сына и дочери стало очевидно, что пора покупать машину. В 1965 году я «пересел» на только что поступивший в продажу «Москвич-408». Как завидовали мне коллеги по НИИ телевидения, ездившие на «москвичах» старых моделей!

Мои двоюродные внучатые племянники прекрасно ассимилировались в латвийской среде. Андрей Казаков стал, кажется, религиозным деятелем, а Максим занял руководящий пост в одном из правительственных учреждений Латвии.

Связи с семьёй тёти Наташи и последующими поколениями постепенно ослабевали, а затем и вовсе прекратились. Этому способствовало отделение Латвии от России, да и просто неумолимое течение времени.

Тётя Настя

Тётя Настя — младшая из маминых трёх сестёр, а в послевоенное время и самая близкая. Тётя Наташа с семьёй уехала в Ригу. Тётя Надя замкнулась в себе после того, как в тюрьме НКВД погиб её муж, и три сына были убиты на войне.

Вообще-то, многочисленная семья Станчицев отличалась очень сильными родственными чувствами. Все ездили друг к другу в гости и постоянно переписывались. Письма были длинными, с подробным описанием событий и переживаний. Они читались и обсуждались часто всей семьёй. Таких писем теперь не пишут. А зачем их писать? Есть сотовые телефоны, электронная почта. Можно в любой момент взять трубку, набрать номер — и абонент на связи. Но вот что интересно: эти технические возможности привели к тому, что люди вообще стали меньше интересоваться жизнью родственников. Если что-то случится — позвонят, а раз не звонят — значит всё в порядке.

Я не противник современной техники, с ней жить стало удобней. Однако, из-за этого удобства мы утратили важную часть духовной культуры: традицию переписки. Ведь обмен письмами породил даже стиль литературы — эпистолярный.

Письмо — это литературное произведение. Процесс сочинения письма по своей сути ничем не отличается от сочинения рассказа. Вот почему так увлекательно читать старые письма, даже если они написаны незнакомыми людьми. Читая письмо, ты погружаешься в мир переживаний и мыслей автора, воображение рисует обстановку, в которой написано письмо.

Есть у письма ещё одна важная особенность: на бумаге человеку легче быть откровенным в чувствах и мыслях, чем в устной речи. Почему это так? Не знаю. Таково свойство человеческой психики. Я наблюдал это явление ещё в детстве. Передать девочке записку со словами «Я тебя люблю» гораздо проще, чем сказать это вслух.

Тётя Настя жила с мужем Михаилом Борисовичем в деревне Кузьмовка. Дом тёти Насти, доставшийся ей от тёти Наташи, стоял у самого берега живописной речки Осуги. Он был разделён коридором на две части: летнюю и зимнюю, более утеплённую. Коридор вёл в крытый двор для скота.

Летняя часть состояла из четырёх комнат. В ней обычно жили гости, приезжавшие летом. Там даже в знойную погоду была приятная прохлада. В самой большой комнате находилась старинная качалка с сиденьем и спинкой из плетёной соломы. Когда-то эта качалка жила на хуторе Косой Брод. Как хорошо было отдыхать в ней с книгой в руках жарким летним днём!

Зимняя часть состояла из гостиной, кухни с русской печкой и спальни с отдельным входом из коридора.

До переезда в Кузьмовку тётя Настя жила вместе с бабушкой Елизаветой в деревне Лопатино и работала школьной учительницей в Прямухине — родовом имении Бакуниных. Бабушка умерла в Лопатине в 1937 году.

Тётя Настя и Михаил Борисович были типичными для России сельскими учителями. С точки зрения духовных интересов они были интеллигентами, а бытовая сторона жизни была чисто крестьянской.

При доме было хозяйство, состоящее из огорода и скотного двора. Оно обеспечивало семью всеми основными продуктами питания: овощами, молоком, мясом, яйцами. Со скотного двора доносилось мычание коровы, блеянье овец, кудахтанье кур и хрюканье поросёнка. Хозяйство велось «по науке»: в доме были книги по агрономии, птицеводству, животноводству.

Детей у тёти Насти и Михаила Борисовича не было. С возрастом управляться с таким хозяйством становилось всё труднее и труднее. Сначала пришлось отказаться от коровы, потом постепенно и от других животных. Остались одни куры во главе с красавцем петухом. Всё, что получали от скота, приходилось покупать теперь у соседей. В магазине при советской власти ничего не было, кроме водки, соли, спичек, крупы и консервов типа «Бычки в томате».

Я ещё застал те времена, когда жизнь на скотном дворе кипела ключом. Мне нравилось наблюдать летним вечером возвращение стада с пастбища. Все хозяйки стоят у своих домов, готовые к приёму коров и овец. Вначале слышно далёкое разноголосое блеянье и мычанье. Оно становится всё громче и громче. Вот уже можно услышать щёлканье кнута и трёхэтажный мат пастуха Наконец, вздымая тучи пыли, освещённой красноватым закатным солнцем, показываются первые блеющие толпы овец. Глупые животные бестолково мечутся, не находя своих дворов. Хозяйки с прутьями в руках и с криками «шура, шура, шура» загоняют их в ворота. Шурами называли всех овец. Наконец появляются коровы. Они умнее овец и знают свои дворы. Одни идут неторопливо, другие, наиболее нетерпеливые, даже бегут трусцой. И все громко мычат — хотят, чтобы их подоили.

Тётя Настя и Михаил Борисович вели размеренную жизнь. В свободное время читали, слушали радио, ходили в клуб, когда там показывали кинофильмы, а потом появилось и телевидение. С точки зрения городского жителя такая жизнь казалась однообразной и скучной. Однако их она не тяготила, и другой жизни они не желали Когда тётя Настя приезжала к нам в гости в Ленинград, она восхищалась городскими удобствами, но говорила, что ни за что не согласилась бы жить в городе: шум, теснота, а вместо дома с усадьбой — квартира. Ей были милей тихие деревенские просторы и чистый воздух.

Мама каждый год всё лето жила у тёти Насти в деревне. Когда у меня ещё не было собственного транспорта, она ехала на поезде до Торжка, а оттуда добиралась до Кузьмовки на автобусе. С 1951 года я стал доставлять её прямо к месту назначения на машине[3]. Сперва это был тёмно-синий «Москвич-408», потом красный «Москвич-2140».

30 августа 1955 года у меня родился сын Андрей. Когда он немного подрос, мы с женой стали отправлять его на лето вместе с бабушкой в Кузьмовку. Он писал нам оттуда письма. Однажды там произошёл ужасный случай. Мальчик, тоже ленинградец, с которым постоянно играл Андрей, заболел полиомиелитом и умер. Наступили страшные дни ожидания: что будет с Андреем. Полиомиелит очень заразен, а прививок от него тогда не делали. К счастью, ничего не случилось.

Мы с женой в это время отдыхали на побережье Кавказа. Нам ничего не сообщили. Зачем беспокоить? Всё равно мы ничем не могли бы помочь. Мне до сих пор становится не по себе, когда я представляю, что пережили мои мама и тётя Настя во время этой истории.

Тётя Настя была не только самая молодая из Станчицев, но и самая весёлая, даже смешливая. Она умела подметить и изобразить забавные черты людей и животных. Однако, её весёлость была не шумной, а очень сдержанной. Сдержанность в проявлении чувств — фамильное свойство всех Станчицев.

Тётя Настя любила всех своих животных и дружила с ними. Когда она выходила в палисадник и садилась на скамейку под окнами у дома, петух бросал своих кур и забирался к ней на колени. Поглаживая голову петуха, тётя Настя разговаривала с ним, а он в ответ издавал горловые звуки, выражавшие удовлетворение. Кошка Мурка, выросшая в атмосфере любви, распространяла своё дружелюбие и на гостей тёти Насти. Когда по вечерам я с женой отправлялся на прогулку, Мурка сопровождала нас и охраняла от деревенских собак. Стоило собаке появиться на нашем пути, Мурка выгибала спину, шерсть на ней становилась дыбом. Раскрыв зубастую пасть, кошка издавала угрожающее шипение. Это было страшное зрелище. Если собака всё же продолжала приближаться, Мурка отважно кидалась на неё, и та позорно удирала.

Тётя Настя была жалостливым человеком. Слово «жалостливый» почти исчезло из обихода. А зря. Ведь жалость — это способность принимать близко к сердцу страдания людей и животных, готовность придти к ним на помощь, облегчить их участь. Жалость — противоположность чёрствости, бездушию.

Дискредитации этого чувства способствовал наш великий «пролетарский» писатель Максим Горький, утверждавший, что жалость унижает человека. Эту «истину» помогали усвоить учителя литературы в советское время.

Вместе с тем тётя Настя не была слабым человеком и, когда надо, могла проявить твёрдость характера, постоять за себя и за других. Если ей не нравился поступок человека, она не стеснялась спокойно, в не оскорбительной форме, сказать ему об этом.

В относительно молодом возрасте у неё был обнаружен сахарный диабет в тяжёлой форме. По предписанию врача ей необходимо было соблюдать диету, временной режим питания и делать инъекции инсулина. Инъекции она научилась делать сама. Одноразовых шприцов тогда не было. Поэтому инъекциям предшествовал процесс стерилизации шприца путём длительного кипячения. Все медицинские предписания она выполняла пунктуально. Поэтому, независимо ни от каких обстоятельств, в доме строго соблюдалось время завтрака, обеда и ужина. Я думаю, что благодаря этому педантизму тётя Настя дожила до глубокой старости без осложнений, свойственных сахарному диабету.

Разумный педантизм, пунктуальность присущ в той или иной степени всем Станчицам. Это, несомненно, полезное качество, противоположное небрежности, привычке всё делать кое-как.

Во время существования летнего и зимнего времени у тёти Насти на стене висели двое часов. Одни часы, как положено, переводились на летнее или зимнее время, чтобы можно было пользоваться телевизионными программами и вовремя пойти на работу, а другие показывали неизменяемое время. Существование вторых часов тётя Настя объясняла так: «Это часы для курю Они ведь привыкли, что их кормят в одно и то же время».

У тёти Насти был брат Николай Станчиц. Он погиб на фронте в первые годы войны. Его жена, Ольга Матвеевна, осталась в это тяжёлое время одна с двумя детьми: Леной и Лёвой. Тётя Настя предложила взять себе на воспитание, а фактически удочерить Леночку. Ольга Матвеевна согласилась, и тётя Настя обрела себе дочку. Это было для неё счастьем, потому что своих детей она иметь не могла. Тёте Насте тогда не было и сорока лет.

До поры до времени всё шло хорошо. Лена выросла, вышла замуж за парня из Торжка, у них родилась дочка Оля, а затем и сын Саша. Оля много времени проводила у тёти Насти в Кузьмовке. Во время своего отпуска в Кузьмовке часто гостила и Лена. И тут тётя Настя стала замечать, что Лена тайком выпивает. Она как-то даже обнаружила тайник, где была спрятана недопитая бутылка портвейна. Он находился в сложенной у стены дома поленнице дров. Все увещевания тёти Насти оказались бесполезными. Лена была уже настоящей алкоголичкой. К выпивке её приучил муж, который любил выпить, но сам алкоголиком не был. Он водил жену к наркологам, но они не смогли ей помочь.

На этом несчастья не кончились. У Оли появились приступы эпилепсии. Врачи в Торжке и в Калинине (теперь это Тверь) не могли избавить её от этого недуга. Из телевизионных передач я узнал, что в Ленинградском институте мозга операционным путём излечивают от эпилепсии. Мы предложили Лене привести Олю к нам в Ленинград с направлением в институт мозга. Так она и сделала. Олю положили в клинику института. Что с ней там делали, я не знаю, но припадки не исчезли Так они и уехали к себе в Торжок.

Оле становилось всё хуже и хуже, а Лена окончательно спилась и в результате умерла от алкогольной интоксикации. Отец Оли был вынужден поместить дочь в больницу для хроников в городе Удомля. Через какое-то время она там и умерла.

Тётя Настя стойко пережила все эти трагические события. Она была сильной женщиной, достойной своей фамилии. Иногда стойкими могут показаться просто бесчувственные люди, но это не тот случай. Более чутких к чужому горю людей, чем тётя Настя, я редко встречал в жизни.

Жизнь продолжалась. Мы помогали тёте Насте посылками с продуктами для диабетиков. То же делал и мой двоюродный брат Борис Станчиц, сын дяди Афанасия. Присылала ей посылки из Риги и сестра Наталья.

После всех несчастий каждый наш приезд в Кузьмовку был особенно радостен для тёти Насти и Михаила Борисовича.

Михаил Борисович был совсем не похож на учителя, даже сельского. Внешность у него была мужицкая, крестьянская. Он даже немного подыгрывал своему облику манерой говорить «по-деревенски». Он был немногословен и больше любил задавать вопросы и слушать, чем говорить. В молодости мне очень нравилось отвечать на его вопросы о международном положении, о науке и прочих вещах. Моему самолюбию льстило, что взрослый человек интересуется моим мнением. Я казался сам себе очень умным. А Михаил Борисович подбадривал меня репликами вроде: «Вот ведь оно как, а мы тут сидим в деревне и не знаем, что вокруг творится». Всё он прекрасно знал — читал газеты, выписывал журналы, слушал радио. Ему просто хотелось доставить мне удовольствие, а заодно позабавиться тем, как я «распускаю хвост». Михаил Борисович был умным и весьма ироничным человеком. Я это понял, когда повзрослел и сам поумнел. Беседы с Михаилом Борисовичем продолжались, но теперь уже это был разговор двух взрослых людей.

Михаил Борисович любил тётю Настю, заботился о ней и был надёжной опорой в её жизни. Точнее охарактеризовать его отношение к тёте Насте можно было бы словами: он верно служил ей.

В 1972 году я развёлся со своей первой женой и женился на Элеоноре Евгеньевне Юнаковой, ставшей Соколовой.

В Кузьмовке я бывал каждое лето с 1946 до 1984 года.

В 1979 году (это было уже после смерти Лены и Оли) у меня там состоялась встреча с родственником, которого я до сих пор ни разу не видел.

Мы с женой Элей в этот день после завтрака поехали на нашем «Москвиче» прокатиться в очередной раз по местам, где часто бывал Пушкин. Таких мест в Тверской губернии очень много: это Торжок с гостиницей Пожарского и домом Олениных, с которыми дружил Пушкин, Грузины — имение Полторацких, Берново — имение Вульфов, Малинники — поместье Прасковьи Александровны Осиповой-Вульф., Прямухино — имение Бакуниных, и другие. Рядом с Торжком, на погосте Прутня похоронена Анна Петровна Керн. Тверская губерния изобилует такими «гнёздами» русской дворянской культуры. Посещение их было одним из самых любимых наших занятий.

Когда мы к вечеру возвратились в Кузьмовку, то через открытое окно дома тёти Насти увидели сидящего за столом незнакомого человека средних лет. Мы вошли в дом и поздоровались. «Прошу любить и жаловать, — сказала тётя Настя, — вы, кажется, не знакомы. Это Лёва, сын дяди Коли и брат Лены. А это Галя, его супруга. Они приехали из Тулы в гости»

Нас усадили за стол, появилась бутылка водки, закуска. Выпили за встречу, разговорились, вспомнили других родственников. Не знаю почему, но мне показалось, что Лёва — сотрудник КГБ. Я даже сказал о своём предположении Эле. На другой день я спросил Лёву о его работе. Самое смешное, что Лёва действительно оказался майором КГБ. В поведении людей этой профессии есть какие-то общие признаки, которые позволяют при достаточно развитой наблюдательности и интуиции «вычислить» их, несмотря на индивидуальные различия во внешности. Я убеждался в этом много раз.

Тульские Станчицы жили в Кузьмовке недолго и поехали в Вышний Волочок навестить родителей Гали. Мы проводили их до остановки автобуса.

В Кузьмовку приезжали и другие родственники. Несколько раз бывали рижане: моя двоюродная сестра Галя, дочка тёти Наташи, с внуками Андреем и Максимом. В свой отпуск иногда к ним присоединялись родители ребят: дочь Гали Света и её муж Виталий. Изредка в гости к сестре приезжал из Торжка дядя Гриша. Он жил там с женой.

Я каждый год привозил маму в начале лета в Кузьмовку, а осенью увозил её обратно в Ленинград. Пятисоткилометровая трасса между Ленинградом и Кузьмовкой была знакома мне до мельчайших подробностей. Я ездил по ней и на мотоцикле и на автомашинах. Часто мы с Элей проводили в Кузьмовке отпуск. Оттуда мы совершали"лучевые» рейсы в места, связанные с Пушкиным.

Это были незабываемые поездки. Особенно запомнилась мне поездка в Берново, имение Вульфов, с которыми дружил Пушкин. Он не раз гостил у них, отдыхая от столичной суеты.

Подъезжаем к двухэтажному особняку с мезонином. Вокруг ни души. Навстречу выходит женщина, видимо служащая музея, и приветливо здоровается с нами. Мы говорим, что хотели бы осмотреть музей. «Пожалуйста, проходите, — говорит она нам, — сейчас как раз нет экскурсантов и вы сможете спокойно познакомиться с нашим музеем».

Мы входим в дом, поднимаемся на второй этаж и погружаемс в атмосферу давно ушедших дней. В комнатах и залах нет никаких ограждений — всё как в жизни: стоят столы, кресла, диваны, шкафы. Лежат различные предметы домашнего обихода: вот раскрытая книга на столике у дивана и ножик из слоновой кости для разрезания страниц, а рядом на кресле — клубок ниток и неоконченное вязанье. Кажется, что хозяева вышли на минутку. Сейчас они вернутся, пригласят нас присесть и, мило улыбаясь, начнут с нами разговор. А потом раздастся топот детских ног и в комнату влетит Анечка Полторацкая, девочка восьми лет, будущая Анна Петровна Керн. Она воспитывалась здесь у деда Ивана Николаевича до двенадцати лет. Есть и комната, в которой останавливался Пушкин.

Удивительное впечатление произвело на нас посещение особняка Вульфов. Никто не ходил следом за нами, чтобы проследить, не прихватим ли мы что-нибудь из экспонатов. Мы были одни, наедине с историей.

К дому примыкает старинный парк. Некоторым деревьям там более двухсот лет. На берегу речки Тьмы расположена красивая церковь Успения Пресвятой Богородицы.

Недалеко от Бернова находятся Малинники — имение Прасковьи Александровны Осиповой-Вульф. В Малинниках Пушкин бывал даже чаще, чем в Бернове. Кстати, Прасковья Александровна была хозяйкой Тригорского, расположенного по соседству с имением Пушкина Михайловское в Псковсой губернии.

Брали мы с собой в Кузьмовку и наших любимых животных. Первой посетила Кузьмовку белая крыса Маруся. На ночь мы подвешивали её клетку к потолку, чтобы её не могла достать кошка Мурка. После Маруси у нас появился боксёр Флайт. Боксёр — это порода собак. По понятиям тётиНасти собаке не место в доме. Поэтому Флайт ночевал в машине. Это его вполне устраивало. Он, как и я, любил машину.

Вот так проходили годы. Все постепенно старели. В 1987 году у мамы в Ленинграде случился инфаркт., и она попала в больницу. Там её подлечили. На лето я отвёз маму по её просьбе в Кузьмовку. Лето прошло хорошо. Также без неприятностей она провела в Кузьмовек и лето 1979 года. В мае 1980 года я опять отвёз её к тёте Насте. Мама утверждала, что в Кузьмовке ей лучше, чем в Ленинграде.

В первых числах июня мы получили телеграмму от тёти Насти: «Мама в больнице, приезжайте» Мы сели в машину, приехали в Кузьмовку и с тётей Настей поехали в прямухинскую больницу. Мама чувствовала себя неплохо.. На второй день мы снова навестили её. Из Торжка приехал дядя Гриша. Я поговорил с врачом. Женщина-врач сказала, что у мамы был приступ стенокардии, но сейчас её состояние удовлетворительное, и надо полагать, что через некоторое время её можно будет выписать из больницы.

Маленькая сельская больница мне понравилась, лечащий врач вызывал доверие. Мама чувствовала себя прилично и даже ходила смотреть телевизор. было решено, что мы заберём её домой, как только она окрепнет настолько, чтобы перенести поездку на машине. Мы возвратились в Ленинград.

9 июня 1980 года пришла телеграмма от тёти Насти: «Мама умерла». Мы похоронили маму на кладбище в берёзовой роще на берегу Осуги.

Умерла она так, ка хотела. Она не раз говорила мне: «Хорошо бы умереть во сне: уснуть и не проснуться. Не знать, что умираешь». По словам больных из её палаты, так и получилось. После обеда мама прилегла, как обычно, вздремнуть. И не проснулась.

Мы продолжали ездить в Кузьмовку и после смерти мамы. Последняя поездка была, кажется, в 1984 году.

Заболел и умер Михаил Борисович. Его похоронили рядом с мамой. Мы с Элей, бывая в Кузьмовке, посещали их могилы.

К тому времени вернулся со службы в армии сын Лены Саша — единственный живой представитель несчастной семьи. Он оказался хорошим парнем и принял на себя все заботы о тёте Насте и её доме. Тётя Настя писала нам, что он окончил техникум и работает в Торжке на вагоностроительном заводе. Каждую неделю Саша приезжает к ней в Кузьмовку, привозит продукты и помогает по хозяйству. Мы были рады за тётю Настю.

О смерти тёти Насти нам не сообщили. Мы узнали об этом печальном событии от наших рижских родственников.

Мамины братья

Мужская линия Станчицев

Ольга и Григорий Станчиц

В семье было шесть мужчин: Евгений, Владимир, Феодосий, Афанасий, Григорий и Николай. В предыдущих книгах я уже познакомил читателей с дядей Феней (Феодосием), дядей Афанасием и дядей Женей.

Дядя Феня жил до своей смерти в семье сына Алексея Станчица в Ленинграде на Московском проспекте. Лёша был женат на Вере, у него было двое детей: Ира и Серёжа. Лёша не намного пережил своего отца Он умер от рака горла.

О дяде Афанасии и его старшем сыне Борисе я рассказал во второй книге и включил в приложение к ней собственные воспоминания Афанасия о семье Станчицев.

Дочь Бориса Станчица, Надя, живёт в Петербурге. У неё две взрослых дочери — Юлия и Ольга, двое внуков и внучка. Надя молодец: никогда не забывает поздравить меня с праздниками. По мужу фамилия Нади — Соломяк. Муж её, офицер ВМФ, умер.

Второй сын дяди Афанасия, Фёдор, был женат дважды. От первой жены Анны (она умерла в блокаду) у него родилась дочка Лариса. Лариса и её потомство живут в Ульяновске. Я знаком с Ларисой только по телефонному разговору. От второй жены, Нины. У Феди было двое детей: Юрий и Владимир.. Юрий жил в Ленинграде. Он был военным врачом и погиб в мирное время в результате автомобильной катастрофы. Дети его живут здесь и сейчас, но мне с ними познакомиться не удалось.

Второй сын Феди, Владимир, живёт в Германии в Кобленце. Я установил с ним связь сперва по телефону (его дала мне Надя, а потом через e-mail. История его переселения в Германию такова. В Советском Союзе он был лётчиком в гражданской авиации. Летал на лайнерах, возил пассажиров. Когда наступила перестройка, и всё стало разваливаться, он остался без работы. Его жена Зина была"русской» немкой. Этот факт, который при советской власти был вредным для биографии, неожиданно стал полезным. Правительство ФРГ приняло решение о предоставлении гражданства российским немцам, желающим жить в Германии. Зина предложила Володе переехать на родину своих предков. После некоторых колебаний он согласился. Сейчас у них в Кобленце свой дом, машина, работа, немецкая пенсия. У них не было компьютера, но я уговорил Володю приобрести его. Вот только детей у них нет.

Младший сын дяди Афанасия от второго брака, Витя, умер в детском возрасте. Я рассказал о нём в третьей главе четвёртой книги.

Дядя Женя жил последние годы своей жизни в Николаеве, в семье своей единственной дочери Нины. По мужу её фамилия Сорокина.

У дяди Володи был один сын Андрей, с которым я встречался после войны в Торжке. После этого он переехал в Белоруссию в Могилёв. Некоторое время мы переписывались, но постепенно переписка прекратилась.

А что касается самого дяди Володи, то сохранился один очень интересный документ, которому почти сто лет. Это открытка, которую он в 1915 году прислал маме с фронта в Тверь, где она училась в педагогической школе Максимовича. На одной стороне открытки — групповая фотография солдат, среди которых сидит дядя Володя в папахе, а на другой стороне — его письмо маме. Копия открытки ест в иллюстрациях к этой главе.

Дядя Коля погиб на фронте во время Великой отечественной войны. О судьбе его детей я рассказал в предыдущей главе.

Осталось познакомить читателя с дядей Гришей.

Дядя Гриша

Когда я был ребёнком, мои родственники и знакомые в один голос твердили про меня: «Ну, вылитый Гриша. И ростом высокий, и рассуждает так же, как он». Меня это злило, потому что я не считал себя похожим на дядю Гришу. И сейчас не считаю. Но, вероятно, что-то общее у нас всё-таки было. Не случайно же говорили одно и то же.

Дядя Гриша, каким он запомнился мне с детства, был высокий, худощавый мужчина. Поскольку я вырастал одновременно с ним, я как-то не замечал его возрастных изменений, и для меня он оставался всегда одним и тем же.

По характеру он отличался от других братьев большей живостью, даже шумливостью. Его голос в компании всегда выделялся среди других голосов. Он был хорошим рассказчиком и любителем дискуссий на разные темы. Его взгляд на мир напоминал взгляд ребёнка: ему всё было интересно. Это был очень жизнерадостный человек, не унывающий, даже в трудные минуты жизни. Он любил шутку, и мало знающие его люди часто не могли понять шутит он или говорит всерьёз. С ним всегда было весело. Даже больным, когда он их посещал.

Дядя Гриша любил решать задачи, требующие логического мышления. Он даже мне в Ленинград присылал вырезки из журналов с такими задачами. Между прочим, только он мог, не считаясь со временем и затратами, поехать после войны на родину Станчицев в Юратишки, в присоединённую к СССР часть Литвы, чтобы выяснить происхождение фамилии Станчиц. Правда, выяснить это не удалось, несмотря на то, что сохранились все церковные книги, с записями о рождениях и смерти представителей этого рода.

Интересная история произошла с его женитьбой. Он был совсем молодым учителем, когда влюбился в девушку, тоже учительницу. Всё шло к женитьбе, но тут произошла совершенно нелепая история, разрушившая все их планы. Гриша сидел вечером у окна своей квартиры при школе в ожидании свидания с возлюбленной. Школа находилась не в деревне, а невдалеке от неё в рощице. Гриша издалека увидел приближающуюся девушку. Сердце его затрепетало. Но вдруг девушка, не догадываясь, что её видят, подняла юбку и присела под кустом (О, деревенские нравы!). Вся романтика встречи мигом улетучилась. Напрасно дядя Гриша пытался убедить себя, что ничего особенного не произошло. Он ничего не мог поделать с собой. И это, и последующие свидания потеряли для него всякую прелесть, а затем прекратились совсем.

Позднее дядя Гриша женился на другой девушке, Ане, и прожил с ней долгую жизнь. Однако он не забыл о первой, неудавшейся любви. Впечатление от дурацкой истории, послужившей причиной разрыва, стёрлось, и в памяти осталось только хорошее.

Шли годы, жена дяди Гриши, Анна Ивановна, умерла, дети выросли и разъехались. Примерно так же сложилась судьба и у той девушки, с которой он когда-то расстался. Когда у неё умер муж, они с дядей Гришей решили жить вместе, о чём втайне всегда мечтали.

Жили они в Торжке на Ленинградском шоссе в однокомнатной квартире. Мы всегда заезжали к ним, когда бывали у тёти Насти. Последние годы их совместной жизни были омрачены болезнью жены. Она не могла вставать с кровати. Дядя Гриша трогательно и безропотно ухаживал за ней до самой смерти. Ему приходилось вести всё домашнее хозяйство, да ещё заниматься огородом, чтобы иметь дополнительный источник питания.

У дяди Гриши было четверо детей: Юра, Лёва, Эльвина и Анна. Лёва умер двадцати лет от роду. Юра поселился в Днепропетровске, на Украине, и был инженером-связистом. Он умер в 1985 году, оставив трёх детей: Георгия (от первого брака), Мирослава и Риту.

Из всех потомков дяди Гриши мне удалось установить связь только с его внуком Мирославом, живущим в Днепропетровске. Он сообщил мне всё, что ему известно о дочерях дяди Гриши Эльвине и Анне (то есть о своих тётках) и даже построил ветвь родословного дерева.

Как ни жалко мне покидать тёплый мир воспоминаний, ноя, пожалуй, закончу на этом рассказ о роде Станчицев.

Песнь о Земле

Густав Малер. Симфония «Песнь о Земле». Тексты песен Ганса Бетге. Перевод с немецкого В. И. Соколова. Санкт-Петербург 2003 год.

Густав Малер

Предисловие переводчика

Густав Малер использовал в симфонии «Песнь о Земле» стихи немецкого поэта Ганса Бетге, которые представляют собой вольный перевод произведений китайских поэтов VIII и IX веков.

При переводе стихов Ганса Бетге переводчик руководствовался соображениями, изложенными ниже.

Вокально-симфоническое произведение такого уровня, как «Песнь о Земле», должно исполняться только на языке оригинала, чтобы донести до слушателя без потерь всё его музыкальное и поэтическое богатство.

Слушатели, не владеющие языком оригинала, должны иметь литературный перевод текста, который передавал бы максимально точно прежде всего поэтические образы оригинала, его дух, философию, сохраняя при этом, по возможности, форму и ритмическую структуру стиха, а также параллельность изложения содержания. Под параллельностью понимается соответствующая оригиналу последовательность изложения, позволяющая «следить» за текстом на незнакомом языке.

Такой подход обеспечивает максимальное глубокое восприятие музыкальной, поэтической и философской составляющих симфонии Малера.

Может показаться, что есть более простой, можно сказать традиционный путь к музыке Малера: надо перевести текст и исполнять вокал на русском языке. Но то, что можно сделать при постановке оперетты, совершенно не пригодно для серьёзной музыки. Даже при самом высоком качестве перевода неизбежны существенные потери в музыкальном, поэтическом и философском содержании, обусловленные различием свойств языков, не позволяющих без «повреждений» вложить в прокрустово ложе противоречивых требований иноязычный текст.

Надеюсь, что предлагаемый перевод поможет слушателям симфонии Малера «Песнь о Земле», не знающим немецкого языка, ощутить в полной мере красоту и глубину этого произведения, которое можно назвать чудесным сплавом музыки и поэзии.

Песнь о Земле

I. Застольная песня о горестях Земли

(По Ли Бо)

Уж манит нас вино в бокале золотом,

но подожди, не пей,

сперва тебе спою я песню!

Песня скорби

должна смеясь проникнуть в душу

ведь с приближением минуты скорби

опустошаются сады души

и вянет радость, и умирает песня.

Да жизнь темна, темна и смерть.

Хозяин дома!

Погреб твой хранит запасы

золотистых вин.

Моё богатство — песни.

Под звуки их опустошаются бокалы

(ведь эти вещи славно совместимы).

Ко времени наполненный до края кубок

больше стоит, чем все царства мира!

Да, жизнь темна, темна и смерть.

Вечно будут синеть небеса

и Земля будет долго стоять,

обновляясь весенним цветеньем.

Ну, а ты, человек,

сколько времени ты проживёшь?

Вряд ли больше ста лет

будешь ты наслаждаться

всей этой ветхой земной мишурой.

Взгляните вниз, туда!

Там в лунном свете на могилах

расположился дикий призрак!

Это обезьяна! Вы слышите, как она воет?

И этот вой мешает ощущать нам

радость жизни.

Теперь возьмём вино — настало время.

Товарищи, опустошим до дна бокалы!

Ведь жизнь темна, темна и смерть!

II. Одинокий осенью

(По Чжан Цзи)

Осенний голубой туман над озером клубится,

иней лёг на травы,

и кажется, будто художник

покрыл бледно-зелёной пылью всё вокруг.

Давно уж испарился сладкий аромат цветов,

холодный ветер стебли долу клонит,

и скоро золото увядших листьев лотоса

покроет воду.

Устало сердце…

Треща, погас светильник,

всё зовёт ко сну.

Спешу в обитель сладкого покоя.

Мне надо отдохнуть и сил набраться.

Я много плачу в одиночестве.

Надолго поселилась осень в сердце.

Неужто вновь не засияет солнце,

чтоб слёзы осушить в моих глазах?

III. О молодости

(По Ли Бо)

Посреди пруда воздвигнут

павильон зелёно-белый

из китайского фарфора.

Как спина большого тигра,

выгнут мост бледно-зелёный —

он ведёт нас к павильону.

Там друзья в красивых платьях

пьют вино, ведут беседы,

а иные предаются сочинению стихов.

Шёлк фуражек их китайских

лихо сдвинут на затылки,

рукава скользят свободно,

не стесняя рук движенье.

Эта дивная картина

отразилась, как живая,

в гладком зеркале пруда.

Павильон зелёно-белый

Из китайского фарфора

повернулся вверх ногами.

Превратился в полумесяц

мостик, выгнутый дугою,

а друзья в красивых платьях

пьют вино, ведут беседы.

отразилась, как живая,

в гладком зеркале пруда.

Павильон зелёно-белый

Из китайского фарфора

повернулся вверх ногами.

Превратился в полумесяц

мостик, выгнутый дугою,

а друзья в красивых платьях

пьют вино, ведут беседы.

IV. О красоте

(По Ли Бо)

Девушки собирают у берега цветы,

цветы лотоса.

Потом, усевшись на лужайке

среди кустов,

перебирают на коленях урожай

и весело подшучивают друг над другом.

Фигуры девушек, обласканные солнцем,

красиво отражаются в воде.

И стройность тел,

и глаз волшебное сиянье

видны, как в зеркале,

а нежный ветерок, ласкаясь,

поднимает рукава их платьев.

Чарующее юности благоуханье

разносится по воздуху.

Смотри! Что там за юноши прекрасные

гарцуют на конях?

Вот приближаются они,

мелькая средь ветвей зелёных ив.

Конь одного из них заржал игриво,

но, испугавшись вдруг, пронёсся мимо,

топча копытами склонившиеся травы и цветы.

Как развеваются в стремительном движеньи гривы,

как из ноздрей разгорячённых пышет паром!

Фигуры девушек, обласканные солнцем,

красиво отражаются в воде.

А самая прекрасная из них

тоскливым взглядом провожает

промчавшегося юношу.

Ведь гордая осанка — лишь притворство,

а блеск её очей,

жар, затаившийся во взгляде,

выдают волненье сердца.

V. Пьяный весной

(По Ли Бо)

Коль жизнь всего лишь сон,

зачем тогда трудиться?

И потому я пью

весь божий день.

А если пить уже невмочь

(наполнен до краёв),

шатаясь дохожу до спальни

и сладко засыпаю.

Что слышу я при пробужденьи?

Пенье птицы.

Я спрашиваю птицу: «Что, уже весна?

Иль снится сон мне?»

Прощебетала птица: «Да,

весна пришла. Сегодня ночью.»

Я оглянулся и прислушался —

птица всё пела и смеялась.

Тогда, наполнив снова кубок,

я осушил его до дна

и песню затянул и пел,

пока на чёрном небосводе

не взошла луна.

А кончив петь,

я снова погрузился в сон.

Что мне весна?

Я пьяным быть хочу!

VI. Прощание

(По Мэн Хаожаню)

Уж солнце скрылось за горами,

спускается в долины вечер

с тенями, полными прохлады.

Смотри! Серебряная лодка

уже плывёт по небосводу,

и слышно дуновенье ветерка

средь тёмных сосен.

Журчание ручья

доносится из темноты,

цветы белеют в сумеречном свете.

Спокойно дышит спящая земля.

Домой спешит усталый путник,

чтоб хоть во сне увидеть

ушедшие навечно молодость и счастье.

Затихли на деревьях птицы.

Мир засыпает!

Холодом веет в тени моих сосен.

Я стою в ожидании друга.

Я жду его, чтобы сказать последнее прости.

О, как хотел бы я с тобою рядом

насладиться этой красотой вечерней!

Где ты? Ты так давно меня покинул!

Как маятник хожу я взад-вперёд

по мягким травяным тропинкам

с лютней.

О, красота! О, вечно опьянённый

мир любви и жизни!

(По Ван Вею)

Он слез с коня

и, поднося напиток расставанья,

спросил, куда стремится путник

и что тому причина.

И тот ответил, (голос был печален):

«Мой друг,

я не был избалован счастьем в этом мире.

Куда иду я? — В горы.

В местах родных

для сердца одинокого

хочу найти покой.

Очаг родной

я никогда уж больше не покину.

Душа моя спокойна.

Там буду ждать я часа своего!»

Земля любимая!

Ты вечно обновляешься в цветении весеннем,

и вечно голубеют дали.

Вечно… вечно…

Перевод с немецкого В. И. Соколова

Санкт-Петербург, март 2003 года.

Краткая автобиография Владимира Ивановича Соколова

Родился в Ленинграде в семье учительницы Ольги Андреевны Соколовой и служащего Ивана Никаноровича Соколова, репрессированного в 1936 году. Летом 1937 был вместе с матерью выселен в посёлок Давлеканово Башкирской АССР, где Владимир закончил школу. Учился в Свердловском Горном институте. В апреле 1943 был призван в армию. В августе 1943 закончил 11-й учебный танковый полк. Воевал в составе 9-й гвардейской танковой бригады 1 — го гвардейского механизированного корпуса Юго-Западного фронта. Освобождал Запорожье. Был ранен. Весной 1944 года осваивал новый танк ИС-122 (ИС-2) в Челябинске, в 30-м учебном танковом полку. Воевал в составе 75 ОГТЖП (75-й отдельный гвардейский тяжелотанковый Житомирский полк) в составе 3-го Белорусского фронта.

День Победы встретил в Кенигсберге.

Награждён двумя медалями «За отвагу», медалями «За взятие Кенигсберга» и «За победу над фашистской Германией», орденом Отечественной войны 1 степени.

В мирные годы вернулся в Ленинград, закончил ЛЭИС и стал ведущим инженером ВНИИТ (Всесоюзного Научно-Исследовательского института телевидения), где возглавлял лабораторию надёжности.

После выхода на пенсию был избран депутатом Выборгского района города Санкт-Петербурга. Занимался вопросами охраны окружающей среды; был председателем комиссии по законности и работе правоохранительных органов.

Написал шесть автобиографических книг, в том числе книгу

«Я НИЧЕГО НЕ ПРИДУМАЛ» — о ленинградском детстве и фронтовой юности.

ISBN 978-5-4496-0484-2.

Примечания

1

ЛЭИС — Ленинградский электротехнический институт связи. Ныне -Санкт-Петербургский государственный университет телекоммуникаций им. проф. М. А. Бонч-Бруевича

2

ВНИИЭЛП — Всесоюзный научно-исследовательский институт электронно-лучевых приборов

3

Это ошибка автора. Машина появилась у нас примерно в 1966 году. До этого были мотоциклы — ИЖ и ЯВА.

Content

Пришёл солдат с фронта
Владимир Иванович Соколов

Жизнь продолжается

Возвращение домой

1. Еду домой!

2. У тёти Наташи

Кувшиново. Спец. РУ-2

1. Первая мирная работа

2. Мои ребята

Ленинградский Электротехнический

1. ЛЭИС

2. Общежитие

3. Отец

4. В гостях у родственников

5. Студенческая жизнь

6. Преподаватели

7. Завершение учёбы

Институт Телевидения

1. Камера КТ — 6

2. Четыре кита ГРТК

3. Я, Гуревич и Левит

4. Командировочная жизнь

5. Раймонда в телепроводах

6. Виктор Степанович

7. Новая ступенька — НИИЭЛП

8. «Союз» — «Аполлон»

9. Люди-творцы и люди-препятствия

На свободе

Здравствуй, пенсия!

Эрмитаж

Такси

Гараж

Велотрек

Клиническая больница АН СССР

Кандидат в депутаты

Бурные девяностые

Выборы-90

Начало работы в Совете

Комиссия по законности

Главный эколог

Немного истории с географией

На западной окраине…

Мамины сёстры

Тётя Надя

Тётя Наташа

Тётя Настя

Мамины братья

Мужская линия Станчицев

Дядя Гриша

Песнь о Земле Густав Малер. Симфония «Песнь о Земле». Тексты песен Ганса Бетге. Перевод с немецкого В. И. Соколова. Санкт-Петербург 2003 год.

Предисловие переводчика

Песнь о Земле

I. Застольная песня о горестях Земли

II. Одинокий осенью

III. О молодости

IV. О красоте

V. Пьяный весной

VI. Прощание

Краткая автобиография Владимира Ивановича Соколова

Примечания