Юрий Рябинин

Русь юродская

История русского юродства в лицах и сценах

Моему отцу Валерию Васильевичу – самому великодушному на свете человеку.

I. С употреблением в труд

Когда мы слышим в адрес кого-то: юродивый! – то чаще всего понимаем это как некое ругательство, как язвительное определение, уничижительную характеристику человека, сродни «придурковатому», «недалекому», «странному» и т. п.

Но вместе с тем отнюдь не забылось и не вышло из употребления и изначальное значение этого слова, классифицирующее его носителя как подвижника – юродивого Христа ради, – исполняющего особенный род христианского смирения.

Но если значение слова «юродивый» в толковании как будто не нуждается, то объяснить его этимологию, а следовательно, и понять исконную сущность самого юродства как явления сможет, наверное, далеко не всякий. Хотя корень «род» отчасти подсказывает происхождение всего слова.

В слове «юрод» («оурод», «урод») частица «ю» («оу», «у») соответствует санскритскому – «ava» или латинскому – «au». Если сравнить санскритские слова ava+pat – «низвергаться» и ava+jna – «мало ценить», латинские aufero – «уносить» и aufugio – «убегать», а также славянское ubezat, – то все начальные частицы здесь – и санскритская, и латинская, и славянская – оказываются подобными и, очевидно, служат для придания вновь образованному слову значения отторжения кого-или чего-либо, отчуждения, отделения, противопоставления части целому. Следовательно, «юрод» – часть, отделившаяся по известным признакам от целого. Таким образом, понятие «юродивый» (человек) можно дословно перевести с древнерусского на современный язык как «отверженный родом», то есть миром, «убежавший из рода», в смысле – из мира, из общества, «противостоящий роду». Этот этимологический анализ древнего понятия в значительной степени и раскрывает сущность самого юродства.

Церковь в определении подвига юродства исходит именно из такого толкования: юродивые избраны Богом для исполнения особого подвига христианского благочестия. Речь, разумеется, не идет о лжеюродивых, о лицах, симулирующих этот подвиг, которых на одного избранного Богом всегда приходилось несчетное множество. Как формулирует энциклопедический словарь «Христианство», юродивые не только добровольно отказываются от удобств и благ жизни земной, от выгод жизни общественной, от родства самого близкого и кровного, но принимают на себя вид безумных людей, не знающих часто ни приличия, ни чувства стыда и дозволяющих себе порою производить действия, совершенно порочные с точки зрения общественной морали.

И, естественным образом, мир смотрит на таких людей в лучшем случае как на несчастных убогих, а иногда и как на опасных «антисоциальных» выродков, отщепенцев. Причем непосредственное отношение мира к какому-либо отдельно взятому подвижнику, юродствующему Христа ради, крайне неоднообразно: оно колеблется в диапазоне от преследований и откровенной его травли до подобострастного почитания, как святого угодника. Вспомним, как в «Борисе Годунове» озорные мальчишки дразнят и щелкают по железной шапке юродивого Николку и как почтительно относится к нему сам царь: «Молись за меня, бедный Николка». Впрочем, для детей помыкать каким-то образом безответным, беспомощным и к тому же убогим ближним – это их обычное развлечение и даже, можно сказать, нормальное поведение. Но часто и великовозрастные отцы развлекались подобно детям – и от взрослых земляков юродивым приходилось то и дело терпеть всякого рода притеснения. С такими примерами мы еще не раз встретимся в нашем повествовании.

Так что же такое юродство? Какова идейная подоплека этого явления? Почему, зачем появилась такая форма христианского подвижничества, которая даже среди благоверных христиан зачастую воспринимается как дискредитирующий их верование эпатаж?

Юродство, именно как особенное христианское подвижничество, появилось в период, когда вера во Христа утвердилась в Римской империи, а затем и по всей Европе в качестве официальной религии, а христиане из прежних диссидентов, отверженных и гонимых, превратились с точки зрения идеологии новых европейских стран в благонамеренных обывателей. К этому времени основную массу христиан уже составляли люди, не выстрадавшие в борьбе с какими-то гонителями волю исповедовать свою веру, а принявшие эту веру как уже существующую господствующую государственную идеологию. Точно так же они сами или их недальние предки чуть раньше принимали господствующую языческую религиозную идеологию. Это обычное для любой цивилизации и в любом обществе индифферентное большинство, меняющее убеждения вместе со сменой начальства, всегда готово поклоняться каким угодно богам, лишь бы не быть заподозренным в неблагонамеренности. Кесарь язычник, и они – язычники, кесарь стал христианином, и они теперь христиане. И такой порядок нисколько не изменился за многие века. Уже в новейшее время мы стали свидетелями подобных же духовных исканий нашего собственного индифферентного большинства. В XX веке с этим большинством произошла еще более впечатляющая метаморфоза: когда на святой Руси установилась власть атеистического режима, так и народ в значительной своей массе из богоносца превратился в богоборца, но едва советская аристократия почему-то вдруг уверовала и выстроилась в храмах в шеренгу со свечками в кулаках, тут же и подданные устремились воцерковляться.

В эпоху, когда господствовало язычество, а последователи Христова учения подвергались гонениям, порою чрезвычайно жестоким, юродства в принципе не могло быть, потому что, как ни удивительно это звучит… все христиане до единого тогда были юродивыми. Языческий мир – это знакомое нам индифферентное большинство – принимал их именно таковыми. В глазах этого мира христиане были помешанными на какой-то странной идее, одержимыми или прямо полоумными людьми. А как еще благонамеренный римский обыватель мог оценивать готовность этих чудаков идти на арену, где их поджидали голодные хищники, но не признать императора богом и не отречься хотя бы для видимости от своей веры? Конечно безумцы!

Больше того, первым юродивым был Сам Христос. «Я не от сего мира», – заявляет Он, совсем, кажется, недвусмысленно давая понять, что решительно дистанцируется от этого самого мира. А разве Он не был «отверженным родом»? До такой степени отверженным, что этот «род» не остановился извести Его лютым изводом! А апостолы уже прямо о себе говорят: мы безумны Христа ради.

Но когда преследования христиан прекратились и из «отверженных родом» они сами стали «родом», Церковь столкнулась вдруг с явлением в высшей степени неожиданным и парадоксальным: вера перестала быть подвигом для людей и, сведенная лишь к формальному соблюдению правил, сделалась чем-то вроде членства в правящей партии – исполняй устав и получай все полагающиеся привилегии и льготы.

По сути, подвиг юродства и еще раньше появившееся монашеское подвижничество стали реакцией Церкви, или, если угодно, волеизъявлением Самого ее Вседержительного Главы в ответ на наступившую в христианстве духовную спячку. Индифферентное большинство крещеного мира, как будто придерживаясь буквы христианства, совершенно изменило духу Нового Завета. И вот тогда, как пример душеспасительного христианского самоотречения, появились подвижники – монахи и юродивые, – существование которых стало беспрестанным упреком этому ленивому душой большинству.

Кто во все времена был самым неуемным преследователем юродивых? Если не считать вечных их спутников – заклятых друзей и мучителей – малолетних, то это были именно те, кому юродивые порою даже не словами, а одним только своим существованием напоминали о совести христианина, о христианском идеале. Эти люди сами могли быть вполне добропорядочными христианами, исполнявшими, возможно, все правила веры и еще делавшими много полезного, доброго сверх того. Но это ветхозаветное существование. Христианину же жизнь дается, чтобы ревновать о большем. Он должен все время ощущать бездну своего внутреннего величия, чувствовать, что в нем пребывают Сам Господь, Божия Матерь, апостолы, святые. А каково это – отрешиться по Христовой же заповеди ровно от всего, что имеешь, возненавидеть ради Него самую жизнь свою, каково входить тесными вратами – на такое способны, разумеется, очень немногие. И это уже проблема, скорее, психологическая: люди часто не способны на подвиг, – в чем, собственно, нет ничего предосудительного, потому что подвиг – выход за норму существования, и просто нелепо требовать ото всех быть готовыми непременно совершать что-то героическое, – но обычно эти неспособные на подвиг массы очень раздражаются, болезненно переживают, когда кто-то, будто в укор им, все-таки демонстрирует некое подвижничество.

Причем если подвиг монашествующих заключается, между прочим, и в спасительном уединении, в самоизоляции от внешних, то юродивые, напротив, как правило, остаются с миром, какие бы невзгоды это им ни сулило. И конечно! – такие безумные Христа ради для мира, будто бельмо на глазу: кому это доставит удовольствие терпеть постоянное напоминание о собственном несовершенстве!

Справедливости ради нужно заметить, что небрежение юродивыми, довольно распространенное скептическое к ним отношение, сформировалось еще и благодаря тому, а может быть, в значительной степени благодаря тому, что юродство, едва оно появилось, сделалось для некоторых небрезгливых личностей средством извлечения прибыли, как выражается нынешнее наше купечество. Таких лжеюродивых всегда было предостаточно. И порою они вполне преуспевали.

Дело в том, что мир, конечно, далеко не целиком враждебен юродству. Юродивые всегда имели и своих почитателей: одни даже их побаивались, потому что все-таки считали людьми не без Божией благодати, и поэтому на всякий случай – а вдруг этот чудак и в самом деле святой?! – старались каким-то образом заручиться его благосклонностью – подать милостыню, накормить, как-то призреть и т. д.; другие верили в пророчества юродивых и, чтобы услышать их, не только готовы были одаривать любезного пророка, порою необыкновенно щедро, но еще и не гнушались сносить самые немыслимые его причуды, вплоть до оскорбительных непристойностей; наконец, третьи просто относились к «убогиньким» сострадательно, сердечно, как и подобает добрым христианам. И естественно, при таком настроении части общества всегда находились ловкие предприниматели, готовые выдавать себя за кого угодно – за блаженных, за провидцев, за несчастных безумных, – только бы как-то эксплуатировать соответствующие человеческие чувства.

Многовековой опыт позволяет Церкви безошибочно отличать истинных избранников Божиих от безумных по профессии. О том, действительно ли кто-то призван совершать свой подвиг свыше или он лжеюродивый, можно почти наверное судить по тому, насколько оригинально, уникально его подвижничество. Это примета верная. Если очевидно человек заимствует подвиг у каких-то прежних известных блаженных, копирует их поведение, поступки, значит, скорее всего, он занимается индивидуальной трудовой деятельностью.

Юродство – это сочетание подвигов внутреннего и внешнего, духа и формы. Форма сама по себе не подразумевает еще духа, но дух безусловно определяет форму. Дух не может пребывать в человеке, не образуя соответствующей формы. Например, дух милосердия или дух кротости непременно проецируются на облике человека. Точно так же и дух безумства Христа ради в значительной степени формирует наружность носящего его в себе. И, видимо, тот, кто решается начать промышлять юродством, надеется на отсутствие элементарной наблюдательности у окружающих. Или он лицедей такого высокого класса, что распознать в нем подделку практически невозможно.

После революции 1917-го, в эпоху невиданных гонений на Церковь, преследовались и юродивые. И многие из них на допросах прямо заявляли чекистам: это мой промысел, это мой способ выживания, я, в сущности, пролетарий и товарищ вам. Любопытно заметить, что советская атеистическая пропаганда почти никогда не использовала признания этих лжеюродивых в борьбе с Церковью и верой. В этом не было ни малого смысла: даже советские воинствующие безбожники вполне понимали, что эти их «товарищи-пролетарии» к Церкви не имеют никакого отношения, почему и опорочить ее не могут.

Сама Церковь таких предпринимателей всегда старалась просто не замечать. Но и к настоящим блаженным, то есть юродствующим по воле Божией, отношение у нее было отнюдь не однозначным. Не случайно, наверное, за многие века, сколько существует это подвижничество, юродивых канонизировано сравнительно немного.

Причем юродивые как таковые никогда не выделялись в отдельный круг святости, никаких особенных критериев их канонизации не существует. Если кто-то из них и был причислен Церковью к лику святых, то не в заслугу за самый их подвиг, а единственно по общему для всех святых принципу прославления.

В 2004 году Московской патриархией был опубликован доклад митрополита Крутицкого и Коломенского Ювеналия «Канонизация святых в Русской православной церкви». Этот документ интересен для нас тем, что позволяет судить, каких юродивых справедливо считать святыми, независимо от того, канонизированы они или еще нет, а какие из них прославлены быть не могут, поскольку не отвечают требованиям причисления к лику святых. Вот первая с незначительными сокращениями глава этого доклада:

О почитании святых в Церкви Христовой. Определение слова «канонизация». Критерии канонизации. Местночтимые и общецерковные святые

Святыми Церковь называет тех людей, которые, очистившись от греха, стяжали Духа Святого, явили его силу в нашем мире. В качестве святых почитаются те, чье угождение Богу было явлено Церкви как достоверный факт, спасение которых (т. е. вхождение в Царство Небесное) обнаружилось еще теперь, до Страшного суда. К таким лицам первоначально относились апостолы, об избрании которых для вечной жизни сказал Сам Христос (Ин. 17, 21–24). К ним причислялись также ветхозаветные пророки и патриархи. Таковыми были и мученики, подвиг которых открывал перед ними Царствие Небесное. Святые – это наглядное обнаружение Промысла Божия о человеке. Разнообразие же подвигов, приводящих к святости, свидетельствует о многообразии Промысла, которым управляются люди к жизни вечной и спасению. По учению Церкви, угодники Божии, составляя лик святых, молятся перед Богом о живых собратьях по вере, которым последние воздают молитвенное чествование. В древней Церкви основной список почитаемых святых состоял из имен апостолов и мучеников. В церковных источниках второго века уже встречаются свидетельства о празднованиях наряду с днями воспоминаний евангельских событий и дней памяти мучеников.

<…>

Термин «канонизация» (от лат. Canonisatio) есть латинизированная транскрипция греческого глагола canonizein – «определять, на основании правила узаконять», был введен в оборот западными учеными богословами довольно поздно. В Греческой церкви этому термину адекватной аналогии нет, поэтому в подобных случаях там использовалось словосочетание «причисление к лику святых» или «вмещение, вчинение в лик святых».

Основными условиями прославления святых во все времена было проявление подлинной освященнности, святости праведника. Свидетельством такой святости может быть следующее.

1. Вера Церкви в святость прославляемых подвижников как людей, Богу угодивших и послуживших пришествию на землю Сына Божия и проповеди святого Евангелия;

2. Мученическая за Христа смерть или истязания за веру Христову;

3. Чудотворения, совершаемые святым по его молитвам или от честных его останков-мощей;

4. Высокое церковное первосвятительское или святительское служение;

5. Большие заслуги перед Церковью и народом Божиим;

6. Добродетельная, праведная и святая жизнь, не всегда засвидетельствованная чудотворениями;

7. В семнадцатом веке, по свидетельству константинопольского Патриарха Нектария, три признака признавались условиями присутствия истинной святости в людях: а) православие безукоризненное; б) совершение всех добродетелей, за которыми следует противостояние за веру даже до крови; в) проявление Богом сверхъестественных знамений и чудес;

8. Нередко свидетельством о святости праведника было большое почитание его народом, иногда еще при жизни.

Определенное значение в вопросе канонизации имели мощи. По учению Православной церкви, мощами святых являются как полностью сохранившиеся (нетленные мощи), так и отдельные частицы от тел прославленных от Бога праведников. Чудотворения от мощей в практике Русской православной церкви часто были началом прославления святого. Однако мощи святых нередко износились из земли уже после канонизации, из чего можно заключить, что наличие святых останков оставалось лишь одним из сопутствующих обстоятельств прославления святого.

Если суммировать все эти условия, то кратко их можно выразить так: основными критериями канонизации подвижников веры в Русской православной церкви являются: праведное житие, православие безукоризненное, народное почитание и чудотворения.

При многообразии причин и оснований к канонизации святых в различные периоды существования Церкви одно остается неизменным: всякое прославление святых есть явление святости Божией, оно всегда совершается по благословению и волеизъявлению самой Церкви.

Наряду с ликами святых по характеру их церковного служения и подвигу, ими подъятого (мученики, святители, преподобные, Христа ради юродивые и др.), в Русской церкви святые различались и по распространенности их почитания – местнохрамовые, местноепархиальные и общецерковные. В современной практике канонизации различаются только местночтимые (т. е. те, чье почитание не выходит за пределы какой-либо епархии) и общецерковные (т. е. те, чье почитание имеется во всей Церкви). Критерии к прославлению общецерковных и местночтимых святых одинаковы. Имена общецерковно прославляемых святых сообщаются предстоятелям братских православных поместных Церквей для включения их в святцы.

Первой Христа ради юродивой принято считать св. Исидору Тавенскую. Она жила в IV веке в одном из монастырей Египта. Вообще среди блаженных совмещение подвигов юродства и монашества было вовсе не редкостью. Такие монахи-юродивые есть и в наше время.

В разное время в Ромейской империи жили юродивые – преп. Серапион Синдонит (V век), преп. Виссарион Чудотворец (V), св. Симеон Палестинский (VI), преп. Фома Сирийский (VI), св. Андрей Константинопольский (IX—X века).

Наша цель – рассказать о юродстве преимущественно отечественном и к тому же недавнем, по крайней мере, последних двух веков. Но понять это явление, не зная хотя бы поверхностно его истоков, не имея представления о юродстве древнем – и греческом, и русском, – едва ли возможно. Потому что христианские подвиги всегда преемственны, им не может быть перерыва. Как у преподобных, так и у блаженных. Поэтому начать повествование о времени недавнем нам придется издалека. И вот один пример преемственности. Знаменитый московский юродивый XIX века Иван Яковлевич, прославившийся своими пророчествами, немедленно раздавал все съестное, что приносили ему многочисленные почитатели. Вообще подобным образом поступали почти все юродивые: если у них появлялась возможность кого-то чем-то одарить, они отдавали решительно все, чем владели, без остатка. Опять же надо иметь в виду, что речь идет лишь о настоящих избранниках. Профессионалы, естественно, прежде всего радели о собственном благополучии. Так вот, за полторы тысячи лет до Ивана Яковлевича жил в Палестине блаженный Симеон. Как и полагается юродивому, он бродяжничал, побирался. Однажды он зашел в некую харчевню, надеясь, верно, поживиться здесь чем-то съестным. Хозяин же, не зная, что его посетитель юродивый, не только угостил Симеона, но и предложил поступить к нему в службу. «Будет тебе скитаться, старче, – сказал сердобольный харчевник. – Оставайся у меня, поставлю тебя торговать сочивом, бобами и крупами. Сыт будешь всегда и при деле». Симеон согласился. Получив в свое распоряжение хозяйские припасы, он, однако, не продавать их стал, а раздавал даром всем, кто бы ни заглянул в харчевню. Наелся, конечно, и сам вволю. Когда же спустя какое-то время хозяин поинтересовался узнать, как там идут дела у нового работника, он, к ужасу своему, обнаружил, что по милости этого Божиего человека остался без товаров и без выручки. Хозяин натурально разгневался, побил несчастного Симеона и выгнал его вон.

Вот, может быть, одна из самых важных и ярких примет неподдельного юродства: совершенно не дорожить любыми материальными ценностями, и не только своими, но и чужими (!), то есть вообще даже не понимать, что материальные блага имеют какую-то ценность, – это общий для всех юродивых характерный признак. Душа не больше ли пищи и тело одежды?

Первым русским юродивым был опять же монах Исаакий (ум. в 1090 г.). Современник знаменитых преподобных Антония и Феодосия, он жил в затворе в киевских пещерах и, как повествует его житие, усердно боролся там с докучавшими ему бесами. Ну а в последующие века число юродивых на Руси возросло до такой степени, что, начиная с Петра I, они стали вполне официально преследоваться, и не кем-нибудь, а самой Церковью, причем странных блаженных ловили и насильственно помещали в монастыри, по замечательному предписанию, «с употреблением их в труд до конца жизни».

Широкое распространение юродства на Руси произошло приблизительно по тем же причинам, что и в Древнем мире. Победив и вытеснив язычество и сыграв важнейшую консолидирующую роль в эпоху ордынского ига, православие сделалось затем необходимым, но ни к чему не обязывающим опознавательным признаком «своих», превратилось в чисто бытовую сторону жизни, в традицию, которой русскому человеку нужно было непременно держаться, чтобы не быть заподозренным в неблагонамеренности. Но не больше. Показывай только миру, что ты эту традицию соблюдаешь, а в личной жизни, да и в самой душе будь хоть каким угодно греховодником и безбожником.

И тогда по русским городам и весям появились эти безумные голодырые, как прежде говорилось. Едва прикрыв наготу, босые в самые суровые зимы, обвешанные веригами, юродивые ходили от двора ко двору, от храма к торгу, призывали всех покаяться и обратиться и грозились карою небесною за грехи. Они пророчествовали и обличали, совершенно не разбирая сословий и званий. Опять же вспомним пушкинского Николку. «Вели их зарезать, как зарезал ты маленького царевича», – запросто говорит юродивый всесильному царю Борису. Отсутствие какого бы то ни было чинопочитания – это еще один общий для большинства блаженных признак.

Некоторые юродивые так в свое время прославились, что и спустя многие века народ хранит память о них и почитает наравне с самыми великими и любимыми святыми. Достаточно вспомнить, например, московского Василия Блаженного или псковского Николу Салоса. Хотя нужно заметить, юродивые, даже если они прославлены общецерковно, почитаются преимущественно в месте их подвижничества. В Москве, конечно, хорошо известна юродивая св. Ксения Петербургская, но ее почитание в столице вовсе не идет в сравнение с тем, какой необыкновенной популярностью она пользуется у верующих в городе на Неве. Точно так же святая блаженная Матрона Московская довольно известна по всей России. Но в Москве она хотя и канонизирована недавно, любима до такой степени, что, если только уместно в данном случае применять рейтинговую оценку, опережает теперь с большим отрывом даже старых знаменитых общеправославных святых. В столице – в церквах и в монастырях – выставлены для поклонения мощи многих святых, в том числе патриархов, архиереев, но ни к кому из них не стоят очереди – подходят изредка молитвенники, прикладываются к раке, и снова никого. В Покровском же монастыре, у мощей св. Матроны, бывшей-то всего лишь какой-то блаженной, ежедневно натуральное столпотворение!

В редком русском городе, в редком монастыре не было своего блаженного. В Новгороде очень почитаются юродивые – Николай Кочанов, Феодор, Михаил Клопский, Иаков Боровичский, в Устюге – Прокопий и Иоанн, в Ростове – Исидор и Иоанн, в Калуге – Лаврентий, в Вятке – Прокопий, в Томске – Домна, в Дивееве – Пелагея, Параскева, Мария.

В России юродство приобрело такой размах, какого оно не знало нигде больше в мире. Может быть, этот подвиг именно в нашей стране нашел какую-то особенно благодатную почву. Но в который раз вспомним, что юродство неоднородно. Если настоящие блаженные существовали для того, чтобы призывать мир помнить о вечности и стараться жить по-божески, что, в общем-то, никогда для русского общества не было лишним, и таких подвижников Русь знала немало, то еще больше на наших необъятных просторах бродило лжеюродивых, которые эксплуатировали природную русскую сострадательность ко всякому несчастному – убогому, сирому, обездоленному.

Церковная литература обычно обходит вниманием этих самозваных юродивых, вообще предпочитает о них не говорить как о чем-то греховном, бросающем тень на святое. Мы же в нашей книге и некоторых из них упомянем наравне с блаженными, признанными Церковью. Потому что наша цель показать не столько сакральную сторону юродства, сколько его социальное или, если угодно, культурное значение. И для нас в этом смысле настоящие блаженные и лжеюродивые равноценны.

Будем иметь в виду, что понятия юродивый и блаженный также равноценны и равнозначны.

II. Древняя Русь

Во веки в жизни нескончаемой

Андрей Константинопольский

В десятом веке появился новый праздник – Покров Пресвятой Богородицы. Он отмечается 1 (14) октября. И более всех христианских народов этот праздник почему-то полюбился именно русским людям. Сколько по всей Руси стоит Покровских храмов! Кому не известны знаменитые московские храмы Покрова что на Рву (Василия Блаженного) и Покрова в Филях? Или владимирский Покрова на Нерли? Такие достодивности обычно называют визитными карточками городов. Или даже всей России. А сколько поговорок связано с Покровом! На Покров день часто выпадал первый снег, и поэтому говорили: «Покров землю покроет». А поскольку наступали и холода, мужички просили: «Батюшка Покров, натопи избу без дров». Это же прямо точно по щучьему велению! К этому времени у русских крестьян обычно заканчивались полевые работы, и наступал срок до Рождественского поста, когда можно было справлять свадьбы. И девки на посиделках тогда говорили: «Батюшка Покров, покрой землю снежком, а меня, молоду, женишком, или: бел снег землю прикрывает, не меня ль, молоду, замуж снаряжает?»

Этот замечательный праздник пришел на Русь от греков, из Константинополя. Но появлению его крещеный мир обязан не императору, не патриарху, а… всего-то юродивому, безумному Христа ради.

Блаженного Андрея Константинопольского нередко называют славянином по происхождению. Естественно, особенно популярна такая версия в России и у других славянских народов. Основанием для этого послужили слова из его жития, что-де он «был родом скиф». В древности греки называли скифами все население Северного Причерноморья – Скифии. И хотя к тому времени, когда жил блаженный Андрей, собственно ираноязычных скифов в тех краях уже давно не было, народы, населяющие эту область, у греков так и именовались скифами. В девятом же веке там жили в основном именно славяне. Поэтому предположение, будто бы Андрей был русским человеком, очень даже правдоподобно. Вот почему мы относим его к разделу древних русских юродивых.

Каким образом Андрей попал в греческое рабство, неизвестно. Скорее всего, он угодил в плен к каким-нибудь кочевникам, испокон шнырявшим по южнорусской дикой степи, а те уже продали его грекам. Но Андрею, можно сказать, повезло: хозяином его оказался довольно высокопоставленный ромейский вельможа – человек, видимо, добрый и великодушный, – который отнесся к новому малолетнему рабу своему едва ли ни по-отечески. Андрей был работником прилежным и сметливым. Одно делает – семь выходит. И хозяин, видя, как усердствует слуга, призрел его – он отдал Андрея учиться всяким книжным, как тогда говорили, премудростям.

В учении Андрей ревновал не менее, нежели в труде тягловом. И скоро вполне освоил мудреную греческую грамоту. Особенно он любил изучать жития святых и прочие богодуховные книги. Тогда же, видимо, он и крестился. Потому что все свободное время неизменно проводил в храме.

Однажды во время богослужения стал вдруг сон одолевать Андрея. И как ни крепился он, как ни боролся, все не отпускает его напасть, хоть прямо тут же ложись на пол. Отошел тогда Андрей куда-то в сторонку, выбрал местечко поукромнее, да и вздремнул. И снится ему, будто собрались сражаться два воинства – адово и небесное. Впереди нечисти всякой огромный бес похаживает, силою своею похваляется, предлагает побороться с ним, коли смелый есть. Тогда выходит против него Андрей во имя Господа, как Давид против Голиафа, и поражает наповал лукавого. И тут является ему с горних мест Сам Господь в образе прекрасного юноши и говорит: «Отныне ты Наш друг и брат, ступай же на добрый подвиг, будь наг и юродствуй Мене ради, и ты получишь великую награду в день Моего царствия».

Итак, получив благословение от Самого Христа, Андрей пошел исполнять трудный и самый, пожалуй, неблагодарный подвиг юродства.

Житие рассказывает, что Андрей, прежде всего, позаботился убедить всех в том, что он ополоумел, сделался безумным Христа ради. Для чего он взял новую свою одежду, только что подаренную ему искренне благорасположенным хозяином, и изрезал ее на кусочки.

Хозяин натурально опечалился от такого бедствия, приключившегося с его любимцем. И, не сомневаясь, что Андрей всерьез помешался умом, велел его, как бесноватого, заковать в железа и посадить на цепь при храме Св. Анастасии – целительницы душевных недугов. Но здесь юродивый еще более утвердился в своем подвиге. Он увидел однажды св. Анастасию, беседующую со св. Иоанном Златоустым. Величайший отец Церкви спрашивал Анастасию: «Не уврачуешь ли сего Андрея?» На что святая мученица отвечала: «Врачевание ему не нужно, ибо его врачевал Тот, Кто сказал ему: юродствуй Мене ради».

В другой раз Андрей увидел целый легион бесов, вознамерившихся убить его. Но на помощь праведному пришел св. Иоанн Богослов и разогнал темные силы, причем апостол опять подтвердил Андрею, что его подвиг угоден Господу.

Наконец, подвижнику было третье чудесное явление. Андрей увидел – он находится в великолепном чертоге у престола Самого Небесного Царя. Господь подал ему чашу с уксусом – и, когда Андрей пригубил этой горечи, сказал ему: «Таков скорбный путь служащих Мне в настоящей жизни». Потом дал отведать ему снеди, как написано в житии, «сладше манны», и изрек: «Такова у Меня пища работающим Мне и мужественно терпящим все до конца. Соверши и ты подвиг свой мужественно, как начал: мало постраждеши, во веки в жизни нескончаемой будеши пребывати».

Четыре месяца сердобольный хозяин Андрея боролся за его благоразумие. И все эти четыре месяца юродивый оставался в оковах при Анастасьинском храме. Видя, что лечение не приносит результата, вельможа отказался продолжать пользовать слугу. Он велел его расковать и отпустить. Мало того, вообще выдал ему вольную.

И Андрей, как и полагается юродивому, пошел бродяжничать. Он скитался по улицам Константинополя, причем переносил бесконечные насмешки, оскорбления, издевательства. Большинство людей считало его дурачком, шутом, этаким развлечением, явившимся им на радость. А уж для детей он сделался просто первой забавой. Они ходили за ним целой ватагой и всё старались ударить блаженного, толкнуть его, повалить. И если им это удавалось, радости их не было предела.

Житие святого, между прочим, приводит любопытное свидетельство, несомненно подтверждающее, что Андрей нисколько не был умалишенным в медицинском понимании этого определения. Но, конечно, из этого ни в коем случае не следует, что он юродствовал с каким-то тонким и небескорыстным умыслом, то есть лицедействовал, промышлял, изображая из себя несчастного безумного.

Вот что рассказывает житие: если Андрею иногда перепадала какая-то милостыня, он немедленно относил ее нищим. Себе оставлял разве какие крохи, лишь бы только с голоду не умереть. Но передавал он им свои жалкие копейки всегда как-то незаметно, неявно – пройдет мимо и вдруг обронит, будто потерял, или, напротив, поругается с ними, повздорит, да и швырнет медяком вместо камушка, то есть старался делать так, чтобы это не выглядело с его стороны снисходительным пожертвованием в пользу еще более обездоленных сотоварищей, чтобы никто не заподозрил, что он рисуется благодетелем, чтобы лишь один Господь знал об истинных его намерениях. Вот как подавал милостыню избранник Божий! Будет ли по-настоящему безумный человек заботиться об анонимности своих поступков? Разумеется, нет.

Вспомним также, как блаженная Ксения Петербургская помогала строить Смоленский собор: она тайком, ночью (!), рискуя упасть с высоких лесов, носила под самые небеса кирпичи, чтобы утром каменщики могли без промедления приниматься за дело. Если бы кто-то случайно этого не заметил, так ее подвиг и остался бы неизвестным.

Имея возможность существовать, по крайней мере, относительно сыто – а находилось немало таких, кто не отказывал накормить юродивого, – Андрей по нескольку дней ничего не ел. Кстати, это дополнительно подтверждает, что он был отнюдь небезрассудным человеком – какой это безумец станет голодать, если есть возможность насытиться?

Всей одежды у Андрея было рубище, едва прикрывающее наготу. День-деньской он бегал по Константинополю, ночи проводил в молитвах. Если же ему все-таки случалось вздремнуть ненадолго, то, за неимением другого места, он устраивался в какой-нибудь почивающей собачьей стае, которых в Константинополе всегда водилось множество. Но, как рассказывает житие, собаки не особенно-то принимали Андрея: «…инии бо кусаще его, отгоняли от себя, инии же сами убегали от него».

Но эти муки, эти каждодневные пытки души и тела, добровольно принятые на себя Андреем, лишь умножили данный ему Божий дар провидца, его способность созерцать невидимое. Андрею нередко являлись ангелы. Видел он неоднократно и бесов. Последние, впрочем, боялись его, как обычно они боятся избранников Божиих.

Одна благочестивая женщина по имени Варвара как-то пришла на торг, и там в толпе ей повстречался Андрей, он, как обычно, бродил среди народа, кто-то подавал ему милостыню, но большинство гнали его, толкали, насмехались: «Неистов человек сей, погубил ум свой вконец». И тут Варваре чудесным образом открылось то, чего никому больше видеть не было дано. Она узрела святого «во славе»: Андрей блистал, как написано в житии, подобно огненному столпу. А за ним шли бесы в образе арапов и говорили между собой: «Не дай Бог другого подобного на земле; никто так не изжигает сердца наши, как сей». Они ликовали, видя, как многие люди на торгу обижают Андрея. Варвара тогда, полагая, может быть, вразумить нечистую силу, сказала: «Безумны бьющие его, ибо за это осуждены будут в день смерти». Но блаженный, услыхав слова доброй женщины, устремился вдруг на демонов и гневно прокричал им: «Вы не должны замечать бьющих меня, ибо я молюсь за них Владыке моему, да не вменит им греха сего, который творят они по неведению». Он-то хорошо знал: сей род увещевать бесполезно и иначе не делать мировой, как снявши шкуру с них долой. Едва Андрей произнес эти слова, в небе появился белоснежный голубь с масличной ветвью в клюве. Он подлетел к святому и, передав ему ветвь, произнес: «Прими дар сей, посланный тебе из рая Господом Вседержителем, в знак благости Своей; ибо ты милостив и человеколюбив, как Сам Он милостив: прощаешь биющих тебя и молишься за них, чтобы это не вменилось им в грех». Такое явление было благочестивой Варваре.

Случилось как-то Андрею в его скитаниях попасть на похороны. Хоронили, верно, какого-то состоятельного грека: дорогой гроб, роскошные дроги, уйма народу… Знакомая и нынче картина. Но Андрей видит, чего никто больше не замечает: над покойным, как воронье, кружат злые духи и радуются ему, как своей добыче и новому товарищу. «За что же попался этот несчастный во власть демонов?» – подумал Андрей с горечью. Тогда Андрею явился ангел Господень и объяснил: «А он был человеком грешным и одержимым гордынею, прелюбодеем и содомянином, льстецом, сребролюбцем и мздоимцем, злопамятливым и немилосердным».

Был в Константинополе в то время один вор, избравший себе промысел смелый, но и одновременно до крайности низменный: он обирал по кладбищам покойников. Как-то узнав, что недавно умерла одна девушка из очень состоятельной семьи, он поскорее собрал инструмент и отправился на кладбище, намереваясь хорошенько поживиться в этот раз. По дороге ему повстречался известный в городе безумец и бродяга Андрей.

И едва святой прозорливец увидел этого человека, он тотчас догадался о его изуверских намерениях и, будто разговаривая сам с собой, громко произнес: «Так говорит Дух, судящий похищающих одежды лежащих в гробах: не будешь ты видеть солнца, не будешь видеть дня, ни лица человеческого; затворятся для тебя врата дома твоего и никогда не отворятся». Вор вначале не обратил внимания на слова юродивого, – мало ли чего несет этот безрассудный, он вечно что-то лопочет! Тогда Андрей, уже прямо обращаясь к злоумышленнику, сказал: «Ты идешь? – не укради! если же сделаешь это, не будешь видеть солнца». Тогда уж вор удивился: как это о его замысле известно?! и кому! – неумному бродяжке! Он злобно ответил Андрею: «Ты точно одержим беснованием и говоришь о неизвестном и тайном по наущению демонскому; но я хочу идти туда и увижу, сбудутся ли слова твои». Андрей ничего ему больше не сказал и отправился своей дорогой.

А вор пришел на кладбище. Разыскал гроб. В те времена гробы (то есть могилы) у греков еще устраивались «по-библейски»: они представляли собой пещеры, заваленные камнями. Дождавшись темноты, вор отвалил камень и вошел в гроб. Он снял с покойной все, что на ней было, кроме самого нижнего хитона. Но, помявшись, посомневавшись, решил забрать и хитон. «Хорош хитон, – подумал злодей, – возьму и его». И не оставил на умершей и самого исподнего. Он собрался уже уходить с награбленным добром. Но вдруг абсолютно обнаженная покойная открыла глаза и залепила ему звонкую пощечину. Вор в ужасе выбежал из пещеры, но больше не увидел света белого – он совершенно ослеп. Естественно, прежнее занятие ему пришлось оставить. С тех пор он жил лишь подаянием и все вспоминал св. Андрея, все удивлялся его прозорливости.

Венцом же праведного жития св. Андрея стало явление ему Богородицы в константинопольском Влахернском храме в 936 году. Это вообще величайшее событие в истории всей Церкви. Не случайно этот праздник и еще только Крестовоздвиженье стоят в ряду праздников библейского происхождения – двунадесятых и великих.

В тот год к Константинополю подступились полчища сарацин. Греческое храброе войско встало насмерть за родную землю. Но греков было меньше, и неверные их теснили. В это время во всех храмах день и ночь шли молебны об избавлении империи от лютой напасти. В древнем Влахернском храме у самых риз Пресвятой Богородицы молился и св. Андрей со своим юным учеником Епифанием. И вдруг в разгар всенощной Андрей с Епифанием увидели, как в храме по воздуху в окружении святых движется сама Матушка Богородица. Она остановилась над молящимися, сняла с головы покров (омофор) и распростерла его над людьми, показав Андрею и Епифанию, что Она не оставляет верных молитвенников православных Своею благодатью, Своим заступничеством, покровительствует им.

Когда весть об этом чуде разнеслась по Константинополю, греческие воины ободрились, исполнились отвагою и разогнали магометан.

Долгое время это событие оставалось лишь «местночтимым» праздником в самой Влахернской церкви. А обще-православным праздник Покрова стал только в XII веке. Причем обязана этим Вселенская Церковь Руси. Великий князь Владимиро-Суздальский Андрей Юрьевич, узнав, что в Царьграде в каком-то там храме празднуется память чуда, явленного его блаженному соименнику два с лишним века назад, добился празднования Покрова дня по всей Руси. А потом его стали отмечать и другие поместные церкви.

Блаженный Андрей не долго прожил после явления ему Богородицы. Умер он, как и полагается бесприютному страннику, прямо на улице. Одна женщина, увидев, что Андрей лежит недвижимый и бездыханный, поспешила позвать кого-нибудь на помощь. Но когда она возвратилась, юродивого уже не нашла, а там, где только что лежал Андрей, густо пахло каким-то совершенно восхитительным благовонием. Так тело блаженного и исчезло неизвестно куда.

О святом Андрее Константинопольском написано объемистое житие. Считается, что автором его или одним из авторов был иерей Никифор – современник Андрея, лично знавший юродивого и бывший близким к нему. Это житие можно безо всякого преувеличения считать выдающимся памятником среднегреческой, или, как ее часто называют, византийской, литературы. А значит, и мировой. Вообще это сочинение в равной мере можно считать и романом. Оно имеет все признаки самого совершенного художественного произведения: ярко выраженное композиционное построение, стройный сюжет, многочисленные колоритные детали, но главное – мастерское построение образов. Понятно, что образы – это не всегда люди. Особенно хочется отметить упомянутые колоритные детали: они придают повествованию настолько многоцветный и объемный композиционный фон, до такой степени воздействуют на фантазию, что так и кажется, будто своими глазами видишь древнюю столицу Ромейской империи и вместе с этим симпатичным Андреем, юродивым Христа ради, и другими героями блуждаешь по улочкам Константинополя и участвуешь во всех их приключениях. И, право дело, жаль в конце концов расставаться с Андреем, как обычно жалко бывает прощаться с полюбившимся литературным персонажем.

Но не будем забывать, что Андрей Константинопольский – святой. Он, как сказал ему Христос, во веки в жизни нескончаемой, он всегда с теми, кто о нем вспоминает, думает, молит его. Православный народ не расстается со святым Андреем.

День памяти блаженного Андрея – 2 (15)1 октября. Как раз на следующий день после праздника Покрова.

В дико-багряном рубище и с тремя кочергами в руках

Прокопий Устюжский чудотворец

Устюг – город невелик. Хотя и именуется Великим. И можно вообразить, каким почитанием там пользуется свой, местный чудотворец, ставший к тому же святым общецерковным. У редкого православного устюжанина дома не висит икона с изображением святого земляка Прокопия.

Житие Прокопия Устюжского рассказывает, что он прежде был купцом «из западных стран от латинского языка и земли немецкия» и торговал в Новгороде. Это неопределенное свидетельство из жития позволяет выдвинуть сразу несколько версий о национальной принадлежности Прокопия. Происхождение его «от латинского языка» объясняется иногда, как указание на исповедание блаженным изначально латинской веры. Нет, разумеется, он относился к латинской вере, пока не принял православия, – вне всякого сомнения! – но только подчеркивать этого не было ни малейшего смысла: в западных странах в XIII веке никакой другой веры, кроме латинской, еще не существовало. Лютер со своей реформацией появится там почти что через столетия. Значит, скорее всего, речь идет именно о языке. Кстати, еще у Даля «народ» имеет одно из значений – «язык». И тогда резонно предположить, что Прокопий был французского происхождения человек. Потому что французы – это единственный латиноязычный народ, который живет на северном побережье континентальной Европы. Конечно, теоретически в Новгород мог заплыть и итальянец, обогнув всю Европу, и испанец с португальцем. Но все-таки версия с французом более реалистичная. Наконец, упоминание «земли немецкия», откуда якобы явился Прокопий, позволяет предположить, что он мог быть немцем или из варяг. Но указание на немецкие земли, как на родину блаженного, отнюдь не исключает вариант с землей французской. В глубокую старину русские называли всю Западную Европу, включая Францию и Скандинавию, немецкими землями. Но в таком случае, как и с латинской верой, зачем подчеркивать, из какой он земли вышел? Одним словом, происхождение Прокопия – откуда он взялся? какого он был роду-племени? – дело темное.

Познакомившись близко с русскими обычаями и узнав сущность православия, гость из немецких земель решил забросить навсегда свои негоции и, приняв русскую веру, остаться на Руси. Он раздал все свое имущество бедным и, крестившись Прокопием, поселился на первых порах в обители вблизи Новгорода. Но вскоре перебрался в город Устюг на далекую реку Сухону и принялся исполнять там подвиг юродства.

В старинной рукописи, т. н. Иконописном подлиннике, наружность блаженного изображается такою: «Подобием средовек, власы на голове – русы, борода козмина, рубище дико-багряное, с правого плеча спустилось, в руках три кочерги, на ногах сапоги разодраны, колена голы». Средовек означает средних лет был человек, а борода козмина – то есть длинная.

Эти три упомянутые кочерги в руках у Прокопия сделались в Устюге верной приметой, свидетельствующей, насколько обильным будет урожай в их крае. Устюжане скоро заметили: если Прокопий носит их вверх «головами», в тот год бывает урожай богатый, когда же «головы» смотрят вниз, жди недостатка во всем. Но вряд ли Прокопий носил постоянно с собой эти железки, чтобы только виды на урожай предсказывать. Вероятно, кочерги служили ему прежде всего орудиями защиты от собак. У большинства бродяжных юродивых отношения с собаками как-то не складывались.

Целый день Прокопий бродил по городу и терпел от неравнодушных обывателей все полагающиеся юродивому знаки внимания: насмешки, брань, иногда и побои. Но на все глумления Прокопий отвечал забавникам единственно молитвой Распятого: «Господи, прости им, ибо не знают, что делают». Иногда, впрочем, находились доброхоты, которые подавали ему какое-нибудь пропитание. Но Прокопий очень разборчиво относился к подаянию: он принимал милостыню только от сердобольных нищих и от людей, известных в Устюге своим благочестием и богобоязненностью, и никогда ничего не брал от тех, кто обогатился неправедно. Ночи блаженный проводил в молитве на паперти церкви. Если же силы его совершенно оставляли, он, как Андрей Константинопольский, засыпал прямо на земле, где придется. Однако вспомним, что Константинополь – это по нынешнему понятию курорт, где ночь лимоном и лавром пахнет. А Устюг оказался, как недавно выяснилось, вотчиной Деда Мороза. Каково это приходилось там Прокопию в его дико-багряном рубище и с вечно голыми коленями?

В какой-то год зима на Сухоне выдалась, как никогда, жестокая: морозы стояли такие, что птицы замерзали в воздухе и падали на землю замертво. Но Прокопий нисколько не изменил образа жизни: днем он бродил, едва одетый, по городу, ночь молился на паперти. Однажды ночью мороз окончательно рассвирепел. Не выдержал уже Прокопий и пошел искать какого-нибудь пристанища. Но куда бы он ни постучался, все гнали несчастного блаженного. Попался ему случайно бесхозный сарай, в котором, впрочем, было нисколько не теплее, чем на улице. Прокопий заглянул внутрь и увидел там стаю собак – они лежали, сгрудившись в кучу, и таким образом согревались. Ничего не оставалось юродивому, как попробовать согреться вместе с собаками. Но едва Прокопий примкнул к стае, собаки недовольно поднялись и ушли, оставив человека одного в ледяном сарае.

Так нигде и не устроившись на ночлег, Прокопий возвратился на паперть и решился, коли уж ему судьба такая, замерзнуть тут. Уже почти окоченев от холода, он опустился на колени и принялся молиться, как перед кончиной. И вдруг он почувствовал, как откуда-то сбоку на него дохнуло жаром, будто из печи. Прокопий оглянулся и увидел перед собой Ангела с ветвью в руке. Небесный посланец коснулся едва живого подвижника ветвью, причем приятная теплота разлилась по всему телу Прокопия и не отступалась до утра. А утром мороз полегчал.

Об этом чудесном случае Прокопий поведал своему знакомцу дьячку Симеону – отцу знаменитого святителя Стефана Пермского, – но запретил рассказывать кому бы то ни было до самой смерти своей. Кстати, Прокопий предсказал, что Стефан сделается в свое время великим просветителем пермского народа. Точно так и вышло.

Однажды Прокопий вдруг как-то встревожился, обеспокоился, он вбежал в храм и стал говорить всем: «Покайтесь, братия, во грехах своих, поспешите умилостивить Бога постом и молитвами, иначе город погибнет от града огненного». Но никто не внял ему. Многие, по обыкновению, посмеивались над ним. «Он не в уме, – говорили друг другу люди. – Известно – блаженный! Что взять с нищего духом?»

А через неделю, в полдень, в небе показалось черное облако, оно подошло к самому Устюгу и встало аккурат над городом. Сделалось темно, будто при солнечном затмении. Во мраке молнии летали. От беспрерывного грома адова самые крепкие, самые могучие палаты в Устюге вздрагивали, будто жалкие хижины, и, казалось, вот-вот рассыплются. Тогда устюжане вспомнили пророчество Прокопия и бросились все в соборный храм Богоматери. Блаженный провидец уже был там и молился перед иконой Благовещения. Тогда и весь народ упал на колени и с рыданиями принялся просить Заступницу о спасении от гнева Божия. И Богородица тогда подала знак православным, что вняла их молитвам: икона ее вдруг обильно замироточила, и храм наполнился дивным благоуханием. Тут же отступилась и грозная напасть: черные тучи, сверкая молниями, стали отходить от города и где-то в стороне, на пустынных местах, просыпались раскаленными камнями. Сколько веков прошло, но на этом месте так ничего и не растет.

С тех пор устюжане стали относиться к Прокопию с куда большим почтением.

Но блаженный не долго после этого прожил. Он преставился 8 июля 1303 года в весьма преклонных летах. Похоронили его на берегу Сухоны, вблизи Успенской церкви.

А в 1471 году над костями чудотворца была поставлена церковь, освященная во имя святого юродивого, и тогда же в Устюге стали отмечать «праздник блаженного Прокопия месяца июля в 8-й день». Еще какое-то время спустя – в 1547 году – московский собор утвердил этот праздник.

Не оставлял Прокопий своим заступничеством устюжан и после смерти. Накрыла как-то Устюг новая черная туча – казанская орда изгоном пришла на Сухону. Как обычно, татары увели с собой в Казань полон. Одна устюжанка, попавшая в неволю, побожилась, что, если выйдет из плена и возвратится на родину милую, она на гроб блаженного Прокопия возложит покров. И, действительно, скоро ей удалось вырваться из лютой татарской неволи, что вообще редко кому случалось, и, преодолев колоссальный путь, благополучно добраться до родного Устюга. Обещание свое она исполнила – покров на гробницу Прокопия возложила.

Память св. Прокопию отмечается 8 (21) июля.

Где двое собраны

Николай и Феодор Новгородские

Едва ли во всей Руси найдется другой город, разве сама Москва, который был бы так же знаменит своими юродивыми подвижниками, как прославился ими великий Новгород. Впрочем, объясняется это довольно просто: в отличие от преподобных, которые, напротив, искали уединения, юродивые непременно шли в массы, как говорится. Самый подвиг их только тогда и имеет смысл, если он освидетельствован публикой. И желательно насколько возможно многочисленной. Новгород же в X–XVII веках был одним из крупнейших, а в отдельные периоды и самым крупным городом на Руси. О численности населения Новгорода XIV века можно судить хотя бы по такому свидетельству, приведенному С. М. Соловьевым: «В Новгороде в 1390 году, по одному иностранному известию (Кранца), погибло от мору 80 000 человек». Даже если эта цифра несколько преувеличена, то все равно вряд ли новгородцев тогда было менее ста тысяч. А это означает, что Новгород для своего времени считался просто-таки мегаполисом, как теперь говорят.

Во второй половине XIV века в Новгороде жили по соседству двое юродивых – Николай и Феодор. В те времена Новгород представлял собою почти круглое в плане городище в две версты поперек, разделенное Волховом на равные приблизительно половины – Софийскую сторону со знаменитым Детинцем и Торговую с не менее знаменитыми торгом и вечевой площадью. Соединялись друг с другом стороны единственным Волховским мостом. На этом мосту новгородцы обычно казнили злодеев – сбрасывали их в реку.

Блаженный Николай жил на Софийской стороне, а блаженный Феодор – на Торговой. Вспомним, что большинство юродивых, если они одновременно не монашествовали, проводили свое драгоценное время в скитаниях по городу. Феодору же и Николаю особенно-то скитаться было некогда, у них имелась забота поважнее: они значительную часть всей жизни своей провели, карауля друг друга на разных концах Волховского моста. И стоило одному из юродивых по какой-то нужде перейти на противоположную сторону, другой тотчас набрасывался на него и с побоями прогонял прочь. «Не ходи, юродивый, на мою сторону, а живи на своей!» – кричал Феодор Николаю, если тот забредал на торг. «Как посмел сюда явиться?!» – вопил Николай на весь Новгород, если Феодору случалось как-то оказаться у Детинца. Так они стерегли каждый свою сторону. Это была любимейшая новгородская забава. Ни одно вече никогда не собирало такого кворума, сколько сходилось зевак, чтобы потешиться потасовками Николая и Феодора. Но когда Феодор умер, Николай так закручинился, что вскоре и сам последовал за ним.

Судьбы Николая и Феодора схожи поразительно, до мелочей.

Блаженный Николай родился в Новгороде в состоятельной благочестивой семье. Родители его позаботились, чтобы Николай с самых юных лет рос человеком добродетельным и богобоязненным. И уже с детства он усердно посещал храм, строго постился, любил подавать милостыню, помогать людям. Отказавшись от игр и развлечений со своими сверстниками, Николай подолгу молился, причем молитва, как рассказывает житие, «текла из его уст, как благовонное кадило». Праведный Николай скоро обратил на себя внимание всего Новгорода: «Его стали и знатные и незнатные ублажать и славить». И, очевидно, на волне такого почитания Николай мог бы когда-нибудь стать крупной фигурой в русской Церкви. Может быть, и митрополитом. Но он к этому нисколько не стремился, и такая слава его, видимо, ничуть не интересовала. И к изумлению всего Новгорода, отказавшись наследовать несметные богатства, он покинул навсегда роскошные палаты своих родителей и, босой, едва одетый, стал юродствовать в родном городе.

Блаженный Феодор также родился в Новгороде. Правда, не в такой богатой семье, как Николай. Но родители Феодора не менее Николаевых родителей были людьми благочестивыми и христолюбивыми. И еще в детстве, под их влиянием, Феодор основательно изучил Священное Писание и многие жития святых. В его же собственном житии говорится, что Феодор, «егда прииде в совершенный возраст», загорелся подражать Божиим угодникам и стал строить свою жизнь по их подобию: в смирении, в воздержании, в братолюбии. Особенно строго он исполнял подвиг постничества: по средам и пятницам он вообще ничего не вкушал, в прочие же дни – только по заходе солнца. Причем значительную часть времени проводил в храме. Слова апостола Павла: «Мы безумны Христа ради» – произвели на Феодора такое впечатление, так глубоко проникли в его сердце, что он, по примеру прежних великих подвижников юродивых, избрал себе этот тяжкий неблагодарный подвиг. Так же, как и Николай, оставив благоустроенный родительский дом, он отправился в свой долгий путь Христова угодника.

И жития Николая и Феоора, и историки Церкви объясняют распри и потасовки двух юродивых этаким их представлением, пародирующим противоборство новгородских сторон, когда на Волховском мосту софийские с торговыми сходились стенка на стенку, и там действительно случались крепкие побоища. Иногда кровавые, иногда и с душегубством. Чтобы показать новгородцам, как нелепо, как богопротивно это их междоусобье, Николай и Феодор и разыгрывали перед всем Новгородом этакую потешную батрахомиомахию. Трудно предположить еще какую-то причину их исторического раздора. Во всяком случае версия с разделом юродивыми города на сферы извлечения прибыли, как сделали позже дети лейтенанта Шмидта или как нередко и нынче поступают профессиональные собиратели подаяния, отпадает категорически: ни Николай, ни Феодор милостыни никогда не просили, а если им что-нибудь и перепадало, они немедленно все раздавали нищим.

Один новгородский боярин, живший на Софийской стороне, очень уважал блаженного Феодора, преклонялся перед его строгим христианским аскетизмом. И как-то этот боярин пригласил Феодора к себе в гости: «Буди, старче, ко мне на Софию». Блаженный вначале отказывался: «Не гневись, боярин, не пойду – Николка там злой живет». Но после долгих уговоров все-таки согласился. И вот, улучив момент, когда Николая на том берегу как будто не было видно – по делам, верно, куда пошел юродивый, – Феодор прокрался на Софийскую сторону. Но когда он довольно углубился в неприятельскую территорию, тут и угодил в засаду.

Это, видимо, был очень толково разработанный его противником маневр. Николай атаковал Феодора с тыла, чтобы таким образом отрезать ему путь отступления через единственный в городе мост. С лихим кличем он набросился на незваного гостя. Пришлось Феодору пуститься наутек, куда глаза глядят. Петляя из улицы в полуулицу, Феодор пробирался к Волхову. Отчаяние умножало его силы. Сзади по дощатым тротуарам стучал голыми пятками разгневанный до крайности Николай.

У самой воды новгородцы разводили огороды. Феодор мигом перемахнул через грядки и дальше побежал на родной берег, как рассказывает житие, прямо по самому Волхову, как по суше. Видя такую прыть отступающего неприятеля и не надеясь уже догнать его, чтобы задать хорошую взбучку, Николай схватил с земли, что под руку попалось, а это оказался кочан капусты, и швырнул им в Феодора. Но перед тем он еще, подобно Феодору, будто посуху, добежал с кочаном до середины Волхова. Это видели многие новгородцы. И с тех пор Николая прозвали в Новгороде Кочановым.

Но хождение по водам может показаться пустячным трюком по сравнению с тем чудом, что сотворил Николай в доме одного знатного новгородского вельможи. Подобного, кажется, никому больше, кроме Самого Христа на свадьбе в Кане Галилейской, совершить не удалось.

Позвал Николая как-то богатый вельможа, очень преклонявшийся перед ним за жизнь святую, к себе на почестен пир. Он сам разыскал юродивого на улице, поклонился до земли и говорил таковы слова: «Ай же ты Никола Новгородский, раб Христов! Уж не знаю, чем и буде тебя жаловать за твои за подвиги великие. Приходи ко мне ты ныне на почестен пир, на почестен пир да на веселие, мне на радость, а гостям моим любезным в назидание». Никола на это смиренно отвечал: «Как угодно будет Богу, так и станется».

Вельможа откланялся и пошел своей дорогой. А Никола, не имея верно теперь другого занятия, сразу и поспешил в гости. Доброго своего знакомца вельможу он дома не застал – тот еще не вернулся. А слуги не знали, что их господин пригласил юродивого. Поэтому, когда Николай появился, они стали надсмехаться над ним, обзывать словами непотребными, а потом и выгнали взашей со двора. Блаженный вынес все поношения безропотно и как ни в чем не бывало побрел своим путем.

А в урочный час воротился домой вельможа, собрались скоро и гости любезные, и пошел у них пир на славу – зелено вино потекло рекой. Когда же вино на столе стало выходить, вельможа велел слугам пойти наполнить кувшины заново. Расторопные работники бегом спустились в погреб и с изумлением обнаружили, что все бочки совершенно пусты. Они в страхе доложили хозяину об этакой незадаче. Хозяин не поверил лукавым лакеям: быть того не может, врут лодыри! Он сам спустился в погреб и видит: помилуй, Бог! – сухие его бочки! Что делать? Полон дом гостей, а вина ни капли. Вельможа уже было распорядился людям бежать на Варяжский двор купить вина ото всех сортов, но тут вспомнил о самом любезном своем госте, про которого прежде позабыл впопыхах – о Николе блаженном. «А не приходил ли без меня Никола? – спросил он слуг. – Я очень звал его». – «Да, был, – отвечали работники, – да кто-то из наших ребятушек прогнал его взашей, понося словами бранными». Понял тут добрый хозяин, как жестоко и грешно обошлись его слуги с блаженным, и тотчас послал лучших из своих людей разыскать Николая, где бы он ни был, хоть из-под земли откопать, и упросить, умалить на коленях его возвратиться. С большим трудом хозяйские посыльные отыскали Николая – он сидел в засаде у Волховского моста: караулил Феодора, – упали ему в ноги и запричитали: «Уж ты гой еси Никола свет Максимыч наш! Ты прости дурных холопьев, не попомни зла, воротись назад к нам на почестен пир. Просим миром всем тебя и оземь бьем челом». Отвечал опять блаженный со смирением: «Как угодно будет Богу, так и станется».

Снова пришел Николай в дом благородного вельможи. А тот уже встречает его на крыльце, кланяется до земли, будто князю, и ведет в палаты белокаменные, во главу угла блаженного сажает, потчует диковинными яствами, виновато молвит покаянну речь: «Ты прости, Никола, мой любезный брат. За холопий грех с господина спрос: беззаконие мое верно знаю я. Так вели же подавать зелена вина. Заодно прошу – не сочти за труд – меда княжьего прибавь от своих щедрот». – «Пусть все будет так, как желаешь ты», – кротко вымолвил Николай в ответ.

Пошел тогда сам хозяин в погреб. И что же он видит? – все бочки полны до краев. Когда же вино и мед подали к столу, все гости нашли, что они несравненно лучшей доброты, нежели были прежние. Николай, поняв, какое произошло чудо, какую милость явил Господь, и ни в коем случае не желая славы среди земляков, их восторгов, их поклонения ему, как чудотворцу, очень просил вельможу не рассказывать никому о случившемся до самых пор, пока Бог не возьмет его.

Свидетельств о том, что Феодор совершал подобные, поистине библейские, чудеса, не существует. Но Феодор прославился в другом роде – у него был редкостный дар прозорливости. Новгородцы уже привыкли к тому, что если Феодор ходит по улицам и говорит всем встречным: «Берегите хлеб», – значит, приближается голодная пора и нужно позаботиться о припасах.

В Новгороде часто случались пожары. И почти всегда Феодор предупреждал земляков о грядущем бедствии. Так он идет иной раз по улице, остановится у каких-то хором и скажет: «Чисто тут будет – впору репу сеять». Для владельца хором это было приговором. Как он затем ни берегся, ни остерегался, приходило лихо, и усадьба его выгорала.

Почувствовав заранее, что Господь скоро призовет его, Феодор особенно усердно молился и говорил людям: «Прощайте, далеко иду». Когда же наступил ему срок, Феодор поисповедовался, приобщился Святых Тайн и с миром предал чистую свою душу Богу. Это произошло 19 января 1392 года.

Феодор просил, чтобы его похоронили на любимой Торговой стороне, вблизи самого торжища. Он был погребен у Георгиевской церкви, на паперти которой провел в молитве бесчисленные ночи. Впоследствии над мощами святого блаженного была воздвигнута часовня.

Блаженный Николай не намного пережил своего соперника. Он уже почти не бродил по Новгороду, а на Торговой стороне так вообще больше не показывался: «Феодоровы это концы! Нечего Николке там делать!» Николай теперь больше сидел на своем месте у Волховского моста и все вглядывался в сторону торга, все искал подслеповатыми глазами: где же Феодор? зачем не показывается никак этот бродяжка юродивый на мосту?

Преставился блаженный Николай 27 июля 1392 года. Похоронен он был, естественно, на Софийской стороне, на кладбище при Яковлевском храме. Причем Николай завещал похоронить его непременно на дороге, чтобы могила его попиралась, то есть была под ногами всякого прохожего. Это довольно известный подвиг посмертного высокого христианского смирения: считается, что душа сторицею вознаграждается на небесах, если покоящийся в земле прах терпит такое уничижение. Но в 1554 году попирание Николиной могилы закончилось: новгородский архиепископ Пимен повелел поставить над мощами святого блаженного Николая храм во имя св. Пантелеимона. Но как ни любим на Руси святой целитель Пантелеимон, новгородцы с таким упорством называли этот храм Николо-Кочановским, что пришлось епархии в конце концов так его и переименовать.

Святой Николай Новгородский среди русских блаженных был и остается одним из самых почитаемых. Достаточно привести хотя бы такой пример: император Николай Первый крестил в честь Николы Кочанова своего третьего сына, ставшего впоследствии знаменитым русским полководцем, дошедшим в 1878 году с войсками до самого Константинополя и едва не освободившим столицу православия от магометан. Возможно, великому князю Николаю Николаевичу помогал его небесный покровитель, имевший многолетний батальный опыт противостояния на Волховском мосту в Новгороде.

Память блаженному Феодору отмечается 19 января (1 февраля); блж. Николаю – 27 июля (9 августа).

Попутный ветер в обе стороны

Михаил Клопский

Среди многочисленных новгородских юродивых одним из самых почитаемых всегда был св. Михаил Клопский. Он, как и многие блаженные, одновременно монашествовал: значительную часть своей жизни Михаил провел в Клопском Троицком монастыре. Житие изображает его человеком отнюдь не безумным. То есть, кажется, даже не безумным Христа ради, не типичным юродивым во всяком случае. Напротив, Михаил настолько благоразумен, что с ним постоянно советуется сам игумен Феодосий. Этот пример позволяет нам заметить, что юродствовать – не всегда означает безумствовать. И это не единственный случай, также нисколько не была безумной – ни ради Христа, ни в силу душевного заболевания – крупнейшая святая ХХ века, московская блаженная Матрона.

Само появление Михаила в Клопском Троицком монастыре произошло в день, когда по народным поверьям происходят всякие чудеса: в канун Рождества Иоанна Крестителя – праздника, известного в России больше как Иван Купала.

Брат Макарий как-то после службы возвратился в свою келью и с изумлением обнаружил, что дверь не заперта, а в самой келье сидит старец и что-то старательно записывает. Макарий, натурально, перепугался и поспешил за подмогой.

Скоро пришел сам игумен Феодосий с братией. Видит – что за диво?! – сидит в келье старец и переписывает деяния апостола Павла. Изумленный игумен прочитал Иисусову молитву: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божие, помилуй мя грешного!» И старец в ответ прочитал то же самое. Игумен опять Иисусову. И старец ее же. Игумен в третий раз читает. И старец не унимается – повторяет за ним слово в слово.

Растерялся совсем Феодосий. Спрашивает гостя незваного: «Кто еси ты, человек ли еси или бес? Что ти имя?» А старец в ответ ровно то же самое: «Человек ли еси или бес? Что ти имя?» Феодосий в другой и в третий раз повторил свой вопрос. И незнакомец всякий раз отвечал так же: «Человек ли еси или бес?»

Давай игумен тогда кадить келью. И старца кадить тоже. Старец сидит – от дыма прикрывается, крестным знамением осеняется. Опять спрашивает его Феодосий: «Как еси пришел к нам и откуда еси? Что еси за человек? Что имя твое?» Старец же в ответ знай повторяет, будто передразнивает: «Как еси к нам пришел? Откуда еси? Что имя твое?»

Не стал больше Феодосий допытываться, кто еси за человек. Он успокоился и сказал братии: «Не бойтеся, Бог нам послал сего старца». Игумен выделил ему келью и сам отвел его туда. Так и остался этот незнакомец в монастыре, не открываясь.

Однажды новый безвестный брат говорит игумену: «Будут к нам гости». И правда, спустя какое-то время в монастырь пришли три путника. Старец посоветовал игумену пригласить их откушать, чем Бог послал. Феодосий позвал их в трапезную. А те отвечают: «Есть, отце, у нас иные друзи нам товарищи». И тут выходят их «иные друзи» – тридцать человек всех! Столько накормить – самим голодными остаться. Но игумен, невзирая на то что братия сегодня остается без пропитания, все равно зовет гостей к столу. Сели гости, едят хлебушек монастырский. Но двое из них к угощению не притрагиваются отчего-то. Посмотрел на них старец внимательно и говорит: «Не сбудется ваш умысел, с которым вы сюда пришли». И едва он произнес эти слова, двоим постникам сделалось совсем худо. Пять дней они пролежали больными. Тогда один из них пожелал постричься здесь же в монастыре в чернецы. Феодосий не хотел его постригать. Но старец заступился за болящего: «Постриги, отче, братом нам будет». Второму же гостю, когда тот выздоровел, старец сказал: «Ступай да передай своим друзьям, чтобы с этой поры они больше не грабили и не разбойничали, оставили бы свои грехи». Так старец спас монастырь от разорения лихими людьми.

На праздник Преображения в монастырь приехал князь Константин Димитриевич – сын Димитрия Иоанновича. Игумен пригласил его обедать, а старца поставили читать вслух книгу Иова. И вот когда старец произнес первые слова, князь Константин вдруг поднялся с места своего, подошел к нему и заглянул в самое лицо. «Да ведь это Михаил, Максимов сын!» – воскликнул князь. Когда же князь уезжал из монастыря, он сказал игумену: «Вы берегите его – этот человек нам родня». Так и открылось, кто такой новый брат и как его зовут. Рюриковичем он был. Знатнейшего роду.

Спустя какое-то время приехал Константин Димитриевич опять в Клопский монастырь. Он был в печали. «Братья мои не отдают мне вотчины», – рассказал он игумену Феодосию и старцу Михаилу. «Князь, не горюй, будешь в своей вотчине, – отвечал ему Михаил, – в скором времени пришлют за тобой братья. Послужи, князь, Святой Троице, построй храм каменный, а Святая Троица за это уготовит тебе храм Божий на небесах».

Заложили храм в монастыре в день апреля 22-го 1423 года. Камня же вблизи не было – возили издали, водою. И вот как-то поднялась такая буря, что не только камень подвезти нельзя было, но и мастера не могли подняться на стену – людей сдувало с лесов, как пушинки. И стояло такое ненастье уже две недели. Мастера, чтобы не терять даром времени, решили пока уехать. Князь затужил: храм не достроен, мастера разбегаются, а у него у самого на Москве дел невпроворот. Тогда Михаил говорит ему: «Не печалься, князь. Наутро Бог даст тишину». И действительно наутро стало тихо – унялась буря. «Помолитесь Богу, – сказал Михаил мастерам – Он возводит храм незримой силой». Помолились мастера и поплыли за камнем. Быстро с попутным ветром доплыли. Но подумали, что назад-то добираться против ветра будет нелегко: попыхтеть придется на веслах. Загрузились они, вышли на стрежень и… понять ничего не могут! – опять им попутный ветер. И назад они доплыли быстро и без труда. Так куда ни поплывут – за камнем ли или груженные назад, – все по ветру. Быстро храм достроили.

А едва этот Троицкий храм был освящен, князь Константин Димитриевич получил добрую весть: отдают-таки старшие братья причитающуюся ему вотчину!

Блаженный Михаил предсказал игумену Феодосию: «Быть тебе на владычестве, и пробудешь владыкой три года». Удивился Феодосий. А спустя какое-то время заболел новгородский владыка Иоанн. И стали тогда выбирать на кафедру по жребию разных архимандритов: вначале Спасо-Хутынского монастыря Семена, а потом и Феодосию выпало владычествовать. На владычестве пробыл он аккурат три года, как предсказывал Михаил, а потом возвратился в свой монастырь.

Много чудес совершил Михаил, много верных предсказаний сделал. Один поп с именем Никифор украл панагию. Михаил ему тогда говорит: «Ума лишишься!» И точно, не стало у вороватого попа ни ума, ни памяти. Он даже забыл, куда панагию засунул. Пришел к нему в дом Михаил и велел людям раскопать золу в печи. Раскопали – и верно! – там панагия.

Стал новый владыка Евфимий докучать Клопскому монастырю поборами: то денег ему подавай, то коня монастырского вороного забрал себе. Михаил владыке сказал: «Мало поживеши. Останется все!» С тех пор владыка разболелся и скоро преставился.

Блаженный Михаил хотя и жил в монастыре, но существование его мало чем отличалось от бродячих юродивых. У него в келье не было ни постели, ни одеяла, ни хотя бы соломы на полу, как у узника в тюрьме. Спал Михаил на песке. А топил келейку конским навозом. Прожил он так сорок четыре года, питаясь единственно хлебом с водой раз в неделю!

Одну из морозных зим Михаил, будучи уже в очень почтенном возрасте, не пережил. Он хотя и занедужил крепко, все продолжал ходить на молебны. Но стоял не в самой церкви, а на дворе, у могилы давно почившего игумена Феодосия. Братия ему говорили: «Почему, Михайла, стоишь не в церкви, а на дворе?» На что блаженный отвечал: «Тут я хочу лечь!»

На Феодосиев день – 11 января – Михаил причастился и, прихватив с собою кадильницу, удалился в келью. Игумен послал ему хлеба от братской трапезы. Вошли к нему посыльные в келью и увидели – фимиам в кадильнице еще курится, а старец лежит бездыханным.

Стали братия выбирать место, где бы похоронить Михаила. А морозы стояли лютые – земля сделалась, будто камень, попробуй-ка прокопай могилу. Тогда кто-то напомнил игумену: посмотри, отче, то место, где стоял давеча Михаил и сказал: тут я хочу лечь. Посмотрели, а земля там талая, копается, что летом. Здесь, по соседству с игуменом Феодосием, Михаила и похоронили. Точный год смерти блаженного неизвестен. Предположительно это произошло где-то в 1452—1456 годы.

Память преподобному Михаилу отмечается 11 (24) января.

В юродство претворился

Василий Блаженный

Весело бежал расписной острогрудый челн по морю Хвалынскому. На раздутых парусах. До самых бортов товаром нагруженный. Довольные купцы-персияне бороды красные поглаживают, русским своим сопутникам вперед похваляются прибытком богатым. Но ведь верно говорят: тихо море, пока на берегу стоишь. Поднялась тут буря страшная. Подхватила челн, волной его бьет, парус рвет. Так закрутила, что отчаявшиеся мореплаватели уже и руль бросили и положились единственно на Божью волю. Стали они молиться. Магометане сколько ни просили своего Магомета, все нету подмоги. Тогда русские взмолились Христу: не выдай, Отче! И видят вдруг купцы: появился за кормой совершенно голый человек, стоит прямо на воде, будто царь морской. Ухватил он сильными руками готовый уже зачерпнуть воды бортом и погрузиться в пучину челн и удерживал его до тех пор, пока буря ни утихла. А тогда так же и исчез неожиданно, как появился.

Добрались купцы до своей Испагани, рассказали о том, что приключилось с ними в пути. Да никто им не верит, смеются все над ними: померещилось! – со страху и не такое привидится!

А спустя какое-то время эти самые купцы-персияне приехали по торговым делам в Москву. Вышли гости как-то прогуляться по городу. Идут дивятся на храмы златоглавые, на палаты белокаменные. И вдруг встречается им человек, на котором хоть бы какая тряпица была накинута – но ведь ровно ничего! – идет по улице, как говорится, в чем мать родила. Пригляделись персияне к нему – любопытно же! – и ахнули: это был тот самый царь морской, что спас их в бурю на море Хвалынском! Стали они расспрашивать москвичей: кто это? что за человек? Москвичи рассказали, что это известный на Москве блаженный Василий. А когда узнали, где персияне с ним прежде повстречались, засмеялись: он еще и не такое может, наш Василий! Новгород-батюшка вон горел, так он потушил его, из царевых покоев не выходя…

Блаженный Василий родился в московском пригородном селе Елохове в царствование Иоанна Васильевича III. Его родителям – Иакову и Анне – Господь долго не давал детей. И Василий был, как написано в житии, «испрошенный у Бога молитвами». А обычно, в христианской традиции, такие «вымоленные» дети посвящаются родителями Богу: чаще всего благословляются затем монашествовать. Но у «вымоленного» Василия оказался свой особый путь ко Христу.

В шестнадцать лет Василия отдали в Москву обучаться сапожному ремеслу. И здесь у него впервые проявился дар пророчествовать. Однажды в мастерскую пришел богатый торговец и заказал стачать такие сапоги, чтобы ему не сносить их, на всю жизнь чтобы хватило. Василий, услыхав слова заказчика, вначале усмехнулся да тут же и заплакал. Когда торговец ушел, мастер спросил ученика: отчего ты, Василий, вначале усмехнулся и сейчас заплакал? Василий ответил: верно, торговцу сапог не сносить, на всю жизнь хватит, да только жить-то ему ничего не осталось. И действительно, через несколько дней узнали они, что помер торговец.

У сапожника Василий после этого не долго задержался. Что именно побудило его начать юродствовать, житие определенно не сообщает: «Богодуховный Василий, Святым Духом наставляем, в юродство претворился, всегда Христа ради буйственное житие жительствоваше».

Блаженные вообще всегда были свободны от всяких этических норм. Но степень этической вольницы, до которой дошел московский Василий, кажется, не была известна юродивым даже самого фривольного поведения. Богодуховная литература именует Василия «праведным нагоходцем». Вообще-то «нагоходцами» можно назвать всех юродивых, потому что на них почти ничего не было надето. Но Василий был таковым безо всякого «почти». Он ходил буквально «не имяше бо на телесе своем ни единого рубища и стыдения не имуще, якоже первозданный прежде преступления…», то есть как Адам в раю. Причем не различая ни лета, ни зимы. На вопрос изумленных очевидцев – как же он выдерживает вовсе без одежды мороз? – Василий отвечал: «Если люта зима, то сладок рай», – и вспоминал при этом подвиг замерзших сорока севастийских мучеников.

Василий даже на иконах обычно изображен «нагоходцем». Что подтверждает отсутствие какой-либо аллегории в этом определении. Так, очевидно, и было на самом деле. Но тогда возникает несколько вопросов, на которые житие не дает ответа. Например, а как же Василий появлялся в храмах? В том числе и в главном храме Руси – в Успенском соборе? Неужели отцы-пастыри и архипастыри не придавали этому значения? Нынешние старообрядцы, заявляющие о себе как о бескомпромиссных хранителях духовных и этических ценностей «дониконовского» прошлого, костьми лягут, но не допустят в свои храмы зеваку хотя бы в рубашке с коротким рукавом. А ведь они же наравне с православными почитают Василия святым! Может быть, у них и иконы «нагоходца» висят? Впрочем, с раскольниками все ясно: они не то что Василия, Самого Христа не пустят в свои молельни, явись Он! Скажут: не по уставу одет. А интересно, как Грозный царь принимал блаженного в своих палатах? Может быть, Василий, прежде чем войти в храм или в какой-нибудь приличный дом, все-таки накидывал на себя хоть что-то? Неизвестно.

Жил Василий, по обычаю юродивых, на улице – среди бродяг, нищих, калек. В 1530 годы была построена Китайгородская стена, и Василий облюбовал себе для ночлега башню у Варварских ворот. Впрочем, он там почти не спал – большую часть ночи юродивый проводил в молитве.

Замечательная судьба у этой Варварской башни. В 1930-е годы ее снесли вместе с большей частью стены. А место, на котором она стояла, было заасфальтировано. И, казалось, башня бесследно исчезла. Но в 1970-е при строительстве под Варварской площадью подземного перехода строители наткнулись на цоколь башни, который теперь оказался много ниже последнего культурного слоя. Цоколь был реставрирован. И его может увидеть всякий: он вполне доступен для обозрения – достаточно спуститься в переход.

Этот уникальный памятник мог бы иметь для православных верующих важное сакральное значение, наряду с другими московскими святынями. Говорят, камень запоминает человеческий голос и хранит его вечно. Ученым даже удалось каким-то образом воспроизвести голоса древних египтян, сохранившиеся в памяти стен пирамид. Если это все не «научная» фантастика, то в известняковых глыбах цоколя Варварской башни непременно должны быть записаны, как на магнитной пленке, молитвы в исполнении Василия Блаженного.

В те времена вблизи Варварской башни находились так называемые бражные тюрьмы. Там содержались царевы ослушники, нарушившие высочайший указ, запрещающий устраивать в корчмах попойки во всякое время, кроме Святок и Святой недели. Так Василий приходил в эти тюрьмы и старался вразумить одержимых бесовской страстью бражников, призывал их к покаянию.

Василий вообще почитал пьянство одним из первейших бедствий рода человеческого и много поусердствовал в борьбе с ним. Он, бывало, идет по Москве, остановится вдруг у какого-нибудь дома, обнимет угол, целует его и горько плачет. Оказывается, в доме в это время шла разгульная попойка. Когда Василия спрашивали, почему он так противится пьянству, он говорил: «Ангелы скорбные стоят у сего дома и сокрушаются о грехах. А я со слезами упрашивал их молить Господа об обращении грешников». Многие московские пьяницы молитвами Василия Блаженного были избавлены от своей напасти.

Жил в Москве один вельможа, который очень уважал блаженного Василия. И Василий также любил этого человека, бывал иногда у него в гостях. Как-то юродивый пришел к своему другу в лютый мороз. А когда собрался уходить, боярин уговорил юродивого хотя бы принять от него шубу, если уж ночевать не может остаться. Василий принял дорогой дар. А шуба действительно была хороша: лиса, подбитая алым сукном! Чтобы порадовать друга, Василий сразу надел шубу и пошел в ней к себе на Варварку, будто сам боярин. Но увидели юродивого по дороге какие-то проходимцы и решили завладеть его дорогой шубой. И вот какое представление они придумали разыграть: один из них лег прямо на дорогу и прикинулся мертвым, а товарищи его взмолились к Василию помочь чем-нибудь, чтобы похоронить несчастного. Василий, конечно, сразу догадался об их лукавстве. Но, сделав вид, что ничего не понял, он снял шубу, накрыл ею мнимого умершего и, сказав многозначительно: «Лукавнущие погребаются», – пошел дальше своей дорогой. Едва он скрылся, мошенники схватили шубу, окликнули товарища, а он и не думает подниматься: лежит бездыханный – действительно умер.

Как-то ночью Василий молился на паперти Успенского собора под огромным образом Владимирской Богоматери. И вдруг ему явлено было такое чудо: от образа сошел пламень, и раздался глас, возвестивший грядущее на Москву скорое бедствие. Весть об этом быстро разнеслась по городу, и вся Москва замерла в тревожном ожидании: что-то будет?.. Тревога эта оказалась очень своевременной. Оказывается, на Русь двинулись крымские и казанские орды. Там, где шел крымский хан Махмет-Гирей, оставались лишь пепелища. Кто не успевал спрятаться, неминуемо принимал смертную муку. Но, подойдя к самой Москве, татары увидели, что русских они врасплох не застали – те вполне готовы их отразить. Тогда они не стали искушать судьбу и отступили. Так Василий Блаженный спас Москву. Это было в 1521 году, в царствование Василия Иоанновича.

Но наибольшей славы Василий Блаженный достиг в эпоху царя Иоанна Васильевича, известного под прозванием Грозного.

Однажды Василий пришел в Воздвиженский монастырь и стал усердно там молиться, причем навзрыд плакал. Все, кто видел это, недоумевали: что это Василий так молится усердно? и почему он плачет навзрыд? не беде ли какой быть? А через несколько дней в Воздвиженском монастыре начался пожар, он перекинулся за стену и едва всю Москву не опустошил. Это произошло 21 июня 1547 года.

Слава о московском блаженном Василии дошла до самого царя. И пожелал Иоанн Грозный как-то видеть юродивого. Когда Василий пришел в царские палаты, Грозный лично стал его чествовать – сам подает ему чашу с зеленым вином. Василий чашу принял из царских рук, да и выплеснул тут же за окно. Царь снова подает ему чашу, и Василий опять выплескивает вино на улицу. Царь недоумевает: что же это юродивый такое делает? почему так небрежет царевой милостью? уж не оскорбляет ли он его?! – но смиряет гнев и подносит гостю чашу в третий раз. И в третий раз Василий отправляет содержимое за окно, даже не пригубив. Ну тут уже Грозный не выдержал. Осерчал. Василий же ему говорит: «Царю, престани от гнева твоего и виждь, яко излиянием сего пития аз угасих огнь, имже в сейчас объят бе весь Новград, и потуших пожар сим». Сказал так Василий и выбежал вон из палат. Кто-то из царевых людей погнался за ним – да разве его догонишь! Василий добежал до Москвы-реки, «перешел по воде оную, яко по суху» и скрылся среди трущоб Болота.

Как ни почитал царь блаженного, он решил проверить – верно ли говорит Василий? не пустословит ли? И тогда Грозный, заметив день и час, послал в Новгород гонцов проверить слова Василия.

Приехали в Новгород гонцы – и что же они видят? Действительно был пожар! Узнали, в какой день и час он случился – все сходится! – аккурат в то самое время, когда Василий плескал вином у царя на пиру. А новгородцы вот еще что рассказывают: «Яко во время запаления града отовсюду видели нагого мужа с водоносом, заливающа пламень огненный». Когда посланцы царевы возвратились в Москву и все это рассказали Грозному, тот, как сказано в житии, «более возлюби святого и начат паче и паче имети Василия блаженна и внимати словесам его». Но история на этом не окончилась. Сколько-то времени спустя приехали в Москву какие-то новгородцы, увидели они Василия на улице и закричали: «Яко он утиши пожар города!» Ну тут уже вся Москва поняла, что наш Василий человек святой.

С Грозным царем у Василия отношения установились на удивление короткие. Как можно судить по житию, Василий волен был приходить в покои к Иоанну по своему усмотрению. Разумеется, этого никогда не могло бы произойти, если бы сам царь не пожелал. Они часто встречались, разговаривали, причем Василий нисколько не страшился – юродивые же страха не знают! – обличать Грозного за его жестокость. И царь обычно покорно ему внимал. Сколько всех душ спас Василий от царского гнева, это, наверное, только в небесной канцелярии известно!

Задумал царь Иоанн Васильевич новый дворец себе построить. И место он присмотрел – Воробьевы горы. Чтобы вся Москва видна была, как на ладони. Царь так увлекся этой идеей, что только и думал теперь день-деньской о новом дворце на Воробьевых горах.

Пришел раз Василий в Успенский собор на обедню. А там царь сидит на своем престоле Мономаховом. Притаился блаженный где-то в уголке, стал молиться, да иногда на царя поглядывать: как там Ивашка, усердно ли молится? Обедня закончилась, и царь отправился трапезничать. Пошел и Василий следом. Грозный наконец увидел его и спрашивает: «Где ты был?» – «Там же, где и ты, – ответил юродивый, – на обедне святой». – «Как же я тебя не видел?» – удивился царь. «А я тебя видел, – говорит Василий, – и видел, идеже истинно ты был еси: аще во храме святом, или аще на ином коем месте». – «Нигде я не был, как только в храме», – сказал царь. «Не суть истинни, о царю, глаголи твои сии; ибо аз видех тя тогда ходяща мыслию по Воробьевым горам и строюща дворец». Подивился который раз на прозорливость юродивого Грозный царь и еще больше стал почитать его.

Василий Блаженный оказал на Иоанна Грозного влияние поистине огромное. И, кажется, не вполне еще оцененное историками. Во всяком случае, несомненно, не без влияния Василия Блаженного Грозный стал так трепетно относиться к прочим святым блаженным провидцам, что даже порою строил свою политику с оглядкой на их мнение. Как это было в случае с псковским юродивым Николой Салосом.

Василий умер, по одним сведениям, в 1552 году, а по другим – в 1557-м. Существует легенда, будто бы перед самой кончиной блаженного его навестил Грозный с царицей Анастасией и с сыновьями – трехлетним Иоанном и новорожденным Феодором. Василий благословил царское семейство, а царевичу Феодору сказал: «Вся прародителей твоих твоя будет, и наследник будеши им». Феодор был младшим сыном. И именно ему, а не старшему Иоанну юродивый предсказал наследование престола. Так в точности и вышло: в 1581 году умер от отцовых побоев наследник Иоанн Иоаннович. А через три года после смерти Грозного на престол вступил Феодор Иоаннович.

Сам Царь Иоанн Васильевич с боярами нес умершего блаженного на кладбище. Похоронен Василий был при Троицком храме что на Рву, напротив самых Спасских ворот Кремля. Вскоре вместо старой Троицкой церкви Грозный поставил девятиглавый Покровский собор. А в 1588 году, когда появились первые сведения о чудесах, совершающихся у гроба Василия, новый царь Феодор Иоаннович велел над самой могилой блаженного устроить придел. И, таким образом, весь собор стал называться по новому приделу – Васильевским. В том же году Василий был причислен к лику святых. Со времени его кончины прошел всего тридцать один год. То есть Василий удостоился канонизации еще при жизни поколения, которое, как говорится, застало его. Это редчайший случай.

Василий был когда-то необыкновенно почитаемым в Москве святым. Ему молились все – от царя до бездомных бродяг. Но, увы, сейчас он основательно забыт. Его вспоминают чаще всего лишь по одному поводу – когда упоминают собор на Красной площади, носящий его имя. В последние лет двадцать вера снова стала занимать значительное место в жизни людей. И в эти годы нам случалось бывать во многих домах православных москвичей. Но мы не только ни у кого не встретили иконы Св. Василия Московского, но даже ни разу не слышали упоминания о нем как о помощнике и заступнике. А ведь Василий помогает во многих неприятностях. Он покровительствует плавающим и путешествующим – вспомним, как он спас купцов на море Хвалынском. Сейчас многие имеют в деревянных домах или на дачах икону «Неопалимую Купину» – верную охранительницу от губительного огня. Но не меньше оберегает от пожаров св. Василий. Другого такого огнеборца Русь, пожалуй, и не знала. А уже от винной страсти Василий первый помощник! Если какой-то не в меру пьющий человек или, скорее, близкие горького бражника хотят избавиться от напасти, надо молиться св. Василию Московскому. И не пить тогда этому заблудшему винца до смертного конца.

Всем москвичам хорошо бы дома иметь иконку с изображением Василия – землякам святой особенно покровительствует. А если придти со своими нуждами к цоколю Варварской башни да оставить записку к Василию в расщелине между камнями, которых касался сам блаженный и которые хранят в своей каменной памяти его голос, то уж этим молитвенникам отказа ни в чем не будет. Непременно поможет наш московский святой Василий Блаженный!

Память св. Василия Московского празднуется 2 (15) августа.

Житие твое, Василие, неложное и чистота нескверна, Христа ради тело твое изнурил еси постом и бдением, и мразом, и теплотою солнечною, и слотою, и дождевным облаком, и просвети лице твое, яко солнце. И ныне приходят к тебе Российстии народи и вси людие, прославляющие святое твое успение. Тем Христа Бога моли, да избавит ны от варварского пленения и междуусобныя брани и мир мирови подаст и душам нашим, велию милость.

Бог долго ждет, да больно бьет

Иоанн Московский (Большой Колпак)

В шестнадцатом веке на Руси, как ни в какой другой период, было много юродивых. Вскоре после смерти Василия Блаженного на Москве прославился юродивый Иоанн, прозванный Большим Колпаком за то, что носил на голове тяжелый металлический шеломень. Кроме того, он весь был увешан веригами и медными крестами. Именно этот московский Иоанн стал прообразом юродивого Николки в пушкинской драме «Борис Годунов». Впрочем, А. С. Пушкин немного сдвинул события во времени: когда Борис стал царем, Иоанна девять лет как уже не было в живых.

Иоанн родился в «стране Вологодской», как написано в житии. Это, очевидно, означает, что точное место его рождения неизвестно: может быть, и в самой Вологде, а возможно, где-нибудь на бескрайних просторах Вологодчины. К тому же «от киих родителей родился не вем, – пишет составитель жития, – но токмо се реку: остави отца и матерь и вся сродники и красоту мира». Блаженный вначале избрал себе самое трудное, самое изнурительное занятие – работу на соляных варницах. Причем работал он на этой добровольной каторге бесплатно. Разве, может, за краюху хлеба.

Из Вологды Иоанн перебрался в Ростов. И вот здесь-то он начал исполнять подвиг юродства. Блаженный «возложил на тело свое кресты с веригами железными и вверху главы колпак великий и тяжкий, у рук своих на перстех кольцы и перстни медные и четки деревянные в руках». В Ростове Иоанн подружился с преподобным Иринархом – будущим святым. Впоследствии Иринарх прославился как редкостный подвижник и аскет. Вне всякого сомнения он избрал этот тяжкий путь не без влияния Иоанна.

В Ростове Иоанн, однако, не остался. Он вообще никогда не жил подолгу на одном месте. Иоанн относился к редкому типу странствующего юродивого. Впрочем, в Москве он прожил больше, чем где-либо.

По первопрестольной Иоанн бродил босой и едва прикрыв наготу в самые жестокие морозы. Он открыто обличал пороки иных сограждан, невзирая на чины, будь это хоть сам царь. Иоанн действительно неоднократно встречался с Борисом Годуновым – первым боярином и, по сути, правителем Руси. Вряд ли, конечно, юродивый мог попросить Годунова зарезать мальчишек, отнявших у него копеечку, – скорее всего, это вымысел поэта. Но доподлинно известно, что Иоанн не раз увещевал Бориса быть правителем мудрым, справедливым. Он так говорил ему: «Умная голова, разбирай Божии дела; Бог долго ждет, да больно бьет». Борис выслушивал его обычно молча и покорно.

В Иконописном Подлиннике блаженный Иоанн изображается таким: «Старообразен, брада не велика, едва мало знать: главою плешив, лицом морщиноват, власы русы, назад свалилися; свита празеленная, пуговицы до подолу: в левой руке клюка, и колпак велик, ноги босы».

Как-то Иоанн пришел в соседнюю Калугу. Он целый день бегал по городу и кричал: «Железные ворота! Железные ворота!» Горожане догадались, что юродивый о чем-то их предупреждает – уж не крымчаки ли идут на них изгоном? Многие тогда на всякий случай спрятали свое имущество в каменные амбары за железными воротами. А на другой день Калуга горела. Почти весь город выгорел. Но все, что было предусмотрительно упрятано калужанами за железные ворота, благополучно сохранилось.

Умер Иоанн в Москве 3 (16) июля 1589 года. Он наперед знал время своей смерти. Блаженный пришел незадолго перед этим в церковь Покрова и попросил у протоиерея места, «где бы ему положиться». Батюшка обещал юродивому похоронить его по чести. Уладив вопрос со своим погребением, Иоанн пошел готовиться к смерти – мыться в бане. По дороге он встретил хромого, наступил ему на больную ногу, и тот исцелился. Блаженный попросил его: «Человек Божий, не скрывай исцеления, которое дал тебе Господь чрез меня. Расскажи обо всем протоиерею и служащим при Покровской церкви». Отпустив бывшего хромого благовествовать о себе, Иоанн пошел в баню и там впервые за многие годы снял с себя вериги. Затем трижды облился водой лег на скамью и сказал присутствующим: «Простите мне, братие; когда умру, отнесите к церкви Покрова Богородицы, ко гробу блаженного Василия, чтобы протоиерей с братиею похоронили мое тело». С этими словами юродивый мирно отошел ко Господу. И был похоронен в храме Покрова Пресвятой Богородицы неподалеку от гроба своего знаменитого предшественника Василия Блаженного.

В самом скором времени у могилы блаженного или по молитвам к нему стали происходить разные чудеса, исцеления, преимущественно.

Память Иоанну Московскому отмечается 3 (16) июля и 12 (25) июня. Что вы меня гоните от берега вашего?

Другие юродивые Древней Руси

Вряд ли кто-то подсчитывал, сколько именно на Руси приходилось юродивых на условную часть населения. Но, несомненно, больше, чем где-либо мире. Прямо по пословице – не стоит село без праведника – редко в каком крупном населенном пункте нашей необъятной не было своего блаженного. Это поразительно в высшей степени – на Русь пробирались подвижники, чтобы здесь юродствовать, даже из-за границы! Значит, у себя в отечестве они по какой-то причине не могли исполнять этого подвига. Кроме упомянутого Прокопия Устюжского, приехавшего «из западных стран от латинского языка», известно, что ростовский юродивый Исидор Твердислов (ум. в 1474 г.) был родом из Пруссии, а другой ростовский же юродивый, Иоанн Власатый (ум. в 1581 г.), происхождение которого неизвестно, постоянно носил с собою и читал латинский Псалтирь – понятно, он был не русским человеком, а тоже кем-то «от латинского языка». Для чего же они шли в неведомую Московию? Что их сюда влекло? Видимо, какая-то особенно благодатная для этого подвижничества почва.

Вспомним еще некоторых известных безумствующих ради Христа.

НИКОЛА САЛОС. Один из самых знаменитых юродивых на Руси – псковский Никола Салос. Salos – по-гречески как раз и значит «блаженный». Этот подвижник особенно прославился в 1570 году, когда царь Иоанн Васильевич, заподозрив Новгород и Псков в измене, ходил отечески поучать свои северо-западные украйны. Он совершенно разорил Новгород и двинул полки на Псков. В последнюю ночь перед вступлением Грозного в Псков в городе никто не смыкал глаз, как пишет Карамзин, «все люди были в движении, ободряли друг друга или прощались с жизнью, отцы с детьми, жены с мужьями».

Когда Грозный вошел в Псков, его взору предстала такая картина: все горожане, с чадами и домочадцами, стояли возле своих дворов, а перед ними на столах были разложены постные яства, все больше хлеб да соль, – в ту пору шел Великий пост. Псковичи величали царя и так ему говорили: «Государь князь великий! Мы, верные твои подданные, с усердием и любовию предлагаем тебе хлеб-соль; а с нами и животами нашими твори волю свою: ибо все, что имеем, и мы сами твои, самодержец великий!» Так надоумил сделать земляков псковский князь Юрий Токмаков. Но на Иоанна Васильевича это особенного впечатления не произвело: не умерили царева гнева дары псковичей. Его грозный взгляд не предвещал Пскову ничего доброго. И вдруг перед царем предстал юродивый Никола: подскакал он к нему на палочке, будто верхом, и протянул кусок мяса. «Я христианин, – отвечал Иоанн Васильевич, – и не ем мяса в Великий пост». На что блаженный ему заметил: «Ты делаешь хуже: ты питаешься человеческою плотию и кровию, забывая не только пост, но и Самого Бога!»

Что было бы с любым другим человеком, скажи он Грозному такие слова, можно судить по недавним новгородским казням: там по царевой воле опричники забивали людей палицами до смерти, жгли огнем, сбрасывали с моста в Волхов, а тех, кто выплывал, били кольями, топили баграми, рубили секирами, так что вода в реке сделалась красной от крови. Так несчастные новгородцы ничего такого еще и не говорили царю! Молчали больше. Но предерзкого юродивого царь на удивление убоялся и послушался. Он дозволил своим ратным грабить лишь богатых псковичей, всех же прочих, а также церкви и монастыри велел не тревожить. Вспомним, какое влияние оказал на Грозного московский юродивый Василий. Возможно, юродивые были для Иоанна Васильевича единственно авторитетными выразителями какого-либо противного мнения.

Память блаженному Николаю Псковскому отмечается 28 февраля (12 марта).

ИАКОВ БОРОВИЧСКИЙ. В первой половине того же XVI века в земле Новгородской жил юродивый Иаков Боровичский. О его жизни никаких достоверных сведений не сохранилось. Прославился он уже после смерти.

Однажды весной жители села Боровичи на Мсте, вышедшие по русскому обычаю на берег полюбоваться ледоходом, увидели, что к их берегу прибилась льдина с домовиной. Заглянули любопытные боровичане внутрь – так и есть, покойник лежит! Мужики бегом выволокли лодку, подцепили льдину багром и потащили ее на середину реки, чтобы плыл этот незваный гость себе дальше хоть в самый Ильмень, лишь бы подальше от их села. Отпустили они льдину на стремнине, возвратились довольные к берегу, оглянулись – батюшки святы! – а льдина с домовиной опять приплыла к самым Боровичам, хотя и против течения! Опять уселись мужички в лодку, опять подцепили льдину, отволокли ее на стремнину, отпустили и провожали взглядом, пока та не скрылась из виду. Возвращаются они, выходят на берег и… глазам своим не верят! – плывет льдина против течения к их берегу! Ну тут уже мужичков раззадорило, в раж вошли православные: неужто какой-то кусок льда нам не по силам?! неужто всем миром с ним не справимся?! да сейчас мы его! Вскочили они в лодку, льдину багром ухватили, да как навалятся все на весла, только бурунчики по сторонам побежали! Поплыли они вниз по реке, подальше, чтобы никаким течением, никаким ветром больше не пригнало льдину к Боровичам. Долго плыли. И когда уже родного берега не стало видно, отпустили они льдину. И еще сколько-то смотрели ей вслед, мстительно улыбаясь. Назад возвращались долго: теперь-то против течения шли, да еще льдины встречные то и дело обходили. Едва из сил не выбились. Но, слава Богу, приплыли и тотчас разошлись по домам и свалились замертво спать. И снится им всем один и тот же сон: явился им человек в рубище нищенском, босой, назвался Иаковым и горько попенял: что вы меня гоните от берега вашего? от славного села Боровичского? я добрый был христианин при жизни, и ничего дурного никому не сделал. Вышли утром мужики на Мсту и видят: льдина с домовиною на своем месте – у самого берега, покачивается себе на волнах. Ну тогда уже они взяли покойного и перенесли в село. И часовню над ним поставили. От мощей блаженного Иакова пошли многие исцеления, и он был причислен к лику святых. Это произошло в 1544 году, всего через четыре года после его смерти. Есть ли в Русской церкви другой святой, кто бы был так скоро канонизирован?

Святой Иаков Боровичский и до сих пор очень почитается в Новгородской епархии. Память его отмечается дважды в году – 23 октября (5 ноября) и 22 мая (4 июня).

ИСИДОР ТВЕРДИСЛОВ. Если об Иакове действительно практически ничего не известно, то о жившем почти за век до него в Ростове блаженном Исидоре Твердислове известно, напротив, довольно много. Как уже говорилось, он был родом из Пруссии. Предание говорит, что он был родственником великого магистра Тевтонского ордена. Еще в юности крестившись в православие, Исидор принял подвиг юродства и, покинув родительский дом, с посохом в руке отправился в Московию. Он дошел до самого Ростова Великого и остался там жить.

Какая самая известная, хрестоматийная, ставшая героиней литературной классики, примета российского захолустного городка? Конечно же неизменная лужа на главной улице, где-нибудь поближе к центру. Была, разумеется, такая достодивность и в Ростове – прямо под окнами палат воеводы. Так вот юродивый рассудил, что самое подходящее для него место жительства в городе будет аккурат в этой луже. В известном смысле это было очень даже разумное решение: и собаки не достанут, и досужие ростовчане лишний раз не потревожат – кому это охота залезать в грязь? Исидор натаскал на середину лужи веток, всяких колышков, жердочек и соорудил там себе шалаш. Так в нем и поселился и прожил до самой своей кончины. Днем он бродил по городу, терпя насмешки, поношения, а ночью удалялся в свой шалаш, как в какой-нибудь островной скит, и молился там до утра. Что бы Исидор ни предсказывал, это всегда сбывалось. Почему народ его и прозвал Твердисловом.

Исидор прославился многими чудесами еще при жизни. Он, как и Василий Московский, однажды спас мореплавателей, попавших в жестокую бурю, оставаясь сам при этом за много верст от моря. Одним благочестивым людям, у которых только что родился сын, Исидор предсказал, что новорожденного ждет большое будущее на ниве служения Богу, и действительно, этот младенец, принявший впоследствии монашеское имя Иоасаф, спустя годы стал ростовским архиепископом. За несколько дней до смерти – в 1474 году – Исидор уединился в своей хижине и беспрерывно молился. Когда блаженный испустил дух, по городу вдруг разнеслось чудное благоухание, его почувствовали все ростовчане. Похоронили Исидора прямо в его хижине, предварительно, видимо, все-таки осушив лужу. А позже над мощами святого была сооружена церковь во имя Вознесения Господня.

Память блаженного Исидора отмечается всей Русской церковью 14 (27) мая и еще отдельно в Ярославской епархии – 23 мая (5 июня).

ГАЛАКТИОН ФЕРАПОНТСКИЙ. Мы уже говорили, что всякий юродивый приходит к своему подвигу особенным, обычно неповторимым путем. Но нам еще не встречался пример, чтобы человек начинал юродствовать по благословению духовного наставника. Значит, если бы духовный наставник нашел, что его подопечному не надо юродствовать, и не благословил бы его, тот остался бы прежним разумным, вменяемым человеком. Но, получив соответствующее благословение, он с ближайшего понедельника Христа ради обезумел.

Блаженный Галактион был иноком Ферапонтова монастыря и входил в число учеников знаменитого преподобного Мартиниана, удалившегося в обитель на покой после настоятельства в Троице-Сергиевском монастыре, но по просьбе братии вновь взявшегося игуменствовать. И вот однажды Галактион попросил своего наставника благословить его исполнять подвиг юродства. Мартиниан пошел навстречу ученику и удовлетворил его просьбу.

И здесь мы встречаемся с примером, в очередной раз подтверждающим, что юродствовать не всегда означает безумствовать. Такие примеры, впрочем, не великая редкость среди юродивых. Скажем, если юродивая Пелагея Дивеевская с точки зрения медицинских показаний была человеком безнадежно душевнобольным, то в благоразумии и редкостной мудрости блаженной Матроны Московской, напротив, не усомнился бы никогда ни один самый проницательный психиатр. Так и блаженный Галактион Ферапонтский, похоже, относился ко второму типу юродивых. Во всяком случае в кратком житии святого не приводятся какие-то очевидные его «безумствования».

Построили ферапонтские монахи как-то новую трапезную в своем монастыре. Стоят они радостные в этой трапезной всей братией, дивятся на свою работу, нахваливают ее. Галактион был тут же, со всеми. Но блаженный отнюдь не разделял всеобщий восторг. Он заметил: хороша-то она, да не долговечна будет. На другой день трапезная сгорела.

Но трапезная еще не велика потеря. В другой раз монастырь горел основательно. Пожар подступился к колокольне и стал угрожать одной из главных ценностей любого монастыря – колоколам. Бросив бороться с огнем в других местах, люди кинулись спасать колокола. Но Галактион остановил их: этому не гореть! Все уже знали, что брат Галактион напрасно говорить не будет. Как он скажет – так и станется. И действительно, колокольня в пожаре не пострадала, колокола остались целы.

Отошел ко Господу блаженный Галактион в 1506 году. Он предвидел свою кончину и предупредил об этом братию. Брат Савва, очень любивший Галактиона, сильно загоревал от предстоящей скорой с ним разлуки. Галактион сказал ему: не скорби, брат, через восемь дней увидимся. После кончины блаженного прошло восемь дней, и Савва преставился ко Господу.

Блаженный Галактион предсказывал немного. Был всегда краток и немногословен. Но все его предсказания сбывались. В частности, он сделал одно важное политическое пророчество, достойное Нострадамуса. Галактион предсказал, что сын великого князя Василия Иоанновича покорит Руси Казань. Обратим внимание, что Грозный только родится через четверть века после смерти блаженного. На Казань он выступит с оружием еще через четверть века. Но ведь покорил же! Исполнилось пророчество Галактиона!

Память св. блаженного Галактиона отмечается 12 (25) января.

ЛАВРЕНТИЙ КАЛУЖСКИЙ. На окраине Калуги находится Лаврентьевский Рождественский мужской монастырь. Называется так монастырь по имени преподобного блаженного Лаврентия, мощи которого там и почивают.

По некоторым сведениям, этот Лаврентий принадлежал к знатному боярскому роду Хитрово. В синодике рода Хитрово, находящемся в Лютиковом Троицком Перемышльском монастыре, упомянут прежде всех прочих имен Лаврентий чудотворец, инок и юродивый. Другого Лаврентия юродивого, во всяком случае в то время, не было.

В Лаврентьевском Калужском монастыре хранится список, в котором, между прочим, повествуется и о подвиге блаженного Лаврентия, спасшего в 1512 году Калугу от погибели. В тот год на город напали, как написано в древнем документе, агаряне – так в старину называли крымских татар. Храбрый калужский князь Симеон Иоаннович вышел со своими полками навстречу злым степнякам, готовый костьми лечь, но не выдать отчины любезной. Битва была исключительно жестокая. Земля гудела. Ока замутилась от пыли, поднявшейся над полем боя. Князь Симеон Иоаннович бился молодецки: куда поскачет, шлемом золотым своим посвечивая, там только головы летят агарянские. Но крымчаков было больше, чем Господь наслал саранчи на Египет. Стали они одолевать русское войско.

Тогда оставшийся в городе праведный Лаврентий возопил на всю Калугу: «Дайте мне секиру острую! Псы напали на князя Симеона! Обороню от псов его!» Дали ему тяжелый топор. Ополчился Лаврентий и, исполнившись отваги, выступил против агарян.

В это время князя Калужского со всех сторон обступили неверные. Вот-вот его стяг падет. И тут в самую гущу битвы врезался Лаврентий со своей смертоносной секирой. Как он принялся тут избивать силу татарскую: взмахнет – лежит улица! Увидели русские воины, какая им подмога подоспела, приободрились и погнали агарян. Мало кто из них тогда спасся от мечей русских харалужных. Наголову разбиты были полки поганые.

Возвратившись в Калугу, князь Симеон Иоаннович поведал всем, как помог Лаврентий одолеть им гибельное агарянское нашествие. С тех пор юродивого в Калуге стали почитать как спасителя. Князь попросил Лаврентия жить отныне в его тереме. Но если бы блаженный так и закончил свой век в княжеских палатах, в чистоте и роскоши, то и блаженным его вряд ли можно было бы почитать. Жилище блаженного – улица. В крайнем случае – убогая келья. Так и Лаврентий приходил к князю лишь ненадолго, а потом снова шел бродить по городу, юродствовать и молиться. Молиться он любил чаще всего на одном месте – на речке Яченке в двух верстах от города. На этом месте и был в середине XVI века основан монастырь, носящий имя св. блаженного Лаврентия.

Юродивый умер 10 августа 1515 года. Этот день (23 августа по н. с.) отмечается Русской церковью как память св. Лаврентия Калужского.

СИМОН ЮРЬЕВЕЦКИЙ принял подвиг очень рано, чуть ли не в самой юности. Он родился в Костромской земле в селе Братском. Его родители – Родион и Мария Шитовы – благочестивые крестьяне, воспитывали сына исключительно в духе почитания христианских ценностей и в страхе Божием. Поэтому они не препятствовали сыну еще в молодых летах оставить родной дом и удалиться исполнять тяжкий неблагодарный подвиг.

Вначале Симон уединился в дремучем лесу вблизи села Елнати. Видимо, юродствовать в это время он еще не начал, потому что юродство и отшельничество – две вещи, как говорится, несовместные. Там его однажды повстречали дровосеки. На все их расспросы Симон назвал лишь свое имя. Мужики тогда отвели Симона к местному священнику. И вот, пожалуй, с этого только времени и начинается его подвиг юродства: Симон стал ходить по домам и помогал людям во всех их нуждах, причем никогда не брал за это плату. Он зимой и летом носил единственно льняную рубаху, на ногах же, естественно, никогда ничего.

Пятнадцать лет провел Симон в Елнати. А однажды он вдруг подпоясался, да и ушел куда глаза глядят.

И пришел он, по Божиему, верно, соизволению, в городок Юрьевец-Поволжский. Там Симон очень полюбился местным жителям, потому что, имея дар врачевания, он многих в этом городе исцелил.

Кончина же его была трагичной и мученической. Привыкший заходить в Юрьевеце в любые дома без приглашения по своему усмотрению – причем чаще всего хозяева принимали это как милость Божию, – Симон однажды так же запросто явился к новому юрьевецкому воеводе, который не успел еще познакомиться с блаженным. Приняв его за бродягу, за дерзкого попрошайку, воевода приказал слугам избить незваного гостя и прогнать вон. Видимо, лакеи так старательно выслуживались, что после их побоев Симон не смог даже подняться с земли: он только попросил пригласить к нему священника и, причастившись Святых Тайн, предал душу в руки Божии. Это произошло в 1584 году. Хоронить любимого блаженного вышел весь город. Погребен Симон был в юрьевецком Богоявленском монастыре, где позже над его могилой воздвигли церковь во имя Пресвятой Богородицы Одигитрии.

Память блаженному Симону отмечается 4 (17) ноября и 10 (23) мая.

АНДРЕЙ ТОТЕМСКИЙ. Блаженный родился в 1638 году в селении Усть-Тотемском, «в пределах Вологодских». Рано похоронив родителей, он пришел в город Галич, где подвизался на послушании в Воскресенском монастыре. Живший в этом монастыре преподобный Стефан посоветовал Андрею принять на себя подвиг юродства. Молодой послушник внял совету старца. Обратим внимание, что подвижник принялся юродствовать, будто исполнять какое-то новое послушание. Посоветуй старший брат-монах ему учиться иконописи, Андрей стал бы, очевидно, богомазом, подскажи тот послушнику уединиться в лесном скиту, Андрей, может быть, прославился как великий затворник, молчальник. Но ему назначили юродствовать. И он, не раздумывая, вступил на этот путь.

В обычном облачении юродивых – в рубище – и, само собою, босиком в любое время года Андрей ходил по Вологодскому краю от монастыря к монастырю, от храма к храму, поклонялся святыням, показывал пример христианского немногостяжания, то есть нищенствовал, попросту говоря. Но обычно он всегда возвращался в Воскресенский монастырь. И лишь когда умер его духовный наставник – Стефан, – Андрей оставил навсегда обитель и ушел в Тотьму, где поселился при церкви Воскресения Христова на берегу Сухоны. Там он продолжил юродствовать.

Еще при жизни блаженный Андрей обнаруживал богоданные способности исцелять недуги. Слава об этом шла по всей Сухоне. Однажды зимой он пошел в какой-то отдаленный приход за пятьдесят верст от Тотьмы на храмовый праздник. И где-то в пути ему повстречался старшина туземного чухонского племени Ажбакай, страдавший глазами. Узнав Андрея, чухонец взмолился исцелить его, причем предлагал щедрое вознаграждение. Блаженный ничего не взял у него и убежал. Тогда Ажбакай собрал в ладони снег, на котором только что стоял Андрей, и умылся им, тщательно растер глаза. В тот же миг он исцелился – прозрел!

Предчувствуя скорую кончину, Андрей попросил позвать к нему священника: блаженный исповедался и причастился Святых Тайн. Спустя недолгое время Андрей сказал присутствующему при нем пономарю Иоанну: «Брат, пришло время разлучения души с телом». И вслед за этим блаженный тихо скончался. Это произошло 10 октября 1673 года. Блаженному Андрею Тотемскому было всего тридцать пять лет. Из них он последние десять лет юродствовал.

Похоронен был блаженный под колокольней Воскресенской церкви.

Память ему отмечается 10 (23) октября.

III. XVIII-XIX века

Являющие себя якобы юродивые

В начале XVIII века по городам России и особенно в столицах юродивые стали встречаться в таком количестве, что правительство ввело меры по ограничению их численности. Причем, заметим, среди них было относительно немало настоящих безумных Христа ради.

Резкий рост числа юродствующих вполне объясним: это стало реакцией православных низов на петровские реформы. До Петра Россия, по сути, была в значительной степени клерикальным государством. Петр сделал ее вполне светской державой. А Церковь подчинил одной из коллегий – Синоду, во главе которого стоял государственный чиновник-мирянин. Кроме того, Петр стал вмешиваться в буквально бытовую сторону веры, что верующими всегда воспринимается особенно болезненно. Он велел разобрать часовни по всей России. Петр считал, что таким образом наносит удар по раскольникам, – у них же, в отсутствие антиминсов, часовня оставалась своего рода храмом, местом соборной молитвы. А чтобы не путаться – какая там часовня раскольничья, а какая православная? – государь решил попросту порушить все. Запретил Петр также возжигать свечи и служить молебны перед иконами, установленными где-либо на улице – над вратами, например. Отменил поднятие икон. Обряд заключался в том, что какую-то особенно почитаемую икону выносили из церкви и шли с ней к кому-нибудь домой. К болящему, скажем, или к знатному имениннику. Это был один из любимейших православными людьми обрядов. Обычно проводить икону до дома болящего добровольно вызывалось множество людей. Заметим, что этот обряд впоследствии вернулся: в XIX – начале XX века по городам, особенно в Москве, часто поднимали иконы. Но каково это – принять отмену любимого, привычного обряда, праздника, по сути, смириться с этим! Понятно, православный мир не мог никак не прореагировать на эти Петровы гонения. Юродивые сделались выражателями массового народного неприятия реформ, перемен, нововведений, душевного стремления черни жить по-старому. Естественно, эти же чаяния мигом бросились эксплуатировать сотни лжеюродивых.

Историк XVIII века М. Щербатов исключительно верно писал об этом: «Допетровская Русь не исчезла вдруг, не испарилась бесследно и не преобразовалась по желанию преобразователя в европейское государство, она большею частью только ушла сама в себя, затворилась в клети и терема, погрузилась, более чем когда-либо, в закоснелый застой».

Об указе Синода 1722 года, предписывающем употреблять юродивых пожизненно «в труд», мы упоминали во вступительной главе. Подобные указы, направленные против юродивых, выходили еще неоднократно. Вот, к примеру, такое распоряжение Синода от 14 июля 1732 года: «Святейшему Правительствующему Синоду известно учинилось, что при некоторых церквах имеются люди, являющие себя якобы юродивые, которые не токмо во время Божественнаго пения приходя в Церковь Божию, между предстоящими в ней от своего юродства продираяся, чинят слышателям, во внимании чтомаго и поемаго, помешательство, наипаче же, по неблагоразумению своему, одеяся в кощунские одежды, наводят не малый смех и соблазн, от чего вместо ожидаемого от Всещедраго Бога содеянных согрешений своих прощения, вящший чрез такое, во время службы Божественныя исправление, юродствующих шатание, те в Церквах Божиих предстоящие грех себе приумножают, а Церкви Святей происходит важное поношение, того ради. Св. Синод приказал: во обретающихся в С.-Петербурге всех церквах таковых юродивых от ныне впредь отнюдь и всемерно бродить не допущать, а в кощунских одеяниях и в Церкви не впущать; а когда кто из таковых юродствующих в Церковь Божию в употребляемом по надлежащему, а не в кощунском, одеянии приходить будут, те б стояли с достодолжною тихостию и неподвижно не между народом, но в удобном уединенном месте; а буде они станут чинить каковые своеволия, и их к тому не допускать, и показывать за то им, яко юродивым от священно-церковнослужителей угрозительные способы. А ежели они от того страху никого иметь не будут, то их во время всякаго церковнаго пения из тех церквей высылать вон. Каковые же ныне юродивые при здешних церквах суть, тех сыскать в духовное правление и какими возможно способы испытывать, наипаче о том: не притворствуют ли они? И потом следовать как надлежит: чей он крестьянин, как и отколь сюда пришел, и где пристанище имеет, и отколь пищу и одежду получает, и собираемые от подателей деньги куда они отдают. Для исполнения всего вышеописанного во все епархии ко архиереем послать указы».

Меры, принятые правительством, действительно принесли плоды: юродствующих по русским городам существенно поубавилось. Вряд ли настоящих блаженных можно было испугать сыском и последующим дознанием с испытаниями «какими возможно способами». Истинный безумный Христа ради и дыбу принял бы как Божье благоволение к нему. А вот «праздношатающихся дармоедов», как лжеюродивые названы в брошюре XIX века «Вразумление заблудшим», тех и в самом деле поубавилось: часть из них вообще оставила это рискованное занятие, другая часть вынуждена была действовать скрытно или вовсе перейти на нелегальное положение. Наконец, немногие, самые ловкие из них, образовали редкостную разновидность «блаженных» и «пророков» – приживальцев в богатых домах. Они предсказывали события, обычно так неопределенно, что уличить в промахе их было практически невозможно, они толковали суеверным купчихам сны, гадали им на воске и кофейной гуще и т. д. Эти «пророки» стали популярными героями русской классической литературы. Сколько создано колоритных образов! Один Фома Фомич Опискин чего стоит!

В комедии А. Н. Островского «На всякого мудреца довольно простоты» выведена «женщина, занимающаяся гаданьем и предсказываньем» – Манефа. Она ловко выдает себя за провидицу, но на самом деле промышляет сватовством. Получив прежде от Егора Дмитриевича Глумова плату, она пророчествует невесте Машеньке и ее тетушке – вдове Турусиной – о неком Егоре, идущем к ним с высоких гор, то есть якобы богоданном женихе. Две турусинские приживалки, очевидно, ей подыгрывают. И вот так эта юродивая мафия объегоривает богатую купчиху и ее простодушную племянницу. Приведем явление целиком. Право, оно прелюбопытнейшее.

Итак, Островский, действие третье, явление пятое:

«Турусина. Милости просим, пожалуйте!

Манефа. И то иду! Пошла шабала и пришла шабала.

1-я приживалка (с умилением). Ох, батюшки мои!

Турусина (грозно). Молчи!

Манефа (садясь). Пришла да села, как квашня.

2-я приживалка (со вздохом). О, о, о, ох! Ах, премудрость!

1-я приживалка. Привел Господь, дожили!

Манефа (тише). Что вы бельмы-то выпучили?

Турусина. Очень рады, что сподобились видеть тебя.

1-я приживалка. Ох, сподобились!

2-я приживалка. Все сподобились.

Турусина. Ждем! Что скажешь, мати Манефа.

Манефа. Ждем! ждали в сапогах, а приехали в лаптях.

1-я приживалка. Батюшки, батюшки! Запоминайте, запоминайте хорошенько!

Турусина. Я хотела спросить тебя…

Манефа. Не спрашивай, вперед знаю. Знайка бежит, а незнайка лежит. Девкой меньше, так бабой больше.

2-я приживалка. Так, так, так!

Турусина. Нам человека-то знать нужно. Не скажешь ли чего рабе Марии? Может быть, во сне или в видении тебе…

Манефа. Было видение, было. Идет Егор с высоких гор.

2-я приживалка. Скажите! Егор!

Машенька (тихо Турусиной). Ведь и Курчаев Егор.

Турусина. Погоди. Кто же он такой?

Манефа. А я почем знаю? Увидишь, так узнаешь!

Турусина. Когда же мы его увидим?

Манефа. Желанный гость зову не ждет.

1-я приживалка. Замечайте! Замечайте!

Турусина. Ты нам хоть приметы скажи.

2-я приживалка. Первое дело: надо спросить, волосом каков. Всегда так спрашивают, как это вы не знаете!

Турусина. Ну, уж ты молчи! Волосом каков?

Манефа. К кому бедокур, а к вам белокур.

Машенька. Белокурый. Ведь и Курчаев белокурый. Может быть, он.

Турусина. Да ведь ты слышала – видение было. Разве может гусар благочестивым людям в видениях являться? Какая ты легкомысленная!

1-я приживалка. Ах, даже удивительно! И по картам выходит Егор.

Турусина. Что ты мелешь! Как ты по картам имя увидала?

1-я приживалка. Тьфу ты! Обмолвилась. Язык-то наш… то есть белокурый по картам-то.

Турусина (Манефе). Тебе все известно, а мы грешные люди, мы в сомнении. Егоров много и белокурых тоже довольно.

Манефа. Чуж чуженин далеко, а суженый у ворот.

Турусина и прочие. У ворот?

Манефа. Сряжайтеся, сбирайся, гости будут.

Турусина. Когда?

Манефа. В сей час, в сей миг.

Все обращаются к дверям. Входит Григорий.

Приехали с орехами. (Встает.)

Григорий. Нил Федосеич Мамаев.

Турусина. Один?

Григорий. С ним молодой барин, такой белокурый.

1-я приживалка. Ах! Будем ли мы живы?

2-я приживалка. Не во сне ли мы все это видели?

Турусина. Проси! (Обнимая Машеньку.) Ну, Машенька, услышаны мои молитвы! (Садится, нюхает спирт.)

Машенька. Это так необыкновенно, ma tante, я вся дрожу.

Турусина. Поди, успокойся, друг мой: ты после выйдешь.

Машенька уходит.

Манефа. Конец – всему делу венец. (Идет к двери.)

Турусина (приживалкам). Возьмите ее под руки, да чаю ей, чаю.

Манефа. Кто пьет чай, тот отчаянный.

Турусина. Ну, чего только ей угодно.

Приживалки берут под руки Манефу и идут к двери. В дверях останавливаются.

1-я приживалка. Одним бы глазком взглянуть.

2-я приживалка. Умрешь, таких чудес не увидишь.

Входит Мамаев и Глумов».

В той же работе – «Вразумление заблудшим» – о лжеюродивых говорится: «Упомянем еще и о иных посланниках бесовских, развращающих народ, это так называемые юродивые (и странники) – босоногие, носящие вериги, тяжелые шапки, железные палки, обвешивающие себя разными крестами и образами, украшающие себя лентами и т. п.; иные из них носят монашескую одежду и длинные волосы. Все это они делают для обмана людей простых, несведущих в Св. Писании. Из житий святых знаем, что в древние времена очень мало было истинно юродивых; а что же сказать о нынешних юродивых? Если и есть из них истинные рабы Божии, то очень редкие, а по большей части нынешние юродивые – это праздношатающиеся дармоеды, развращенные нравами и других, под видом благочестия, развращающие, говорят они более притчами, при людях много молятся, постятся, а когда никто их не видит или когда находятся в местах своих сборищ, они предаются таким гнусным порокам, которых по слову апостола, срамно есть и глаголати».

Но, конечно, если бы все русские юродивые были праздношатающимися дармоедами, страна наша, как село без праведника, давно не стояла бы. Никакие гонения, никакие притеснения не только не могли исключить юродство как явление, но даже не в состоянии были повлиять на численность юродивых. Потому что истинные рабы Божии подвластны престолу куда более высокому, нежели государственному. В этом разделе мы вспомним лишь немногих, наиболее известных блаженных XVIIIXX веков – настоящих подвижников.

Скоро вся Hоссия будет печь блины!..

Ксения Gетербургская

В конце XVIII века в Петербурге на Смоленском кладбище строилась новая церковь. Большая. Соборная. В столице величайшей в мире империи и кладбищенская церковь должна быть величественной, монументальной, какими не во всяких епархиях и кафедральные соборы бывают. Уж как старались каменщики – от зари до зари на лесах копошились, – а все не очень-то дело у них подвигалось. И то сказать, они же не только стены работают, но и камень затаскивают на верхотуру, и известь замешивают, и леса наращивают. Да мало ли всяких забот на стройке. Но вот как-то утром приходят работные и видят: на самом верху, на лесах, полно кирпича лежит, только бери и клади в ряд. Обрадовались артельщики и ну за дело. Много больше обычного в этот день сделали. На другое утро та же история: приходят мастеровые, а леса уже ломятся от кирпича. Тогда придумали они остаться после работы тайком при храме и подкараулить, кто же это им помогает? И вот сидят они ночью в засаде и видят: пришла на стройку маленькая, худенькая старушка, простоволосая и босоногая, и давай таскать кирпичи. Много ей, конечно, не унести, но возьмет штучки три-четыре и бегом наверх. Работники признали добровольную свою подсобницу, это была известная всему Петербургу юродивая Ксения. Из жалости к несчастной блаженной они хотели было не позволять ей больше исполнять эту тяжелую и опасную работу, но потом решили: да пусть уж помогает, раз охота, все равно не спит сроду!..

О Ксении Петербургской, хотя она и жила относительно недавно, сохранилось сведений гораздо меньше, чем о некоторых юродивых, живших за века до нее. Неизвестно точно не только когда именно она родилась, но и – что удивительно! – когда святой не стало. Год ее смерти в разных источниках указывается в диапазоне до тридцати лет. Кстати, помогала на строительстве Смоленской церкви Ксения где-то через четверть века после самой ранней даты своей кончины. Поэтому в некоторых жизнеописаниях блаженной делается вывод: раз таскала кирпичи – значит, еще была жива. Но это вывод совершенно в духе отличников курса научного атеизма, не смеющих мысли допустить, что святой и после перехода в мир иной может как-то участвовать в жизни оставшихся на этом свете. Существуют свидетельства явлений св. Ксении – некоторым петербуржцам выпадало счастье повстречаться с блаженной и в XIX веке, и в XX, вплоть до нашего времени.

Родилась Ксения, как принято считать, в 1720-х годах. О родителях ее, кроме того, что они были, как и у большинства святых, людьми благочестивыми, ничего не известно. Но, скорее всего, Ксения принадлежала к сословию благородному. Об этом можно судить по ее замужеству. В старину межсословные браки были исключительно редкими. Ксения же вышла замуж за человека довольно высокопоставленного – за придворного певчего Андрея Федоровича Петрова. Они с мужем поселились в небольшом собственном домике на Петербургской стороне. И, казалось, для Ксении наступила беззаботная и веселая жизнь если не дамы света, то во всяком случае близкой к высшему обществу.

Но через три года вся эта так счастливо начавшаяся жизнь рухнула. С Андреем Федоровичем вдруг приключилась горячка, и он скоро умер. Перед смертью он завещал жене служить всегда Господу Богу и неизменно славить Всеблагое Имя Его…

Ксении в ту пору было 25 лет. Смерть любезного супруга стала для нее таким потрясением, что жить по-старому она уже не могла. Ксения не только отказалась от светских развлечений, от прежнего беззаботного существования, но, раздав бедным все имущество, в том числе и домик на Петербургской стороне, она стала бродяжничать и ночевать где придется, чаще всего прямо на улице. Казалось, несчастная лишилась рассудка, не снеся выпавшего на ее долю бедствия. Именно так многие и стали относиться к случившемуся.

Но, как скоро выяснилось, безумной Ксения отнюдь не была. Кто-то из ее близких подал начальству покойного Андрея Федоровича прошение, требуя воспрепятствовать, очевидно, неразумной вдове так безрассудно распоряжаться имуществом. Но после беседы с Ксенией начальство убедилось, что она вполне здорова и, следовательно, вправе распоряжаться имуществом по своему усмотрению.

Беда, в один миг перевернувшая всю ее жизнь, показала Ксении, насколько же непрочно, суетно, мелко все земное. Ей открылось, что существование человека от рождения до смерти является лишь испытанием на пути к жизни вечной. Как пройдешь его, этот путь, такова будет тебе и награда. А имущество, богатства, честолюбие, удовольствия, развлечения – весь этот тлен – только помеха, препятствие спасению души, достижению истинного счастья небесного.

И с этого времени Ксения приняла подвиг юродства. Из всего имущества она сохранила только мужнин мундир, и, надев его на себя, блаженная стала ходить по городу и всех уверять, что она и есть самый Андрей Федорович. Причем она вовсе не отзывалась на имя Ксения, если к ней кто-то так обращался. Представляясь Андреем Федоровичем, юродивая неизменно рассказывала всем о своей тяжкой утрате – о кончине… жены Ксении Григорьевны. В конце концов, все так и привыкли ее называть Андреем Федоровичем.

Но первое время блаженной приходилось нелегко. Вначале над ней многие надсмехались, издевались, и, прежде всего, конечно, дети. Но Ксения покорно и безропотно сносила все глумления.

Лишь однажды петербургские жители увидели ее в страшном гневе. К этому времени Ксения уже почиталась за угодницу Божию. Но почиталась так она преимущественно людьми совершенных лет – дети по-прежнему преследовали ее и всячески досаждали. Как-то увидев Ксению, уличные мальчишки стали дразнить блаженную, смеяться, поносить. Ксения вначале никакого внимания не обращала на забавников – не привыкать. Но дети в этот раз были, как никогда, усидчивы: видя, что слова их не приносят желаемого результата, они стали швырять в блаженную камни и комки грязи. Тут уже у Ксении терпение все вышло. Блаженная ходила по городу всегда с крепкой сучковатой палкой. Так она бросилась на малолетних злодеев с этой палкой, показывая, что сейчас им будет задана крепкая взбучка. Вряд ли она ударила бы кого-нибудь. Но проучить мазуриков надо же наконец! Попугать их хотя бы! Жители Петербурга с тех пор старались оберегать Ксению от подобных развлечений неразумных детей.

Под именем своего покойного мужа Ксения юродствовала, по всей видимости, недолго. Ровно столько, сколько позволяла исправность мундира Андрея Федоровича. А у юродивых, при их-то образе существования, одеяние, если еще оно имелось, обычно не долго выдерживало нагрузок. И когда мундир у Ксении развалился, истлев прямо на чреслах, она перестала изображать мужчину. Блаженная надела на себя в высшей степени аляповатую пару, цветастые юбку и кофту, обуви и платка она не носила вовсе, и она стала называться по-прежнему Ксенией. У нее, как и у большинства юродивых, с одеждою могло бы не быть проблем – многие состоятельные люди считали за счастье одарить ее чем-нибудь со своего плеча, – но она все немедленно раздавала нищим.

У Ксении в Петербурге было множество знакомых. Ее наперебой зазывали погостить то в один дом, то в другой. Это считалось большой удачей, счастьем, милостью, посланной небесами, принимать у себя юродивую.

Так однажды Ксения зашла к доброй своей знакомой Евгении Денисьевне Гайдуковой. А дело было в самый адмиральский час, как в Петербурге говорят, то есть в обеденное время. Хозяйка натурально просит дорогую гостью за стол на лучшее место, потчует ее, будто родную матушку, блюдо за блюдом подносит. Когда они на славу отобедали, Евгения Денисьевна принялась благодарить Ксению за оказанное внимание и извиняться за скромное угощение: «Не взыщи, – говорила она, – голубчик Андрей Федорович (Ксения еще ходила в мундире мужа), больше мне угостить тебя нечем, ничего не приготовила сегодня». – «Спасибо, Денисьевна, спасибо за хлеб за соль, – отвечала Ксения. – Наелась, как дурак на поминках. Сроду так не ела. Только лукавишь-то для чего? А? Уточки-то мне не дала! Побоялась предложить!» Изумилась Евгения Денисьевна, сконфузилась, – у нее в печи и правда стояла жареная утка, приготовленная для мужа. Бросилась она тотчас к печке, вынула утку и поставила ее перед Ксенией. Но блаженная остановила ее: «Не надо, не надо. Не хочу я утки. Я ведь знаю, что ты радехонька меня чем только ни на есть угостить, да боишься своей кобыльей головы». Кобыльей головой Ксения называла своевольного и деспотичного мужа Евгении Денисьевны.

В другой раз Ксению принимала некая купчиха Крапивина. Они сидели за столом, угощались, чем Бог послал, мирно беседовали. И вдруг блаженной, как это нередко с ней случалось, было явлено откровение. Она увидела, что дни хозяйки, этой пышущей, казалось, здоровьем женщины, сочтены. Ксения тогда вроде бы ни с того ни с сего напомнила ей и всем присутствующим о необходимости каждому встретить смертный час свой, как и подобает православному христианину, покаявшись и причастившись. А уходя, она сказала, будто бы сама себе: «Зелена крапива, а скоро завянет». Никто тогда не придал значения этим словам – блаженная вечно говорит загадками, поди разбери, что она имеет в виду… Однако когда несколько дней спустя Крапивина действительно завяла, то есть отдала Богу душу, все вспомнили вещие слова Ксении и о предсмертных таинствах, и о крапиве.

Свой домик на Петербургской стороне после смерти мужа Ксения отдала мещанке Параскеве Антоновой, которую блаженная очень любила. И потом частенько приходила туда в гости. Однажды она зашла к любезной Параскеве и говорит ей: «Вот ты сидишь тут да чулки штопаешь, и не знаешь, что тебе Бог сына послал! Иди скорее на Смоленское кладбище!» Удивилась Параскева: о каком еще сыне толкует Ксения? откуда? Но, хорошо зная, что блаженная никогда ничего не говорит напрасно, а каждое ее слово – это какая-то мудрость, какое-то иносказательное откровение, она немедленно поспешила пойти, куда было указано. Оказалось, что вблизи Смоленского кладбища извозчик сбил беременную женщину, которая тут же и родила, а сама скончалась. Тут Параскева и поняла, что имела в виду Ксения: вот он ее сын! это о нем говорила блаженная! Параскева взяла ребенка и оставила его у себя. Она вырастила его и прекрасно воспитала. Впоследствии этот человек стал крупным чиновником. Всю жизнь он с большой любовью и почтением относился к своей приемной матери.

Как ни велика была слава Ксении в Петербурге, но общения с царственными особами у нее, как у Василия Блаженного, быть не могло: прошло то время, когда повелитель полсветной державы мог пригласить к себе в палаты нищего разделить с ним царскую трапезу или сам выйти в люди, поговорить с народом о том о сем где-нибудь на торгу за кремлевской стеной, – в эпоху империи такое общение монарха с низами стало выходить за этические нормы, хотя порою случалось. И все-таки Ксения, несмотря на колоссальную дистанцию, отделяющую ее от царственных особ, знала о них решительно все и некоторые сведения обнародовала, причем обычно еще до того, как свершалось само событие.

Так она предсказала смерть Елизаветы Петровны. Накануне Рождества 1761 года блаженная бегала по Петербургу и кричала: пеките блины! пеките блины! скоро вся Россия будет печь блины! Блины в России традиционно пекут либо на Масленицу, либо на поминки. Кстати, заметим, блин стал главным угощением и символом мясопуста именно потому, что Масленица – это, в сущности, поминки: начинается этот русский карнавал с Вселенской субботы, или большой родительской, – дня, когда православные поминают всех своих усопших предков.

Но тем не менее вряд ли Ксения имела в виду Масленицу. До нее от Рождества срок немалый. А пророчествовала блаженная вот о чем: назавтра, 25-го числа декабря, ровно в самый праздник, по Петербургу разнеслась весть о кончине императрицы Елизаветы Петровны. Тут уже все поняли, о чем предупреждала Ксения. Так и пришлось столице, а за ней и всей России печь блины.

Еще более драматичное происшествие в царской фамилии Ксения предсказала спустя три года.

На престоле в это время уже находилась государыня Екатерина Алексеевна. Но, как ни удивительно, она была не единственной монаршей особой в России в то время. В течение целых двадцати трех лет в шлиссельбургской крепости находился еще один законный, и, пожалуй, даже более, чем Екатерина, законный, император – Иоанн Антонович. В младенчестве он был свергнут с престола Елизаветой Петровной и с тех пор томился в темнице.

Один из его стражей – поручик В. Я. Мирович – решился освободить царственного узника и возвести на престол; он, вероятно, рассчитывал в случае успеха сделаться особой приближенной к императору и быть обласканным последним столь же щедро, как этого удостоились Орловы от Екатерины. Но попытка Мировича освободить Иоанна Пятого не удалась – другие офицеры из шлиссельбургского караула не поддержали лихую авантюру своего однополчанина. Больше того, в возникшей потасовке поручик был заколот. Да на всякий случай, чтобы исключить возможность его воцарения когда-нибудь, убит и сам Иоанн Антонович.

А за три недели до этого события Ксения стала вдруг горько плакать всякий день. Все встречные, видя юродивую заплаканную, жалели ее, расспрашивали: что с ней? не обидел ли кто? Блаженная, показывая куда-то в сторону, отвечала невразумительно: «Там кровь! Кровь! Там реки налились кровью! Там каналы кровавые! Там кровь!» – и лила слезы пуще прежнего.

Никто не понимал, что же происходит с блаженной Ксенией, всегда такой спокойной, благодушной… Тем более непонятны были ее слова – вроде бы ничего такого кровавого в отечестве не происходило, о какой крови она говорит?

Все всем стало ясно через три недели, когда по Петербургу разнеслась молва о кровавой драме в Шлиссельбурге и о страдальческой кончине Иоанна Антоновича. Приглашали Ксению не только знакомые к себе домой. Петербургские лавочники обратили внимание, насколько лучше сразу шли их дела, если к ним в лавку заглядывала Ксения. Она, бывало, и не возьмет-то ничего – так, может быть, какой-нибудь пряничек, орешек. Но вслед за ней в лавку немедленно набивался народ – всем хотелось купить чего-нибудь именно у того торговца, к которому заходила юродивая Ксения. Поэтому петербургские торговцы часто стояли в дверях своих заведений и караулили Ксению. А завидев ее, старались зазвать в лавку.

Точно так же питерские извозчики старались провезти Ксению хоть несколько шагов – чуть увидят ее, сразу подают дрожки. Они верно знали: после Ксении у них седоков отбою не будет. Так извозчики и рыскали целый день по Петербургу, высматривали юродивую.

Матери малолетних детей заметили, что если Ксения благословит болящего ребенка, он непременно выздоравливает. Поэтому, когда Ксения шла по улице, к ней то и дело подходили матери и просили хотя бы прикоснуться к их детям. Понятно, подходили к Ксении не только с больными детьми – здоровому ребенку тоже полезно получить благословение блаженной.

Хотя Ксения и бывала во многих домах, подолгу сидела там, обедала, ужинала, но она ни у кого никогда не оставалась на ночь. Люди недоумевали: где же она ночует? Ну ладно летом, можно и на улице где-нибудь прикорнуть. Но как же лютой зимой, когда вечно сырой болотный, ледяной питерский воздух просто-таки сжигает кожу?! Как можно в этакую пору не оставаться хотя бы в какой-нибудь лачуге ветхой? Решили тогда любопытные петербуржцы выследить: где же все-таки Ксения проводит ночи? И вот как-то вечером несколько охотников незаметно пошли следом за юродивой: куда она – туда и они. Ксения вышла за город, встала посреди пустыря и принялась молиться. Иногда, чтобы, видимо, размять уставшие ноги, она совершала земные поклоны на четыре стороны. И так до самого утра юродивая не прерывала своего занятия. Узнав об этом, петербуржцы еще больше полюбили свою Ксению.

Как мы уже отмечали, год смерти блаженной Ксении неизвестен. Больше того, отсутствуют какие-либо сведения и о ее погребении. Считается, что юродивая похоронена на Смоленском кладбище. Но никаких документальных подтверждений этому нет. Когда в 1988 году поместный собор Русской православной церкви принял решение о причислении блаженной Ксении Петербургской к лику святых, мощи ее обретены не были. Впрочем, это далеко не всегда и делается. Мощи многих святых, после их прославления, так и почивают «под спудом», то есть остаются нетронутыми в месте их захоронения. Например, так и покоятся с момента похорон мощи св. Иоанна Кронштадтского в Свято-Иоанновском женском монастыре на Карповке в Петербурге. К тому же часто бывает, когда мощи обрести просто невозможно. В годы большевистского антирусского геноцида были казнены сотни подвижников веры. Недавно они канонизированы как новомученики и исповедники российские. Но кто знает, где их мощи? В какой безвестной братской могиле, в каком краю шестой части суши они лежат?

Совершенно не исключено, а скорее, даже вероятно, что часовня над могилой блаженной Ксении на Смоленском кладбище – это т. н. кенотаф, то есть символическое надгробие над несуществующим захоронением. В некоторых жизнеописаниях юродивой говорится, что-де «с уверенность можно думать» о торжественном ее погребении «всем Петербургом». Думать-то так, конечно, можно. Но все-таки хотелось бы иметь хоть какую-нибудь, пусть косвенную, фактическую опору. Вспомним, что Петербург рубежа XVIII—XIX веков был центром российской культуры – и, прежде всего, единственным в ту пору интеллектуальным центром. Екатерининский и Александровский период – это великая эпоха массового сочинительства, когда всякий образованный человек что-то писал: стихи, дневники, эпистолы к приятелю на соседнюю улицу и т. д. Так неужели никто из петербуржцев не оставил ни самого краткого письменного достоверного свидетельства о смерти знаменитой землячки? И никто из столичного духовенства не догадался заметить день ухода ко Господу великой праведницы, подвижницы, Божией угодницы, любимицы всей Северной Пальмиры – юродивой Христа ради? А старейшая в России газета – «Санкт-Петербургские ведомости» – тоже никак не упомянула события, собравшего «весь Петербург»?

Скорее всего, смерть Ксении осталась никем не замеченной. Она, судя по всему, исчезла, как, может быть, и прежде исчезала. И люди, привыкшие иногда не встречать в городе юродивую по неделе, по месяцу, и в этот раз не придали значения ее исчезновению: появится, куда она денется, ходит где-нибудь по другим сторонам… А когда хватились, что слишком долго что-то блаженная им не встречается, верно, преставилась раба Божия, то, вне всякого сомнения, все они – ее почитатели – непременно задались вопросом: где же могила нашей любезной Ксении? где она похоронена?

Как, опять же, говорится в некоторых ее жизнеописаниях, могила блаженной Ксении на Смоленском кладбище стала привлекать к себе паломников где-то только уже с 1820-х годов. Датой смерти Ксении чаще всего называется 1802 год. Таким образом, целых два десятилетия могила любимицы Петербурга, за которой весь город гонялся, чтобы заманить к себе домой, в лавку, в пролетку, прикоснуться к ней, получить благословение, минимум два десятилетия ее могила каким-то самым непостижимым образом оставалась или малопосещаемой, или вовсе забытой и заброшенной. А скорее, ни то и ни другое. Очень маловероятно, что бесчисленные почитатели Ксении первые двадцать лет после смерти блаженной не особенно-то навещали ее могилку, а с 1820-х годов вдруг опомнились и бросились все на Смоленское кладбище. Да, скорее всего, им просто нечего прежде было навещать – не было могилы вовсе! Рады бы сходить, да некуда!

А потом могила нашлась. Но что значит нашлась? И почему не находилась прежде? Неужели кто-то для чего-то хранил в тайне двадцать лет место захоронения Ксении? Все это, конечно, лишь наши предположения, но очень похоже, что в 1820-е годы петербуржцы выбрали произвольно какую-то могилку вблизи Смоленского собора, который Ксения, по поверью, сама строила, и стали ее почитать как последнее пристанище блаженной.

Так, может быть, блаженная, как Илия, не умирала вовсе, а была скрыта в таинственных мирах?

Заметим, отсутствие мощей святой Ксении в традиционно почитаемом месте ее захоронения на Смоленском кладбище – о чем мы лишь предполагаем, но отнюдь этого не утверждаем! – нисколько не уменьшает сакрального значения ее могилы, нисколько не делает это свято место менее святым. Гроб Господень в Иерусалиме, как известно, пуст – если бы было иначе, все вероучение христианское оказывалось бы лишенным смысла, – но при этом почитается главной христианской святыней.

С 1820-х годов началась уже как бы вторая жизнь блаженной Ксении: ей стали молиться как святой, она же, как святая, стала неизменно откликаться на молитвы и помогать своим молитвенникам.

На Смоленское кладбище стали приходить тысячи людей. Причем каждый паломник старался прихватить с могилки горстку земли. Считалось, что эта землица помогает от многих бедствий. О том, сколько народу приходило к могиле, можно судить по тому, что за год люди весь холмик разбирали по горстке. И его приходилось насыпать заново. Тогда кто-то придумал на могилу положить каменную плиту. Но ее растащили еще быстрее: всякий откалывал по кусочку, и скоро от плиты ничего не осталось. Новую плиту постигла та же участь.

Но паломники не только брали землю с могилы и откалывали по кусочку от надгробия, многие из них оставляли здесь же в кружке пожертвования на обустройство захоронения блаженной Ксении. Вскоре набралось достаточно средств, чтобы поставить над могилой небольшую часовню с иконостасом внутри. Теперь по желанию посетителей здесь в любое время суток можно было отслужить панихиды по блаженной. Для этого при часовне день и ночь дежурили священники из Смоленской церкви.

В 1901—1902 годах по проекту архитектора А. А. Всеславина была построена новая просторная часовня в модном тогда псевдорусском стиле. Внутри часовни находился мраморный иконостас, по стенам – иконы и мозаичный образ распятого Христа с неугасимой лампадой перед ним. Позади, за алтарем, находилась мраморная доска с надписью на ней: «Здесь покоится тело рабы Божией Ксении Григорьевны, жены придворного певчего в хоре, полковника Андрея Федоровича Петрова».

В советское время, в эпоху гонений на Церковь, часовня пришла в упадок. Перед войной ее закрыли. А во время войны стали использовать как склад. Все ценное было изъято, а то, что не представляло с точки зрения богоборцев никакой ценности – иконы, например, – уничтожено. Правда, после войны, когда Сталин стал покровительствовать Церкви, и угодливые его чиновные лакеи на местах мигом бросились исполнять невообразимую причуду хозяина – открывать в своих уделах храмы, – Ксенинская часовня также была возвращена верующим. Но ненадолго. Новый генсек-отступник начал гонения на Церковь почище ленинских. Часовню вновь закрыли. На этот раз на значительный срок – почти на четверть века.

В часовне устроили скульптурную мастерскую. Но для скульпторов, что там обосновались, наступили трудные времена, сродни творческому кризису. Они входили утром в свою мастерскую и обнаруживали «Девушку с веслом» без весла, а то и, как Венеру Милосскую, без рук. И это еще в лучшем случае. А чаще находили просто одни черепки на полу. Уж как ни запирали они часовню, каких только замков пудовых ни навешивали, каждое утро одна и та же картина – в мастерской погром, будто Мамай прошел. Кто так ополчился на их социалистический реализм, им выяснить не удалось, как они ни старались. Так и не стала часовня храмом искусства. Скульпторы помучились там сколько-то, да и съехали. Городская же власть хотя никак больше и не использовала часовню, но и верующим передавать ее не спешила.

Наконец, в 1984 году часовня была возвращена Церкви. Верующие всем миром восстанавливали ее. А в дни празднования тысячелетия крещения Руси митрополит Ленинградский Алексий, будущий святейший патриарх, перед этой самой заново отреставрированной часовней огласил решение Собора о причислении блаженной Ксении к лику святых.

Теперь на Смоленское кладбище в Петербург едут паломники со всей России. У часовни святой Ксении всегда люди и ни на минуту не смолкает молитва. Там все просят святую блаженную подсобить им в той или иной нужде. Там можно услышать множество историй о том, как Ксения уже помогла кому-то в какой-нибудь беде. Значительная часть этих историй записана и издана. Но все их обнародовать едва ли возможно. Их столько, что, как говорится, и самому миру не вместить бы написанных книг.

Вот некоторые из этих историй. Они взяты нами из книги «Блаженные старицы Санкт-Петербурга».

Одиннадцать лет читинец Дмитрий влачил парализованные ноги. Причем жил убогий со своей матушкой в условиях, совершенно не соответствующих его бедственному положению. Но вот вроде бы смилостивилась судьба: им вдруг дают в том же самом доме квартиру, что называется, за выездом. Слава Богу! Живет Дмитрий год в новой квартире – нарадоваться не может. Но однажды звонит им в дверь прежняя хозяйка. Она заявляет, что сын с матерью занимают ее квартиру незаконно, и просит очистить поскорее площадь. Начались суды. Год судятся стороны, другой пошел. А конца тяжбе не видно. Можно вообразить, каково жить людям, когда всякую минуту суд может принять решение в пользу истца и их попросят из квартиры вон! Это не жизнь, а натуральное мучение. И вот однажды какая-то знакомая сунула Дмитрию житие Ксении Петербургской. Прочитал он эту книжку. Подивился. А Дмитрий очень неплохо рисовал – окончил в свое время художественную школу. И почему-то ему вдруг захотелось нарисовать иконку св. Ксении. Взялся он за дело – и мигом вышел образок на загляденье. А тут очередной суд подошел. Обычно в заседание ходила матушка – самому-то Дмитрию невмочь. Он и дал маме с собой иконку: возьми, может быть, поможет нам Ксения. И вот идет слушанье. Судья задает тяжебщикам вопросы. Ответчица излагает дело четко, внятно, аргументированно, словно ей нашептывает ответы лучший в Забайкалье адвокат. А истица, напротив, отвечает как-то путано, сбивчиво, неуверенно. В конце концов, она так запуталась, что призналась в незаконном приобретении этой квартиры в свое время. Даже судья не выдержал и рассмеялся на такое откровение. Суд безоговорочно принял решение в пользу ответчиков. Дмитрий и его матушка верно знали, кто им покровительствовал, кто был их адвокатом. С тех пор иконка св. Ксении Петербургской стала у них главной семейной реликвией.

Татьяне из Брянской области был поставлен диагноз, требующий операции. Кто-то подсказал болящей читать акафист святой Ксении. Татьяна же, кроме того, что она добросовестно читала акафист, решила съездить прямо в самый Петербург на могилку к блаженной. Приехав в город на Неве, она заказала молебен на Смоленском кладбище, прихватила землицы с могилы и отлила масла из лампады в часовне. Вскоре, после возвращения домой, Таня снова пришла к врачу. Анализы показали, что никакого лечения ей не требуется. На ее медицинской карточке врач размашисто написал: «Выздоровела».

Беда обычно приходит неожиданно. Но уж что может быть неожиданнее для человека, когда его арестовывают, а он ровно ни в чем не виноват. В приход петербургского Смоленского храма, к которому относится Ксенинская часовня, пришло письмо из Оренбургской области. Клавдия С. рассказала, что ее зятя Константина арестовали, когда он беззаботно праздновал собственный день рождения. И обвинение ему предъявили ни много ни мало, как в убийстве. Константин хотел спросить: а почему не в поджоге рейхстага? – но, увидев, что шутить с ним никто не намерен и дело ему шьют как будто вполне серьезное, воздержался от иронии. Все его близкие не в силах иначе помочь, день и ночь молились за безвинного узника. И тут в руки к родственникам Константина попала книжка о блаженной Ксении. Почему-то им было суждено, как тем читинцам, узнать о ней именно в эту роковую минуту. Ни на полгода раньше, ни на год позже. Прочитала Клавдия С. о св. Ксении. Прочитала жена Константина, прочие домочадцы. И снится вскоре жене неповинного страдальца, как Святославу, мутен сон: она видит, будто бы сквозь дымку, худенькую старушку в платочке и с палочкой. Рассказала она свой сон маме. А та говорит: это была Ксения, она показывает, что услышала наши молитвы. Немедленно Клавдия пошла в церковь и заказала молебен святой Ксении Петербургской. А через неделю Константин пришел домой.

Память блаженной Ксении отмечается 24 января (6 февраля).

Спросить немого

Юродивый Андрей Ильич Огородников

В лютую стужу декабря 1825 года, четырнадцатого дня, на главную площадь Симбирска вышел бородатый, взлохмоченный старец, одетый единственно в долгополую льняную рубаху, подходящую более для облачения умершего – причем самого недостаточного, из убогого дома, – нежели для прогулок по губернскому городу, зимой к тому же. В руках у странного была корявая ветка двух аршин, которую он держал на плече, как обычно служивый чин держит ружье на карауле.

Старец встал на середине площади и, не шелохнувшись, простоял, будто рекрут на часах, до вечера.

Горожане недоумевали: что бы это значило? что еще выдумал их юродивый Андрей Ильич? на что намекает? Сам-то он нипочем не расскажет – нем от рождения. Но говорить не умеет, а все разумеет: у него всякое приключение со значением.

Выяснилось недоразумение спустя несколько дней, когда в Симбирск добрался курьер из Петербурга. Оказывается, четырнадцатого числа в столице вышел бунт: какие-то фармазоны смутили солдат ополчиться против верховной власти. Они привели служивых на главную площадь к самым царевым палатам, пошумели, погрозились, да к вечеру и разбежались кто куда, устрашившись царского гнева. Такие вести дошли до Симбирска. И тут обыватели смекнули: вот на что им указывал Андрей Ильич! А может, не только указывал человек Божий, но, вооружившись рогулькой, и сам восстал на защиту самодержавной власти от якобинцев! Кто его разберет…

Жизнеописание симбирского блаженного Андрея Ильича Огородникова представляет собою вполне традиционное для юродивого повествование, которое, казалось бы, можно пересказать буквально в нескольких словах: родился в благочестивой семье, по природе, как обычно, был смиренным, кротким, богобоязненным, с ранних лет сделался «убогоньким», как именовали на Руси безумных Христа ради, прославился редкостным аскетизмом и даром чудесного предвидения.

Что же в этом замечательного? Обычная биография блаженного. Разве что свои пророчества и откровения Андрей Ильич не вслух обнародовал – он практически не разговаривал, – а каким-то образом изображал, как в случае с восстанием декабристов.

Родился Андрей Ильич в Симбирске в 1763 году. Новорожденный был настолько слабеньким, болезненным, простудливым, что, пожалуй, кроме родителей – малоимущих мещан, – никто из близких не надеялся отметить хотя бы следующих именин чахлого дитя. Ходить Андрей начал лишь после трех лет. А говорить так никогда и не научился. Он сумел освоить единственное словосочетание – «мама Анна» – и произносил его всю жизнь, даже и спустя многие годы после смерти родительницы: он так обращался и к сестре, и к племяннице.

А в семь лет он вдруг совершенно преобразился. Хворающий прежде от малейшего ветерка, теперь он круглый год ходил в одной длинной рубахе и босиком, позабыв какие бы то ни было хвори. Вскоре он стал почитаться среди земляков святым праведником, блаженным. Впрочем, как почти всегда это случалось с юродивыми, нашлось в городе и немало досужих недоброхотов – и не только малолетних, – которые забавлялись, преследуя юродивого, насмехаясь и глумясь над ним: то мукой обсыплют, то смолой заляпают, а то просто ударят или толкнут в грязь потехи ради.

Но Андрею Ильичу такие преследования, кажется, были вовсе не в тягость. Он не только их никогда не избегал, но, напротив, усугублял свои неприятности. Константинопольский его тезка убегал от докучавших ему детей. А симбирский Андрей, бывало, стоит, переминается с ноги на ногу, бормочет что-то невнятное – «бум-бум-бум» – и лишь улыбается на детские шалости, порой далеко не безобидные. Иногда, впрочем, он на несколько дней исчезал, скрывался где-то – видимо, все-таки ему хотелось побыть одному, отдохнуть от чрезмерного внимания к своей персоне со стороны некоторых заинтересованных лиц.

Андрей Ильич был одним из немногих юродивых, у кого имелось постоянное место жительства: после смерти родителей он одно время жил у брата, а когда умер и последний, блаженного стала опекать его сестра Наталья, для чего даже вышла из монастыря. Одна из горячих почитательниц Андрея Ильича, местная помещица Е. А. Мельгунова выстроила на свой счет домишко в усадьбе осиротевшей дочери старшего брата юродивого – Агафьи. Там Андрей Ильич с сестрой и поселился. Мало того, сердобольная помещица ежегодно выделяла Наталье Ильиничне средства на содержание блаженного брата. Так что можно сказать, дружная семья Огородниковых жила пристойно и небездоходно.

Но, разумеется, у Андрея Ильича было своеобразное понимание достаточного существования. Единственная холщовая рубаха, как мы отмечали, составляла весь его гардероб. Питался он чаем с черным хлебом. Впрочем, хлеб любил помазать медком. Самым изысканным лакомством блаженного был компот из сушеной ягоды. Некая маловерная симбирженка однажды сказала кому-то: какой он святой? все чай пьет только с медом! Назавтра к ней пришел Андрей Ильич, склонился над поганым ведром и принялся есть помои.

В другой раз один почитатель юродивого решил угостить его коврижкой. Но по дороге малодушно подумал: зачем я несу ему такую большую коврижку? пожалуй, и не съест всю; лучше бы я детям половину отломил. Но все-таки не стал возвращаться и скрепя сердце принес гостинец целиком. Андрей же Ильич, приняв от доброхота коврижку, отломил от нее небольшой кусочек, а остальное вернул назад.

А какая-то симбирская помещица послала однажды к празднику Андрею Ильичу от своих щедрот целый воз провизии: крупы всех сортов, яиц, масла, конечно, его любимого меда и прочего. Посыльные стали уже таскать кульки и кадушки в хижину, где жил блаженный с сестрой, как вдруг прибежал Андрей Ильич, замахал на холопов руками, забранился неразборчивой бранью и знаками показал людям грузить провиант назад в телегу и уезжать восвояси. Оказалось, что помещица, бывшая редкостным деспотом, щедро одаривая знаменитого блаженного, едва не на смерть заморила своих крепостных. Принять даров от такой жертвовательницы Андрей Ильич, естественно, не мог.

И в Симбирске, и даже его за пределами Андрей Ильич почитался «святым праведником», «человеком Божиим». Многие искали его внимания, будто какой высокопоставленной чиновной особы. Широкое же почитание симбирского юродивого началось с 1810-х годов. Тогда ставший уже знаменитым Серафим Саровский говорил визитерам из Симбирска: «Зачем вы ко мне, убогому, ходите в такую даль? У вас лучше меня есть – Андрей Ильич. Его спрашивайте». Люди вначале недоумевали: о чем его вообще можно спрашивать, ведь он же несчастный убогий, безрассудный, к тому же нем как рыба… Но скоро жители Симбирска убедились в необыкновенных способностях Андрея Ильича, а потом научились понимать и пророчества его без слов.

Вот что заметили симбирские обыватели. Если, скажем, Андрей Ильич заходит в чей-нибудь двор или в самый дом с метлой и начинает там ни с того ни с сего подметать, владельцев ожидают перемены – скорее всего, им предстоит неожиданно съехать отсюда или по какой-то надобности продать имущество. И это еще в лучшем случае. А то и вовсе потерять все в огне. Но вообще-то Андрей Ильич считался в Симбирске верным хранителем от огненных бедствий: пока он был жив, больших пожаров город не знал.

Или приходит юродивый к кому-нибудь и не милостыни спрашивает, а сам подает хозяину монетку. Такого случая чаял весь Симбирск. Это означало, что человека ждет какой-то прибыток. Если же Андрей Ильич подаст щепку или горсть землицы, то тут уж жди беды – верное предуведомление о скорой смерти в доме.

Большинство юродивых были желанными гостями в лавках у торговцев – они могли брать там все, что заблагорассудится. Естественно, безвозмездно. Это повсюду в России считалось указанием на ожидающий лавочника скорый коммерческий успех. Так и в Симбирске для Андрея Ильича были открыты все заведения: только зайди, человек Божий, и возьми, что душа пожелает!

Но однажды Андрей Ильич заглянул в бакалейную лавку и, не обращая внимания на расплывшегося в улыбке радушного хозяина, подбежал к бочке с маслом и вынул из нее затычку. Масло забулькало на пол. Пока хозяин пришел в себя от неожиданности и поспешил к бочке, чтобы поскорее заткнуть ее, масло все вытекло. Лавочник разгневался на Андрея Ильича – можно чудесить, но не так же, в такой разор ввел, безумец! – и выгнал его вон. А когда затем он осматривал бочку, то с ужасом обнаружил, что в ней лежит задохнувшаяся в масле гадюка.

А как-то случилось, что Андрей Ильич заговорил! То есть не то что заговорил, но во всяком случае показал, что речевые его возможности не исчерпываются известным всему Симбирску выражением «мама Анна». Из поместья в город привезли некоего барина, впавшего в помешательство ума: в припадках он злословил Господа, как неблагоразумный разбойник. Андрей Ильич пришел, как обычно, запросто в господский дом. К его визитам там, наверное, привыкли. Он встал посреди комнаты и принялся по своему обыкновению раскачиваться из стороны в сторону. Тем временем кто-то из прислуги понес в комнату к болящему блюдо с закусками. Андрей Ильич преградил ему путь, не позволяя пройти, и даже оттолкнул лакея, причем громко произнес: «Он Бога бранит!» Этот случай, наряду с еще немногими подобными, свидетельствует, что немота Андрея Ильича не являлась недугом, но была подвигом, который он оставался волен прервать в любой момент, однако не сделал этого до самой кончины.

Андрей Ильич прожил 78 лет. Почувствовав приближение смерти, он перестал выходить на улицу, а в самые последние дни так и вовсе не поднимался с постели. Узнав, что блаженный опасно занедужил, к его одру поспешили прийти многие жители Симбирска. Умер он 28 ноября 1841 года. Проститься с юродивым Андреем Ильичем сошелся весь город. Таких многолюдных похорон Симбирск не знал никогда ни до, ни после этого. Похоронен блаженный был в Покровском монастыре.

В конце XIX века вместо прежнего невзрачного камня«саркофага» над могилой Андрея Ильича был сооружен величественный 400-пудовый чугунный монумент с портретом покойного. Андрей Ильич изображен «ловцом человеков»: в долгополой рубахе и босой, он идет по родному Симбирску, вытянув вперед руки, словно раскрывший объятия всякому, кто верит в его заступничество, в его предстательство перед Господом.

В обносках и со знанием французского

Блаженная Анна Ивановна

На Смоленском кладбище в Петербурге, кроме могилы Ксении, есть еще одна очень почитаемая могила, в которой погребена блаженная Анна Ивановна.

Время ее рождения неизвестно – считается, где-то конец XVIII века. О происхождении тоже достоверных сведений нет: по некоторым данным, Анна была дочерью генерала Лукашева, по другим же свидетельствам, она принадлежала к старинному дворянскому роду Пашковых. Единственное, в чем сходятся все показания, так это в том, что она была из интеллигентной, благородной семьи.

Окончив институтский курс и будучи по роду дамой высшего круга, Анна вскоре познакомилась с одним гвардейским офицером и полюбила его. Да и гвардейцу благородная девица как будто понравилась. Анна уже воображала себя блистательной поручицей гвардии, счастливой матерью благородного уважаемого семейства, но вдруг этот офицер… женился на другой.

Для девушки это было величайшим потрясением, катастрофой. Из жизнерадостной, восторженной девицы Анна в одночасье превратилась в разочарованного, отчаявшегося, поникшего человека, лишенного какого-либо оптимизма.

Анна решила, что причина такой неприятности заключается в ней самой. Да, думала она, вокруг меня всегда было много людей неискренних, лицемерных, злобных, коварных; но это же мое общество, мой круг… и сильно ли я сама от них отличаюсь?! Так кого же винить? Здесь, на земле, переполненной злом, истинного счастья, наверное, быть не может. Истинное счастье лишь на небесах, в единении с Богом. Стало быть, чтобы найти это счастье, нужно порвать со всем земным, неправедным, нужно умереть для греха и родиться для жизни новой и вечной.

Придя к такому убеждению, Анна решительно порвала с прежней своей жизнью. Она вдруг исчезла из Петербурга. И несколько лет о ней не было, как говорится, ни слуху ни духу. Чем эти годы она занималась – неизвестно. Но можно предположить, что Анна жила в каких-то монастырях, встречалась с подвижниками, которые и наставили ее принять тяжкий крест юродства.

Возвратилась в Петербург Анна другим человеком. Вместо шелков и бархата на ней теперь были надеты самые убогие обноски. На голову она поверх причудливого чепца накручивала цветастый ситцевый платок. Одной рукой опиралась на страннический посох, другой придерживала закинутый за спину узел с добром.

Ни собственного жилья, ни хотя бы какого-то еще пристанища в Петербурге у нее не было. Анна целыми днями ходила со своим узлом по улицам. Как и прежде блаженной Ксении, ей все старались подать какую-нибудь милостыню, угостить, накормить, приглашали в дом, в лавку. От гостинцев Анна не отказывалась, она все складывала в бездонный мешок. Но уже назавтра она появлялась в городе опять с полупустым узлом – все, что ей давали, она немедленно раздавала бедным. По некоторым свидетельствам, когда мешок у нее совсем пустел, она клала в него несколько камней, чтобы страннический ее подвиг не казался праздным променадом налегке. Иногда Анна Ивановна заходила в институты и пансионы, разговаривала там с воспитанницами, причем, к всеобщему удивлению, свободно изъяснялась с ними по-французски и по-немецки.

В советское время существовала такая замечательная по-своему категория граждан – бичи. Их ни в коем случае не следует путать с современными бомжами. Единственное, что у них общего: слова бич и бомж – аббревиатура. Расшифровывается бич – бывший интеллигентный человек. Бичи появились после упразднения ГУЛАГа. Тогда многие тысячи «политических», выйдя на свободу, не смогли по разным причинам вписаться в жизнь вне запретки: у кого-то не осталось ни кола ни двора, кто-то потерял всех близких за долгие годы неволи, кто-то просто не чувствовал в себе больше сил, энергии, чтобы начать жизнь заново после четверти века Колымы и т. д. И вот эти люди – а среди них было довольно много интеллигенции, то есть бывшей теперь уже интеллигенции – так и доживали свой век в странствиях, уповая единственно на чью-нибудь милость. Кстати сказать, они почти никогда не протягивали руки – интеллигентность не позволяла. Но при желании такому бывшему интеллигентному человеку вполне по плечу было, подобно Кисе Воробьянинову, просить милостыню на разных языках – жё нё манж па сис жур, – чему его еще в детстве мог научить какой-нибудь monsieur l`Abbe, француз убогий. Говорят, таких бичей можно было встретить по вокзалам Транссиба еще и в 1970-е годы. Но уже со следующего десятилетия наступила эпоха бомжей. Которые, нужно заметить, отличаются от своих предшественников так же, как неандертальцы отличаются от кроманьонцев.

Блаженную Анну Петербургскую вполне можно назвать первым русским бичом – все признаки налицо!

В отличие от большинства юродивых Анна отнюдь не избегала вносить в свое существование некоторый комфорт. И возможно, в этом опять-таки сказывалась ее бывшая интеллигентность. Так, например, ночевать она предпочитала в приличных домах – чаще всего у разных священников. Дочь священника о. Василия Чулкова рассказывала: «Часто заходила к нам Анна Ивановна. Почти каждый день она приходила в наш храм или к утрени, или к ранней обедне; приложится к иконам, раздаст милостыню нищим, а потом и к нам зайдет. У нас она и обедала, и чай пила, и ночевала».

Блаженная всегда приносила этой поповой дочке отрезы ткани, что ей подавали на милость доброжелатели, и говорила: «Тата, Тата, на, возьми ситец да сшей скорее юбку, или платье, или кофту». – «На кого шить-то, Анна Ивановна?» – «Не твое дело, ты шей, мало ли голых-то, кому-нибудь будет впору!»

Однажды Тата говорит блаженной: «Вот, Анна Ивановна, я скоро выхожу замуж. Тогда уж не буду шить тебе юбок, платьев». – «Полно, полно городить вздор-то, – отвечала Анна. – Тебе еще рано замуж. А вот этот молодец скоро женится», – она указала на кого-то. И действительно, этот человек вскоре шел под венец. Анна Ивановна вообще женитьбу предсказывала всегда безошибочно.

Как в свое время Ксению Петербургскую, так теперь и Анну Ивановну очень жаловали всякие торговцы и извозчики: они считали, что если блаженная заглянет к ним в лавку или сядет в пролетку, их непременно ждет прибыток.

С извозчиками Анна обычно расплачивалась по полной стоимости их услуги. Даст, скажем, пятиалтынный лихачу, так тот не берет. «Дай лучше копеечку, – говорит. – Не надо мне твоего пятиалтынного». Извозчики почему-то верили, что именно копеечка юродивой Анны принесет им удачу.

Анна Ивановна предсказывала грядущие события. Причем если некоторые юродивые пророчествовали иносказательно, так что их слова становились понятными только тогда, когда пророчество сбывалось, то блаженная Анна говорила чаще всего совершенно определенно. Как, например, владыке Нафанаилу.

Забрела Анна как-то в Александро-Невскую лавру. И там во дворе ей повстречался архимандрит Нафанаил. Блаженная, как обычно, попросила благословения у священника, а потом говорит ему: «Архимандрит, ты скоро будешь епископом!» Высокопреподобный был еще довольно молодым человеком и, естественно, не ждал никаких новых производств. Но прошло совсем немного времени, его посвятили в архиереи и назначили петербургским викарием. Епископ Нафанаил стал очень опекать юродивую, заботиться о ней. Понимая, как нелегко Анне Ивановне живется без дома, без пропитания, владыка исхлопотал ей место в одной из богаделен.

Но жизнь в богадельне – это не удел юродивых. Анна Ивановна скоро оттуда ушла. Она увидела, как бездеятельно живут там на счет казны призреницы, проводя все свое время в празднословии, в греховных злобных пересудах всех, кто только им на язык попадется. Блаженная пыталась вначале миром урезонить пересудчиц, но, не сумев их усовестить, стала тогда изо дня в день донимать своих товарок по богадельне укорами и порицаниями.

Упрямые же в своих грехах богаделенки, решив тогда извести незваную обличительницу, стали чинить ей всякие козни. Вряд ли им удалось бы переменить блаженную на свой лад. Да Анна Ивановна и сама не пожелала оставаться в этой пусть и благоустроенной, но, по сути, неволе. Вскоре она оказалась там, где и полагается быть юродивому, – на улице.

Однажды Анну пригласили на поминки в купеческую семью. Среди прочих гостей там был протоиерей о. Гавриил. Все говорили о том, каким добродетельным и праведным был покойный и как ему поэтому легко было умирать. В связи с этим о. Гавриил сказал Анне, что ей-то, наверное, будет совсем легко предстать перед Господом: она так много странствовала, столько потрудилась в своей жизни. «Батюшка, – отвечала Анна Ивановна, – я всегда готова умереть. Я всю жизнь к этому дню готовилась. Да вот что мне жаль: когда я умру, то ты не проживешь и недели».

Спустя какое-то время о. Гавриил повстречал Анну Ивановну на улице, юродивая подошла нему попросить благословения. «Ах, это ты, Анна Ивановна!.. – обрадовался старой знакомой священник. – Все еще странствуешь? А я думал, тебя уже и в живых-то нет. Ну, ладно, Господь тебя благословит». – «Вот спасибо, батюшка, за благословение, – ответила блаженная. – А о смерти лучше не говори. Помнишь, я тебе сказала, что как только я умру, так и ты после того недолго проживешь. Вот и теперь я то же скажу: как только я умру, и не успеют меня похоронить, как и по тебе будут панихиды служить».

Так и получилось. В самый день смерти Анны Ивановны о. Гавриил тяжело заболел и через два дня умер.

Другому священнику – отцу Александру – Анна Ивановна как-то сказала: «Ну, батюшка, ты скоро будешь большим священником, видишь – все бугорки да бугорки, горки да горки, кресты да кресты, а деревьев-то, деревьев-то сколько?! Вот там ты и будешь большим священником». Кажется, в этой реплике ничего такого иносказательного нет: очевидно, речь идет о кладбище, и, следовательно, блаженная предсказывает собеседнику место в каком-то кладбищенском храме.

И действительно, очень скоро предсказание Анны Ивановны сбылось: о. Александр был возведен в сан протоиерея и назначен настоятелем храма на Большеохтинском кладбище.

Юродивая нередко навещала о. Александра в новом его приходе. И вот однажды она пришла к нему с подарками: Анна Ивановна подала отцу настоятелю два куска ткани и сказала: «Возьми, батюшка, эти куски, они тебе пригодятся к свадьбе». – «К какой свадьбе? – удивился о. Александр. – У нас не предвидится никакой свадьбы». – «Ладно, ладно, бери, батюшка, – усмехнулась Анна Ивановна. – Будет свадьба». Прошло совсем немного времени, и за обеих поповых дочек неожиданно посватались женихи. А там скоро и свадьбы справили. Вот тогда и пригодилась ткань Анны Ивановны – сколько из нее вышло всякого шитья невестам в приданое.

Прозорливой блаженная Анна была не только в предсказаниях. Она могла услышать чью-нибудь речь, не находясь в непосредственной близости от этого человека. Равно могла прочитать и самые его мысли.

Так однажды она случайно попала на крестины к дьякону. Хозяева ждали гостей у окна. И вдруг видят, что первого гостя им Бог посылает – нищенку-юродивую Анну. Дьякон обреченно вздохнул: «Ах, эта Анна. Опять тащится… Ну куда я ее дену? Придут кум, кума, батюшка, может быть, гости еще. Что я с ней буду делать?» – «Ну, ладно, не волнуйся, – успокоила мужа родильница-дьяконица, – я возьму ее к себе на кухню». Едва она это проговорила, как блаженная, не дойдя двух шагов до главного входа, свернула и направилась к черному.

Когда Анна вошла в кухню, она, копируя слова и интонацию дьякона, сказала хозяйке: «Ах эта Анна… опять притащилась… ну куда вы ее денете?.. Придет кум, кума, батюшка, гости… Что с ней, оборванкой, будете делать? Разве в кухню ее?» Она выжидающе посмотрела на вконец смутившуюся дьяконицу. И добавила: «Да не переживайте, не помешаю я вам – уйду и из кухни. На вот возьми копейку-то: у вас достаток невелик, авось и копеечка сгодится. Это первый подарок вашему новорожденному». Вручив копейку, она тотчас вышла.

Одному попу с попадьей Господь все никак не давал детей. Сильно они переживали из-за этого. Пришла к ним раз Анна Ивановна и говорит: «Бог знает, кому что нужно… До сих пор Он не давал вам детей, а теперь скоро даст… А какая девочка-то будет хорошая!..» И буквально через какие-то дни батюшке с матушкой подкинули новорожденную девочку. Они ее крестили Анною – в честь блаженной, предсказавшей и, верно, вымолившей им великое счастье.

Эта Нюра была потом первой любимицей Анны Ивановны. Блаженная часто ее навещала, будто крестницу. Когда же девочка подросла, Анна Ивановна стала помогать родителям в ее духовном воспитании: блаженная приносила ей ткань (судя по жизнеописаниям, ей почему-то милостыню чаще всего подавали отрезами ткани) и просила сшить что-нибудь для бедных – косоворотки, юбки, сарафаны.

В восемнадцать лет Нюра сделалась совершенною красавицей. Батюшка с матушкой хотя и понимали, что дочь – чужое сокровище, думать даже боялись о расставании с ней. Но, увы, судьба обошлась со стариками на редкость безжалостно.

Как-то пришла к ним Анна Ивановна, вынула из своего мешка узелок с пряниками и орехами, протянула девушке и сказала: «Возьми эти орешки и пряники – тебе скоро гостей угощать. Много гостей у тебя будет. А это вот еще возьми, – достала она затем кусок коленкора, – и сшей себе мешок для своих вещей. Сокол тебя ждет. Да с таким полетом, что ты с ним далеко-далеко улетишь, мы тебя и не увидим».

Ни сама дочка, ни родители не придали этим словам значения. Но неожиданно к девушке посватался жених. Причем для поповой дочки это было, наверное, самое желанное сватовство. Ее руки попросил профессор духовной семинарии, которому предлагали место священника в церкви одного из русских посольств за границей. Видимо, он не был пока еще посвящен и ему срочно требовалось жениться. Естественно, от такой завидной партии Нюра не отказалась. Родители также, как ни печалились, ни кручинились, не замедлили благословить дочку. Скоро отгуляли и свадьбу. Вот тогда и сбылось предсказание блаженной о многочисленных гостях. Но затем, на беду стариков, сбылось и следующее пророчество Анны Ивановны. Новобрачные уехали за границу. И больше поп с попадьей дочку никогда не видели. Верно, какие-то очень важные, уважительные обстоятельства не позволили ей хотя бы однажды навестить родителей.

Кстати, на этой же Нюриной свадьбе Анна Ивановна сделала еще одно предсказание, оставшееся в памяти ее почитателей. На свадьбе, помимо прочих гостей, была племянница отца невесты – Клавдия Михайловна Иванова. В разгар веселья юродивая вдруг подошла к девице и повязала ей на голову розовую ленту. «Видишь, – сказала она, – какой бутон розовый я тебе на голову надела. Всю жизнь тебе, милая, быть таким розовым бутоном». Спустя многие годы, уже глубокой старицей, Клавдия Михайловна рассказывала, что она тогда нисколько не поняла загадочных слов Анны Ивановны. И лишь через сколько-то лет она догадалась: блаженная предсказывала ей безбрачие. Что и сбылось.

В июне 1853 года русские войска вступили в Дунайские княжества. Началась Восточная война. И, казалось, событие, случившееся в то же самое время в Петербурге, никто не заметит. Но на удивление это событие вызвало у жителей столицы большее сочувствие и интерес, чем наступившая война.

Первого июля город облетело известие: умерла блаженная Анна Ивановна. Тысячи людей разных званий и сословий поспешили на Сенную к Спасской церкви проститься с блаженной.

Незадолго перед своей кончиной Анна попросила, чтобы ее похоронили в могиле родителей на Смоленском кладбище. Это были одни из самых многолюдных похорон в Петербурге. В жизнеописании Анны Ивановны говорится, что на кладбище ее провожали десятки тысяч людей. Возглавлял процессию преосвященный Нафанаил – тот самый, которому Анна предсказала архиерейство.

Обратим внимание: до нас дошла не только дата кончины юродивой, но и подробности ее похорон. Ничего подобного нет в случае с Ксенией Петербургской – ее смерть петербуржцы как-то проглядели.

Но – на удивление! – у Ксении есть могила и надгробие на Смоленском кладбище, а у Анны Ивановны ни того ни другого нет: революция не пощадила место упокоения блаженной.

А прежде ее могила была очень почитаемой. К ней приходили многочисленные паломники, молились, поминали, набирали, как обычно, землицы в кулек. В конце XIX века там вкопали новый дубовый крест с неугасимою лампадой, а над самим холмиком установили своего рода часовню – металлическую решетку под сенью. Но когда разразилась неистовая большевистская борьба с почитаемыми русскими святынями, в том числе и с захоронениями, имеющими у православных верующих сакральное значение, часовня, крест, да и сама могила юродивой Анны были уничтожены.

Как легко и просто было жить в Москве при нем

Блаженный Иван Яковлевич

В романе Ф. М. Достоевского «Бесы» в главе «Пред праздником» герои приезжают в дом к какому-то купцу посмотреть, как на редкостную диковину, на юродивого Семена Яковлевича. По словам жены писателя – Анны Григорьевны – в этом фрагменте «Федор Михайлович описывает посещение им известного московского юродивого Ивана Яковлевича Корейши». Мы еще успеем познакомиться с биографией этого Корейши, но прежде предоставим слово классику: Достоевский изумительно красочно изображает один день своего Семена Яковлевича, блаженного и пророчествующего. Этот колоритный эпизод может больше рассказать о повседневной жизни юродивого, нежели иное подробное жизнеописание.

Итак, Достоевский пишет: «Прибыли к Семену Яковлевичу ровно в час пополудни… Тотчас же узнали, что Семен Яковлевич изволит обедать, но принимает. Вся наша толпа вошла разом… Это был довольно большой, одутловатый, желтый лицом человек лет пятидесяти пяти, белокурый и лысый, с жидкими волосами, бривший бороду, с раздутою правою щекой и как бы несколько перекосившимся ртом, с большой бородавкой близ левой ноздри, с узенькими глазками и с спокойным, солидным, заспанным выражением лица. Одет был по-немецки, в черный сюртук, но без жилета и без галстука. Из-под сюртука выглядывала довольно толстая, но белая рубашка; ноги, кажется больные, держал в туфлях. Я слышал, что когда-то он был чиновником и имеет чин. Он только что откушал уху из легкой рыбки и принялся за второе свое кушанье – картофель в мундире, с солью. Другого ничего и никогда не вкушал; пил только много чаю, которого был любителем… В комнате было людно – человек до дюжины одних посетителей… Все ждали своего счастья, не осмеливаясь заговорить сами. Человека четыре стояли на коленях, но всех более обращал на себя внимание помещик, человек толстый, лет сорока пяти, стоявший на коленях… ближе всех на виду… и с благоговением ожидавший благосклонного взгляда или слова Семена Яковлевича. Стоял он уже около часу, а тот все не замечал.

Наши дамы стеснились у самой решетки, весело и смешливо шушукая. Веселые и жадно-любопытные взгляды устремились на Семена Яковлевича, равно как лорнеты, пенсне и даже бинокли; Лямшин, по крайней мере, рассматривал в бинокль… Семен Яковлевич спокойно и лениво окинул всех своими маленькими глазками.

– Миловзоры! Миловзоры! – изволил он выговорить сиплым баском и с легким восклицанием.

Все наши засмеялись: что значит миловзоры? Но Семен Яковлевич погрузился в молчание и доедал свой картофель. Наконец утерся салфеткой, и ему подали чаю.

Кушал он чай обыкновенно не один, а наливал и посетителям, но далеко не всякому, обыкновенно указывая сам, кого из них осчастливить. Распоряжения эти всегда поражали своею неожиданностью. Минуя богачей и сановников, приказывал иногда подать мужичку или какой-нибудь ветхой старушонке; другой раз, минуя нищую братию, подавал какому-нибудь одному жирному купцу-богачу. Наливалось тоже разно, одним внакладку, другим вприкуску, а третьим и вовсе без сахара. На этот раз осчастливлены были захожий монашек стаканом внакладку и старичок-богомолец, которому дали совсем без сахара. <…>

– Семен Яковлевич, скажите мне что-нибудь, я так давно желала с вами познакомиться, – пропела, с улыбкой и прищуриваясь, пышная дама.

Семен Яковлевич даже не взглянул на нее. Помещик, стоявший на коленях, звучно и глубоко вздохнул, точно приподняли и опустили большие мехи.

– Внакладку! – указал вдруг Семен Яковлевич на купца-стотысячника; тот выдвинулся вперед и стал рядом с помещиком. – Еще ему сахару! – приказал Семен Яковлевич, когда уже налили стакан; положили еще порцию. – Еще, еще ему! – Положили еще в третий раз и, наконец, в четвертый.

Купец беспрекословно стал пить свой сироп.

– Господи! – зашептал и закрестился народ.

Помещик опять звучно и глубоко вздохнул.

– Батюшка! Семен Яковлевич! – раздался вдруг горестный, но резкий до того, что трудно было и ожидать, голос убогой дамы, которую наши оттерли к стене. – Целый час, родной, благодати ожидаю. Изреки ты мне, рассуди меня, сироту.

– Спроси, – указал Семен Яковлевич слуге-причетнику.

Тот подошел к решетке.

– Исполнили ли то, что приказал в прошлый раз Семен Яковлевич? – спросил он вдову тихим и размеренным голосом.

– Какое, батюшка Семен Яковлевич, исполнила, исполнишь с ними, – завопила вдова, – людоеды, просьбу на меня в окружной подают, в Сенат грозят; это на родную-то мать!..

– Дай ей!.. – указал Семен Яковлевич на голову сахару.

Мальчишка подскочил, схватил голову и потащил ко вдове.

– Ох, батюшка, велика твоя милость. И куда мне столько? – завопила было вдовица.

– Еще, еще! – награждал Семен Яковлевич.

Притащили еще голову. „Еще, еще“, – приказывал блаженный; принесли третью и, наконец, четвертую. Вдовицу обставили сахаром со всех сторон. Монах от монастыря вздохнул: все это бы сегодня же могло попасть в монастырь, по прежним примерам.

– Да куда мне столько? – приниженно охала вдовица. – Стошнит одну-то!.. Да уж не пророчество ли какое, батюшка?

– Так и есть, пророчество, – проговорил кто-то в толпе.

– Еще ей фунт, еще! – не унимался Семен Яковлевич.

На столе оставалась еще целая голова, но Семен Яковлевич указал подать фунт, и вдове подали фунт.

– Господи, господи! – вздыхал и крестился народ. – Видимое пророчество.

– Усладите вперед сердце ваше добротой и милостию и потом уже приходите жаловаться на родных детей, кость от костей своих, вот что, должно полагать, означает эмблема сия, – тихо, но самодовольно проговорил толстый, но обнесенный чаем монах от монастыря, в припадке раздраженного самолюбия взяв на себя толкование.

– Да что ты, батюшка, – озлилась вдруг вдовица, – да они меня на аркане в огонь тащили, когда у Верхишиных загорелось. Они мне мертву кошку в укладку заперли, то есть всякое-то бесчинство готовы…

– Гони, гони! – вдруг замахал руками Семен Яковлевич.

Причетник и мальчишка вырвались за решетку. Причетник взял вдову под руку, и она, присмирев, потащилась к дверям, озираясь на дареные сахарные головы, которые за нею поволок мальчишка.

– Одну отнять, отними! – приказал Семен Яковлевич оставшемуся при нем артельщику.

Тот бросился за уходившими, и все трое слуг воротились через несколько времени, неся обратно раз подаренную и теперь отнятую у вдовицы голову сахару; она унесла, однако же, три.

– Семен Яковлевич, – раздался чей-то голос сзади у самых дверей, – видел я во сне птицу, галку, вылетела из воды и полетела в огонь. Что сей сон значит?

– К морозу, – произнес Семен Яковлевич.

– Семен Яковлевич, что же вы мне-то ничего не ответили, я так давно вами интересуюсь, – начала было опять наша дама.

– Спроси! – указал вдруг, не слушая ее, Семен Яковлевич на помещика, стоявшего на коленях.

Монах от монастыря, которому указано было спросить, степенно подошел к помещику:

– Чем согрешили? И не велено ль было чего исполнить?

– Не драться, рукам воли не давать, – сипло отвечал помещик.

– Исполнили? – спросил монах.

– Не могу выполнить, собственная сила одолевает.

– Гони, гони! Метлой его, метлой! – замахал руками Семен Яковлевич.

Помещик, не дожидаясь исполнения кары, вскочил и бросился вон из комнаты.

– На месте златницу оставили, – провозгласил монах, подымая с полу полуимпериал.

– Вот кому! – ткнул пальцем на стотысячника купца Семен Яковлевич.

Стотысячник не посмел отказаться и взял.

– Злато к злату, – не утерпел монах от монастыря.

– А этому внакладку, – указал вдруг Семен Яковлевич на Маврикия Николаевича.

Слуга налил чаю и поднес было ошибкой франту в пенсне.

– Длинному, длинному, – поправил Семен Яковлевич.

Маврикий Николаевич взял стакан, отдал военный полупоклон и начал пить. Не знаю почему, все наши так и покатились со смеху. <…>

Дама из нашей коляски, вероятно желая перебить впечатление, в третий раз звонко и визгливо вопросила Семена Яковлевича, по-прежнему с жеманною улыбкой:

– Что же, Семен Яковлевич, неужто не изречете и мне чего-нибудь? А я так много на вас рассчитывала.

– В… тебя, в… тебя!.. – произнес вдруг, обращаясь к ней, Семен Яковлевич крайне нецензурное словцо.

Слова сказаны были свирепо и с ужасающею отчетливостью.

Наши дамы взвизгнули и бросились стремглав бегом вон, кавалеры гомерически захохотали. Тем и кончилась наша поездка к Семену Яковлевичу».

Крайне нецензурное словцо – это, очевидно и попросту говоря, что-то из родной матерщины. Нам неоднократно приходилось слышать от разных лиц, в том числе и от духовенства, мнение, что употребление матерщины – верный признак лжеюродивого. Настоящий блаженный, каким бы безумным он ни был, никогда ничего подобного не произнесет, потому что-де на нем Дух Святой почивает и т. п. Но это чрезвычайно упрощенный подход. Прежде всего заметим, что были самые настоящие, неподдельные юродивые, причисленные впоследствии к лику святых, которые матерились на чем свет стоит! Мария Дивеевская, например, отнюдь слов не выбирала. Если бы действительно речевая манера служила неким критерием оценки подлинности безумных Христа ради, то все лжеюродивые немедленно заговорили бы языком старой профессуры. Они же не дураки, чтобы выдавать себя! Но в том-то и дело: юродивый – самый настоящий! от Бога! – совершенно лишен какого бы то ни было представления об этических нормах. Если уж он не считает «нецензурным» поведением появиться на людях совершенно голым, как Василий Блаженный, то тем более он не будет заботиться о культуре речи и стараться следить, как бы ни обронить ненароком нецензурное словцо.

Иван Яковлевич Корейша фигура очень неоднозначная – об этом, кажется, можно судить хотя бы по фрагменту из Достоевского. Этот юродивый не только не был канонизирован за полтора века прошедших после его смерти, но и вообще отношение к нему людей Церкви довольно противоречивое: кто-то почитает Ивана Яковлевича как святого, а кто-то и просто верующим православным его посовестится признать.

Иван Яковлевич родился в Смоленске в семье священника. Его фамилия – Корейша, – по московским стандартам звучащая довольно экзотично, там, в Смоленске, произносилась еще более причудливо – Корейш. Видимо, Иван Яковлевич был белорусом. Как-то уже на склоне лет, давно находясь в московской Преображенской больнице для умалишенных, он сделал надпись на своем портрете и, между прочим, поставил там дату – «1850 рока». На белорусском и малороссийском диалектах «рок» – означает год. Значит, и прожив не одно десятилетие среди великороссов, Иван Яковлевич не вполне расстался с некоторыми белорусскими речевыми особенностями.

Обратим попутно внимание, что до революции Смоленская губерния вполне официально считалась Белоруссией. На диалектологической карте 1914 года почти вся Смоленщина, до Вязьмы включительно, закрашена тем же самым «белорусским» цветом, что и соседние западные губернии – Могилевская, Витебская, Минская. А в советское время Смоленская область стала почему-то закрашиваться уже «русским» («великорусским») цветом. Так куда же делись смоленские белорусы? Может быть, их депортировали? Ничуть не бывало! Они так и остались жить на своей земле. И сейчас там живут их потомки. Только называются они уже русскими.

Пример этих смоленских белорусов показывает, насколько же искусственным, волюнтаристским было ленинское размежевание России на республики и разделение единого русского народа на три «национальности».

Нужно заметить, что самое понятие «русские» до революции существенно отличалось от нынешнего. Существовало как бы два уровня принадлежности к русскому народу: кроме того, что русскими часто именовались все, кто исповедовал русскую веру, кто принадлежал к Греко-Российской церкви, но внутри этого широкого понимания были еще и собственно русские люди, то есть по крови русские – таковыми считались все восточные славяне. И вот уже в рамках этого узкого понятия самоидентифицировались многочисленные равноправные региональные этнокультурные общности – поморы, белорусы, русины, кержаки, донцы, украинцы, сибиряки и т. д.

Особо следует остановиться на украинцах. Нынешние приднепровские украинцы – это лишь одни из многих русских украинцев. Известно, украйнами славяне называли окраины своих земель. И не только русские так называли, но, например, и сербы – Српска Крайна. На Руси же в разное время существовало несколько украйн: украйна Псковская, украйна Студеного моря, Сибирская украйна. И жители каждой из этих местностей вполне могли бы в качестве самоназвания усвоить производное от того наименования своей малой родины, какое употреблялось в политическом и культурном центре государства, то есть называться украинцами. Но первыми усвоили и стали так называться именно жители Приднепровья. При этом вплоть до ХХ века приднепровские украинцы не забывали, что они русские люди, живущие к тому же в самой колыбели Руси. Не случайно гоголевский Тарас Бульба называет себя русским казаком, его национальное самосознание ни в коем случае не ограничивается Запорожской Сечью: он ощущает себя в ответе за всю свою полсветную родину – от Карпат до Великого океана.

Большевикам вольно было «национальностями» объявить только украинцев приднепровских, белорусов и всех великороссов – чрезвычайно неоднородных в этнокультурном отношении, – причем придать областям их расселения какую-то видимость национальных государств. Если бы они придумали учредить еще Поморскую ССР, Донскую ССР, Уральскую, Сибирскую, Гуцульскую и другие, то сейчас восточнославянских «национальностей» было бы не три, а сколько угодно больше.

Восточнославянский народ один и единый – русские люди. Пример со смоленскими русскими белорусами это вполне доказывает. Оказавшись после большевистского размежевания на одной административно-политической территории с великороссами – в т. н. РСФСР, – они без малейшего противления стали именоваться русскими, потому что и прежде были русскими, только не в нынешнем понимании, а в старом.

Но вернемся к Ивану Яковлевичу. Как часто поступают поповичи, он пошел по стопам отца: окончил смоленскую духовную семинарию, а затем и духовную академию. Однако священнического сана Иван Яковлевич принять не пожелал. И определился в духовное училище.

Но и педагогом он не стал. Любивший с самого детства проводить время в уединении за духовно-нравственными книгами, Иван Яковлевич тяготился учительской деятельностью. Он оставил училище и отправился в путешествие по русским святыням: побывал на Соловках, в Киеве. Придя в Нилову пустынь, он пожелал остаться там с братией. Целых три года Иван Яковлевич исполнял в монастыре все возложенные на него послушания. Но однажды он оставил обитель и возвратился в Смоленск. Там он снова стал учительствовать.

И вот в это-то время с Иваном Яковлевичем происходит неожиданное превращение, некий духовный перелом, приведший его на путь юродства. Причем утверждать, что он сошел с ума, нет никаких оснований. Во всяком случае какого-то события, очевидно, способного губительно повлиять на психику Ивана Яковлевича, его жизнеописание не приводит. Случившаяся с ним перемена объясняется единственно его осознанным стремлением к затворничеству и к постижению тайн Божьих, «почерпаемых им из книг Священного Писания».

Но просто так взять и уйти, оставив в недоумении своих учеников и их родителей, Иван Яковлевич не мог – это выглядело бы уж совсем необъяснимым чудачеством. И тогда он, изображая безумие, стал юродствовать. Он поселился на каких-то огородах в старой бане. Но покоя и одиночества Иван Яковлевич там не нашел. Скоро всему Смоленску стало известно, что их земляк Корейша, прославившийся своей ученостью и безукоризненными нравственными качествами, сделался юродивым. Наверное, в представлении смолян это было что-то вроде чудотворца. Потому что немедленно весь город бросился в баню к Ивану Яковлевичу со всякими нуждами – кому-то нужен совет, кому-то пророчество, кто-то чает исцеления.

Чтобы как-то умерить интерес земляков к собственной персоне, Иван Яковлевич повесил на бане объявление, гласящее, что всякий соискатель его высокой аудиенции должен являться перед ним не иначе как вползая в апартаменты на коленях. С одной стороны, понятно, что интерес к нему после этого не только не уменьшился, а, напротив, возрос. Но с другой стороны, очевидно, душевнобольной человек не способен на такой демарш.

И не важно – действительно ли Корейша хотел таким образом оградиться от наплыва посетителей или, на самом деле, у него имелись какие-то дальновидные планы собственной популяризации, в любом случае выбранный им прием выдает в нем человека отнюдь не умалишенного.

После этого число визитеров резко сократилось – немного находилось охотников вползать к Корейше, как к китайскому императору, на коленях. Наконец-то Иван Яковлевич мог в своем затворе спокойно читать книги и петь псалмы. Так он провел несколько лет.

Но в устоявшуюся, казалось бы, его жизнь вмешалась война. После жесточайшего трехдневного сражения, 7 августа 1812 года, русские оставили Смоленск, и в город вступила наполеоновская армия. Какова это была битва за Смоленск, красочно живописует в своих «Письмах русского офицера» Ф. Н. Глинка: «Я видел ужаснейшую картину, я был свидетелем гибели Смоленска. Неприятель устремился к Смоленску и встречен под стенами его горстью неустрашимых россиян… Русские не уступили ни на шаг места; дрались как львы… Наконец, утомленный противоборством наших, Наполеон приказал жечь город, которого никак не мог взять грудью… Тучи бомб, гранат и чиненых ядер полетели на дома, башни, магазины, церкви… и все, что может гореть, запылало!.. толпы жителей бежали из огня, полки русские шли в огонь; одни спасали жизнь, другие несли ее на жертву».

Иван Яковлевич не присоединился к толпам бежавших от огня смолян. Возможно, он вообще оказался единственным жителем Смоленска, оставшимся в городе. О том, что Смоленск достался победителю выгоревшим дотла и совершенно безлюдным, свидетельствует адъютант Наполеона Сегюр. Когда французская армия вошла в Смоленск, пишет месье Сегюр, «свидетелей ее славы тут не было. Это было зрелище без зрителей, победа почти бесплодная, слава кровавая, и дым, окружающий нас, был как будто единственным результатом нашей победы».

О коротком периоде жизни Ивана Яковлевича под французами достоверных сведений нет. В жизнеописании говорится только, что он часто появлялся вблизи неприятельского лагеря, причем французы всячески оскорбляли его и поносили. Попробуем же на основании этого скупого свидетельства представить, как именно вел себя и чем занимался Иван Яковлевич в оккупации.

Для чего он появлялся в расположении неприятеля? Это же противоречит элементарному здравому смыслу. Французы могли принять его за шпиона, и тут уж Ивана Яковлевича ждали бы не только оскорбления или побои, а, видимо, и смертная казнь. Но, очевидно, за шпиона французы его не принимали. А принимали, вне всякого сомнения, за сумасшедшего. Поэтому и ограничивались лишь насмешками.

Но почему же человек, который только недавно старательно укрывался от людей, затворившись в старой бане на задворках, вдруг сам пошел к людям? И к кому? К врагам, которые могли запросто лишить его живота.

Ответить на эти вопросы несложно, достаточно вспомнить поведение в подобных ситуациях некоторых предшественников Ивана Яковлевича. Когда Иоанн Грозный пришел «с великою яростию», по словам летописи, в Псков, к нему навстречу не смиренное духовенство вышло с крестами и хоругвями и не льстивое купечество с откупными – их бы Грозный тут же пустил под нож, – а прискакал на палочке юродивый Никола и, в сущности, прилюдно унизил царя, обвинив его в богопротивной кровожадности, и тем спас Псков от разорения.

Вот таким же безумным, а значит, неподответным изобличителем являлся во французский стан Иван Яковлевич. Уж о том, какие именно он применял методы воздействия на врага, мы гадать не будем. Но ясно, что это была его борьба. Он донимал неприятеля своим юродством, так же как Денис Давыдов не давал французам покоя партизанскими набегами.

Кажется, это еще раз убедительно подтверждает, что сумасшедшим, каким его принимали французы, Иван Яковлевич на самом деле не был. Для него безумие служило оружием. Как, впрочем, и для всякого юродивого. С этим оружием Корейша не расстанется уже никогда. Только противник у него будет другой: вместо безбожных иноземцев он станет теперь сражаться с врагом рода человеческого, вселившимся в некоторых соотечественников. А впрочем, тем же остался противник…

После войны Иван Яковлевич опять уединился в своей баньке. К посетителям стал относиться более лояльно: принимал их изредка, давал советы, подсказывал что-то. И вот в этот период он совершил первое свое значительное, ставшее широко известным, чудо – верно предсказал одним людям события, предотвратив которые они в результате смогли избежать великой беды.

Это случилось в 1817 году. В Смоленске проездом тогда оказался один важный вельможа – человек немолодой и более, чем состоятельный. Он как-то познакомился с бедной вдовой-чиновницей, у которой была молодая красавица дочка. И воспылал такой страстью к этой дочке, что пустился в самые тяжкие авантюры. Прежде всего, он очень осторожно разведал: а не готова ли девушка в принципе быть содержанкой? Но, убедившись, что и для нее самой, и для ее матушки такие фривольности совершенно неприемлемы, старый повеса решил действовать иначе. Рекомендуясь человеком свободным от брачных уз, он, по заведенному обычаю, явился к чиновнице просить руки ее дочки. Настрадавшаяся в нужде вдовица просто-таки голову потеряла от столь лестного предложения столичного вельможи. Разумеется, она была согласна! Ее только смущало непременное условие жениха обвенчаться не здесь, в родном городе невесты, ввиду всех знавших ее с пеленок близких, а почему-то в Петербурге. Причем вельможа настаивал, чтобы матушка непременно отпустила дочку с ним одну.

Чиновница оказалась в полной растерянности: как ей быть? Вроде бы и партия складывается отменно выгодная. Но вместе с тем условия жениха вызывали в ней тревогу, беспокойство, настораживали. И тогда кто-то посоветовал ей сходить к их местному мудрецу Ивану Яковлевичу: уж он-то верно подскажет, как им следует поступать. Матушка бегом побежала к Корейше.

И что же она узнала?! Юродивый, выслушав вдову, категорически наказал вельможе не доверяться и дочку с ним не отпускать. Никакого брака у них быть не может, рассказывал Иван Яковлевич, потому что жених уже человек женатый и к тому же многодетный.

Это было великим потрясением для родительницы. На ближайшем же свидании она решительно объявила вельможе, что отныне все сношения с ним разрывает. Ей бы нужно было просто отказать вежливо этому господину, сославшись на какую-нибудь причину, например на нездоровье дочки. Но неразумная, а скорее, может быть, разгневанная обманом и бесстыдными намерениями вельможного проходимца мать выложила несостоявшемуся жениху все, что ей было о нем известно.

Вельможа вознегодовал. Он стал доискиваться: откуда же эта вздорная старуха могла узнать о нем все сокровенное?! При его положении и связях это было сделать несложно. Кто-то подсказал ему, что вдова давеча ходила к местному безумному ясновидящему и тот, верно, каким-то образом ее и надоумил. И вот тогда весь свой гнев вельможа обрушил на Ивана Яковлевича. Под предлогом, что его безумие-де представляет опасность для общественного порядка, вельможа добился, чтобы Ивана Яковлевича поместили в дом умалишенных. И поскольку в Смоленске такое учреждение до сих пор лежало в руинах после сражения 1812 года, Ивана Яковлевича решено было отвезти прямо в Москву. Причем сделали это заговорщики тайком, чтобы люди не узнали: многие простые смоляне очень почитали Ивана Яковлевича. Поэтому чтобы не произошло никаких беспорядков в городе, юродивого схватили, связали по рукам и ногам, уложили в простую крестьянскую телегу, накрыли грязными рогожами и быстро увезли. Больше в родном Смоленске Иван Яковлевич никогда не был.

В Москву его привезли 17 октября 1817 года. В Преображенской больнице для умалишенных Ивана Яковлевича, будто чрезвычайно опасного буйного безумного, поместили в подвале и приковали там к стене в дальнем углу. Впоследствии, будучи уже в относительно благоустроенной палате, Иван Яковлевич не однажды рассказывал посетителям о своем путешествии в Москву, о том, как он поступил в больницу и как его здесь разместили. Кто-то из визитеров записал этот рассказ. Вот как изображал свои злоключения сам юродивый. «Когда суждено было Ивану Яковлевичу переправляться в Москву, – рассказывает он о себе в третьем лице, – то ему предоставили и лошадь, но только о трех ногах, четвертая была сломана. Конечно, по причине лишения сил несчастное животное выдерживало всеобщее осуждение, питаясь более прохладою собственных слез, нежели травкою. При таком изнуренном ее положении мы обязаны были своей благодарностью благотворному зефиру, по Божиему попущению принявшему в нас участие. Ослабевшая лошадь едва могла передвигать три ноги, а четвертую поднимал зефир, и, продолжая так путь, достигли мы Москвы, а октября 17-го взошли и в больницу. Это начало скорбям. Возчик мой передал обо мне обвинительный акт, и тот же день, по приказу строжайшего повеления, Ивана Яковлевича опустили в подвал, находящийся в женском отделении. В сообразность с помещением дали ему и прислугу, которая, по сребролюбию своему, соломы сырой пук бросила, говоря: чего же тебе еще? Дорогой и этого не видал; да вот еще корми его всякий день, подавай воды с хлебом, а в бане жил, что ел? Погоди, я сумею откормить тебя; у меня забудешь прорицать!»

Не правда ли, речь Ивана Яковлевича не лишена не только юмора, которого, говорят, у душевнобольных категорически не бывает, но и некоторого изящества сочинителя-дилетанта.

В подвале Иван Яковлевич просидел три года. Перевели его из этого карцера в нормальную палату лишь после того, как в больнице сменилось руководство. Новый старший доктор Саблер взялся за исправление своей должности с того, что обошел все закоулки вверенной ему больницы. И вот в подвале, в дальнем темном углу, он, к совершенному своему изумлению, обнаружил человека, прикованного цепью к стене и лежащего на полусгнившей сырой соломе. Доктор в ужасе воскликнул: «Боже! Слабый человек, и выносит такую пытку! Отчего, скажите, пожалуйста, он так жестоко содержится?!» Кто-то из персонала показал д-ру Саблеру бумаги, в которых какой-то русский Вильфор указывал содержать Ивана Яковлевича, как Эдмона Дантеса, под неослабным надзором, соблюдая строжайшую тайну. «Да ведь он уже скелет и не в силах встать без посторонней помощи! – так и не мог умерить разгневанного тона старший доктор. – А вы держите его на цепи! Стыдно! Позорно! Извольте сейчас же снять цепь и вынести его наверх в чистую комнату!»

С этих пор Иван Яковлевич стал занимать в больнице привилегированное положение. Его поместили в отдельную просторную и светлую комнату и позволили принимать визитеров без ограничения. А визитеров было очень немало!

Невиданной популярности Ивана Яковлевича среди москвичей предшествовал случай по-настоящему чудесный. В той же Преображенской больнице много лет уже жил еще один блаженный Александр Павлович. Помимо многочисленных посетителей, к нему часто приходил молодой фабрикант-суконщик Лука Афанасьевич. Не было такого сколько-нибудь значительного праздника или еще какой-нибудь памятной даты, чтобы он не пришел к юродивому с поздравлениями. И вот приходит как-то миллионщик к Александру Павловичу в день собственных именин. Гостинцы несет в корзинке. Все вроде бы обыкновенно, привычно. Но юродивый в этот раз почему-то встречает его, как никогда, восторженно, будто произошло что-то из ряда вон выходящее: он бросается обнимать и целовать фабриканта. «Как ты счастлив! – говорил Александр Павлович. – Как ты счастлив, радость моя! Истинно благословен час рождения твоего!» Фабрикант ничего не понимает: что случилось? в чем причина такого восторга его блаженного друга? Александр же Павлович, видя недоумение гостя, говорит ему: «Ты вот, друг мой, смущаешься, а я радуюсь за тебя, радуюсь тому, что Бог удостоил тебя послужить не одному мне, а еще и тому, кто гораздо выше меня! Постарайся же, ангел мой, постарайся с любовью послужить доброму делателю винограда Христова, за то и сам получишь награду; ступай отыщи его, он находится под нами, в подвале». Не правда ли, чем-то эта восторженная речь юродивого напоминает слова Пророка и Крестителя: идет Сильнейший меня, у Которого я не достоин развязать ремень обуви.

Суконщик добился, чтобы его пропустили в подвал к человеку, названному делателем винограда Христова. О чем он говорил с Корейшей, неизвестно. Но, видимо, Иван Яковлевич произвел на него сильнейшее впечатление. Потому что после визита этого фабриканта в подвал к прикованному к стене юродивому потянулись посетители.

Ну а уж когда Ивана Яковлевича перевели в благоустроенное помещение, визитеры просто-таки хлынули к нему. Случалось, что к юродивому проходило до шестидесяти человек в день! Именно здесь, в этой палате, его и навестил в свое время Ф. М. Достоевский.

Больничное начальство придумало даже способ извлекать из массового наплыва посетителей пользу: всякий гость Ивана Яковлевича, прежде чем быть к нему допущенным, бросал двадцать копеек в выставленную специально кружку. За месяц выходила немалая сумма. Эти деньги д-р Саблер распорядился употреблять на улучшение содержания больных. Таким образом, благодаря Ивану Яковлевичу больница получила новую значительную статью доходов.

Имея полную возможность устроить себе довольно комфортное существование, Иван Яковлевич предпочел оставаться тем же аскетом, каким он был в подвале и в бане. Он постелил в углу, возле печки, какую-то дерюжку, и она прослужила ему постелью сорок лет! Но днем на ней Иван Яковлевич почти никогда не лежал: кроме нескольких ночных часов, он все время был на ногах – ходил из угла в угол, стоял то здесь то там, даже ел стоя!

Чтобы не позволять душе лениться и еще более усугубить телесные истязания, Иван Яковлевич придумал постоянно толочь стекло: он брал бутылку, разбивал ее и затем растирал осколки на камне другим камнем в мелкий песок, в пыль! Он исключительно ответственно относился к этой заботе: следил, чтобы в достатке было материала – стекла, – а готовая продукция не залеживалась на рабочем месте.

При Иване Яковлевиче состоял служащий из отставных солдат – добросердечный такой, неприхотливый, ворчун Мирон. Человек, видимо, далекий от элементарной духовной грамоты, он искренне не понимал, что такое значит юродствовать, в чем состоит значение этого подвига, и считал Ивана Яковлевича обычным умалишенным, неопасным, к счастью.

Этот Мирон как раз и был у Корейши подсобником: заготавливал для него бутылки, стекла и уносил куда-то растертый мастером песок. Кстати, Иван Яковлевич нисколько не интересовался, куда идет затем произведенная им продукция, скорее всего, Мирон просто где-нибудь ее выбрасывал.

В сущности, Мирон любил и жалел своего подопечного начального. К тому же благодаря Ивану Яковлевичу он, видимо, жил довольно сносно: каждый визитер почитал за счастье одарить юродивого, чем только возможно – вспомним сахарные головы у Семена Яковлевича в «Бесах», – и, разумеется, Корейша щедро делился с верным подручным.

Мнение Мирона об Иване Яковлевиче чрезвычайно интересно. Еще раз заметим, что считал он его не более, чем просто умалишенным. Так, на чей-то вопрос – как тебе живется? – Мирон отвечал: «Какая жизнь с безумным человеком? Ни днем ни ночью покоя нет, как каторжный. Днем, видите сами, чем он занимается: шум, стук, голова треснуть хочет. Потом эти посетители… И зачем лезут, не понимаю. А ночью ляжет животом на пол, да на локотках против иконы, и до самого рассвета невесть что лопочет, уснуть-то как следует не даст».

В этом коротком ответе простоватого работника сказано об Иване Яковлевиче больше, чем в ином пространном жизнеописании. Собственно, Мирон неосознанно акцентирует внимание на главных приметах, выдающих истинного безумного Христа ради: «ни днем ни ночью покоя нет» – значит, он находился постоянно в каких-то заботах, сам не зная отдыха и ближним не позволяя расслабиться; «шум, стук» – юродивый выполнял довольно тяжелую, изнурительную и абсолютно бесполезную физическую работу, чего имитатор будет стараться избегать, а уж тем более не станет изнурять себя понапрасну без свидетелей; «посетители лезут» – поддельное юродство обычно не имеет постоянных поклонников, этот бизнес зиждется на непрерывной ротации всяких искателей чудес и просто любопытных празднователей, у Ивана же Яковлевича большинство почитателей были постоянными визитерами, убедившимися в неподдельном подвижничестве юродивого и в исполнении его пророчеств; наконец, упомянутые Мироном ночные бдения Корейши напоминают подобные же подвиги Василия Блаженного, Ксении Петербургской, Наталии Дивеевской и других несомненно подлинных юродивых.

Иван Яковлевич часто просил своих гостей потолочь стекло. Посетители относились к этому послушанию по-разному: кто-то с удовольствием принимался за дело, а кто-то и жалел тут же, что появился у этого больного – думал сходить развлечься, а приходится исполнять черную физическую работу, будто фабричному какому…

Но это было еще не самым тяжким испытанием для любопытствующих визитеров. Куда хуже им приходилось, когда Иван Яковлевич предлагал кому-нибудь из них разделить с ним трапезу. Нужно знать, что ел юродивый!

Вообще его стол мог бы соперничать хоть с губернаторовым, хоть с архиерейским. Дело в том, что поклонники просто-таки заваливали Ивана Яковлевича всякими съестными дивностями, вроде цареградских дынь, яблок мушкатных, апельсинов, ананасов, не говоря уже об обычных русских яствах – ветчина, осетрина, семга, икра… Но всего этого Иван Яковлевич в чистом виде никогда не ел сам и гостям не предлагал. Вот что он делал.

Санитар ему приносил на обед обычно щи и кашу. И вот тут-то начиналось натуральное священнодействие: будто демонстрируя собравшимся свое кулинарное мастерство, Иван Яковлевич брал тарелку со щами, вываливал туда кашу, затем выдавливал лимон, приправлял дольками ананаса и подпускал семушки или балычку. Все это он тщательно перемешивал руками и на глазах у изумленной публики принимался есть. Всякий из присутствующих в это время, наверное, молил Бога, чтобы юродивый не предложил ему присоединиться к его трапезе. Но не тут-то было! Иван Яковлевич зорко следил за собравшимися: кто и как оценивает его поведение? И если он видел у кого-то очевидно испуганное или брезгливое выражение лица, юродивый именно этому человеку и предлагал откушать с ним, чем Бог послал. Он прямо рукой зачерпывал из тарелки жуткой на вид снеди и протягивал какому-нибудь франтоватому господину, или избалованному баричу, или холеной купчихе. Чаще всего от этих даров все под разными предлогами отказывались. Но некоторым гостям он давал чего-нибудь вполне добросъедобное – апельсин, дольку ананаса, кусочек осетрины. Понятное дело, на многих этот спектакль производил весьма неблагоприятное впечатление: некоторые уходили от Корейши с чувством, будто они посмотрели забавный аттракцион. И это еще в лучшем случае. А кто-то считал, что просто стал свидетелем безумств душевнобольного.

Но обратим внимание, что действия Ивана Яковлевича, очевидно, подчинены системе. Отведать своего фирменного блюда он предлагает отнюдь не каждому и не первому попавшемуся на глаза, но лишь тому, кто, очевидно, пришел на него посмотреть, будто на экспонат паноптикума. То есть для юродивого эти действия не были бессмысленным эпатажем, а являлись своего рода местью всяким незваным зевакам, не признающим и не уважающим его безумия Христа ради. К нему также ходили люди, верующие в него как в пророка, как в чудотворца, и таких визитеров Корейша вовсе не думал искушать: хотя некоторые из них не отказались бы с самых его пальцев слизывать любое предложенное угощение, им Иван Яковлевич предлагал что-нибудь приличное.

Все-таки в поведении Ивана Яковлевича, каким бы оригинальным оно ни было, кажется, можно различить какие-то особенности, некоторые приметы, которые выдают в нем человека не душевнобольного.

Мы не однажды уже обращали внимание на приметы, позволяющие утверждать, что Корейша не был сумасшедшим в медицинском понимании. Но тогда возникает резонный вопрос: почему же он провел большую часть жизни в доме для умалишенных? Вне всякого сомнения, если бы Иван Яковлевич захотел вернуться в свою смоленскую баню или еще где-то обосноваться вне Преображенской больницы, он легко бы мог это сделать. Но спрашивается, для чего? Чтобы реализовываться как безумному Христа ради, у него здесь, в больнице, имелись все условия: он нисколько не был изолирован от мира, в посещениях Корейша не только не знал каких-либо ограничений, напротив, больничное начальство не могло не поощрять этих визитов, потому что каждый гость Ивана Яковлевича пополнял казну больницы.

Об этом ничего не говорится в жизнеописании, но, вероятно, Ивану Яковлевичу не возбранялось и покидать больницу по своему усмотрению на определенное время. Таким правом пользуются обычно многие неопасные, небуйные душевнобольные. Но Ивану Яковлевичу не было ни малого смысла покидать палату, которая, по сути, являлась его рабочим местом – приемной. Что он мог сделать лучшего и большего вне палаты, кроме того, что он делал в палате?

Редко кто приходил к Ивану Яковлевичу без подарков. Но почти ничего из того, что ему приносили, он не оставлял себе. Кроме разве нюхательного табака, которым юродивый обильно посыпал голову и одежду – видимо, от бикарасов. Все, что ему приносили, он немедленно раздавал – или кому-то из гостей, как сахарные головы той вдовице, или своим товарищам-соседям по больнице. Если же кто-нибудь предлагал Ивану Яковлевичу деньги, он неизменно отказывался и говорил: «У нас одежонка пошита и хоромина покрыта, находи нуждающихся и помогай им!» Иногда прямо здесь, у себя в комнате, он велел какому-нибудь состоятельному господину помочь находившимся тут же беднякам.

А услышать его слова, получить совета блаженного стремились многие люди, в том числе и такие бессребреники, что не имели возможности даже войти к нему – двадцати копеек не находилось. И вот эти люди – а их были тысячи – посылали к нему записки со своими вопросами или просьбами. Иван Яковлевич на все записки добросовестно отвечал.

Вот некоторые вопросы к Ивану Яковлевичу и его ответы.

«Что ожидает Петра?» – «Я не думала и не гадала ни о чем в свете тужить, а придет времечко – начнет грудь томить».

«Идти ли мне в монастырь?» – «Черная риза не спасет и белая в грех не введет. Будьте мудры, яко змии, и кротки, яко голуби».

«Выйду ли я замуж?» – «Эта хитрая штука в своей силе, что в рот носили».

«Скоро ли Х. разбогатеет?» – «Не скоро, а животи здорово!»

«Продастся ли деревня?» – «Никогда».

«Поправятся ли мои дела?» – «Господи, аще путь беззакония отврати от его, а настави на путь нетленного живота».

«Любит ли А-у Н-й?» – «Н-й любит Екатерину».

«Что мое дело?» – «Воды льются всюду, но все равны сосуды»

«Богато ли будет жить раба N?» – «Бог богат: надо думать, что будет богата chementia».

«Ехать ли нам этою зимой в Петербург?» – «Как вам угодно!»

«Будут ли мне рады в Петербурге?» – «Бог лучше радуется о спасении бренного человека, нежели о 9–10 праведных соспасенных».

«За кого выйдет девица А. замуж?» – «За Иосифа прекрасного».

«Что ожидает рабу N?» – «Мир нетления».

«Счастлив ли будет мой сын Александр старший?» – «Пока счастие прозябает, много друзей бывает; когда счастие же проходит, тогда ни един друг ни приходит».

«Как раба А. будет жить: счастливо ли и богато ли?» – «Мирно и враждебно и спасительно будет жить».

«В пользу ли рабы N кончится дело в Сенате?» – «Половину дела тот мает, кто добрый начал обретает».

«Счастлив ли будет Николай и кто он будет?» – «Щастлив, а чин его архидиакон».

«Что будет рабу Константину?» – «Житие, а не роскошная масленица».

Едва ли можно как-то прокомментировать ответы Ивана Яковлевича. Почти все они весьма неопределенные. Это обычная манера юродивых отвечать загадками, пророчествовать так, чтобы их пророчества не могли быть истолкованы однозначно. Причем это одинаково относится и к настоящим безумным Христа ради, и к лжеюродивым. Последние, во всяком случае, и не могли пророчествовать определенно и однозначно. Все их пророчества – это лишь игра слов, конструкция нарочито несуразная по смыслу, а порою и с изуродованной грамматикой. И чем фраза несуразнее, чем она загадочнее, тем более подлинным, более чудесным откровением она воспринимается потребителем информации, тем более завораживающе действует на него.

Но дело в том, что не менее несуразные по смыслу и с не менее изуродованной грамматикой пророчества выстраивали и настоящие блаженные. Ответы Ивана Яковлевича это безусловно подтверждают. Только пророчества настоящих блаженных – это, по сути, глас с Небес, лишь озвученный избранными, а словотворчество лжеюродивых – плод их собственной фантазии или даже подсказка от лукавого, если кому-то больше нравится такая формулировка.

Мнимые безумные Христа ради действовали, конечно, далеко не безумно. Они копировали манеру пророчествовать настоящих блаженных. Это же не сложно – главное, чтобы непонятно было! И уличить лжеюродивого практически невозможно: сбудутся туманные намеки, значит, подтвердится «божий дар», не сбудутся – кто же сможет обвинить его в пустословии, если ничего конкретного он и не утверждал?

Попробуем разобрать в качестве примера пророчество о рабе Божием Николае, которому якобы суждено стать архидиаконом. У нас нет ни малейшего основания сомневаться в том, что тот Николай, которому было адресовано предсказание Ивана Яковлевича, действительно дорос впоследствии до архидиаконского сана. Как же можно не доверять Корейше, когда существует множество свидетельств исполнения его пророчеств.

Но представим теперь, что на тот же самый вопрос: «Кто будет раб Николай?» – отвечает точно так же какой-нибудь лжеюродивый: «Архидиакон». На первый взгляд кажется, что, давая такой однозначный ответ, плут рискует быть уличенным в лукавстве. Совпадение результата с его «пророчествами» – это такое же чудо, как поставить и выиграть на зеро. Да, он рискует. Но не больше, чем рисковал ходжа Насреддин, взявшись обучить ишака разговаривать. Хитроумный ходжа пообещал шаху, что через двадцать лет его ишак заговорит, как Саади, и получил за это вперед какое-то вознаграждение. В противном же случае, по договору, он должен был поплатиться головой. Когда испуганные за голову Насреддина его друзья стали горько сетовать: как же он мог так легкомысленно пообещать исполнить невозможное? – ходжа успокоил их, сказав, что через двадцать лет вряд ли вообще с него можно будет взыскать: за этот срок кто-нибудь да умрет – либо сам Насреддин, либо шах, либо ишак.

Ответ на заданный вопрос: «Архидиакон» – это точно такая же лукавая отсрочка исполнения обещанного, как у Насреддина.

Попытаемся представить себе: кто был этот Николай? Вряд ли это зрелый муж. Какой смысл спрашивать – кто он будет? – если он уже монах, или офицер, или инженер, или учитель, или приказчик в лавке. Скорее всего, речь идет о молодом, неопределившемся еще человеке в начале жизненного пути. Лжепророк обещает ему место старшего дьякона в какой-нибудь обители. (Архидиакон – старший диакон монастыря.) Почему он не говорит, что Николай будет, например, полковником гвардии? или дипломатом? или столоначальником в отделении департамента? Да потому что всякое из перечисленных служебных мест предполагает долгий предшествующий путь, начавшийся, может быть, с самого детства. Восхождение к полковничьему чину нужно начинать с кадетского корпуса. Чтобы стать дипломатом, нужно с пеленок быть окруженным гувернерами, закончить престижное учебное заведение, вроде Царскосельского лицея, а потом и университет. Чтобы получить хотя бы стол в управлении, нужно иметь за спиной, по крайней мере, гимназию. А вдруг этот Николай ни то что гимназии, но приходской школы и той не оканчивал? Откуда же ему стать столоначальником?

Если бы лжеюродивый посулил нищему, неграмотному и неродовитому Николаю карьеру дипломата, вот в этом-то случае он действительно серьезно рисковал немедленно быть заподозренным в «безблагодатности». Но он ему обещает такую судьбу, которая может сложиться при любых исходных обстоятельствах. Причем сложиться очень не скоро, возможно, через многие, многие годы. Архидиаконом или еще каким-то преподобным может стать и образованный и безграмотный, и высокородный и простолюдин, и нищий и состоятельный. Больше того, можно быть уже, казалось бы, вполне определившимся человеком – офицером, крупным чиновником, почетным гражданином – и все-таки, в конце концов, иногда к старости, оказаться в монастырской келье. Вспомним отца Сергия – бывшего светского льва, многие годы отдавшего военной службе, но затем принявшего постриг. К тому же архидиакон – это отнюдь не первая ступень в монастырской иерархии. От решившегося постричься мирянина до архидиакона – годы пути. Знаменитый оптинский старец Нектарий был посвящен только в иеродиаконы (предшествующая степень перед архидиаконом) через двадцать один год после поступления в монастырь! Так что двадцать лет ходжи Насреддина – еще невеликий срок исполнения обещанного по сравнению с тем, насколько страхуется лжепророк, обещая Николаю архидиаконство.

Вот столько всего должен был учитывать лжеюродивый, прежде чем без опасения быть разоблаченным отправить какого-то Николая в монастырь. Еще раз оговоримся, что к Корейше все эти наши рассуждения не относятся. Его Николай, наверное, стал архидиаконом.

Приблизительно такими же, как приведенные выше письменные ответы юродивого, были и устные его пророчества. Автор жизнеописания Корейши – «Студент хладных вод» – Александр Федорович Киреев приводит много случаев прозорливости и чудес, совершенных юродивым. Между прочим, он рассказывает и о личном опыте отношений с Иваном Яковлевичем.

«В пятидесятых годах, – пишет А. Ф. Киреев, – когда мой отец, а вместе с ним иногда и я стали посещать Ивана Яковлевича, в то время он был уже стар, но еще бодр, одет был во все темное – и рубашка, и халат были из темного кубового ситца, – подпоясывался мочалом или полотенцем, сверх халата надевал иногда таковой же другой халат с овчинным воротником, шея и грудь с висевшим на ней крестом постоянно были расстегнуты; лежал он на полу, в правой стороне от входной двери, в углу на стене висели иконы, против которых стоял пожертвованный кем-то большой высеребренный подсвечник с местной свечой. В числе икон находился драгоценный образ, на тыльной стороне которого вырезана надпись о том, кем икона эта была пожертвована по случаю исцеления жертвователя от тяжкой болезни Иваном Яковлевичем.

Отец мой, уроженец города Тулы, лишившись в молодых летах безумно любимой им жены, а моей матери, стал вести жизнь крайне невоздержанную, чрез что имевшийся у него в Туле прекраснейший дом, только что при жизни матери выстроенный, был им продан за бесценок, какое после матери осталось достояние прожито, и сам он перешел на службу в Москву; но и здесь по временам не оставлял кутежей, продолжавшихся неделями. Я в то время был лет шестнадцати, а сестра моя гораздо моложе; кто-то, не помню, из знакомых отца, человек добросердечный, видя наше (детей без матери, при постоянном отсутствии отца) такое горестное положение, стал первоначально укорять отца за таковой образ жизни, а затем советовал съездить в Преображенскую больницу к Ивану Яковлевичу, уверяя его, что он таких господ, как отец, сумеет образумить; но отец таких советов и слышать не хотел, называя и самого советовавшего пошлым дураком, доказывая ему, в свою очередь, что для того, чтобы решиться ехать к сумасшедшему, надо самому быть сначала идиотом. При таких убеждениях отца прошло немало времени; наконец как-то отец, закутивши, не ночевал дома. Мы, дети, крайне, конечно, беспокоились, не спавши ночь, ожидая его; но настало утро другого дня, затем время обеда, а его все нет. Стало темнеть, и наступил вечер; мы находились в таком тревожном настроении, что не знали, что подумать и что предпринять, как вдруг звонок! Я, весь бледный, зная буйный характер отца в таком состоянии, отпираю дверь. Действительно он, но – о чудо! – совершенно трезвый и, по обыкновению, в таком виде всегда ласковый. Мы, разумеется, обрадовались, бросились к нему с расспросами: „Где был?“ Ответ его ясным до сих пор остался в моей памяти; впрочем, он и по совершеннолетии моем рассказывал не один раз. „Прокутивши, – так начал отец, – далеко за полночь, ночевал я в нумерных банях, а утром, со страшною головной болью, не зная, где бы убить время от гнетущей меня тоски, я надумал, ради развлечения, поехать в Преображенскую больницу посмотреть, кто такое этот Иван Яковлевич? Приезжаю и вхожу в коридор больницы. Действительно, направо и налево везде сумасшедшие. Один подбегает ко мне и просит табаку; другой рекомендуется каким-то выходцем с того света, а третий протягивает руку, как давнишний знакомый, и несет околесную. Оторопь меня взяла; куда, думаю, я попал и зачем приехал. Но, слава Богу, сейчас же указали мне дверь к Ивану Яковлевичу, куда я и поспешил войти. Народа почти полна комната, и впереди всех, задом к посетителям, стоит среднего роста плешивенький старичок, трет апельсином стену, приговаривая: «Федор (имя моего отца), Федоритес, Федоритиссимус; баней-то, баней-то как запахло!» Меня просто слова эти поразили; откуда, думаю себе, он знает и имя мое, и о том, что я прямо из бани; но не успел я собраться с мыслями, как Иван Яковлевич, быстро обернувшись ко мне, проговорил: «Здравствуй, сосна! Где ты только росла; ну, дядя, будет, довольно, пора за работу». «Ну-ка, Миронка, – обращаясь к служащему, – давай бутылок!», которые сейчас же были принесены. «Ну, дядя, садись и сокрушай, вот так!» – и передал мне в руки булыжник. Битых два часа я трудился над этой работою“. А отец, надо заметить, был из себя рослый и довольно тучный. „В пот и в жар меня ударяет, поясницу больно, голова с похмелья трещит, а Иван Яковлевич только покрикивает на меня. «Сокрушай, – говорит, – мельче, скоро адмиралтейский час настанет!» В это время от сильного удара отлетевшим осколком стекла резануло мне щеку, и показалась кровь. Я приостановился, отирая щеку, а Иван Яковлевич, приблизившись ко мне, захватил щепоть песка с мелким стеклом с пола и начал тереть мне щеку. Кровь остановилась. Бьет 12 часов. Иван Яковлевич приказывает служителю принести от смотрителя чашку простого вина: «Скажи, что просит Иван Яковлевич». Приносит служитель неполную чайную чашку вина. Иван Яковлевич, отхлебнув из нее немного, перекрестил и подал мне. Я с жадностью выпил; но странно, что когда я проглотил, то ощущал вкус не простого вина, а вина церковного“. Тем и кончил отец свой рассказ. С этого памятного для нас, детей, дня отец двенадцать лет не мог видеть никакого вина. Наутро, когда он стал бриться и вспомнил, что он накануне разрезал осколком стекла щеку, то не только шрама или даже царапины, а и места самого, где был обрез, не нашел.

В следующее за тем воскресенье отец возвратился от Ивана Яковлевича очень грустный и задумчивый, почти ни с кем ничего не говорил. Оказалось, что Иван Яковлевич вроде повести кому-то из посетителей изложил до мельчайших подробностей всю прошлую жизнь отца, напомнив даже ему такие обстоятельства, которые он давным-давно забыл. С этих пор отец вполне уверовал в прозорливость Ивана Яковлевича и относился к нему с невольною робостью, как человек грешный, но вместе с тем и с полным расположением.

Последствием, вероятно, невоздержанной жизни у отца образовалось потемнение хрусталика глаза, или катаракта, так что белые предметы ему казались уже грязными и покрытыми пылью, но он вначале не обращал на это серьезного внимания, а когда стал плохо уже видеть и обратился к врачебной помощи, то доктора объявили ему, что лечить такой запущенный катаракт невозможно, а необходима операция. Отец при одном слове „операция“ уже робел и „лучше ослепну, – говорил, – совсем, а никогда ни на какую операцию не соглашусь“. Так продолжалось довольно долгое время, а зрение становилось все слабее, и вот как-то, бывши у Ивана Яковлевича, он, между прочим, стал жаловаться ему на свое ослабевающее зрение. „А ты, – говорит тот, – дядя, вот что сделай: возьми шкалик водки, влей туда рюмку уксуса, положи гран камфары, взболтай да утречком и примачивай, а после настоем сенной трухи промывай, и Боже благослови будет“. Начал отец исполнять совет Ивана Яковлевича, и зрение стало становиться лучше. Он стал продолжать, и зрение улучшалось; наконец настолько хорошо стал видеть, что счел уже излишним употреблять означенное средство, и так до самой смерти зрение у него было прекрасное, не нуждавшееся ни в каких оптических пособиях. <…>

Жили мы тогда на Малой Якиманке, в доме диакона; а как квартира наша была в отдельном флигеле и взрослых мужчин, кроме отца, никого не было, он же по делам своим целые дни находился в отсутствии, то и нанят им был в качестве как бы дворника подмосковный крестьянин по имени Артем. Как сейчас его помню, простец был в полном смысле. С первых же дней мы с ним сдружились, и он меня звал не иначе как Ляксандром. Для характеристики его приведу в пример даже следующий случай: в семье у нас столовая посуда была вся с изображением на ней разных рисунков. Как-то Артем меня и спрашивает, показывая миску, что изображает на дне ее рисунок, а рисунок изображал какую-то швейцарскую загородную дачу со шпилями на крыше. Я, смеясь, и сказал ему, что это церковь; он и успокоился. После этого я вечером неожиданно вошел к нему в кухню; он только что поужинал. Пустая миска стояла на столе ребром, подпертая солонкой сзади, а Артем перед миской этой на коленях молился, борода и усы в остатках каши; стало быть, прикладывался после ужина. Вот до какой степени не развит и прост был человек. По некоторым временам стал я замечать, что Артем постоянно и внимательно прислушивается к рассказам отца об Иване Яковлевиче, особенно когда отец от него приедет. Но как любознательность свойственна каждому, то на это и не обращалось никакого внимания, а Артем все продолжал прислушиваться, но наконец не выдержал и высказался.

В праздничный как-то день отец собирался ехать к Ивану Яковлевичу, Артем, по обыкновению, ему прислуживал и переминался. „Ты что, Артем?“ – спрашивает его отец. „Да вот, батюшка барин, не во гнев твоей милости будь сказано, хочу я попросить тебя, не возьмешь ли ты меня с собой к Ивану Яковлевичу“. – „Зачем?“ – „Да не поможет ли он мне на избенку?“ – „На какую избенку?“ – „А мы с сынком у себя на деревне новую избенку ладим, а силы-то, стало быть, докончить нет; вот я и хотел поклониться Ивану Яковлевичу. Он, по твоим речам, надо полагать, человек душевный“. – „Оно все это так, – отвечает отец, – да денег-то у него нет“. – „Как, чай, не быть, столько народа кажинный день“. – „Ну, собирайся, поедем!“ – был ответ отца, и уехали.

День был летний, долгий, уехали рано и приехали рано. Меня, конечно, результат поездки Артема очень интересовал; поэтому я с удовольствием слушал рассказ отца. „По входе к Ивану Яковлевичу, – так начал отец, – я, поклонившись, объявил ему, что привез с собой моего слугу Артема, на избенку хочет у вас просить. В это время мой Артем Ивану Яковлевичу в ноги: не оставь, говорит, кормилец. «Хорошо, хорошо, – отвечает Иван Яковлевич, – но только надо знать, какого размера изба. Ложись вот здесь на спину, а я прикину». Артем лег, Иван Яковлевич, ползая около него на коленях, стал измерять четвертями длину его роста, говоря как бы сам с собою: «Два аршина восемь вершков, да вытянется вершка на два, вот и все десять; вставай! довольно!» Артем встал и опять к Ивану Яковлевичу: «Как же, родной, насчет помощи-то?» – «А на что она тебе?» – отвечал Иван Яковлевич. «Да на избенку-то. – Выстроят и без тебя, ступай домой, Боже, благослови». С тем мы и уехали…“

В то время когда отец рассказывал, Артема не было: он ушел на бассейн за водой для самовара, а по возвращении первое его слово было ко мне: „Ляксандр! Подь-ка сюда“. Я подошел. Он показывает мне, как бы украдкой, цельную пригоршню серебра. „Где ты, – говорю, – взял?“ Отвечает: нашел. „Да где нашел-то?“ – говорю. „На улице, за водой шел – подбирал, и с водой шел – подбирал“. А тут вскоре понадобилось отцу послать еще его куда-то. Малый со всех ног бросился; по возвращении – новая горсть серебра: „Что ни шаг, – говорит, – либо полтинник, либо четвертак“. Наконец он так во вкус вошел, что сам стал отцу напрашиваться, не нужно ли куда сбегать. Не помню, посылал ли его отец, а под вечер он все-таки куда-то ходил и сколько-то монет тоже нашел. При этом надо заметить, что ходил он все разы совершенно в противоположные стороны. Вообще Артем закончил этот день вполне счастливый и довольный; а наутро за ним приехал сын, взял с собой денька на три в деревню, выстроенную избу посмотреть. Но прошло и три дня и неделя, а Артем не возвращался. Наконец приезжает сын и объявляет, что тятенька вскоре по приезде из Москвы не более суток болел и Богу душу отдал. <…>

Просьбы Ивана Яковлевича исполняли и люди высокопоставленные. Так, например, приходит как-то к отцу моему плохо одетый диакон и объявляет о себе ему, что он муж родной племянницы Ивана Яковлевича и находится в таком бедном сельском приходе, что положительно жить нечем, то и просит содействия отца о переводе его в лучший куда-либо приход и поближе к Москве; но отец на это ему ответил, что он сам лично для него ничего сделать не может, но с удовольствием поедет для него к Ивану Яковлевичу и будет просить его совета, как лучше поступить в данном случае. Приезжают, а Иван Яковлевич, никогда не видавший диакона, сперва спросил о здоровье сестры своей; а затем, когда отцом объяснена была просьба о. диакона, то Иван Яковлевич нашел не совсем доброкачественный лист серой оберточной бумаги и карандашом написал от имени своего к его Высокопреосвященству московскому митрополиту просьбу, начав таковую словами: „Луч великого света“, а затем изложил свое ходатайство за о. диакона, подписав так: „Студент хладных вод Иоанн Яковлев“, а в конце поставил три креста. По этой просьбе о. диакон тогда же был назначен в село Черкизово близ Преображенской богадельни».

Этот же А. Ф. Киреев собрал множество свидетельств разных людей о том, как Иван Яковлевич им помог чем-то, а то и прямо о его чудотворениях.

Однажды в больницу к Ивану Яковлевичу пришла женщина, хотя и почти нищенски одетая, но на вид благородная. Она до такой степени нуждалась, что не смогла самостоятельно даже заплатить за вход к юродивому, кто-то сердобольный за нее бросил в кружку двадцать копеек. Посетителей в этот день у Ивана Яковлевича было как никогда много, поэтому женщина не осмелилась ничего у него просить при народе, а встала в сторонке, ожидая, пока в палате будет посвободнее. Тем временем в палату вошла дама, судя по нарядам, вполне достаточная. Она в свое время получила от Ивана Яковлевича какой-то полезный совет и теперь пришла отблагодарить его: принесла юродивому в подарок большой кусок дорогой шелковой ткани. Иван Яковлевич с благодарностью подарок принял и тут же направился с ним к стоящей на галерке благородной нищенке. Он вручил ей этот отрез и сказал: «На вот, продай! И детям хлеба купишь». Женщина, обливаясь слезами, упала перед ним на колени. Прозорливость юродивого так ее потрясла, что она, позабыв всю прежнюю застенчивость, тут же рассказала всем присутствующим о своей страшной нужде и о детях, которые действительно сидят который день некормленные. Но откуда Иван Яковлевич это узнал!

У другой визитерши свои проблемы – муж ее не любит! Иван Яковлевич велел ей в другой раз во что бы то ни стало привести мужа к нему. И вот ей как-то удалось заманить мужа в Преображенскую больницу. Иван Яковлевич посадил их рядышком и привязал лыком руку мужа к руке жены. С тех пор женщина эта долго еще ходила к Ивану Яковлевичу и всякий раз благодарила его за устроившуюся семейную жизнь – муж в ней души не чаял.

Княгиня В-ая вконец разболелась. Доктора советовали ехать ей на воды, но болящая и до подмосковной уже не в силах была добраться. И вот кто-то из доброжелателей привел ее, едва живую, к Ивану Яковлевичу. Юродивый, только взглянул на княгиню, ни слова не говоря, схватил два яблока, подошел к ней и вдруг ударил ее этими яблоками в живот. И без того болящей сделалось совсем дурно, так что бывшие с ней люди не чаяли уже заживо привезти ее домой, они на чем свет кляли себя за то, что придумали привезти полумертвую княгиню к сумасшедшему: теперь уж ей не дни, а часы остались. Но на другой день эта княгиня была совершенно здорова.

В комнате у Ивана Яковлевича перед иконами постоянно горели три лампадки. Недостатка масла юродивый никогда не знал – посетители приносили его довольно. Так и в очередной раз кто-то из гостей принес Ивану Яковлевичу жбанец деревянного масла. И только этот добрый человек было хотел подлить его в лампады, юродивый замахал руками, забранился и велел скорее вылить масло в парашу. Иван Яковлевич утверждал, что в масле задохлась крыса. Масло передала одна жертвовательница, которая сама в этот раз не могла навестить юродивого. Испуганная и расстроенная девушка, что принесла масло, пошла к этой жертвовательнице и рассказала о случившемся. Они опорожнили жбанец, но там ничего постороннего не оказалось. Тогда они проверили большую бутыль, из которой давеча отливали масла для Ивана Яковлевича. Так и есть! На дне лежит здоровенная крыса.

Один московский богатый татарин собрался на Нижегородскую ярмарку. Наслышавшись о христианском провидце Иване Яковлевиче, о чудесах, совершенных им, магометанин решил перед дальней дорогой заглянуть к нему в Преображенскую больницу, расспросить: хорошо ли ему будет торговаться на ярмарке? не ждут ли какие опасности в пути и в самом Нижнем? Пришел он к Ивану Яковлевичу, сел, скрестив ноги, под образами, один вопрос задает юродивому, другой, гостинец обещает привезти богатый. Но молчит Иван Яковлевич, ничего не отвечает неверному гостю. Татарин не понимает ничего: в чем дело? что за причуды христианские? Наконец Иван Яковлевич говорит своей послушнице Авдотье Савишне: «Авдуся! Сними с него ермолку да подведи к Божией Матушке приложиться». Авдотья Савишна сняла с головы татарина зеленую ермолку и, взяв его за руку, повела к иконе. Все присутствующие во главе с верным денщиком блаженного Мироном набросились с криками на Авдотью, не позволяя допустить нехристя до святой иконы. Но послушница истово исполнила волю Ивана Яковлевича: подвела татарина к иконе и подталкивает – целуй-де. Татарин растерялся. Он вроде бы и подался губами к иконе, но прикоснуться к ней не смог, будто это не доска была, а каленое железо. Он как-то неловко прислонился к образу щекой и вдруг почему-то совершенно разрыдался. Тут к нему, отечески улыбаясь, подошел Иван Яковлевич. Блаженный благословил гостя обеими руками и с миром отпустил. В Нижнем этот татарин крестился вместе со всем семейством! С тех пор он был постоянным гостем и почитателем Ивана Яковлевича.

Та же Авдотья Савишна рассказывала, как ровно за год до начала Крымской войны Иван Яковлевич всех своих посетителей заставлял щипать корпию и наказывал дома заготавливать сухари. Корпия – это растеребленная ветошь, предшественница ваты. Корейша так говорил гостям: в другой раз приходите с тряпками. И вот наберут люди дома тряпья, приходят к Ивану Яковлевичу, рассаживаются вокруг него и давай щипать корпию. Никто ничего не понимает: что за прихоть такая у юродивого? что он задумал? А все всем ясно стало в июне 1853 года, когда русское войско вступило в Дунайские княжества, – была объявлена война. Заготовленную корпию Иван Яковлевич велел развезти по госпиталям, сухари – на провиантские склады.

18 февраля 1855 года в палате у Ивана Яковлевича собралось, как обычно, полно народу. Опять все щипали корпию, потихоньку переговаривались. Иван же Яковлевич, вопреки обыкновению, в этот день был задумчив, грустен, ни с кем не разговаривал, он все только вздыхал да на иконы поглядывал. Люди забеспокоились: уж не заболел ли кормилец? возраст-то все-таки немалый… Вдруг Иван Яковлевич вскочил со своей подстилки, полными слез глазами оглядел всех перепуганных присутствующих и сказал: «Нет у нас, детушки, более царя, уволен раб от господей своих, он теперь как лебедь на водах, ныне Александр в правоту России свет». Никто не понял, о чем это Иван Яковлевич говорит. Но на другой день все прояснилось: по всему городу стали распространяться афишки с экстренным сообщением – вчера в Петербурге умер император Николай Павлович и на престол вступил Александр Николаевич. И тут-то все вспомнили давешнее поведение и вещие слова Ивана Яковлевича.

Сорок три года провел Иван Яковлевич в Преображенской больнице. Племянница уговорила его написать прошение о переводе из больницы на домашнее содержание, она готова была забрать нежно любимого дядюшку к себе, и Корейша действительно такую бумагу написал. Но когда его просьбу удовлетворили, Иван Яковлевич отказался покидать место, в котором, в сущности, прожил всю жизнь: больничная палата давно стала его домом.

Последние три года своей жизни престарелый юродивый сильно ослаб здоровьем и все больше теперь лежал. Посетителей принимать стал меньше.

Срок своего ухода Иван Яковлевич предсказал за несколько месяцев. В Великую субботу он раздавал бывшим у него посетителям просвирки, причем говорил: «Поздравляю вас с новым годом, с утренней авророй». Всем хорошо было известно, что юродивый говорит обычно аллегориями, и они поняли это как пророчество Ивана Яковлевича о собственном вечном утре в этом году. А юродивый между тем продолжал: «Иван Яковлевич просит всех пожаловать к нему в день его патрона, четырнадцатого сентября».

В этот день Церковь празднует Воздвижение Честного и Животворящего Креста Господня и Преставление свт. Иоанна Златоустого. Многие подумали, что Иван Яковлевич предупреждает, что умрет в самые именины свои. Но смысл его пророчества выяснился, когда юродивый действительно умер: именины его приходились на девятый день по смерти. Вот что он имел в виду, когда просил пожаловать к нему четырнадцатого сентября – на собственные поминки приглашал Иван Яковлевич.

В последние дни перед кончиною юродивый не то что уже не вставал с пола, но головы и той не мог поднять. И все равно продолжал принимать отдельных гостей. На записки он перестал отвечать лишь за день до смерти. Рано утром 6 сентября Иван Яковлевич попросил пригласить к нему священника, он исповедовался и приобщился Св. Тайн. А где-то в два часа пополудни ему стало так худо, что батюшка начал читать над ним отходные молитвы. Все, кто приходил к нему в этот день проститься, непременно спрашивали, когда настанет их смертный час, и Иван Яковлевич всем верно называл исполнение их срока. Все им сказанное впоследствии в точности сбылось. Между прочим, он сказал, что первым вслед за ним умрет его верный Миронка. Так и вышло: Мирон умер вскоре после Ивана Яковлевича.

Среди присутствующих при кончине юродивого была одна женщина, которая не знала, что идет к умирающему. Она принесла с собой много хлеба, имея в виду угостить и самого Ивана Яковлевича, и всех, кто служил при нем. Но видя, какое дело выходит, она растерялась теперь: что делать с этим хлебом? куда его? Юродивый, будто читая ее мысли, сказал слабым, едва внятным голосом: «Боже, благослови для нищих и убогих, неимущим старцам в богадельне». Немного помолчал. И вдруг, приподняв руку, довольно громко произнес: «Спаситеся, спаситеся! Спасена буди вся земля!» Это были последние слова Ивана Яковлевича. Рука безжизненно опустилась, и уста навеки застыли.

Похоронили старца не сразу. Заминка произошла из-за того, что многим хотелось именно в своих пенатах видеть могилу знаменитого прозорливца и подвижника: какие-то его земляки просили позволить предать юродивого его родной земле – в Смоленске; начальство московских монастырей – Покровского, Алексеевского – предлагало место на своих монастырских кладбищах. Но в конце концов похоронен был Иван Яковлевич вблизи Преображенской больницы – на маленьком приходском кладбище села Черкизова, – так настаивала его племянница, у которой муж служил в черкизовском Ильинском храме диаконом. Это ему в свое время Иван Яковлевич помог перевестись туда из захолустья. О том, насколько многолюдные это были похороны, можно судить хотя бы по тому, что в тот день на могиле Ивана Яковлевича панихиды служились семьдесят раз! Места в кладбищенской ограде мало – вблизи могилы там едва ли одновременно могут собраться сто человек, – поэтому, как только заканчивалась заупокойная служба для одних почитателей юродивого, тотчас начиналась новая для других.

В упомянутой прежде комедии А. Н. Островского «На всякого мудреца довольно простоты» Софья Игнатьевна Турусина, богатая вдова, родом из купчих, большая почитательница всяких блаженных и странных людей, говорит: «Какая потеря для Москвы, что умер Иван Яковлич! Как легко и просто было жить в Москве при нем. Вот теперь я ночи не сплю, все думаю, как пристроить Машеньку: ну ошибешься как-нибудь, на моей душе грех будет. А будь жив Иван Яковлич, мне бы и думать не о чем: съездила, спросила – и покойна». Вот такая была слава у Ивана Яковлевича в Москве.

Могила блаженного Ивана Яковлевича теперь одна из самых почитаемых православными верующими в Москве. Хотя Иван Яковлевич и не признается Церковью святым, почитатели приходят на Черкизовское кладбище к месту его упокоения, будто к почивающим под спудом чудотворным мощам: на могиле постоянно возжигаются свечи, старушки читают вслух молитвы. Рассказывают, что есть и примеры чудесной помощи, сотворенной Иваном Яковлевичем по молитвам к нему. Возможно, блаженному еще предстоит быть прославленным в лике святых.

Молебен в стае бродячих собак

Томская юродивая Домна Карповна

О происхождении Домны Карповны известно немного. Сама о себе она говорить не любила. Лишь изредка в ее наставлениях и поучениях проскальзывали примеры из собственной жизни. Некоторые из них сохранились в воспоминаниях людей, которым посчастливилось встречаться и разговаривать с Домной Карповной. Так, блаженная, делая однажды наставления эстетического характера какой-то крестьянке, между прочим, сказала: «Смолоду я сама наряжалась хорошо. Жила я в господском доме, да ушла». В другой раз она кому-то рассказала: «Родителей у меня не было, жила я у тетки. Тетка хотела меня отдать замуж силою, а я замуж идти вовсе не хотела. Гуляла в садике и убежала». На основании таких вот обрывков воспоминаний можно смутно проследить жизненный путь Домны Карповны до того, как она приняла подвиг юродства в Томске.

Родилась Домна Карповна в начале XIX века, видимо, в Малороссии. В каком-то господском доме она жила, похоже, на положении довольно привилегированном: если уж и состояла в прислуге, то никак не ниже горничной. Об этом можно судить по ее довольно высокой образованности и благовоспитанности. Уже в Сибири ей случилось как-то встретиться с одной знатной дамой. И она потрясла свидетелей этой встречи тем, что разговаривала с собеседницей не по-русски, – скорее всего, по-французски.

Юродствовать Домна Карповна начала еще на родине. Так же по обрывочным воспоминаниям до нас дошло, что в Полтаве ее арестовали и судили за бродяжничество. Понятно, девушка с благородными манерами и знающая по-французски вряд ли просто так будет бродяжничать. Но что именно, какое событие привело ее к подвигу юродства – это так и остается загадкой.

Из Полтавы Домну Карповну выслали в далекую Томскую губернию. Достоверно известно, что она там появилась, уже будучи юродивой. Из этого можно сделать вывод, что, скорее всего, ее именно за юродство и выслали. В николаевскую эпоху у большинства безумных Христа ради оставалось три образа существования – дом для умалишенных, как у Ивана Яковлевича Корейши, монастырь, как у Пелагеи Дивеевской, или сибирское приволье, как у Домны Карповны. Бродяжничать по городам европейской части империи, а тем более по столицам, как еще сравнительно недавно была вольна жить Ксения Петербургская, пораженные в правах николаевские юродивые не могли. Во всяком случае легально не могли.

В Томске ее в любое время года и суток можно было повстречать на улице: она ходила по городу вся обвешанная узлами и мешочками, будто торговка колониальными товарами. По воспоминаниям некоторых очевидцев, эти мешочки одновременно служили Домне Карповне одеждой: кроме них, на юродивой ничего больше надето не было.

Любопытно, что же там находилось, с какими ценностями блаженная не расставалась ни на миг? Опять же по свидетельству доверенных лиц юродивой, в узлах у Домны Карповны лежали всякие никуда не годные тряпки, старое мочало, веревки, какие-то ремешки, сношенная до крайности обувь – разных фасонов полупары преимущественно, – осколки посуды или стекол, камушки, опилки и многие прочие полезные предметы. В маленьких же мешочках хранилось съестное – хлеб, чай, сахар, кислая капуста, а также свечи, ладан. Кроме того, на юродивой висело еще несколько подвязанных за горлышко бутылок – с квасом, молоком, со щами; это ей наливали сердобольные томичи.

На голове Домна Карповна носила старые, грязные аляповатые шляпки, причем сразу две – одна на другой. Если в лютые сибирские морозы ей кто-нибудь жертвовал шубу – а такое случалось за зиму по нескольку раз, – Домна Карповна лишь накидывала ее поверх своих мешочков-кулечков, будто это было для нее каким-то излишеством, от которого она не отказывалась только потому, чтобы не обижать жертвователя, а так вполне обошлась бы. К тому же более двух-трех дней никто Домну Карповну в этой шубе не видел – отдавала какому-нибудь нищему.

Так однажды ей подарил свою шубу сам преосвященный Порфирий. Домна Карповна поблагодарила владыку, накинула, как обычно, шубу на плечи и пошла по своим делам. Через два часа в архиерейской шубе щеголял уже какой-то томский нищий. Когда об этом узнал преосвященный, он только сказал: «Дурочка учит нас умников. О, если бы и мы додумались до такой любви к ближнему и до такого терпения ради Христа!»

Вот как проходил обычный день Домны Карповны. Ночевала она часто у каких-нибудь добрых людей. Поднявшись пораньше утром, юродивая час перебирала свои узелки, перекладывала из одного в другой всякие драгоценности, причем самозабвенно молилась про себя. В это время спрашивать о чем-то у Домны Карповны было совершенно бесполезно – ни слова не ответит. И, только приведя в порядок имущество и помолившись, юродивая обращалась наконец к хозяевам: она желала каждому многих лет и, осенив крестным знамением, целовала в уста. А затем Домна Карповна отправлялась юродствовать: ходила по городу, всем встречным что-то говорила без умолку, – сибиряки-то, те народ немногословный, и ее обычный для малороссов беспрерывный поток речи должен был казаться томичам верной приметой богоизбранности юродивой.

Не прекращала юродствовать Домна Карповна даже в церкви. Во время службы она ходила по всему храму, разговаривала, переставляла с места на место свечи – иные гасила, иные прятала к себе в узлы.

Ежедневные путешествия Домны Карповны по Томску были отнюдь не праздными прогулками. Она собирала по улицам всякий хлам – любую ветошь, все, что люди выбрасывали. Юродивая страшно любила всякое старье, всякие ненужные вещи: все поднимала, относила к знакомым и просила бережно хранить ее находки. Да в сундуках содержать непременно! Но тут же о них навсегда забывала. Знакомые же немедленно отдавали это добро, если оно еще как-то могло служить, нищим.

Домна Карповна очень любила странников. Она их называла почему-то «слепенькими». Сама постранствовав в свое время – дай Бог! – юродивая хорошо понимала нужды странных людей. Почти все съестное, что ей подавали, Домна Карповна отдавала странным. Больше того, юродивая даже воровала для них еду! Иной раз ее пригласят в какой-нибудь дом откушать, так она не только прихватит с собой свою долю, но еще и незаметно побросает в узелки оставшуюся снедь, которую хозяева, может быть, хотели приберечь для себя – да не будешь же отбирать у блаженной! – и все это потом отдает бедным «слепеньким».

Но больше чем о странниках, Домна Карповна заботилась о бездомных котах и собаках. Мы неоднократно отмечали, что бродячие собаки были одними из главных недругов юродивых. Опыт общения Домны Карповны с этими животными совершенно выбивается из общего правила: в ней все городские собаки души не чаяли и ходили за юродивой стаями, как за любезной кормилицей.

Но блаженная опекала не только бродячих собак, она еще заботилась и о домашних цепных: следила, чтобы хозяева исправно кормили и поили их. И горе тем нерадивым, кто безынтересно относился к животине: иных таких беззаботников Домна Карповна могла и костылем огреть. Ночью она прокрадывалась к ним во дворы, отвязывала собак и выпускала их на улицу.

Если юродивой случалось самой ночевать где-нибудь на улице, собаки целой стаей окружали ее, охраняли от возможных недоброжелателей, хотя таких, кажется, у нее не было, и грели, когда Домна Карповна ложилась спать на землю, прижавшись к ней со всех сторон.

Эта трогательная взаимная любовь юродивой и собак не забыта в Сибири и теперь: в наше время блаженная Домна Карповна почитается в Томске и в других местах как первая покровительница домашней живности.

Домна Карповна даже молилась вместе с собаками. Некоторые очевидцы потом рассказывали, как юродивая, стоя посреди огромной стаи, громко, нараспев читала молитву: «Пресвятая Богородице, спаси нас! Все Небесные Силы, Херувимы и Серафимы, молите Бога о нас!» Собаки одновременно лаяли и подвывали, словно присоединяли свой голос к молитве.

Разумеется, Домна Карповна молилась не только с собаками. Она ходила и по церквам. Но старалась угадать так, чтобы там никого не было – при народе она молиться не любила. Одна прихожанка рассказывала: «Заглянула я однажды в придел, смотрю: Домна Карповна, стоя на коленях, молится, ах, как молится! А слезы-то, слезы-то так и текут в два ручья из глаз ее!» Но едва Домна Карповна заметила свидетельницу, она тотчас прервала свое занятие.

Любила юродивая петь духовные песни, причем места для этого не выбирала: часто пела прямо на улице. За это ее не один раз забирали в участок. Для всех арестантов это было большим радостным событием. Дело в том, что томские обыватели, узнав об аресте их любимицы, немедленно несли ей передачи – груды пирогов, булки, блины, сметану, сахар. Домна Карповна все это раздавала сокамерникам.

Скончалась Домна Карповна 16 октября 1872 года. Похоронена она была в томском Иоанно-Предтеченском женском монастыре. Надо ли говорить, что проститься с юродивой пришел весь город.

Великий светильник

Пелагея Дивеевская

Блаженная Пелагея родилась в городе Арзамасе в 1809 году. Ее отец, Иван Иванович Сурин, державший собственный кожевенный промысел, был человеком добрым и мудрым, воспитывавшим детей в духе христианского благочестия. Детей у него было трое – Андрей, Иван и Пелагея. На беду, он очень рано умер. А его вдова, Прасковья Ивановна, выдержав положенный траур, вышла замуж за купца Королева, тоже вдового. У купца же было шестеро своих детей. И эти его дети сразу невзлюбили новых своих братьев и сестренку: принялись помыкать ими, всячески зловредничать.

В детстве Пелагея была совершенно нормальным ребенком. Но однажды, как потом рассказывала ее матушка Прасковья Ивановна, «приключилось с Пелагеей что-то странное: будто заболела девочка и, пролежав целые сутки в постели, встала не похожей сама на себя. Из умного ребенка вдруг сделалась она какой-то точно глупенькой. Уйдет, бывало, в сад, поднимет платьице и завертится на одной ножке, точно пляшет. Уговаривали ее и срамили, даже и били, но ничего не помогало – так и бросили».

Но Господь, помрачив ум Пелагее, будто бы возместил ей, сделав высокой, стройной красавицей. И мать решила поскорее выдавать девицу замуж: тут уж промедлишь, так потом ни в жизнь ее не пристроишь – кому она в восемнадцать-то лет, глупенькая, будет нужна? Пока же Пелагее исполнилось шестнадцать, и еще можно было на что-то надеяться.

По замечательному прежнему обычаю жених – арзамасскай мещанин Сергей Васильевич Серебренников – пришел в уговоренный срок на смотрины невесты. Сели все, по обыкновению, рядком за чай. С чаем-то любое дело легче ладится. Тут же за столом и невеста – красавица Пелагея – блистает вся нарядами богатыми. Как должна на таких смотринах вести себя добропорядочная девушка? Наверное, изо всех сил стараться показаться скромницей, благовоспитанной, хозяюшкой, чистюлей. Но Пелагея разыграла представление, точно как те сестры из рассказа Эдуарда Вильде «Уродливые невесты», – она, по словам жития, стала дурить: Пелагея демонстративно принялась поливать чаем цветочки на своем платье.

Понятно, благоприятного впечатления на гостей такое поведение невесты произвести не могло. Бывшая с женихом его крестная решительно отвергала возможный брак восприемника с этой неумной девицей, какое бы приданое за ней ни давалось.

Но у жениха мнение насчет невесты сложилось совсем иное. Убежденный, что молодка перед ним представляет комедию, чтобы не идти замуж, он, дела вдаль не отлагая, попросил ее руки.

Вскоре после венчания Пелагея вместе с мужем и матушкой поехала в Саровскую пустынь. Увидев ее, преподобный Серафим велел родне идти устраиваться в гостиницу, а Пелагею увел к себе в келью и полдня беседовал там с ней о чем-то. Уже муж и мать, потеряв терпение, вернулись ее искать, а преподобный все не отпускал от себя Пелагею. Наконец он вывел ее, при всем народе поклонился ей до земли и сказал: «Иди, матушка, иди, не медля, в мою-то обитель, побереги моих сирот-то; многие тобою спасутся, и будешь ты свет миру». И еще прибавил: «Ах, и позабыл было, вот четки-то тебе; возьми, матушка». А когда Пелагея ушла, преподобный громко, так, чтобы все слышали, произнес: «Эта женщина будет великий светильник».

После этой исторической встречи Пелагея как будто стала с каждым днем все более терять рассудок. Она, бывало, наденет на себя самое дорогое платье, а на голову повяжет рваную тряпку-мешковину. И так идет в церковь или куда-нибудь на гулянье, чтобы ее в таком убранстве увидело как можно больше народа. Но чем больше над ней потешались в городе, тем радостнее и отраднее было на душе у Пелагеи.

Но каково приходилось ее мужу! Этот, в общем-то, неплохой человек, совершенно не виноватый в том, что ему досталась жена с такими немыслимыми причудами, вначале пытался уговаривать ее образумиться. Но это была напрасная трата сил и времени. На увещевания мужа Пелагея отвечала еще большими безумствами, еще более скандальными выходками.

Вскоре у Сергея Васильевича и Пелагеи Ивановны родился сын. А потом и второй. Все их близкие не могли нарадоваться на детей, не могли нахвалиться, каких очаровательных крепышей дал молодым Бог. Но на эти их добрые слова Пелагея при самом муже ответила так: «Дал-то дал, да вот попрошу, чтоб и взял». Всех очень смутили такие ее слова.

А спустя совсем короткое время дети их один за другим умерли. Тут уже Сергей Васильевич не выдержал. Оставив уговаривать ее опамятоваться, он принялся вразумлять жену нещадными побоями. Пелагею с тех пор никто больше в городе не видел не избитой.

Когда же Пелагея родила в третий раз – теперь девочку – и тотчас отказалась от нее, почему ребенок быстро умер, муж окончательно рассвирепел. Как-то поймав Пелагею на улице – а она теперь только и бродила целыми днями по городу и юродствовала, – он приволок ее в полицию и попросил городничего хорошенько проучить непокорную неразумную свою жену. Уговаривать стража порядка не пришлось – о беззаконном поведении мещанки Пелагеи Ивановны ему-то, пожалуй, лучше всех было известно. Он взялся за дело с изумительным мастерством и рвением. Городничий привязал Пелагею к скамейке и так жестоко несчастную выпорол, что присутствующая при экзекуции мать и даже сам муж пришли в ужас. Мать Пелагеи потом рассказывала: «Клочьями висело тело ее, кровь залила всю комнату, а она, моя голубушка, хотя бы охнула. Я же сама так обезумела, что и не помню, как подняли мы ее и в крови и в клочьях привели домой. Уж и просили-то мы ее, и уговаривали-то, и ласкали – молчит себе, да и только».

Усердного же городничего стали мучить кошмары. Ему приснился котел, в котором бушевало пламя, и грозный глас прорек, что котел этот приготовлен ему за жестокое истязание избранной рабы Христовой. Городничий проснулся в холодном поту, бросился к иконам, до утра истово молился, а потом настрого распорядился по всему Арзамасу не то что – упаси Боже! – не трогать блаженной, но даже и не сметь словом обижать ее! Мужу Пелагеи, введшего его в столь греховное искушение, он пригрозил: «Смотри! Я еще доберусь до тебя!»

А муж, Сергей Васильевич, все-таки не оставлял надежды образумить жену. Только действовать он решил теперь иначе. Поняв, что побоями и истязаниями он ничего не добьется, а скорее, еще более усугубит недуг супружницы, он решил пользовать ее с Божией помощью и повез ее для начала в Троице-Сергиеву лавру.

И произошло невероятное: в дороге к лавре и в самой лавре Пелагея сделалась настолько благоразумной и мудрой, что возликовавший и поэтому потерявший бдительность муж поручил ей всю имеющуюся при нем казну. Сергей Васильевич оставил жену в Посаде, а сам по важному и неотложному делу ненадолго отлучился в Москву. Что же он обнаружил, когда возвратился в лавру? Пелагея обезумела пуще прежнего, а порученные ей деньги, все до последней полушки, раздала кому ни попадя.

Честно говоря, понять этого Сергея Васильевича можно. Он желал в общем-то немногого: иметь простые человеческие ценности – жену, детей, домашний уют и т. д. Во вступительной главе мы говорили, что подвиг – это выход за норму существования. На это мало кто способен. И ни в коем случае нельзя судить тех, кому подвиг не по плечу. Да, быть безумным Христа ради – это большой подвиг. Но быть мужем или женой юродивого – это подвиг несоизмеримо больший. Его в состоянии исполнить человек равный душевными свойствами, может быть, только самому Христу. Достигнуть такой степени совершенства для христианина в принципе возможно. Христос своим земным существованием показал всем нам пример, который теоретически способен повторить всякий человек. Но за две тысячи лет существования Христовой Церкви нашлось ли хотя бы две дюжины таких подвижников, что прожили свою жизнь, как Христос, ни в чем не согрешив?

Так неужели отыщется такой самонадеянный моралист, который осмелится осуждать арзамасского мещанина Сергея Васильевича, что тот не был столь же праведным и сильным духом, как Христос?

Сергей Васильевич сам чуть не обезумел. Возвратившись в Арзамас, он заказал цепь с кольцом и приковал этой цепью Пелагею к стене. Лучше всего объяснила позже трагедию своего мужа сама блаженная: «Сергушка-то во мне все ума искал да мои ребра ломал; ума-то не сыскал, а ребра-то все поломал».

Несколько раз Пелагея вырывала из стены кольцо и, звеня цепью, бегала по городу. Муж ловил ее и возвращал на место. Но когда однажды ночью Пелагея так напугала церковного сторожа, что старик взлетел на колокольню и забил в набат, причем переполошил весь город, Сергей Васильевич совершенно отрекся от жены и выгнал ее вон из дома.

Пелагея вернулась к матери. Но здесь ей пришлось нелегче. Отчим и его дети решили извести ненавистную дурочку. Особенно постаралась меньшая дочь Королева – Евдокия. Она никак не могла выйти замуж и вообразила, что ее никто не берет из опасения привести в дом такую же безумицу, как ее сестра, пусть и сводная.

И как-то Евдокия подговорила одного лихого человека застрелить Пелагею, когда та выбежит за город. Злодей согласился. Он где-то подкараулил блаженную и действительно выстрелил в нее. Но промахнулся. Пелагея совершенно бесстрашно и беззлобно сказала ему, что это не в нее он стрелял, а в самого себя. Через некоторое время этот человек застрелился.

Тогда мать Пелагеи придумала повторить вроде бы не совсем безуспешный опыт зятя и повозить дочку по святым местам – вдруг полегчает? а может быть, еще и исцелится? Они побывали в Задонске у святителя Тихона, в Воронеже у святителя Митрофана. Там же в Воронеже их принимал преосвященный Антоний. Узнав, что когда-то с Пелагеей беседовал старец Серафим, владыка Антоний посоветовал матери с дочерью снова съездить в Саров.

И вот они опять у отца Серафима. Мать Прасковья Ивановна принялась ему слезно жаловаться: «Вот, батюшка, дочерь-то моя, с которою мы были у тебя, замужняя-то, с ума сошла. То и то делает и ничем не унимается. Куда-куда мы ни возили ее! Совсем отбилась от рук, так что на цепь посадили…» – «Как же это можно?! – воскликнул изумленный старец. – Как вы могли? Пустите, пустите! Пусть она на воле ходит, а не то будете вы страшно Господом наказаны за нее. Оставьте, не трогайте ее!» Прасковья испугалась слов старца и давай оправдываться: «Ведь у нас вон девочки, замуж тоже хотят. Ну зазорно им с дурою-то. Ведь и ничем-то ее не уломаешь – не слушает. А больно сильна: без цепи-то держать – с нею и не сладишь. Возьмет это да с цепью-то по всему городу и бегает – срам, да и только». Отец Серафим усмехнулся на эти, в общем-то, справедливые возражения матери. «На такой путь Господь и не призывает малосильных, матушка, – сердечно отвечал старец. – Он избирает на такой подвиг мужественных и сильных телом и духом. А на цепи не держите ее. И не могите! А не то Господь грозно за нее с вас взыщет».

После второй встречи с Серафимом Саровским Пелагею вообще перестали в чем-либо неволить: она теперь день-деньской с криками бегала по городу.

Прошло еще четыре года. Однажды в Арзамас приехала дивеевская сестра Ульяна Григорьевна. На улице к ней подбежала Пелагея и стала зазывать домой на чай. Опытная монахиня Ульяна сразу смекнула, что перед ней не простая полоумная. А когда услышала о Пелагее рассказы ее домашних, она сказала Прасковье Ивановне: «Вы бы отдали ее к нам, что ей здесь юродствовать-то». Долго уговаривать ей никого не пришлось. Так Пелагея оказалась в Серафимо-Дивеевском монастыре.

Когда Пелагею привели к игуменье, она вдруг воскликнула, обращаясь к присутствующей в настоятельских покоях одной молодой монахине: «Венедикт, Венедикт! Послужи мне Христа ради!» Звали эту монахиню, разумеется, не Венедикт, а Анна Герасимовна. Она подошла к несчастной блаженной и ласково погладила ее по голове.

Но не ей поручили приглядывать за Пелагеей. Вначале игуменья приставила к юродивой монахиню Макрину. Но эта суровая инокиня стала колотить Пелагею так же жестоко, как прежде муж. Потом из жалости к «безумной Палаге», как стали называть в монастыре блаженную, ее поручили кроткой и добродушной монахине Варваре. Но тут уже этой Варваре не поздоровилось – Пелагея почему-то сразу ее невзлюбила и теперь сама стала колотить свою опекуншу, причем говорила ей: «Не люблю тебя, девка, как ты ни служи мне, лучше уйди от меня».

И вот тогда сестры вспомнили, как Пелагее сразу полюбилась сестра Анна, едва она увидела ее. Мать игуменья благословила Анну опекать юродивую Пелагею. Они поселились в одной келье и были вместе до самой смерти Пелагеи.

Сестра Анна оставила довольно подробное повествование о своей подопечной. Кроме того, что воспоминания Анны представляют собой бесценный фактический материал – и не только о Пелагее, но и вообще о Серафимо-Дивеевском монастыре, – они еще по-дилетантски колоритно написаны. Этот на первый взгляд недостаток на самом деле является, может быть, главным достоинством ее записей. Потому что каким бы виртуозом-стилистом ни был компилятор, ему никогда не достичь художественного уровня живого образного повествования очевидца, пусть даже и не профессионального писателя.

Итак, вот фрагмент воспоминаний монахини Анны о юродивой Пелагее Дивеевской:

«Эх, матушка! Да кто же это знал, что все это о ней занадобится. Приехала она дурою и сама себя называла не иначе как безумною да дурою. И в последний раз, когда к нам принесли Царицу Небесную Оранскую и поднесли ей приложиться, она говорила: „Царица Небесная, Ты ведь знаешь, что я – дура“ – и приложилась. Так-то она сама себя величала, а о прочих и говорить нечего. Многие сестры уважали и почитали ее, а другие не только не ходили к ней, но еще ругали ее всячески: „И безумная-то она баба, и бес-то в ней прозорливый сидит“ – и другими позорными словами».

Кстати, обратим внимание, что монахини (!) считают прозорливость бесовской одержимостью. Вот это типичное отношение к юродивым со стороны даже духовенства, во всяком случае некоторой его части: если она безумная и еще пророчествует, а пророчества сбываются, ясное дело – это от лукавого!

«И чего-чего только не было! – продолжает свой рассказ Анна. – Всего и не припомнишь. Скажу только одно: много прожила я с ней, много пережила, много натерпелась; а теперь, когда ее, моей голубушки, уже нет, рада бы хоть взглянуть только на нее, а не то что послушать, да где ж ее взять-то. А ведь все это она предвидела и предсказывала. Раз незадолго до смерти своей, когда я, видя, что она все говорит, все говорит, так вот и сыплет, разропталась на нее, да и говорю: „И правду ты блаженная, ну что это ты все говоришь без умолку. Как это тебе не надоест? И как не устанешь ты?“ – „Погоди, – отвечает, – батюшка (так всегда она звала меня), погоди, придет время, и сама рада будешь поговорить, да не с кем будет!“ Вот и вправду пришло это время. Тоска на меня нападает страшная; рада бы хоть увидать бы только ее, а не то что поговорить с нею, да вот ее уже нет.

Да! Странный она была человек и непонятный; мудрена-то мудрена, что и говорить! А я хоть и долго жила с нею – да что я! – я – неумелый простой человек, где ж мне было ее понимать? Что, бывало, вижу и пойму иной раз, так страха одного ради, как ее, мою голубушку, судят, все больше молчу. Много, много было всего прожито. А что знаю и упоминаю, как лишь смогу да сумею, не взыщите, все расскажу; а вы уже, как вам Бог велит, так и рассудите. Малое время пробыла она до меня в общине и ровно 45 лет жила со мною.

Ульяна Григорьевна страсть как не любила Ивана Тихонова (послушник, затем иеромонах Иосаф, по сути, исполняющий обязанности старосты монастыря. – Ю.Р.), и когда ухитрился он, хоть и насильственно, учинить у нас соединение двух обителей, матушки-то Александры да мельничих-то батюшки Серафима, да как стал всем самовольно распоряжаться, она и говорит: „Что это? Не могу, – говорит, – и не хочу этого терпеть. Куплю себе место и поставлю свою келлию, чтоб мне никто не препятствовал. Пелагию Ивановну к себе возьму, пусть живет, никто нас тогда не тронет, она защитит нас“. И поставила она этот вот корпус, и стали мы в нем жить. Старинная-то серафимовская келлия – теперь вот уж она одна только осталась у нас в обители. И Пелагея Ивановна точно защитила нас. Вот раз, как сейчас помню, после бывшего у нас пожара, слышу я, что Иван Тихонович в корпусе рядом с нами ходит и у всех самовары отбирает да посуду бьет, и говорю: „Вот Иван-то Тихонович, слышь, все у всех колотит, что и к нам за тем же придет“. А Пелагея-то Ивановна сидит на полу у печки, да и говорит: „А ты, батюшка, сиди-ка себе, да сиди; я его не боюсь, не смеет; я старичку-то (так звала она старца Серафима) поближе его; земля-то у меня своя, да и корпус-то свой“. Встала и ушла на лежанку. Как раз и входят матушка и Екатерина Васильевна Ладыженская, за ними Иван Тихонович, и уж было бы дело, да Пелагея-то Ивановна, притворивши дверь из чулана, и говорит ему: „Борода-то у тебя лишь велика, а ума-то вовсе нет, хуже ты бабы“. Он так и засеменил, весь растерялся. „Что это, что это ты, раба Божья?!“ – говорит. И после уж к нам не только никогда не ходил, а даже всегда Пелагию-то Ивановну обегал и боялся.

Пелагея Ивановна очень любила Ульяну Григорьевну и всегда чтила ее память и Анне Герасимовне наказывала: „Смотри, батюшка, ты у меня память бабушкину всегда твори. Никто, кроме нее, меня не взял, дуру“. Также и всем приходившим к ней вменяла в обязанность ее поминать и чтить день ее кончины 3/16 февраля, молясь о упокоении ее души.

Однажды к Ульяне Григорьевне собралось много гостей. Пелагея Ивановна сидела-сидела, да и говорит: „Что ж? И у меня есть своя гостья; пойду, ее приведу“ – и принесла на руках хорошенькую черную собачку. „Вот, – говорит, – бабенька (так звала она Ульяну Григорьевну), тебе и моя гостья; она тоже кушать хочет, дай ей кусочек. Бабенька, а бабенька, ты не сердись, ведь и ей кушать хочется, – не жалей, дай ей кусочек-то!“ Накормила Пелагея Ивановна собачку и тут же отпустила. А такую собачку в монастыре и взять было негде. Без притчи же блаженная никогда и ничего не делала. Ульяна Григорьевна же всегда была так гостеприимна, странноприимна и нищелюбива, что всех привечала, и кормила, и поила, и на этом все, что имела, прожила, а как умерла, так и похоронить было почти не на что.

Как раз в больнице умерла сестра, три года пролежавшая в болезни. Ей в молодости батюшка Серафим предсказал: „Тебя, матушка, на тот свет проводит апостол Петр“. Батюшкино предсказание исполнилось, так как скончалась она в один час с дивеевским отцом Петром. (Честно говоря, вывод, сделанный монахиней, представляется довольно надуманным: причем здесь какой-то отец Петр, если речь шла об апостоле? – Ю.Р.) Сестры говорят: „Хорошо ей там будет, настрадалась раба Божия“. Пелагея Ивановна услышала, сделала рукой над головой как бы зонтик от солнца, поглядела на небо и говорит: „Раба-то Божия, раба Божия, да не доспела того места, как моя-то Ульяна“.

Первые-то десять лет, если не более, возилась она с каменьями. Возьмет этот платок, салфетку или тряпку, всю-то наложит пребольшущими каменьями доверху и знай таскает с места на место, полную-то келлию натаскает их – сору-то, сору, и не оберешься. Уж и бранилась-то я с нею, и всячески старалась отлучить ее от этого, не тут-то было – таскает да таскает. Бывало, себя-то саму в кровь изобьет, даже жалость глядеть. И чудное дело, скажу вам, чего-то чего только с этими каменьями она, бывало, не проделывала.

Рядом с нами после пожара обители остались пребольшущие ямы, как всегда после постройки бывает, да от печей обгорелые кирпичи кое-где неубранные в грудах лежали. Вода летом стояла в этих ямах. Моя-то умница и добралась до них. Что это, гляжу, как ни приду домой со службы, вся-то придет тина тиной, грязная да мокрая. Допрашиваю, бранюсь – молчит. Погоди, думаю, надо посмотреть, где это она купается. Встала я раз, к утрене собираюсь, она и не шелохнется, как будто и не думает никуда идти, только глядит на меня. Вышла я и пошла будто в церковь, а сама притаилась в сторонке. Дай, думаю, погляжу, что будет. Вот, выждав немного, вижу: бежит так-то скорехонько, торопится, и прямехонько к этим ямам. Наберет этого кирпича охапку – грудищу целую, – станет на самом краю ямы да из подола-то и кидает по одному кирпичу изо всей что есть мочи в яму, в самую-то воду. Бултыхнется кирпич, да с головы до ног всю ее и окатит; а она не шелохнется, стоит как вкопанная, будто и впрямь какое важное дело делает. Повыкидав собранные кирпичи, полезет в самую-то воду чуть не по пояс, выбирает их оттуда. Выбравши, вылезет и опять, ставши на краю, начинает ту же проделку. И так-то и делает все время службы в церкви. Впрямь, думаю себе, дура; да раз и говорю ей: „Что это ты делаешь? И как тебе не стыдно! То с каменьями возжалась, всю келлию завозила, а теперь еще и с кирпичами связалась, да купаешься. Ты погляди-кась на себя – ведь мокрехонька. Не наготовишься подола-то замывать“. – „Я, – говорит, – батюшка, на работу тоже хожу; нельзя, надо работать, тоже работаю“. – „Ох, – говорю, – уж и работа! Ничего-то не делаешь, что уж это за работа?!“ Она это, уставясь, прямо-прямо глядит на меня. „Как, – говорит, – не работаю, ничего не делаю? А камни-то. Нет, батюшка, ведь это я тоже свою работу делаю“.

Э-эх! Да, бывало, разве с нею сговоришься? Ну, вот так-то, бывало, всякую службу и отрабатывает себе. И многое множество лет работала она этак. Вот, когда уж она стареть стала, помню как сейчас, иду я в Благовещенье к вечерне, гляжу: поднимается и она и говорит: „Господи, вот уж и моченьки нет“, – вздохнула, а слезы-то слезы у ней крупные так и катятся по щекам. И так-то мне ее, голубушку мою, жаль стало. „Ну вот, полно уж, не ходи, – сказала я, – я пойду, никто тебя не неволит – лежи, да и все“. – „Эх, – говорит, – батюшка, ведь ты ничего не знаешь; коли уж взялась, так и возись. Надо, надо работать“. И пошла, бедная, опять с каменьями возиться, потому что ямы-то так и остались незарытыми, а кирпичи-то, за недосугом многих дел поважнее, не прибраны были. Да, пожалуй, и еще более продолжалась бы эта ее работа, невзирая ни на старость, ни на немощь, если бы, жалея ее, не упросила я свезти эти кирпичи. Ну, как отвезли, так и перестала.

И диковинное, скажу вам, дело! Бывало, в воду сама лезет за этими кирпичами и вся-то с головы до ног мокрехонька сделается, и воды нисколько не боялась, а как стара-то стала и бросила свою-то работу, то так стала бояться воды, что, бывало, нечаянно чуть обрызнешь ее, она, моя голубушка, так и всполошится, так вся и встрепенется; оттого, полагаю я по своему разуму-то глупому, что уж больно она доняла себя, столько лет водою-то окачиваясь. Господь весть.

А то придумала она еще и палками свою-то работу работать. Наберет это, бывало, большущее бремя палок и колотит ими о землю изо всей-то мочи, пока всех их не перебьет да себя-то всю в кровь не разобьет.

И чего только она не выделывала! И ничего-то ей, бывало, не делается, как прочим людям. Отпала у нас однажды изгородная доска от прясла да вверх и торчит большущим гвоздем. „Ах, грех какой! Не наткнулся бы кто“, – говорю; хотела убрать. А Пелагея Ивановна уж наскочила на нее и что было мочи босою-то ногою как ударит на гвоздь, так насквозь ноги-то и выскочил. „Что это, – говорю, – ты делаешь?! Ох, и впрямь-то безумная ты“. Да бегом уж бегу в келлию-то, поскорее чем-нибудь завязать ногу-то. Гляжу, а ее уж и след простыл. Постояла я, постояла, да так ни с чем и ушла. Прибегает вечером. „Ну, – думаю, – слава Богу!“ – да к ноге, перевязать-то, знаешь, хочу. Смотрю и глазам своим не верю: пристало это землицы кое-где, а рану даже и знаку-то нет никакого. Вот так-то всегда и бывало.

Бывало, она целыми днями и долгое-долгое время по обители ходит, по келлиям, в поле и село; дома никогда почти не лежала, разве ночью, и то самую малость. Возьмет это Полю, с нею и бегает, куда ей только по-ихнему, по-блаженному-то, занадобится. Мы, бывало, знаем, что, кроме нее, некому к нам прийти, не боялись и дверь на ночь никогда не запирали. Днем бегает да бегает, бывало; захочет поесть, меня дома не застанет, к покойнице Матрене Федотьевне прибежит – любила она ее очень. „Катенька, Катенька! – так звала она ее. – Дай мне хлебца, поесть надо, а то отца-то дома у меня нет“. Ну, и покормит ее. Федотьевна тоже чудной жизни была.

Повадилась она этак постоянно бегать в кабак к целовальнику. Люди и рады, и по всячески судят и рядят ее – и пьяница-то она, и такая и сякая. А она, знай себе, ходит да ходит. Вот раз это ночью, гляжу, приносит моя Пелагея Ивановна нагольный тулуп да целый-то пребольшущий узлище пряников. „Поешьте, – говорит, – батюшка“. Я так и обомлела, страх на меня даже напал: „Господи! – думаю, – где же это она взяла столько, да ночью!“ Кто же их, этих блаженных-то, знает? А она веселая, радостная такая, так вот и заливается, приговаривая: „А вы кушайте, кушайте…“ Что же вышло? Как бы вы думали? Кончилось тем, что она своими-то в кабак хождениями две человеческие душеньки спасла. Сам целовальник это мне рассказывал, прося у ней прощения. Задумалось ему погубить жену свою, и вот раз ночью порешил он покончить с нею, завел ее в винный погреб и уже занес было руку, как незаметно за бочками притаившаяся Пелагея Ивановна схватила его руку и закричала: „Что ты делаешь?! Опомнись, безумный!“ И тем спасла их обоих. После этого и хождение в кабак прекратила. Как прознали про это многие, поняв ее прозорливость, перестали осуждать ее и стали почитать.

Жили мы с ней по смерти Ульяны Григорьевны долгое время в страшной бедности, ну как есть в нищете. Не только заварить чайку не было, но и подолы ее за неимением мыла, бывало, глинкой кое-как позатрешь, да и замоешь. Родные-то, обрадовавшись, что избавились от нее, вовсе ее и бросили; боялись даже показаться, как бы она к ним не вернулась. Лет семь не только никого из них не было у нас, но и не слыхали-то мы о них ничего. Наконец-то раз вздумалось матери, Прасковье-то Ивановне, поглядеть на дочь свою, ну и приехала она с падчерицей своею Авдотьей, да не к нам, а остановились у Настасьи Андреевны Прасоловой, что против нас жила, и с их-то двора Пелагию Ивановну, бывало, и видно. Я ничего еще не знала, да Пелагея-то Ивановна такая-то скорбная, вижу, хоть будто шутит, мне и говорит: „Арзамасские приехали, батюшка, да сюда-то и боятся прийти, чтоб я с ними не поехала. Так вот что: как запрягут лошадей-то, пойдем с тобой туда. Я в их повозку-то взойду, да и сяду, они и подумают, что я с ними хочу“. И так грустно улыбнулась, точно сквозь слезы, только не заплакала. „Что же, – говорю, – пойдем“. А сердце у меня так и перевернулось от жалости, на нее глядя. Сказано – сделано. Как заложили и подали им лошадей, мы и приходим. Гляжу, будто обрадовались. А Пелагея-то Ивановна так-то хорошо поздоровалась с ними, будто вовсе умная. Да вдруг как побежит, прямо в повозку-то и села, да по лошадям-то ударила, и за ворота выехала. Куда что девалось? Обе, мать и сестра, испугались, страшно рассердились и принялись ее бранить по-всячески. Доехав до красильной, остановилась она и вылезла. „Нате, – говорит, – Бог с вами, не бойтесь, до гроба я к вам не приду“. А сестре-то неродной, Авдотье, которая не любила ее очень и всегда бранила, сказала: „Ты вот хоть и не любишь меня и злилась на меня, Дуня, но Бог с тобой, только помни: хоть и выйдешь ты замуж, а первым же ребенком умрешь“. И разбранила же за то ее Авдотья и говорила матери: „Дара-то твоя вот, слышишь, что выдумала говорить“. И не поверила. А как вышла замуж, да и вправду первым ребенком-то, девочкой, умерла. Так и пришлось поверить.

И стала мать ее Прасковья Ивановна с той поры бояться ее, так что раз прислала фунт чаю, да в сундучке кое-какие платьишки ее мирские, а она, моя матушка, и не поглядела даже, отворотилась и полою закрылась. Так что я все кое-кому разделила.

Вскоре после этого я как-то разболелась; приехала к нам Глафира Семеновна, сноха отчима Пелагеи Ивановны, которая была очень милостива и еще в девушках в Арзамасе Пелагею-то Ивановну очень любила, чтила и верила ее Божию пути и призванию, за что, по выходе замуж, много приняла побоев от свекора своего. Пелагея-то Ивановна смотрит на нее, да так ласково и говорит: „Не выпросишь ли ты у матери-то моей какой-нибудь позавалющий самовар – вот у меня батюшка-то все хворает“. Возвратясь в Арзамас, Глафира Семеновна и говорит Прасковье-то Ивановне, что самоварчик просит Пелагея Ивановна. „Верьте Богу, маменька, – говорит, – грех нам будет, что мы вовсе ее бросили. Я была сама у ней и видела, она не то что беднее всех, а живет в сущей нищете“. И прислали нам после этого самоварчик да фунт чаю, с этого только времени мы и стали кое-чем заводиться. После этого, совести ради, кое-что и делывали родные. Так приехал раз брат ее родной, Андрей Иванович, и отдал мне кожу. „Сшей ты ей, – говорит, – хоть коты какие, ведь уж больно совестно“. Ну и сшила я; да она насилу-то их надела и ушла, потом приходит без котов. „Куда же ты коты-то девала?“ – „Там“, – говорит. А где там, Господь ее ведает. Так и бросила, и никогда-то никакой обуви, ни чулок она не носила и надевать не надевала. Так, бывало, босая и бегает.

Стали родные посещать нас в монастыре, и, бывало, всегда заранее Пелагея Ивановна это знает; уйдет да залезет в крапиву, и ничем-то ее оттуда не вызовешь. „О, батюшка, – скажет мне, – ведь они люди богатые, что нам с ними?!“

Раз приехал к ней сюда и муж, и это она провидела, и вот каким образом: встала да мне и говорит: „Батюшка, ныне арзамасские приедут; я буду у церкви, тогда приедешь за мною“ – и ушла. Было это летом. Сижу я и вижу: кто-то идут двое, будто как к нам, один мужчина, этакой хороший, молодой да бравый, и одет тоже хорошо. „Кто бы это? – думаю. – Что-то вовсе я такого не видела и не знаю“.

„Королева-то здесь?“ – спрашивает. А это фамилия отчима Пелагеи Ивановны. „Здесь, – говорю. – А вам что нужно?“ – „Нужно, – говорит. – Где она?“ – „А вот, – говорю, – пойдемте. А вы арзамасские, что ль? Родные ей будете?“ – „Кажется, будто сродником считался“, – говорит.

Приходим это мы, а она, как сказала, у Тихвинской-то и сидит, да улыбается. На одну ногу надела худой башмак, а на другую старую веленку и палку в руки взяла. Подошел он, посмотрел, да и говорит ей: „А ты полно дурить-то, будет, пойдем-ка в Арзамас“. Я слышу да думаю: что это он ее в Арзамас-то зовет? Кто же такой? „Кто же вы, – говорю, – ей будете?“ – „Я-то? Муж ее“, – отвечает он. „А! Вот что!“ – думаю себе. „Что же, – говорю. – Если у вас дом хороший да горницы чистые, так берите ее с Господом, она вам их очистит с камнями-то. А я радехонька буду, она мне этим сором-то вот как надоела“.

Пелагея Ивановна, знай, молчит да улыбается.

„А вы, – говорит он, – думаете и вправду, что она безумная дура? Вовсе нет, только так дурит и просто шельма“. А приказчик-то, приехавший с ним, и говорит ему: „Эх, Сергей Васильевич! Что вы говорите? Ну и стала ли бы она, если бы и маленький у нее был ум, терпеть такие побои, как вы ее били? А потому только и терпела, что без ума стала“. – „Ну вот, – говорит муж, – что ей делается? Вишь, какая она здоровая и гладкая!“

Пелагея Ивановна поклонилась, да и сказала: „Не ходила я в Арзамас, да и не пойду, хоть всю кожу сдери с меня“. Услышав это, поклонился муж молча и пошел. И после этого уж никогда не был, и ничего не слышно было о нем.

Вот уж много лет спустя, в 1848 году, когда у нас собор закладывали летом, вижу я раз: моя Пелагея Ивановна вдруг как вскочит, вся поджалась, скорчилась, взад и вперед по комнате ходит да стонет и плачет. „Что это с тобою, матушка? Уж не здорова ли ты? Аль что случилось“. – „Ох, – говорит, – батюшка! Ведь вот ты какой! Умирает он, да умирает-то как? Без Причастия!“

Уж тут только я все поняла и замолчала. Немного времени спустя бывший-то с ним в ярмарке приказчик приезжает к нам и рассказывает, что Пелагея Ивановна своим видом и действиями показывала все то, что было с Сергеем Васильевичем, умершим от холеры. Его действительно схватило, он точно так корчился, бегал по комнате, стонал и приговаривал: „Ох, Пелагея Ивановна, матушка! Прости ты меня Христа ради. А как я тебя бил-то! Помоги мне. Помолись за меня“. Да без Причастия так и умер. А тогда была страшная холера. И с тех-то пор вот до 25 сентября 1883 года никогда она не вспоминала о муже, а тут это вижу: она будто пригорюнилась, подперлась рукой и такая сидит скорбная да грустная. „Что это, матушка, – говорю, – ты такая?“ А она как вздохнет это так тяжело, да и говорит: „Ох, Сергушка, Сергушка! По тебе и просфорки-то никто не подаст“.

Я это так и встрепенулась. Ведь это она мужа вспомнила, ведь это она всегда его так называла. Посмотрела в календаре: ан 25 сентября – преподобного Сергия, именинник был, надо полагать.

Вот и мать-то ее, Прасковья Ивановна, как приезжала к ней в последний раз. „Ну, – говорит, – Пелагеюшка , прости меня Христа ради, я тебя много била“. – „Да, – говорит, – маменька, много ты меня напрасно била. Бог простит. А все же о том надо простить Бога. А уж теперь в остатки видимся, маменька, в этой жизни мне уж с тобой более не увидаться“. Так и случилось, не видалась она с нею после этого, и вскоре умерла Прасковья Ивановна.

Временами приезжал к нам из Арзамаса некто бывший военный и тоже блаженный, Федор Михайлович Соловьев, всем хорошо памятный и всем известный даром прозорливости. Так уж тут и уму непостижимо, что только выделывали они вместе; страх возьмет, бывало, не знаешь, куда и деться. Ульяну Григорьевну на что любила Пелагея-то Ивановна, а и та боялась их. Волей-неволей приходилось мне одной оставаться с ними. Как поднимут, бывало, они эту свою войну, мне уж никак не унять. Придет Соловьев, принесет чаю, либо мяты, или зверобою, что ни попало, да по-военному: „Не досаждай, – крикнет, – Анна! Ставь самовар и пей с нами“ – да еще на грех в самый-то чистый понедельник. Ну, и пьем, сидя на лавочке в уголочке: сама тряской трясусь, потому что как лишь ни сойдутся у Рождества ли на кладбище, у нас ли в келлии, оба большущие да длинные, бегают взад и вперед, гоняются друг за другом, Пелагея Ивановна с палкой, а Федор Михайлович с поленом, бьют друг друга. „Ты арзамасская дура, на что мужа оставила?“ – кричит Соловьев. „А ты зачем жену бросил, арзамасский солдат этакий?“ – возражает Пелагея Ивановна. „Ах ты, большой сарай, верста коломенская!“ – кричит Федор Михайлович.

И так-то идет у них без перерыва своя, им лишь одним понятная перебранка и разговор. Я сижу еле жива от страху, грешница я, думаю себе: ой, убьют! Ходила даже несколько раз к матушке, Ирине-то Прокофьевне. „Боюсь, – говорю, – матушка, души во мне нет, пожалуй, убьют“. А матушка-то бывало и скажет: „Терпи, Аннушка, дитятко; не по своей ты воле, а за святое послушание с ними, Божиими-то дурачками, сидишь. И убьют-то, так прямо в Царство Небесное попадешь“. Ну и терплю, сижу. Бывало, сестры-то, и те говорят: „Гляди-кась, что делают! А Анна-то Кременковская с ними, с дураками, возжается, из ума выжила, совсем дурою стала“. Да что? С Соловьевым-то, бывало, своя у них, им лишь одним понятная да Богу, блаженная война идет.

И помимо этого со всеми она, Пелагея-то Ивановна, воюет. Где там, разумеется, и кто их поймет – этих блаженных-то. По-ихнему, по-блаженному-то, так и надо, только и слышишь: „Возьми ты свой грех-то“, либо: „Уймите вы вашу дуру-то, что она у тебя озорует, безумная-то дура; хоть бы привязывали вы ее, что ли“. Все это сама слышит, бывало, моя-то Пелагея Ивановна, молчит, и опять за свое. Что делать? Стала я пробовать, как больно-то уж развоюется, запирать ее. Заперла это раз; она, моя голубушка, и заснула, а я-то позабыла и ушла. Проснулась и подняла крик; слышат другие кричит кто-то, да не поймут сразу-то. Вот и вылезла она в окошко прямо на сложенные дрова, да и кричит, с них-то, значит, слезть-то нельзя. И увидали, да кое-как на руках уж и сняли. В другой раз тоже до того расходилась, удержу нет; прибежали, сказывают: „Возьмите свою-то дуру, больно озорует, никак не сладишь: уймите ее“. И заперла я ее в чулан. Вот посидела она маленько: „Батюшка, отопри, соколик, отопри, надо“. – „Не отопру, – говорю, – все вон на тебя жалуются; обещай, что не будешь, тогда отопру“. Замолчала, да немного погодя говорит Поле: „Девка, отопри хоть ты, ведь пес-то (я значит) ни за что не отопрет и меня не выпустит“. – „Как же я без матушки могу отпереть?“ – отвечает Поля. Погоди, думаю, что дальше будет, отперла я сама, да и говорю: „Не ходи ты туда, а то более никогда выпускать не буду“. Она как вскочит, схватила меня за плечи, перевернула, да уж и нет ее: убежала. Беда, какая проказница была. И с этих самых пор стала она бояться не только замка, а чуть, бывало, без умысла нечаянно дверь притворишь, задрожит это вся, даже вскочит, так что, бывало, ни днем ни ночью мы никакой двери уже не запирали. А наружной-то двери так и не бывало до 1883 года, так цельные 22 года без двери и жили. Доходили и до начальства своеволия ее. Покойная матушка Ирина Прокофьевна несколько раз собиралась прогнать ее и ко мне об этом многократно присылала. Раз приходит ее келейница-то и говорит мне: „Приказала тебе матушка взять дуру-то твою и отправить, откуда взяли“. И так-то мне стало что-то скорбно. „Я не брала и не повезу; как хотите, вы делайте. Да и что гнать-то ее, – говорю, – Ульяна-то Григорьевна не так ее приняла, а тоже 500 рублей за нее Иоасафу-то отдала“. А Пелагея-то Ивановна, как не до нее дело, сидит в уголочке в чулане, поглядывает, слушает да молчит. „Вон, слышишь? Что молчишь? – говорю я. – Матушка хочет отослать тебя, дуру, за то, что все дуришь“. – „Да что она обо мне говорит! – сказала. – Сама-то она еще не начальница, ведь еще сама-то, вот как я, в уголке сидит“.

„Слышишь, – говорю я келейнице-то Ирины Прокофьевны, – что она говорит? Поди, да скажи матушке-то“. И ушла она да все матушке-то и пересказала. Зная прозорливость Пелагеи Ивановны, испугалась матушка Ирина Прокофьевна, присылает к нам келейницу кое с чем, с гостинцами, да и не велит ее трогать. Взошла келейница, дает ей что-то: „Матушка прислала“. А она не унялась, знай себе говорит: „Нет, ведь ей уж недолго начальницей-то быть“. Как бы вы думали? И вправду, через две недели матушку-то, Ирину-то Прокофьевну, тихомолком от нас, по Иоасафовой-то хитрости, сменили, поставив начальницей Екатерину Васильевну Ладыжескую. Но когда приходили сестры к Пелагее Ивановне и о ней говорили: „Вот у нас новая матушка“. – „Нет, – отвечает она, – это еще не коренная. Да еще смута-то, смута-то какая у нас будет“, – и замолчит.

„Ну, – говорю, – у тебя, видно, все не настоящие да не коренные“. А вот когда матушку-то Елисавету Алексеевну поставили начальницей, я опять так и говорю ей: „Ведь новую матушку-то поставили нам; что, и эта, по-твоему-то, опять не коренная?“ – „Нет, – говорит, – батюшка, вот эта уж настоящая, как есть коренная“.

Ну уж и впрямь настоящая да коренная вышла Елисавета Алексеевна Ушакова, теперешняя наша матушка Мария».

В 1861 году нижегородский владыка Нектарий приехал в Дивеево, чтобы поставить вместо избранной и любимой большинством сестер игуменьи Елисаветы (Марии) выдвиженку Иоасафа сестру Лукерью. Владыка обошел монастырь и, между прочим, заглянул в келью к Пелагее и Анне. На его вопрос , как ему следует поступать, Пелагея ответила: «Напрасно, владыка, напрасно ты хлопочешь! Старую мать не выдадут!» Но, видя, что епископ остается пока при своем мнении, блаженная вдруг вскочила и, как говорит житие, «начала воевать» – она схватила палку и стала все крушить вокруг себя.

Это был такой своеобразный протест. Сродни нынешним пикетам или голодовкам.

В монастыре жила еще одна юродивая – Прасковья Семеновна. Когда мимо окон ее кельи проходил владыка Нектарий с сестрой Лукерьей, она выбила стекла и на весь монастырь закричала: «Второй Серафим, Пелагея Ивановна! Помогай мне воевать! Наталья косматая! Евдокия глухенькая! Помогайте мне! Стойте за истинную правду! Николай чудотворец, угодник Христов, помогай за правду!»

Как могут протестовать против несправедливости люди, у которых нет ни самых малых средств для протеста? Блаженные крушат все, что на глаза попадается, причем не щадят самих себя, даже, прежде всего, самих себя – режут в кровь и убивают досиня собственные члены. На войне как на войне.

Но, кроме демонстративных погромов, Пелагея решилась еще и на индивидуальный террор. Она где-то подкараулила владыку Нектария и ударила его по лицу. К чести своей, епископ отреагировал на нападение истинно по-христиански – он поворотился к блаженной небитой щекой и смиренно проговорил: «Что же, бей и по другой, раба Божия…» Пелагея ответила: «Будет с тебя и одной». Согласимся, ответ далеко не безумного человека.

Слух об этом происшествии дошел до самого митрополита Филарета. И вот что святитель затем писал: «Неправильное избрание Гликерии подтвердилось. Иоасаф открылся самым нелепым человеком. В общине сестер простых и скромных постепенно собрал себе партию, главой которой теперь Гликерия, и произвел разделения и смуты… После избрания Гликерии одна живущая в Дивееве и уважаемая всеми юродивая при народе ударила преосвященного Нектария в щеку».

Выиграли юродивые свою войну.

Снова предоставим слово монахине Анне. Вот что она пишет: «Ну, с тех пор, как возвратили нам матушку-то Елизавету Алексеевну, все по-прежнему стало у нас спокойно; перестала озорничать и моя Пелагея Ивановна. Вместо камней да палок с матушкинова игуменства цветы полюбила, цветами заниматься стала. Сидит ли, ходит ли, сама, знай, их перебирает; и сколько, бывало, ей нанесут их! Целые пуки. Всю-то келлию затравнят ими. Тут вот она и бегать почти перестала, все большее в келлии, бывало, сидит. Любимое ее место было на самом-то ходу между трех дверей, на полу, на войлоч-ке у печки. Повесила тут батюшки Серафима портрет, да матушкин; с ними, бывало, все и ночью-то разговоры ведет да цветов им дает.

Спать она почти не спала; разве так, сидя тут же или лежа, немного задремлет, а ночью, случалось, посмотришь, ее уж и нет: уйдет, бывало, и стоит где-нибудь в обители, невзирая ни на дождь, ни на стужу, обратясь к востоку, – полагать надо, молится. Больна никогда не бывала».

А вот фрагмент воспоминаний духовного сына блаженной Пелагеи художника М. П. Петрова, неоднократно бывавшего в монастыре: «Та цепь железная, которой некогда приковывал ее муж и которую она принесла с собой в Дивеево, служила и теперь ей подчас веригами, а подчас изголовьем. Спала она и сидела всегда на полу, и непременно около входной двери в келью, так что проходящие нередко наступали на нее или обливали ее водой, что, видимо, доставляло ей удовольствие. Как только все в келлиях улягутся на ночь спать, Пелагея Ивановна, тоже притворявшаяся, что ложится спать, вставала, становилась на молитву и молилась почти всегда до утра, тихо плакала и вздыхала на молитве и иногда в восторге духовном громко восклицала, чем и будила бывшую около нее келейницу Анну Герасимовну, причем притворялась спавшей и восклицавшей во сне. Пищу принимала умеренно и питалась преимущественно черным хлебом, который носила всегда за пазухой и из которого катала шарики. Эти шарики служили ей вместо четок при совершении молитвы Иисусовой. И это было почти постоянным ее занятием. Ногтей Пелагея Ивановна никогда не обрезала и никогда не ходила в баню. Вообще, тело свое видимо истязала и угнетала».

Блаженная спала на полу, где придется. Однажды она прилегла у самой печки, в которой в это время трещали поленья. Вдруг из печки вылетел уголек и попал Пелагее прямо на висок. Но она даже не пошевелилась, чтобы его сбросить: так и лежала спокойно, пока уголек тлел у нее на лице!

«Что и говорить? – рассказывает дальше монахиня Анна. – Воевать по-своему, по-блаженному, воевала, а уж терпелива и смиренна была, удивляться лишь надо. Бывало, таракашку зря ни сама не тронет, ни другим не даст. Не только кого обидеть – на ногу наступят, бывало, ей, раздавят вовсе, да еще стоят на ней, а она не пикнет, лишь поморщится только. Волосы даже раз загорелись от неосторожности на ней, и тут молчит. И как хочешь, бывало, ее унижай, поноси, ругай ее в лицо, она еще рада, улыбается. „Я ведь, – говорит, – вовсе без ума – дура“. А кто должную лишь часть воздает ей за ее прозорливость, да назовет ее, бывало, святой или праведницей, пуще всего растревожится. Не терпела почета, а, напротив, поношение любила больше всего.

Никогда ничего ни у кого Пелагея Ивановна не искала, не просила и не брала. А то, что дадут, то и ест, что наденут, то и носит, а ничего не дадут, даже и не просит. Все она и пила, и ела, и носила, что подавали ей ее почитатели ради Христовой милостыни. Из платья, кто что принесет, сама не брала, бывало, мне подадут: сарафан ли, рубашку ли, платок ли. Мы, бывало, на нее и наденем, да и то не всегда дается надеть-то, а как ей Бог велит. Гостинцев каких принесут: конфет, пряников или просфору, она не от всякого возьмет. А что уж возьмет, то в свою житницу – так мы прозвали ее пазуху – положит. И была у ней эта житница словно большущий какой мешок, за шею привязанный; так, бывало, будто с целым мешком и ходит везде. И Боже упаси, как тревожится: не коснись никто этой житницы!

В последние-то годы ей приносили все из матушкиных комнат; очень любила она эту матушкину пищу и называла ее своею да Божиею. „Царица Небесная, – говорила, – мне это прислала“. А то: „Ну-ка, подай-ка мне, – там есть моя-то пища“. Бывало, не ест другой-то: своей дожидается. И страшно растревожится, если что из принесенной этой пищи кто тронет.

Деньги ни от кого никогда не брала. Так раз одна бедная барыня была у ней, Пелагея Ивановна страх как хорошо приняла ее. Полагая, как всегда мирские-то люди думают, что надобно что-нибудь дать блаженной, она подала ей рубль медными деньгами. „Оставь, – заговорила Пелагея Ивановна, – у тебя у самой это последнее“. Как бы вы думали? Ведь и вышла правда: последний ведь рубль был в кармане у барышни-то, хоть и хорошо была одета она».

Слава о юродивой Пелагее, подвизавшейся в Дивееве, вышла далеко за пределы Нижегородской епархии. В обитель к прозорливой блаженной потянулся народ из соседних губерний, из самих столиц поехали люди – кто с нуждой, кто за советом, кто в надежде на пророчество, а кто и просто из любопытства. Она со всеми встречалась, никому не отказывала. Но иногда, увидев человека неоткрытого, неискреннего, лукавого, она отгоняла его прочь от себя, толкала и била, а то еще и камнем в него запускала. И кричала таким: «Галки, галки, прочь отсюда!»

Упомянутый прежде художник М. П. Петров был одним из таких посетителей блаженной Пелагеи. Посетив матушку раз, он потом уже не мог не бывать у нее. Он рассказывает о своем первом посещении юродивой: «После бурной моей жизни, побывав на Афоне и в Иерусалиме, я не знал, на что решиться: идти ли в монастырь или жениться? На возвратном пути из этого благочестивого путешествия заехал я в Саров и в Дивеево, это было в 1874 году. На второй день по приезде в Дивеево меня свели в келлию к юродивой Пелагее Ивановне, о которой много давно я слыхал; когда взошел в ее келлию, меня так поразила ее обстановка, что я сразу не мог понять, что это такое: на полу на войлоке сидела старая, скорченная и грязная женщина, с огромными ногтями на руках и босых ногах, которые произвели на меня потрясающее впечатление. Когда мне сказали, что это и есть Пелагея Ивановна, я нехотя поклонился ей и пожалел, что пошел к ней; она не удостоила меня ответа на поклон мой и с полу пересела на лавку, где и легла. Я подошел к ней и спросил: „Идти ли мне в монастырь или жениться?“ Она ничего на вопрос мой не ответила и только зорко на меня смотрела своими быстрыми блестящими глазами. Я повторил раза три тот же вопрос и, не получая от нее ответа, ушел от нее раздосадованный и разочарованный, решившись к ней уже более не ходить. Прожив целый месяц в Дивеево в монастырской гостинице и занимаясь живописью в соборном храме, я часто слышал упреки от монахинь и от начальницы гостиницы в том, что я не верю благодатным дарам Пелагеи Ивановны, и по настойчивой просьбе начальницы гостиницы решился еще раз зайти в ее келлию и с большой неохотой пошел, лишь бы только более мне ею не надоедали. Когда взошел я в келлию Пелагеи Ивановны, я нашел ее по-прежнему сидящей на полу на войлоке; но она немедленно по приходе моем встала и выпрямилась предо мною во весь рост. Это была женщина красиво сложенная, с необыкновенно живыми, блестящими глазами. Постояв предо мною, она начала бегать по комнате и хохотать, затем подбежала ко мне, ударила по плечу и сказала: „Ну что?“ У меня давно болела эта рука от паралича, но после этого ударения Пелагеи Ивановны боль в ней мгновенно и совершенно прошла. На меня напал какой-то панический страх, и я ничего ей не мог сказать, молчал и весь трясся от испуга. Потом она начала рассказывать мне всю мою прошедшую жизнь с такими поразительными подробностями, о которых никто не знал, кроме меня, и даже рассказала содержание письма, которое я в этот день послал в Петербург. Это меня так поразило, что у меня волосы стали дыбом на голове, и я невольно упал пред ней на колени и поцеловал ее руку. И с этого разу стал я усердным ее посетителем и почитателем, неотступно надоедал ей своими просьбами и вопросами и удостоился такого ее расположения, что она не только на личные мои вопросы, но и на письма мои всегда охотно и прозорливо отвечала или краткими записочками, или через добрых знакомых. Я часто к ней ездил и проживал подолгу в Дивееве собственно для того, чтобы видеть и слышать дивную старицу. Она меня вытащила со дна ада».

Многих вытащила со дна ада матушка Пелагея, много спасла душ, по предсказанию Серафима Саровского. Но настал срок собственной ее душе предстать пред Господом.

Это случилось в 1884 году. Как-то вечером с блаженной, по выражению жития, сделалась дурнота. И с этих пор, насколько опять же можно судить по житию, безумие ее, в смысле юродство, прошло, закончилось. Эти несколько последних своих дней она дожила обычным разумным человеком.

Матушка Пелагея попросила прощения у всех сестер: какая ни была бессильная, а все старалась поклониться им до земли, схватить их за руку и поцеловать. Когда силы совсем оставили ее, она окончательно слегла. От лекарств решительно отказывалась. Попросила только приобщиться Святых Тайн.

Но когда пришел священник со Святыми Дарами и хотел причастить ее, блаженная вдруг спросила: «А не грех будет во второй раз в день?» Батюшка не понял, о чем это она. Тогда сестра Анна рассказала, как она проснулась нынче ночью и увидела, что в келье горит необыкновенно яркий, какого никогда не было, свет. Прямо чисто пожар вспыхнул. И она увидела: у своей кровати стоит Пелагея со скрещенными на груди руками и принимает Святые Тайны от ангела Господня. Вот почему она спросила у батюшки, не грешно ли ей будет причащаться второй раз в один день. Священник заверил ее, что не грешно.

Умерла Пелагея Ивановна в ночь на 30 января. Когда сестры с рыданиями омывали и одевали новопреставленную, в келье распространился восхитительный аромат, будто кто-то духи разлил. Понятно, никаких духов в монастыре ни у кого и быть не могло. Похоронили блаженную за алтарем монастырской Троицкой церкви.

При погребении юродивой Пелагеи произошло несколько чудесных исцелений.

У дивеевской старицы Матроны давно и так сильно болело колено, что она практически перестала ходить. Но прийти проститься с блаженной все-таки нашла силы, кое-как доковыляла. Она приложилась к руке покойной и вдруг почувствовала, что боль в колене исчезла. Ее нога, давно уже переставшая сгибаться, теперь легко и без боли сгибалась в колене. Хоть вприсядку иди. Матушка Матрона немедленно всем бывшим при гробе блаженной заявила о своем исцелении.

У сестры Ксении, напротив, тяжко болела рука – так иной раз ее ломило, что монахиня не в силах была удержаться от криков. Ее смотрел доктор, но ничем не смог помочь. Особенно худо монахине приходилось в сырую и холодную погоду – впору матушку репку петь! Ничего решительно делать этой рукой она не могла и от этого тем более страдала, потому что, по сути, была иждивенкой у сестер. Ксению попросили хоть как-нибудь, одной рукой, помочь опрятать покойную. Когда монахини омывали и обряжали блаженную, Ксения как-то забыла о своей больной руке. Хватилась она, когда покойную пришлось приподнять над одром: Ксения вдруг увидела, что она держит матушку Пелагею двумя руками, причем больная рука служит ей так же исправно, как и здоровая. Так с тех пор Ксения и забыла о ломоте в руке, – совершенно исцелилась раба Божия!

Другая старица, Матрона, совсем разболелась, так что ее положили в монастырскую больницу. Она очень скорбела, что не может пойти попрощаться с м. Пелагеей, но подняться решительно не было сил. И вот болящей снится сон: подходит к ней Пелагея Ивановна и говорит: «Что же ты, Матронушка, попрощаться со мной не приходишь? Иди прикоснись ко мне!» Проснулась м. Матрона в испуге и чувствует, что болезнь-то как будто отступилась и сил в ней больше, чем прежде было. Она проворно вскочила с кровати и побежала в церковь к гробу с телом блаженной Пелагеи. Поклонившись покойной и поцеловав ее руку, м. Матрона побрела в свою келью, возвращаться в больницу не требовалось – болезни как ни бывало!

А после погребения блаженной началось вообще что-то невообразимое: м. Пелагея стала являться сестрам. Так в двадцатый день кончины старицы монахиня Маврикия зашла за чем-то в ее келью. И застала в ней саму Пелагею. Она была настолько молода, чуть ли не отроковица, что м. Маврикия приняла ее за душу новопреставленной и сказала ей: «Матушка Пелагея Ивановна, я думаю, как вам хорошо там». В ответ ей блаженная произнесла что-то непонятное: «С Елисеем, с Елисеем, с Елисеем». Сестры решили, что, видимо, она говорила о пророке Елисее.

Монахиня Феодосия рассказала сестрам, как где-то около сорокового дня по кончине м. Пелагеи она видела ее и арзамасскую юродивую Прасковью Ивановну на пригорке возле источника первой дивеевской игуменьи Александры, блаженные долго о чем-то беседовали друг с другом.

Послушница Мария сильно переживала смерть м. Пелагеи, много плакала и усердно молилась за нее. Она каждый день приходила в храм и прочитывала там весь Псалтирь. И вот однажды она вошла в храм и увидела там… гроб. В гробу лежала живая м. Пелагея. Сестра Мария попросила блаженную, чтобы она помолилась за нее. Пелагея Ивановна отвечала: «Что плакать-то? Я за тебя молюсь и буду молиться».

Другая послушница, Екатерина, как-то ложась спать, посетовала, отчего она все не видит во сне блаженную Пелагею, ведь столько же молится об этом! И вот аккурат в сороковой день кончины старицы дан был ей чудный сон: великолепный собор со множеством глав, в котором горели тысячи свечей, на паперти стоял старец, он сказал Екатерине: «Ты желала видеть Прасковью Ивановну? Вот это ее место».

В тот же сороковой день одна больная, лежавшая в дивеевской больнице, увидела Пелагею Ивановну стоящей перед Господом и молившей Его не оставлять обители Своим покровительством. Эта болящая женщина говорила: «Вид Пелагеи Ивановны был так дивен, и кругом нее было так светло, что я никогда до гроба не забуду этого сна, который при одном воспоминании приводит меня в неизреченную радость и сердечный трепет».

Через два года после смерти блаженной на ее могиле были установлены памятник и чугунная ограда. Но после революции ни памятник, ни ограда, ни самая могила не сохранились – все это было безжалостно уничтожено. Говорят, в 1960-е годы прямо на месте упокоения блаженной кто-то придумал поставить пивной ларек. Но простоял он там вроде бы недолго – никто что-то особенно не ходил туда по пиво.

А в 1990 году, когда Дивеевский монастырь возвратили церкви, была восстановлена и могила м. Пелагеи. Определили ее по верной примете: в начале двадцатого века у могилы Пелагеи Ивановны, у изголовья, сестры посадили лиственницу. К счастью, эта лиственница так и осталась на своем месте, пережив все разрушения и пивные ларьки. На восстановленной могиле тогда установили красивый деревянный крест. И с тех пор там постоянно служатся панихиды. Существуют свидетельства, что паломники, навещающие могилу старицы, получают от нее чудесную помощь.

Память святой блаженной Пелагеи Христа ради юродивой Дивеевской – 30 января (12 февраля).

В беломраморной келии

Юродивая старица Евдокия

Шла путница одинокая по бескрайнему извилистому русскому проселку. Да притомилась, верно. Присела на обочине под кусточком, Богу помолилась, ржаную краюшку разломила и… задремала с устатку. А пробудилась – ночь наступила, темно. Странница решила, коли так, уже продолжать почивать до утра, но вдруг услыхала чье-то дыхание поблизости. Она пригляделась и видит: сидят возле два волка, языки свесили, хищных желтых глаз с нее не сводят. Еще миг, бросятся на добычу легкую, и могилки у рабы Божией не будет никогда… Несчастная обреченная закрыла глаза и зашептала молитву. Одну читает, другую, третью. Волки сидят смирно. После молитв пошли псалмы, потом песни канона. Снова молитвы. И так до рассвета. А утром волки, как по команде, поднялись, да и побрели восвояси в чащобу, помахивая пушистыми хвостами. Уберег Господь верную свою молельщицу.

Евдокия родилась в Туле в 1830 году в семье оружейника Матвея Пляханова. С самого детства она была усердной богомолкой. А уже в пятнадцать лет побывала в паломничестве на Соловках. На обратном пути у нее вышел случай, окончательно укрепивший ее в вере, в преданности избранному пути к Богу. Они с крестной как-то не рассчитали, верно, своих возможностей, издержались вконец и остались без копейки. А до родной Тулы еще идти и идти. Что им делать? Впору подаяния просить. И вот идут они в каком-то городе по улице, слезы концами платочков утирают. И вдруг к Евдокии ни с того ни с сего подходит приличный на вид молодой человек и со словами «Не плачь» сует ей в ладонь ассигнацию, пусть и не великого достоинства, но достаточную, чтобы добраться до дома и прокормиться в дороге. Паломницы ахнули от неожиданности и, как полагается, собрались было рассыпаться в благодарностях нечаянному спасителю, но… молодой человек исчез. Насколько могут быть увлечены девушки созерцанием государственного кредитного билета? Но не настолько же, чтобы не заметить, как удаляется благодетель. Они же отвернулись от него на миг, а он уж пропал, будто вовсе не бывало. Кто это был? Не бесплотная ли какая сила небесная явилась в человеческом облике Евдокии и ее крестной? Евдокия именно так всегда и объясняла случившееся.

А в двадцать лет она надумала уйти в монастырь. Родители нисколько не возражали такому дочкиному намерению и благословили ее. Евдокия хотела затвориться здесь же в родной Туле, но еще один чудесный случай привел ее в монастырь в соседней Рязанской губернии. А вышло это вот как. Прежде чем все-таки постригаться, Евдокия пришла за светом к местному тульскому юродивому, такому же пророку и ясновидцу, каким в Москве слыл Иван Яковлевич Корейша. Едва увидев гостью, этот юродивый лег на землю, головой в сторону города Михайлова, и сказал: туда тебе дорога. Так Евдокия оказалась в рязанском Михайловском монастыре.

Первые годы Евдокия была обычной ничем не примечательной послушницей, разве молилась усерднее прочих насельниц, да работала больше, к тому же прослыла среди сестер редкостного дарования рукодельницей. За свой добрый нрав, трудолюбие, готовность во всяком случае быть полезной окружающим она сделалась всеобщей любимицей. Но вот на седьмом году ее монашества в монастыре обратили внимание, что с сестрой Евдокией стало твориться что-то неладное: будто ополоумела несчастная. Однако же вскоре нечаянность как будто прояснилась. Сестры поняли, что их возлюбленная рукодельница принялась исполнять подвиг юродства.

И без того крайне сдержанная в употреблении съестного, теперь Евдокия превратилась в натуральную постницу: весь ее стол состоял единственно из картошки с хлебом, причем вкушала она этих яств настолько умеренно, что, казалось, и котенок остался бы голодным после такой трапезы. Из кельи Евдокия переселилась на чердак, на котором зимой было морозно, ровно как на улице. Там юродивая монахиня прожила семнадцать лет! Потом она переселилась в еще более холодный подвал. Одна из сестер вспоминала: «Я бывала у ней зимой в ее дивном приюте; там окошечки были, а печки не было. На стенах снегу так изобильно, что все покрыто им бело. А она ходит себе как бы по отделанной белым мрамором келлии в холодном подрясничке, в одних чулках, в летнем колпачке».

На первый взгляд могло бы показаться, что Евдокия, в силу неких невропатологических изменений, не воспринимала муки холода. Но такое мнение опровергает поведение юродивой в теплое время года: летом Евдокия ходила в овчине и в валяных сапогах! Значит, одеваясь не по сезону, она целенаправленно мучила себя, изводила, умерщвляла, как говорится, плоть.

Впоследствии нашелся какой-то почитатель юродивой, который построил для нее в монастыре отдельную небольшую, но добротную каменную келью. Евдокия же обустроила там свой быт в точности в соответствии с обычаями, заведенными ею на чердаке и в подвале. Печку в новой келье она никогда не топила, дверь и та у нее зимой была наполовину открыта. А в самом помещении, помимо блаженной обитательницы, жили две дюжины кур, котята и стая голубей, которые запросто залетали туда со всего Михайлова, как в собственную голубятню. Животных Евдокия настолько любила, что не расставалась с отдельными особями даже в своих дальних походах: так, под одеждой, на груди, у нее почти постоянно сидел котенок и только выглядывал из разреза между пуговицами, как кенгуренок из сумки. Когда ее спрашивали встречные: для чего она носит котенка на груди? – блаженная объясняла, что-де с ним теплее… При этом она могла стоять босиком на снегу.

Евдокия относилась к редкому типу путешествующих юродивых. До родной Тулы она прогуливалась вообще то и дело. Естественно, пешком. Но нередко отправлялась и в дальние странствия: в Киев, по другим святым местам. Именно в одном из таких путешествий Евдокия провела целую ночь в лесу под кустиком в компании волков.

Чудесных предсказаний Евдокия сделала сравнительно немного. Но она вообще мало разговаривала. Чаще всего блаженная подсказывала людям торопиться каяться. Иногда, впрочем, давала какие-то житейские советы. Так, одной знакомой торговке кружевами Евдокия посоветовала отправляться торговать в Мценск. А оттуда непременно поехать в Оптину пустынь и испросить благословения знаменитого старца Амвросия. Кружевница действительно в Мценске очень быстро и выгодно продала половину своих изделий. Она бы, наверное, продала впоследствии и все прочее. Но, прельстившись большей выручкой, отправилась еще в какой-то город, совсем позабыв об Оптиной. В том городе она не только ничего больше не продала, но даже потеряла все вырученное в Мценске.

Умерла юродивая Евдокия в 1890 году. Похоронили ее в монастыре за алтарем церкви. Скоро было замечено, что бесноватые, которых приводили в монастырь соборовать, сторонились могилы блаженной, опасливо смотрели в ее сторону. Таких обычно силою подводили к самой могиле старицы Евдокии, разумеется, им здесь становилось поначалу совсем худо, они вырывались, бились в истерике, кричали: не мучь меня! Но затем утихомиривались, смирялись, одержимость их как будто отступала. А некоторые и вовсе исцелялись.

Рассказывают, на могиле блаженной Евдокии постоянно сидят коты и только безразлично наблюдают, как между ними ходят голуби и клюют корм. Просто-таки райское сосуществование хищников в душе и их возможных жертв…

Нет правды на земле

Наталия Дивеевская

Шел последний год XIX века. События предшествующих лет – цареубийство, Ходынка – зловеще сулили еще худшие, может быть, прямо апокалипсические бедствия. Многие тогда с тревогой ожидали наступления нового века: что-то он принесет?..

В Серафимо-Дивеевском женском монастыре служили обедню. И вдруг в самый разгар службы кто-то забил в колокола. Да так неистово, будто монастырь загорелся или к нему подступилась свирепая орда, неизвестно откуда взявшаяся на пороге двадцатого столетия.

Перепуганные сестры во главе с игуменьей выбежали из церкви и увидели: на звоннице сестра Наталия – блаженная – что есть мочи дергает языки колоколов, вот-вот оборвет. Игуменье как-то удалось призвать звонарку угомониться. И когда колокола затихли, она спросила блаженную: что это та развоевалась так? Наталия ответила: «Правду на небо провожаю. Правды на земле больше нет!»

Подвиг юродства Наталия приняла в молодости по благословлению одного киевского старца. Вскоре после этого она удалилась в Дивеево. В жизнеописании блаженной говорится, что монастырское начальство, когда открылись «некоторые странности» новой сестры, решило поскорее избавиться от нее. О каких именно «странностях» речь идет, почему-то не говорится. Но накануне дня изгнания Наталии монастырской благочинной Татиане приснилась другая Дивеевская блаженная – Пелагея Ивановна. Она показала благочинной бумагу, на которой было написано: «Не трогайте Наталию. Ей назначено здесь жить». Почему Пелагея Ивановна решила явиться благочинной во сне, а не заглянуть запросто в келью – не понятно. Но во всяком случае видение это решило участь Наталии, отныне ее не беспокоили, и она прожила в Дивееве более полувека.

Юродивые делятся на два основных типа: «безумствующие», как та же Пелагея, или Ксения Петербургская, или Иван Яковлевич, и вроде бы вполне или почти благоразумные, как Михаил Клопский, например, или Паша Саровская, или Матрона Московская. Наталия Дивеевская, кажется, более всех прочих блаженных относилась ко второму типу.

В монастыре м. Наталия прославилась своим редкостным аскетизмом. Она беспрестанно молилась: в храме, в каких-то тесовых сенцах без крыши, пристроенных к келье, а то и просто на улице. Причем блаженная нисколько не обращала внимания на погоду. Она могла молиться на улице в самое лихое ненастье, а в сенцах – в лютый мороз.

Обладая благодатным даром старчествования, м. Наталия стала вести с сестрами или с гостями монастыря духовно-нравственные назидательные беседы, давать душеспасительные наставления, советы и ответы на разные случаи и обстоятельства.

К м. Наталье потянулись просто-таки толпы народу. Если от блаженных Пелагеи и Прасковьи можно было услышать чудесное пророчество, то к м. Наталии люди шли, прежде всего, за мудрым поучением.

Она принимала гостей обычно не в келье, а в любимом своем месте – в упомянутых тесовых сенцах. Здесь, практически на улице, она проводила большую часть времени: читала книги, молилась, размышляла, иногда дремала – старица никогда не ложилась спать, лишь позволяла немного себе вздремнуть сидя. Здесь м. Наталия принимала посетителей с ранней весны и до наступления морозов. Зимой же она перебиралась в келью, и на это время прием гостей прекращался.

В своих поучениях м. Наталия главным образом использовала Священное Писание, труды Отцов Церкви, жития. При ней всегда находилось несколько книг – старинных, в кожаных переплетах, с деревянными крышками: Библия, Добротолюбие, Четьи-Минеи, патерики. Стоило ей заговорить с визитером, сразу обнаруживались ее начитанность, недюжинные познания, острый ум, бесподобная память, способность оперировать источниками.

Рассказывать о блаженной Наталии мы начали уже со зрелых ее лет. О более раннем периоде – из какой она семьи? чем занималась до принятия монашества? – в жизнеописаниях блаженной не говорится. Скорее всего, об этом времени ничего не известно. Но, судя по ее религиозной образованности, редкостной даже среди духовенства, можно предположить, что окружавшие ее с детства близкие были людьми, мало сказать, грамотными, но, видимо, довольно-таки просвещенными, почему Наталия еще в юности усвоила известный объем духовных знаний.

Видимо, она происходила не просто из интеллектуальной семьи, но еще и чрезвычайно обеспеченной. Потому что меньше чем за год до смерти она на свои средства основала женский монастырь у села Теплова, вблизи Ардатова, в урочище, называемом Мелявой.

У местных жителей эта Мелява пользовалась недоброй славой, потому что там когда-то и неизвестно кем был убит один тепловский крестьянин. Поэтому основание здесь обители стало своего рода искуплением злодейства.

Кстати, некий благочестивый человек, житель села Теплова – большой праведник и молитвенник – задолго предсказал устроение в Меляве обители. Звали его Иван Терентьевич Яшин. Среди земляков он почитался редкостным мудрецом и советователем.

И вот однажды приходит к нему сноха убитого, чтобы посоветоваться: продолжать ли им розыски убийцы или смириться и оставить? Но Иван Терентьевич, не отвечая прямо на вопрос визитерши, принялся для чего-то рассказывать ей свой давешний сон: «Прихожу я на Меляву – знаешь Меляву-то? – и не верю глазам: такой неописуемой красоты златоглавый собор видел я там посреди других церквей, что просто чудо! А кругом раскинулась какая-то богатая иноческая обитель! Да ведь как явственно видел-то – диво! И вот теперь, когда ты пришла, я понял, зачем мне этот чудный сон был. Оставьте искать душегубца. Не надо. Совсем никакой пользы от того не будет ни вам, ни вашему покойничку. А вот на Меляве, поверь мне, будет со временем место святое и вашему покойничку будет хорошо!»

Но шли годы, а ничего такого, подтверждающего сон мудреца Ивана Терентьевича, не происходило на Меляве. Жители Теплова уже и забыли о давнишнем пророчестве своего земляка. И вдруг через двадцать лет (!) на этой Меляве началось строительство обители. Тут все и вспомнили Ивана Терентьевича и его вещий сон.

И вот в 1899 году на средства дивеевской монахини Наталии и на пожертвования ее многочисленных почитателей в какой-то безвестной Меляве, где и скромной каплички у дороги прежде не было, развернулось строительство монастыря.

Несмотря на преклонные лета и физическую немощь, м. Наталия ни на день не оставляла новый монастырь своим попечением: старица уже не могла лично присутствовать на строительстве, но она, не выходя из своей кельи в Дивееве, давала указания, распоряжения, советовала, советовала… Она же подбирала и сестер.

Раз к ней откуда-то издалека пришла молодая девица, чтобы спросить какого-то совета. Но, поговорив с матушкой, она не домой поехала, а осталась при ней послушницей. У м. Наталии и без того было много послушниц, поэтому монастырское начальство распорядилось выслать новенькую из Дивеева. Обиженная таким своеволием начальных, блаженная стала сильно сокрушаться, скорбеть, причем безутешно стенала. Но затем она, с Божией помощью, окрепла духом и, презрев распоряжение благочинной, властно повелела отыскать и воротить ей новую полюбившуюся послушницу. Девушку эту как-то разыскали. И когда она снова появилась в Дивееве, никто из начальства, опасаясь недовольства блаженной, не посмел больше ее тревожить. Эта послушница прожила в Дивееве при м. Наталии до самой ее смерти. А затем перебралась в новый монастырь – на Меляву. И пользовалась там среди сестер огромным уважением.

Несколько раз и сама м. Наталия собиралась переехать на Меляву, где все ее с нетерпением ждали. Да все откладывала. Однажды ей уж и лошадей подали к келье, но блаженная так и не решилась оставить Дивеевскую обитель, в которой жили многие ее духовные чада. К тому же ее не благословляло монастырское начальство переменять обитель.

Однажды м. Наталья вдруг как-то вся обеспокоилась, взволновалась и говорит своей послушнице: «Собирайся, поедем завтра на Меляву!» – «Ах, матушка, – отвечала послушница с недоверием, – сколько раз ты уже собираешься, а потом все раздумываешь!» – «Нет, пора, пора уже: завтра поедем!» – как-то загадочно-таинственно завершила разговор старица.

После этого она велела другой послушнице читать акафист Воскресению Христову. Прослушав акафист, старица, по обыкновению, осенила сестер крестным знамением, и они пошли спать. Сама же блаженная, как всегда, задремала сидя.

В келье наступила тишина. Все уснули. И вот старшей послушнице даже во сне сделалось как-то тревожно, что-то дрогнуло ее сердце. Она пробудилась и скорее к старице: как та? Но любезной матушки с ними уже не было – она только что отошла ко Господу…

Похоронили блаженную здесь же в Дивееве, за алтарем Троицкой церкви, рядом с юродивой Пелагеей Ивановной.

Истинная раба Божия

Параскева Дивеевская (Паша Саровская)

В начале ХХ века в городок Саров Нижегородской губернии приехал сам государь император Николай Александрович со всей своей фамилией и в сопровождении бесчисленной свиты. Недавно по его высочайшему соизволению и вопреки мнению Святейшего синода был прославлен в лике святых знаменитый исповедник веры и подвижник, чудотворец Серафим Саровский. Государь очень почитал св. Серафима. Господь все никак не давал им с супругой наследника. И Николай Александрович очень верил, что св. Серафим будет предстателем за него перед Господом.

Вблизи Сарова находится женский Дивеевский монастырь. Государь знал, что там живет столетняя старица Прасковья Ивановна – известная по всей России юродивая Паша Саровская, – редкостная провидица, знавшая еще самого преподобного Серафима. Поэтому, посетив Саров, поклонившись святым мощам Серафима и помолившись о даровании наследника, Николай Александрович поехал в Дивеево.

Вместе с супругой Александрой Федоровной государь пришел в келью к блаженной. Обычно Паша говорила загадками, пророчества ее имели настолько иносказательную форму, что их приходилось сведущим толковать, будто переводить с иностранного. Так вышло и в этот раз. Когда государю объяснили, что матушка говорит о скорых невиданных бедах, ожидающих его лично и всю державу – величайшую в истории войну, кровавую революцию, падение престола и истребление династии, – Николай Александрович онемел, а Александра Федоровна едва не лишилась чувств. Государыня заявила, что такое невозможно, что она этому не может поверить. Тогда Паша, как будто давая гарантию исполнения всего обещанного ею, еще предсказала скорое рождение наследника у августейшей четы.

Спустя короткое время у Николая Александровича и Александры Федоровны действительно родился сын – Алексей Николаевич, наследник русского престола. Исполнение остальных пророчеств Паши Саровской было не за горами…

Блаженная Прасковья (Параскева) Ивановна – в миру Ирина – родилась с семье крепостных крестьян села Никольского, Спасского уезда, Тамбовской губернии. Точной даты, хотя бы года ее рождения неизвестно. Считается, где-то конец XVIII века.

Владетельные ее господа – помещики Булыгины – решили, что девице пора замуж, когда Паше исполнилось только семнадцать. И выдали молодую за другого своего крепостного – Федора.

Ранний брак будущей знаменитой юродивой напоминает о столь же раннем замужестве Пелагеи Дивеевской. Но впоследствии мы увидим, что это практически единичное совпадение лишь подчеркивает, насколько же непохожими были их судьбы и самые их характеры.

Хотя Паша и вышла замуж не по своей воле – ни о какой там любви вообще нет речи! – на удивление брак ее получился довольно счастливым. Она оказалась примерной женой и хозяйкой. И в семье мужа невестку полюбили так, как не всякую дочь любят.

Шли годы. Паша с мужем жили душа в душу. Единственное, что омрачало их семейное счастье, никак не благословлял их Господь детьми. Но они, как и полагается православным людям, относились к посланному им свыше испытанию со смирением – молились, верили, надеялись. И кто знает, как бы сложилась в дальнейшем судьба Паши – может быть, она наконец стала бы матерью и, воспитав детей в страхе Божьем, была бы до последних дней своих окружена их любовью и заботами, а может быть, так и закончила бы свой век бездетной безвестной крестьянкой, ненадолго пережила мужа, и могилка ее затерялась бы через несколько лет на сельском погосте, – но случилось непредвиденное: нужда заставила помещиков Булыгиных продать своего крепостного Федора. С женой, разумеется. Со времени, когда Паша вышла замуж, минуло пятнадцать лет.

Новые господа – немцы Шмидты – оказались людьми вполне добропорядочными. Во всяком случае они, видимо, понимали, что им выйдет куда больше пользы, если они будут относиться к крестьянам со строгой отеческой заботливостью, нежели помыкать ими по примеру иных помещиков-самодуров.

Федор с Пашей прижились и на новом месте. Но через пять лет Федор неожиданно заболел чахоткой и вскоре умер. В старину говорили, что чахотка – господская болезнь. Крестьяне ей обычно не болели. Это надо понимать, что-де чахотка появлялась от каких-то переживаний, от расстройства чувств, на что простой люд якобы не был способен. Если это действительно так, то справедливо предположить, что Федор зачах от тоски: мало того что потомства Господь не дал, так еще жизнь проходит где-то на чужбине, вдали от родных могил.

Итак, Прасковья овдовела. Заботливые Шмидты неоднократно предлагали ей вторично выходить замуж. Но Паша всякий раз решительно отказывалась: «Хоть убейте меня, а замуж больше не пойду!» Хозяева увидели, как непреклонна их крепостная, да и отступились – не докучали больше Прасковье замужеством.

Но они призрели несчастную вдову – не стали притеснять тягловой работой, а поручили ей наблюдать за усадьбой. Поступить к господам в домоправители не всякому мужику выпадало, будь он хоть какой справный, да грамоте умеющий. А тут какая-то вдовая, да к тому же чужачка, удостоилась такой высокой должности! Понятно, среди дворни тут же нашлись недоброжелатели, задумавшие как-нибудь извести ненавистную выскочку.

И вот однажды в доме пропали два отреза холста. Рачительные немцы переполошились: куда пропали два отреза?! кто покусился на господское добро?! Они бегом послали за становым приставом: бунт в поместье, приезжайте поскорее, восстановите порядок!

Пока становой собирал в поход на имение отряд, кто-то из дворни доложил господам, что их обобрала именно Ирина вдовая – так тогда еще звалась Прасковья, – причем отыскались свидетели, подтвердившие этот бессовестный наговор. И когда прибыл становой, Паша была выдана ему головой на расправу. Усердный законослужитель так расстарался, что после его дознавания у Паши оказалась пробита голова и порвано ухо. Но в чем она могла признаться? Чиста была ее совесть, ни полушки чужой она никогда не присвоила – так Паша и отвечала истязателям.

Шмидты, смущенные ее стойкостью, засомневались: может, и правда не она?.. Выпроводив из имения пристава с его костоломами, неуемные правдоискатели немцы обратились к местной гадалке и вещунье: а что она скажет? Как уж там старуха ворожила, неизвестно, но она поведала господам, что их обворовала действительно некая Ирина, но, по ее же описанию, вовсе не та, которую обвиняли и истязали. И еще гадалка подсказала, где искать пропажу – в реке. Полезли по господскому велению мужики в реку – так и есть! – лежат холстики на дне, камушками придавлены.

Усовестились тогда Шмидты, что так жестоко обошлись с верной блюстительницей их благополучия. Они готовы были вознаградить Пашу, еще более приблизив ее к себе, но… Паша вдруг исчезла.

Как обычно в таких случаях, помещик подал полицмейстеру сыскную о беглом крепостном. Пашу принялись искать. И через полтора года она была схвачена в Киеве.

Она не случайно оказалась в колыбели русского православия. Раньше существовал такой обычай: решившись удалиться монашествовать, новоначальный прежде всего шел в Киев и, только приложившись там в пещерах к мощам великих преподобных, будто бы испросив их благословения, и посетив другие святыни – лавру, развалины Десятинной церкви, – он отправлялся в какой-то монастырь или в уединенный затвор.

Так же, верно, поступила и Паша. Вне всякого сомнения, выпавшие ей бедствия привели ее к мысли оставить мир. Но не будем забывать: она не была вольной и, помимо своих господ, не могла распоряжаться, идти ли ей в монастырь или оставаться при них в услужении.

У Шмидтов же были свои виды на нее. Пашу привезли в имение, как опасную беглянку – под конвоем. Но нужно отдать должное господам, они обошлись с ней в высшей степени гуманно. Чувствуя, видимо, себя виноватыми перед ней в случае с этими злосчастными отрезами, богобоязненные лютеране не стали вовсе взыскивать со своей крепостной. Единственное, они удалили ее от себя, отправив теперь работать на земле.

Но прошло немного времени, и Паша вновь сбежала. Опять она была объявлена в розыск. И опять полиция нашла ее в Киеве.

По этапу Пашу пригнали в имение. Шмидты, безусловно, поняли, что с их крепостной произошли какие-то необратимые перемены. И как ни неволь ее, все будет убегать – не в кандалах же держать малоумную. Мы выделяем это слово, потому что именно отныне у Паши и начинается второй и главный период жизни – подвиг юродства.

В этот раз господа проявили к своей крепостной не только милосердие, но и великодушие: Шмидты, по сути, выдали ей вольную – имея полное право сослать неисправимую беглянку в вечную каторгу, они просто изгнали ее, предоставив жить, где угодно и как вздумается.

Когда за самовольный уход из поместья ей грозило жестокое наказание, Паша запросто убегала в Киев. Но теперь, сделавшись вольной, в Киев она почему-то не поспешила. Очевидно, в этом уже не было необходимости: видимо, в прежние свои визиты она получила все то, за чем ходила, – приняла постриг и благословение Печерских отцов монашествовать и юродствовать.

Пять лет еще Паша бродила по владениям Шмидтов, по словам жития, «как помешанная». Такой ее, видимо, принимало общество. Но в чем именно выражалось ее помешательство, впрочем, не говорится. В житии написано, что Паша, не имея ни самого убогого крова, все эти годы провела на улице, невзирая на непогоду. В представлении обывателя это, разумеется, помешательство. Но последующий поступок Паши совершенно опровергает, как нам кажется, такое представление.

Паша исчезла в третий раз. Но теперь Шмидты уже и не подавали сыскную – эта блажная давно вольная; что им за дело до нее?

А Паша отправилась в Саровские леса. Там она нашла преподобного Серафима. И, получив его благословение, поселилась здесь же, в лесу, в пещере, которую сама и вырыла.

Этот Пашин поступок, который педанты Шмидты и их благоразумные крестьяне, несомненно, посчитали бы сугубым помешательством несчастной недужной, на самом деле свидетельствует о ее совершенном умственном здоровье.

Дело в том, что «безумные», «воюющие», юродивые ни в коем случае не могут быть отшельниками. «Безумие» юродивых – настоящее или мнимое, поддельное или подлинное Христа ради – непременно гонит их на люди. Им надо во что бы то ни стало показывать свое юродство миру. А иначе оно теряет всякий смысл.

Но Паша, на селе прослыв помешанной, ушла в лес и тридцать лет прожила там в уединении! Иногда, впрочем, она выбиралась в ближайшие монастыри – в Саров и в Дивеево. Это поведение отнюдь не безумного человека.

Архимандрит Серафим (Чичагов) такой изобразил Пашу в затворе: «Во время своего житья в Саровском лесу, долгого подвижничества и постничества она имела вид Марии Египетской – худая, высокая, совсем сожженная солнцем и поэтому черная и страшная. Она носила в то время короткие волосы, так как все поражались ее длинными, до земли, волосами, придававшими ей красоту, которая мешала ей в лесу и не соответствовала тайному постригу. Босая, в мужской монашеской рубашке-свитке, расстегнутой на груди, с обнаженными руками, с серьезным выражением лица, она приходила в монастырь и наводила страх на всех, не знающих ее».

В Дивееве Паша обычно навещала блаженную Пелагею Ивановну. Какого-то ярко выраженного взаимного влечения друг к другу, этакого цехового юродского обоюдного приятельства у них не было. Вот, например, как изображает житие одну из их встреч.

Как-то Паша вошла в келью к блаженной Пелагее и села возле нее. Они долго смотрели друг на друга и ни о чем не говорили. Наконец м. Пелагея произнесла: «Да! Вот тебе-то хорошо, нет заботы, как у меня: вон детей-то сколько!» – и она кивнула головой в сторону сестринских келий. Паша немедленно поднялась, низко поклонилась и, так и не проронив ни единого слова, побрела к себе в пещеру.

В другой раз у них вышел такой диалог. Пелагея Ивановна спала, как обычно, на полу, возле печки, но вдруг проснулась, вскочила и бросилась к окну. За окном не было ни души – абсолютно пустой монастырский двор. Но вот через минуту отворилась калитка в ограде, и во двор вошла Паша Саровская. Она приблизилась к келье м. Пелагеи и, заметив, что та смотрит на нее через окно, остановилась и спросила: «Что, матушка, или нейти?» – «Нет», – коротко ответила дивеевская юродивая. «Стало быть, рано еще? Не время?» – «Да», – еще короче подтвердила м. Пелагея. Поклонилась ей Паша и, никуда более не заходя, направилась назад к калитке.

Но чем ближе подступал срок окончания земного пути блаженной Пелагеи, тем чаще появлялась в монастыре Паша и дольше там задерживалась. А за год до смерти Пелагеи Ивановны она вообще перебралась в обитель.

За несколько недель до кончины м. Пелагеи Паша как-то шла вдоль ограды Преображенской кладбищенской церкви, остановилась у столба, ударила по нему палкой и сказала: «Вот как этот столб-то повалю, так и пойдут умирать, только поспевай могилы копать!» Вскоре умерла блаженная Пелагея. За ней – монастырский священник. А потом одна за другой еще несколько монахинь. Принято считать, что этот великий дивеевский мор Паша предсказала, ударив палкой по кладбищенскому столбу. Хотя, по совести сказать, вывод абсолютно не логичный: столб-то Паша все-таки не повалила, а если так, то и умирать никто не должен был.

После смерти м. Пелагеи Паша унаследовала ее духовную роль в монастыре. Несколько раз сестры предлагали Паше занять келью Пелагеи Ивановны. Но Паша неизменно отвечала: «Нет, нельзя. Маменька не велит, – она показывала на портрет м. Пелагеи, – не благословляет».

Паша обустроила себе отдельную келью. И если м. Пелагея совершенно не придавала значения домашнему уюту, убранству помещения, наверное, даже не понимала, что это такое, а сама спала на полу возле печки, то Паша, напротив, завела в своей келье изумительный порядок и затем всегда его старательно поддерживала. По стенам у нее были аккуратно развешаны иконы. На кровати лежали горкой – одна на другой – подушки, как в купеческих домах. Впрочем, сама Паша на кровать почти не ложилась – на пол вообще Боже упаси! – большую часть ночи она проводила в молитве и лишь под утро позволяла себе немого вздремнуть. А на кровати блаженствовали Пашины тряпичные куклы. Это была ее, может быть, единственная слабость. Если бы не куклы, ее, пожалуй, и за юродивую-то никто не принял бы. Кукол у Паши было множество. Она их любила и играла с ними, как малое дитя, – воспитывала, кормила, обшивала, наряжала.

Если блаженная Пелагея Ивановна решительно манкировала личной гигиеной – месяцами не знала ни самых простых водных процедур, – то Паша была человеком редкостной чистоплотности: всякое утро у нее начиналось с тщательного умывания, со старательного прихорашивания, а уж пропустить банный день ей просто даже не приходило в голову, это было совершенно немыслимо! Когда Паша замечала, что кто-то из сестер не особенно заботится о порядке и чистоте у себя в келье или в целом в монастыре, она громко стыдила таких монахинь: «Что это?! Надо взять тряпочку либо щеточку да все вымыть да вытереть».

И вот, несмотря на столь разительное отличие двух юродивых, Паша Саровская стала преемницей блаженной Пелагеи Ивановны. Она сделалась для дивеевских сестер таким же примером иноческого благочестия, каким являлась прежде м. Пелагея. Конечно, непохожесть Пелагеи и Паши была чисто наружной. О каком-то духовном их различии не приходится говорить – в этом они просто-таки сестры-близнецы.

Паша, сама исполнявшая молитвенное правило с прилежанием даже большим, чем требовалось по уставу, того же требовала и от сестер. Если кто-то из насельниц не вставал в полночь на молитву, Паша непременно будила этих нерадивых монахинь. Вначале добром старалась поднять. А если те все-таки никак не просыпались, принималась так шуметь и браниться, что лучше уж было уступить ей, а не то до утра будет чудесить и все равно никому не даст спать. Точно так же она бдительно следила, чтобы сестры ежедневно бывали в церкви. Сама же юродивая иногда всю долгую монастырскую службу проводила на коленях.

Кроме молитв на богослужениях и других обязательных правил, Паша во всякое время читала непрестанную Иисусову молитву. Блаженная любила вязать и прясть. И когда она занималась этими рукоделиями, то непременно читала Иисусову. Поэтому ее изделия чрезвычайно ценились. Сестры делали затем из Пашиной пряжи подрясники, пояски, четки. Считалось, что они имеют особенную благодатную силу.

Любила Паша и кухарничать. Напечет, бывало, пирожков и булочек и всё до крохи раздаст сестрам.

Но наибольшую славу Паше Саровской принесло, конечно, не кулинарное дарование, равно как и не прядильное мастерство, прежде всего она прославилась как величайшая пророчица. О прозорливости Паши ходили легенды. К дивеевской монахине стали ездить из самого Петербурга! Она каждый день принимала столько посетителей, что ей некогда было читать свое обязательное монашеское молитвенное правило, за нее читала правило другая монахиня.

Однажды к ней в келью заглянул какой-то паломник. А этому человеку так понравилось в Сарове и в Дивееве, что он всерьез подумывал переселиться куда-нибудь сюда, поближе к святым местам. И вот он вошел в келью к блаженной, не успел еще произнести ни единого слова, а Паша ему и говорит: «Ну, что же, приезжай к нам в Саров, будем вместе грузди собирать и чулки вязать». «Собирать грузди» – в Пашином иносказании означало совершать земные поклоны, ну а «чулки вязать» – это уже нам известно – читать непрерывную Иисусову молитву.

В другой раз к блаженной приехала из Москвы купчиха с замужней дочерью. Чтобы расположить к себе Прасковью Ивановну, они привезли ей большую красивую куклу, пышно разодетую, – наслышались, верно, о главном матушкином пристрастии. Но едва они вошли, Паша вскочила, выхватила у купчихи куклу, оторвала у нее руку и стала совать ее в рот дочке: «Ешь! На, ешь!» Гости насмерть перепугались, опешили. А юродивая кричит еще сильнее: «Ешь! Ешь!» Бывшие тут же сестры поскорее выпроводили мать с дочкой. Прасковью же Ивановну долго после этого не могли успокоить – сильно осерчала блаженная на своих гостей незваных! Впоследствии выяснилось, отчего Паша так разгневалась. Купчиха-мать потом каялась, что дочка ее в свое время преднамеренно погубила в утробе дитя.

В Голутвин монастырь был переведен и назначен настоятелем схиархимандрит Варсонофий Оптинский. Он знал Прасковью Ивановну и очень дорожил ее суждениями. Однако, приняв монастырь, преподобный Варсонофий серьезно заболел. И он написал о своей хворобе блаженной, прося помолиться за него. Когда сестра прочитала Паше письмо от преподобного, блаженная сказала единственное: «Триста шестьдесят пять». Через 365 дней старец Варсонофий скончался.

Известный духовный писатель С. А. Нилус приехал как-то в Дивеево с намерением встретиться и поговорить с блаженной Прасковьей. Но, приехав в монастырь, все никак не мог отважиться войти к ней в келью: конечно, боязно – мало ли, какие неожиданности откроет ему пророчица? Сколько уж он у себя в комнате в монастырской гостинице выпил самоваров, не решаясь предстать перед блаженной, не счесть! Наконец пересилил себя и пошел. По дороге придумал дать Прасковье Ивановне пятирублевый золотой – может быть, добрее будет к нему…

Об этой встрече с Пашей Саровской С. А. Нилус рассказывает: «Вхожу на крыльцо. В сенцах меня встречает келейная блаженной, монахиня Серафима: „Пожалуйте!“ Направо от входа комнатка, вся увешанная иконами. Кто-то читает акафист, молящиеся поют припев: „Радуйся, Невесто Невестная“. Сильно пахнет ладаном, тающим от горящих свечей воском… Прямо от выхода коридорчик, и в конце его – открытая дверь во что-то вроде зальца. Туда и повела меня мать Серафима: „Маменька там“. Не успел я переступить порог, как слева от меня из-за двери, с полу, что-то седое, косматое и, показалось мне, страшное как вскочит, да как помчится мимо меня бурею к выходу со словами: „Меня за пятак не купишь. Ты бы лучше пошел да чаем горло промочил“. То была блаженная. Я был уничтожен».

Где-то в начале 1890-х в Дивеево впервые приехал гвардейский полковник Леонид Чичагов. Увидев его, Паша сказала: «А рукава-то ведь поповские». Смысл этих слов полковник понял позже, когда решил стать священником. Он принял монашеский постриг под именем Серафим. А впоследствии стал митрополитом.

Серафим (Чичагов) написал фундаментальный труд «Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря», в котором, между прочим, впервые был обнародован подвиг Серафима Саровского. Собирая материалы для этой своей работы, о. Серафим (Чичагов) разыскал и опросил тех немногих оставшихся, кому посчастливилось лично знать саровского отшельника.

Встречался он и с блаженной Пашей. Именно Паша и надоумила его подсказать государю Николаю Александровичу инициировать канонизацию Серафима Саровского.

Митрополит вспоминает об этой встрече: «Я выразил желание ее навестить, чтобы услышать что-либо о преподобном из ее уст. Меня проводили к домику, где жила Паша. Едва я вошел к ней, как Паша, лежавшая в постели (она была очень старая и больная), воскликнула: „Вот хорошо, что ты пришел, я тебя давно поджидаю: преподобный Серафим велел тебе передать, чтобы ты доложил государю, что наступило время открытия его мощей и прославления“. Я ответил Паше, что по своему общественному положению не могу быть принятым Государем и передать ему в уста то, что она мне поручает. Меня сочтут за сумасшедшего, если я начну домогаться быть принятым императором. Я не могу сделать то, о чем она меня просит. На это Паша сказала: „Я ничего не знаю, передала только то, что мне повелел преподобный“».

Наказ блаженной о. Серафим (Чичагов) исполнил. Благодаря своим прежним связям при дворе он сумел встретиться с государем, рассказал ему о саровском чудотворце и высказал мнение о необходимости скорейшего его прославления. Что скоро и произошло.

А после саровских торжеств государь Николай Александрович приехал в Дивеево, где и произошла его знаменательная встреча с юродивой Пашей. После этой встречи Николай сказал, что Прасковья Ивановна – истинная раба Божия, она единственная во всей России, кто принимал его и разговаривал как человек с человеком, в то время как от всех прочих он ни разу не слышал ни единого простого сердечного слова, для всех он был будто бы небожитель, недосягаемый монумент.

С тех пор государь не раз интересовался мнением Паши по тому или другому вопросу. Но не сам уже приезжал в Дивеево, а посылал к блаженной великих князей или каких-то иных доверенных.

По свидетельству некоторых очевидцев, блаженная неоднократно ставила фотографию царя на поставец к образам и молилась на нее, как на икону: «Святый царственный мученик, моли Бога о нас!» До ритуальной казни в Ипатьевском доме еще были годы, а до прославления царственных мучеников – целый век!

К сожалению, царский визит к юродивой имел еще и довольно нежелательные для нее последствия: Паша Саровская стала в моде у петербургского света – всякие придворные дамы, фрейлины, далекие от православного благочестия, для которых она была, в сущности, развлечением, этакой «волшебницей», спиритом, вся эта столичная тусовка бросилась в Дивеево искать чудес, как бы сейчас сказали, адреналина.

Приезжал как-то к Паше и Распутин во главе делегации фрейлин. Но войти в келью к блаженной не посмел – ждал на крыльце, пока его дамы натешатся. Царскую наперсницу Вырубову, приехавшую однажды, келейницы даже и не пустили к матушке: Прасковья Ивановна вдруг забеспокоилась, растревожилась, схватила три палки, начала их связывать пояском в фашину и сама себе стала говорить: «Ивановна! Ивановна! А как будешь бить? – Да по рылу! Она весь дворец перевернула!»

Господь отпустил Прасковье Ивановне невиданный срок жизни – около ста двадцати лет. Незадолго перед ее смертью к блаженной опять приезжал добрый ее знакомый и верный почитатель С. А. Нилус. Он так описывает эту последнюю свою встречу с Пашей Саровской: «Когда мы вошли в комнату блаженной и я увидел ее, то прежде всего был поражен происшедшей во всей ее внешности переменой. Это уже не была прежняя Параскева Ивановна, это была ее тень, выходец с того света. Совершенно осунувшееся, когда-то полное, а теперь худое лицо, впалые щеки, огромные широко раскрытые, нездешние глаза, вылитые глаза святого равноапостольного князя Владимира в васнецовском изображении Киево-Владимирского собора: тот же его взгляд, устремленный как бы поверх мира в премирное пространство, к Престолу Божию, в зрение великих тайн Господних. Жутко было смотреть на нее и вместе радостно».

Умерла блаженная Прасковья Ивановна 22 сентября 1915 года. Она была похоронена за алтарем Троицкой церкви рядом с юродивыми Пелагеей Ивановной и Натальей Дмитриевной.

Вплоть до закрытия монастыря в 1927 году в келье Прасковьи Ивановны читалась неусыпаемая псалтирь, то есть непрерывная.

До самого закрытия монастыря в 1927 году могила Паши Саровской была очень почитаемой – к ней отовсюду шли паломники и постоянно служились панихиды. Но после закрытия обители кто-то распорядился могилы дивеевских блаженных уничтожить. Причем сделали это вызывающе цинично – аккурат на самых могилах был поставлен пивной ларек. Продавщица потом жаловалась, что не может работать: сидят напротив весь день три старушки на лавочке и глаз с нее не сводят, не говорят ничего, только сидят и смотрят. Это просто невыносимо! Продавщица не вытерпела такого испытания и отказалась от места. И вообще в этом киоске никто больше не захотел работать. Поэтому его вскоре убрали.

В 1990 году все три могилы были восстановлены. И теперь снова к Паше Саровской идут со всей России паломники и снова у ее могилы не прерывается молитва.

День памяти блаженной Параскевы Дивеевской отмечается 22 сентября (5 октября).

IV. ХХ век

Охранительный modus vivendi

После Октябрьской революции вся Русская православная церковь – клирики, причетники, просто верующие миряне – оказались в таком же приблизительно положении, в каком находились их древние единоверцы-диссиденты в эпоху господства в Риме языческих верований. И у тех, и у других выбор был одинаково небогатый: или отречься от веры, или оказаться брошенным к хищникам на растерзание.

Вот, например, лишь один из множества большевистских документов, свидетельствующий о положении Церкви в те годы. В марте 1922-го Ленин адресовал к членам политбюро ЦК РКП (б) записку, в которой, между прочим, говорилось: «…Сейчас победа над реакционным духовенством обеспечена нам полностью… Поэтому я прихожу к безусловному выводу, что мы должны именно теперь дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий».

Не намного лучше, чем к духовенству, власть относилась и к простым мирянам. Любое самое невинное декларирование своей веры – икона в доме, крестик на шее, кулич и крашеные яйца в Светлое Воскресенье, крещение детей – было чревато конфликтом с режимом в лице каких-нибудь блюстителей нового язычества – общественниками, активистами, комсомольцами, партийцами, а то и с самими репрессивными органами. А если уж мирянин оказывался заподозренным в связях с «реакционным духовенством», то его ждала точно та же участь, что и «контрреволюционеров в рясе», – лагерь, пуля.

Для Церкви это было возвратом в языческие христианофобские времена. Но, вспомним, в тот период юродства не существовало. Потому что хотя бы просто верить, просто исполнять принятые правила, не истязая себя еще каким-нибудь подвижничеством в позднейшем понимании этого слова, – уже было великим подвигом, уже, в сущности, являлось юродством. Мы об этом подробно говорили во вступительной главе.

После 1917 года юродство в России оказалось в удивительном, парадоксальном положении. Его назначение служить постоянным примером душеспасительного христианского самоотречения теперь в значительной степени утратилось.

Напомним, подвиг юродства явился в назидание именно людям Церкви. Как «Бог не есть Бог мертвых, но живых», так и юродство имеет спасительное, душецелительное значение лишь для верующих. Для неверующих юродивый в лучшем случае несчастный больной.

Но в наступившую Антихристову годину, в эпоху невиданных гонений на верных, жертвенный подвиг иного благоразумного исповедника Христовой веры стал производить большее впечатление – равно на верующих и на неверующих, – чем подобный же подвиг «безумного» юродивого. Что с безумца взять? – так мог рассуждать советский обыватель, ему же все равно: ходить босиком по снегу или сидеть на нарах в нетопленой лагерной казарме! Другое дело, когда за веру на смерть идет какой-нибудь вполне здравомыслящий батюшка. Еще вчера его все знали как обычного, ничем не примечательного приходского попика: ну постился вроде бы исправно, ну требы исполнял часто просто за спасибо, не жировал, не шиковал – и вдруг он предпочитает костьми лечь у алтаря, то есть пулю получить от чекистов, но не позволить, пока жив, прикоснуться экспроприаторам к священным храмовым ценностям. Так кто из них пошел на большую жертву? Кто из них больший страдалец? Разумеется, тот, чьи страдания заметнее контрастируют с прежним существованием.

Поэтому, наверное, естественно, что юродивый, как носитель враждебной идеологии, был для богоборцев меньшим злом, чем даже просто верующий мирянин. Юродивого можно объявить сумасшедшим: какой, дескать, с дурачка спрос! Самый же незначительный верующий опасен именно своим здравомыслием: как же может умственно полноценный человек не следовать прогрессивной государственной идее, а исповедовать какое-то альтернативное мировоззрение! – это очевидная контрреволюция! саботаж! происки!

Неудивительно, что в те времена случалось, когда иные верующие, в частности клирики, вынуждены были изображать из себя юродивых, чтобы предотвратить или смягчить репрессии. Так, арестованный в 1933 году по обвинению в создании тайного монастыря епископ Варнава (Беляев) принял перед тем подвиг юродства. То, что это была вынужденная мера, косвенно подтверждает сам архиерей. Он писал так: «Юродство как странный, вычурный, экстравагантный образ поведения… – это охранительный modus vivendi, способ жизни. Подвижники, уходя в пустыню, в монастырь, – в нем не нуждались. От соблазнов мира их охраняли стены, одежда, отчуждение от общества и т. д. А того, кто оставался в миру, что может сохранить?»

Очевидно, епископ говорит здесь о юродстве как об охранительном образе поведения, имея в виду способ укрыться от «соблазнов мира». Это безусловно справедливо по отношению к дореволюционным порядкам. Но юродство первых лет советской власти стало охранительным modus vivendi еще и от пули в застенке. Все-таки казнить сумасшедших богоборцы не решались. Ни о каком их гуманизме, конечно, не может быть и речи, в данном случае они заботились единственно о своем имидже.

Судьба юродствующего владыки Варнавы сложилась, можно сказать, счастливо. Он попал в один из алтайских лагерей – по сравнению с Воркутой и Магаданом на курорт! Юродствовать не оставил и в лагере. Он отказался выходить на работы, за что был посажен на штрафной паек. Целыми днями епископ прогуливался вдоль запретки в длинной, будто платье, желтой рубахе. В разговоры ни с кем не вступал. Если с ним кто-то и заговаривал, он отвечал что-нибудь невразумительное. Когда ему какой-то лагерный чин задал вопрос: «Кто вы?», владыка отрывисто, бессвязно, стал произносить: «Корабль… кормчий…»

Юродство спасло жизнь владыке Варнаве. Лагерное начальство в конце концов направило запрос в Москву: что делать с сумасшедшим епископом? Ответ был коротким: отпустить! Просидел владыка всего три года. Это в те времена, когда и десять лет считалось пустячным сроком!

Куда, казалось бы, более несовместные вещи – юродство, включающее бродяжничество и попрошайничество (подсудные статьи), и советская, донельзя идеологизированная диктатура. Но – на удивление! – именно юродство было в советское время наиболее недоступным для пресечения преступлением.

Самой распространенной мерой воздействия по отношению к юродивым в советское время был сумасшедший дом. Редко кто из юродивых и блаженных за эти годы там не побывал. Но такого, кажется, не было – нам во всяком случае пример неизвестен, – чтобы какого-то юродивого советский режим упрятал в сумасшедший дом на всю жизнь. Складывается впечатление, что и советская репрессивная система, и сервильная ее психиатрия, они понимали, что юродивые отнюдь не душевнобольные, это что-то большее, непостижимое, не укладывающееся в принятую общественную классификацию и, во-первых, не поддающееся какой-либо пропагандистской обработке, какому-либо воспитательному воздействию, а во-вторых, защищенное «безумием» от обычных репрессий. Поэтому, скомпрометировав юродивого одним или даже неоднократным «лечением» в психоневрологическом учреждении, дав понять его окружению или почитателям, что они имеют дело всего лишь с психически нездоровым человеком, «неопасного безумного» отпускали восвояси – смысла не было даром его содержать на казенный счет.

Но вместе с тем такая относительная безопасность существования сослужила юродству и всей Церкви недобрую службу. Как, может быть, ни удивительно это покажется, но ХХ век претендует быть рекордсменом по степени распространения лжеюродства.

Мы отмечали, что юродство с самого своего зарождения сделалось для некоторых личностей, не гнушающихся издержками подобного существования, средством заработка, способом прокормиться. В советское время этот бизнес получил новое развитие.

Если «умный» нищий, хотя бы он был калека, увечный, сядет с шапкой у храма, его – по закону! – ожидает либо лагерь, либо высылка в такие места, где – проси ни проси – никто ничего не подаст, потому что некому этого сделать. Но если тот же самый искатель подаяний станет изображать из себя «безумного Христа ради», мало того что его доходы существенно возрастут – прибавка за «святость» неизбежна! – но, главное, безнаказанность ему почти гарантирована: нелепо думать, что милиция потащит всякого юродствующего в Институт им. Сербского проверять, настоящий он безумный или симулянт.

Юродствующих было довольно много по всей стране. Причем мнимых по крайней мере на два порядка больше, нежели настоящих подвижников. Настоятель храма Иоакима и Анны в Можайске о. Петр Деревянко – один из старейших в России пресвитеров – рассказал нам, что за долгие годы служения ему неоднократно приходилось встречать юродствующих. Равно настоящих и имитаторов. В 1960-е годы он служил в Никольской церкви села Новогребнева подмосковного Щелковского района. Там был один такой юродствующий по профессии. Этот человек то изображал из себя немого, то прилюдно сыпал самым отборным матом. Отец Петр заметил, как старательно лицедей работает на публику: при народе он мог, например, начать лаять по-собачьи, но когда свидетелей его «подвижничества» вблизи не оказывалось, он никаких особенных коленец не выкидывал. Дела его шли неплохо: сердобольные прихожане неизменно одаривали убогонького, чем могли.

Встречал о. Петр и настоящих блаженных. Где-то после войны он оказался в знаменитой Глинской Рождество-Богородицкой пустыни. Там жила в то время известная юродивая Марфа. Отец Петр тогда еще, собственно, не был отцом, то есть священником, он только учился в семинарии и лишь собирался принять сан. А в те годы, чтобы избежать воинской повинности, нужно было иметь именно священнический сан – семинаристов забривали в солдаты наравне со всеми прочими призывниками. Естественно, у молодого, призывного возраста, семинариста не выходила из головы перспектива возможной солдатчины: а ну как завтра повестка в военкомат? И вот как-то идут они по проселку вблизи монастыря с одним местным батюшкой и видят: стоит на дороге на четвереньках Марфа и пьет воду из колеи. Оглянулась она на прохожих и говорит ни с того ни с сего: «Солдаты пьют воду с копыта коня! В солдаты скоро идти!» С чего бы ей вообще было думать об этом! Петра она впервые в жизни увидела! Семинарист обомлел. Это было очевидное пророчество! Немного погодя Петр разыскал юродивую и рассказал, что скоро должен быть рукоположен, поэтому ну никак ему теперь некстати угодить в казарму. Блаженная велела семинаристу не беспокоиться: все будет хорошо. В результате в солдаты Петра так и не забрали. А вскоре он стал священником и мог уже солдатчины не опасаться.

Из множества советских юродствующих в памяти людей остались немногие. Почитаются же считаные единицы. Это объясняется тем, что юродивые, как феномен, притеснялись с двух сторон: во-первых, государственная система по идеологическим соображениям старалась локализовать распространение сведений о любых подвижниках веры, а во-вторых, сама Церковь в лице некоторых служителей не только не спешила признавать какую-то богоданность юродствующих, но и часто подвергала их остракизму. Блаженная Матрона Московская была канонизирована, когда уже многие годы вся православная Россия почитала ее и молилась как святой.

Нисколько не изменилось положение юродствующих и в постсоветское время. С одной стороны, они так и воспринимаются душевнобольными, ведущими антиобщественный образ жизни, с другой – к ним отношение часто как к нечистоплотным личностям, эксплуатирующим религиозные чувства граждан в своих интересах.

В 1990-е годы в Москве некоторое время была на слуху забавная где-то история. Тогда один приход взялся восстанавливать часовню-усыпальницу на соседнем Введенском кладбище. Эта часовня издавна почиталась верующими – внутри нее находится мозаичное изображение работы Кузьмы Петрова-Водкина «Христос-Сеятель». Но в советское время она оказалась в крайнем запустении. И вот батюшка благословил стоять возле часовни с кружкой некую подвижницу, может быть блаженную, Тамару. Она не только собирала пожертвования, не только сама расчищала склеп под часовней от земли и векового мусора, но и решительно поселилась на кладбище: смастерила возле часовни шалаш, вроде кельи схимника-отшельника, и жила там довольно долго, пока не исполнила своего послушания. На ночь кладбище закрывалось, и тетя Тамара, как называли ее кладбищенские работники, оставалась совершенно одна в своем шалаше среди всей этой сумрачной готики – хоронили-то здесь до революции лютеран и латинян, – под недвижными взглядами скульптур, которые и днем-то производят впечатление довольно жуткое, а уж ночью, наверное, вообще должны повергать всякого в оцепенение. Утром работники отворяли ворота кладбища, и их в ограде как ни в чем не бывало встречал совершенно живой, улыбающийся человек с медной кружкой на шее. Потом по какой-то причине приход, отрядивший Тамару собирать пожертвования, решил отказаться от ее услуг, ей предложено было оставить кладбище и сдать кружку. Но она не послушалась, а так все и продолжала поднимать часовню. Но однажды Тамара исчезла и больше никогда не появлялась на Введенских горах. И, как обычно бывает в таких случаях, превратилась в образ легендарный. Рассказывают, что ее видели в Москве возле разных храмов: будто бы стоит там блаженная с неизменной своей кружкой и все собирает пожертвования для каких-то благих целей.

Никто не может знать, как сложится судьба этой Тамары: может быть, ее окончательно забудут? А может, в той часовне на кладбище, где она ночевала, еще когда-нибудь появится икона с ее изображением? Как Бог даст.

Что-то будет в России нехорошо

Блаженная Матренушка-Босоножка

К известной, прославившейся многими предсказаниями петербургской юродивой Матренушке как-то пришел посетитель. Встречая этого человека, юродивая между прочим сказала: «Как вам приехать, у меня семь лампадочек погасло». Гость, зная о манере Матренушки говорить загадками и не понимая смысла сказанного, попросил объяснить: что именно означает эта аллегория? Тогда юродивая, указывая рукой на юг, произнесла: «В Россиюшке что-то будет нехорошо. А царя-то, батюшку, Господь спасет. Через год сами увидите». Это было сказано в сентябре 1910 года.

Ровно через полгода Матренушка умерла. А еще через полгода – 1 сентября 1911-го – на юге России произошел теракт века: в Киеве был смертельно ранен председатель совета министров П. А. Столыпин. Это случилось в присутствии государя Николая Александровича. Казалось, наган убийцы должен быть в первую очередь направленным на него – на царя. Но у террориста, верно, был какой-то свой расчет. Так и вышло по предсказанию юродивой Матренушки: в этот раз Господь царя спас.

Матрена Петровна Мыльникова родилась в 1814 году в деревне Ваниной, Нерехтского уезда, Костромской губернии, в обычной крестьянской семье. Матренушка была единственной дочкой у родителей. А дочь, известно, чужое сокровище. И едва она подросла, отец немедленно выдал ее замуж за костромского мещанина Мыльникова, имевшего в Костроме небольшой домик и собственную бакалейную лавочку.

Но замужество это не было счастливым. Как написано в жизнеописании Матренушки, «в брачной жизни она перенесла много огорчений». Тем не менее прожили они вместе довольно долго. В 1877 году, когда началась турецкая война, мещанин Мыльников отправился на Балканы в действующую армию, но, очевидно, не под ружье, а в какую-то нестроевую службу. Вместе с ним поехала на войну и Матренушка. Там она поступила в Красный Крест. По своей сестринской должности Матренушка получала жалованья по двадцати пяти рублей в месяц. Но все деньги она неизменно раздавала бедным солдатам.

На войне она и овдовела. Россия испокон, вплоть до Русско-японской войны, во всех кампаниях наибольшие потери несла не в боевых действиях, а от всяких болезней и эпидемий в действующей армии. Жертвой подобного мора в русском стане стал и мещанин Мыльников.

Овдовев и возвратившись на родину, Матренушка окончательно посвятила свою жизнь служению Господу и ближним: она продала в Костроме все свое имущество и раздала вырученные деньги бедным. После этого она возложила на себя подвиг юродства и отправилась странствовать. Мы отмечали прежде, что странствующий юродивый – большая редкость. Матронушка же, будучи уже очень немолодой, прошла путь, пожалуй, равный длине экватора: кроме того что она посетила многие русские святыни, в том числе Соловки, она четыре раза ходила в Палестину к Гробу Господню! Никакой обуви ни в какое время года она не носила, поэтому ее и прозвали Босоножкой. Одежда на ней была всегда самая легкая и неизменно белого цвета, символизирующего стремление к ангельски чистой, безгрешной жизни.

Так, странствуя по белому свету, Матренушка добрела до Петербурга. Здесь ее путешествия и закончились, она решила навсегда остаться в столице. Большинство юродивых не имели крыши над головой, в лучшем случае они иногда ночевали у каких-нибудь своих доброхотов. Матренушка же весь свой петербургский период прожила в условиях вполне приличных. Очень скоро Петербург узнал о прозорливой юродивой. И ее крошечная квартирка на Шлиссельбургском проспекте стала местом паломничества всего города – там можно было встретить людей разного достатка и социальной принадлежности: нищих, состоятельных господ, работный люд, офицеров, курсисток, крестьян, купцов.

Однажды к ней пришел какой-то чиновник с женой. Едва чета появилась в дверях, Матренушка схватила себя за голову обеими руками и закричала: «Ой, голова! Ой, голова болит!» Муж с женой хотели спросить у юродивой какого-то совета. Но они ничего от нее не могли добиться, потому что Матренушка не давала им произнести ни единого слова, а знай кричала: «Ой голова как болит! Ой, голова, голова!» Так и ушли гости ни с чем. А на третий день, после визита к юродивой, у этого чиновника разболелась голова, да так сильно, что ему пришлось ложиться в больницу. Восемь месяцев несчастный пролежал в больнице, да так и не исцелился – помер от какого-то заболевания головы. Обо всем этом впоследствии рассказывала его вдова.

В другой раз эта же самая вдова явилась к Матренушке и стала уговаривать юродивую поскорее поехать с ней к какому-то ее заболевшему знакомому – помолиться о его выздоровлении. Матренушка сказала, что она не поедет молиться о его здоровье – нет никакого смысла, там уже сродники поехали на кладбище покупать для него место. Через три дня этот болящий скончался.

Многие визитеры старались юродивую как-то отблагодарить за ее советы, за молитвы – деньгами, съестным. Матренушка дары с благодарностью принимала, но немедленно все раздавала. Значительную часть пожертвований она передавала затем на строительство Скорбященской церкви. Она пудами покупала лампадное масло и рассылала его затем в дар по монастырям и приходам. Приобретала также дюжинами иконы и Евангелия и дарила их визитерам – тысячи петербуржцев имели эти Матренины подарки! Но главный, самый дорогой дар, который можно было получить от Матренушки-Босоножки, это ее верное, неминуемо сбывавшееся пророчество.

Один маловерный молодой человек, наслышанный о бесподобной прозорливости юродивой, решил проверить, действительно ли это так. Когда он пришел к ней, Матренушка, прежде чем гость успел что-либо произнести, спросила: «Зачем ты пришел ко мне? Ведь я не ворожея и не колдунья!» Молодой человек был так поражен, что, усовестившись, тотчас покаялся в своих маловерных забавах. Матренушка велела ему вперед так не делать и отпустила с миром.

Стрелочник Николаевской железной дороги, большой почитатель Матренушки-Босоножки, вздумал переменить место службы – с нынешней своей стрелки на запасном пути перейти на стрелку на главный путь. Там ему посулили жалование на семь рублей в месяц больше прежнего. Для стрелочника это было, видимо, настолько ответственным, судьбоносным решением, таким важным поворотом в судьбе, что он три раза ходил к Матренушке советоваться – идти ему или не идти? принимать должность или нет? И всякий раз юродивая отговаривала его: привык к своей стрелке, так и стой возле нее, позаришься на большее – потеряешь и то, что теперь имеешь. Но стрелочник, прельстившись семирублевой прибавкой, не послушался юродивой. Он заявил: я принимаю должность! На новой стрелке, однако же, долго он не проработал: скоро попал под поезд. Несчастный потерял руку и получил увечья головы и лица. Пролежав в больнице восемь месяцев, стрелочник, которого, естественно, признали кругом виноватым, пришел к Матренушке и очень убивался-каялся в том, что не послушался ее тогда.

В мае 1910 года к Матренушке зашла одна дама и попросила помолиться за сына – он сдает выпускные экзамены в коммерческом училище. Юродивая помолилась и сказала визитерше, чтобы та не переживала: выдержит ее сын экзамены, причем будет одним из первых! Действительно, этот молодой человек стал четвертым по успехам воспитанником училища из пятидесяти выпускников.

В начале 1904 года какой-то полицейский чин П. получил новое назначение в Восточную Сибирь. И прежде чем отправиться к новому месту службы, он явился к юродивой Матренушке попросить ее благословения. Матушка благословила его иконой Успения Пресвятой Богородицы, которую она в свое время принесла из Иерусалима. Она передала эту икону гостю и сказала: «На вот тебе! Благословляю! Царица Небесная Сама будет всегда твоей Заступницей и Покровительницей. Ты с Ней никогда не расставайся. А куда поедешь, бери с собой, и тебя никто не убьет и ни одна пуля не заденет».

Эти слова юродивой очень смутили П. – он же отправлялся не в Маньчжурию под японские пули, а в тыловую глухомань, в медвежий угол, к тунгусам…

Матренушкины предостережения сбылись через год: в 1905-м по стране прокатилась волна революционных беспорядков. Не обошли они и Сибирь. Верный долгу службы и присяге, П. решительно встал на борьбу с бунтовщиками: выявлял зачинщиков, арестовывал, устраивал засады, бывал в перестрелках. Революционеры за это вынесли ему смертный приговор. Несколько раз на жизнь П. покушались террористы. Но, как и предсказывала юродивая Матренушка, ни одна пуля его не задела.

Через пять лет П. невредимый возвратился в Петербург. Первым делом он навестил Матренушку, все ей рассказал и горячо благодарил за молитвенную помощь. Иконку П. возвратил. Матренушка же завещала после своей смерти передать образок великой княгине Елизавете Федоровне. Что и было исполнено. Но судьба Елизаветы Федоровны была не столь счастливой, как у того полицейского: с ней революционеры расправились исключительно люто – великую княгиню заживо сбросили в шахту в 1918-м. Может быть, к этому времени у нее уже не было с собой чудотворной иконки?..

Верно говорила Матренушка: что-то будет в России нехорошо.

Незадолго перед тем, как Матренушке-Босоножке умереть, к ней пришла некая дама и подарила новый белый платочек. Юродивая поняла, что это ей был послан знак свыше о скором ее переходе в мир иной. Она тогда сказала своим чадам: «Повяжите меня этим платочком на смерточку-то… на смерточку…» Через два дня юродивая умерла.

Впрочем, к смерти она стала готовиться задолго до того. В 1911 году по паспорту ей значилось девяносто два года, но сама она говорила близким, что ей все девяносто семь. Конечно, в такие лета можно ожидать смерти уже в любой момент. В течение последних двух лет Матренушка стала каждое воскресенье причащаться, часто соборовалась. Она словно старалась, чтобы смерть не застала ее врасплох. Смерть наступила 30 марта.

Лишь когда Матренушку уложили в гроб в схиме и с покрытым лицом, выяснилось, что юродивая была схимонахиней: она приняла великий ангельский образ в одно из путешествий в Иерусалим, причем дала обет скрывать это ото всех. Это двойной подвиг, который исполнить в состоянии разве величайшие подвижники, равные своей праведностью Самому Христу, – быть схимником и при этом никому не показывать, что ты схимник!

На похороны юродивой собралось до двадцати пяти тысяч человек. Среди множества венков, в том числе и от разных высокопоставленных лиц, на могилу к Матренушке был возложен венок от императрицы Александры Федоровны.

Похоронена Матренушка-Босоножка возле церкви во имя иконы Пресвятой Богородицы Всех Скорбящих Радость на проспекте Обуховской обороны.

Стены Иерихонские падают

Блаженная Любушка Рязанская

В Рязани, в приходе церкви Благовещения Пресвятой Богородицы, в маленьком домике жили мать и две дочки – Люба и Ольга. Люба была, как в старину говорили, расслабленной: пятнадцать лет она почти неподвижно лежала на кровати. В комнате, где находилась болящая, стояла икона святителя Николая Чудотворца, и Люба непрестанно молилась ему – все просила здоровья матушке и себе.

Однажды мать возвратилась домой и… онемела, опешила от неожиданности – дочка ее стояла в комнате на ногах! Справившись с чувствами, матушка бросилась к ней – может быть, думала, что дочь сейчас упадет, так подхватить ее вовремя! – и, едва ни заикаясь, проговорила: «Дочь моя, ты ли это? Как же ты встала на ноги?» Люба, воздев руки к иконе святителя, сказала: «Мне сейчас явился Николай Угодник и говорит: вставай, Люба, ходи и юродствуй! – я поднялась на ноги, а он стал невидимым».

Когда именно родилась блаженная Люба Рязанская – Любовь Семеновна Суханова, – неизвестно. Видимо, где-то в половине XIX века.

После чудесного исцеления Люба действительно приняла подвиг юродства. Начала она свой крестный путь с затвора. Но что это был за затвор! Уединение в монастырской келье или в лесной избушке может показаться вольной волею по сравнению с тем, что избрала Люба: дома она встала в простенок за печкой и простояла там три года! Спала там же – упершись коленями в печку, а спиной в стену. Даже если предположить, что она изредка и выходила из этой расщелины по какой-нибудь крайней надобности, то все равно подвиг ее представляется беспримерным, нам во всяком случае ничего подобного ни в каких других жизнеописаниях юродивых не встречалось.

В Великую Отечественную, в дни битвы под Москвой, в деревне Макеихе Рузского района произошел случай, наглядно иллюстрирующий, каково же это – сидеть за печкой хотя бы несколько дней. В доме у макеинской крестьянки Дарьи Семеновны Королевой сколько-то времени квартировали непрошеные гости – немецкие солдаты. Среди них оказался один дальновидный и мудрый бюргер. Он сказал Дарье Семеновне, что они, немцы, войну проиграли. Это было сказано в 1941 году! И еще он посоветовал ей на какое-то время уйти в лес. Потому что они скоро отступают, но вслед за ними пойдут каратели-эсэсовцы и не оставят в деревне живых никого. Но вышло все не так, как предупреждал гуманист со «шмайсером». И даже где-то забавно. Наступление Красной армии было таким стремительным, что, во-первых, никаких карателей в Макеихе не объявилось, а во-вторых, сами-то оккупанты не все успели убежать. Кого-то из них наши перебили, кого-то взяли в плен. А два солдата в доме Дарьи Семеновны, которая в это время по совету своего доброжелателя хоронилась с дедом и дочерью в лесу, спрятались у нее на кухне за огромной русской печью. Наверное, они рассчитывали какое-то время отсидеться там, а когда русские двинутся дальше, выбраться и попытаться незаметно догнать своих. Но они не могли знать, что русская печка для германца – смерть. Эти два солдата попросту угорели. Сладко заснули и уже не проснулись. Через некоторое время Дарья Семеновна возвратилась в свой давно уже «простывший» дом. Но весь его топить она не стала – никаких дров не напасешься. А так и топила до теплых дней только одну комнату. И лишь спустя много времени совершенно случайно, вовсе даже не «по запаху», они с дедом обнаружили за печкой оккупантов. Полезли туда за чем-то, глядят – стоят. Высохшие до состояния мумий. Дед Терентий Иванович предлагал сдать их в музей. Или отвезти в Москву на Сельскохозяйственную выставку. В конце концов, уговорились просто закопать за околицей.

Немецкие солдаты не выдержали за русской печкой и трех дней. Русская же девушка, вчера еще прикованная тяжкой болезнью к постели, простояла за родной печкой три года! Разумеется, никто не отягощал ее подвига еще и угаром. И все равно то, что вынесла Люба, представляется чем-то из ряда вон выходящим.

Выйдя из-за печки, Люба стала по обыкновению большинства юродивых бродяжничать. Не было в Рязани закоулка, где бы ее не встречали. Она часто заходила в лавки к купцам, причем именно к небогатым – богатеев Люба избегала, – и запросто, без спросу, брала у них все, что ни пожелала бы. Купцы не только не бранили ее, напротив, радовались! Они были убеждены, что визит к ним Любушки, как рязанцы ласково называли юродивую, сулит им прибыток – торговля сегодня будет у них успешной.

Утомившись от долгого странствия по городу, она иногда садилась на первое попавшееся крыльцо. Тут же из дома выходили жители, предлагали зайти и откушать, что Бог послал. Любушка чаще всего отказывалась. Тогда ей выносили поесть прямо на улицу. Но она принимала такое подаяние очень выборочно: у некоторых не брала вообще, не объясняя причины, чаще всего это означало, что блаженная не верит великодушию жертвователей, иных небогатых людей совестилась объесть, говорила: «У вас у самих мало», а если от кого-то и принимала какие крохи, тут же раздавала голодным нищим.

Предсказывала будущее Любушка в высшей степени оригинально. Она иной раз войдет к кому-нибудь домой, возьмет ножницы и вырежет из бумаги какой-нибудь предмет, по которому можно судить о будущем: лошадку или паровозик – к дороге, венец – к женитьбе, ну а гроб… понятно, к чему. И все обычно сбывалось. Поэтому многие рязанцы боялись Любушки и ее предсказаний. Иной раз видят – идет к ним гостья, – так прячут скорее ножницы. Но Любушка и одними пальцами ловко выделывала из бумаги всякие фигурки. Так что от ее предсказаний никто не мог укрыться. Само собою, она пророчествовала и обычным манером – на словах.

Вообще-то, нужно сказать, Любушку было за что бояться: почему-то смерть она предсказывала особенно часто и всегда верно.

В одной семье умер кормилец. Пригласили на похороны и Любушку. Пришла она вместе со всеми на кладбище. И когда гроб с покойным опустили в землю и стали зарывать, она вдруг отошла в сторонку и стала там копать ямку. Какая-то старушка говорит ей: «Любушка, что же вы делаете? Вторую могилу роете! Ведь мы еще и эту не успели зарыть». А блаженная отвечает: «А мы тут будем воробушка хоронить». Вскоре в этой семье был еще один покойный – двухмесячный младенец.

А в другой семье ждали четвертого ребенка. Казалось, кроме радости, этим людям в ближайшее время ничего не грозит. Зашла как-то к ним Любушка. Улыбается приветливо и говорит хозяину: «Константин Павлович, возьмите меня замуж за себя». Хозяин тоже развеселился: «Да я бы вас, Любовь Семеновна, с превеликим удовольствием взял, да куда же мы жену мою, Пелагею Федоровну, денем?» А Любушка заявляет, как ни в чем не бывало: «Умрет она». У хозяина – доброго человека – напрочь испортилось настроение. Но он удержался, чтобы не разгневаться и не вспылить. А спустя недолгое время он действительно сделался вдовцом: любезная его супружница умерла родами. Слава Богу, еще ребенок благополучно родился. Собрал вдовец поминки. Была приглашена и Любушка. Она сидела за столом молча, к угощению не притронулась. Казалось, она переживает свое роковое пророчество. Потом вдруг неожиданно поднялась, вышла и больше в этом доме никогда не появлялась.

Пригласили Любушку как-то на чай. Сели все за стол. Хозяйка потчует гостью: одно предлагает, другое. А Любушка на чай да на сайки внимания не обращает. Она достала из кармана горстку земли, рассыпала на столе и разделила на две продолговатые кучки, в каждую кучку воткнула по щепочке – ну чисто две могилки получились. Хозяйка увидела Любушкины произведения, обеспокоилась и спрашивает: «Что же это такое? Кому вы это сделали?» Юродивая отвечает: «Все хорошо, не беспокойтесь». Хозяйка было утешилась таким ответом. Но совсем скоро – на той же недели – у нее умерли отец с матерью. Что же хорошего обещала Любушка? Почему говорила не беспокоиться? Несомненно, она знала о потусторонней жизни побольше нашего. И понимала, что родителям хозяйки – людям, очевидно, благочестивым – ничего плохого в мире ином не грозит, им будет хорошо.

А раз пригласили Любушку на свадьбу. Дочку замуж выдавал один из богатейших рязанских купцов. И пиршество он закатил с размахом, достойным русского миллионщика: осетрина с шампанским, музыка с цветами, генерал с попом. Жених был молодцом не местным, никто его не знал. Но вроде бы человек достойный – солидный, во фраке, напомаженный. Гости один за другим говорят тосты, речи или хором кричат: горько! И вдруг Любовь Семеновна подает голос. «Жених-то – пьяница горький! – кричит она на всю залу. – Не будет молодая счастлива!» Вышел натуральный конфуз. Всем сделалось неловко. Хозяин в уме проклинал себя, что пригласил безумицу в порядочное общество. Одним словом, торжество было безнадежно омрачено. Но скоро после свадьбы обнаружилось, что молодой и правда человек сильно пьющий. Он старательно это скрывал, чтобы составить выгодную партию. Обманутый купец с тех пор стал уважать и почитать блаженную еще больше прежнего.

Перед падением монархии в 1917 году блаженная ходила по городу и повторяла: «Стены Иерихонские падают, стены Иерихонские падают». Люди спрашивали ее: что означают эти слова? Но она не объясняла их значения. И только когда пришло известие об отречении государя, все поняли значение давешних слов Любушки об Иерихонских стенах.

Юродивая не намного пережила падение «Иерихонских стен». В 1921 году ее не стало. О последних днях Любушки Рязанской рассказывает хорошо знавшая ее раба Божия Елизавета: «Недели за три до своей смерти пришла к нам в дом Любушка. Семья наша была большая, и она всех любила, приходила, когда хотела. Я в семье была младшей, и меня она любила особенно. На этот раз Люба, ласково называя меня по имени, сказала: „Лизонька, я ведь скоро умру, а ты за меня Богу молись, ходи на мою могилку и песочек бери с нее, а гроб мой обей розовым“. Я ее спрашиваю: „Песочек-то зачем мне?“ И вижу, как после этих слов словно какая-то тень прошла по ее лицу. Задумалась она на минутку и говорит: „Все же бери песочек, насыпай в банку с цветами, и в доме будет благодать“.

Был 1921 год. Год тяжелый. Не было хлеба, керосина, дров. В домах было холодно, как на улице. Вместо ламп по вечерам зажигали „моргасики“. С таким освещением дети учили уроки. Взрослые были озабочены добыванием пропитания для семьи. Одним словом, казалось, что каждый думал лишь о себе. Но когда узнали, что Любушка преставилась ко Господу и ее хоронят, люди все бросили и поспешили проводить блаженную в последний путь. Все улицы на пути следования похоронной процессии до самой могилы были заполнены живой стеной народа. Со стороны милиции были приняты меры для охраны порядка. Так народ почтил память Любушки.

Усердием диакона одной из церквей Рязани, а также и других почитателей был поставлен на ее могилке памятник. Но прошли годы… Не стало памятника. С годами могилка стала почти беспризорной. Неподалеку от кладбища было устроено общежитие дефективных ребят. Они внесли на кладбище дух разорения и беспорядок. Оно стало малопосещаемо. И вот в то самое время на могилку к Любушке приехал откуда-то один военный человек. Вскоре он поставил на свои средства крест и металлическую ограду. Могила приобрела хороший внешний вид. О себе военный рассказывал, что жизнь его сложилась крайне неудачно. Он был болен, и никакие врачи не могли ему помочь. Но явилась ему во сне Любушка и сказала: „Не горюй и не волнуйся, поезжай в Рязань, найди на кладбище могилку Любови Семеновны, поставь вокруг нее оградку, после чего будешь здоров и счастлив“. Он сделал все, как она ему сказала, и получил исцеление. Здоровье его восстановилось, неудачи перестали преследовать его. В память такого явления и в благодарность за оказанную помощь он потом ежегодно приезжал на ее могилку и служил панихиду».

Повсюду в России – во всякой местности, во многих городах – есть свои «местночтимые» любимые святые или не прославленные еще праведники, которые, однако, почитаются как святые. В Рязани блаженная Любовь – Любушка Рязанская – так же любима и почитаема православными верующими, как в Петербурге – Ксения, или в Москве – Матрона. Праздник Веры, Надежды, Любови, Софии, 17 (30) сентября теперь в Рязани – одно из главных местных торжеств. В этот день всякий православный рязанец старается побывать на могиле блаженной Любушки. Теперь над ее могилой стоит красивая часовня, окрашенная в розовый цвет – любимый цвет юродивой.

Творить добро с рассуждением

Нектарий Оптинский

Мы уже неоднократно отмечали, что некоторые юродивые – а вернее, большинство – до того как им вступить на путь безумства Христа ради, были вполне благоразумными и приличными с точки зрения общественной морали людьми. Потом, по мнению иных обывателей, с ними случалось «помешательство» на почве чересчур усердной веры в Бога. И доживали свой век несчастные безнадежно душевнобольными, не чая когда-нибудь «исцелиться». Вот это типичный атеистический взгляд на юродство.

В этой главе мы познакомимся с юродивым, жизненный путь которого опровергает такое представление: оптинский монах Нектарий однажды принял подвиг юродства, исполнял его какое-то время, но затем возвратился к прежнему своему доюродскому благоразумию. Бывает, оказывается, и такое. Этот пример свидетельствует, что юродство отнюдь не являлось болезнью, помешательством, как некоторые его понимают. Настоящий безумный Христа ради волен был в любой момент сложить с себя бремя этого подвига. Как столпник по исполнении своего подвига спускается со столпа. Другое дело, что юродивые так обычно и не расставались со своим тяжким крестом – несли его до конца.

Один из знаменитых оптинских старцев – Нектарий – родился в 1853 году в городе Ельце в семье Василия Тихонова, работника на мельнице. Крещен он был Николаем. Когда отроку исполнилось семь лет, он остался без отца. Перед кончиной Василий Тихонович благословил сына иконой Святителя Николая – сходя в могилу, он будто поручил Чудотворцу заботиться о своем чаде. С этой иконой о. Нектарий не расставался всю жизнь.

О каких-нибудь событиях своего детства о. Нектарий начинал рассказывать обычно так: «Было это в младенчестве моем, когда жил я с маменькой. Двое нас было на белом свете, да еще кот жил с нами. Мы низкого были звания и притом бедные. Кому нужны такие?»

Мать и сын жили действительно душа в душу. Эта мудрая и богобоязненная женщина по имени Елена воспитывала своего Николая Васильевича человеком кротким, благочестивым и трудолюбивым. Не имея возможности из-за крайней нужды определить сына в городскую школу, она отдала его хотя бы в сельскую приходскую. Там Нектарий, кроме того что неплохо изучил Закон Божий, овладел самыми минимальными знаниями – научился читать, писать и считать. После этого мать успела только отдать сына в люди – мальчиком в лавку к купцу Хамову – и вскоре умерла.

У купца Нектарий прожил девять лет. Благодаря своему трудолюбию он из мальчиков выслужился в младшие приказчики. Все свободное время он уделял самообразованию – читал книги, преимущественно духовные, любил слушать проповеди. Само собою, постоянно посещал храм.

Своими замечательными душевными свойствами – умом, застенчивостью, искренностью – он расположил к себе решительно всех, с кем ему пришлось работать. Когда ему исполнилось двадцать лет, один старший приказчик решил выдать за него свою дочь. Нектарий был нисколько не против – он знал эту девушку, и она ему очень нравилась.

И, наверное, Нектария ждала бы вполне счастливая мирская жизнь: разумеется, у него была бы большая, крепкая, дружная семья, вне всякого сомнения, он продвинулся бы по службе, а то и завел собственное дело, во всяком случае стал бы человеком преуспевающим. Но судьба распорядилась иначе.

В те времена в Ельце жила столетняя старица Феоктиста – схимонахиня, духовная дочь святителя Тихона Задонского. И у ельчан был замечательный обычай – по всякому поводу приходить к старице за советом. Пришел к ней и Нектарий. Но м. Феоктиста, увидев его и выслушав, сказала: «Юноша, ступай-ка ты в Оптину к Илариону, он тебе скажет, что делать». Нектарий очень удивился, но ему даже в голову не пришло ослушаться старицы. Он вернулся в лавку, рассказал обо всем хозяину, и тот охотно отпустил его в монастырь.

Пришел Нектарий в монастырь. Разыскал о. Илариона. А тот ему и говорит: «Сам я ничего тебе сказать не могу, а ступай-ка ты к батюшке Амвросию, что он скажет, то и делай» – прямо-таки почти дословно повторил напутствие елецкой матушки Феоктисты, будто сговорились преподобные.

Со старцем Амвросием встретиться было не так уж просто: к нему ежедневно приходило множество людей, иные неделями ждали своей очереди. Но Нектария он принял безотлагательно. О чем они разговаривали, о. Нектарий никогда никому не рассказывал до конца дней своих. Но после этой беседы он в Елец уже не вернулся – навсегда остался в Оптиной. Сохранилась запись, сделанная каким-то монахом трудолюбивым, в монастырской книге: «1873 года, апреля 27-го поступил в Скит послушник Николай Васильев Тихонов двадцати годов от роду из мещан города Ельца Орловской губернии».

Целых четырнадцать лет Нектарий оставался послушником в монастыре. И только в 1887 году, 14 марта, он был пострижен в мантию. Именно с этого дня он и стал именоваться Нектарием. Через много лет старец вспоминал о своем пострижении: «Целый год после этого я словно крылышки за плечами чувствовал».

Если до пострижения о. Нектарий исполнял послушания где-угодно – и в самом скиту, и за его пределами, – то сделавшись монахом, он почти полностью затворился в своей келье. Отец Нектарий так говорил: «Для монаха только два выхода из келлии – в храм и в могилу». По благословению старцев он стал много читать: и не только духовные книги, но и литературу светскую – Данте, Шекспира, Пушкина, Гоголя, Достоевского и прочих. Одновременно о. Нектарий занимался точными и естественными науками, изучал языки. Все это, по мнению оптинских старцев, было ему необходимо, чтобы вести беседы с образованными посетителями монастыря, помогать интеллигенции приводить ко спасению мятущуюся душу.

И вот этот человек, окончивший лишь церковно-приходскую школу, стал на равных общаться с писателями, философами, учеными, причем говорил с ними при необходимости и по-французски.

Однажды перед дверью кельи старца две его духовные дочери размышляли о том, полезно ли воцерковленному человеку стремиться повышать свой образовательный уровень. «Не знаю, – говорила одна из них, – может быть, образование вообще не нужно и от этого только вред. Как его совместить с православием?» Тут отворилась дверь, и вышел о. Нектарий. И вот как он возразил неразумной сомневающейся: «Ко мне однажды пришел человек, который никак не мог поверить, что был потоп. Тогда я рассказал ему, что на самых высоких горах в песках находятся раковины и другие остатки морского дна и как геология свидетельствует о потопе. И он уразумел. Видишь, как нужна иногда ученость».

Равным образом о. Нектарий относился и к искусству. «Заниматься искусством можно, как всяким делом, – наставлял он, – как столярничать или коров пасти, но все это надо делать как бы пред взором Божиим. Вот есть большое искусство и малое. Малое бывает так: есть звуки и светы. Художник – это человек, могущий воспринимать эти, другим не видимые и не слышимые звуки и светы. Он берет их и кладет на холст, бумагу. Получаются краски, ноты, слова. Звуки и светы как бы убиваются. От света остается цвет. Книга, картина – это гробница света и звука. Приходит читатель или зритель, и если он сумеет творчески взглянуть, прочесть, то происходит воскрешение смысла. И тогда круг искусства завершается, перед душой зрителя и читателя вспыхивает свет, его слуху делается доступен звук. Поэтому художнику или поэту нечем особенно гордиться. Он делает только свою часть работы. Напрасно он мнит себя творцом своих произведений – один есть Творец, а люди только и делают, что убивают слова и образы Творца, а затем от него же полученной силой духа оживляют их. Но есть и большое искусство – слово убивающее и воскрешающее, псалмы Давида, например, но пути к этому искусству лежат через личный подвиг человека – это путь жертвы, и один из многих тысяч доходит до цели».

Более двадцати лет о. Нектарий провел в затворе. Кто-то назовет это сроком. Преподобные называют это подвигом.

Исполнив один труднейший подвиг, о. Нектарий взялся за другой: монастырские старцы благословили его юродствовать. В Оптиной пустыни юродство по благословению было не таким уж редким явлением. Оптинские старцы часто прикрывали свое духовное величие поведением, близким к юродству, – шутками, разными чудачествами, вроде бы неподобающими монахам резкостями, неприличествующей простотой в обращении со знатными, подчас высокомерными посетителями и т. д.

И вот мудрый, остроумный, начитанный, со знанием французского монах будто в один миг обезумел: он стал носить яркие, как у цыганок, платки, поверх подрясника надевал цветные кофты или желтую пелерину на красной подкладке, на одной ноге у него был валенок, на другой – голубая туфля. В таком виде о. Нектарий мог явиться в трапезную. И вот там – в трапезной – начиналось самое интересное. Юродивый принимался за трапезу. Но как он это делал! Надо видеть! Старец сваливал, сливал в одну тарелку все, что ему полагалось – щи, картошку, квас, хлеб, – и тогда принимался за еду.

Прежде дававший всем приходившим к нему за советом ответы прямые и однозначные, теперь о. Нектарий стал отвечать посетителям иносказательно, чаще притчами, и далеко не всякий мог его понять. Причем понять не могли его порою даже лица духовного звания, о мирянах и говорить нечего.

Часто вместо ответа на какой-нибудь вопрос старец расставлял перед посетителями куклы и разыгрывал тут же маленькое представление. Реплики кукол, озвученных о. Нектарием, и были ответами на вопросы людей.

Однажды в Оптину приехал владыка калужский Феофан. Он много слышал о чудачествах о. Нектария, но не верил в его святость. Заглянул владыка, между прочим, и в келью к старцу. Тот, не обращая внимания на высокого гостя, демонстративно играл в куклы: кого-то наказывал, кого-то бил, а кого-то в тюрьму сажал. Феофан подивился причудам монаха и, еще более уверившись в своем нелестном мнении о нем, вышел из кельи. Но когда впоследствии владыка был арестован, подвергся истязаниям и оказался в лагере, он вспомнил о. Нектария и его кукольное представление – это же его судьбу открыл ему тогда старец! Феофан так сокрушался потом: «Грешен я перед Богом и перед старцем. Все, что он показывал мне тогда, было про меня, а я решил, что он ненормальный».

Кроме кукол у старца было полно всяких игрушек: птичка-свисток, волчок, детские книжки с картинками. И вот когда к нему приходили посетители, о. Нектарий давал кому дуть в свисток, кому крутить волчок, кому читать детские книжки. Он набрал на улице разного хлама: камушков, стеклышек, комочков глины, каких-то бумажек – аккуратно разложил все это на полках в шкафчике и показывал всем посетителям: «Посмотрите, это музей». После революции в Оптиной был устроен музей. Не судьбу ли родного монастыря предсказывал старец, собирая коллекцию безделушек? А за полгода до революции о. Нектарий стал ходить с красным бантом на груди. Вскоре так стали поступать очень многие. И тогда окружению старца стало понятно, о чем он предупреждал.

Накануне революции о. Нектарий сделал много пророчеств о грядущей катастрофе. Вот, например, записанный еще в 1910 году Сергеем Нилусом сон старца. «Вижу я огромное поле, – рассказывает о. Нектарий, – и на поле этом происходит страшная битва между бесчисленными полчищами богоотступников и небольшой ратью христиан. Все богоотступники превосходно вооружены и ведут борьбу по всем правилам военной науки.

Христиане же безоружны. Я, по крайней мере, никакого оружия при них не вижу. И уже предвидится, к ужасу моему, исход этой неравной борьбы: наступает момент конечного торжества богоотступнических полчищ, так как христиан почти уже не осталось. По-праздничному разодетые толпы богоотступников с женами и детьми ликуют и уже празднуют свою победу… Вдруг ничтожная по численности группа христиан, между которыми я вижу и женщин, и детей, производит внезапное нападение на Божиих противников, и в один миг все огромное поле битвы покрывается трупами безбожной рати, и все неисчислимое скопище ее оказывается перебитым, и притом, к крайнему моему удивлению, без помощи какого бы то ни было оружия. Я спросил близ стоящего от меня христианского воина: „Как могли вы одолеть это несметное полчище?“ – „Бог помог!“ – таков был ответ. „Да чем же? – спрашиваю. – Ведь у вас и оружия-то не было“. – „А чем попало“, – ответил мне воин. На этом окончилось мое сновидение».

Нилус объясняет этот сон как предупреждение провидца о грядущей в России схватке всяких злобных сил с «ратью христиан» и конечной победе последних. Если это так, то, заметим, пророчество старца до сих пор не сбылось: может быть, прежний режим и был богоборческим, но на смену ему пришла уж никак не «рать христиан», а пожалуй, еще что-то худшее.

В 1920 году в Иоанно-Предтеченском скиту Оптиной пустыни преставился скитоначальник игумен Феодосий. И на осиротевшую должность был назначен старец Нектарий. В это время он еще не оставил подвига юродства. Не знаменательно ли? Юродивого ставят руководить братией. О чем это говорит в данном случае? Очевидно, оптинское начальство вполне понимало, что о. Нектарий юродивый, как бы сказать, по совместительству. Да, он безумствует Христа ради, но его безумство – это лишь облачение, желтая пелерина, за которой скрывается сердце чисто, светел ум. В том же году о. Нектарий был пострижен в схиму.

А через три года монастырь закрыли, большинство монахов, в том числе и о. Нектария, арестовали. Но в заключении, к счастью, он пробыл недолго. Вскоре после освобождения одна духовная дочь о. Нектария перевезла его Брянскую епархию в глухое село Холмищи. Это был словно подарок судьбы старцу в последние его годы. Там, в Холмищах, он спокойно жил у добрых своих почитателей в уютном доме, причем продолжал принимать посетителей. Сам старец о новом своем месте жительства сказал: «Меня сюда привел Бог».

Где-то в это время о. Нектарий оставляет юродство. Больше того, когда к нему пришел кто-то из духовных детей и попросил благословения на этот подвиг, старец так ответил: «Раньше пользовались этим приемом, но сейчас добро надо творить с рассуждением». Это очень важные слова. Они являются констатацией наступления такого времени, когда юродство перестало быть подвигом большим, чем просто принадлежность Церкви. Следовательно, оно сделалось ненужным. Об этом мы уже подробно говорили в главе «Охранительный modus vivendi».

В Холмищах о. Нектарий прожил пять лет. Как ни удалено было это село от всех путей, к о. Нектарию пробирались люди, чтобы спросить его совета, наставления, со всей России. Многие сотни посетителей он принял за эти годы. Известно, что с ним советовался, через посыльных, сам патриарх Тихон. В частности, святейший послал узнать мнение старца: переходить ли Русской церкви на новый стиль или жить по старому? В то время об этом шла дискуссия даже среди архиереев. Отец Нектарий высказался категорически против нововведений, что и было исполнено священноначалием.

Зиму 1928 года о. Нектарий едва пережил – он стал серьезно недомогать, силы его угасали. 29 апреля по старому стилю старец почил с миром.

Похоронен он был на местном сельском кладбище неподалеку от Холмищ. Через семь лет какие-то охотники за сокровищами разорили могилу старца. Наверное, комсомольцы думали, что монахов хоронят, как князей, – в золоте и в самоцветах. Они разрыли могилу, вынули колоду, сорвали крышку… но ничего, кроме покойника в монашеском облачении, там не обнаружили. Раздосадованные гробокопатели тогда решили хотя бы позабавиться, чтобы умерить переживания от постигшей их неудачи: они поставили гроб вертикально, прислонив к дереву, так чтобы его было видно с проселка. И, довольные своим остроумием, поехали в клуб на танцы. А утром мимо кладбища мальчишки гнали лошадей из ночного. Они увидели гроб с покойником и опрометью кинулись в село. «Монах поднялся! Монах встал!» – кричали они, как оглашенные. Прибежали крестьяне на кладбище, подошли боязливо к гробу и увидели, что старец-то спустя семь лет после кончины остается нетленным, будто только давеча похоронили. Забили мужички гроб и с пением «Святый Боже» снова предали покойного земле.

Наконец наступил день, когда о. Нектарий возвратился в свою родную обитель. В 1989 году, после причисления его к лику святых, мощи св. Нектария были обретены и перенесены в Оптину пустынь. Теперь они почивают в Введенском соборе монастыря.

Память св. Нектария Оптинского отмечается 29 апреля (12 мая).

А теперь новый режим – все голодные лежим

Блаженная Мария Дивеевская

Дивеевский монастырь так же славился своими юродивыми, их многолетней преемственностью, как Оптина пустынь была знаменита старчеством. Собираясь отходить ко Господу, дивеевская юродивая передавала духовное окормление сестер какой-нибудь преемнице. Так, известная на всю Россию юродивая Прасковья (Паша Саровская), предчувствуя кончину в 1915 году, говорила: «Я еще сижу за станом, а другая уже снует, она еще ходит, а потом сядет». Она говорила о юродивой Марии Ивановне, которая по ее же благословению с некоторых пор подвизалась в монастыре. Причем, благословляя Марию юродствовать в Дивееве вместо себя, Прасковья Ивановна оставила ей чрезвычайно важный наказ: «Только в кресло мое не садись».

Настоящее имя Марии Ивановны – Мария Захаровна Федина. Когда ее спрашивали: отчего она называется Ивановной? – Мария отвечала: «Все мы, блаженные, Ивановны – по Иоанну Предтече».

Дивеевские юродивые были и правда в основном Ивановны – Пелагея Ивановна, Наталья Ивановна, Прасковья Ивановна. Поступок блаженной Марии показывает, насколько же сильна была в монастыре традиция преемственности, она даже отчество решилась принять то же, что у предшественниц.

Мария Ивановна начала юродствовать задолго до революции и не сходила с этого тернистого пути до самой смерти в 1931 году. Где-то вскоре после 1917-го, вспоминая свою предшественницу Прасковью Ивановну, Мария Ивановна произнесла такие слова: «Хорошо ей было блажить при Николае. А ты поблажи-ка при советской власти».

Эти слова являются констатацией наступления нового этапа в истории русского юродства. Уж, казалось бы, на что трудным всегда почитался подвиг – безумствовать ради Христа, снося не только истязания плоти, но и подвергая изощренным издевательствам со стороны всяких гонителей свою душу, – но, оказывается, по сравнению с тем, какие теперь наступили времена для юродивых, прежде им «хорошо было блажить»!

В сущности, Марии Ивановне выпала великая миссия: открыть новую эпоху в истории русского юродства – эпоху сугубого подвига, когда юродивых стали притеснять уже не отдельные одержимые врагом рода человеческого гонители или еще худшие мнимые поборники «христианского благочестия», а, помимо названных симпатичных личностей, еще и вся государственная система.

Мария Ивановна родилась где-то на рубеже 1860—1870-х годов в тамбовской глубинке. Когда ей было тринадцать лет, умер ее отец. А через год умерла и матушка. Какие-то ее земляки отправились в паломничество в Дивеево. Маня присоединилась к ним. И домой уже не возвратилась. Тогда же – практически в детстве – она приняла подвиг юродства.

В Дивееве Мария осела не сразу. Первое время она странствовала от монастыря к монастырю, от храма к храму между Саровым, Дивеевым и Ардатовым. В любую погоду – и в стужу, и в распутицу – она ходила в рваных лаптях, надетых на босу ногу. Зимой Мария ела, что подадут добрые люди, а летом – что сама раздобудет в лесу.

Она часто бывала в Серафимо-Дивеевском монастыре. Большинство сестер, видя ее самоистязания, относились к ней с большим почтением: старались, чем возможно облегчить жизнь юродивой – кормили, давали Марии чистую, крепкую одежду. Но через несколько дней она снова появлялась в монастыре во всем рваном, грязном, покусанная собаками, побитая какими-то злодеями.

Но находились в Дивееве и такие монахини, которые не хотели признавать ее подвига – они гнали Марию, жаловались на нее уряднику, просились избавить их от этой «бродяжки» и «нищенки», вечно ругающейся срамными словами. Урядник сажал Марию в арестантскую. Да скоро выпускал: что с нее возьмешь, с глупой-то!..

Блаженная Мария Ивановна действительно обогатила историю юродства непрестанным употреблением изумительно красочной брани. Ф. М. Достоевский акцентирует внимание на «нецензурном словце», употребленным юродивым Семеном Яковлевичем, то есть Иваном Яковлевичем Корейшей, но он таким образом лишь подчеркивает, насколько в целом пристойной оставалась его речь. У Марии же Ивановны «нецензурными» были уже не отдельные слова, а целые тирады, монологи!

Скоро и дивеевские сестры, и местные жители стали замечать в Марии Ивановне очевидное дарование пророчествовать: что она ни предскажет, все сбывается. Но тем не менее пускать ее в монастырь монахини не торопились. Уж больно она была беспокойной. Если блаженная Параскева Ивановна все больше сидела у себя в келье да в куколки играла, то Мария Ивановна отличалась редкостным буйным поведением. Ее прогнали даже с похорон Параскевы Ивановны, так юродивая принялась чудесить. Мария Ивановна ничего сестрам не возразила, а повернулась и покорно поплелась, куда глаза глядят.

А спустя совсем немного времени в монастырь приехал крестьянин и говорит: «Какую рабу Божию прогнали вы из монастыря! Она сейчас всю мою жизнь и все мои грехи рассказала мне! Верните ее, потеряете навсегда!» Игуменья распорядилась тотчас догнать Марию Ивановну и возвратить ее.

Блаженная Маня еще застала Параскеву Ивановну непогребенной. Она внимательно оглядела усопшую, повернулась к сестрам и сказала старшей ризничей монахине Зиновии: «Ты меня, смотри, так же положи, как Пашу». Сестры рассердились на нее, что она смеет себя сравнивать с самой Параскевой, и строго что-то ответили ей. Но выгонять уже не стали. Так Мария Ивановна и осталась в обители.

Ей отвели самую неблагоустроенную во всем монастыре комнату – холодную, сырую, полутемную. Здесь блаженная прожила почти восемь лет и приобрела жесточайший ревматизм. Но она не скорбела и не сетовала. Лишь когда слава о ней вышла далеко за пределы Дивеева и к Марии Ивановне потянулись сотни паломников, игуменья распорядилась перебираться блаженной в домик Параскевы Ивановны.

Жить вместе с Марией Ивановной было несоизмеримо большим подвигом, чем затворничать в самом глухом лесном скиту. Она самой себе не давала ни в чем пощады – истязала себя безжалостно, как говорится, умерщвляла плоть, – но почти так же немилостиво Мария Ивановна приучала к подвижничеству живших с ней сестер. Так, она не позволяла, к примеру, матери Дорофее спать иначе как на одном боку. Если ночью, во сне, несчастная Дорофея переворачивалась на другой бок, Мария Ивановна немедленно будила ее – следила же исправно, сама не спала! – и велела принять прежнее положение.

Когда ревматизм сковал Марию Ивановну до такой степени, что она без посторонней помощи не могла подняться с досок, служивших ей ложем, м. Дорофея ночи напролет то и дело помогала блаженной встать и снова лечь – у Марии Ивановны почему-то находилось множество забот, исполнение которых она ни в коем случае не могла отложить до утра.

И вот Мария Ивановна в сто первый раз за одну ночь позвала м. Дорофею помочь ей подняться. Но монахиня до такой степени уже обессилела от непрестанных причуд юродивой, что ей самой впору было звать на помощь, и она отказала блаженной: «Как хочешь, Мария Ивановна, не могу встать! Что хочешь делай!»

Ничего не ответила Мария Ивановна. И вроде бы угомонилась. Уснула накрепко и м. Дорофея. И вдруг в комнате произошел совершенный переполох: раздался грохот, как от обрушения чего-то, кто-то пронзительно, на весь монастырь, закричал: карау-у-ул! Монахиня Дорофея вскочила, запалила свечу – и что же увидела?.. На полу лежала Мария Ивановна, видимо, изувеченная. Так и оказалось – у блаженной была сломана рука. Не получив от м. Дорофеи помощи, она поднялась самостоятельно, да оступилась впотьмах – опрокинула стол и изувечила руку.

Принять помощь от доктора Мария Ивановна решительно отказалась, накладывать лубок запретила. Она легла, положила руку на подушку и так пролежала в одном положении полгода, причем ни разу не пошевелилась! Через полгода, когда рука у Марии Ивановны срослась и она наконец поднялась, сестры обнаружили у блаженной такие пролежни, что местами буквально оголились кости.

В другой раз м. Дорофее вздумалось подсчитать: сколько раз она нынче ночью поднимется на зов Марии Ивановны. Чтобы не сбиться со счета – а это были многие десятки раз! – она положила рядом с собой дощечку и кусочек мела. И думает: как позовет меня матушка, я прежде – раз! – мелом черточку, и к ней. А утром посмотрю, сколько всех отметок выйдет. Легли они, как обычно, помолясь. Дорофея, как с вечера уснула, так до самого утра и не просыпалась – ни разу ее не побеспокоила блаженная. А утром м. Дорофея скорее к Марии Ивановне – не случилось ли чего с ней?! Нет, видит, все в порядке: лежит на кровати Мария Ивановна, улыбается и говорит келейнице: «Вот я ни разу не встала». Пригляделась м. Дорофея – батюшки святы! – а блаженная-то вся мокрая до самого ворота – всю ночь под себя ходила! Упала она перед Марией Ивановной на колени и запричитала: «Прости меня Христа ради, мамушка! Никогда больше не буду считать и любопытствовать о тебе и о твоих делах».

Как-то м. Дорофея подала Марии Ивановне огненный самовар, а сама пошла в кладовую за молоком. На обратном пути она услышала знакомое: «Карау-у-ул!» Дорофея влетела в келью и помертвела от ужаса: за столом сидела Мария Ивановна, перед ней стоял самовар, и кипяток из краника лился юродивой прямо на ноги! В отсутствие послушницы она открыла краник, налила стакан чаю, а закрыть воду не сумела, так кипяток и бежал ей на самые колени, покуда помощь не подоспела. Ожоги были ужасны: казалось, верная смерть ждет обварившуюся безумную. Но с Божией помощью обошлось.

Уж на что были беспокойные иные дивеевские юродивые – вспомним, как «воевали» Пелагея Ивановна и Прасковья Семеновна, – но таких выходок, такого безумия Христа ради, что вытворяла Мария Ивановна, монастырь сроду не знал.

Подвиг молчания – один из самых трудных и редких христианских подвижничеств. Великие преподобные молчальники известны все наперечет. Но, кажется, мало кто задумывался, что непрестанное словоизвержение – тоже довольно-таки трудный подвиг. Пожалуй, еще и потруднее молчания. От молчания, по крайней мере, не устанешь. От многоглаголания же иной раз устаешь, как от тяжкой физической работы. Так Мария Ивановна эту тяжкую работу исполняла почти беспрерывно, изнуряя не только себя, но и в еще большей, может быть, степени окружающих. Келейница Марии Ивановны жаловалась, что юродивая своими неугомонными разговорами «наводит на нее головную боль». Причем речь ее была часто ритмичной и в рифму, иногда прямо стихи, хоть поэмы за ней записывай!

Однажды, уже в революцию, в монастырь пришел какой-то военный. Между прочим, заглянул и к юродивой. Мать Дорофея предупреждает Марию Ивановну: «Человек „строгий“ пришел. Ты чего не скажи! Про царя не скажи!» – «Не скажу», – пообещала блаженная.

Но едва незваный гость вошел в келью, Марию Ивановну просто-таки понесло: «Когда правил Николашка, так была крупа и кашка. Николай хоть был дурак, а хлеб стоил-то пятак. А теперь новый режим – все голодные лежим». И так далее. Келейница перепугалась насмерть – что же теперь будет? – но ровно никаких неприятностей, к счастью, не последовало.

Многие гости Марии Ивановны становились свидетелями потрясающей прозорливости юродивой. На иных это производило такое впечатление, что они забывали, зачем пришли к ней.

Как-то раз в келье у блаженной появилась благородная дама с двумя детьми. Увидев их, Мария Ивановна сейчас же закричала келейнице: «Дорофея, Дорофея, давай два креста! Надень на них!» Мать Дорофея отвечает: «Они же причастники. Какие им еще кресты?» Но Мария Ивановна знай свое твердит: «Кресты, кресты им надень». Келейница не стала спорить с блаженной – бесполезно! – она вынесла два крестика. И когда начала надевать одному из мальчиков крестик, увидела, что и правда нет веревочки-то на шее у причастника! Второй тоже оказался без креста. «Как же вы причащали их без крестов? Разве так можно?» – укоризненно спросила м. Дорофея у родительницы. Та, потрясенная прозорливостью блаженной, как-то неуверенно пробормотала, что решила на дорогу не надевать на детей крестов, чтобы они их не беспокоили.

Вообще, распознавать посетителей без крестов могли многие блаженные. Матрона Московская всегда настолько безошибочно угадывала тех, на ком не было креста, что впоследствии ее послушницы всегда прежде спрашивали у гостя: надет ли на нем крестик? И если этот человек приходил без креста, его не пускали к матушке.

В другой раз к Марии Ивановне приехала некая барыня из Мурома. Едва она вошла в комнату, блаженная сказала ей: «Барыня, а куришь, как мужик». Эта дама действительно курила многие годы. Прозорливость Марии Ивановны так задела ее душу, что барыня расплакалась. «Никак не могу оставить привычку, – призналась она, – курю и по ночам, и перед обедней». Блаженная сейчас распорядилась: «Возьми-ка, Дорофея, у нее табак и брось в печку». Дама безропотно отдала келейнице изящный портсигар и спички, и м. Дорофея все это отправила в огонь. А через месяц в монастырь пришло письмо, в котором эта барыня из Мурома очень благодарила Марию Ивановну и Дорофею за помощь в избавлении от злой напасти. Она рассказывала, что с тех пор о табаке даже и не думает.

Дивеевская сестра м. Домника потом вспоминала: «Она истинно святая была. Как кто к ней придет, она его словно насквозь видит и все будущее его расскажет».

Многих Мария Ивановна исцелила от душевных и телесных болезней. Какой-то женщине по имени Елена она вылечила глаз, помазав его маслом из лампады. Тем же лампадным маслом блаженная извела экзему с рук. Три года ее пользовали врачи в Нижнем и в Москве – все бесполезно. Мария Ивановна два раза смазала ей язвы. И – глядь! – чистые руки у монахини. Ни даже следов не осталось.

В 1920-е годы известность Марии Ивановны была уже так велика, что к ней за советом и душевным утешением приезжали люди со всей России. Понятно, такой интерес населения к монастырю и, в частности, к какой-то «помешанной монашке» не мог не вызвать недовольства новых властей. Игуменье было с истинно революционной решимостью заявлено, что если к блаженной будет допущен еще хоть один человек, то они вдвоем – игуменья и юродивая – отправятся по этапу, куда живыми не доходят.

Игуменья вынуждена была изолировать Марию Ивановну от посетителей – ее заперли в келье, будто под арестом. Впрочем, она же придумала способ, как, тем не менее, люди могли бы получать от блаженной советы и пророчества: к Марии Ивановне писали записки с вопросами, а затем сестры передавали просителям такие же письменные ответы. Какой-то посетитель Дивеева послал блаженной записку с именами сродников и с просьбой помолиться за них. Когда Марии Ивановне прочитали написанное, она сказала: «А ведь среди них будут епископы!» Через пятнадцать лет один из упомянутых в записке людей действительно стал епископом Русской православной церкви за границей.

Одной сестре крайне необходимо было о чем-то расспросить Марию Ивановну. Но как это сделать? – блаженная под замком! Она ходит вокруг домика Марии Ивановны и не знает, как ей поступить. А в это время блаженная кричит ей в окошко через стекло: «Паша, открывай меня». – «Мамашенька, да как же я открою? – сокрушенно отвечает сестра. – Ключей-то у меня нету». – «А вон у тебя на поясе висят!» – «Это не те. Они не подойдут». – «Открывай! Подойдут!» – говорит Мария Ивановна. Взяла Паша первый попавшийся ключ, сунула в замок, и он тотчас открылся. Когда Паша уходила от блаженной, она хватилась, что забыла, каким ключом открывала замок: теперь долго придется подбирать. «Да закрывай любым», – советует ей Мария Ивановна. Опять Паша сунула в замок ключ, какой вперед в руку попался, и опять замок легко, послушно закрылся.

Под праздник Рождества Пресвятой Богородицы 1927 года Дивеевский монастырь был закрыт, а сестры разогнаны.

Потеряв родную обитель, сестры старались держаться вместе, чтобы духовно поддерживать друг друга. Мария Ивановна ободряла их, предсказывала судьбы. Одной сестре она предсказала дожить до возрождения обители. И правда: эта монахиня, матушка Серафима, застала возобновление церковной жизни в Дивееве.

Мария Ивановна с несколькими сестрами поселилась в селе Большом Череватове. Скоро вся округа узнала, что в этом Б. Череватове живет знаменитая дивеевская блаженная, и туда, к Марии Ивановне, устремились посетители, как прежде они шли в монастырь. В конце двадцатых начиналась коллективизация, поэтому многие приходили к юродивой спросить ее совета: как им быть? как избежать раскулачивания? Мария Ивановна в таком случае обычно советовала забирать с собой все что возможно и поскорее уезжать из деревни в город.

Частые визиты к Марии Ивановне не остались незамеченными властями. Череватовский сельсовет установил за домом, где она жила, слежку. И в мае 1931 года блаженная все-таки была арестована. Замечательную запись сделал в обвинительном протоколе какой-то усердный страж революционного правопорядка: «Монашка Федина Мария Ивановна… является членом монархической контрреволюционной организации, принимая у себя на квартире монахов, проводя собрания, ставя своей целью свержение советской власти».

На первый взгляд это кажется бредом безнадежного душевнобольного: какие же такие собрания контрреволюционеров могла проводить у себя на квартире самая буйная юродивая Дивеевского монастыря? какие она вообще могла ставить политические цели? Неужели человек, который в состоянии терпеть струю кипятка, будет нетерпим к какой-то там суетной революции?! Во-первых, Мария Ивановна вряд ли вообще понимала, что это за явление за такое – революция. Во-вторых, для юродивых органическим принципом существования было: чем хуже – тем лучше! Если революция – зло, если это тяжкое испытание для Церкви, для всех верных, наподобие испытаний, посланных Иову, то лично для юродивого – это, безусловно, «лучшие времена»! Юродивые не только никогда не прятались от гнева власти – они его всегда искали, они порой целенаправленно вызывали на себя гнев власти! А тут не надо ничего искать, не надо вызывать, – богоборческая жестокая власть сама тебя ищет. Это же для юродивого радость, истинное благоволение Небес!

Но возможно – как ни удивительно! – следователь не допустил в протоколе ни малейшей погрешности. Во всяком случае по форме. Мы не можем знать, в каком образе представала перед чекистами Мария Ивановна. Очень даже вероятно, что в эти минуты она прекращала «блажить» и являлась перед советским революционным правосудием совершенно здравомыслящим человеком, к тому же «монархистом» и «контрреволюционером», ставившим целью свержение советской власти. Но это тоже было юродством! Скрытым юродством! А перед Богом самым что ни на есть истинным!

Если действительно Мария Ивановна показалась следователям нижегородской ЧКа душой монархического контрреволюционного заговора, то, вне всякого сомнения, она предстала перед ними в таком образе с целью принять полагающуюся за это кару на себя и тем самым насколько возможно отвести грозу от прочих своих «сподвижников». Натуральное юродское поведение!

Но как бы то ни было, никакие репрессивные меры к Марии Ивановне не применялись. Тут уж трудно предположить, чем руководствовались чекисты: то ли они все-таки разглядели в лихой предводительнице заговора безумную, то ли засомневались, что семидесятилетняя немощная старица может быть той, за кого они ее первоначально принимали, – во всяком случае Мария Ивановна из неволи скоро вышла. А скорее всего, Господь помог блаженной. Верно, так уж ей суждено было: умереть не в тюремной камере или в лагере, а в своем доме, в окружении заботливых сестер, и похороненной быть не где-то тайком в общей яме, а на сельском кладбище, на котором могилка ее сохранилась бы до падения богоборческого режима.

После освобождения из-под ареста Мария Ивановна прожила совсем недолго – всего три месяца. Она умерла 8 сентября 1931 года. Похоронена была блаженная на местном Череватовском кладбище. Могила ее благополучно сохранилась до нашего времени.

Много полезного сделавшая людям при жизни, помогает блаженная своим молитвенникам и просителям и теперь. Многие нынешние паломники, посетившие могилу Марии Ивановны, рассказывали затем, как все удачно у них складывалось, что ни задумают исполнить – все выходит; и уж непременно получают подкрепление сил и умиротворение.

У шофера, служащего при Дивеевском монастыре, что-то поломалось в машине. Как он ни бился, все не мог найти неисправность. Созвал целый консилиум бывалых шоферов. И те ничем не могли подсобить: все вроде бы облазили, осмотрели – как будто порядок везде! – но машина-то не едет! Вскоре шофер этот оказался в Б. Череватове – там служились панихиды в день памяти Марии Ивановны. Он, стоя у могилы, про себя попросил блаженную помочь в его незадаче. И вот на следующий день ему вдруг взбрело в голову проверить исправность одной детали, которая, казалось бы, ни в коем случае не может быть причиной поломки машины. Посмотрел он эту деталь – так и есть, из-за нее машина не работает. Заменил – и поехал с ветерком! Кто помог шоферу? Ну уж точно не автосервис.

День памяти св. блаженной Марии Дивеевской – 26 августа (8 сентября).

Молчит!

Ленинградский юродивый Гриша

В 1920-е годы в питерский Новодевичий монастырь пришел седой, симпатичный старичок лет около восьмидесяти. Он назвался просто Гришей. Необычное поведение его не оставляло у насельниц ни малейших сомнений – в монастыре появился безумный Христа ради.

Гриша зимой и летом носил стеганые ватные штаны, подвязанные кожаным ремнем, телогрейку и валяные сапоги. Игуменья предложила ему кожаный диван в коридоре в своем корпусе. Но мягкому дивану юродивый предпочитал дощатый, окованный железом сундук.

Юродивого скоро полюбили жившие в округе дети: посещение Гриши в монастыре стало их главным развлечением – ходят за ним, бывало, стайкой или сядут в кружок и слушают своего любимца, что он им скажет.

Сестры полюбили Гришу не меньше детей. Все его опекали, старались сделать для него что-нибудь доброе. Монахини заметили, если Гриша напевает себе под нос какие-нибудь незамысловатые песенки собственного сочинения, то в монастыре все в порядке, все спокойно.

Иногда Гриша исчезал из монастыря – бродяжничал где-то. Но странным образом никогда не пропускал похорон на Новодевичьем кладбище. Где бы он ни ходил, сколько бы ни странствовал, но лишь похороны на кладбище, тут как тут и Гриша в монастыре объявляется.

Насельниц юродивый называл «матушками», а они его – «братцем Гришей». Монахини часто просили его: «Почитай, братец Гриша». Он брал Псалтирь или жития святых и с удовольствием читал сестрам.

Днем он обычно сидел где-нибудь во дворе на солнышке или прогуливался по монастырским закоулкам. Так иногда идет он, идет по дорожке, остановится вдруг и начнет палочкой что-то чертить на земле. Нарисует и дальше следует. Опять остановится и снова давай чертить. Так целый день иногда ходит и чертит.

Слухи о прозорливости Гриши вышли далеко за пределы монастыря. Десятки людей со всех концов Ленинграда каждый день стремились попасть в Новодевичий, чтобы поговорить с юродивым, получить ответы на свои вопросы. Но Гриша вступал в разговоры неохотно, говорил чаще всего так, что понять его было решительно невозможно.

Помимо прочего, запомнилось, например, такое его пророчество. Когда Гриша только появился в монастыре, кто-то спросил, сколько ему лет. «Десять», – ответил юродивый. Монахини вспомнили об этом странном ответе ровно через десять лет, когда Гриша, как опасный антисоциальный элемент, был арестован и отправлен в тюремный дом для сумасшедших.

Гришу настолько хорошо знали в Ленинграде, что слухи о популярном юродивом дошли до Смольного. Власти, видимо, решили покончить наконец с этим опасным противником их безбожной политики: 29 марта 1932 года юродивого забрали.

О его дальнейшей судьбе известно немного. Уже в 1990-е было обнаружено следственное дело гражданина Деянова Григория Калиновича, на котором, очевидно, раздраженный до крайности следователь нервно начертал единственное слово: «Молчит». Видимо, юродивый вконец донял следствие своей безучастностью к происходящему. Для него, богоизбранного подвижника, это их следствие было мышиной возней, суетной мелочью, недостойной хотя бы самого незначительного внимания.

Известно, что Гриша затем был помещен в тюремный дом сумасшедших. О дальнейшей судьбе его сведений нет. Скорее всего, жизненный путь этого Божиего человека, настоящего праведника, там, за решеткой, и закончился. Святостью сильно влияет

Блаженная Матрона Анемнясевская (Рязанская)

Практически все жизнеописания юродивых, да и вообще любых подвижников веры начинаются с предуведомления, что такой-то или такая-то родилась в христолюбивой семье, что его или ее родители были людьми благочестивыми, богобоязненными и т. п. Естественно, складывается впечатление, будто бы блаженный угодник может появиться только при соблюдении соответствующих наследственных условий. А если он родился в семье далекой от христианского благочестия, то, следовательно, обречен, как яблоко, упасть недалеко от яблони. Судьба блаженной Матрены Рязанской опровергает такое представление: в детстве будущая святая едва не погибла от рук… родной матери.

Матрена Григорьевна Белякова родилась 6 ноября 1864 года в Рязанской губернии, в Касимовском уезде, в деревне Анемнясевой. До семи лет она была обычным, ничем не примечательным ребенком: ходила, наверное, с подружками по ягоды, играла в горелки, баюкала тряпичных куколок, очень любила, говорят, ловить бабочек. Но однажды она тяжело заболела. Это оказалась оспа. В то время такой диагноз, тем более где-то в сельской глуши, означал смертный приговор – можно было даже не тратиться на лечение. Матренушкина мать так и решила: девке все равно не жить, так нечего и хлопотать лечить ее. Молиться за дочку и то не стала родительница: болящую уже не отмолишь, так нечего и время тратить попусту. Матушка положила Матрену на печку, предоставив ребенку неизбежно и скоро умереть. Но время шло, а Матренушка не умирала. За неимением молитвенников она сама горячо молила Господа и Богородицу пощадить ее. С неменьшим усердием девочка повторяла заговор, услышанный раньше от кого-то на деревне: «Прости меня, оспица, прости, Афанасьевна, чем я пред тобою согрубила, чем провинилась!» Если уж и не помог ей этот фольклор, то во всяком случае не навредил – отроковица как будто пошла на поправку.

Спустя сколько-то времени матушка удосужилась заглянуть на печку: как там дочка? Отошла, что ли? Оказалось, жива! Но бесследно тяжкая болезнь, увы, не прошла – Матренушка полностью ослепла.

В судьбе Рязанской Матрены много общего с ее великой московской тезкой и почти современницей – блаженной Матроной Дмитриевной. И то, что они были одинаково слепы и одинаково неподвижны, это, конечно, далеко не главное, что их объединяет. Прежде всего, их роднят духовное единство, чистота сердца, обилие дарованных им свыше благодатных даров.

Ясное дело, в горелки играть и по ягоды ходить Матренушка больше не могла. Теперь ее уделом было сидеть дома всю жизнь. И мать придумала, когда так, обязать ее нянчиться с младшими детьми. Приглядывать за ними – это уже неуместное выражение по отношению к Матрене, но хотя бы покачать люльку, когда заголосит дитя, или подать ему кружку с водицей вполне по силам и слепенькой.

Матренушка потом рассказывала: «Особенно тяжело было мне нянчить сестренку, которой было уже полтора года. Я все роняла ее, а мать за это меня очень била, а я все роняла… Однажды, когда мне было десять лет, я нянчила, по обыкновению, сестренку, а мать ушла на речку. Каким-то образом нечаянно я уронила сестренку с крыльца на землю, страшно испугалась, заплакала и сама со страха прыгнула за ней туда же. В этот момент как раз подошла мать. Она схватила меня и начала бить. Так она меня била, так била, что мне очень тяжело и трудно стало и мне привиделось в этот момент: я увидела Царицу Небесную. Я сказала об этом матери, а она меня опять стала бить. Видение повторилось три раза, и я все говорила об этом матери, а мать после каждого раза все больше и больше била меня. Во время последнего видения Царица Небесная дала мне утешительную записочку…» – так Матрена заканчивала всегда свой рассказ. Но на вопрос слушателей – что же там было написано в этой записочке? – она обычно не отвечала.

После той материной выволочки Матренушка перестала вовсе расти. Она так и осталась росту десятилетнего ребенка – где-то с полтора аршина. Об этом можно судить хотя бы по одному из ее платьев – самому длинному, – подаренному ей уже в зрелые годы. Оно было длиной всего аршин с четырьмя вершками. Но мало того что Матрена осталась карлицей, увечья, нанесенные ей мамой, были, видимо, так серьезны, что она перестала ходить. Совершено беспомощная, незрячая, она теперь могла только лежать. Единственное, на что у нее оставалось сил, так это на то, чтобы перевернуться с боку на бок и взять какой-нибудь небольшой легкий предмет – кусочек хлеба, например. И вот эта несчастная не только не знала никакого сострадания со стороны своих родных – близкие упрекали ее в притворстве!

Но блаженная несла свой крест со смирением. Она непрестанно молилась, пела церковные песнопения и читала акафисты, заученные с голоса посетителей.

К семнадцати годам Матрена прославилась уже как редкостная подвижница, отмеченная Божией благодатью. К ней отовсюду потянулся народ со своими заботами, нуждами, скорбями. Матренушка всех принимала, для всех находила душевное и мудрое слово, вразумляла, помогала советом. Она обладала редкими даже для юродивых способностями предвидеть и исцелять: Матрена вылечила и избавила от демонского насилия сотни людей!

По всей видимости, впоследствии домочадцы стали относиться к Матрене терпимо и даже бережно: она стала кормилицей, позволившей семье жить не то что сносно, а даже достаточно.

Однажды к ней пришел крестьянин Клим Малахов. Он собирал пожертвования на строительство церкви у себя в селе. Выслушав его, Матрена попросила послушницу вынести ему красивое и, видимо, недешевое, полотенце. Приняв этот ценный подарок, Клим Малахов про себя решил, что, наверное, не будет передавать полотенце в новую церковь, а присвоит его. Тогда Матрена велела послушнице вынести еще одно полотенце. «Дай ему другое; первое-то на храм не пойдет…» – сказала она. У Клима просто-таки волосы поднялись дыбом. Он не стал дожидаться второго полотенца – выбежал прочь и затем прилюдно каялся в своих злых намерениях.

Замечательный случай произошел с выпускником медицинского факультета МГУ Сергеем Алексеевичем Никитиным. В 1930 году он оказался в лагере и не чаял дожить до освобождения, почему впал в уныние и уже равнодушно ожидал неизбежного конца. В том же лагере служила одна медсестра из числа заключенных. Эта женщина была прежде знакома с Матроной. И вот она посоветовала Никитину молитвенно обратиться к блаженной за помощью. Доктор – материалист и атеист – с недоверием отнесся к такому совету: что может сделать какая-то крестьянка, к тому же калека, да еще на расстоянии? – нет, чудес не бывает! Но однажды, когда ему стало совсем невмоготу, он в отчаянии мысленно обратился к рязанской блаженной: «Помоги, Матрена! Нет больше сил! Ложись впору и умирай!» Но проходили дни, недели, месяцы, а ничего не менялось – как сидел доктор Никитин в лагере, так продолжал сидеть. Уже вроде бы привыкать стал. Срок ему еще оставался такой, что лучше и не считать – только еще больше расстраиваться! И вдруг его вызывает как-то начальник и объявляет, что он свободен – что-то там пересмотрели в его деле! Он-то думал, ему еще сидеть и сидеть, а тут – воля!

Оказавшись на свободе, поехал доктор Никитин посмотреть на эту Матрену: кто хоть такая? Он нашел эту забытую Богом деревеньку Анемнясевскую, спросил, где живет Матрена Григорьевна. И когда доктор предстал наконец перед слепой блаженной, она, прежде чем гость успел рекомендоваться, сказала ему: «Здравствуй, Сереженька. Это ты меня тогда звал? Ну, рассказывай, как живешь». Опешивший абсолютно Сергей Алексеевич долго не мог начать говорить.

Когда доктор откланивался, Матрена его, между прочим, почему-то назвала владыкой. «Я – не владыка», – поправил блаженную Никитин, полагая, что она не за того его принимает: ведь не видит ничего, а потом старый уже человек – может быть, забывает на ходу, с кем разговаривает. «Будешь!» – заверила его старица. Пророчество свершилось очень нескоро. И все-таки в 1960 году этого раба Божия, бывшего к тому времени уже преподобным Стефаном, рукоположили во епископа Можайского, викария Московской епархии.

Исцелила Матрена множество людей. Она давала болящим святую воду или масло из постоянно горевшей в ее комнате лампады. Люди смазывали этим маслом больные места, и обычно болезнь отступалась.

Последние дни земной жизни блаженной не были счастливыми. Новая власть не позволила старице, инвалиду к тому же, спокойно дожить свой век. Летом 1935 года касимовская Чека завела дело «попов Правдолюбовых и больного выродка Матрены Беляковой». Уже самая формулировка дела свидетельствует и о морали этих воинствующих богоборцев, и об их культуре, и о том, какая участь могла ожидать обвиняемых.

Любопытную характеристику Матрене дал в НКВД сельсовет: «Данная гражданка является вредным элементом в деревне. Она своей святостью сильно влияет на темную массу… Ввиду этого… задерживается ход коллективизации». Видно, председатель – не шибко искушенный сочинитель – не заметил, что из-под пера его выходит не донос на «врага народа», а натуральное житие Божией угодницы. Называя Матрену святой, он не только не иронизирует – тут, конечно, требуется умение, некоторое стилистическое мастерство, – но даже не закавычивает хотя бы этого слова! Не был знаком безбожник с учением доктора Фрейда – эта его оговорка для нас интереснее иных свидетельств о блаженной ее духовных детей. Но главное, простоватый председатель, полагая, что он изобличает опасную противницу коллективизации, когда сообщает о ее влиянии на «темную массу», на самом деле вносит большой вклад в прославление Матрены. Будь он более искушенным богоборцем, ему, напротив, самый резон было бы написать, что эта «обманщица» и «притворщица» не имеет ровно никакого влияния на людей, что если к ней кто и заглядывает изредка, то исключительно потехи ради и т. п. Но председатель анемнясевского сельсовета, и сам того не понимая, оставляет нам еще одно ценнейшее свидетельство о богоданной благодатной силе Матрены – влияние ее на людей было огромно!

Своего председатель добился: слепая, прикованная к постели старица была арестована. За ней приехали.

Неугомонный председатель лично принял участие в операции по захвату блаженной. Первым ворвавшись к ней в дом, он подхватил старицу на руки и понес на улицу. Несчастная закричала тоненьким голоском, запричитала жалобно… Бывшие при этом люди оцепенели, кто-то шептал молитву, крестился. Уже в дверях, желая, видно, позабавить подельников, председатель со смехом произнес: «Какая легкая!» Матренушка, предвидя грозную Божью кару, ожидающую неразумного карьериста, с горечью предрекла ему: «Твои детки такими же легкими будут».

То, что затем произошло с председателем и с его семьей, напоминает библейские сюжеты о египетских казнях. Вскоре после ареста и высылки Матрены умер старший сын председателя – молодой совсем человек, – а младшие дети этого потешника-забавника вдруг перестали развиваться физически, застыв в своем росте на том возрасте, когда их отец расправился с немощной больной старушкой. Известно, за грехи отцов всегда расплачиваются дети. Но не остался и сам председатель без ответа за свой подвиг. Вскоре он тяжело заболел. Когда болезнь стала невыносимой, председатель так кричал от жестоких мучений, что слышно было в сельсовете. Умирая, он вдруг попросил позвать к нему священника, покаялся и скончался, все-таки примирившись с Церковью. Кто-то из духовных чад Матрены рассказывал потом, что старица до конца дней своих молилась за этого председателя. Так, верно, Господь по ее молитвам и искупительную муку послал грешному, и вразумил его покаяться напоследок.

А Матрену привезли в Москву. Опасная противница коллективизации была определена в Бутырки. Там она просидела почти год. Заключенные не только полюбили блаженную, не только почитали, они стали по ее примеру всей тюрьмой молиться и петь акафисты. Для тюремного начальства происходящее сделалось неожиданной дополнительной заботой: это не бунт и не беспорядки, следовательно, нет основания для применения мер по их подавлению. Но – очевидно же! – это выражение протестного настроения заключенных. Что делать? Как избавиться от этой смутьянщицы? Проблема вскоре разрешилась – счастливо и для тюремщиков, и для Матрены.

Следователь, который допрашивал старицу (решительно невозможно представить себе, каково это – допрашивать незрячую и неходячую блаженную!), как-то заикнулся о своей матери – безнадежно больной. Матрена сказала ему, что помолится за болящую рабу Божию. Вскоре мать следователя пошла на поправку, а потом и вовсе исцелилась. Тогда благодарный чекист как-то сумел так подвести дело, что Матрена оказывалась ни в чем не виноватой и, следовательно, могла выйти на свободу. Больше того, следователь позаботился устроить старицу в дом для престарелых и калек. Конечно, лучше нету, как встретить смертный час в родных стенах. Но если блаженной не суждено было дожить свой век дома – в Анемнясевой, – то, по крайней мере, она умерла не на бутырских нарах, а отошла ко Господу пусть и на казенных простынях, но все-таки на больничных, а не на тюремных, и упокоилась на старинном московском православном кладбище, а не в общей безвестной яме.

Блаженная Матрена умерла 29 июля 1936 года в Доме для хронических больных имени Радищева во Владыкине. Похоронили ее там же – на кладбище при церкви Рождества Пресвятой Богородицы. Увы, могила блаженной пропала. Владыкинское кладбище было не такое уж маленькое. Но сохранились от него всего несколько надгробий в церковной ограде и табличка за алтарем, извещающая, что здесь была похоронена знаменитая актриса М. Н. Ермолова. Территория же за оградой почти вся застроена, кроме небольшой лужайки к югу от церкви.

Если Матрену похоронили в самой ограде, то мощи блаженной и теперь благополучно почивают где-то там в земле. Если же она была погребена за оградой, то остается только надеяться, что именно на том сохранившемся южном клочке. В противном случае мощи постигла незавидная участь: они могли быть попросту выбраны с грунтом экскаватором и вывезены неизвестно куда.

С момента похорон Матрены прошло немногим больше семидесяти лет. Могила была утеряна, несомненно, несколько позже. Может быть, еще есть люди, кто помнит похороны блаженной или, по крайней мере, бывал в последующие годы у нее на могилке. Если бы они – эти люди – сообщили достоверные сведения о местонахождении могилы, православная Москва приобрела бы настоящую большую святыню. Откликнитесь, очевидцы!

Блаженная Матрена Анемнясевская прославлена в лике местночтимых рязанских святых в 1999 году. А в 2000-м юбилейный Архиерейский собор Русской православной церкви причислил Матрену к сонму всероссийских святых как исповедницу ХХ века.

Существует довольно много свидетельств заступничества святой блаженной Матроны Рязанской за своих молитвенников. Один раб Божий рассказывает такую историю. Как-то, будучи в столице, он заскочил в магазин православной книги и между прочим купил там акафист блаженной Матроне. Этот человек был убежден, что никакой другой блаженной Матроны, кроме знаменитой московской чудотворицы, не существует. И даже несколько расстроился, обнаружив позже, что по недоразумению схватил акафист совсем другой Матроны. Какой-то Анемнясевской. И не выговоришь… Пролистал он брошюрку безынтересно, обратил внимание, что в ней указан адрес храма с почитаемой иконой этой Матроны, да и засунул в сердцах ее куда-то подальше в багаж. Потом открыл акафист царственному новомученику Николаю: прочитал, попросил помощи у царя-батюшки в своих нуждах и уснул незаметно… И вот снится ему сон: видит он толпу людей и себя среди прочих, а поодаль идет маленькая старушка; все ей кричат: «Матушка, благослови!» – но она не всех благословляет, а только некоторых. Но к нему она подошла, благословила и вдруг покачнулась, будто собралась упасть. Он скорее подхватил ее и произнес: «Какая легкая!»

Перед отъездом этот гость столицы решил побывать в том храме, адрес которого был указан в акафисте незнакомой ему Матроны – в церкви Живоначальной Троицы в Троице-Голенищеве. Приехал он туда, приложился к образу святой Матроны Анемнясевской, свечку поставил. Этому человеку Бог все никак не посылал детей, почему они с женой очень сокрушались. И вот он взмолился к Матроне помочь ему в беде. В иконной лавке он купил житие св. Матроны Анемнясевской, машинально раскрыл где-то посередине, и первая фраза, которая бросилась ему в глаза, была: «Какая легкая!» – мы помним, откуда взялись эти слова! У молитвенника, как говорится, земля пошла из-под ног. Он все понял – так вот кто ему явился во сне, вот кто его благословил!

Через год у этого человека родился сын. Сам он даже уже и не удивился чуду. Потрясены были врачи: по всем прежним медицинским показаниям у его жены детей быть не могло!

Какова Матренушка?!

Память блаженной Матроны Анемнясевской (Рязанской) отмечается 16 (29) июля.

Ее неделя

Блаженная старица Елена Пюхтицкая

Пюхтицкий Успенский женский монастырь в Эстляндской губернии был основан 15 августа 1891 года при участии святого праведного Иоанна Кронштадтского. По-эстонски Пюхтицы означает – святое место. Как гласит предание, здесь некогда явилась чудотворная икона Успения Пресвятой Богородицы. Поэтому русские называют Пюхтицы – Богородицкой горой.

В лютеранском Прибалтийском крае Пюхтицы всегда были и остаются островком русского православия. За очень короткое время стараниями первой игуменьи Варвары (Блохиной) и всех сестер на Богородицкой горе появилась вполне устроенная обитель: новый соборный храм, сестринские корпуса, здание приюта для детей, различные хозяйственные постройки и прочее. Одной из первых пюхтинских сестер была м. Елена, прославившаяся впоследствии как редкостная подвижница.

Блаженная Елена (в миру – Елена Богдановна Кушаньева) родилась в 1866 году в Псковской губернии. Когда ей исполнилось двадцать пять, Елена решила посвятить себя жизни иноческой и отправилась в соседнюю Эстляндию, в Пюхтицы, где, по слухам, вскоре должна была появиться женская монашеская община.

Молодая послушница так хорошо знала все монашеские правила, что мать игуменья вскоре назначила ее уставщицей, то есть ответственной за соблюдение богослужебного устава. А новая игуменья – Алексия (Пляшкевич) – отправила Елену исполнять послушание в Ревельское подворье монастыря. Вряд ли в главный город губернии, к тому же портовый город, где всегда полно гостей и из Петербурга, и из Европы, монастырь откомандирует какую-нибудь захудалую монашку. Вне всякого сомнения, Елена была тогда одной из самых достойных во всех отношениях сестер.

Все это свидетельствует, что никаких особенных «странностей», обычных для безумных Христа ради, за Еленой довольно долго не водилось.

А первый случай, заставивший пюхтицких насельниц обратить внимание на необычное поведение сестры Елены, был такой. Однажды она отправилась из Ревеля в Пюхтицы. Монахиня благополучно добралась до станции Йыхви, где ее ждала лошадь, посланная м. Елене навстречу из монастыря. Но путь от станции до монастыря – а это добрых двадцать пять верст! – м. Елена почему-то предпочла преодолеть пешком.

Вот где-то с этих пор м. Елена и начала юродствовать.

О пюхтинской юродивой вспоминает схимонахиня Варсонофия, поступившая в монастырь в 1934 году: «В то время уже 68-летняя мать Елена была выше среднего роста, видная, крепкого телосложения, и все поступки ее были как блаженной.

Как-то раз пришла она на кухню, где я, тогда еще молодая послушница Анна, несла послушание, села на большую скамейку и пропела церковный хвалебный гимн „Тебе Бога хвалим“ от начала до конца. В другой раз в соборе поднялась на клирос, посидела с певчими, потом спустилась и ушла (сама она на клиросе не пела, но была хорошей уставщицей и много стихов и тропарей знала наизусть).

Бывало, встретишь ее и скажешь: „Мать Елена, благословите!“ Она скажет: „Бог благословит!“ А то ответит: „Не моя неделя“. Или и вовсе молча пройдет. Ночью ее часто можно было видеть с кухни. Около трех часов ночи выходит и начинает вокруг собора ходить: то камешки собирает, потом их переносит, то опять на место кладет. И все это имело особенное значение. В обители издавна существует предание о том, что в три часа ночи здесь Матерь Божия является. Валаамский старец иеромонах Памва, по сохранившимся рассказам, неоднократно пюхтицким сестрам о том же говорил: „В три часа ночи у вас в обители Матерь Божия всегда ходит“.

Странным своим поведением мать Елена привлекала внимание: то вдруг закричит, то замашет рукой, то даже ногой топнет – и все действия ее при этом были резкие, стремительные.

Сон мать Елена имела самый непродолжительный: ночью пела и читала псалмы. Псалтирь знала наизусть. Любила мыть, чистить, особенно туалеты. Крест юродства ради Господа она добровольно несла всю свою долгую жизнь.

Или вдруг стала ходить в домик рядом с монастырем, зачастила туда, все нет-нет да и зайдет. Видно, от чего-то жильцов избавляла. Все уже знали: где должно что-то случиться, она начинает ходить туда; где плохо – там всегда она.

Была она до самой смерти рясофорной послушницей – матушка игуменья Варвара ее в рясофор покрывала. Сестры рассказывали, что, когда она жила в Гефсиманском скиту, взяла раз клобук, разрезала наметку на полосы, заплела косой и так ходила.

Опытная в вопросах духовной жизни, в разумении путей Промысла Божия в жизни людей, она служила ближним словом и делом, молитвами в нуждах духовных. Многих блаженная старица утешала, многим предсказывала будущее, многих вразумляла и обличала, давала советы. Так, схимонахине Сергии она предсказала регентство – дала ей как-то ржавую вилку, держа ее вверх оставшимися двумя зубцами, как камертон, сказав при этом: „Бери, бери, тебе пригодится!“ Очень скоро ту сестру перевели со скотного двора и назначили регентом.

Той же сестре как-то сказала: „Умрешь, тебе и «Святый Боже» не пропоют…“ Расстроилась сестра и все думала: почему же ей не будут „Святый Боже“ петь? Умерла она на Пасху, и по уставу при отпевании пели пасхальные песнопения».

Мать Елена имела великий дар прозорливости. Человека она видела, как говорится, насквозь. Если у кого-то в душе были какие-либо греховные помыслы, м. Елена немедленно изобличала этого человека, и он вынужден был каяться и отгонять от себя прочь лукавого злодея. Однажды пюхтицкая монахиня Мария шла по двору и не добром поминала кого-то. Причем поминала в душе, про себя. Когда она поравнялась с кельей м. Елены, отворилось окно, из него выглянула старица и сказала: «Мария, не осуждай!» Монахиня устыдилась, повинилась в душе, и ей сразу сделалось легко, как после исповеди.

Как и полагается юродивой, м. Елена особенно-то не следила за этичностью своего поведения. Некоторые ее поступки смущали людей, подчас вызывали даже осуждение. Бывало, она и в самой церкви принималась ругаться. Как вспоминает схимонахиня Фотина, старица однажды вошла в храм и ну давай ругаться. А уходя, еще и дверью хлопнула крепко – чтоб знали! Сестры потом спросили ее: «Мать Елена, почему ты так ругалась в церкви?» – «Так разве вы не видели? – отвечала старица. – Ведь полная церковь бесов была! Я их всех и выгоняла!»

Блаженная Елена прожила 81 год. Из них в монастыре 56 лет! Умерла она 10 ноября 1947-го. Похоронили ее на монастырском кладбище у Никольской церкви. Могила блаженной всегда привлекала паломников. Протоиерей Василий Борин, священник из Васк-Нарвы, часто говорил: «Что вам надо, идите к матери Елене на могилку и просите – она все вам даст. Я, когда мне что надо или еду куда, всегда иду к матери Елене, и она во всем помогает».

Перед смертью м. Елена говорила сестрам: «После меня мать Екатерина останется». Сестры недоумевали: о чем говорит матушка? о какой Екатерине! – нет в монастыре никакой Екатерины. Но это предсказание м. Елены сбылось. На следующий год после смерти старицы в монастырь приехала м. Екатерина, много лет исполнявшая разные послушания где-нибудь вне монастыря. Она-то вскоре и стала новой пюхтицкой блаженной.

Всех утешать, а себя не жалеть

Блаженная Екатерина Пюхтицкая

Екатерина Васильевна Малков-Панина родилась 15 мая 1889 года в Свеаборге, где ее отец Василий Васильевич служил военным инженером.

Это была идеальная, как теперь говорят, семья: интеллигентные, благородные родители и шестеро здоровых, дружных детей.

Мы неслучайно подчеркиваем отсутствие каких-либо проблем со здоровьем у детей – никаких примет будущего безумия Христа ради у Екатерины в детстве, да и в более поздний период не наблюдалось. Вряд ли таковой приметой можно считать чрезмерное увлечение девочки Церковью и богослужением: она в семье исполняла роль, как в монастырях это называется, уставщицы – следила за праздниками, за постами, за урочным посещением храма. Кстати, это религиозное прилежание отроковицы было до такой степени неограниченным, что даже мать старалась удержать дочку от чрезмерного стремления к Богу.

И казалось, эту семью, детей ожидает самое счастливое будущее. Но вскоре на них посыпали беды одна за другой.

В 1900 году семья переехала в Гатчину. Катя пошла в гимназию. Братья – в реальное училище. Через несколько лет судьба преподнесла им первое бедствие – умер один из Катиных братьев.

Когда дети окончили свои гимназию и училище, семья еще раз переехала – на этот раз в Петербург. Здесь Екатерина поступила на естественный факультет Бестужевских курсов. Затем служила в Энтомологическом обществе. Предметом ее изучения были жуки. Она даже открыла два новых вида жуков.

Но пришел роковой, 1914 год. Катя решила, что изучать жуков теперь не время. Она закончила курсы сестер милосердия. И отправилась, можно сказать, на передовую – в летучий отряд Георгиевской общины, в задачу которого входило подбирать раненых на поле сражения. Тут уж она вполне отведала военного лиха: ей пришлось пользовать настолько изувеченных, изуродованных солдат, что при первой перевязке, на которой она присутствовала, Катя четыре раза лишалась чувств. Но она не сбежала в тыл, а осталась в самом батальном пекле.

На войне за короткий срок она насмотрелась столько людских страданий, сколько иной не увидит за долгую жизнь. Однажды их отряд погрузил на железнодорожную открытую платформу (в вагонах места уже не оставалось) до пятидесяти человек с исключительно жестокими ранениями – оторванными конечностями, рассеченными до кишок животами, пробитыми головами и т. п. Но самое чудовищное, что не было возможности оказать им помощь – в отряде не осталось ни аршина бинтов, ни капли морфия. Понятно, до лазарета мало кто из этих раненых добрался живым. В другой раз Катя стала свидетельницей душераздирающей сцены: какой-то солдат буквально выл, увидев пепелище вместо родного дома. Потом она с подругами решила съездить в соседний отряд – навестить знакомых. Приезжают, а там служатся панихиды: давеча с германского самолета на расположение были сброшены бомбы – убило врача и сестру… И так далее. Этим кровавым военным случайностям, этим переживаниям не было конца.

В годы войны Катя влюбилась – она повстречала человека, душевно близкого ей. Но, как оказалось, в него до беспамятства была влюблена ее подруга – красавица Оля Палеолог. Любезная подруга объявила Кате, что, если та выйдет за него замуж, она сойдет с ума или покончит с собой и вина за ее погубленную душу будет на ней – на Екатерине! Катя, разумеется, уступила – на чужом несчастье счастья не построишь, – она отказала жениху.

Летом 1917-го семья понесла еще одну потерю – погиб Катин брат Николай. На следующий год умерла сестра Наташа, девятнадцати лет.

А еще через год Катя с родителями оказалась в Эстонии. Там она серьезно, едва не смертельно, заболела: ухаживая за тифозными больными, Катя сама заразилась. Но, слава Богу, поправилась. И вот в это время у нее стали обнаруживаться некоторые странные способности. Узнав об аресте старшего брата Георгия, она написала невестке письмо, в котором утешала ее и уверяла, что он непременно скоро освободится и вернется. Точно так все и вышло.

Однажды она вдруг стала отговаривать кого-то из своих близких от запланированной ими поездки на машине. Но как ни старалась Катя удержать этих людей, они все-таки поехали. И попали в серьезную аварию.

Пришла как-то к ним в дом гостья – на редкость веселая жизнерадостная женщина. Катя вышла из своей комнаты и, к всеобщему удивлению, почему-то поклонилась ей в самые ноги. Знакомы они не были. «Почему вы мне кланяетесь?» – спросила гостья, удивленная не меньше прочих. «Я кланяюсь не вам, а вашим страданиям!» – ответила Катя. Женщина вздрогнула, будто ее испугали неожиданно. Потом она рассказала, что действительно ей пришлось в свое время очень многое пережить.

Пятого июля 1922 года Екатерину приняли в Пюхтинский монастырь послушницей. Но послушание она исполняла не в самом монастыре, а в Гефсиманском скиту в тридцати верстах от Пюхтиц. Старшей в скиту была мать Параскева – мудрая и кроткая старица. Сестры вели отшельническую жизнь, суровую и многотрудчивую. Питались только тем, что сами выращивали.

И вот здесь-то в скиту Катя уже стала юродствовать вполне откровенно. Она предпочитала обычно ходить босой. Это бестужевка-то бывшая! И вот как-то по заказу м. Параскевы сапожник стачал всем сестрам изумительные кожаные сапожки – добротные, легкие, красивые. В таких и в Мариинку выйти не стыдно, если б можно было монахиням. Но однажды м. Параскева видит, как женщина из соседней деревни Яама, что часто заглядывала к ним в скит, уносит с собой пару новых сапожек, из тех, в которые только что обулись сестры. Старица закричала ей вдогонку: «Мария Петровна, сапоги-то! Сапоги-то на что ты взяла у нас?!» – «Так это ж Катя ваша мне подарила», – отвечала простосердная крестьянка. Екатерина потом подтвердила, что так все и было – по ее мнению, эта женщина больше нуждалась в сапогах.

С тех пор м. Екатерина не носила никогда кожаной обуви и вообще ничего кожаного. Чаше всего ходила босая или реже в суконных тапочках. Зимой иногда надевала валенки, но непременно не подшитые и без галош. Однажды в стужу она шла по двору монастыря в своих суконных тапочках, и какая-то сестра, увидев ее и расчувствовавшись, предложила: «Мать Екатерина, можно я вам валенки дам?» – «Ну что ж, можно», – ответила блаженная, подумав прежде хорошенько. «А они кожей не обшиты?» – уточнила она. «Задники отлично обшиты! Крепко!» – принялась нахваливать валенки сестра, не ведая, что это-то как раз и противопоказано в данном случае. Блаженная решительно ответила: «Не возьму!» – «Почему же, матушка?!» – расстроилась сестра. «Потому что надо подставлять свою кожу, а не чужую», – так сказала ей м. Екатерина.

Пошла как-то блаженная в лес. С собою взяла одеяло, топор, нож, котелок, кружку. Сестрам она сказала, что идет на Красную горку слушать соловьев. Проходит день, другой, третий – нет м. Екатерины! Сестры уже обеспокоились. Проходит неделя – нет блаженной, и все тут! Мать Параскева посылает двух сестер искать блаженную: не случилось ли чего? Вспомнили сестры, что м. Екатерина собиралась идти на Красную горку соловьев слушать, и бегом туда. По пути им встретились пастухи со стадом коров. «Не видали ли вы нашу Катю?» – спрашивают сестры. «Как не видать! – отвечали пастухи. – Она несколько раз приходила к нам за хлебом». И указали, где встречали блаженную. Приходят сестры на Красную горку – там Катя! Слава Богу. Увидела их, обрадовалась! «Как хорошо, – говорит, – что вы пришли, поможете донести до дому мои вещи, а то мне не под силу». Смотрят сестры: стоит между деревьями шалаш, внутри постель из травы, множество заготовленных грибов и несколько новых корзин – Катя наплела.

Сколько-то времени спустя м. Екатерина опять исчезла. Она только сказала кому-то из сестер: «Пойду искать старый стиль». В это время православная Церковь в отделившейся Эстонии находилась в юрисдикции Константинопольской патриархии и вместе с ней жила по латинскому стилю. Ни много ни мало шесть недель где-то скиталась блаженная! И вдруг она является в скит… под конвоем! Пограничники, что ее привели, инкриминировали блаженной преступное нарушение государственной границы. Больше того, схватили ее эстонцы уже на советской территории. Это еще более отягощало преступление м. Екатерины. Пограничники потребовали от Гефсиманского скита очень большой штраф. Иначе м. Екатерине грозила тюрьма. Но такой суммой не то что скит, весь Пюхтицкий монастырь не располагал. Тогда м. Параскева написала к Катиным родным, прося их оплатить штраф. Деньги вскоре пришли от старшего брата Георгия.

Позже м. Екатерина, смеясь, рассказывала, как она угодила в лапы к пограничникам и как те обыскивали ее: они нашли у нее в карманах множество записок «о здоровии» и «об упокоении» и приняли эти записки за шифровки. Пока разбирались, блаженная сидела взаперти.

За этот поступок незадачливая путешественница потом просила прошения у м. Параскевы и у всех сестер. Она замечательно ответила на вопрос: почему оставила скит без благословения? «Я не хотела согрешить дважды. Вы меня не благословили бы, а я бы все равно ушла». Кто скажет, что это ответ безумного человека!

Духовник м. Екатерины писал дневник. И, между прочим, он занес туда размышления своей духовной дочери о юродстве. Они поражают своим здравомыслием. «Этот вопрос, – пишет священник, – хорошо разъяснила мать Екатерина. „Глупость есть грех, – сказала она, – потому что человек не пользуется даром Божиим, закопав свой талант в землю, как ленивый раб“. А о себе она сказала: „Я отказалась от своего разума – разумеется, для славы Божией, покорив Ему всю свою волю. Принесла жизнь свою в дар Богу. А Бог дарует человеку благодатный дар высшего рассуждения и прозрения. Откровение же Божие получается через молитву“».

В начале войны Гефсиманский скит был ликвидирован, и все сестры перебрались в Пюхтицы. Все, кроме Кати – ее отпустили домой, в Таллин, ухаживать за родителями. Видимо, подвиг юродства она временно прервала. Об этом нет свидетельств, но вряд ли можно совмещать юродство с опекой престарелых людей.

В том же году Катя похоронила мать. В 1948-м она похоронила и отца и после этого окончательно перебралась в монастырь.

Только что Пюхтицы простились с блаженной старицей Еленой. Мать Екатерина стала ее преемницей: взяв на себя подвиг покойной, она начала открыто юродствовать.

Подвиг м. Екатерины не остался незамеченным атеистической властью: в 1951 году ее принудительно положили в таллинскую психиатрическую больницу. Вне всякого сомнения, старице ничего не стоило блеснуть перед докторами интеллектом, высокой бестужевской образованностью и опровергнуть их представление о ней как о душевнобольной. Но именно то, что она так не поступила, и подтверждает ее здравый ум: юродивому все равно где исполнять свой подвиг, и чем невыносимее порою условия, тем большее значение для него самого этот подвиг приобретает. Доктора же, убедившись, что ее «болезнь» угрозы обществу не представляет, не посчитали нужным держать Катю в изоляции.

Возвратившись в родной монастырь, м. Екатерина продолжила юродствовать. Заслуживает внимание ее манера одеваться и питаться. Если сказать, что она ела очень умеренно, то это не даст никакого представления о ее рационе. Почти не будет преувеличением утверждать, что она совсем не ела. Катя довольствовалась буквально крохами от общей трапезы. Сахар не употребляла вовсе ни в каком виде. Вместо чая пила чистый кипяток или просто сырую воду. И это еще у нее не считалось постом! Но она часто еще и постилась! То есть вообще, значит, ничего не ела. Катя могла вдруг начать постничать в непостный период и объясняла это тем, что она-де готовится к смерти. Для сестер это было грозным предупреждением: они уже знали, если Катя так поступает и говорит, значит, быть в монастыре покойнику. И верно, вскоре кто-нибудь из сестер умирал. А то Катя начнет вдруг поститься, но говорит, что готовится к постригу в мантию. Ну тут все всем ясно: скоро состоится чей-то постриг.

Одна монахиня рассказывала, как в какой-то пост м. Екатерина пила лишь святую воду да вкушала частицы просвирок. Но в страстную пятницу – в день абсолютного голодания! – она при всем народе съела яичко. Блаженная хотела таким образом скрыть свои подвиги, добиться, чтобы ее не почитали и не возносили, а считали глупенькой. Вот что еще говорит эта монахиня: «Мать Екатерина вообще мало кушала – придет к нам на подворье в Таллине, возьмет тарелочку от кошечки, у нас там кошечка была, и все съест. Так себя унижала и мучила. Не было такого, чтобы она пришла и с сестрами пообедала – в мусорном ведре пособирает или от кошечки съест».

А одевалась она так: летом носила черный хитон и белый апостольник (плат, покрывающий голову, спину и грудь), поверх которого надевала черную шапочку или черный же платок. Зимой, кроме всего перечисленного, она надевала еще легкую кацавейку. Вообще-то, нужно заметить, что одевалась м. Екатерина по-монашески изящно, не без вкуса.

Блаженная почти не спала. Лишь на самое малое время погружалась в легкий сон. Ее часто можно было увидеть ночью озабоченно ходящей по двору, а зимой счищающей снег с церковной паперти.

Послушница А. увидела как-то ночью: вышла мать Екатерина во двор с одеялом – а дело было зимой, – постелила его на снег и встала на молитву. Всю ночь молилась! Собака Дружок подбежит к ней, залает, будто гонит в теплую келью, а она знай молится, не уходит.

Скоро о блаженной стало широко известно. К ней потоком пошел народ. И год от года число посетителей все возрастало. Верующие люди со всех концов страны писали настоятельнице письма с вопросами к м. Екатерине, с просьбами помолиться о них. С гостями Катя блаженная вела себя по-разному: с кем-то говорила попросту, с кем-то иносказательно, непонятно; одним уделяла много времени, а других немедленно прогоняла от себя – видела, не с открытым сердцем идут к ней эти люди, а только чтобы позабавиться или даже поиздеваться над юродивой.

Вот осталась м. Екатерина в памяти одной пюхтицкой монахини: «Совсем молодой послушницей я была на послушании в богадельне, где жила тогда мать Екатерина. Как-то мы вели беседу с матушкой, она лежала, а я сидела возле нее и задала ей вопрос: „Как спастись и как мне спасаться?“ Мать Екатерина ответила: „Живи просто. Старайся меньше осуждать“. Тогда же она мне сказала: „Причина осуждения – от невнимательной жизни“. Это было в 1958 году.

Мать Екатерина часто говорила не быть гордой, а „смиряться и смиряться“. Говорила, что гордость – поглотитель всех добродетелей.

Расстроюсь я чем-нибудь на послушании, расскажу ей, а она мне скажет: „У послушников должна быть воля не своя, а Божия. А ты – послушница!“ Помню также она говорила мне: „Удерживайся от гнева и раздражения. Приучайся прощать обиды сестрам“.

Часто я приходила к ней и исповедовала помыслы. Один раз прихожу вся насупленная, а она мне сразу говорит: „Ты опять недовольна! Так быстро меняется настроение, а надо поставить себя твердо и работать над собой, чтобы подвиг твой был ко спасению“. Это тоже было в 1958 году.

Много мне тогда доводилось быть с блаженной старицей. Она была делателем Иисусовой молитвы. Приду к ней – принесу обед или зайду спросить что-либо, – а она лежит и потихоньку, почти про себя: „Господи Иисусе Христе…“ Сколько раз так ее заставала. Или, слышу, говорит: „Господи, прости меня – прости все!“ С большим чувством она это говорила и так учила. Апостол, Евангелие и Псалтирь всегда рядом у нее были, и она часто их читала. Придет кто-либо – вслух почитает, а одна – про себя читала.

Один раз прихожу к ней, и такое у меня уныние, я говорю: „Матушка, такое уныние у меня на сердце“. – „А ты повторяй, – говорит, – Господи, спаси мя, погибаю! Господи, спаси мя, погибаю!“ Шесть лет в богадельне на послушании я была. А когда только пришла в монастырь, матушка игуменья Ангелина поставила меня в гостиницу. Вскоре пришла я к матери Екатерине и говорю: „Матушка, я раздражаюсь иной раз на богомольцев!“ А она мне на это так сказала: „Обходитесь с ближними ласково, весело и с любовью! Служите им: они как странники – приехали к Матери Божией! Служите им с любовью, кротостью и терпением“. И потом добавила: „Вы тогда будете спокойны, когда будете иметь терпение, смирение и любовь“. Так она называла приезжих богомольцев: „Странники Божии – к Матери Божией приехали“. Часто слышала я от матушки в назидание: „Таково было мое сердце – всех утешать, а себя не жалеть!“».

Предвидела будущее м. Екатерина в таких деталях, которые, казалось, никак невозможно предугадать. Она предсказала одной молодой послушнице Ольге, что при постриге ее нарекут Еленой: «Потому что княгиня Ольга тоже стала в крещении Еленой. Вот и ты будешь Еленой». С тех пор минуло много лет. Эта Ольга уже забыла слова старицы. И вспомнила их только в минуту пострига в мантию. Постригал Ольгу епископ Таллинский Алексий – будущий святейший патриарх. Он нарек ее новым именем – Еленой. И сказал так: «Княгиня Ольга тоже стала в крещении Еленой». Тогда новопостриженной Елене и припомнились пророческие слова м. Екатерины. Кстати, о будущем патриаршестве владыки Алексия блаженная также пророчествовала.

Приехал как-то в Пюхтицы один священник. Навестил он и м. Екатерину. Вдруг блаженная, будто бы ни с того ни с сего, говорит ему: «Батюшка, ты не езди на мотоциклетке!» Он в ответ улыбается: «Что ты, матушка, я и на велосипеде-то ездить не умею!» – «Не езди на мотоциклетке!» – знай повторяет старица. Священник распрощался и уехал. Вскоре его пригласили в соседнюю деревню исполнить какие-то требы. К условленному сроку батюшка не успевал. Но, к счастью, в ту же сторону ехал кто-то из его прихожан на мотоциклетке, и этот добрый человек предложил батюшке подвезти его. Священник, не раздумывая, согласился. Полетели они, как говорится, с ветерком. А только что крепкий балтийский ветер повалил столб. Вроде бы столб упал не опасно – вдоль дороги. Но вот провода оказались аккурат на самой проезжей части. К тому же сразу его и не заметишь – провод тонкий. И мотоциклист не успел объехать препятствие, провод намотался на колесо, и оба седока полетели кубарем на асфальт. Пострадали оба серьезно, но для жизни, слава Богу, не опасно. На больничной койке священник вспомнил предсказание м. Екатерины, подивился на ее прозорливость и написал в Пюхтицы письмо, в котором изложил все, что с ним произошло. Поправившись, он лично приехал в монастырь, чтобы поговорить о случившимся со старицей. Но… не застал ее в живых. Матушка только что умерла.

У м. Екатерины такой преемницы, какой она сама стала после смерти блаженной Елены, не было. Когда старица уже лежала при смерти, ее спросили: на кого же она оставляет монастырь? «Вот, батюшка дорогой», – ответила м. Екатерина и показала на портрет отца Иоанна Кронштадтского, висевший рядом с иконами.

По некоторым свидетельствам м. Екатерина находилась не только в постоянной духовой связи с о. Иоанном, но и нередко и в визуальной, то есть он ей являлся, попросту говоря. Напомним, что о. Иоанн Кронштадтский умер в 1908 году. Вот что вспоминает одна пюхтицкая монахиня. Вошла она однажды в храм во время службы, встала в сторонке и присоединилась к общей молитве. И видит вдруг, что кроме их монастырского священника отца Петра у жертвенника стоит еще один священник в светлой ризе – сослужит ему. Монахиня прекрасно знала: у них не только второго священника – дьякона нет! Откуда же второй батюшка там взялся? Она глаза протерла – не видение ли? Нет! Стоит рядом с отцом Петром какой-то священник. После службы эта монахиня подошла к м. Екатерине. Но она не успела еще ни о чем ее спросить, как старица сама ей говорит: «Сегодня батюшка дорогой был у нас!» – от ее внимания чудесное явление о. Иоанна тем более не ускользнуло. Особенно обратим внимание, что все сказанное и увиденное счастливая черница передает не со слов м. Екатерины или еще кого-то – она сама все это видела и слышала!

Четвертого мая 1968 года по монастырю разлетелась пугающая весть: матери Екатерине совсем худо… Сестры потянулись прощаться со старицей. Они по очереди подходили к ее кровати, кланялись до земли, просили прощения. На следующий день – в праздник Жен-Мироносиц – блаженная Екатерина отошла ко Господу. Отпевали старицу при переполненном храме – казалось, вся православная Эстония съехалась в Пюхтицы. Преосвященнейший Алексий, митрополит Таллинский и Эстонский, прислал телеграмму: «Скорблю о кончине старицы монахини Екатерины. Господь да упокоит ее душу в обителях небесных. Молюсь о упокоении ее души, сожалею, что сам не могу проводить ее в путь всея земли. Шлю Божие благословение матушке игумении, отцам протоиереям, сестрам обители и всем собравшимся проводить монахиню Екатерину в последний путь».

Похоронена блаженная Екатерина за апсидой Николо-Арсениевской кладбищенской церкви.

Враги не войдут

Московские блаженные Ольга и Севастиана

В 1941 году, еще до того как Киев бомбили, в Москве на Садовое кольцо вышли две старушки в монашеском облачении. В те времена появиться на улице в таком виде было равносильно самоубийству. Все равно как щеголять в мундире корниловского полка или в парадной форме агента иностранной разведки. Прохожие смотрели на удивительных старушек во все глаза. Но вот блюстители – в штатском и не в штатском, – которыми тогда столица буквально кишела, как провалились в этот момент. Никто не помешал монашкам совершить невиданный в истории Москвы обряд.

Старушки помолились, перекрестились и разошлись в разные стороны. Но по кольцу идти в разные стороны одновременно – значит, и идти навстречу друг другу. Длина Садового около шестнадцати километров. Наверное, стареньким потребовалось не менее двух часов, чтобы пройти каждой свой полукруг. Все это время странные путешественницы ни на минуту не прекращали читать молитвы.

Пройдя таким образом Садовое кольцо, старушки отправились на Бульварное. И там повторили свой опыт: одна по часовой стрелке, другая – против они обошли кругом и Белый город.

Спустя несколько месяцев у ворот Москвы стояла иноземная свирепая орда. О грядущей участи столицы и ее жителей можно было судить по тому, что оставалось там, где прежде проходило это воинство, – кровь и пепел. Многие москвичи бросились прочь из города.

Тогда к одной из монахинь, что накануне войны обходили Москву кругами, пришли ее духовные чада и спросили: что им делать? бежать ли из города или оставаться и покориться своей участи? Старица ответила коротко: «Москва на замке. Враги не войдут в нее».

Чем закончился очередной поход двунадесяти языков на Русь, хорошо известно – как обычно, крахом. Причем именно Москва стала той нерушимой стеной, о которую разбилась и затем попятилась вспять вражья сила.

Всем известны герои, отстоявшие столицу в 1941-м, – солдаты, офицеры, генералы, Верховный главнокомандующий, ополченцы, партизаны, сибиряки, бойцы тыла. Но, кажется, мало кто знает, как велик вклад в неприкосновенность Москвы подвижников веры, столпов православия. Конечно, их противостояние было не столь очевидным, как, например, подвиг Талалихина, Космодемьянской, панфиловцев. Но, кто знает, может быть, одной только воли военного командования и самопожертвования бойцов на передовой было бы недостаточно, чтобы отстоять Москву, если бы не молитвы, если бы не духовный героизм праведников – верных служителей Господу.

Те две монахини, две подвижницы, что накануне нашествия иноземных заключили, по их собственному выражению, Москву на замок, были известные в столице блаженные старицы Ольга и Севастиана.

И, нужно заметить, их битва за Москву не ограничивалась одними только сороковыми роковыми. Сколько блаженные жили в столице, они всегда молились за свой город, за москвичей, многим помогли, много совершили чудес при жизни и после ухода ко Господу, почему и почитаются в народе святыми заступницами и ходатаями перед Богом.

Ольга и Севастиана были такой же христоносной парой, таким же двуединым явлением в истории русского православия, как Николай и Феодор новгородские. С той лишь разницей, что московские блаженные старицы не враждовали и не караулили друг друга у Большого Каменного моста, а, напротив, жили, как и полагается добрым христианам, в мире и любви.

Обе они родились неподалеку от Москвы: Ольга (Мария Ивановна Ложкина) в 1871 году рядом с Егорьевском, а Севастиана (Ольга Иосифовна Лещева) в 1876-м вблизи Бронниц. Расстояние между этими городками – считаные версты.

Наверное, всем со школьных лет памятны слова многомудрого дедушки Горького: «Ты, Алексей, не медаль на шее у меня – не место тебе, иди-ка ты в люди».

Приблизительно такое же напутствие дал в свое время будущей знаменитой блаженной подвижнице ее отец. Когда Маня Ложкина чуть подросла, благочестивый родитель – а он был усердным молитвенником и любителем паломничеств по известным монастырям и храмам – сказал ей: иди-ка ты, дочка, в монастырь в Каширу… Кстати вспомнить, фамилия дедушки великого пролетарского писателя была Каширин.

Покорная дочь беспрекословно исполнила волю отца – она подвизалась в Каширском Никитском монастыре. Здесь Маня начала исполнять всякие послушания – шить, вышивать, стегать одеяла. Последнее ей когда-то очень пригодится: в революционное лихолетье это ремесло сделается для нее средством прокормиться.

В монастыре же скоро обнаружилось, что у новой послушницы редкостный певческий дар. У Маруси был необыкновенно красивый низкий голос. Поэтому ее вначале поставили на клирос, а затем благословили и регентствовать.

Когда вышел срок ее послушничества, Мария постриглась в монахини под именем Моисея. Через много лет, уже после Великой Отечественной, она приняла схиму и стала называться Ольгою. Чтобы не путаться во всех этих именах, будем отныне так и называть ее – Ольгой, именем, под которым она теперь и почитается всей православной Москвой.

Может быть, матушка Ольга так и прожила бы весь свой долгий век в тихой обители на живописном берегу Оки. Но в годы революции Никитский монастырь был закрыт, а монахини разогнаны. Однако, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Исключительно трагические события в истории Церкви и всей страны стали важнейшим рубежом в жизни м. Ольги, началом ее удивительного, славного, бесподобного подвига. В середине своей долгой жизни, уже немолодым человеком, изгнанная из родной обители, м. Ольга была вынуждена отправиться искать крова и пропитания. Так она оказалась в Москве.

А матушка Севастияна к этому времени уже довольно долго прожила в столице. Так же как и Ольга, она в юных летах ушла в монастырь. Но только прямо в московский.

До революции за Рогожской заставой, на углу Влади-мирки и Проломной, существовал Всехсвятский единоверческий девичий монастырь – самый большой по площади в Москве.

В начале XIX века в России появилось компромиссное между господствующей Греко-Российской церковью и старообрядчеством вероисповедание – единоверие. В сущности, единоверцы были теми же старообрядцами, но однако, в отличие от своих собратьев-раскольников, отнюдь не дистанцирующимися от ГРЦ и получающими за это от последней духовенство и миро. У единоверцев по всей России было немало храмов и несколько монастырей, в том числе упомянутый Всехсвятский в Москве.

На территории этого монастыря находилось довольно большое Ново-Благословенное кладбище, на котором, между прочим, были похоронены родственники знаменитого писателя Ивана Сергеевича Шмелева. Вот как он описывает кладбище и самый монастырь в «Лете Господнем»: «Тихое совсем кладбище, все кресты под на-крышкой, „голубцами“, как избушки. Люди все ходят чинно, все бородатые, в долгих кафтанах, а женщины все в шалях, в платочках черных, а девицы в беленьких платочках, как птички чистенькие. И у всех сытовая кутья, „черная“ из пареной пшеницы. И многие с лестовками, а то и с курильницами-ладанницами окуривают могилки. И все такие-то строгие по виду. А свечки не белены, а бурые, медвяные, пчела живая. Так нам понравилось, очень уж все порядливо… даже и пожалели мы, что не по старинной вере. А уж батюшки нам служили… – так-то истово-благолепно, и пели не – „смертию смерть поправ“, а по-старинному, старо-книжному – „смертию на смерть наступи“! А напев у них, – это вот „смертию на смерть наступи“, – ну, будто хороводное-веселое, как в деревне. Говорят, – стародавнее то пение, апостольское. Апостолы так пели. Поклонились прабабушке Устинии. Могилка у нее зеленая-травяная, мягкая, – камня она не пожелала, а Крест только. А у дедушки камень, а на камне „адамова голова“ с костями, смотреть жуть. Помянули их, какие правильные были люди, повздыхали над ними, поскучали под вербушкой».

Возможно И. С. Шмелев, если не в этот раз, так в другой, спустя годы, видел там, в монастыре, на кладбище, и монахиню Севастиану, в платочке черном, с лестовкой. Знать бы ему, что эта черница будет почитаться когда-то как одна из самых знаменитых подвижниц веры, непременно увековечил бы ее Иван Сергеевич где-нибудь в своих сочинениях.

Когда малолетняя Севастиана (будем также называть ее последним, полученным по постригу именем) была принята в монастырь на послушание, в тот же самый день какой-то доброхот – богатый купец – передал обители сто шестьдесят тысяч рублей. Всехсвятская старица м. Нимфодора – редкостная прозорливица – так отозвалась об этом счастливом совпадении: «Господь с новой послушницей богатство нам посылает».

Любопытно вообразить себе: много это или мало – сто шестьдесят тысяч? Что стоила такая сумма в конце XIX века? Понять это можно, сравнив купеческое пожертвование с ценами того времени на некоторые товары. Например, еврейские кашерно-пасхальные вина, сладкие, сухие, красные и белые, можно было купить на Никольской от 50 копеек за бутылку; популярная пудра для обезволасывания кожи «Антиком-Лемерсье» стоила тогда 1 рубль 25 копеек за банку; мясорубка американская, в Средних рядах – также рубль двадцать пять; часы «Сецессия», на Невском – от 3 р. 75 коп. до 5 р. 75 коп. в зависимости от фасона; американский карманный револьвер роскошной работы, усовершенствованной системы «Смита и Вессона», в магазине на Большой Конюшенной – 12 рублей; ружье садочное фабрики «Дюлулен и Ко» в старейшем оружейном магазине в Москве на Кузнецком – 75 рублей; мужское пальто-деми, на Покровке – порядка 75 рублей; пишущая машина «Ремингтон» модели 1898 года – 275 рублей. Цены взяты из рекламных объявлений русских газет рубежа XIX–XX веков.

Так же как м. Ольга у себя в Кашире в Никитском монастыре, м. Севастиана благополучно прожила в своей московской обители до революции. Но в 1918 году Рогожско-Симоновский совдеп решил изъять у монахинь кельи и другие некультовые помещения и заселить их освобожденным от уз капитала классом-гегемоном. Тогда часть сестер вообще покинула монастырь, а часть, в том числе и м. Севастиана, как-то еще ютилась там по чуланам и подвалам. Но недолго. В 1922-м монастырь был закрыт окончательно. Причем оставшиеся монахини выселялись силой. И выселялись даже не на улицу, а сразу в Бутырки.

Вместе с прочими сестрами оказалась в узах и м. Севастиана.

После революции, вплоть до сталинского русского термидора середины 1930-х, большинство советских государственных учреждений, и особенно пенитенциарии, возглавляли личности, для которых христианство вообще и в частности православное духовенство были главным объектом мстительного вымещения их многовековой ненависти и злобы. В большей степени даже, чем русское благородное сословие, офицерство, интеллигенция. Поэтому если офицера, например, они могли просто чикнуть без затей, то попа, церковника, черносотенца в рясе нужно было непременно замучить, извести долгой лютой смертью, душу из него прежде вытянуть. Вспомним, что казнь патриарха Тихона продлилась несколько лет. Ему с поистине китайским изуверством то затягивали петлю на горле, то слегка отпускали, чтобы отдышался маленько.

В тюрьме м. Севастияну истязали, избивали, морили голодом, не давали спать, лишали возможности молиться, глумились над ее верой. Ей пришлось вытерпеть все десять египетских казней. Возможно, она не выдержала бы этих пыток, погибла бы, как погибали многие. Но в роковую минуту м. Севастиане было послано свыше чудесное знамение, укрепившее ее силы и позволившее не только перетерпеть своих истязателей, но и пережить их всех.

Однажды, после очередной экзекуции, когда м. Севастиана уже смирилась со своей безотрадной участью и совсем собралась отдавать Богу душу, ей в темном сыром каземате, как евангелисту Иоанну на Патмосе, открылось вдруг, что было, что есть и чему надлежит быть. Она увидела многие неведомые ей прежде события прошлого и настоящего. Увидела и будущее. Ей были явлены судьбы России: нашествие злых сил на удел Богородицы – то с оружием извне, то с обольстительными губительными лукавствами изнутри, – упадок и подъем святой Руси, почти погибель ее и окончательное чудесное воскресение для жизни вечной и спасения всего Божиего мира. Тогда же м. Севастиана получила дар проникать в душу и сердце человека, провидеть его помыслы, его судьбу.

Вошла в тюрьму м. Севастиана обыкновенной, ничем не примечательной монахиней, а стала она по воле Божией в бутырских мрачных стенах блаженной прозорливой старицей, столпом веры.

В Москву м. Ольга приехала с двумя сестрами Никитского монастыря. Никто их в столице не ждал. Монастыри были закрыты, духовенство преследовалось, сама Церковь переживала новый раскол – т. н. обновленчество. Конечно, у православных всюду найдутся братья и сестры, которые и приютят, и обогреют, и голодными не оставят. Но не быть же нахлебниками, иждивенцами у кого-то, когда время такое, что мало кто не в нужде, мало кто не в беде. А уж православные верующие в особенности. Слава Богу, нашлись добрые люди, помогли монахиням найти собственный угол. Именно угол, ни в каком не в переносном смысле: Ольге с сестрами как-то удалось получить крохотную – в десять квадратных аршин – полуподвальную комнатку в доме вблизи Таганки, странным образом спланированную в виде вытянутого равнобедренного треугольника.

В этой убогой келейке сестры возобновили жизнь по прежнему своему строгому монастырскому уставу. Поскольку спать им троим одновременно на таком пятачке не было никакой возможности, они спали по очереди. Причем бодрствующая смена неизменно исполняла молитвенное правило. Таким образом, молитва в этом московском скиту Каширского Никитского монастыря не прерывалась круглые сутки.

И здесь сестрам очень пригодились их приобретенные в монастыре навыки рукоделия. Они подрядились в какую-то артель стегать на дому одеяла. Кроме того что монахини таким образом могли худо-бедно обеспечивать себя, сводить концы с концами, главное, они теперь не были с точки зрения новой власти опасными для революции тунеядцами, а считались в общем-то почти благонамеренными советскими трудящимися. К тому же матушку Ольгу еще то и дело приглашали читать молитвы на разные случаи, чаще всего над умершими. За это ее кормили и еще заворачивали кулек с чем-нибудь с собой. Тогда же обнаружилось, что Ольгины молитвы часто помогают при иных напастях, помогают избыть ту или иную нужду. Так, бывало, люди молят Бога, молят, просят Всевышнего о чем-нибудь, а им все никак не дается. Но стоит помолиться о том же самом Ольге, и глядишь, далось, свершилось, попустил Господь.

Ольга, невзирая ни на какие возможные последствия и даже, видимо, не думая об этом, ходила повсюду исключительно в монашеском облачении, что считалось настоящим дерзким вызовом существующим порядкам. Ее несколько раз арестовывали, сажали. То в участок, а то и в тюрьму. Но всегда скоро отпускали. И возможно, спасало Ольгу именно ее вызывающее, эпатирующее платье: скорее всего, чекисты принимали старушку за убогую полоумную – какой нормальный человек наденет на себя контрреволюционное церковное обмундирование и выйдет в таком виде на Кузнецкий?!

В Москве Ольга скоро познакомилась со многими православными подвижниками, которые в эпоху невиданных гонений хранили и исповедовали, тем не менее, Христову веру. И, помимо прочих, ей случилось как-то повстречаться с блаженной монахиней Севастианой.

Любой, присутствующий при их историческом свидании, мог бы подумать, что старицы давно и коротко дружны. А виделись не далее как третьего дня. В некотором смысле так и было. Блаженные прозорливицы знали друг о друге, были знакомы еще до того, как повстречались. И не с чьих-то слов знали, а по собственному провидению.

При первой их встрече Ольга сказала: «Ну, здравствуй, сестра, вот и свиделись». – «Слава Богу. А я давеча все о тебе думала, – отвечала Севастиана, – как ты там в Каменщиках кряхтела?» – «Ничего. Отбодалась с Божией помощью. Тебя вспоминала: как ты в Бутырках гостила». – «Я-то ничего! Мне тогда, знаешь, Кто помогал!» – «Знаю, милая. Все знаю».

После того как м. Севастиане в Бутырках было явлено чудесное откровение, она стала прозревать судьбы, пророчествовать прямо там – в тюрьме.

Вместе с ней в камере сидела молодая дама дворянского рода. И если привыкшей к нужде, к трудностям, знавшей не понаслышке, что такое жестокость, злодейство, мудрой и опытной монахине приходилось в этой геенне тяжко, хоть матушку репку пой, то что говорить о благородной институтке! Та вообще уже отчаялась и готова была руки на себя наложить, не в силах сносить больше чудовищных мук заточения, издевательств и цинизма палачей.

Когда маловерная совсем уже решилась покончить со злосчастным своим существованием, м. Севастиана, прозрев ее помыслы, так сказала: «Не губи душу! Кроме Бога одного, никто не вправе распоряжаться жизнью! По Его воле мы здесь. Он же нас отсюда и вызволит, когда исполнится назначенное. А тебе маяться осталось недолго – через три дня будешь дома». И верно, через три дня ее выпустили.

А скоро вслед за ней, всего отсидев три месяца, вышла на свободу и сама м. Севастиана, тоже с точностью предсказав срок своего освобождения.

Она, прежде всего, пришла в родной монастырь. Но монашеская жизнь там прекратилась вовсе, последние, еще три месяца назад хоронившиеся по углам сестры разбрелись кто куда. Главный монастырский Никольский храм власть вроде бы не отняла, но и служб там не проходило: некому было служить – ни священника, ни кого-либо из причта не осталось.

Добрые люди помогли матушке найти комнату неподалеку от монастыря. Но первое время она там почти не жила. День-деньской, а нередко и ночи она проводила в пустом Никольском храме, хотя бы своим присутствием показывая, что храм не брошен. Если бы м. Севастиана несколько дней не появилась, то больше ей можно было вообще туда не приходить – в храме устроили бы склад, гараж или еще кaкyю-нибудь полезную для народного хозяйства службу. Само собою, не сохранилось бы ничего из утвари. Она и так едва успевала отгонять от стен лихих весельчаков комсомольцев: ждет, бывало, с юга, глядь, ан с востока лезет рать. Забавникам доставляло удовольствие ходить бить стекла по церквам и досаждать невежественным темным богомолкам, одурманенным коварными сребролюбцами-попами. За несколько недель сидения в комсомольской осаде матушка вставила в окна храма столько стекол, что можно было бы, наверное, остеклить пол-Москвы. Она говорила: «Мне надо отстоять церковь, пока не поставят священника».

Так с Божией помощью старица держала оборону. Но, конечно, тяжело ей приходилось – каково это, одной противостоять целой орде бесноватых! И однажды – очевидно, чтобы подвижница не потеряла крепости духа и, верно, в благодарность за ее радение – м. Севастиане было послано знамение, которое по праву может считаться одним из величайших чудес, когда-либо явленных в Москве.

В одну из ночей ее усердного молитвенного бдения, когда м. Севастиана у храмовой иконы Николая-Угодника печаловалась на окаянных неразумных богоборцев и горячо просила святителя помочь избыть напасть и послать наконец священника, ей вдруг явился сам чудотворец. В своем архиерейском облачении Николай прошел вдоль иконостаса, задержался на секунду на солее и, оглянувшись на м. Севастиану, слегка качнул головой, словно благодарил ее за стойкость и обещал боголюбивой просительнице заступничество. Потом он подошел к своему образу и тут же исчез, будто слился с иконой, растворился в ней.

Вскоре в храме действительно появился новый батюшка, восстановился богослужебный чин, приход ожил, и комсомольцы вынуждены были умерить свою разрушительную страсть и отступиться.

Однако впоследствии Всехсвятский монастырь и Никольский храм постигла участь в высшей степени печальная. Разросшийся завод «Серп и молот» совершенно поглотил обитель. Все монастырские постройки оказались либо разрушенными, либо переделанными до полной неузнаваемости. Ново-Благословенное кладбище ликвидировано вовсе и застроено заводскими цехами.

В Рогожской слободе, где жила после изгнания из Всехсвятского монастыря м. Севастиана, есть Никольская церковь – единственный православный храм среди старообрядческих молебен. Блаженная, имевшая замечательный голос, стала петь здесь в хоре. И вот однажды во время молебна в церковь явились чекисты и арестовали батюшку. Что оставалось делать прихожанам? Расходиться, наверное, по домам. Но м. Севастиана решила продолжать исполнять чин, а те места, которые должен был озвучивать иерей, она сама стала петь густым мужским голосом. И таким образом молебен продолжился без священника.

О блаженной провидице Севастиане скоро узнала вся Москва. Стало известно о ней и самому святейшему патриарху Тихону. Лично познакомившись со старицей, патриарх затем отечески покровительствовал ей, непременно посылал блаженной с кем-нибудь поздравления и подарки.

Как-то раз м. Севастиана вдруг забеспокоились о чем-то, засуетилась, загоношилась. Она попросила знакомых достать ей муки. Не дожидаясь утра, она замесила тесто, испекла пять караваев хлеба, укутала их, чтобы не простыли подольше, и, уложив в мешок, отправилась в Донской монастырь, где в это время святейший сидел под домашним арестом.

От Рогожки, где она жила, до Донского пути – ничего себе! – по прямой шесть верст, а если попетляешь еще по улицам, так все десять наберутся. А каково это ночью! Да с мешком на спине! Но что какие-то версты для человека, прошедшего Бутырки и отстоявшего храм от богомерзкой сволочи, – развлечение, приятная ночная прогулка.

А в это же самое время в Донском не спалось патриарху Тихону – то приляжет, то встанет, мечется, мается святейший узник, места себе все никак не находит. Не спит и его верный слуга келейник Яков.

Говорит ему патриарх: «Как бы сейчас хлебушка горячего покушать, Яша…» – «Да где ж его… ваше святейшество, отец родной… ночь на дворе», – отвечает слуга. «Как горячего хлебушка хочется…» – опять вздыхает святейший. «Помилуй, отче, четвертая стража пошла, – уговаривает патриарха работник. – Потерпи, отец родной, ваше святейшество, утром сбегаю на Шаболовку чем свет, ситного принесу».

И вдруг патриарх говорит: «Да ты, Яша, двёрцу-то отвори. Он уж тут, хлебушек-то. Cам пришел. Хоть и не ситный». Испугался келейник, смутился, смотрит на святейшего с недоумением: уж не заговаривается ли? Совсем извели болезного нехристи окаянные… «Отвори, отвори двёрцу-то, – улыбается патриарх. – Здесь он, хлебушек». – «Ну все, – подумал слуга, – пришла беда – отворяй ворота, не выдержал несчастный, помутился». Но, привыкший не прекословить, он идет все-таки, как велено, открывает дверь и видит… на пороге стоит монахиня с мешком. И тут же комната наполнилась запахом свежего, верно, не остывшего еще хлеба. Понял тогда келейник Яков, что стал свидетелем чуда: монахиня эта, в которой он наконец признал новую знакомицу святейшего блаженную Севастиану, как-то угадала, что нынешней ночью патриарху очень захочется откушать горячего хлеба, а святейший точно таким же непостижимым образом почувствовал это заботливое радение о нем м. Севастианы еще до того, как та вошла в Донской монастырь.

Кстати, пройти в монастырь в то время – к тому же ночью! – было совершенно немыслимо. Ведь Донской тогда, в сущности, представлял собою лагерь, хотя и сидел за его высокими стенами всего один заключенный – патриарх. Причем охранялся монастырь почище, чем какой-нибудь острог с душегубцами в Нерчинской каторге. Севастиана же прошла к святейшему, будто и не было на ее пути ни стен, ни стражи.

Приняв дары от блаженной старицы, патриарх благословил ее и сказал: «Мать Севастиана, пусть двери твои всегда будут открыты для всех скорбящих, пусть все плачущие, кто придет искать к тебе утешения, утешатся».

Матушка Севастиана рассказала патриарху о своих злоключениях, о недавней бутырской неволе. «Никто никогда больше к тебе не прикоснется. Обещаю», – отвечал святейший. Он перекрестил блаженную и поцеловал в чело. И верно, сколько жила м. Севастиана, а Господь послал ей необыкновенно долгий век, так никакие органы ее и не беспокоили.

Впрочем, однажды побеспокоили. Как-то рано утром к ней пришел сотрудник НКВД. Все, кто это видел, смекнули, что дела м. Севастианы, верно, плохи, хуже некуда: сейчас ее уведут, и, скорее всего, блаженная исчезнет, как повсюду исчезало духовенство без различия чинов. Однако прошел час, другой, а матушку все так и не уводят. Прошло полдня – не выходит незваный гость от монахини. Кто-то наконец отважился заглянуть к м. Севастиане в комнату. Энкавэдэшник сидел с опущенной головой и смиренно слушал матушкины наставления. Только под вечер он ушел. Один, разумеется. Рассказывают, что этот человек после своего визита к блаженной воцерковился, стал благочестивым, добропорядочным христианином. Вот так, не м. Севастиану забрали в НКВД, а она забрала из НКВД работника. Спасла душу, казалось бы, безнадежно потерянную.

Слава м. Севастианы была в Москве в 1930-е годы необыкновенно велика. Кто только не приходил к ней спрашивать совета. Рассказывают, что чаще всего ее навещали всякого ранга партийные и государственные деятели. Всё интересовались, что с ними будет? что их ждет? могут ли они быть спокойными? А накануне войны к ней даже пришел спросить совета будущий выдающийся полководец, будущий маршал и министр…

На Таганку к м. Ольге визитеры приходили много реже. Особенно в первые лет пятнадцать – двадцать. Старица сама жила в своем равнобедренном треугольнике, будто под арестом: едва она появилась в этом доме, на нее почему-то сразу ополчились все соседи. Они принялись изо всех сил выживать старушку. Так, бывало, зимой, натопив печку пожарче, они, не дожидаясь, пока прогорят все угли, закрывали вьюшку, а сами уходили куда-нибудь, в надежде, что, вернувшись, не застанут уже в живых ненавистной соседки. Самой же ей печь не позволяли топить – дом сожжешь-де. И часто зимой матушка сидела в промороженной комнате, будто на улице. Эти чрезмерно внимательные к пожилой одинокой соседке люди постоянно стращали ее угрозами сдать в дом умалишенных, любезно обещали не пускать больше в квартиру, если она подумает выйти когда-нибудь на улицу, разворовали все ее книги. Но старица не сердилась на соседей, не осуждала их, а только лишь молилась всегда, чтобы Господь простил их и вразумил.

Пенсии матушка не получала – считалась закоренелым нетрудовым элементом. Пока с ней жили сестры-монахини, они кое-как кормились одеяльным промыслом. Оставшись же в одиночестве, м. Ольга стала жить только тем, что ей подавали добрые люди. Когда соседи уходили из дома, м. Ольга украдкой тоже могла тогда ненадолго выйти по делам. Обычно она скорее бежала в церковь – чаще всего в Успенскую в Гончарах – помолиться, приложиться к образам. Если оставалось время, заглядывала в ближайшую столовую и собирала там с тарелок объедки – тем и довольствовалась.

И все-таки соседям как-то удалось исполнить свои угрозы. Однажды к дому в Дровяном переулке подкатила санитарная машина, и Ольгу увезли в Алексеевскую психиатрическую больницу (в то время – им. Кащенко).

Если соседи позаботились известить врачей, чтобы те приняли соответствующие меры к их безумной жиличке, то можно почти наверное предположить, что они с неменьшей энергией извещали и кого следует о затаившемся в их доме враге народа, тогда вообще такого рода доносительства были не редкостью. Но, наверное, в тех местах, где по долгу службы интересовались врагами народа, об Ольге уже знали как всего лишь о безвредной невменяемой. Поэтому на Таганку и приехала только санитарка, а не воронок.

Итак, Ольга оказалась на Канатчиковой даче. Здесь у нее открылся и в полной мере проявился чудесный Божий дар врачевания.

Врачи скоро заметили, что эта странная, видимо, помешавшаяся на вере в Бога пациентка оказывает необыкновенно благотворное влияние на других больных. Стоило ей поговорить с кем-нибудь, помолиться, и этому человеку становилось лучше, а через несколько дней он вообще выздоравливал. Вначале врачи думали, что это случайное совпадение, ведь бывает же, выздоравливают люди иногда… может, это как раз такие случаи… Тогда они решили проверить, действительно ли эта богомолка оказывает какое-то целительное воздействие или все-таки больные, которым она уделяет внимание, выздоравливают по счастливой случайности.

Врачи как-то надоумили Ольгу поухаживать за одним практически безнадежным больным. Матушка несколько дней не отходила от этого человека, что-то ему рассказывала, о чем-то расспрашивала, молилась у его изголовья день и ночь. Когда врачи в свое время стали обследовать этого пациента, они с изумлением и даже не без некоторого испуга от случившегося обнаружили, что безнадежный, казалось, больной… здоров! Им ничего не оставалось, как выписать счастливого поправившегося из больницы.

Тогда атеисты в белых халатах решили: а почему бы им не использовать удивительную их пациентку в своих профессиональных интересах? Раз она обладает каким-то непонятным ненаучным даром, то пусть уж тогда пользу заодно приносит. Врачи придумали поместить Ольгу не куда-нибудь, а в отделение к буйным больным. И не к женщинам буйным – это было бы слишком легким испытанием, – а прямо к мужчинам.

Не правда ли, чем-то такое использование обладательницы полезного дара напоминает излюбленную забаву патрициев первых веков христианства, выгонявших последователей вредного, с их точки зрения, учения, на арену к хищникам и любовавшихся затем забавным зрелищем умерщвления людей. Но сколько было случаев, когда кровожадные животные не только не трогали исповедников, а, сделавшись вдруг кроткими, как овечки, принимались ластиться к ним. Палата, куда неуемные экспериментаторы втолкнули м. Ольгу, представляла собою зрелище, как говорится, не для слабонервных. Кроме того что там царствовал беспорядок, по сравнению с которым хитровская ночлежка могла бы показаться казармой лейб-гвардейского полка, почти все больные предпочитали обходиться вовсе без одежды. И конечно же это не было хулиганством, каким-то осмысленным эпатажем. Просто у несчастных полоумных напрочь отсутствовало чувство стыда, как у прародителей в Эдеме до вкушения запретного плода. Дюжие санитары – люди бывалые – опасались сюда заходить.

Но вот что произошло, когда здесь оказалась м. Ольга. Едва она появилась в дверях, больные вдруг навыпередки бросились искать, чем бы им прикрыть наготу: кто-то накидывает на себя одеяло, кто-то лихорадочно пытается попасть ногой в штанину, кто-то хотя бы подушкой или просто руками старается заслонить иные участки тела, постыдной неприкрытости которых они уже давно перестали придавать значение. Врачи просто онемели. Ничего подобного еще никогда в больнице не случалось. Несколько дней матушка оставалась в этом отделении, и каждый день оттуда один за другим выходили здоровые люди.

Возможно, м. Ольга излечила бы всю больницу, но, хотя она и была по всем научным признакам человеком нездоровым, врачи поспешили от нее избавиться – не то работы их лишит, кусок хлеба отнимет, – выписали!

В другой раз матушка оказалась в Матросской тишине. Не в крепости, а в одноименной психиатрической больнице. Там все повторилось ровно так же, как в Алексеевской. Когда она оттуда выписывалась, врачи рассказывали опекунше: хорошо помогла нам, перекрестит только буйных, и они спят сутками, как младенцы.

Исцеляла болящих и м. Севастиана. К ней как-то пришла одна женщина и пожаловалась на невыносимые страдания: камни в желчном замучили, нужно делать операцию. Матушка Севастиана ей отвечала, что никакой операции делать не нужно. А надо идти к Иверской в Воскресенскую церковь в Сокольниках: покаяться, причаститься, а потом заказать молебен перед Заступницей о своем здоровье. Болящая исполнила все, что было велено. И камни вдруг вышли сами собой. Себя не помня от счастья, она прибежала к м. Севастиане, чтобы броситься ей в ноги, но матушка остановила ее, сказав, что благодарить надо единственно Господа и Богородицу.

По мнению м. Севастианы, во всей Москве не было образа, равного чудотворной силой Иверской иконе в Сокольниках. Она всегда отправляла приходивших к ней пользоваться в Сокольники. И говорила, что через этот свой образ Богородица исцеляет от самых тяжких болезней.

Жила матушка в Рогожской слободе в небольшой комнатке. И вот раз под ночь, верно таясь, постучался к ней коренастый, широкоплечий военный, в надраенных сапогах, в надвинутой на глаза фуражке, с отменной выправкой, выработанной многими годами службы, должно, генерал: чина не разобрать – на служивом был надет застегнутый наглухо реглан, скрывающий петлицы на кителе. Да и что пользы от его петлиц? Ни сама м. Севастиана, ни кто-то из ее чад вовсе не различали все эти мудреные ромбики и шпалы.

Припозднившийся визитер представился Георгием, рабом Божием. Он горько посетовал на душевную тревогу, на смятение, не дающее ему в последнее время спокойно жить и всецело отдавать себя любимому делу: многие его соратники – честные люди, герои, орденоносцы – арестованы или казнены, может, ему и самому предстоит испить ту же чашу? Как быть: продолжать ли служить, невзирая на нависший дамоклов меч, или все бросить, сложить, как говорится, крылья и ожидать своей безотрадной участи?

Пока гость говорил, м. Севастиана внимательно в него вглядывалась. Ей уже было известно многое о грядущих тяжких испытаниях, ожидающих Россию, о великих битвах и неисчислимых жертвах, о невиданных бедах и небывалой в истории славе. Недавно м. Севастиана вместе с блаженной Ольгой заключили столицу в молитвенное кольцо, которое и врата ада не одолеют, потому что знали провидицы, что скоро лютый враг подойдет к Москве всего-то на пушечный выстрел.

И вот когда матушка послушала и отчетливо разглядела этого Георгия, ей открылась вся его судьба. Она начала тогда пророчествовать. Матушка сказала Георгию, что тревожится он напрасно: Небеса благоволят ему, его ждут великие славные дела, он станет победителем многих армий, многие державы сложат перед ним оружие, и, повергнув зверя в последней битве, он лично положит печать над ним и над воинством его. Но только ему нужно всегда помнить о Господе, уповать на Него во всем и молиться. Воспрянувший духом Георгий пообещал мудрой старице исполнить все ее заповеди.

В другой раз к матушке приехал монах из Псково-Печерского монастыря – молодой статный красавец, одержимый блудной страстью. Женщины буквально вились вокруг него. К тому же у очаровательного черноризца был восхитительный голос, и многие печорские красотки ходили на службы в монастырь именно на этого монаха, как в Большой ходили на Козловского или на Лемешева поклонники знаменитых теноров.

Само собою, при таком аншлаге соблазн дьякон испытывал великий. И вот, поняв, что противостоять искушению он уже не в силах и, того гляди, погубит душу, монах отправился в Москву, где, по рассказам, жила старица, изгоняющая блудного беса.

Едва он появился на пороге у м. Севастианы, та сразу ему сказала: «Страсти замучили?» – «Матушка, не могу больше терпеть, – отвечал изумленный монах. – Все средства перепробовал: и постился, и со сном боролся до изнеможения, причем молился неустанно. Ничего не помогает». Старица тогда говорит ему: «Ладно, помолюсь за тебя. Все пройдет».

И действительно, вскоре дьякон и думать позабыл о прежней своей греховной заботе, страсть совершенно оставила его.

Точно так же отчетливо распознавала в человеке бесовскую одержимость и м. Ольга. Бывало, к ней приводят болящего. Матушка едва взглянет не него, сразу прикрывает глаза ладошкой и говорит: «У-у, какой страшный! Какой страшный!» Она видела то, что другим людям не было дано: для всех окружающих иной человек вроде бы ничем не примечателен, а м. Ольге открываются прежде всего черты скрывающегося в нем лукавого. Раз к ней на Таганку кто-то привел женщину одержимую, как и псково-печерский дьякон, бесом блудной страсти. Но, в отличие от того монаха, грешная отнюдь не стремилась избавиться от порока. Напротив, ей очень даже по нраву приходилось это занятие, позволяющее, видимо, жить не без дохода. Матушка Ольга немедленно увидела истинное ее лицо. То есть даже не ее, а того врага рода человеческого, кто жил в ней.

Блаженная старица тогда подошла к блуднице и принялась махать руками у нее над головой, будто мух отгоняла. Гостья вначале не поняла, что это такое делается с ней. А спустя какое-то время хватилась: ею перестали интересоваться кавалеры! То рвались к ней навыпередки чуть ли не по записи, а теперь вдруг все напрочь забыли дорогу. Вначале она здорово осерчала на блаженную, кричала: «Что там эта Ольга наколдовала? Меня мужчины теперь не любят!» Но впоследствии эта женщина совершенно переменилась: блудная страсть ее оставила, и на м. Ольгу она обижаться перестала.

Матушка Ольга излечила многих болящих душой или телом, в том числе и таких, кого врачи почитали безнадежными. А уже избыть несерьезное заболевание, вроде головной боли, вообще не было для нее проблемой. Она бывало натрет хрена, редьки, свеклы и сделает из этого настой или возьмет воду, слитую от замоченного овсяного киселя, и даст болящему – через минуту у того ничего не болит. Разумеется, прежде всего от болезней помогали не эти примитивные снадобья, а матушкина молитва.

Причем молилась м. Ольга постоянно почти круглосуточно. Спала она обычно днем. И то не более двух часов. Ночь же проводила в беспрестанных молитвах – все ходила по комнате из угла в угол.

А вот большую часть дня она посвящала удивительному занятию, собственно и сделавшему ее московской знаменитостью.

Уже в очень преклонных летах матушка утром закидывала на спину клетчатый мешок с каким-то барахлом и выходила из дому. Так она ходила по Москве весь день: по бульварам, по набережным, по центру, по окраинам. Если ей на пути попадался человек с лицом унылым, опечаленным или злобным, она непременно останавливала его и просила помочь ей: «Помоги, миленький, донести». Удивительно, но почему-то никто никогда старушке не отказывал. И едва человек брался за матушкины мешки и котомки, печаль и злоба тотчас оставляли его. А, исполнив послушание, он шел дальше уже совершенно умиротворенный.

Говорят, так же как петербургская Ксения по-прежнему бродит по своему городу, и м. Ольгу спустя тридцать с лишним лет после ее смерти можно повстречать на улицах Москвы. Если повезет, конечно. Тут уж надо не зевать, а скорее бросаться ей помогать.

Кроме чудесных исцелений, м. Ольга прославилась своими верными пророчествами и предсказаниями.

За несколько дней до кончины патриарха Алексия Первого старица вдруг исчезла из дома: ушла, как обычно, утром и не вернулась. Домочадцы стали звонить по милицейским участкам. И в одном из них им ответили, что-де у них действительно сидит какая-то старушка, похоже ненормальная, и все поет «Со святыми упокой». Это оказалась м. Ольга.

Когда матушку привезли домой, она только и сказала: «Радуйтесь!». И молчала до самого дня смерти патриарха.

А в самый этот день она встала перед иконами и снова начала петь «Со святыми упокой». И торжественно всем объявила, что святейший отошел ко Господу, хотя об этом еще никто не знал.

Кстати, и м. Севастиана в свое время изумительно верно пророчествовала о переменах на русском патриаршем престоле. Патриарх Алексий еще вовсе не собирался умирать, когда м. Севастиане кто-то принес церковный календарь, в котором на вклейке были изображены все архиереи РПЦ. Она долго их разглядывала и, указав на владыку Пимена (Извекова), сказала, что быть тому первосвятителем. Потом блаженная указала на совершенно безвестного в то время Алексия (Редигера), который, кажется, и был-то тогда только епископом, и для чего-то добавила: «Владыка Алексий очень хороший…» Больше никто из архиереев почему-то не привлек ее внимания. Нужно ли напоминать, что и Пимен, и Алексий стали впоследствии предстоятелями Русской православной церкви.

Незадолго перед смертью матушка сказала: «Сначала уйду я, а за мной и патриарх Алексий». И верно, святейшего не стало на следующий год после кончины блаженной старицы.

А матушка Севастиана умерла 7 апреля 1970 года. Проститься с ней приехала и м. Ольга. Она же приняла под свою опеку осиротевших духовных чад и подопечных м. Севастианы. И сколько еще жила, все приходила на могилку к своей духовной сестре.

Похоронена блаженная Севастиана там же на Рогожском кладбище, неподалеку от ворот. Найти ее могилу, впрочем, паломникам-новичкам непросто – она не так удобно расположена и не так заметна, как могила м. Ольги в Калитниках. Но нищие, что день-деньской сидят у рогожских ворот, непременно проводят к матушке.

Блаженная Ольга прожила после этого немного – три года. Она также предсказала заранее свою кончину. А духовных детей своих так наставляла: «Когда я уйду, молитесь за меня, а я за всех вас молиться буду».

Однажды м. Ольга говорит: «Поехали место выбирать». Никто не понял, о чем это она. Но покорно последовали за ней. И вот приехали они на Калитниковское кладбище – от Таганки это в двух шагах, – матушка стала там чего-то выискивать, отмерять шагами, наконец, остановилась у южной стены храма у высокого черного латинского типа креста, установленного здесь почти сто лет назад. Она внимательно оглядела крыж и сказала, что здесь, возле него, ее место и есть. Только попросила крест ей в ноги поставить непременно маленький деревянный. Наверное, старица не случайно обратила на это внимание. Может быть, предчувствовала, что душеприказчики не позаботятся оформить ее могилу, как подобает православному христианину. Так и вышло – до сих пор блаженная лежит под чужим, громоздким и к тому же иноверческим крестом.

Спустя годы на основании этого креста была выбита надпись: Блаженная старица схимонахиня матушка Ольга. 1871–1973. Эта надпись сделана, как и положено, на западной стороне надгробия. А вот на восточной стороне сохранилась старая надпись: Иван Семенович Архаров, скончался 11 февраля 1880 г. на 60-м году, и супруга его Матрона Никитична, скончалась 23 июня 1880 г. на 59-м году. Обычно на задней стороне монумента выбивается какая-то эпитафия, чаще всего цитата из Евангелия или Псалтири, сведения же о погребенных находятся именно спереди, то есть если смотреть от головы в ноги. Получается, что крест этот когда-то кто-то повернул на сто восемьдесят градусов, а может быть, и вообще передвинул с другого места. Это, между прочим, колоссальная работа. Потому что крест-то гигантский. Куда проще было исполнить матушкин наказ и поставить у нее на могиле аккуратный восьмиконечный деревянный крестик.

Полвека матушка Ольга прожила вблизи Таганки, в Дровяном переулке. Она очень любила свой двухэтажный невзрачный домишко. И говорила, что простоит дом до самого пришествия Антихриста. Если это пророчество блаженной верное, то царство Антихриста уже наступило – дом снесли в конце 2002 года.

Матушка Ольга очень любила голубей. Всегда кормила их. Сама иной раз не поест, а раскрошит последнюю краюшку на асфальт. Она говорила всем: «Кормите голубей – они за вас молиться будут».

Ходите ко мне на могилку

Блаженная Матрона Московская

Кронштадтский Андреевский собор, как обычно, был переполнен. Посмотреть на знаменитого настоятеля отца Иоанна, исповедаться ему, испросить его благословения приезжало множество людей со всей России.

Отец Иоанн стоял у престола – он исполнял какие-то священнодействия. И вдруг батюшка насторожился, вздрогнул. Он оглянулся в сторону притвора и что-то там поискал глазами, но ничего не разглядел – прихожане стояли густой толпой. Тогда священник вышел на солею и, протянув десницу к дверям, громко сказал: «Расступитесь! Дайте проход!».

Люди замешкались, стали оглядываться, куда бы им отойти, и так-то тесно – руки для крестного знамения не поднять. Но все-таки еще потеснились, освободив узенький проход от солеи до дверей.

Тогда и отец Иоанн, и все собравшиеся в храме увидели у самых дверей молодую, верно, благородную женщину и девочку при ней – очевидно, из крестьян, лет немногим больше десяти. Причем девочка была совершенно слепа – плотно сжатые веки ее не оставляли в этом никаких сомнений.

Батюшка, глядя на эту девочку, едва заметно улыбнулся и ласково позвал ее: «Матренушка, иди, иди ко мне». И когда девочка и женщина двинулись навстречу к отцу Иоанну, он громко и торжественно произнес: «Вот идет моя смена – восьмой столп России!»

Блаженная Матрона… Московская Матрона… Одно имя это действует завораживающе. Как молитва. Как глас с небес, глаголющий: в тебе Мое благоволение! Это имя знает весь крещеный мир. Иному богомольцу где-нибудь в далекой сибирской деревушке не известно ни строчки из жития новопрославленной святой, ни одной детали, ни одного факта ее биографии, но он шепчет всякое утро горячо: «Моли Бога о мне, святая угодница Божия Матроно…» А уж если кто прочитал чего-нибудь о блаженной старице или побывал в московском Покровском монастыре, где почивают ее честные мощи, непременно расскажет, что нет такой напасти, такой нужды, от которой не помогала бы святая: она и от всех болезней, от несчастий, от пьянства, от сглазу, от порчи. Многие приведут в пример собственный опыт – чудесам, случившимся по молитвам к св. Матроне, нет числа.

Каждый день многие тысячи людей приходят в Покровский монастырь, чтобы поклониться святым мощам блаженной старицы, приложиться к ним. Удивительно! Никакой проповедник, никакой миссионер, будь он хоть самый начитанный и велеречивый богослов, не сумел приобщить к вере столько людей, скольких вывела из мрака безверия м. Матрона уже после окончания своего земного пути! Не всякому равноапостольному удалось спасти столько душ, сколько обратила к Господу блаженная. Можно сказать, м. Матрона второй раз крестила Русь. И, возможно, ее подвиг больший, чем Первокрестителя: освободить душу от социалистического язычества, пожалуй, будет потруднее, чем избавить ее от дохристианского идолопоклонничества. Тут нужен особый дар, особенная благодать.

Так кто же была эта счастливая обладательница особого дара, бесподобной Божией благодати? Наверное, этот «восьмой столп» представляется каким-то великим человеком, вроде Нины равноапостольной, или вроде Елены и Тамары – державной повелительницей, или волевой игуменьей, какими были устроительницы знаменитых обителей – оплотов православия – Евфросиния Полоцкая, Александра Дивеевская?

Ничего подобного. При жизни в этой незаметной убогой старушке, смолоду к тому же прикованной к постели и слепой от рождения, мало кто мог признать «столп». Так же как в свое время в плотнике из Назарета совсем немногие избранные признавали Мессию.

У разных народов всегда были свои более почитаемые святые или менее почитаемые. О самых любимых в России святых можно судить по наименованиям церквей и по иконам в домах верующих. Если не считать двунадесятых праздников и икон Богородицы, то чаще всего русские храмы освящаются во имя Николая Чудотворца, Георгия Победоносца, Михаила Архангела, Илии Пророка, Иоанна Крестителя, апостолов Петра и Павла. Матрона была причислена к лику святых совсем недавно, и освященных в ее имя церквей, кажется, еще нет вовсе. Зато редко когда у верующих людей в доме нет иконы с изображением св. Матроны. По нашим наблюдениям, образ блаженной встречается теперь чаще любой другой иконы. Разумеется, опять же за исключением Спаса и Богородицы. Поэтому не будет преувеличением сказать, что Блаженная Матрона сегодня самая почитаемая в России святая.

Матрена Дмитриевна Никонова – таким было полное имя блаженной – родилась в селе Себине, Тульской губернии, Епифанского уезда в 1885 году (по другим сведениям – в 1881-м). Село это находится неподалеку от знаменитого Куликова поля.

Семья, в которой родилась Матрона, в сущности, была самой что ни на есть бедняцкой: ютились родители блаженной с четырьмя детьми в ветхой курной избе, в стужу спали прямо в печке. И жили едва не впроголодь: хлеб да вода – крестьянская еда.

Мать Матренушки – Наталья Никонова, – когда была в положении, задумала будущего дитя своего от великой нужды отдать в приют. Но незадолго до родов был ей сон вещий: слетело с самых небес прямо-таки апокалипсическое животное, подобное орлу белое перо с лицом человеческим, но вовсе без глаз, и село ей на руку. Когда вскоре вслед за этим у Наталии родилась девочка, обнаружилось, что у нее также… нет глаз. Не то что она незрячая уродилась, а именно самые глаза, то есть яблоки глазные, у человека отсутствовали! А веки при этом были плотно сжаты, будто срослись. Вспомнила тогда родильница недавний сон свой и поняла, что это ей знамение посылалось, и, убоявшись Бога, не решилась она отдавать младенца в приют, а оставила при себе.

Но уже совершенно очевидное знамение, свидетельствующее о богоизбранности удивительного дитя, было явлено при крещении новорожденной. Когда батюшка опустил Матрону в купель, от воды вдруг поднялся столб пара, и все помещение наполнилось дивным благоуханием. Все присутствующие удивились: что это такое? откуда запах благовонный? Погрузив дитя трижды в купель, священник обратился ко всем присутствующим: «Православные, вы меня слушаете?» И, подняв Матренушку высоко на руках, он сказал, что такое диво видит впервые и, верно, эта девочка – дарованная от Господа… и будет она праведницей великой. И еще батюшка добавил, что она когда-нибудь предскажет его смерть. Ровно так и получилось. Спустя годы, как-то ночью Матрона вдруг говорит матери, что отец-настоятель умер только что. Перепуганные родители вскочили и побежали к дому священника. Действительно, оказалось, батюшка сейчас отошел ко Господу.

Чудесное дарование, данное Матроне свыше, обнаружилось еще в детстве. Заночевал у Никоновых в доме однажды кто-то из знакомых. А этому человеку что-то нездоровилось: лихорадило всего, кости ломило. Но только прикоснулась к болящему Матренушка, ему тотчас полегчало. А утром он был уже совсем здоров. С тех пор к Никоновым стали привозить больных – оставят на ночь в доме неходячего, а утром человек, как Илья Муромец, вскакивает на резвы ноги и бьет челом своей юной целительнице и ее родителям: слышу в себе силушку великую!

Тогда же отец с матерью стали замечать не по возрасту целеустремленное влечение их малолетней дочки к Богу, к вере. Так, бывало, спят они, как обычно, в печке, матушка ночью проснется, хватится, а дитя-то рядом нету. Родители забеспокоятся, давай искать малую – куда заползла, слепенькая? Запалят лучинку, смотрят, а она сидит в переднем углу и играет с иконами: гладит их, ощупывает образа, будто за неимением глаз разглядывает их пальчиками. Но иконы же обычно стоят у православных в домах на поставце под потолком. Как же их может оттуда достать абсолютно слепой ребенок, который еще только-только начал ползать? Эта непостижимая уму картина повторялась неоднократно. И ни разу родители, как они ни старались, не смогли углядеть, как же Матренушка добирается до икон. Вроде все не спят, не спят, ждут, когда шустрая поползет в красный угол, а только задремлют немного – глядь! – а она уже на своем месте и иконы при ней!

В детстве же Матрона начала и пророчествовать. Однажды она попросила у матушки большое куриное перо, ободрала с него весь пух и, показывая родительнице голое стебло, сказала: царь наш таким будет. Мать не сразу поняла, что это за аллегория такая, что имеет в виду удивительная отроковица. И тогда Матренушка пояснила: так обдерут лиходейные нашего царя-батюшку. До революционных потрясений оставалось с четверть века.

В другой раз Матрона сказала матушке, что завтра утром в селе будет большой пожар, но они не пострадают. И действительно, утром загорелся какой-то дом, от него огонь перекинулся на другой, на третий, и так запылало почти все село. Но никоновская изба оказалась одной из немногих, не тронутых огнем.

Когда Матрона чуть подросла, с иконами она играть перестала, но зато теперь могла день-деньской проводить в храме. Тем более что их дом стоял совсем рядом с сельской Успенской церковью. Тут уж родные особенно и не беспокоились – знали, раз не видно нигде непоседы, значит, в церковь убежала, стоит там в уголке молится.

Не правда ли, такое поведение малолетней блаженной напоминает евангельский эпизод из жизни юного Христа? Как-то в пути из Иерусалима в Назарет Мария с Иосифом хватились, а Сына-то не видно, где-то отстал, что ли… Они вернулись в Иерусалим и нашли Иисуса в храме, сидящего посреди учителей. Матерь тогда укоризненно сказала Ему: «Чадо! что ты сделал с нами? вот отец Твой и Я с великой скорбью искали Тебя». Иисус же отвечал им: «Зачем было вам искать Меня? Или вы не знали, что Мне должно быть в том, что принадлежит Отцу Моему?»

Вот так, видно, и Матроне с самого детства назначено было или сидеть посреди икон, или быть в том, что принадлежит избравшим ее.

В их сельской Успенской церкви было много всяких икон. Матрона хотя и не могла их видеть, но со слов зрячих ближних своих знала все иконы до единой – что на них изображено и где именно каждая находится, на какой стене, в каком углу – и затем без чьей-либо помощи самостоятельно легко находила тот или иной образ. Но однажды она говорит матушке: «Мне приснилась икона Божией Матери Взыскание Погибших, к нам в церковь просится Богородица, ты сходи, мама, к батюшке, у него на четвертой снизу полке лежит книга, в которой нарисована икона Взыскание Погибших, и попроси, чтобы он принес мне эту книгу». Откуда Матрона могла знать о какой-то поповской книге на четвертой полке?! Когда Наталья пришла к священнику и передала ему дочкин наказ, батюшка пролистал несколько книг с указанной полки, и действительно в одной из них была напечатана икона Взыскание Погибших. О чем он сам-то не знал или забыл! Как же могла это знать слепая девочка?! Тут впору онеметь от изумления. Но священник давно уже понял, что его самая верная прихожанка не от мира сего человек, и, прихватив книгу, поспешил к Никоновым.

Когда перед Матренушкой открыли книгу на той странице, где была изображена Богородица Взыскание Погибших, блаженная протянула к ней руку, провела пальцами по бумаге и, «увидев» таким образом икону, сказала: «Мама, мне надо выписать такую…» Наталья только руками всплеснула: они едва не голодают, полушки лишней нет, откуда же взять денег на новую икону? Но Матрона знала, как помочь беде. Она сказала, что собирать средства на эту икону нужно всем миром. Блаженная обратилась тогда к своим односельчанам идти, кто может, по селам, по церквам и ради Христа просить любых пожертвований.

Вскоре необходимые средства были собраны. Причем люди подавали не только деньгами, но и съестным: кто муки меру отсыплет, кто сала отрежет ломоть, кто полдюжины яиц отсчитает. Так с миру по нитке себинцы и набрали на икону. Когда сбор был передан Матроне, она тщательно перебрала все серебро и медь и отделила от кучки один рубль и одну копейку. Передав эти монеты кому-то из тех, кто ходил по миру, Матрона велела вернуть их жертвователям. Вначале земляки-себинцы не поняли, что бы это значило, что блаженная имеет в виду, но потом кто-то из них вспомнил, как им подали в одном месте рубль и копейку два брата: один передал им целковый нехотя, сожалея, будто исполнял тягостную, но неизбежную повинность, а второй вообще решил посмеяться над просителями Христа ради и одарил их единственной копейкой. Подивились в очередной раз себинцы прозорливости своей Матренушки.

Но вот наконец найден был иконописец. Привезли его к Матроне. Она показывает ему книгу и спрашивает: «Сможешь написать такую икону?» – «Да нам эта работа запросто! – уверенно отвечает мастеровой. – Да мы сколько их уже… не впервой!» – «А ты не владимирский ли будешь?» – уточнила блаженная. «Нет! Нет! – поспешил заверить ее гость. – Мы богородские!» Тогда Матренушка велела ему, не отлагая, приниматься за дело, но прежде непременно пойти исповедаться и причаститься.

Прошло немало времени, и вот заявляется этот иконописец в Себино, причем налегке, без изделия, с пустыми руками, входит к Никоновым и смущенно, понурившись, говорит Матроне: «Право дело, не пойму ничего – что за напасть? – не выходит работа и все тут…» Матронушка усмехнулась и отвечает: «А что же ты тогда не пошел исповедоваться-то? Обещался ведь! Грех на тебе, сам знаешь, потому и работа добрая не ладится». Изумился мастер: откуда она все знает?! И тут же побожился, что домой не войдет, раньше чем не исполнит все назначенные ему таинства. Побежал он бегом в церковь, покаялся, причастился и снова к Матроне. Повинился в своем малодушии и горько посетовал на себя, что не выполнил сразу наказаний блаженной прозорливицы. Матрона тогда ему сказала: «Иди, теперь выйдет у тебя дело».

И верно, спустя какое-то время икона Взыскание Погибших была написана. Ее крестным ходом несли от Богородицка, где жил иконописец, до самого Себина. Матрона тогда уже почти не ходила, но тем не менее решила отправиться встречать икону. Целых четыре версты односельчане вели ее под руки!

Икона Божией Матери Взыскание Погибших, заказанная блаженной Матроной, долгое время оставалась в себинской церкви. Теперь она находится в Успенском монастыре в городе Новомосковск Тульской области.

А перестала ходить Матрона после одной роковой встречи. Нужно, кстати, заметить, что когда она исцеляла болящих, то потом хворала сама, то есть как бы принимала чью-то болезнь на себя. И вот однажды она шла по храму после причастия, к ней подкралась какая-то женщина и будто нечаянно прикоснулась. Матронушка оглянулась на нее и только сказала: «Я знала, что ты явишься». После этого у нее стали слабеть ноги, и вскоре она уже не могла передвигаться без чьей-то помощи. Ей тогда шел только восемнадцатый год. Потом Матрона рассказывала, что ей было заранее известно об этой встрече, но она, хотя и могла ее избежать, не стала этого делать, потому что такова воля Божия – испить ей и эту чашу! И опять же очевидна аналогия с евангельским эпизодом. Христос, понимая, что Его вскоре ждут смертные муки, так молился: «Отче Мой! если не может чаша сия миновать Меня, чтобы Мне не пить ее, да будет воля Твоя».

Не избегать мук, а принимать их как Божию милость, как благоволение свыше – это было отнюдь не редким поведением подвижников Христовой веры. Вспомним, как Игнатий Богоносец, приговоренный Траяном к жуткой смерти от клыков и когтей хищников в цирке, горячо заклинал своих сторонников не ходатайствовать о его помиловании. Он писал к ним: «Умоляю вас, не оказывайте мне неблаговременной любви. Боюсь, чтобы она не причинила мне вреда; потому что вам легко исполнить, чего вы желаете, а мне трудно достигнуть Бога, если вы будете жалеть меня… Простите мне; я знаю, что для меня полезно. Ничто не удержит меня прийти к Иисусу Христу! Огонь и крест, множество зверей, рассечения, раздробление костей, расторжение членов, лютые муки диавола пусть придут на меня, только бы достигнуть мне Иисуса Христа. Никакой пользы не принесет мне целый мир, ни царства века сего. Лучше мне умереть за Иисуса Христа, нежели царствовать над всею вселенною. Его ищу, за нас умершего! Его желаю, за нас воскресшего! Не препятствуйте же мне войти в жизнь! Не желайте мне смерти! Хочу быть Божиим. Не отдавайте меня миру. Пустите меня к чистому Свету!» Это произошло в 107 году по Р. Х.: 20 декабря приговор Траяна исполнился – святитель Игнатий был брошен в римском Колизее на растерзание львам.

Также вспомним, как апостол Петр, узнав, что его ожидает смерть на кресте, упросил своих истязателей усугубить истязания: распять его вниз головой, чтобы не уподобляться Христу и предстать перед Ним, приняв еще большие муки.

В Себине находилась усадьба помещиков Яньковых. И сам старый барин, и его дочь Лидия – очень богобоязненная и благочестивая девушка – чрезвычайно почтительно относились к своей местной знаменитости. Лидия смолоду любила путешествовать по разным известным центрам православия и иногда брала с собой Матрону. Это она как-то привезла блаженную в Кронштадт к отцу Иоанну.

За несколько лет перед революцией м. Матрона советовала Яньковым продать поместье и уехать за границу. Помещик тогда не внял предостережениям блаженной и был совершенно разорен после семнадцатого года. Сам он вскоре умер, не снеся горя и тоски. А дочь его Лидия тоже сгинула потом где-то в скитаниях.

В годы гонений на церковь матушку спрашивали, как же Господь допускает все это – уничтожение храмов, аресты и казни христиан? Матрона отвечала так: «Народ под гипнозом, сам не свой, страшная сила вступила в действие… Эта сила существует в воздухе, проникает везде. Раньше болота и дремучие леса были местом обитания этой силы, потому что люди ходили в храмы, носили крест, и дома были защищены образами, лампадами и освящением. Бесы пролетали мимо таких домов, а теперь бесами заселяются и люди по неверию и отвержению от Бога».

В 1925 году м. Матрона перебралась из Себина в Москву. В столице, в которой блаженная прожила без малого тридцать лет, у нее не только никогда не имелось собственного угла, но даже и прописки не было, что в то время считалось немалым преступлением. И все эти годы м. Матрона постоянно кочевала с квартиры на квартиру по всей Москве и Подмосковью. Она сменила столько адресов, что, пожалуй, их все теперь и назвать невозможно. Доподлинно известно, что матушка жила в Вишняковском переулке в Замоскворечье, на Николоямской улице на Таганке, у Никитских ворот, в Староконюшенном, в Сокольниках, в Царицыне, в Загорске и, наконец, в Сходне, где она и умерла.

Московских домов, в которых она квартировала, к сожалению, не сохранилось. Зато существует и поныне большинство церквей, где м. Матрона молилась. Если какие-то из них позже и были закрыты, то теперь все они действующие. Наверное, нынешние прихожане этих храмов испытывают особенный душевный подъем, особенное чувство благоговения, зная, что пол, на котором они стоят, помнит прикосновение чела крупнейшей русской святой, и что они прикладываются теперь к тем же самым иконам, к которым в свое время прикладывалась блаженная, и что, может быть, причащаются из той же самой чаши, к которой подходила сама Матронушка, и с той же самой лжицы, которой она касалась когда-то губами.

В Замоскворечье м. Матрона жила в 1920—1930-е годы, причем довольно продолжительное время была прихожанкой церкви Свт. Николая в Кузнецах. И не однажды приезжала – понятно, с чьей-то помощью – в церковь Ризоположения что на Донской улице. Она потом говорила кому-то из ризоположенских причетников: «Я в вашей церкви все иконы знаю, где какая стоит». В этой же церкви м. Матрону, по ее собственному завещанию, отпевали.

Вокруг Таганки церквей не счесть. Оглянешься – кругом одни купола и колокольни. Но в советское время большинство из них было закрыто. Никогда не закрывалась разве что церковь Успения в Гончарах. Вне всякого сомнения, м. Матрона бывала в ней в свое время.

В Староконюшенном, вблизи Арбата, м. Матрона жила с 1941 по 1949 год. Как на Таганке и в Замоскворечье, в Пречистенском сороке церквей множество. Но опять же в то время редко какой храм там не был закрыт или вовсе разрушен. Всего две церкви во всем сороке тогда оставались действующими – Илии Обыденного и Апостола Филиппа у Арбатских ворот. В Ильинской церкви м. Матрона, возможно, бывала. А уж в Филипповской почти наверное – она находится совсем рядом со Староконюшенным. По воспоминаниям знавших лично ее людей, в эти годы м. Матрона неоднократно приезжала на Пресню, в церковь Рождества Иоанна Предтечи.

Перед тем как переехать в Староконюшенный, м. Матрона некоторое время жила в Сокольниках и, естественно, не могла не бывать там в Воскресенской церкви.

К сороковым годам м. Матрона была уже известной в православной Москве пророчицей и целительницей. К ней ежедневно приходили десятки посетителей со всякими нуждами. В начале сорок первого года одна ее почитательница спросила: идти ли ей теперь в отпуск? Дают путевку, но ведь зима, а если дожидаться лета, то путевки, скорее всего, никто не предложит. Матрона, не раздумывая, ответила: «Иди в отпуск сейчас. Потом долго никаких отпусков не будет. Война начнется скоро. Но наша победа будет. Враг до самой Москвы дойдет, но не взять ему святого города».

И все-таки, когда немцы подошли к Москве, многие поспешили эвакуироваться. Говорят, на Владимирке была натуральная давка.

Все жившие в Москве выходцы из Себина спрашивали свою богоизбранную землячку: что им теперь делать? спасаться или оставаться в столице? Матрона отвечала: «Никуда не уезжайте. А кто уедет, большие муки увидит». Кто-то из себинцев остался, а кто-то не послушался блаженной и поспешил на родину – там-де, в глуши, они отсидятся, там их вражья сила не достанет.

В Москву, как известно, немцы не вошли, а вот до себинской глуши на удивление добрались. В село вступили каратели. Они пожгли дома, а всех детей, сколько было, загнали в погреб и наложили сверху дров, собираясь, верно, развести костер. Мало того, хитрые на выдумку изуверы вывели всех прочих жителей, в том числе и матерей этих детей, смотреть их злодейскую постановку. Но затем случилось нечто неожиданное. Нация господ собралась уже было поджигать дрова, как вдруг вблизи надрывно затарахтела мотоциклетка, к месту истребления русских детей подкатил немецкий вестовой и передал своим какое-то, видимо, высокое распоряжение. Немцы, кажется, тотчас забыли о своем намерении, попрыгали в машины и укатили прочь.

Потом себинцы узнали, как м. Матрона аккурат в дни оккупации их села истово молилась, как она горячо просила Господа уберечь земляков от погибели.

Всю войну м. Матрона молилась за победу христолюбивого русского воинства над супротивными, за страну Российскую и за ее верховную власть. По воспоминаниям близких к ней людей, блаженная с какой-то особенной симпатией относилась к Сталину.

Способная проникнуть в душу любого практически человека, м. Матрона, возможно, распознала в Сталине личность, сформировавшуюся в значительной степени под влиянием православного вероучения, а значит, вовсе и не потерянную для Бога и для церкви. Политика, проводимая Сталиным с начала войны и до самой своей смерти, кажется, вполне подтверждает такое представление: покровительство, которое Сталин оказывал в этот период Русской церкви, сравнимо разве с деятельностью величайших державных повелителей – апологетов христианства – Константина Великого, Юстиниана и др. Достаточно только вспомнить об учреждении Сталиным новой Московской патриархии в 1943 году.

Кстати, можно очень небезосновательно предполагать, что после смерти жены Сталин монашествовал. И ни в каком ни в переносном смысле, а как будто вполне натурально. Боже упаси! – мы не претендуем на сенсационное заявление, что-де Сталин – монах. Никаких достоверных фактов, подтверждающих это, нет. Но ведь с другой стороны, вопросы веры менее всего нуждаются в документальном, юридически оформленном подтверждении. Можно вести совсем не монашеский и богопротивный образ жизни, имея свидетельство о пострижении хоть за подписью самого святейшего патриарха. А можно вовсе не исполнить соответствующего обряда, а жить при этом по самому строгому монашескому правилу. И кто скорее наречется сыном Божиим?

Монашествовать, как известно, не обязательно непременно в затворе и с тяжкими веригами на раменах. До сталинского христианского ренессанса на территории СССР не существовало ни одного монастыря. Во всяком случае легально действующего не оставалось ни одного. Но при этом монашествующих было нисколько не меньше, чем до гонений на Церковь. Если монаха из монастыря переводили в лагерь, то это не значит, что он переставал быть монахом. Если монах вынужден был снять рясу и надеть рабочую спецовку или бухгалтерские нарукавники, то, опять же, это не означает, что он лишился сана. Бог, как говорится, не в бревнах, а в ребрах. Можно быть вроде бы мирянином, служить в должности, по всем признакам оставаться благонамеренным гражданином, но при этом личную жизнь строить по строгому монашескому уставу. В советское время таких монашествующих мирян было не так уж мало среди всех слоев общества.

То, что Сталин был редкостным аскетом, каким не всякий подвижник веры бывает, не отрицают даже самые злобные его ненавистники. Недавно выступал по телевидению один из охранников Сталина и рассказал, как он однажды, не в силах совладать с мальчишечьим любопытством, украдкой заглянул в хозяйский гардероб: а что же там хранится? какие же шедевры портняжного искусства скрываются там от посторонних глаз? Наверное, товарищ Сталин, как тот пушкинский Скупой Рыцарь, весь день минуты ждет, когда бы распахнуть свои закрома, облачиться в белоснежный, шитый золотом мундир, подойти к самому большому в Кремле зеркалу и, сверкая бриллиантами орденов, сказать самому себе: вот он, повелитель полумира!

Размышляя таким образом и опасаясь, как бы не ослепнуть от волшебного блеска парадных облачений генералиссимуса, охранник боязливо приоткрыл дверцу шкафа…

Спустя полвека он рассказывает, что у него самого – в то время едва ли не мальчишки – гардеробчик был куда солиднее сталинского. Он привык уже долгое время изо дня в день видеть всесильного отца народа в одном и том же потертом, выцветшем френче – ветеране Великой Отечественной. Но этот френч по сравнению с тем, что висело в шкафу на плечиках, мог бы показаться коронационным облачением предшественника генсека. Охранник обнаружил за дверцей настоящие рубища, лохмотья, которые впору было бы носить героям нашей книги – юродивым.

Вряд ли Сталин соблюдал посты – это слишком бы бросалось в глаза окружающим. Но то, что он далеко не был чревоугодником, опять же вынуждены, обычно косвенно, подтверждать даже его записные обличители в своих злопыхательских сочинениях. А уж как Сталин выпивал! Это вообще можно было использовать в качестве агитационного примера в период горбачевской кампании по борьбе с пьянством. Осмелимся даже привести такое сравнение: он выпивал, будто причащался! Впрочем, может быть, он помимо того еще и причащался. Кто знает? По слухам, его несколько раз причащал лично патриарх Алексий. Приведенные примеры делают такое предположение очень правдоподобным.

Какой-нибудь скептик непременно заметит: он же трубкой день и ночь дымил! Хорош монах! Но вспомним, что тот же августейший предшественник генсека курил, пожалуй, не меньше, однако это не помешало ему вообще быть прославленным в лике святых.

Нынешние наши тираноборцы, чтобы уязвить покойного тирана – живому-то многие из них еще успели поаплодировать, – усердно выискивают в его жизни, в его облике любую зацепку, любой повод бросить на исполина свою пигмейскую тень – каблуки набивал, чтобы казаться повыше ростом, рябой, рука сухая – и раздувают из мухи слона: вот же он какой! презирайте его вместе с нами! Но, кажется, никто из них за многие годы своей титанической борьбы не придумал очернить Сталина какой-нибудь амурной историей. Сюжетов такого рода о похождениях известного плейбоя Берии – сколько угодно. О проказах невзрачного Ленина и то поговаривают. Но вот о Сталине почему-то молчок.

В связи с этим вспоминается байка екатерининской эпохи. Однажды какой-то губернатор подошел к графу Орлову и слезно пожаловался: «Алексей Григорьевич, житья нет! Кто-то все время распространяет слухи, будто я беру взятки, помогите, посодействуйте восстановить репутацию…» Орлов ему отвечает: «А вы знаете, сударь, я вот взяток не беру, и обо мне никто таких слухов не распространяет».

Сталин овдовел в 1932 году. Ему тогда исполнилось едва за пятьдесят. Казалось бы, при его-то возможностях, при его-то неограниченной власти кремлевскому горцу не поздно было еще устроить в своей резиденции женскую половину на зависть всем султанам и шахам. Но где же они, эти невольницы-наложницы? Неужели ни одна из них не вошла в историю? И почему же ни один изощренный стилист не расписал с натуралистическими подробностями очевидца забав дорвавшегося до молодого женского мяса стареющего и потому особенно опасного маньяка? И ни одно золотое перо не вывело красочно и трогательно хотя бы единственную девичью судьбу, загубленную за зубчатой стеной? Обычно – и с симпатией к Сталину, и без таковой – пишут, что в окнах его апартаментов всю ночь горел свет, и тень с трубкой по занавескам мелькала: «…шагаете в кремлевском кабинете, дымите трубкой, не смыкая глаз». Можно, конечно, это объяснить как совсем уж извращенную форму эротомании…

По свидетельству многих, Сталин крайне неодобрительно, неприязненно, с какой-то патриархальной стыдливостью, старомодной целомудренностью, смущением относился к любому проявлению сексуальной распущенности. Члены политбюро любили в Кремле смотреть фильмы всем кворумом. И если в какой-нибудь заграничной картине были любовные сцены, по нынешним-то временам совершенно невинные, но по стандартам прежней морали довольно фривольные, кремлевский схимник обычно вставал и уходил. Он бежал от этого как от чего-то постыдного, греховного.

Кто-то непременно возразит: да разве может такой жестокий и кровавый диктатор быть верующим человеком? Прежде всего заметим, степень жестокости ни в коем случае не исчисляется количественными показателями. Сын, имеющий только намерение выгнать из дома престарелую мать, даже еще не сделавший этого, человек несоизмеримо более жестокий, чем диктатор, сгноивший миллионы своих подданных в голой тундре. А сколько таких сыновей стоят нынче по храмам со свечками! И никто не скажет, что они не верующие. Поди-ка их разбери – верующие они или нет? Раз декларируют свою веру, стало быть, так и есть.

Кроме того, Сталин был уж никак не более жестоким и кровавым, чем некоторые его предшественники – верховные правители России, принадлежность которых к православной церкви ни у кого не вызывает сомнения. Самый яркий и традиционный пример, разумеется – Грозный. Но вспомним самого крестителя Руси – святого равноапостольного князя Владимира Святославича. Решившись осчастливить соотечественников новой верой, он объявил коротко: «Если не придет кто завтра на реку – будь то богатый или бедный, или нищий, или раб, – да будет мне враг». Нетрудно вообразить, каково в Древней Руси было почитаться врагом великого князя: спуск шкуры долой, как в басне старика Крылова, таковым был обеспечен.

Вот что говорит о Сталине известный московский священник и духовный писатель о. Дмитрий Дудко: «Если с Божеской точки смотреть на Сталина, то это в самом деле был особый человек, Богом данный, Богом хранимый… Сталин сохранил Россию, показал, что она значит для всего мира. Сталин с внешней стороны атеист, но на самом деле он верующий человек. Не случайно в Русской православной церкви ему пропели, когда он умер, даже „Вечную память“, так случайно не могло произойти в самое безбожное время. Не случайно он и учился в духовной семинарии, хотя и потерял там веру, но чтоб по-настоящему ее приобрести. А мы этого не понимаем… Но самое главное все-таки, что Сталин по-отечески заботился о России».

Когда отец Дмитрий говорит о Сталине: «…с внешней стороны атеист», он имеет в виду чисто декоративную сторону – звезды, кумач, ленинский профиль, «Интернационал» и т. д. Мы же привели в пример другую, сугубо личностную, характерную, «внешнюю сторону» жизни Сталина, позволяющую нам утверждать, что он был человеком православным. Может быть, и воцерковленным. Может быть, даже и монашествующим.

Впрочем, одно только одобрительное мнение м. Матроны о Сталине делает совершенно излишним всякое заступничество за него, исключает необходимость искать примеры, подтверждающие его праведность, его истинную христианскую духовность. Поручительство крупнейшей русской святой говорит само за себя.

По слухам, Сталин и м. Матрона встречались. Это якобы произошло в 1941 году. Вскоре после начала войны.

Как-то, уже в наше время, на могилку к Матроне пришла старушка, с давних пор знавшая блаженную, и рассказала такую историю. Во время войны ее сын состоял в кремлевском обслуживающем персонале. Случалось ему изредка и попадаться на глаза советским небожителям, в том числе самому Сталину. И вот однажды он набрался смелости и обратился к любимому вождю. Он сказал ему, что в Москве, неподалеку от Кремля, на Арбате, живет редкостная провидица, настоящая святая, предсказавшая многим самые невероятные события, впоследствии действительно случившиеся. И если товарищ Сталин хочет узнать что-либо о судьбах отечества, то старица непременно его примет и верно скажет, что ждет Россию. Сталин заинтересовался. Расспросил подробнее работника о Матроне, велел помощникам записать адрес. А вскоре и явился к ней в Староконюшенный собственной персоной. Долго ли, коротко ли они разговаривали – неизвестно. Молва сохранила лишь пророчество Матроны о неминуемой победе русских. После чего Сталин укрепился духом и, подчинив своей железной воле весь народ – от маршалов до рядовых бойцов, – отстоял столицу, а затем и вовсе изгнал ордынцев из священной русской земли.

Скорее всего, в подлинности этого свидетельства усомнятся не только атеисты с тираноборцами-иноверцами, но и многие люди церкви и почитатели Сталина: всегда жизнеописания и крупных государственных деятелей, и знаменитых подвижников веры обрастают всякими легендами, красивыми преданиями, занятными небылицами. Так же и визит Сталина к Матроне, может быть, всего лишь, легенда, чей-то вымысел.

Но если все-таки признать, что Сталин, вынужденно переболев большевистским язычеством, исцелился и возвратился к своей исконной православной вере, то его визит к Матроне выглядит поступком не менее естественным, чем посещение князем Димитрием Иоанновичем Сергия Радонежского накануне Куликовской битвы.

После войны Матрона еще много пророчествовала об ожидающих Россию событиях. Некоторые из ее предсказаний уже сбылись. Она говорила, что на смену Сталину придут бездарности, которые в конце концов погубят великую державу. «Россию растащат» – так не раз повторяла Матрона. Но это еще не все неприятности. Главные бедствия впереди. По словам блаженной старицы, затем начнутся смуты, кровавые распри, по домам будут ходить посыльные от разных лжемессий и агитировать каждый за своего кумира. Православным же нужно не поддаваться на их посулы, души никому не продавать, ни на чью сторону не склоняться, а отвечать так: мы люди верующие, кого Господь даст, тот и будет. Это, в сущности, по Христовой заповеди: кесарю кесарево. «Как мне вас жаль, – говорила блаженная своим духовным чадам. – Доживете до последних времен. Жизнь будет все хуже и хуже, тяжкая… Защищайтесь крестом, молитвой, святой водой, причащением частым… Перед иконами всегда пусть горят лампады».

В последние месяцы перед кончиной Матрона жила в пригороде Москвы – в Сходне. Она так все и принимала посетителей, приезжавших к ней отовсюду с разными нуждами: у кого болезнь, у кого работы нет, у третьих проблема с жильем, у четвертых любовь несчастная, у пятых пьяница в семье – просят помолиться, чтобы образумился. И так десятки людей каждый день. И Матрона за всех молится, всех утешает, наставляет. Проходит чуть времени, а беда-то, глядишь, и отступилась от человека: кто-то начал исцеляться вдруг, кому-то неожиданно работу предложили, у кого-то угол собственный появился, несчастный влюбленный наконец добился благорасположения своего предмета, безнадежный, казалось, бражник вроде бы ни с того ни с сего завязал и начал зарабатывать.

Матушка все чаще стала говорить о своей смерти: «Умру, ставьте на канон за меня свечки – самые дешевые, ходите ко мне на могилку, – я всегда буду там, не ищите никого другого, все рассказывайте мне, а я буду вам вкладывать мысли, что делать и как поступать». И еще такое: «После моей смерти на могилку мою мало будет ходить людей, только близкие, а когда и они умрут, запустеет моя могилка, разве изредка кто придет. Но через много лет люди узнают про меня и пойдут толпами за помощью в своих горестях и с просьбами помолиться за них ко Господу Богу. И я всем буду помогать и всех услышу».

К ней на дом ходил священник отец Дмитрий – исповедовал и причащал старицу. Однажды она ему попечаловалась, что-де страшно ей умирать. Священник, зная, что перед ним великая праведница, святая, удивился: «Матушка, да неужели и вы боитесь смерти?» – «Боюсь», – призналась Матрона.

За три дня до смерти Матрона сообщила близким точное время своей кончины и все эти три дня, будто торопясь сделать побольше доброго, неограниченно принимала посетителей. Она сама распорядилась отпеть ее в церкви Ризоположения на Донской улице, а похоронить на Даниловском кладбище.

Многие годы, вплоть до обретения мощей св. блаженной Матроны в 1998 году, за могилкой старицы ухаживала ее землячка Антонина Борисовна Малахова. Она так рассказывает об отпевании и погребении Матроны: «Гроб с ее телом стоял в середине церкви, лицо открыто. Ручки у нее были такие маленькие, пухленькие, как у младенца. И все подходили, прикладывались к рукам. Все, кто был в церкви, плакали: потеряли самое дорогое – путеводительницу в жизни, как жить без нее? Такая опора была – скажет слово, и не думаешь, не терзаешься, все так и будет… Я передать не могу, что в церкви я чувствовала: что-то необычное, будто по воздуху ходила… Ее отпели и четвертого мая похоронили на Даниловском кладбище. Снег шел, как сейчас помню». Упоминая об открытом лице новопреставленной, А. Б. Малахова подчеркивает, что Матрона не была монахиней. А вот сама Антонина Борисовна после обретения мощей свой подопечной, будто выполнив долг перед ней, приняла монашеский сан и ушла в монастырь, куда-то неподалеку от своего родного Себина.

По правде сказать, вплоть до 1990-х о могилке Матроны на Даниловском кладбище мало кто знал. Как блаженная и предсказывала. Конечно, ее навещали духовные чада покойной и их знакомые. Возможно, даже могила была самой посещаемой на кладбище. Но по сравнению с тем, какой поток к ней хлынул с начала девяностых, можно сказать, что до того Матронина могилка оставалась заповедной.

Массовое паломничество к Матроне на Даниловское кладбище породило целый литературный жанр – свидетельства чудесной помощи блаженной своим молитвенникам. Теперь уже о десятках святых собраны целые тома подобных свидетельств – об о. Валентине Амфитеатрове, о. Алексее Мечеве, старце Аристоклии, Ольге (Ложкиной) и других. Но своим рождением интереснейший жанр обязан прежде всего именно Матроне.

Свидетельств чудесной помощи Матроны собрано и издано несколько книг. Вспомним лишь некоторые из этих свидетельств. Они интересны не только как рассказы о Матронином заступничестве, но еще и как своеобразные памятники эпохи, улики истории.

Целых четыре года отец Александр, дьякон из Тверской области, без костылей шагу не мог ступить – нога отнялась и волочилась, будто неживая. В богослужениях болящий больше не мог участвовать, но лишь кое-как помогал пономарю в храме. Тогда он решился отправиться в Оптину пустынь, чтобы приложиться к мощам преподобного Амвросия Оптинского. Это был 1994 год. Как можно понять, о Матроне дьякон тогда еще не знал. Потому что наверняка ехал из Твери в Калугу через Москву, но на Даниловское кладбище тогда не зашел. И вот там, в Оптиной, ему и рассказали, что в Москве почивает одна старица, хотя и не канонизированная, но истинная чудотворица. Помолившись у мощей св. Амвросия, который, кстати сказать, при жизни славился дарованием исцелять болезни, и, видимо, не вымолив его помощи, скорбящий дьякон поехал назад в Москву. Он едва доковылял на костылях до Даниловского кладбища и там целый день молился у могилки Матроны. К вечеру ему так полегчало, он так взбодрился, что после целого дня молитвы возвращался, будто хорошо отдохнул. На следующий день ему стало еще лучше. А на третий день дьякон выходил с кладбища без костылей! Костыли исцеленный так и оставил у могилы, как свидетельство явленного Небесами чуда.

У одной православной женщины пропал сын. Она, естественно, обратилась в милицию. Но идут дни, недели, пошел уже третий месяц, а никаких известий о сыне так все и нет. Тогда убитая горем мать поехала на могилку к Матроне и долго печаловалась там о своей беде великой, просила помощи, заступничества. И вот проходит всего два дня. Едет эта женщина в автобусе, и вдруг на одной из остановок входит… ее сын. Он сел рядом с мамой, схватил ее руку, стал целовать и со слезами просить прощения.

У другой Матрониной почитательницы было свое несчастье – она, по ее собственному выражению, не знала «меры вину». А тут очередной повод – начальник получил повышение и объявил сотрудникам: завтра гуляем! Но, видно, эта слабохарактерная подчиненная еще не совсем утратила волю сопротивляться напасти. Как-то не лежала душа у нее к грядущей попойке. Не хотелось идти на нее. И вот накануне вечером, перед тем как на ночь лечь, она пожаловалась Матроне: «Матушка, так не хочется идти. Опять ведь вина обопьюсь». Помолилась, грешная, и легла спать. И снится ей сон: является сама Матрона и говорит: «Иди, празднуй назначение, но больше двух рюмок не пей!» Эта работница так была потрясена, что на другой день хотя и присутствовала на пирушке, вовсе не пила там. Да и вообще с тех пор почти перестала выпивать.

Или вот еще некоторые свидетельства. Мы их даже не будем излагать, а предоставим слово самим авторам. Рассказывает москвичка Елена: «Мы с мужем шесть лет жили вместе и не имели детей. Брак наш был невенчанный. Когда узнали про Матушку Матрону, приехали на ее могилку и попросили, чтобы она своими молитвами устроила нашу жизнь. И сразу же получили от нее помощь. Прежде всего она вразумила нас обвенчаться, а вскоре у нас родился сын. Так Господь через святую молитву матушки Матроны явил нам чудо. Благодарим тебя, матушка! Не оставляй нас своими молитвами».

Ольга из Московской области: «Я узнала о блаженной Матроне осенью 1995 года от своей мамы. До этого я страшно сквернословила. Попросила Матренушку помочь мне. Теперь не могу даже подумать, не то что вслух сказать скверное слово. Давно мечтала поступить в военное училище. По молитвам блаженной Матрешушки в конце осени я зачислена курсантом в военное училище. О чем бы ни попросила, даже в мелочах, слышит меня Матушка».

Похожая история вышла и с Людмилой из Москвы: «В январе 1995 года я вместе с подругой и ее сыном пяти лет приехала на Даниловское кладбище к Матренушке, приложилась к могилке. Проходит день, другой, третий. Ну никак не могу понять, что со мной: как начинаю ругаться – язык мой как будто в узел завязывается. И тут я поняла, что это Матренушка меня исцелила! Уже третий год я не ругаюсь. Я и сейчас очень счастлива, что избавилась от этого греха. Ведь я ругалась хуже сапожника. Теперь все по-другому: я стала ходить в церковь всей семьей и всем рассказываю о блаженной Матроне и в доказательство привожу свой пример».

Елена из Москвы: «Сын моей знакомой, пятилетний Стас, страдал недержанием мочи. Родители возили его во все известные клиники, но врачи были бессильны помочь ребенку. Пытались лечить его заговорами у целителей, но также безрезультатно. Сама я часто обращалась за помощью и утешением к блаженной Матроне. В день Пасхи я взяла Стаса с собой к Матренушке и усердно просила ее излечить ребенка. Вечером, перед сном, мы зажгли свечу, которую принесли с кладбища, и подержали ее около мочевого пузыря мальчика. И утром свершилось чудо – ребенок проснулся сухим».

Об исцелениях свидетельств особенно много. Своим счастливым опытом делится Татьяна из Москвы: «О матушке я узнала только в 1993 году, хотя до этого шесть лет ходила мимо ее могилки на могилу мужа. Только все удивлялась, что всегда здесь люди поют. Потом вышла книжка о матушке, и с тех пор уже третий год я сама и мои близкие получаем благодатную помощь, поддержку и вразумление на святой ее могилке. Первый раз искала могилку на Светлой седмице. Долго ходила вокруг. Потом вспомнила и стала петь Пасху. И сразу нашла. Чувство было необыкновенное. Сердце плакало и радовалось вместе. Летом 1994 года у нас произошел разрыв с одной близкой семьей. По-мирски была страшная обида. Не было сил простить. Повезла обиду к матушке и услышала: гордым Господь противится, а смиренным дает благодать. Обратно не шла, а летела, сердце очистилось, даже готова была сама просить прощения. Матушка на наших глазах исцелила мою крестницу – младенца Екатерину. У девочки был сильнейший диатез. Местами даже кожа слезала. Мама не знала, что делать. Говорю: „Поедем-ка к матушке Матренушке“. Мы приехали со всей ее семьей. Муж ее тогда был алтарником в нашем храме. Четверо детей. Все поклонились матушке, попросили ее молитв, благословения. А Катюшу посадили на могилку. Матушка Антонина дала цветочек хризантемку, и девочка сама стала его жевать. Когда приехали домой, все на ножках подсохло. Скоро и совсем прошло. В мае 1995 года моя давнишняя знакомая встретилась мне на улице и пожаловалась, что совсем не может спать из-за сильной аллергии – отекает носоглотка. Я ей посоветовала съездить к матушке, дала книжку. Она съездила к Матренушке с дочкой. Сейчас у нее все хорошо».

Рассказывает Вячеслав из Москвы: «Я жил без веры, жил обычной мирской жизнью, думая, что никаких грехов у меня нет. Но когда мне бывало плохо и скорбела душа, я заходил иногда в храм и после службы уходил радостный и окрыленный. Всю жизнь меня преследовали неудачи, и я никак не мог понять почему. И вот однажды моя знакомая рассказала мне про блаженную Матрону и прибавила: „Многим она помогает, кто просит у нее помощи в нужде“. Я решил поехать на могилку. По дороге, когда я ехал в метро, закрыл глаза и подумал, как бы мне хотелось увидеть матушку Матрону и пожаловаться ей на свою печальную жизнь. И вдруг грохот колес поезда затих, и я попал в тишину, и передо мной явилась монахиня, которая строго смотрела на меня. Я понял, что это и есть Матушка Матрона. Я начал просить ее: „Матушка, помоги мне в моей нелегкой жизни!“ – но не услышал от нее ни слова, причем она плотно сжала губы и пропала. Сразу же я снова услышал стук колес. И под сильным впечатлением от этого видения я приехал наконец на кладбище. Впоследствии матушка Антонина мне сказала: „Кто жил с нечистой совестью и приходил к Матушке, она всегда сжимала губы“. Народу было много, и подошел к могилке только через два часа… Около могилки сидела женщина, как я потом узнал, матушка Антонина, которая при жизни видела Матушку и которая ухаживала за могилкой. Матушка Антонина с любовью рассказывала о блаженной Матроне и говорила, где купить книгу о ней. Людям же матушка Антонина давала маслице, песочек, свечи, цветы и объясняла, как чем пользоваться. Мне матушка Антонина, когда я ей рассказал о видении, посоветовала написать об этом. Потом дала пакетик с песком с могилки и сказала, чтобы я его всегда носил с собой: „Если будет трудно, возьми в руки и призывай матушку Матренушку, и она поможет“. Впоследствии так и вышло.

После этого посещения я с год не был у Матушки на могилке, по-прежнему шла напряженная суетная жизнь. Когда у меня все рушилось и мои планы разбивались, я спешил на могилку к своей утешительнице. И однажды я услышал от послушницы слова, которые всколыхнули всю мою жизнь: „Матушка Матренушка тех любит и тем помогает, кто ходит в церковь, исповедуется и причащается. Кто этого не делает, мимо проходит“. От этих простых слов как бы пелена упала с моих глаз. Моя знакомая, которая посоветовала мне прийти на могилку, часто предлагала познакомить меня со своим духовным отцом, но я уклонялся. А однажды я сам спросил, где найти ее духовника. И тогда я понял, что по молитвам матушки Матренушки Человеколюбец Бог открыл двери храма в моем сердце. И началась для меня другая жизнь, полная новых впечатлений и конечно же скорбей.

В начале лета 1995 года большое потрясение, которое продолжалось девять месяцев, привело меня к блаженной, и по ее молитвам я попал к прозорливому старцу схиархимандриту Христофору из Тулы, который посоветовал, что мне нужно делать. И еще он сказал обязательно отслужить панихиду по матушке Матроне. И по молитвам старца и Матренушки, сколько ни приезжал после этого на могилку, всегда попадал к началу панихиды. Была зима, мороз, а я стоял без шапки и только просил матушку согреть и чувствовал, как теплота идет от плеч к голове. Однажды старец сказал мне, что матушка Матрона молится обо мне. Как же я был рад и благодарен ей!

Когда умерла мать моего духовного отца, он пришел к Матренушке и, припав к могилке, сказал: «Матушка, ты здесь директор кладбища, помоги маму мою похоронить!» – и Матренушка все устроила. После панихиды на кладбище (это было в ноябре, я был в туфлях, а стоял мороз 10–12 градусов) я ног своих не чувствовал. Проходя мимо храма, я взмолился матушке Матренушке, чтобы она согрела мои ноги. И как будто их окатили кипятком – они стали горячие. Я тут же сказал своему духовному отцу, и он ответил: „Кто с верой просит, тот всегда получает просимое“.

Матушка Матренушка помогала не только мне. Она помогла и моей сестре. Ей сделали операцию, а через полгода боли снова начались, со слезами она мне об этом сказала. Я ей тогда рассказал о могилке блаженной, и она поехала к ней. А через некоторое время я повез сестру к знакомому врачу. Когда ее обследовали, сказали, что диагноз не подтверждается. Как же она была рада! В день ангела блаженной ездила благодарить матушку за свое исцеление и простояла на морозе пять часов. Потом говорила, что Матренушка всех согревала своей любовью.

Вот еще одно из неисчислимых чудес Матренушки. Однажды я ехал на машине и увидел двух женщин и плачущую девочку. Посадил их, они попросили побыстрее отвезти их в стоматологическую поликлинику, где оказывают неотложную помощь. Я повез их. Девочка горько плакала. Тут я вспомнил слова матушки Антонины, которая всем говорит: „Если у вас что заболит, приложите песочек к больному месту и подержите“. Остановив машину, я взял мешочек, всегда находящийся со мной, приложил к щеке девочки и попросил с верой блаженную Матрону, чтобы она помогла бедняжке. А через минуту или две девочка заснула. Я рассказал бабушке и маме девочки, что есть такая святая и по ее молитвам к Милосердному Господу совершилось чудо, которое они только что видели».

Или такое письмо из Нижневартовска: «Впервые я была на могилке у матушки Матроны осенью 1995 года. Тогда я помолилась, взяла песочек и уехала домой в Нижневартовск. У нас в храме матушку очень любят, и многие, когда бывают в отпуске в Москве, приходят к ней на могилку. Песочек этот пролежал у меня почти полтора года, когда сестра Марья рассказала мне о своей болезни – у нее обнаружили злокачественную опухоль щитовидной железы. Предстояло лечение: операция, облучение, гормональные препараты. Мария читала книгу о жизни Матушки, и когда узнала, что у меня есть песочек с ее могилки, то попросила, чтобы я ей дала. И вот, когда я дала ей песочка, приходит к Марии во сне матушка, гладит ее рукой по шее и говорит: „Знаю я твою болезнь, не переживай, выздоровеешь, все у тебя будет хорошо“. Теперь Марии делать операцию уже не нужно. Вот как помогает нам матушка. Через большие расстояния на всех нас, немощных, ее хватает».

А вот похожее письмо из Екатеринбурга от счастливо исцелившейся Любови: «В 1994 году у меня обнаружили очень серьезное заболевание. Я страшилась приговора врача и месяца четыре не шла в поликлинику. Дочь прислала мне книжечку о Матренушке. Прочитала со слезами залпом. Ложась спать, попросила матушку о помощи. Вижу сон: я на операционном столе, рядом стоит женщина, пожилая, полноватая, в белом халате. Женщина очень ласково гладит меня по ноге, руке, едва-едва касаясь, и говорит очень тихим, спокойным, ласковым голосом: „Потерпи, миленькая, потерпи еще маленько! Сейчас все пройдет, все будет хорошо“. И мне стало так спокойно около нее. На следующий день я пошла к врачу. Признаков болезни врач не обнаружил. Перед отъездом в Москву еще раз специально сходила к врачу. Он подтвердил: я здорова. Я точно знаю, что меня излечила матушка Матренушка».

Но вот забавный случай, когда к м. Матроне пришли просить… нездоровья. И она помогла! Вот что рассказывает москвичка Татьяна: «Осенью 1997 года пришла пора призыва в армию моего единственного сына (я вдова). Во всем полагаясь на волю Божию, мы поехали на могилку к Матушке. Надежды на освобождение по состоянию здоровья почти не было. У матушки в этот день были именины, и людей было очень много. Стояли, молились. Прочитали акафист. На душе было тревожно. Про себя я просила: „Матушка, ты бы показала нам, что нас слышишь!“ Часто около могилки летают синички, иногда они садятся кому-нибудь на руку. Но в тот день синичек не было. Зато из часовни вышла вдруг очень красивая кошка и тихо пошла вдоль очереди. Люди говорили: какая необычная кошка, и как ведь тихо пошла, будто ищет кого-то. Я тоже посмотрела и отвернулась. Продолжала мысленно просить матушку о помощи. Вдруг на меня что-то упало сверху. А это матушкина кошка перепрыгнула через стоящих рядом людей и прямо мне в руки. Села на руках и смотрит в глаза внимательно-внимательно. А я ей говорю про себя: „Миленькая, ты теперь к моему сыночку пойди, посиди у него на руках!“ – и она как будто услышала, встала и перешла на руки к сыну. Люди кругом удивляются, почему она именно к нам прыгнула. А это матушка нам показала, что слышит нас. Сразу сердце успокоилось. Кошка посидела еще немного, а потом спрыгнула, и обратно к матушке, к могилке. Потом, когда сын прошел комиссию в военкомате, он рассказывал, что в последний момент глазной врач остановил и послал на обследование – обнаружилось серьезное заболевание глаз. Долго проверяли всякие комиссии, удивлялись, как врач так поставил диагноз, без приборов. Мы еще молились святителю Алексию, преподобному Серафиму, преподобному Сергию и святым Царственным Мученикам, святителю Николаю. И вот через все праздники этим святым прошли и всех их почувствовали. Закончились наши мытарства после поминовения всех новомучеников и исповедников российских. И к матушке ездили еще несколько раз. А потом мы приехали к матушке благодарить, и тут на могилке произошло со мной чудо исцеления. Последнее время стало у меня зрение слабеть, развивается дальнозоркость. Вблизи стала плохо видеть, и в глазах что-то плавает… Стою я к матушке и вдруг подумала: „Матушка, дорогая, попрошу у тебя для себя: исцелились бы мои глаза, рано мне очки носить, и много читать нужно по работе (я в детском саду работаю), устаю“. И вот когда я подошла к могилке, поклонилась до земли, пристал ко лбу мне песочек с могилки, а когда я подняла голову, скатился мне прямо в глаза. Попал в глаза и растаял, как сахар в воде, ни боли, ничего. А только ясно так – сразу! – стало видно. Приехала домой и за книги – вижу так же хорошо, как раньше! Потом даже ходила к врачу – зрение, как в двадцать лет».

А вот какое письмо пришло в Коломенский Ново-Голутвин женский монастырь из алтайского села Буканки: «Здравствуйте, дорогие сестры! Пишет вам письмо Раиса Золотарева. Пишу вам письмо и не знаю, дойдет ли оно до вас. Дело в том, что у меня есть муж, его зовут Иван, он очень болеет, лежит, уже не встает, все врачи отказались от него, ко многим врачам обращалась. Приснился мне сон, да и не раз, а трижды. Приснилась такая женщина пожилая, назвалась Матроной и сказала: „Напиши письмо в Ново-Голутвин монастырь и попроси у них книжечку с моим житием“. Я ей ответила: „Я не знаю, где это, и такого названия никогда не запомню“. Она повторила мне трижды: „Ново-Голутвин монастырь, город Коломна“. И добавила: „И еще попроси у них земельки с моей могилки и эту земельку смешивай со святой водой и давай пить мужу, и тогда он будет жить“. Пишу вам, дорогие мои, и не знаю, получите ли вы мое письмо. Ведь я не сразу решилась вам написать, она мне трижды являлась и прямо-таки настойчиво говорила, чтоб я обязательно написала вам письмо, она и ваш адрес сама мне дала, я и не знала, что монастырь-то такой есть. В Московской области, она сказала, женский монастырь, я ночью проснулась и сразу записала ваш адрес. Долго думала, боялась, что не дойдет мое письмо, долго не могла решиться написать вам. Очень прошу вас, если у вас действительно есть эта книжка с житием и земелька, пришлите мне, пожалуйста, и, если можно, напишите, кто такая Матрона, я вам буду очень-очень благодарна. Мой муж очень болеет, я сама смотрю за ним, ночами не спит. У нас тут нет ни храмов, ни церквей поблизости, но мы верующие, молимся, как знаем, просим и вас молиться за нас. Меня зовут Раиса, а мужа – Иван. Очень вас прошу, помогите нам. Оставайтесь с Богом, дорогие сестры». Спустя сколько-то времени в Буканку пришла посылка из Ново-Голутвина монастыря – книжка о блаженной старице Матроне и земелька с ее могилы. Раиса залила землицу святой водой и стала давать эту воду мужу. Болящему заметно полегчало.

Мощи м. Матроны в 1998 году были обретены и с тех пор почивают в московском Покровском монастыре. А на следующий год – 2 мая – там же в монастыре состоялся чин канонизации блаженной старицы. Как сказал святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий Второй, жизнь блаженной Матроны, исполненная страданий и лишений, духовно роднит ее с новомученниками и исповедниками Российскими, современницей которых она была. «…Неугасимый свет лампады в монастырском Покровском храме перед ракой с честными мощами святой праведной блаженной Матроны Московской да возгревает в сердцах наших огонь истинной веры Христовой».

Дни памяти блаженной Матроны – 19 апреля (2 мая) и 9 (22) ноября.

Сдать экзамен на пять рублей

Блаженный Игнатий Новгородский

В одном леспромхозе где-то на северо-западе России был обычный рабочий день: сотрудники пили чай в своих отделах, секретарша начальника разговаривала по телефону, сам же начальник затворился в кабинете и велел никого к нему не пускать. Но вот в присутствие вошел странный человек – в ветхой одежде, с котомкой, с посохом. Не обращая внимания на секретаршу, он сразу же направился в кабинет к начальнику, выхватил у опешившего чиновника из руки телефонную трубку и закричал в нее на весь леспромхоз: «Никого нет! Хоронить некому!» Пришедший в себя начальник при помощи секретарши отнял у незваного гостя трубку и выгнал его вон. А в ближайший выходной этот усердный работник неожиданно помер прямо в должности. Сгорел на работе, как говорится. В леспромхозе в тот день никого не было, и покойного никто вовремя не хватился, так он и просидел за своим рабочим столом до самого понедельника.

Странником, предсказавшим чепэ в леспромхозе, был известный в северо-западном крае юродивый Игнатий.

Игнатий Федорович Яковлев родился в Петербурге в начале 1880-х годов. Ему посчастливилось принять крещение от самого Иоанна Кронштадтского – видимо, родители Игнатия были прихожанами известного питерского батюшки.

В детстве Игнатий заболел глазами и почти ослеп. Но о. Иоанн помолился за него, и отрок исцелился.

Впоследствии Иоанн Кронштадтский благословил Надежду Яковлеву и ее сына Игнатия исполнять подвиг странничества. Причем Игнатия благословил на сугубое подвижничество – еще и юродствовать. Так мать с безумным Христа ради сыном и отправились странствовать по белу свету, кормясь от милости людей. Игнатий, как полагается юродивому, обличал кого-то в пороках, в грехах, кого-то предупреждал о грядущих опасностях.

Часто эти странники Божии приходили в село Бронницы, Новгородской губернии. Местный священник, о. Евгений Степанов, очень полюбил нищенствующих мать с сыном: он всегда радушно их принимал, кормил, поил, предлагал оставаться в его доме сколько душа пожелает. Один из визитов в Бронницы оказался для Надежды Яковлевой последним: здесь она отдала Богу душу, и о. Евгений похоронил ее на местном кладбище.

С тех пор Бронницы стали для Игнатия самым дорогим и желанным местом: где бы он ни странствовал, а всё ноги приводили его к матушкиной могиле. Как-то он забрел в своих странствиях в Бронницы, когда о. Евгений только-только поставил новую баньку. Конечно, он немедленно предложил дорогому гостю отведать, каков там пар у него. Напарился Игнаша вволю, намылся – кажется, куда лучше! А он словно недоволен: что-то печальный, грустный сидит. Батюшка спрашивает: «Что с тобой, Игнаша, банька не понравилась?» Юродивый насупился, потупил взгляд и ответил, что-де плоха банька, ломать бы надо ее. Батюшка опечалился вконец. «Что ты! – замахал он руками. – Только что поставили! А ты – ломать!»

А на другой день к поповской баньке, стоящей у самого берега реки, подъехал бульдозер и столкнул невеликое строеньице прямо в воду. Оказывается, баньку батюшка поставил незаконно – не имел права! Так объяснил присутствующий при восстановлении социалистической законности местный участковый милиционер. Обратим внимание, как безапелляционно обходилась власть со «служителями культа». Казалось, что уж там придираться? Не бог весть, какой мегаполис эти Бронницы! Да стройте, где нравится! Так нет же, власти надо было показать и попу, и всем его прихожанам, что разговор с ними в случае чего будет короткий: милиция и бульдозер. Всяк сверчок знай свой шесток. Потребуется саму церковь смахнуть – не постоят и за этим. И не пикните никто!

У о. Евгения частенько гостил еще один юродивый странник – Ванечка. И Игнашу, и Ванечку в доме у батюшки очень любили, всегда привечали как самых дорогих гостей. Они часто приходили в Бронницы одновременно. Посадит их, бывало, попадья за стол, подаст закусить. А юродивые возьмут, да и поссорятся. Из-за какого-нибудь пустяка. Ну точь-в-точь, как их далекие предшественники и земляки – Николай и Феодор Новгородские. Только что не дерутся никогда. И не гоняются с угрозами друг за другом. Поругаются, покричат прямо тут же за столом, руками помашут, а потом отвернутся в разные стороны и сидят не разговаривают – сердятся, значит. Но через минуту-другую, глядишь, уже помирились. Обычно первым шел на мировую Ванечка. Верно, мягче душою был этот юродивый. «Прости меня, Игнаша, – скажет он, – виноват я перед тобой шибко». – «И ты меня, Ваня, прости», – умягчится тогда Игнатий. Ванечка, услыхав ласковое слово от Игнаши, очень радовался, доставал свои мешки с сухарями и другими припасами и принимался угощать товарища. Потом всеобщее чаепитие окончательно закрепляло примирение сторон. Так они и жили.

Когда Игнатий забредал в Ленинград, он обычно останавливался там на улице Рубинштейна у сестер Осиповых, давнишних своих знакомых. Как-то раз – это было в годы хрущевской реакции – сестры решили сводить блаженного на службу в одну из церквей. Вышел натуральный конфуз: Игнаша подошел вдруг к настоятелю – а кстати, заметим, он под старость опять, как в детстве, почти полностью ослеп – подошел и на всю церковь закричал: «Бога Нет! Бога нет!» Всем присутствующим было очевидно, что столь неуместные в храме слова странного слепца обращены персонально к священнику. Настоятель ничего не ответил, он только мертвенно побелел и поскорее скрылся с глаз. Но каково пришлось сестрам Осиповым, это же они привели богомольца, который позволяет себе прилюдно выкрикивать кощунственные реплики – и где? – в храме! – и в чей адрес? – самого настоятеля! Несчастные готовы были провалиться от стыда сквозь землю. Но спустя недолгое время питерские приходы облетела потрясающая весть: тот священник, которого давеча оконфузил юродивый Игнаша, по собственной воле отрекся от Бога и сложил с себя сан.

Один из сыновей бронницкого батюшки о. Евгения – Алексей Евгеньевич Степанов – рассказывал о своем опыте общения с блаженным Игнатием, бывшим, кстати, его крестным. В конце шестидесятых этот Алексей поступал в медицинский институт. Предстояли экзамены, и хотя он был неплохо подготовлен, все равно очень переживал – как выдержит испытания?

Первой выходила биология. Прежде чем идти сдавать экзамен, Алексей пришел к Осиповым на улицу Рубинштейна и попросил Игнашу благословить его. Блаженный перекрестил крестника и для чего-то велел одной из сестер дать ему пять рублей. Биологию Алексей сдал на пятерку.

Затем шла химия. Блаженный снова велел выдать пришедшему за благословением поповичу пять рублей. Тут сообразительный абитуриент и понял логику Игнашиных предсказаний: достоинство казначейского билета означает ожидающий его балл. Поэтому Андрей не особенно удивился, когда на другой день химик вписал ему в экзаменационную ведомость – «отлично».

Третьим был экзамен, которого Андрей особенно опасался, – сочинение. Литература для будущих медиков и других естествоведов всегда камень преткновения. Он шел за очередным благословением на Рубинштейновку, страшась, а ну как сейчас Игнаша велит выдать ему два рубля. И что за беда, когда двухрублевой ассигнации не существует, он и разменной монетой может двойку авансом тебе поставить! Но, к счастью, обошлось: три рубля в этот раз получил Андрей от крестного. Сочинение он написал на «удовлетворительно». Слава Богу!

За последний экзамен – физику – Андрей и так-то особенно не переживал – знал предмет неплохо, – но, получив у Осиповых пять целковых, совсем окреп духом. Высшая оценка на этом экзамене была для него уже чем-то само собою разумеющимся. В институт он поступил.

Этому же Андрею Евгеньевичу за несколько лет до женитьбы Игнаша назвал имя будущей жены – Тамара. Так и вышло. Хотя во время предсказания Андрей ни с какой Тамарой даже не был знаком.

Много чего еще предсказал блаженный Игнатий людям. Он часто приходил в Псково-Печерский монастырь, где с ним охотно беседовал наместник архимандрит Алипий (Воронов), участник войны, орденоносец, человек на редкость образованный и, кстати, замечательный художник. Он всегда принимал Игнатия исключительно радушно, уводил в свои апартаменты и подолгу не отпускал. О чем они говорили, неизвестно. Но, видимо, о. Алипий очень интересовался суждениями юродивого.

Блаженный Игнатий отошел ко Господу в 1971 году. Похоронен юродивый странник в Новгороде на Петровском погосте.

Воздаяние и ответ за прожитое

Блаженный старец Михаил Псковский

Немногим блаженным являлись наяву святые угодники или ангелы – только великим избранникам. Явление Богородицы – это вообще что-то из ряда вон выходящее. Самый известный пример: явление Заступницы св. блаженному Андрею в константинопольском Влахернском храме. В честь этого события установлен двунадесятый праздник – Покров день. Можно еще вспомнить, как блаженный Василий Московский увидел исходящий пламень от иконы Владимирской Богоматери на Успенском соборе, что в принципе имеет право быть приравненным к явлению Самой Владычицы. Наверное, найдутся еще один-два примера, которые мы не знаем или забыли. Но, чтобы явился Сам Христос – такого удостоился, пожалуй, только все тот же юродивый Андрей Константинопольский.

Так что же это должен быть за избранник, которому являлись и святые, и Богородица, и Сам Христос! Величайший из великих, наверное! Может, и так. Но пока его мало кто знает. Да и жил он относительно недавно – практически наш современник. А большое, как говорится, видится на расстоянии.

Речь идет о блаженном старце Михаиле Псковском…

Михаил Васильевич Васильев родился в 1897 году в деревне Сказиной, Островского уезда, Псковской губернии. Родители его были довольно состоятельными людьми – владельцами большого хозяйства. Они позаботились, чтобы сын их по крайней мере не остался безграмотным – Миша окончил сельскую школу, причем по всем предметам показал отличные знания. А по Закону Божиему так превосходные!

В свое время Михаила забрали в солдаты. Служил он в Петербурге. Но что-то совсем недолго: началась революция, старая армия развалилась, служивые разбрелись по домам. Демобилизовался и Михаил. В родительский дом, однако, он не вернулся, а поселился в своем уездном центре – в Острове. Вскоре женился, стал обзаводиться хозяйством, появились дети – дочка, два сына… Так шли годы, и ничто вроде бы не предвещало будущего его подвижничества.

На Великую Отечественную Михаил по возрасту уже не попал. Пережил в родном Острове нашествие иноплеменных, оккупацию, освобождение. Через три года после окончания войны остался вдовцом. После этого он переехал в Псков. Устроился на службу. Вот уж и старость не за горами, а ничего такого особенного с ним не происходит. Обыкновенный, казалось бы, человек доживает свое отпущенное.

И вот однажды, возвращаясь из должности, он стоял на автобусной остановке – народу поблизости не было ни единого человека – и вдруг услышал приближающийся конский топот. Вообще-то в послевоенное время конь как средство передвижения был явлением повсеместным, а в такой глухой провинции, как Псков, так вообще, может быть, обычным. Во всяком случае, нисколько не способным удивить. Но Михаила этот топот, мало сказать, удивил – он его почему-то насторожил, взволновал! «Господи, спаси меня», – прошептал оробевший Михаил и несколько раз истово перекрестился. А топот между тем приближался и становился все более каким-то торжественно-громогласным. И вот перед Михаилом на белом коне предстал всадник – красивый юноша – в золотой чешуе с копьем в руке. «Не бойся меня, раб Божий, – сказал он. – Я – Георгий Победоносец! Читай акафист мне каждый день, и я буду тебе помогать во всем!» Так произнес небожитель и тотчас сделался невидимым.

С тех пор Михаил стал молиться усерднее прежнего. Акафист Георгию Победоносцу он читал каждый день до самой смерти. Он теперь только и думал: как бы еще почтить Господа и что бы сотворить доброе во славу Божию?

Он рассказал о случившемся с ним чуде своим близким, и вскоре об этом знал весь православный Псков. Люди стали называть Михаила старчиком – так в старину иногда именовали богоугодных бессребреников, блаженных.

Спустя же некоторое время Михаилу было явлено такое видение, какого, пожалуй, не удостаивался еще никто от самого сотворения человеческого рода.

Однажды Михаил работал у себя в саду и вдруг почувствовал слабость. Лопата выпала у него из рук. Он бы, возможно, и сам упал на землю, но, к счастью, стоял рядом с яблоней, поэтому оперся на ствол, на сучья, и только так удержался на ногах. У него было такое ощущение, словно душа рассталась с телом. И вот Михаил явственно чувствует, что он уже не на этом свете. Перед ним открылись просторы какого-то иного, неведомого мира. Он увидел безбрежное огненное море: языки пламени, как волны, то вздымались, то обрушивались, рассыпаясь красно-золотистыми искрами. И все вокруг было наполнено ядовитым дымом, смрадом, зловонием! Михаил не сразу обратил внимание, что эта геенна просто-таки кишит людьми, они будто тонут, отчаянно борются за жизнь, но ни в пучину не погружаются, ни выплыть не могут, а так всё и барахтаются в пламене. «И кого там только не было! – рассказывал потом Михаил. – Всех сословий и званий народ – статские, военные, духовенство даже!» Это последнее особенно его потрясло. Он изумился, ужаснулся, увидев в геенне монахов, священников, епископов, митрополитов. Рядом с ними, как легкие ладьи на волнах, покачивались их камилавки и митры. У Михаила слезы полились из глаз. Неужели, думал он, можно носить панагию на груди и оказаться в преисподней?! Верно, с духовенства и спрос строже: что не взыщется с мирянина, не простится посвященному! Ему припомнилась мудрость: предпочтение дается не труду, не добродетели, а рождающемуся от них смирению. Взмолился Михаил тогда Богу об этих людях, так нестерпимо больно было смотреть на их страдания.

Грешники тоже увидели Михаила. И вот один из них протянул к нему руки, прося помочь выбраться из адища. Блаженный стал оглядываться: нет ли поблизости какой тростинки, палочки, чтобы помочь выбраться-то несчастному. Но тут раздался глас грозный: «Нельзя! Здесь уже поздно помогать! О спасении надо думать и трудиться на земле. Для того и дана земная жизнь человеку, чтобы научиться спасению. А здесь уже воздаяние и ответ за прожитое!»

Еще больший страх напал на Михаила. Он едва собрался с силами вымолвить: «Научи меня, Боже, веровать в Тебя, любить, бояться Тебя, Создателя моего! Даруй мне, Господи, решимость всегда верно служить Тебе!»

В ответ ему снова раздался глас: «Посмотри направо!» Оглянулся Михаил направо и увидел красоту неописуемую – луг дивных цветов, золотые и оранжевые облака над ним. И по этому лугу в ослепительных одеждах идет Сам Спаситель. Причем распространился такой неземной аромат, такое чудное благоухание, что от прежнего зловония геенны и следа не осталось. Тут уже не выдержал Михаил – упал на колени и, не в силах больше произнести ни слова, стал про себя молиться: «Господи, Создатель Ты мой, как же мне отблагодарить тебя? Чем же я, Твое творение, воздам Тебе, Жизнодавче мой, Господи и Спасе?»

За Спасителем следом шел ученик, которого любил Иисус, апостол Иоанн Богослов, за ним евангелисты, а после и все прочие апостолы. Вокруг на разные голоса пели и щебетали райские птицы, стрекотали кузнечики.

Когда Христос с апостолами прошли, появилась, как утренняя заря, Владычица мира – Богородица. За ней шли множество дев.

Михаил не выдержал больше смотреть на свет светлее солнечного, исходящий от Царицы Небесной, упал ниц и закрыл глаза. Как потом он рассказывал, все его существо испытывало такую сладость, словно таяло и несказанно блаженствовало.

Наконец Михаил осмелился поднять голову и открыть глаза. И что же увидел блаженный… он в своем саду, возле родного дома, стоит, опершись о яблоню.

Однажды блаженного Михаила навестили его духовные чада – несколько женщин из Ленинграда. Старец их встречал с истинно христианским гостеприимством. «Почтенные таким вниманием, – вспоминали эти женщины впоследствии, – мы, чуть дыша от радости, идем за старчиком. Вошли мы в дом и сразу оказались в келье старца, которая была вся увешана иконами. В его келье было благодатно, уютно, как-то необъяснимо хорошо. Мы были так счастливы, что не хотелось ни есть, ни пить, а только молиться. Перед божницей и горящей лампадкой лежала Святая Плащаница Спасителя. Старец благоговейно подошел к ней, пал на колени и долго молился, а мы, чтобы не мешать ему, стояли в стороне и изредка поглядывали на него. А потом старичок стал так рыдать, что мы, глядя на него, тоже начали плакать».

Блаженный Михаил, невзирая на преклонные годы, трудился в псковском Троицком соборе. В те дни, когда к нему приехали гости из Ленинграда, старчик ни много ни мало помогал белить стены, причем работал на большой высоте, у самых куполов.

И вот как-то его ждут ленинградки сидят, а блаженный все не возвращается. Поздно уже. Они обеспокоились: не случилось ли чего? Стали просить: Господи, спаси нашего старчика от всякой напасти! Но вот уже и стемнело, и ночь подошла, а хозяина все нет и нет. Полночь наступила. Тут гости не на шутку встревожились: Господи! Господи, что же со старчиком-то! Неладное, что ли, с ним чего! Решили они помолиться за него. Встали на колени у икон, начали читать акафист Божией Матери Нечаянная Радость. Вдруг распахивается дверь, и с палочкой в руке бодро входит их старчик. Перекрестился он первым делом на иконки, да и говорит: «А я ведь теперь упал с собора – с самой высоты». Гостьи перепугались до слез. «Господи! – запричитали они. – Как же это так случилось с нашим старчиком Михаилом?!» – «Утештись, не плачьте, роднушечки мои, – произнес блаженный старец. – Господь с нами! Это ваши молитвы помогли мне, как на крыльях, опуститься на землю с высоты!»

В 1971 году, будучи уже глубоким старцем, блаженный Михаил пожелал исполнить давнишнее свое намерение – принять монашеский постриг. Он отправился в Псково-Печерский монастырь, встретился там с известным преподобным о. Иоанном (Крестьянкиным) и открыл ему свое многолетнее сердечное желание. Отец Иоанн очень одобрил избранный Михаилом путь. И при его содействии блаженный тем же Великим постом был пострижен. В монастыре, впрочем, он не остался, а по благословению наместника возвратился домой в Псков.

Блаженный о. Михаил едва не дожил до столетия: умер он 20 июля 1976 года. Хоронил старца весь Псков. Могила его теперь очень почитаема в городе.

Я – странница

Блаженная Любушка Сусанинская

Любовь Ивановна Лазарева, известная больше как блаженная Любушка Сусанинская, родилась 17 сентября 1912 года в Калужской губернии, в Сухиничском уезде, в деревне Колодези. Отец ее, Иван Степанович, был церковным старостой. Понятно, с самого детства Любушка находилась под сильнейшим влиянием веры и Церкви. Еще в самом младенчестве ее не раз возили в Оптину пустынь и по другим святым местам.

Но эта ее богоугодная, праведная жизнь, едва начавшись, была совершенно поломана: в самый год революции Любушка потеряла мать. А вскоре и отца, как вредного для новой власти служителя церкви, сослали в Сибирь.

Кто-то из добрых людей помог Любушке перебраться в Петроград к старшему брату. Когда она чуть подросла, ее устроили галошницей на знаменитый «Красный треугольник». Родственники уже собирались выдать Любушку замуж. Но жизнь опять распорядилась по-своему.

С «Треугольника» по немощи здоровья Любушка вскоре перешла на бельевую фабрику. Но там начальники – враги народа – отпускали часть товара налево, причем понуждали и Любушку участвовать в их махинациях. Как бы поступил всякий честный советский человек? Он бы донес куда следует, и эти бельевые короли отправились бы валить лес или копать каналы. Но богобоязненная Любушка с самого детства усвоила, что судить кого бы то ни было может только Господь и больше никто. Поэтому она, чтобы не участвовать в неправом деле, решила просто оставить это греховное место.

Любушка поступила в какую-то контору. Но и здесь прослужила недолго. Однажды она прямо в должности лишилась чувств, как написано в жизнеописании, от недоедания.

Пришла в себя она только в больнице. И не в какой-нибудь, а в психиатрической. Оказывается, на новой работе заметили какие-то «странности» в поведении Любушки. И когда она занедужила, руководство не придумало ничего лучше, как сдать ее в дом для умалишенных.

А «странности» у нее были такие. С тринадцати лет у Любушки проявился дар прозорливости. Чего-нибудь предскажет, бывало, и – верное дело! – исполняется. Так, перед самой войной она собралась уезжать из Ленинграда. Куда? Зачем? Кто ее где ждет? Эти вопросы задавали и ей, и себе окружающие. Любушка многим отвечала, что и им лучше пока из города уехать. Но, разумеется, ее никто не послушал – Любушкины «странности» уже всем были известны. Так никого и не сагитировав, она одна уехала на Кубань. И прожила там, на благодатном юге, шесть лет. Нужно ли напоминать, что за это время пережил Ленинград?..

Из дома умалишенных Любушку выпускать, видимо, не собирались. Но и в ее планы не входило задерживаться там – выбрав момент, она каким-то образом сбежала из больницы. Несколько дней она пряталась ото всех людей и ничего не ела все это время. Но ей даже не пришло в голову начать жить подаянием. И лишь после того, как Любушка случайно повстречалась с одной верующей женщиной, которая пожалела ее и накормила, она поняла, что бродяжничество – это ее образ существования, и с тех пор пошла по миру.

Любушка в жизни не имела паспорта, равно как никогда у нее не было и собственного угла. В мороз и в дождь она ходила полураздетая, босая, ночевала где придется, иногда и в лесу. Ленинградцы часто встречали ее в церквах, на кладбищах. Особенно усердно посещала она Никольский собор и часовню Блаженной Ксении на Смоленском кладбище. В 1974 году Любушка попросилась переночевать у одной своей случайной знакомой. Да так и осталась у нее навсегда. Через несколько лет они переехали из Ленинграда в пригород – в местечко Сусанино. По названию этого поселка Любушка и стала называться Сусанинской.

В это Сусанино к ней приезжало множество людей. Любушка всем уделяла внимание. Что-то советовала, подсказывала. Если какой-то ее гость погряз в грехах, был одержим врагом рода человеческого, то старица после беседы с ним сама сильно страдала, скверно себя чувствовала, но грешнику душу облегчала. Затем, как ни тяжело ей было, она спешила в храм и усердно молилась там у каждой иконы.

Причащалась Любушка каждую литургию. В храм обычно приходила задолго до обедни, обходила его по кругу, прикладываясь ко всем иконам.

Любушке не однажды предлагали принять монашеский постриг. Но она всегда отказывалась и говорила: «Я странница. Так меня и поминайте…»

За несколько лет до смерти старица стала намекать о будущей кончине своей благодетельнице Лукии Ивановне. Любушка говорила, что «умрет у Казанской» и что «убьют ее мужики».

Туманные ее предсказания впоследствии прояснились. В начале 1997 года Любушка перебралась в Казанский женский монастырь в Вышнем Волочке. Приехав в этот монастырь, она сказала: «Вот я и дома». Обитель действительно оказалась для нее последним домом.

В том же году она серьезно заболела, и старице вопреки ее воле в Твери сделали операцию. Однако лучше после этого лечения ей не стало. Напротив, стало ясно, что дни ее сочтены. Вот и сбылось предсказание блаженной о «мужиках», погубивших ее. В монастыре Любушку каждый день причащали.

Игуменья Казанского монастыря рассказывает о последних минутах жизни Любушки Сусанинской: «За сутки до смерти, в 22 часа, Любушка попросила еще раз причастить ее и этим дала понять, что скоро умрет. Все сестры и близкие ее чада, которые были в это время в монастыре, начали подходить и прощаться с ней. Она у всех просила прощения и молилась за нас. На второй день, 11 сентября, в день Усекновения главы святого Иоанна Предтечи, после Божественной Литургии, в 11 часов, ее причастили. До последней минуты она была в сознании и молилась. За полчаса до смерти лицо ее начало просветляться. Видя ее последние минуты жизни на земле, мне было неловко за свою нерадивую жизнь и за то, что в келии никого не было и я одна вижу блаженную кончину великой угодницы Божией. Я начала читать канон на исход души, затем три раза Любушка тихонько вздохнула и предала свою праведную душу Господу. Сразу же на ее лице запечатлелась блаженная улыбка. Она еще при жизни говорила, что Сама Матерь Божия Казанская придет за ней».

Похоронена была блаженная старица Любовь возле Казанской церкви Вышневолоцкого монастыря с правой стороны от алтаря. Над могилой блаженной сооружена часовня.

Работа в руках, молитва – в устах

Блаженная старица схимонахиня Нила

Наша современница, недавно отошедшая ко Господу, блаженная схимонахиня Нила (в миру – Евдокия Андреевна Колесникова) родилась 4 августа 1904 года (по другим данным – в 1902-м) в селе Цвитном, Области Войска Донского. Впрочем, казачкой она была только по материнской линии – отец ее родился в Брянске, и на Дон переехал уже в зрелом возрасте.

Девочка появилась на свет такой слабенькой, что родители поспешили в тот же день окрестить ее, опасаясь скорой смерти новорожденной. Четвертого августа празднуется память преподобномученицы Евдокии – так девочку и окрестили.

Отца м. Нилы, Андрея Колесникова, в селе называли блаженным. Видимо, отнюдь не случайно, не в насмешку и не в переносном смысле. Этот высокодуховный и боговдохновенный человек действительно обладал какими-то неземными, необыкновенными дарованиями: например, перед своей кончиной он предсказал, что его дочь, которой тогда было всего только три года, обойдет в свое время всю Русскую землю и проживет долгую жизнь. Прожила м. Нила почти сто лет. А постранствовала она, в том числе и не по доброй воле, столько, что, пожалуй, и правда меньше чем за век такой долгий путь пройти невозможно.

Старший брат м. Нилы, Степан, был регентом в местной церкви. Заметив, что сестрица горазда попеть песни и частушки и вообще не лишена музыкального дарования, он стал брать ее с собой на клирос. Скоро талантливая девица сделалась первой хористкой у брата.

Матушка Нила ни дня не училась в школе. Но, находясь постоянно при церкви, она скоро овладела хотя бы элементарной грамотой: усвоив вначале основные песнопения на слух, впоследствии сметливая хористка, запоминая букву за буквой, слово за словом, стала запросто петь и читать по написанному, между прочим, и по-церковнославянски.

Когда м. Ниле было только двенадцать лет, она так доняла родную маму просьбами отпустить ее в монастырь к тетушке, что мать сдалась. Эта благочестивая, богобоязненная крестьянка, конечно, никогда не отправила бы дочку неведомо куда, но, поскольку игуменьей монастыря была ее золовка, очень любившая, кстати, племянницу, чадолюбивая родительница поплакала, как полагается, да и благословила дитя идти монашествовать.

В монастыре м. Ниле положили послушание коровничать. Под началом двенадцатилетнего ребенка состояло одиннадцать голов крупного рогатого скота! Невозможно представить, чтобы современные ровесники нашей многотрудчивой послушницы – это нынешнее компьютерное поколение, знатоки виртуальных миров – смогли управиться хотя бы с единственной козой! А уж как усердствовала юная скотница! Всегда досыта кормила своих буренок, вовремя доила, мыла всякий день, будто на ярмарку, стойла содержала в такой чистоте, какая не во всякой избе бывает. Кстати, она тут же, при коровах, и ночевала. Кроме того, сама делала сыры, творог, сметану. Само собою, заготавливала сено.

Матушка Нила с детства привыкла к ночным молитвам. Бывало, не присядет целый день в коровнике: все ходит за своими одиннадцатью барынями, все им прислуживает, угадывает всякое их желание. Казалось, свалиться девчонке вечером без чувств и проспать до утра на одном боку! Так нет же! Она встает после полуночи и чуть ли не всю третью стражу молится по четкам, кланяется оземь, опять молится. Под утро снова приляжет, поспит маленько. А там опять молитва. И вновь послушание.

В восемнадцать лет м. Нила приняла наконец постриг. Это произошло уже после революции. Власть на святой Руси захватили язычники – русофобы и христоненавистники. Самые первые меры новой власти по отделению Церкви от государства – казнь архиерея в Киеве, конфискация ценных богослужебных предметов, глумление над святынями – свидетельствовали о намерении этой власти «отделять» подобным же образом Церковь «до последнего попа».

Наверное, логично было бы, руководствуясь естественным инстинктом самосохранения, при таких условиях не декларировать исповедание идеологии, враждебной установившемуся режиму. Но м. Нила не только не скрывает своей веры, она, принимая монашеский чин, напротив, будто бы бросает вызов гонителям: вы гоните нас, преследуете, беснуетесь, а я в ответ еще в большей степени заявляю свое неприязненное отношение к вам и вашим порядкам, еще более дистанцируюсь от того и другого!

Расплата за вольнолюбие пришла скоро: однажды в монастырь явился отряд чекистов и красноармейцев, и насельникам было предложено либо отречься от веры, либо отправляться в узы. Большинство монахинь предпочли последнее.

Над непокорными состоялся суд. Матушке Ниле присудили, было, семь лет лагерей. Но какой-то внимательный и принципиальный член революционного синедриона тут же, в зале, потребовал, чтобы подсудимая сняла крест, бывший, видимо, для него злом хуже врангелевского пулемета. Монахиня и не подумала подчиняться всякой прихоти иноплеменных извергов. И тогда ей, как опасной и безнадежно неисправимой преступнице, округлили срок для ровного счета до двадцати лет.

Так начался долгий крестный путь м. Нилы. Вместе с другими сестрами-монахинями ее погнали на каторгу. На невыносимо тяжком этапе, который мало кто был способен преодолеть и который, по сути, являлся для приговоренных медленной мучительной казнью, блаженная впервые показала свою дарованную свыше силу чудотворения.

На нее – молодую красавицу – скоро положили глаз конвойные солдаты. Но как они ни подбирались к очаровательной осужденной, как ни старались ее соблазнить, все напрасно: монахиня была верна своему обету – навеки оставаться Христовой невестой. Тогда хитрые на выдумку служивые придумали натравливать на девушку сторожевую собаку – авось гордячка испугается их веского аргумента и покорится своей все равно неминуемой участи. Но м. Нила не устрашилась клыков свирепого цербера. Она только сказала забавникам: «Еще раз натравите – сдохнет ваша собака!» Солдаты только загоготали в ответ. А в другой раз, когда они повторили свою забаву, матушка перекрестила пса, и тот вдруг упал замертво. Изумленные конвойные не только с тех пор оставили досаждать м. Ниле какими бы то ни было претензиями, они назначили ее старшей по этапу.

Подобный же случай вышел с ней уже в лагере. Матушку Нилу за что-то там вздумали попугать собакой. Но едва пес набросился на жертву, монахиня со словами «Всякое дыхание да хвалит Господа» перекрестила его. Мало того что четвероногий чекист нисколько не тронул м. Нилу, но он с тех пор стал сам не свой – сдружился с заключенными, ластился к ним, лизал руки. Конвойные не простили такой его измены и казнили как врага народа.

Когда по железной дороге, а когда и пешком, партия пробиралась куда-то на север – куда именно, м. Нила еще и сама не знала. Умирали в дороге осужденные всякий день по нескольку человек – от голода, от непогоды, от бессилия.

Матушка Нила вспоминала, как однажды они подошли к какой-то реке. Конвойные велели осужденным переправляться вплавь. Некоторые из этапников плавать не умели, но их под угрозой немедленного расстрела все равно загнали в реку, и они все потонули, едва дно ушло из-под ног. Конвойные же даже не замочили сапог – они плыли рядом в лодках. Рядом с м. Нилой плыл немолодой священник. Силы покидали его, и он готов был уже погрузиться в пучину, но девушка помогла ему доплыть, велев батюшке опереться ей на плечо. У самого берега, убедившись, что старичок теперь сможет выбраться из воды и без ее помощи, м. Нила повернула назад и помогла еще кому-то доплыть, потом еще кому-то. И так пока сама не выбилась из сил.

Партия вышла к Белому морю. Сомнений быть не могло – путь им лежал на самые Соловки, где теперь социалисты устроили каторгу, называемую ими лагерем особого назначения. Вместе с другими арестантами партию м. Нилы погрузили на корабль. В переполненном трюме кого только не было – социалисты, интеллигенция, духовенство, воры, душегубы. Никто не позаботился хотя бы отделить женщин от мужчин. Уголовники, как обычно, немедленно установили свои законы: все ценное у политических, что не конфисковал конвой, они отбирали и передавали своим предводителям и атаманам, недовольных – тут же на нож. Понятно, что в этом плавучем «мертвом доме» ожидало женщин! Редкая из арестанток по пути на остров осталась не изнасилованной. Матушка Нила, возможно, была первой красавицей на судне, но – на удивление! – адово воинство ее как будто там не заметило. Сама она потом рассказывала, что всю дорогу непрерывно молилась: «Матерь Божия, пощади, сохрани меня такой, какой я родилась! Не дай в трату!»

Поселили м. Нилу и других женщин в пещерах-землянках. Пайку не выдавали вовсе, съестное – грибы, ягоды, какие-то коренья – они добывали сами, да еще заготавливали впрок. Зимой, когда выходили припасы, варили и ели порой кору, надранную с деревьев. О том, какие мучения терпели соловецкие каторжные, сколько они натерпелись от самодура начальника и от садистов охранников, подробно и красочно написано у Б. Ширяева, О. Волкова, А. Солженицына, других авторов, почему пересказывать это мы не будем. Постараемся сосредоточиться лишь на судьбе нашей героини.

Однажды м. Нила шла по лесу и увидела старца-монаха. Первое, что матушка подумала: это каким-то чудом выживший на острове инок из числа соловецкой братии, схоронился, верно, старец в какой-нибудь неприметной пещере. На острове, впрочем, теперь находилось много монахов заключенных. Но м. Ниле даже в голову не могло прийти подумать, что это одни из них: откуда здесь, на каторге, у кого-то может взяться монашеское облачение?! А это был прямо-таки картинный чернец – будто с иконы сошел!

И вот этот чернец подходит к м. Ниле и дает ей хлеба, просвирку и иконку. Матушка глядя с удивлением то на иконку, то на старца и как будто догадываясь о чем-то потрясающем, спросила: «Кто это?!» – «Нил Столбен-ский, – ответил старец. – В схиме ты будешь носить мое имя», – добавил он и исчез.

Схиму матушка примет и наречется Нилой через многие годы. А на Соловках, где ей явился святой преподобный Нил Столбенский, она носила еще монашеское имя – Ефросиния. Официально же именовалась, как полагается в миру, Евдокией Колесниковой.

В 1939 году Соловецкий лагерь был упразднен. Заключенных распределили по другим «островам» ГУЛАГа. Матушка Нила попала в один из лагерей Зырянского края.

По воспоминаниям монахини, у зэков там было на удивление вольное для каторги существование: поскольку содержали их, как обычно в лагерях, впроголодь, они свободно выходили за запретку и собирали в лесу все, что годилось для пропитания. Часто ходила в лес и м. Нила.

Она вспоминает: «Чтобы накормить батюшек, я ходила на болота собирать клюкву. Осенью зашла далеко, собирая для отцов грибы и ягоды. Сбор был удачным в тот день, но я заблудилась и никак не могла выйти, все кружила по лесу. И тут Матерь Божия помогла. Помолилась Ей – и вдруг увидела деревянный настил, довольно длинный. Удивилась, зачем в такой глуши его сделали. Прошла по нему до конца – и увидела знакомые места. Поблагодарила Пречистую за то, что указала дорогу, а когда оглянулась, увидела, что настил из досок исчез, как будто его совсем не было. В другой раз возвращалась после сбора, очень торопилась и вдруг увидела мостик, которого раньше не было.

Воткнула в землю палку, с которой шла, и перебралась по мостику на другой берег протоки. Когда же через несколько дней подошла к тому же месту, то увидела свою палку, а мостика как не бывало.

…У меня был свободный выход из зоны, и в лагере меня называли побирушкой. Это потому, что я постоянно ходила по окрестным деревням собирать милостыню, чтобы накормить батюшек. Бывало, что наберешь, а то ничего не давали. Однажды целый день ходила от деревни к деревне, но никто не подал. Иду по лесу одна, расстроилась, что не смогу сегодня накормить отцов. И вдруг вижу: на березках висят котомки с едой. Какая радость была у меня в тот день!»

У м. Нилы было дарование лечить травами. За годы лагерей она исцелила от разных болезней множество людей.

В 1949 году ее как-то вызывает начальник лагеря. «За что сидишь?» – строго спрашивает он узницу. «Не знаю», – развела руками м. Нила. «Ну, раз не знаешь, то отправляйся на волю», – умягчился вдруг начальник.

Это было настоящее чудо, потому что в то время досрочно еще почти никого не отпускали. А м. Ниле до полного срока еще выходило сидеть без малого шесть лет.

Возвратившись на родину, м. Нила застала в родном доме чужих людей, которые, чтобы отбить охоту у нее претендовать на жилье, едва не спустили собаку с цепи. Они не знали ничего о лагерном опыте блаженной – о том, как она умела умиротворять собак. Но м. Нила даже не стала показывать своих способностей этим одержимым бесом злобы людям, она пошла, куда глаза глядят, предоставив Господу их судить.

Первое время она жила у каких-то родственников, здесь же, на родине. Чтобы как-то прокормиться, она стала лечить людей. О ее необыкновенном даровании целительницы и травницы скоро стало известно и за пределами родного Цвитного. И к ней потянулись люди с разными нуждами со всех волостей. Но едва м. Нила приобрела известность, ею заинтересовалась милиция. К тому же какие-то злопыхатели стали писать на нее доносы.

Чтобы избежать нового ареста и повторения лагерной эпопеи, м. Ниле пришлось спасаться бегством, однажды она попросту исчезла из села. Блаженная направилась в Киев. Там она встречалась с печерскими монахами. И там ей было явлено еще одно чудесное видение. На одном из богослужений матушка увидела, как из-под купола церкви опускается облако, а на том облаке сосуд, очевидно, с каким-то благовонием, потому что, когда облако опустилось ниже к полу, церковь наполнилась вдруг дивным, неземным, как говорится, благоуханием. Потом облако с сосудом так же медленно стало подниматься вверх и, достигнув купола, исчезло.

Еще на Соловках какие-то добрые люди дали м. Ниле один адрес в Туле и сказали, что в случае крайней нужды она придет туда и найдет там верных друзей. Но, добравшись до Тулы, матушка по указанному адресу людей, к которым ее направляли, не нашла. Что делать несчастной страннице в незнакомом городе?! К счастью, для нее нашлось место няни и домработницы в одной еврейской семье. Впрочем, счастье-то было довольно относительное. Во всяком случае, по сравнению с лагерем не беда, конечно. Совершенно бесплатно, разве за еду и жилье, м. Нила многие годы исполняла в этой немалой семье всю домашнюю работу: занималась с хозяйской дочкой, готовила, стирала, убиралась.

Однажды воспитанница м. Нилы, Алла, рассказала, что ее соседка-подруга с родителями собралась поехать на машине за город. Матушка вдруг встревожилась, забеспокоилась и велела девочке скорее передать подружке и ее домашним никуда не ездить. Из всей этой семьи автолюбителей лишь ребенок внял предостережениям м. Нилы, прочие же, не послушавшись блаженной, отправились-таки в путешествие. В дороге они угодили в аварию. К счастью, хоть живы остались.

Двадцать три года прожила м. Нила у евреев. Оставила она их, лишь получив верное знамение свыше. Как-то в чудесный летний денек к ней в комнату в открытую форточку влетела птичка и вполне отчетливо трижды произнесла: «Уходи! Уходи! Уходи!» Матушка решила, что это сам ангел Божий подает ей знак: пора, стало быть, и честь знать. Она собрала крошечный узелок – никаких богатств у нее и в помине не было – да и ушла. Хозяева, и особенно воспитанница Алла, оставшись без м. Нилы, так опечалились, что тоже решили не оставаться больше на старом месте: вскоре они сбежали в Израиль.

Когда-то в одном из своих паломнических путешествий м. Нила познакомилась со схимонахиней Рафаилой. Эта старица жила вблизи подмосковного города Воскресенска – в поселке Фосфоритном. Она тогда предложила м. Ниле перебираться к ней – все легче сообща-то будет век коротать, – вроде как небольшой скит у них устроится. Вот и отправилась м. Нила из Тулы в этот Фосфоритный.

У м. Рафаилы был обычный сельский домик в три окошка, огородишко, живность кое-какая. Сразу же забота обо всем этом хозяйстве легла на плечи м. Ниле. Ее домовладелица оказалась на редкость своевольной и своенравной схимницей – она завела в скиту отношения между двумя насельницами отнюдь не сестринские. Сказать, что м. Рафаила помыкала своей приживалкой, было бы слишком мягко и неинформативно. Матушка Нила сделалась настоящей дворовой крепостной у мелкопоместной барыни, которая, как та пушкинская старуха, еще и была вечно всем недовольна, раздражалась по всякому поводу.

Но м. Нила, принявшая в это время схиму, безропотно переносила все тяготы, понимая их единственно как испытания, посланные Небесами.

Вскоре известие о появившейся в Фосфоритном блаженной целительнице разнеслось по всей округе. И к м. Ниле потянулись посетители со своими нуждами. Она помогала всем, чем могла: советовала что-то, молилась о болящих и давала им разные рецепты. Большинство посетителей старались как-то отблагодарить блаженную – кто съестным, кто вещами какими, кто деньги сует, а кто-то по хозяйству чего помочь предлагает.

Со схимонахиней Рафаилой м. Нила прожила что-то порядка тридцати лет. К концу жизни м. Рафаила умягчилась, стала наконец относиться к м. Ниле по-сестрински.

Незадолго перед смертью м. Рафаила надумала ехать в город к какой-то своей знакомой. Матушка Нила, увидев, что схимница собирается в дорогу, сказала ей: «Никуда не уходи, сиди здесь, а то не увидимся больше». – «Как это? – удивилась м. Рафаила. – Почему не увидимся?» – «А потому что вернешься только что ногами вперед», – не церемонничая, ответила блаженная. Матушка Рафаила, однако, не послушалась и отправилась в путь. У знакомой в городе ей стало плохо. Старицу отвезли в больницу. И в тот же день она умерла.

Матушке Ниле шел десятый десяток (!), но она оставалась энергичной, какими редкие молодые люди бывают. За всю свою жизнь она ни разу не проснулась позже, чем всходило солнышко. Если старица не выполняла какую-то работу, то лишь потому, что в это непродолжительное время она истово молилась. Помимо прочего, м. Нила постоянно читала девяностый псалом («Живый в помощи Вышняго…») – по ее словам, это было лучшее средство от всяких покушений врага рода человеческого.

Блаженная не расставалась с четками. Она говорила: «Четки – телефон ко Господу, прямая связь». Матушка сама постоянно молилась и келейниц своих учила тому же: «Работа в руках, а молитва в устах. Молитва прежде всего, доченьки!»

Обычно старица принимала посетителей и разговаривала с ними в присутствии келейниц, духовных чад или других гостей. Те, кто приезжал к м. Ниле первый раз, часто смущались, совестились что-то рассказывать при посторонних. Но матушка учила, что это ложный стыд:

только тот и стоит на пути духовного роста, кто способен преодолеть себя и раскрыть душу прилюдно.

Часто, говоря что-либо кому-то одному, блаженная одновременно адресовала свои слова и другим присутствующим. Одна духовная дочь м. Нилы так рассказывает об этой ее особенности: «Приехала я к матушке, а у нее – полный дом народа. В тот раз я заранее приготовила вопросы, записала и теперь, раскрыв листок с записями, перечитывала их. Матушка беседовала с какой-то незнакомой мне женщиной. И вдруг я поняла, что матушка ответила на один из моих вопросов, потом слышу ответ на следующий, и так за время беседы у меня остался лишь один невыясненный вопрос. Но вот матушка благословила эту женщину и вдруг, взглянув на меня, ответила на последний мой вопрос».

Кто-то из духовных чад м. Нилы спросил: можно ли ей съездить в паломничество в Израиль? Старица ответила замечательно: «Нечего тебе там делать! Современные русские паломники осквернили Святую землю и нагрешили в ней столько, что нужно теперь по нашим святым местам ездить, каяться и замаливать грехи. Не благословляю ездить туда, нет! Сколько в России святых мест, где вы не бывали! Преподобный Сергий не ходил на Святую землю, а его молитвами наша Русская земля освятилась. Царство Божие внутри нас есть, и Господь должен жить в нас. Поэтому и Иерусалим должен быть в сердце, внутри нас. Господь не заповедовал ездить на Святую землю!» Теперь поездки по разным заграничным святым местам стали модным развлечением. Так встречаются иной раз двое бородачей – православных, значит, – и навыпередки хвастаются: а я там был! а я туда съездил! О таких экскурсантах можно почти наверно сказать, что Царства Божия внутри у них нет; их Иерусалим – на подошвах ботинок, а не в сердцах.

Матушка очень сокрушалась по поводу еще одной моды, охватившей почти всю женскую половину населения, а именно моды на брюки. У нее как-то собралась полна комната гостей, и старица так учила: «Нельзя женщинам надевать мужскую одежду, а мужчинам – женскую.

За это отвечать придется перед Господом. Сами не носите и других останавливайте». Одна из присутствующих посетительниц подумала: «А что плохого, если я на огороде работаю в брюках, так ведь удобнее». Заметим, она только подумала так! Но матушка ей тут же ответила: «А ты на огороде ходишь в штанах! Не делай этого, особо ответишь!»

Чрезвычайно неутешительные прогнозы делала м. Нила о будущем нашей страны. Она предсказывала грядущую большую войну, голод, тяжкие скорби и испытания. Новые гонения на верующих православных, по словам блаженной старицы, будут таковы, что счастливыми окажутся те, кто первыми отправятся в ссылку, оставшихся же ожидают изуверские способы лишения живота, такие пытки, каких от века не придумано. «Вы всё увидите своими глазами, – говорила старица молодым своим гостям, – ваше поколение встретит приход Антихриста.

Деточки мои, как мне вас жалко, – добавляла она обычно со слезами, – но слава Богу за все!» Еще матушка предсказывала невиданные стихийные бедствия, связанные, возможно, с переменой климата: полное затопление Петербурга и провал Москвы.

Вообще-то подобных апокалипсических предсказаний всегда делалось предостаточно: сколько уже было пророков, назначавших крайнюю дату конца света! А свет, худо-бедно, держится, не кончается. Но пророчества м. Нилы как-то особенно настораживают – слишком уж много в последнее время явлено всяких «предзнаменований».

Кажется, насильственная смерть священнослужителя вообще уже перестает быть сенсацией. Кровавые разборки кооператоров между собой, лишение жизни новобранца «дембелями» и убийство священника – вот три основных вида душегубства нашего времени. Без преувеличения можно сказать, по России идет настоящая охота за человеком в рясе. Осенью 2006-го страна содрогнулась, как говорится, от невероятной новости:

в Тверской области какие-то нелюди сожгли заживо (!) сельского батюшку вместе с женой и тремя малолетними детьми. Не успели СМИ отшуметь по этому поводу, новое известие, теперь с Урала: убит батюшка прямо в церкви! А несколько раньше какому-то священнику «сатанист» отрубил голову в алтаре! А чуть до того избит и умер от побоев монах Иосифо-Волоцкого монастыря, тогда же в Оптиной пустыни были убиты сразу три инока, а еще раньше сложил голову под топором возле своего храма подмосковный приходской священник. Очевидно, это уже тенденция. И если она будет нарастать – а пока нет ни самых малых признаков, свидетельствующих об обратном, – то логично предположить, что впоследствии эта катастрофическая тенденция может перерасти уже в охоту за всяким человеком, осеняющим себя крестным знамением. Почему бы нет?

Отнюдь не безосновательными представляются также пророчества блаженной о губительных бедствиях стихийных. В это как-то особенно верится, когда за окном в середине января ни единой снежинки, температура все первые дни 2007 года держится плюсовая, а московские газоны зеленеют свежей травкой. Мишка в зоопарке не может уснуть и сидит ревет – не поймет, что происходит! Если это примета глобального потепления, о наступлении которого теперь так много говорят, то под водой в недалеком будущем может оказаться не только Петербург, а целые страны.

Что касается провалов в Москве (по научному – карстово-суффозионных процессов), то нас этим вообще не удивишь. Они стали в столице такой же повседневностью, как массовый снос памятников архитектуры.

Посетители просили м. Нилу подробнее рассказать об ожидающих Россию бедствиях, но она отказывалась и отвечала, что Господь не благословляет ее целиком открывать картину грядущей катастрофы.

Особенно много среди посетителей м. Нилы было болящих. Старица знала множество способов и рецептов для исцеления от самых тяжких недугов, в том числе и от самой загадочной и коварной болезни – рака. Но, видимо, м. Нила владела секретом этой зломучительной напасти:

она исцелила многих раковых больных, которые, казалось, уже не подлежали лечению. Она считала, что каждый случай индивидуален, и для каждого больного подбирала особый состав из лекарственных трав. Но всякий больной по ее методе должен был начинать лечение с непременного покаяния и причащения. Вне всякого сомнения, рецепты м. Нилы могут и теперь быть полезны.

В последние годы матушка сама стала часто и серьезно болеть. Достаточно сказать, что она перенесла три инфаркта. Но вряд ли ей можно адресовать мудрость – «врачу, уврачуй себя сам», – звучащую в данном случае неуместно иронично: болеть старица начала, когда ей было за девяносто, а до девяноста она запросто забиралась на чердак и молилась там в одиночестве!

В начале 1997 года матушка совсем было собралась умирать. Домочадцы пригласили священника. Батюшка совершил таинство соборования, и м. Нила… исцелилась.

Она прожила после этого еще два года. Причем приняла сотни посетителей. Почти каждому чем-нибудь помогла.

Шел Великий пост 1999 года. Старица к этому времени уже не поднималась с постели. Келейницы каждый день читали Великий покаянный канон. Однажды, выслушав канон, м. Нила неожиданно произнесла: «А мне преподобная Мария Египетская сказала: готовься домой, в субботу в восемь часов утра умрешь».

Предсказание сбылось в точности: именно в субботу второй седмицы 6 марта в четверти девятого блаженная схимонахиня Нила скончалась.

Похоронена старица в Воскресенске за апсидой церкви свт. Иоанна Златоуста. Над ее могилой возведена часовня. Паломников идет к блаженной еще больше, чем приходило при жизни.

* * *

Закончилась наша книга. Но мы познакомились едва ли с надводной частью этой необъятной глыбы русского юродства. Обо всех юродивых – блаженных рассказать просто невозможно. Или это выйдет издание, превосходящее по объему Четьи-Минеи. Впрочем, у нас была цель рассказать, скорее, о явлении, о феномене как таковом, а персоналии требовались лишь для иллюстрации повествования. Но тем не менее упомянем хотя бы еще некоторых юродивых, достойных подробного жизнеописания: в Древней Руси это Максим Московский, Прокопий Вятский; в XVIII—XIX веках – Марфа Суздальская, Евсевий Московский, Евфросиния Серпуховская, странница Дарьюшка, Семен Митрич Московский, Феофил Киевский, Иулитта Уфимская; в ХХ веке – Алексей Елнатский, Ольга Киевская, Сашенька Рузская.

Наша современница старица Нила предсказывала грядущий и недальний русский Армагеддон. Но она не договорила: а чем же закончится эта битва сил зла с верными? Господь, по ее словам, не благословил открывать всей картины. Мы же осмелимся домыслить недосказанное пророчество блаженной: если в самую роковую годину на Руси найдется хоть один блаженный, равный по своей духовной силе свв. Василию, Ксении, Матроне, той же неканонизированной еще м. Ниле, никакому злу, хоть всемирному, хоть самому страшному и коварному – внутреннему нашему – Русской земли не покорить.

А то, что найдется – и не один! – можно не сомневаться. Россия – страна блаженных. Если юродство оценивать как некую духовную и моральную крайность, то средний русский человек находится в полушаге от этой крайности, в то время как другие, и «цивилизованные», и «дикие», народы отстоят от нее на версты. Мы, русские, не «цивилизованные» и не «дикие», мы – Божии.

Хотя, пока гром не грянет и петух не клюнет, мы не обращаемся к этому нашему сверхоружию, не осознаем его силы, не ценим за ненадобностью, а напоминание о нем часто почитаем чем-то приторно-высокопарным – самовозвеличиванием, надуванием щек, национальным угаром. Кстати, такое совестливое, стыдливое отношение как раз и подтверждает, что все-таки Божии!

Так что нам нечего страшиться нашествия злобных сил, предсказанного блаженной Нилой. Придите к нам! Попробуйте сразитесь с нами! Вас здесь ждет легион юродивых – безумных Христа ради!

Мы признательны всем, кто оказал какое-либо содействие в нашей работе, что-то подсказал, посоветовал. Конечно, большая часть книги – это авторская компилятивная переработка житий и жизнеописаний. Но немало сведений было собрано и с миру по нитке, как говорится, из первых уст. Искренне-сердечно мы благодарим за участливое отношение к нам о. Павла Хондзинского, о. Кирилла Быкова, о. Александра Церковникова, о. Игоря Лепешинского, о. Максима Максимова, о. Петра Деревянко, а также Льва Николаевича Алабина, Николая Владимировича Гладких, Ларису Петровну Белянину, Татьяну Игоревну Камынину, Ирину Владимировну Васильеву, Лидию Ивановну Иовлеву, Дмитрия Михайловича Карпова, Ирину Евгеньевну Кулакову, Сергея Алексеевича Федичкина. Отдельная и особенная благодарность сотрудникам Синодальной библиотеки Русской православной церкви и библиотеки Государственной Третьяковской галереи – изумительным людям! – за предоставленные материалы и за оказанное содействие. Спаси Бог всех!

Приложение

Русские юродивые (блаженные), в том числе не канонизированные – так называемые подвижники благочестия, – собранные в хронологическом списке многотомной «Истории Русской церкви», выпущенной Спасо-Преображенским Валаамским монастырем в 1994–1997 годах

* В квадратных скобках – дополнения автора (Ю. Р.).

В скобках – даты по новому стилю.

Content

Юрий Рябинин
Русь юродская
История русского юродства в лицах и сценах

I. С употреблением в труд

II. Древняя Русь

Во веки в жизни нескончаемой Андрей Константинопольский

В дико-багряном рубище и с тремя кочергами в руках Прокопий Устюжский чудотворец

Где двое собраны Николай и Феодор Новгородские

Попутный ветер в обе стороны Михаил Клопский

В юродство претворился Василий Блаженный

Бог долго ждет, да больно бьет Иоанн Московский (Большой Колпак)

III. XVIII-XIX века

Являющие себя якобы юродивые

Скоро вся Hоссия будет печь блины!.. Ксения Gетербургская

Спросить немого Юродивый Андрей Ильич Огородников

В обносках и со знанием французского Блаженная Анна Ивановна

Как легко и просто было жить в Москве при нем Блаженный Иван Яковлевич

Молебен в стае бродячих собак Томская юродивая Домна Карповна

Великий светильник Пелагея Дивеевская

В беломраморной келии Юродивая старица Евдокия

Нет правды на земле Наталия Дивеевская

Истинная раба Божия Параскева Дивеевская (Паша Саровская)

IV. ХХ век

Охранительный modus vivendi

Что-то будет в России нехорошо Блаженная Матренушка-Босоножка

Стены Иерихонские падают Блаженная Любушка Рязанская

Творить добро с рассуждением Нектарий Оптинский

А теперь новый режим – все голодные лежим Блаженная Мария Дивеевская

Молчит! Ленинградский юродивый Гриша

Ее неделя Блаженная старица Елена Пюхтицкая

Всех утешать, а себя не жалеть Блаженная Екатерина Пюхтицкая

Враги не войдут Московские блаженные Ольга и Севастиана

Ходите ко мне на могилку Блаженная Матрона Московская

Сдать экзамен на пять рублей Блаженный Игнатий Новгородский

Воздаяние и ответ за прожитое Блаженный старец Михаил Псковский

Я – странница Блаженная Любушка Сусанинская

Работа в руках, молитва – в устах Блаженная старица схимонахиня Нила

Приложение