Ольга Сергеевна Фатеева

Скоропостижка

Судебно-медицинские опыты, вскрытия, расследования и прочие истории о том, что происходит с нами после смерти

Введение

Мои знакомые и друзья часто спрашивают: почему я не пишу детективы или, может быть, сценарии? У меня же обилие материала, богатая фактура, уникальные знания, опыт. Я действительно не пишу детективы – судебная медицина, как и любая другая специальность, полна обыденности и рутины. Когда я смотрю фильмы, детективные сериалы, я восхищаюсь оснащенностью лабораторий, где можно за пару минут провести все анализы и тесты, удивляюсь суперподготовке специалистов, которые и препараты в микроскоп разглядывают, и стреляют, как мастера спорта, и за преступниками бегают. В обычной жизни химический анализ на наркотики и психотропные делается месяц. И возможности судебно-медицинской экспертизы не безграничны, а заключения не абсолютны.

Сейчас в «Эксмо» выходит серия детективов Марии Долонь. Мы знакомы, и иногда девочки, пять соавторов, задают мне разные вопросы. Я стараюсь им помогать, отвечать, как бывает, а как нет. На первых наших посиделках с Долонь одна из авторов сказала: «Хорошо, Оль, давай мы сразу исключим судебно-медицинских экспертов из предполагаемой читательской аудитории, это же очень маленький процент». Когда я найду способ соединить всю унылую каждодневную судебно-медицинскую правду с художественным вымыслом, с лихо закрученным сюжетом, я напишу детектив, а потом, может быть, даже и сценарий сериала по нему.

В этой книге я решила заняться развенчанием мифов о судебной медицине, образе эксперта и вообще всех, кто работает в морге, и прибегнуть к любимому методу – обнажить приём. Авторская речь от первого лица, смесь дневника, эссе, очерка, журналистского расследования – о, богатые возможности нон-фикшн! Возможность поразмышлять, немного пофилософствовать, рассказать о проблемах современной отечественной медицины на материале собственного опыта. Разумеется, с историями из жизни и примерами.

За название благодарю Марию Константиновну Голованивскую. Когда-то в школе «Хороший текст» выпустили жизнеутверждающий альманах «Короче, все умерли», там был и мой текст про восьмерых пожарников, погибших при тушении пожара на складе в Москве: обрушилась кровля, на складе никого не было, но была опасность, что огонь перекинется на соседние жилые дома, это в выходные-то вечером. Восемь профессионалов провалились вместе с кровлей в самое пекло. Это настолько поразило меня, что я написала текст. Название дала самое простое и спорила с редактором альманаха, доказывая, что понравившееся ей слово «скоропостижка» не имеет отношения к насильственной смерти на пожаре и никак не может быть названием. Время прошло, я научилась давать своим текстам более интересные, цепляющие названия и, приступая к этой книге, сразу решила, что назову ее именно «Скоропостижка», спасибо Марии Голованивской.

Призвание

В интернатуре я дежурила вместе с экспертом из нашего морга. Ездила вместе с ней на выезды в составе следственно-оперативной группы – той самой, которую часто показывают в фильмах и сериалах под громкий призыв: «Группа, на выезд!» Мне нужно было учиться осматривать и описывать трупы на месте происшествия, это неотъемлемая часть работы эксперта. Даже если вы никогда не будете дежурить сами, с протоколами осмотров неизбежно встретитесь в морге. Чтобы понять весь процесс, нужна практика – самому в поле: и в квартиру с тараканами, и в сгоревший залитый гараж, и в заболоченный овраг ночью, и в лес зимой, и в коллектор. Я дежурила с Г. У нее было лет двадцать, а то и больше стажа к тому времени. Приехали мы на вызов в стандартную двухкомнатную квартиру в девятиэтажке, где-то на Юго-Западе. На полу одной из комнат мужчина лет сорока, с начальными признаками гниения, накрыт с головы до пят одеялом, веревкой с гирей привязан к ножке кровати. На голове ушибленная рана, кровоподтеки. Выясняем. Отец семейства. Жена, сын в третьем классе. Ютятся все в одной комнате, вторую сдают. У мужа габитус, то есть внешний вид, злоупотребляющего алкоголика, тот тип, когда люди высыхают, уменьшаются, тончают как-то. Живые обитатели жилища, включая квартиранта, все в отделении. Легенду узнаем от оперов: пришел на днях пьяный, шатался, жену с сынишкой доставал, потом упал. Осматриваем труп, следователь пишет протокол, про труп – под диктовку Г., Г. ощупывает голову, кости свода черепа явно патологически подвижны, можно предположить, что причиной смерти явилась черепно-мозговая травма. Не нравится расположение ушибленной раны на голове – не совсем типично для падения: жена говорит, что упал он, как все падают, назад, на спину. А рана сбоку, на виске. Или падал по-другому, или, может быть, на выступающий предмет приземлился. Или вообще ударили. Опера все время на связи с отделом. Говорят, что показания квартиранта и жены расходятся. Квартирант слышал шум и крики в один вечер, жена умершего показывает, что все произошло в другой. Вокруг головы трупа очень мало крови, хотя раны головы обильно кровят, здесь хорошее кровоснабжение. Криминалист осматривает квартиру на предмет следов крови. Следователь и оперативники интересуются давностью наступления смерти. К сожалению, эксперт дает большой разброс времени, до нескольких суток. Трупные явления[1] сложно анализировать у тела, которое лежало под одеялом. И вот наша работа закончена. Я брожу по квартире, где уже можно, осматриваю вещи, листаю тетради сына покойного. Они лежат на столе в той же комнате, где и тело отца. Письменный стол стоит вплотную к кровати. Чтобы сесть за него, мальчику надо было перешагнуть через голову, дальше стул не отодвигался. Старательный детский почерк, тетрадь для занятий по русскому языку ученика третьего класса «Б». Домашние задания чередуются с классными работами, ничего не пропущено, ошибки, красная ручка учительницы. Окна открыты, теплый май, самое начало, вовсю надрываются птицы, пахнет нарождающейся травой, набухшими почками.

Листаю машинально, не читая, тетрадь почти закончилась. На предпоследней странице глаз цепляет короткую, в несколько строк, запись. Странная домашняя работа, мелькает в голове. Потом, как положено, отступ: два пальца слева. И с красной строки: «Мама папу удавила».

Тетрадь, разумеется, изымают, а потом все раскручивается, как в кино, с конца в начало. Уставшая, измученная женщина ударила один раз мужа, чтобы он успокоился, тот упал, она оттащила его с прохода, связала руки и ноги, привязала к кровати, для верности примотала гирю. Муж лежал без сознания какое-то время, а потом стал дергаться, мычать, напугал сына, тот расплакался, а мать, чтобы все наконец-то угомонились, «успокоила» мужа подушкой, которую до того подкладывала ему под голову, чтобы кровь не текла на пол. Я до сих пор помню зрительно, где были эти строки, – внизу листа, справа на развороте. Помню планировку квартиры и обои в коридоре, как стояла мебель и где было окно в комнате с трупом.

Старательный детский почерк, тетрадь для занятий по русскому языку ученика третьего класса «Б». На предпоследней странице глаз цепляет короткую, в несколько строк запись: «Мама папу удавила».

С дежурств я ушла, когда узнала, что беременна, и после рождения ребенка уже не вернулась, хотя считаю работу в следственно-оперативной группе очень интересной. В практике был еще первый пропущенный огнестрел – убийство девушки-продавщицы в уличном ларьке. Зияющая дыра с рваными краями на груди и мелкие серые шарики, застрявшие в мягких тканях спины. На коже крестообразные раны, очень напоминающие надрезы, шарики вываливались из них при легком нажатии. Приехали милицейские начальники, мне вдвойне страшнее от их присутствия. Все требовали от меня ответов, а я растерялась, не могла сказать ни слова. Толпа мужчин смущала, нервировала, раздражала. Пока кто-то из этой толпы не поднял тот самый металлический шарик со словами: «Дробь» – и тогда все прояснилось.

Роман

Я пришла в судебную медицину в 2004 году, в городскую интернатуру на базе одного из моргов, где и сейчас находится кафедра судебной медицины медицинского университета. До мединститута я проучилась три курса на филологическом факультете МГУ, отделение русского языка и литературы. На филфаке я мучилась вопросами смысла учебы, всей своей специальности, не понимала, кем и как смогу работать потом. Я отчаянно хотела приносить пользу людям. Завидовала тем, кто что-то делает руками: ювелирам, реставраторам, портным, часовщикам и так далее. Медицина казалась мне самой полезной профессией на тот момент.

Многие студенты-филологи подрабатывали, и я тоже устроилась в гостиницу «Севастополь», отвечала за телефонные переговоры, связь у гостей через коммутатор, жила в общаге на Вернадского. Смена сутки-трое, администраторы, охранники и я, двадцать четыре часа рядом. В нашей работал Николай Александрович, красавец, на которого заглядывались все гостиничные дамы. Я недавно школу закончила – ему двадцать восемь. Брали номер, секс, короткий сон (гостям никто не мог дозвониться, коммутатор не отвечал). Любовная связь была короткой и бурной. Его пост удачно располагался напротив моей стойки. Мы много разговаривали, находили время, он рассказывал о себе, я с влюбленными глазами слушала. Он говорил о медицине. Между сутками в гостинице – хирург-андролог, экзотическая специальность, сложные операции.

Николай Александрович был со мной честен, не раздавал обещаний и все-таки уволился. Я грустила и разыгрывала воображаемые встречи. Летом я пропустила всю сессию, просто не пошла, встала в график сутки через сутки (разрешили, работала я без трудовой книжки и без договора), накопила денег, а с сентября поступила на подготовительные курсы во второй мед и нашла репетиторов по химии и биологии.

В последний месяц перед вступительными экзаменами после смены в гостинице я ехала сначала в Коньково на химию, потом на Красные Ворота – на биологию. В метро повторяла домашние задания. Каждый день новые задания, каждый день уроки. Занятия пропускала только из-за работы. Питалась тогда я, кажется, исключительно пельменями и спала часов по пять. Вступительные сдавала тоже после суток. Никто не верил, я никого не слушала и шла напролом. Поступила. Бабушка и мама были против.

Описание механизма родов, вроде бы сугубо научное, медицинское, очень похоже на мистический рассказ с хорошим концом. Хотя все и расписано по пунктам – действие гормонов, последовательность этапов, – роды, как и смерть, для меня загадочный процесс, завораживающий.

В судебку я пришла с пятого курса. После цикла в институте (мы учились на старших курсах циклами, например, три недели гнойной хирургии в больнице каждый день, потом сразу экзамен или зачет) я стала ходить на студенческий научный кружок на кафедре. По субботам, кажется, с восьми утра, когда мой муж, историк, с удовольствием отсыпался, как и все нормальные люди. К моему возвращению он как раз вставал и за кофе с интересом расспрашивал, что я там навскрывала.

Кружок вел преподаватель кафедры, профессор О. Он на полставки работал в городском морге, отделении Бюро судебно-медицинской экспертизы Москвы, который как раз находился в одном здании с кафедрой. Очень удобное соседство для практических занятий студентов. Вскрывал О. по субботам, а точнее, мы, кружковцы, вместо него. Он не боялся отдать нам труп, изредка спускался в секцию, потом выписывал свидетельства о смерти. Главное – не пропустить убийство. Мы были предоставлены сами себе. Сколько некрасивых, неправильных с точки зрения секционной техники разрезов я сделала. Сколько патологических изменений наверняка не заметила. Теперь я уверенно полагаюсь на свою внимательность, потому что тогда рассчитывала только на себя. Вскрывала, смотрела во все глаза, а потом задавала вопросы и читала про увиденное в книгах.

Мое обучение было сугубо практическим. На кружок приходили ординаторы, помогали нам, контролировали нас, чтобы, не дай бог, мы не пропустили чего-то по-настоящему важного, вычитывали потом наши акты судебно-медицинского исследования, поправляли, объясняли. К окончанию института я могла уже более или менее сносно вскрыть скоропостижный[2] труп и даже простенькую ЧМТ[3]. Летом я приходила вскрывать за О. еще и на неделе, в морге меня уже знали.

В мединституте, кроме судебной медицины, мне понравилась еще одна специальность – акушерство. Описание механизма родов, вроде бы сугубо научное, медицинское, как я сейчас понимаю, очень похоже на мистический рассказ с хорошим концом. Хотя все и расписано по пунктам – действие гормонов, последовательность этапов, – роды, как и смерть, для меня загадочный процесс, завораживающий.

Потому что так и остается непонятным, почему рождается именно этот человек и именно в это время, почему запускаются роды или вдруг наступает смерть. Почему кому-то на голову ни с того ни с сего падает кирпич, почему у кого-то развивается рак?

В акушерстве я не смогла почувствовать свои руки. Я до сих пор уверена, что это немного шаманство, магия, провидение. Руки, как у экстрасенсов или бабушек-знахарок в деревнях, должны сами чувствовать и сами по себе работать. Интуиция, третий глаз, внутреннее знание – назовите как хотите. Да, это говорит человек с высшим медицинским образованием, врач самой бездушной специальности. Я так хотела работать именно руками, приносить пользу, но рук своих и испугалась. В судебной медицине руки задействованы, но таинство запускается не только через них, таинство это иного рода, и не так страшна вероятность навредить. Разумеется, если по вашему заключению сядет невиновный – это страшно, но смерть новорожденного из-за вашей ошибки куда страшнее.

Смерть

Приступ ненависти к своей работе я испытала год назад, когда умирала моя бабушка, ей было девяносто семь лет. Умирала долго, от рака, в Челябинске, моем родном городе, с ней жила моя мама. Я ждала от нее отмашки, чтобы сорваться и ехать. Помогать ухаживать или прощаться. Я видела подобные случаи. Диагноз «папиллярный плоскоклеточный рак кожи носа с метастазами в шейные лимфатические узлы, очагами некрозов и распадом, наружные гнойные свищи левой боковой поверхности шеи» звучит красиво. Огромная безобразная сочащаяся шишка, занимающая половину шеи и деформирующая лицо, на живом человеке, особенно на твоей родной бабушке, выглядит ужасно.

Я долго потом жила с ощущением, что после увиденного не смогу зайти в секционный зал, разговаривать с родственниками, прикрываться умными латинскими и греческими терминами, пожимать плечами. Как я могу давать красивые названия, классифицировать, выстраивать цепочки осложнений и рассуждать, что из чего проросло, развилось и за чем последовало? Я испытывала ненависть к праву ставить диагнозы и определять причины смерти, к специальности, в которой проработала пятнадцать лет.

А с бабушкой больше уже и не поругаешься никогда. Последние дни сознание было спутанным, опухоль настолько деформировала лицо, проросла в нижнюю челюсть (патологический перелом в итоге, с которым ничего сделать нельзя), что совсем нельзя было понять, что она говорит. А она, как назло, говорила, говорила и плакала.

Приходя к смерти каждый день, я ни разу ее не видела. Я никогда не видела, как умирают люди. На практике в институте не встретилось, а единственной личной смертью пока что была смерть деда, которая случилась без меня. Я как раз училась в Москве. Мама и бабушка оберегали меня и даже не сказали сразу, что дед умер, хотели дождаться каникул. Проговорилась дальняя родственница, посчитала своим долгом сообщить. В том же году я бросила учебу на филологическом факультете МГУ. Мама с бабушкой считали, что, будь дед жив, я бы не посмела. А знакомый коуч уверена, что я до сих пор расследую обстоятельства его смерти, поэтому и оказалась в медицине и именно в судебке. Как знать. Год назад смерти я испугалась.

Помню, самолет снижался, и мне было страшно. Я боялась не авиакатастрофы, я боялась встречи. Мы с дочерью летели к бабушке. В день отъезда я, как обычно, пришла в морг, получила работу и поняла, что не могу войти в секцию. Под разными предлогами – позавтракать, выпить чаю, кофе, срочно закончить один акт, обсудить сложный случай с шефом – я оттягивала этот момент. Звонила мужу, подруге-фельдшеру – астрологу по совместительству. Пыталась найти способ преодолеть страх. Преодолеть не удалось, он остался, пришлось просто пойти и сделать, что должна.

Из аэропорта ехали на такси, ни о чем не думали, молчали. Вечер, дорога темная, пустая, желтые фонари. Бордюры из сугробов, дорога расчищена, редкие снежные стопки блинов на черных ветках, слоистые, как в тарелке, но легкие ветки не прогибаются. А Москву замело, только мы улетели. В городе люди, машины, огни, дома казались полупрозрачными на клубящемся небе. Тоска. Не та благодатная, которая положена вернувшемуся в город детства, а новая, пустая, жестяная.

Бабушка была уже в коме, второй день не ела и не пила, даже перестала облизывать губы, когда смачиваешь. Мы приняли решение не ставить ей поддерживающие капельницы, не проводить реанимацию. Глаза она уже не открывала, взгляд не фиксировала. По шкале комы Глазго 6–5 баллов. Дыхание тяжелое, клокотало. Тахикардия 110–120 при низком давлении 90/60 мм рт. ст. Губы сухие, в тонких полупрозрачных корках, руки прохладные на ощупь, берешь в свою – легкие, почти невесомые. Пальцы поджаты, кожа на ощупь – высохшие осенние листья, которые крошатся, ломаются.

Смерть сама примиряет с собой, если дает время. За две тысячи километров я мучилась разными вопросами, а на месте простые решения и простые действия успокаивали. Отпустили, главное – обезболивать, не продлять страдания. Страх есть, но его и нет, мужества не требуется или требуется, но оно приходит само, из ниоткуда. Только не изводить себя и маму дрязгами, кто виноват и что еще можно было сделать. Вера Павлова рассказывала, как писала стихи у постели умирающего мужа. Я пишу, это мой способ, и это честно.

Увезли нашу бабушку, такую маленькую в черном трупном мешке. Последние часы она тяжело дышала, грудь раздувалась высоко, но реже и реже. Помогала животом, вскидывала его, резко, вразнобой с дыхательными движениями. Дышала тихо почти беззвучно, даже шелеста не слышно. Помогала еще ртом – вытягивала губы, то ли вдыхала так, то ли выдыхала, и задирала высоко заостренный нос.

Потом когда уже не могли больше сидеть рядом, ушли с мамой на кухню. Скорую ждали на констатацию смерти пять часов. Дом старый, комнаты и кухня смежные, на кухне стоит холодильник «Полюс», раритет. Мы слушали тихое равномерное бульканье внутри, что-то переливалось, то ли холодильник, то ли вдруг бабушка, ходили проверяли ее, складывали ей руки, закрывали глаза, подвязывали челюсть.

Смерть сама примиряет с собой, если дает время. Страх есть, но его и нет, мужества не требуется или требуется, но оно приходит само, из ниоткуда. Вера Павлова рассказывала, как писала стихи у постели умирающего мужа. Я пишу, это мой способ, и это честно.

Когда санитары перекладывали бабушку с дивана в специальный пакет, она издала что-то, похожее на стон и хрип одновременно. Мама, которая подходила к бабушке, щупала ее, чувствовала, как она холодеет, как коченеют руки и ноги, испугалась, кинулась к пакету, ко мне: «Оля, Оля, что это, а как же? Она что?» – я растерялась, не смогла ответить, санитары пояснили: «Воздух выходит» – и тогда я отмерла и стала говорить.

Инструкция

Процедуру захоронения, разумеется, я знаю не только по работе – несколько раз помогала родственникам и друзьям хоронить близких.

Как должно быть. Родственники, если смерть наступила дома, вызывают скорую помощь на констатацию и полицию. В регионах вместо скорой может прийти и терапевт из районной поликлиники в будни в рабочее время. Полиция отправляет участкового, что тоже соблюдается не всегда. Он, если не заметит ничего подозрительного, описывает труп и дает направление на вскрытие. По закону с некоторых пор вскрывают всех умерших. Здесь есть два пути. Участковый может направить труп на патологоанатомическое исследование. Скорее всего, так произойдет с бабушками-дедушками и старенькими родителями, которые давно болели, имели традиционный букет болячек – сердце, давление, диабет, онкология – и наблюдались в поликлинике или лежали недавно в больнице. Патологоанатомические морги существуют при больницах, смерть в стационарах вскрывается в большинстве случаев. Патологоанатомы не исследуют трупы скончавшихся в больнице, если родственники напишут заявление с просьбой выдать тело без вскрытия и история болезни умершего покажется прозекторам убедительной. Патологоанатомы вскрывают домашнюю смерть, если нет подозрений на насильственную – травму, например. При этом патологоанатомы также имеют право не вскрывать трупы, поступившие из дома, если родственники умершего предоставят необходимые медицинские документы и напишут аналогичное заявление.

Участковый иногда заподозрит что-нибудь – и домашнюю бабушку отправит на судебку с синяками на ногах или руках. И никому не интересно, что синяки у бабушек и дедушек зачастую образуются от легкого прикосновения, держатся долго, заставляя задуматься о «жестоком обращении».

Необходимые медицинские документы: медицинская карта из поликлиники (естественно, если последняя запись там не двадцатилетней давности, а посещения поликлиники были достаточно регулярными), выписки из стационаров, где лечился умерший за последние годы по поводу основных своих заболеваний, – выписка про удаление вросшего ногтя или обрезание крайней плоти в подростковом возрасте из-за фимоза не подойдет. Патологоанатомы изучат предоставленную документацию и, если информации им хватит, выдадут медицинское свидетельство о смерти без вскрытия тела.

Участковый может также направить труп на судебно-медицинское исследование, в морг местного Бюро судебно-медицинской экспертизы. Делается это вот в каких случаях: возраст умершего не столь почтенный или совсем не почтенный – дети, подростки, взрослые лет до шестидесяти, а то и семидесяти, смерть не домашняя, а, например, в магазине или в той же поликлинике, на работе, пусть даже вы приличная гардеробщица в краеведческом музее, тетя Глаша, семидесяти восьми лет от роду. Участковый иногда заподозрит что-нибудь и домашнюю бабушку отправит на судебку с синяками на ногах или руках. И никому не интересно, что синяки у стариков зачастую образуются от легкого прикосновения, держатся долго и не сходят, пугая всех своей чернотой и заставляя задуматься о «жестоком обращении» там, где его нет. В судебке вскрывают всех и обязательно. Родственники могут попробовать обратиться к начальнику районного отделения полиции, которое направило тело на вскрытие (откуда участковый), и получить разрешение на выдачу тела без данной процедуры. Это фиктивная бумага, про нее ни в одной статье законов не написано, но на практике работает, правда, выдают такие разрешения очень неохотно.

Если участковый заподозрит травму, убийство, или просто ему что-то покажется подозрительным, или он боится принимать решения и прикрывает себя, он вызывает дежурного следователя с группой, а они точно направляют труп на судебное вскрытие. Естественно, на судебку автоматически попадают разные травмы – падения, авто и пр. – и убийства.

В любом случае после вскрытия или без вскрытия в патологоанатомическом отделении родственники получают медицинское свидетельство о смерти, с которым идут в ЗАГС или МФЦ за гербовым свидетельством о смерти. С гербовым свидетельством можно оформлять похороны, то есть заказывать гроб, принадлежности, договариваться на кладбище и организовывать поминки, а потом и выписывать умершего с жилплощади, вступать в наследство и прочее. Так должно быть, а на деле бывает по-всякому.

Путешествие

В книге Алексея Сальникова «Петровы в гриппе и вокруг него» герой разъезжает в катафалке с гробом неизвестного ему человека, гроб где-то ждут родственники, а пассажиры катафалка (Петров там не один) и водитель блукают по городу в соответствии со своей внутренней логикой, зависают у приятеля в доме, пьянствуют, гроб к месту назначения доставляют на следующий день. В моем детстве тела умерших оставались дома до похорон. Гробы стояли на табуретках или столе посреди комнат, приходили родственники и знакомые, а в день похорон гроб выносили на улицу, опять же ставили на табуретки, чтобы попрощались соседи, знакомые, потом грузились в автобусы и ехали на кладбище. Бывало еще, конечно, перед кладбищем заезжали в церковь, отпевали или батюшка приходил отпевать домой. У умершего была практически одна дорога. Сейчас с покойными прощаются в ритуальных залах при моргах, больницах, крематориях.

От места смерти до упокоения в земле или в печи тело совершает целое путешествие. Сначала в морг в трупоперевозке – это такая переоборудованная скорая на несколько тел с наглухо закрашенными молочно-белыми стеклами и полками внутри. В морге, если добавить деталей, другое средство передвижения – каталка. Современные каталки имеют подъемный механизм с педалью. На каталке тело едет от приемки трупов до холодильника.

В современных моргах в крупных городах холодильники кассетные. В подвалах стоят серые гиганты, навевающие размышления о заготовках в промышленных масштабах, с ручками, как у старых ЗИЛов, и выдвигающимися полками, укрепленными в пазах. Модные каталки с педалью как раз подходят для таких кассетных холодильников, потому что не имеют столешниц. На остов каталки устанавливаются полки из холодильников, они же столешницы. Есть ли у наших морговских каталок в дополнение к регулировке высоты тормозная система или дополнительное пятое колесо, подключаемое для прямолинейного движения, я не знаю. У медицинских каталок, используемых в больницах, в реанимации например, точно есть. В городах поменьше покойный по моргу передвигается на каталке попроще, без регулировки и тормоза – регулируют и тормозят санитары. Вместо кассетных холодильников – холодильные камеры, комнаты с двух-трехъярусными полками вдоль стен. В такие камеры заходишь сам, ищешь труп, укладываешь на каталку и выходишь-вывозишь. Двери тяжелые, с массивным запирательным механизмом снаружи: если тебя случайно закрыли внутри, услышат не сразу. Естественно, истории такие случались. Меня саму однажды закрыли в камере, когда я спустилась, чтобы набрать еще материала для дополнительных анализов от вскрытого тела – выяснились новые обстоятельства смерти, возникли новые подозрения. Выпустили меня сразу же, я услышала звуки и забарабанила в дверь. Вот до чего может довести бдительность сотрудников, которые просто проходили мимо и заметили, что дверь не заперта.

В морге тело перемещается из холодильника на секционный стол, если будут вскрывать, а потом обратно, или же его хранят в холодильнике до выдачи. Перед выдачей труп моют, гримируют, одевают. Чаще это делают накануне, потом снова помещают в холодильник. В гроб тело укладывают перед самой выдачей и, как правило, уже в траурном зале, гроб родственники могут заказать и в другом месте, его доставят к прощанию.

До места упокоения в земле или в печи тело совершает целое путешествие. Сначала в морг в трупоперевозке – переоборудованной скорой на несколько тел с наглухо закрашенными молочно-белыми стеклами и полками внутри. В морге – на каталке от приемки трупов до холодильника.

Конечно, в моргах есть лифты, без них никак, причем в старых моргах еще сохранились пандусы на случай, если лифт сломается: между этажами наклонная плоскость, маленькие дверцы, вызывающие ассоциации с кухонными лифтами в жилых домах. В далекие времена только этими пандусами и пользовались, спускали по ним трупы, например гнилые, в подвал. Секции для гнилых трупов располагались в подвалах (и сейчас располагаются в основном там же), неудивительно, что переломы черепа появлялись один за другим. Эксперты потом гадали, прижизненные повреждения или посмертные, – при исследовании гнилостно измененных трупов это трудно установить.

В траурном зале родственники и близкие умершего прощаются с ним, здесь же можно провести отпевание, батюшки приходят в морг. Иногда родственники хотят проводить отпевание непременно в церкви. Тогда тело, уложенное в гроб, после прощания везут в церковь, а только потом на кладбище или в крематорий. Там можно попрощаться еще раз, но, по опыту, это очень травматично для родственников, лучше закрывать гроб в зале, если не предполагается церковное отпевание.

Раньше гробы заколачивались исключительно гвоздями, но слышать стук молотка не было никакой возможности, даже если хоронили чужого, незнакомого человека. Потом появились дорогие гробы иностранного производства с разделенной надвое крышкой, которая завинчивается шурупами с резными красивыми головками, так что можно для прощания оставлять открытой только верхнюю часть тела. Сейчас даже у обычных, обитых сатином гробов санитары завинчивают крышки шуруповертом. В крематории есть еще один, последний подъемник, с помощью которого гроб с телом опускают в подвал, а потом транспортируют до печи. На кладбище нет подъемника, гроб опускают на веревках или специальных полотнищах. Последнее изобретение – сингуматор, ритуальный лифт, сама ни разу не видела живьем, только на картинках в Сети. Получается, тело после смерти активно путешествует – часто так, как человек не путешествовал при жизни, шутят санитары, особенно если родственники выстраивают многоходовую комбинацию похорон в несколько этапов в разных местах.

Особо придирчивые или способные трезво оценивать затраты и удобство родственники могут перевезти тело для прощания в другой морг или дом скорби – я имею в виду такие дома прощания, где трупы не вскрываются, секционных залов нет, но есть все остальное, необходимое для похорон. Тело в гробу перевозят уже на катафалке. Происходит это по разным причинам. У кого-то в доме прощания или в другом морге работают родственники или знакомые, кому-то это место ближе и удобнее, где-то, в конце концов, ниже цены на ритуальные услуги. В интернете за последний год мелькала пара историй, как родственники умершего подъезжали к самому большому моргу в Москве с гробом на крыше легковой машины, забирали тело и везли в Самару. Или впихивали гроб в салон такси на заднее сиденье. Конечно, объясняется все банально – отсутствием денег и непомерными ценами на ритуальные услуги. Правда, со случаем в такси ритуальщики подсуетились и прокомментировали в том духе, что, мол, такси ездят по выделенной полосе, а на катафалки этот закон не распространяется, ритуальные кортежи стоят в многочасовых пробках.

Случаются ли ошибки с трупами, как с живыми людьми? Всякое бывает. Казусы, когда тела путешествуют по неверным маршрутным листам, очень редко, но случались. Много лет назад в один день в морг, где я работала, поступили два трупа бабушек, А.М., шестидесяти восьми лет, и М.М., семидесяти четырех лет. Обе среднего роста, сухонькие, седые, одна с короткими волосами, у второй волосы подлиннее, собраны в тощий хвостик на затылке. Одежда у обеих простая, опрятная, где-то заштопанная. Бабушек вскрывали разные эксперты в один день, и ту и другую похоронили от традиционных старческих болячек, от ишемической болезни сердца. А.М. жила одна, близких родственников не было, но нашлись те, кто похоронит. М.М. жила с детьми и внуками. Справки выдали быстро. Похороны оформили на один день с разницей в пару часов. С А.М. попрощались в траурном зале при морге, здесь же ее отпел батюшка, а потом тело повезли на кладбище, которое было близко, чтобы похоронить рядом с мужем. Народа было немного – соседки, подружка, – а до кладбища и вовсе доехали не все. Рассусоливать не стали, гроб закрыли еще в морге, готовились опускать. Как вдруг, трам-тарарам, переполох, бежит сторож, кладбищенский бухгалтер (никого больше из администрации не было), за ними идут люди, решительные, торопятся, кричат на ходу, ноябрь, холодно. Сторож несет гвоздодер, на лицах ужас. На каком этапе перепутали трупы – трупоперевозка, в морге на приемке, на выдаче или эксперты, – теперь уже не разобраться. Дети и внуки М.М. в «своем» гробу на прощании обнаружили совершенно другую бабушку, и, хотя мертвых на самом деле можно не узнать, смерть заметно меняет лица, особенно для тех, кто при самой смерти не присутствовал, сомнений не было. Стали в морге разбираться по документам, по протоколам осмотров трупов, по актам исследований – хорошо, успели. Дальние родные А.М. давно ее не видели, немногочисленные соседки и приятельницы не приглядывались или решили, что после смерти так и должно быть, и собирались захоронить чужую бабушку.

В моей практике был случай, когда поездки на кладбище и перекладывания тел удалось избежать. Два трупа доставили из одной комнаты в общежитии. Мужчины, двадцати четырех и двадцати семи лет, рост средний, телосложение среднее, нормостеническое, упитанность тоже средняя, удовлетворительная. Короткие стрижки, русые волосы, трусы, у одного в клетку, у другого в полоску. На место происшествия следственно-оперативная группа не выезжала, участковый написал один общий протокол осмотра (в таких случаях правильно составлять один протокол осмотра на два или более трупов, чтобы можно было представить цельную картину), и в пункте «одежда» указал дважды серые трусы. Трусы и правда были серые у обоих. Я почувствовала неладное только на стадии забора биоматериала на дописследования, когда подписывала направления в лаборатории. Лаборантка случайно перепутала фамилии – в направлениях на один труп указала разные фамилии. Стали разбираться, перепечатывать, я окончательно запуталась, вновь подняли трупы из камеры, и тогда обнаружили, что трупоперевозка перепутала бирки.

В интернете мелькала пара историй, когда родственники умершего подъезжали к самому большому моргу в Москве с гробом на крыше легковой машины, забирали тело и везли в Самару. Или впихивали гроб в салон такси на заднее сиденье.

В больших городах трупоперевозка, естественно, маркирует каждый труп, на конечности надевает бирки с ФИО трупа и датой. Московская служба снабжена бобинами с самоклеящимися бирками, бирки пронумерованы, с перфорацией, вешаются по две на труп: одна на руку, одна на ногу. Номера бирок фиксируются в сопроводительном листе трупоперевозки и сверяются санитаром на приемке в морге.

Понятно, что с двумя ничем особо не выделяющимися молодыми мужчинами легко ошибиться, и только само провидение спасло всех нас, тем более что одного родственники увезли хоронить в Курскую область, а второго хоронить отказались, никто из родных не приехал, впоследствии тело было захоронено за государственный счет.

Дети и внуки М.М. В «своем» гробу на прощании обнаружили совершенно другую бабушку. На каком этапе перепутали трупы – трупоперевозка, в морге на приемке, на выдаче или эксперты, – теперь уже не разобраться.

Бывает и такое, что естественная настороженность, необходимая экспертная «чуйка» перерастает в маниакальные страхи. Истории про людей, которым приходится бегать по госучреждениям и доказывать, что они не умерли, можно услышать до сих пор. Однажды мне на вскрытие привезли труп неизвестного мужчины. Не успела я выйти из секции, как в регистратуру уже позвонили какие-то дамы из Минска, мать и дочь, которые утверждали, что это именно их муж и отец, при этом путались в показаниях про одежду и личные вещи покойного. Такая скорость и настойчивость очень насторожила. Я сразу придумала легенду, что таким образом белорусская мафия в неизвестном мужчине хочет спрятать члена своего клана, особо отличившегося в разборках и карательных операциях. А на самом деле живому бандиту дать новое имя, документы и таким образом скрыть от правосудия. Труп потом опознали, оказался он из Воронежа, а сумасшедшие крикливые женщины больше не звонили.

Ритуал

К сожалению, сотрудники многих учреждений, связанных со смертью и похоронами, не знают федеральных законов и устанавливают свои правила на местах. Точнее, идут на поводу у ритуальных агентов.

В Москве ситуация лучше, чем в регионах, законы соблюдаются чаще, ритуальный бизнес, естественно, процветает, но некая дистанция между ритуалом и судебкой, ритуалом и патанатомией, хотя и довольно иллюзорная, все же существует.

Не раз сталкивалась с тем, что ритуал и экспертов отождествляют. В идеальных представлениях бюро судебно-медицинской экспертизы – это государственные учреждения, а ритуальные агентства – частные структуры. Экспертные бюро устанавливают «истину» – причину смерти, ритуальные агентства занимаются похоронами: работа с телом, гроб, ритуальные принадлежности, место на кладбище, транспорт и поминальные обеды.

Процесс похорон у нас основан на христианских обрядах, остатках языческих ритуалов, не осознаваемых уже как языческие, общенациональных традициях, обусловленных исторически, и местечковых правилах, окончательно все путающих и усложняющих. Родственники хотят вот так и вот так, а еще обязательно с рюшами и в ночь на Ивана Купалу. Агенты, не моргнув глазом, обещают все и сразу, а дальше вытягивают из людей, пользуясь их горем, астрономические суммы.

Уловки стандартные. Трупов сегодня поступило много – нужно столько-то рублей за быстрое вскрытие. Вот у вашего дорогого и любимого лицо все синее, и пожелтел он – значит, сложный грим или бальзамация. К последней склоняют очень часто, особенно если покойного хотят отпевать в церкви. Чтобы труп не «потек»[4], навязывают бальзамацию и консервацию или обработку тела от запаха. В московских церквях у родственников для отпевания даже спрашивают справку о бальзамации. Бальзамация – процедура простая, недорогого раствора уходит на одно тело немного, но стоимость для родственников космическая. Самая интересная подробность – бальзамация, за исключением определенных случаев, вообще не нужна. Тела перевозят в морг, даже если не вскрывают, и хранят в холодильных камерах, чего обычно достаточно, чтобы во время прощания труп не «потек» и не позеленел у всех на глазах.

Экспертные бюро устанавливают «истину» – причину смерти, ритуальные агентства занимаются похоронами: работа с телом, гроб, ритуальные принадлежности, место на кладбище, транспорт и поминальные обеды.

Иногда ритуальщикам приходится идти на контакт с экспертом, просить о чем-то, иногда даже денег предлагают – но задачи у ритуала и эксперта очень разные, и все эти предложения и вымогательства денег у родственников просто бессмысленны. В регионах, где эксперт – царь и бог на сотни километров вокруг, взаимоотношения с ритуалом и условия для родственников другие.

Объясню на примере. Все хотят получить медицинское свидетельство о смерти побыстрее, провести весь день с утра в морге, когда потерял близкого, родного человека, невыносимо, хочется организовать похороны, как принято, на третий день после смерти, – кроме получения медицинского свидетельства у родственников еще очень много дел. Агент обещает, что справку выдадут побыстрее, за это надо заплатить столько-то. За сутки в морг на вскрытие может поступить от одного до нескольких десятков трупов – морги обслуживают закрепленные за ними определенные районы, рассчитаны на определенное количество трупов (от нескольких сотен до десятков тысяч в год). Заведующий утром распределяет работу между экспертами. Один эксперт может вскрывать, например, три трупа в день, один труп или вообще ни одного. Если трупов поступило очень много, такое бывает в праздники или после выходных, эксперты работают в две очереди, друг за другом: сначала один вскроет, затем другой эксперт работает на том же секционном столе. Очередность исследований тел, исходя из характера поступившего материала, возможностей и особенностей экспертов, требований полиции, определяет заведующий.

Ритуальные агенты не моргнув глазом обещают все и сразу и вытягивают из людей, пользуясь их горем, астрономические суммы. Уловки стандартные – нужно столько-то рублей за быстрое вскрытие, сложный грим, бальзамацию или обработку тела от запаха.

Разумеется, если родственники уже дежурят под дверями морга и регистратура, где выдают свидетельства, об этом предупреждена, эксперты пойдут навстречу и вскроют такой труп в первую очередь и абсолютно бесплатно. Но если ритуальный агент появляется часам к десяти и срочно просит справку на такого-то умершего гражданина, а умершего гражданина будут вскрывать во вторую очередь, а сейчас эксперт исследует другой труп, прекратить одно вскрытие на середине, поменять трупы и срочно вскрыть другого нет никакой возможности. Агент деньги взял, а справку получил ближе к обеду.

Иногда используется обратная схема: не побыстрее выдать справку, а затянуть вскрытие, заставить ждать родственников, чтобы получить желаемый результат. В московском Бюро все поступившие за сутки трупы вскрываются на следующий день. Если трупов поступило очень много, на завтра оставляют тела неизвестных, жителей других городов или стран, если не успели приехать близкие, сложные случаи из стационаров и тому подобные. Ритуальные конторы, имеющие влияние на врачей, работают на затягивание: придерживают, не вскрывают труп, если не могут договориться о стоимости. Тела лежат в холодильниках (и даже без) и гниют. Ритуальщики, пользуясь отсутствием во многих городах централизованной трупоперевозки, перевозят трупы в другой морг. Переводы случаются и в больших городах, и в Москве. В моей практике было два случая, когда трупы поступали к нам через три и даже шесть дней после наступления смерти с признаками гниения, которые служили дополнительным формальным признаком для перенаправления трупа, поскольку не во всех отделениях вскрывают гнилых.

В регионах эксперты сами зачастую проводят бальзамацию и зарабатывают на этом. Кстати, для ее проведения нужно получать соответствующую лицензию, как и на все остальные виды медицинской деятельности. Современную бальзамацию когда-то разрабатывали при участии экспертов, и именно они ее и проводили. Сегодня ею занимается ритуальная служба. На деле, конечно, ритуал и бюро СМЭ, а также больничные патологоанатомы связаны крепкими узами на более высоком, не экспертном уровне.

В больших городах много моргов, за ними закреплены определенные территории обслуживания, откуда поступают трупы. Логичнее всего строго применять именно этот территориальный принцип, чтобы и родственникам, и сотрудникам полиции было проще и ближе ездить. Естественно, уровень смертности в разных районах разный, это зависит от многих факторов. Например, в центральном округе Москвы трупов мало просто потому, что там находятся в основном офисные здания, общественные места.

Возможности подстроить работу танатологического отделения под нужды каждого округа у Департамента здравоохранения не всегда есть, да и морги построены не в каждом районе. Поэтому материал распределяют с учетом мощности моргов (количество секционных столов и холодильников в первую очередь) и транспортной загруженности основных магистралей, ведущих к ним. Но это работает только отчасти.

Вымогая у родных деньги, ритуальные конторы придерживают, не вскрывают труп, а потом находят мнимые причины для перевода в другие морги, если цена, которую могут заплатить родственники, их не устроила. Тела лежат и гниют.

Распределение материала зависит от договоренностей с ритуальщиками, которые сидят на той или иной территории. В зависимости от их доли в морг поступает больше или меньше трупов, а с некоторых пор медицина на эффективном контракте: сколько заработал, столько получил, то есть и судмедэксперты тоже не внакладе. Для подтверждения достаточно изучить план распределения по танатологическим отделениям и сравнить с тем, какая ритуальная контора обслуживает тот или иной морг: в каком-то морге врачи зашиваются – у местного ритуала, соответственно, прибыль, а где-то сидят на голых ставках только потому, что ритуал «чужой».

Естественность

Теперь о гриме. Родственники не знают, а агенты им навязывают: лицо нужно привести в порядок, чтобы можно было попрощаться, чтобы красиво, чтобы вы запомнили его таким в последний раз. Мотивация работает на все сто. А часто родственникам даже не объясняют толком, за что с них берут деньги, не расписывают в счете конкретные услуги, обозначают конечную сумму, и многие в состоянии горя легко соглашаются, еще и деньги собирают на похороны по друзьям и знакомым, чтобы все как у людей и не хуже других. В основном для грима используется тональный крем «Балет» или другой крем примерно того же качества.

Если вы думаете, что за ваши десятки тысяч ваш дедушка или ваша жена в гробу будут лежать на самом деле как живые, то вы, конечно, жестоко ошибаетесь. Лицо покойного покрывают толстым слоем тона, одним для всех, причем потемнее, почему-то именно такой цвет у санитаров-гримеров считается «здоровым», даже если покойник при жизни был бледным, губы красят одной и той же розовой помадой, брови рисуют одним темно-коричневым или черным карандашом. Это стандарты ритуальной красоты. Причем не только в Москве, а во многих городах нашей страны.

Грим для ритуальщиков, кстати, хороший способ заработать. Лица действительно во многих случаях синеют, и это связано с разными причинами – полнокровием органов и тканей во время наступления смерти, когда сердце, на языке кухонной логики, не может больше перекачивать кровь по сосудам; положением умершего лицом вниз; асфиксией, удушьем – при повешении или когда придавило, например, бетонной плитой (так умер Портос в последней книге про дʼАртаньяна под каменными глыбами). При некоторых болезнях печени тело желтеет, оттенки разные – от лимонного до темно-густо-желтого и даже зеленоватого. А уж если на лице есть синяки, ссадины и раны или труп начал подгнивать, продать родным грим и задрать на эту услугу цену легче легкого.

Есть один нюанс. Родственники после отправки тела в морг покойного не видят, увидят они его только на выдаче, на прощании, а с телом после вскрытия происходят всяческие метаморфозы. Когда труп вскрывают, часть крови автоматически сливается, при вскрытии, естественно, нарушается целостность сосудов, кровь вытекает либо в полости, либо на секционный стол. Кровь и жидкости разного рода из полостей вычерпываются, потому что могут просочиться, и труп действительно «потечет». После вскрытия труп светлеет, смягчается, уходит синюшность, уменьшаются отеки, бледнеют синяки, и никакой грим, не то что «сложный», а самый обычный, чаще всего не нужен.

В основном для грима используется тональный крем «Балет», лицо покойного покрывают толстым слоем, одним для всех, губы красят одной и той же розовой помадой, брови рисуют одним темно-коричневым или черным карандашом. Это стандарты ритуальной красоты.

Бывают случаи, когда отеки настолько выражены, что при разрезании мягких тканей при вскрытии с них стекает жидкость. Кожа обычно у таких тел теряет эластичность и рвется при зашивании. Несмотря на все усилия, труп все равно течет. Иногда резко выражена желтушность, синяки расползаются, тело натурально переливается всеми цветами радуги. Тут, конечно, родственникам объявят закрытый гроб, что обычно тяжело переносится. Иногда пытаются и в запущенных случаях загримировать лицо, закрыть руки, но тогда шанс прощаться с неузнаваемой восковой маской очень велик.

В закрытых гробах выдают гнилостно измененные трупы, мумифицированные, после пожара, скелетированные, после ДТП или падений с восемнадцатого этажа. Однако, если у вас много лишних денег, можно попробовать восстановить лицо, ушить раны, заклеить их кусочками кожи с других частей тела или даже собрать череп по кусочкам. Вопрос, насколько это нужно, каждый решает для себя сам.

Существует вариант выдачи тела, которым, по моим наблюдениям, пользуются редко. Это скорее связано с похоронными традициями, а не с заговором ритуальных служб. Тело бинтуют полностью, заворачивают голову, одевают и накрывают простынями, укутывают, как младенца. Гроб открытый, родственники могут попрощаться, дотронуться и прижаться в последний раз, правда, не увидят лица, но и в таком варианте агентам есть где развернуться. Легко можно навязать бальзамацию или обработку тела от запахов, хотя в большинстве случаев достаточно просто хранить труп в стандартном морговском холодильнике, а потом тщательно обернуть.

Шаблон

Судебно-медицинский эксперт и работник ритуальных служб в представлениях далеких от медицины людей слиты воедино и воплощены в обобщенном образе. Это суровый мужик, обязательно татуированный, в золоте от зубов до цепей, в клеенчатом фартуке почти что на голое тело. Вечно пьяный, закусывающий бутербродом рюмку, постелив газетку прямо на труп. Он выдирает золотые коронки, крадет гробы в крематории и снимает одежду с трупов. А потом, порубив минут за пятнадцать органы на куски, выписывает справку о смерти, не вдаваясь в подробности, по принципу «что напишу, то и будет». В промежутке он продает налево и направо почки, печени и сердца и ездит на дорогой иномарке.

Все перечисленное неправда и правда одновременно. В Москве и более или менее крупных городах судебно-медицинское исследование трупов и работа с телом перед похоронами разделены. Эксперты занимаются только исследованиями трупов вместе с лаборантами и санитарами, они не проводят бальзамацию, не гримируют и не одевают трупы. Лицензии на бальзамацию у Бюро судмедэкспертизы нет, эта лицензия есть у разных ритуальных контор. Нюанс в том, что одни и те же санитары могут быть оформлены и в Бюро, и в ритуальном агентстве. В регионах, маленьких городках эксперт един во многих лицах и часто, кроме основной работы – вскрытий, оказывает и ритуальные услуги.

Среди экспертов много женщин, единичные в поле зрения попадаются и женщины-санитары. И мужчины, и женщины выглядят довольно обычно, но татуированные с ног до головы, с золотыми зубами, цепями и браслетами тоже есть, хотя сейчас татуировками никого не удивишь. Алкоголизм среди сотрудников есть, и это неизбежность, водка действительно снимает стресс, а стресс, хотя у нас веселая работа в адекватном коллективе, все равно есть – ежедневные смерти для психики не проходят бесследно. Но пьянчуга, который на ногах еле держится, вас в морге не встретит: сотрудники регистратуры оформят справку о смерти, расскажут, что делать дальше, и отправят к ритуальщикам. В лучшем случае вы пообщаетесь с замотанным и уставшим экспертом между вскрытиями, по своей или его просьбе.

Судебно-медицинский эксперт или работник ритуальной службы в представлении многих – это суровый мужик, обязательно татуированный, в золоте от зубов до цепей, в клеенчатом фартуке почти что на голое тело. Он выдирает золотые коронки, крадет гробы в крематории и снимает одежду с трупов.

Про бутерброды над трупом написано многое. Естественно, в моргах есть столовые, кухни, но если в случае чрезвычайной ситуации, массовой катастрофы нужно будет работать, не отвлекаясь, сутками, воды попить можно и в секционном зале – от этого не умирают.

Золотые коронки давно не выдирают, но раньше такое бывало, и золотые украшения снимали с одиноких бабушек и дедушек. Одежду с трупов тоже не крадут.

С органами сложнее. Чтобы удачно пересадить почки или поджелудочную железу, требуется соблюсти много условий: возраст, имевшиеся заболевания, причина и давность смерти и условия хранения изъятого органа. Ни у санитаров, ни у экспертов возможностей нет. Трансплантация органов в принципе не проходит через судебно-медицинскую или патологоанатомическую службы. Органы изымают в стационарах при смерти мозга, когда кровообращение и дыхание поддерживаются искусственно. Как правило, при вскрытии изымают различные соединительнотканные образования типа твердой оболочки головного мозга, сухожилий, оболочек яичек, капсул внутренних органов, клапанов сердца, а также разные кости, чаще конечностей, и гипофизы. Соединительнотканные образования и кости используют для трансплантации, из гипофизов делают гормональные вытяжки для приготовления лекарств. Изымают глазные яблоки для пересадки роговицы, и именно с глазами возникают проблемы при прощании. Вместо энуклеированных[5] глазных яблок вставляют протезы с похожим цветом радужки. Находятся родственники, которые открывают глаза умершему, ощупывают тело, проверяют, все ли надето, что они принесли.

В нашей стране по закону действует презумпция согласия на трансплантацию органов. Каждый человек может письменно выразить несогласие с этим, написать отказ имеют право и родственники умершего, но они, как правило, не успевают даже подумать об этом. А трансплантологам не хватает материала – например, для подростков, часто получающих разные травмы.

Режим

С моей коллегой Г. связана еще одна история, которой я люблю пугать молодых экспертов и лаборантов, воспитанников современных моргов, открытых в последние годы в Бюро СМЭ. Не спорю, что соблюдение санэпидрежима в нашей работе очень важно и может избавить от многих нежелательных проблем. Например, от гепатита В. Как часто бывает, мы либо плюем на правила, либо соблюдаем их с таким остервенением, что расшибаем лбы.

При вскрытии изымают различные соединительнотканные образования типа твердой оболочки головного мозга, сухожилий, оболочек яичек, капсул внутренних органов, клапанов сердца, а также разные кости. Их используют для трансплантации, из гипофизов делают гормональные вытяжки для приготовления лекарств.

Эксперт перед входом в секционный зал надевает хирургическую робу, маску, шапочку, нетканый одноразовый халат, фартук, перчатки, нарукавники, бахилы. В специальной секции для вскрытия инфекционных трупов, в том числе ВИЧ, туберкулеза, эксперт надевает вместо маски респиратор. В масках, а тем более в респираторах, в спецсекции тяжело диктовать, задыхаешься, учащается сердцебиение, поднимается давление. Под масками скапливается запах. В секционной на несколько столов, где работают еще три-пять экспертов, приходится надрываться, диктовать громко и перекрикивать коллег, чтобы твой лаборант, который печатает под диктовку, расслышал именно тебя. Шапочки с резинками давят на голову, маска – на уши, головная боль после нескольких часов вскрытий обеспечена. Бахилы на кафельном, да еще и зачастую влажном полу скользят. Санитары постоянно вытирают полы, но во время вскрытий невозможно содержать полы постоянно сухими. Трупы привозят, вскрывают, потом обмывают после зашивания, привозят следующие. День работы – это конвейер. Даже если не у одного эксперта, то на соседних столах. В одноразовых нетканых халатах жарко – были прецеденты с обмороками.

Конечно, особое внимание уделяется перчаткам. Для вскрытий ВИЧ-инфицированных предусмотрены и двойные перчатки, и кольчужные, которые надеваются под резиновые, и специальные перчатки с индикатором повреждений – разрезал случайно такую, а она засветилась радугой. Перчатки надевают и лаборанты, чтобы наклеить на флаконы с биоматериалом от трупов, чаще всего это кровь и моча, этикетки с подписями. Я, чтобы помочь и ускорить процесс, зачастую делаю это без перчаток. Флаконы к концу вскрытия чистые и сухие, грязные перчатки, в которых вскрывала, я снимаю. Молоденькие девочки-лаборантки обычно округляют глаза, всплескивают руками, кричат и активно отгоняют от стола. Тогда я и рассказываю им свою любимую историю про Г., как она вскрывала три трупа в гнилой секции, больше гнилых в тот день не было, поэтому тела разложили как раз на три стола, Г. одна царила в секции. Собирая инструменты, Г. обратилась к санитару: «Коленька, а не видел ли ты моего кольца золотого, найти не могу, с пальца соскользнуло. Ты не зашил еще? Внутри посмотреть надо».

Наша работа, как и работа хирургов, требует определенных физических данных – роста, силы, выносливости. Секционные столы стандартной высоты, возможно, где-то за границей высота столов регулируется, у нас в обычных моргах таких нет. Нагрузки статические, то есть самые противные, протяженные во времени. В моей практике бывало, что из секции выползаешь и в восемь вечера (работа начинается в восемь утра), и на ночь остаешься. Стараемся, конечно, ходить вдоль секционного стола туда-сюда, чтобы размяться, ходим преимущественно когда делаем наружное исследование, описываем повреждения на трупе и осматриваем труп буквально с головы до ног. Но по большей части стоим, руки на весу, голова наклонена вперед. Делать разрезы, сепарировать мягкие ткани, извлекать внутренние органы и даже просто исследовать их на извлеченном санитарами органокомплексе – тяжелый физический труд.

Для вскрытий ВИЧ-инфицированных предусмотрены и двойные перчатки, и кольчужные, которые надеваются под резиновые, и специальные перчатки с индикатором повреждений – разрезал случайно такую, а она засветилась радугой.

Судебная медицина, по непонятным мне причинам, в последнее время наводнилась молодыми хрупкими женщинами, которых из-за столов-то не видно (я тоже далеко не гигант). Делают подставки, которые мне, например, всегда напоминали деревянные настилы во время наводнения. По идее подставка должна быть длиной с секционный стол, но часто подставки занимают только половину его длины, их ставят в том конце, где ноги трупа и кран, над ногами устанавливают препаровочный столик, куда выкладывают органокомплекс. Сколько раз спотыкались и даже падали, шагая с таких подставок! Трудностей много, а мужчин в судебке, к сожалению, осталось мало.

Мой приход в судебку выглядел так. Я получила место в городской интернатуре, знала сразу, в каком морге буду ее проходить – как раз в том, где моя кафедра судебной медицины, где студенческий научный кружок, – и знала, к какому эксперту хочу попасть в ученики. Говорят, моя будущая наставница отреагировала очень эмоционально. У нее в то время было два ординатора на попечении, она собиралась доучить их второй год и закончить с учениками. Заведующий моргом и решил, что как раз в этот свой последний год наставничества она может взять еще одну ученицу, то есть меня. Я тогда, как и сейчас, носила короткую стрижку, которую укладывала гелем, волосы фигурно торчали во все стороны, да еще одевалась в черное и красила губы фиолетовой помадой. Когда заведующий объявил моей наставнице, что у нее будет еще одна ученица, и объяснил, кто это, она спросила: «Вот эта пигалица? Она же до стола не достает!» Так я и пришла в судебную медицину, а с наставницей общаемся до сих пор. Кстати, Г. была чуть выше меня.

Деформация

Пятнадцать лет не прошли просто так, если говорить о профессиональной деформации. Недавно со мной связалась знакомая девушка, журналист. Она готовила материал про патологоанатомов для одного сетевого издания и в том числе спрашивала, накладывает ли профессия отпечаток, или все это преимущественно мифы.

Я не раз слышала вопросы и от людей, не имеющих к медицине отношения, и от врачей, как мы можем постоянно работать с трупами, как нам должно быть страшно рядом с покойниками и какие же железные нервы надо иметь. Мое убеждение – железнее нервы надо иметь в лечебных специальностях. Наши пациенты спокойные, молчат, ничего не требуют – это верно. На общение с пациентами нервы не тратятся.

Про общение с родственниками разговор отдельный. Но устойчивая психика в нашей профессии все же нужна, и это тоже верно. С покойниками не страшно, трупов не стоит бояться, экспертам никто не выедает мозг жалобами и капризами каждый день, и пахнут все трупы одинаково, ну или почти все. Нужны ли при этом стальные нервы? Смерти, много смертей каждый день, уголовная ответственность, чужие судьбы. Скорее всего, да. Я знаю свой способ отношения к работе. Я не вижу истории живых людей, я вижу истории болезни, случаи из практики. Как Шерлок Холмс, я складываю мозаику из разрозненных кусочков, пытаюсь докопаться до сути, решаю головоломку. Передо мной – объект исследования, у меня есть конкретная задача. Я не могу сочувствовать не то что всем, я никому не могу сочувствовать. Я не могу умирать с каждым.

Как-то у нас в морге отмечали свадьбу сотрудников, она эксперт, он санитар, судебно-медицинская семья. На втором этаже, где кабинеты, в лаборантской накрыли столы после рабочего дня. Коллектив собрался весь, большой, поздравляли, пили и ели с удовольствием, весело и шумно. Зачем-то я спустилась на первый этаж, где под широкой лестницей с массивными перилами работали ритуальные агенты. Последние запоздавшие родственники как раз заказывали гроб, венки и оплачивали похороны. Дружные крики «Горь-ко! Горь-ко!» грянули будто с небес.

Работа судмедэксперта требует определенных физических данных – роста, силы, выносливости. Секционные столы стандартной высоты, нагрузки статические, делать разрезы, сепарировать мягкие ткани, извлекать внутренние органы – тяжелый физический труд.

У всех экспертов и врачей есть свои байки из склепа, которые оставили отпечаток в душе, перевернули тебя, вытрясли из тебя профессионализм, втянули в тяжкие переживания, которые запомнились и были пересказаны дома, хотя дома, конечно, о работе не говорим.

Первая история, что мне всегда приходит на ум, – про беременных женщин. Беременность одной была секционной находкой, которую легко можно было пропустить, разрезать, потерять. Плодное яйцо в матке, диаметром сантиметра два, полупрозрачное, розовато-сероватое, как раздутая икринка с желе внутри. Такой же полупрозрачный скрюченный плод с большой головой и шариками – зачатками ручек и ножек. Беременность около восьми недель. Женщине было тридцать два года. Смерть наступила от полиэндокринопатии, нарушений и сбоев в работе всех органов эндокринной системы – гипофиза, щитовидной железы, надпочечников, – которые привели к патологии сердца и острой сердечной недостаточности. Крошечный плод, обнаруженный мной, запомнился навсегда. Да, это редкая врачебная удача, такой материал врачам просто не попадается, если случаются выкидыши, найти плодное яйцо невозможно, уникальный случай. У меня тогда не было детей, но я зависла на этой истории надолго, вспоминала, прокручивала в голове, а потом общалась с мужем умершей и с врачами, акушерами-гинекологами. Выяснилось, что беременность была не обычная, а после экстракорпорального оплодотворения, женщина много лет не могла забеременеть. Странно, конечно, что прижился только один эмбрион, обычно подсаживают в матку сразу несколько, чтобы добиться результата, процедура дорогостоящая и трудоемкая, и приживаются часто два или три, создавая сложности маме во время беременности и обкрадывая друг друга в питании и кислороде. Но получилось, что беременность ее и сгубила, фактически спровоцировав гормональный срыв, который пациентка не пережила.

Еще одна беременная в моей практике была на позднем сроке, тридцать – тридцать две недели. Хорошая девочка, масса соответствовала гестационному сроку[6], без видимых пороков развития. Такие плоды подлежат вскрытию. Девочка должна была родиться здоровой. Мать умерла дома. За время беременности в больницах ни разу не лежала, да и женскую консультацию регулярно, как положено, не посещала, встала на учет по беременности в двенадцать недель и успокоилась. Никаких сведений о том, как протекала беременность, на что жаловалась мать в последние дни, из мужа выудить не удалось. Может быть, она, как у женщин бывает заведено, не жаловалась, полагала, что в особом положении все равно чувствуешь себя не так, как обычно. Я консультировалась по поводу этого случая и с патологоанатомами (ничего судебного в этом случае не нашли – травму, удавление и отравления я исключила), и с акушерами-гинекологами. Без анамнеза, без клиники умирания, в отсутствие внятной медицинской документации (одноразовое посещение женской консультации не в счет, в районную поликлинику умершая тоже последний раз обращалась много лет назад) я работала вслепую, на ощупь, исключая самые невероятные и подбирая наиболее вероятные причины смерти.

Плодное яйцо в матке, диаметром сантиметра два, полупрозрачное, розовато-сероватое, как раздутая икринка с желе внутри. Такой же полупрозрачный скрюченный плод с большой головой и шариками – зачатками ручек и ножек. Беременность около восьми недель.

Я отправила этот случай в отдел особо сложных и комиссионных экспертиз, и комиссия из двух судебно-медицинских экспертов (в том числе меня) и акушера-гинеколога, профессора, проанализировав макро- и микроскопические морфологические признаки в комплексе, решилась выставить эклампсию, тяжелое осложнение беременности. Конечно, случай пошел на КАК, клинико-анатомическую конференцию, вся материнская смертность подлежит разбору. Я до сих пор помню, как напилась потом, после выступления перед главным акушером-гинекологом Москвы. Конечно, женской консультации досталось за то, что плохо звонили, ходили, писали, стучали и упустили. Но история не об этом. И не об асоциальном привкусе, не о слабом, еле уловимом алкогольном душке (у потерпевшей в крови был обнаружен алкоголь в минимальном количестве). Это история про восьмимесячного ребенка, не родившегося на свет. Не могу выкинуть из головы, профессиональная деформация.

Дети

У экспертов есть разные пристрастия в работе, предпочтения или, наоборот, антипатии. Почти полное единодушие в вопросе детей. Вскрытий детей.

Как правило, эксперты вскрывать детей не любят. Особенно женщины. В регионах, где один эксперт на километры, выбирать не приходится. В Москве существовало и отчасти действует до сих пор некое распределение, специализация: исследованиями трупов детей занимались в одном морге, трупы скончавшихся в стационарах от травм, ожогов и отравлений везли в другие морги, а для вскрытия огнестрельных и взрывных повреждений был еще и третий морг. Я детей исследовала, конечно, в интернатуре, в том числе новорожденных, и иногда исследую и сейчас, но это уже подростки с теми же травмами, ожогами или отравлениями. Моя наставница активно настаивала, чтобы я выбирала специализацией детство, потому что роста я маленького, мне физически будет легче. Я ее не послушала, хотя легче действительно было бы.

Я не вижу истории живых людей, я вижу истории болезни. Как Шерлок Холмс, я складываю мозаику из разрозненных кусочков. Передо мной – объект исследования. Я не могу сочувствовать всем. Я не могу умирать с каждым.

Когда дежуришь в составе следственно-оперативной группы, на месте происшествия у тебя нет никакой специализации, ты должен уметь осмотреть и описать все трупы, с разными причинами смерти, в разных состояниях, любого возраста. Самострел из дробовика в рот, когда голова больше по форме напоминает раскрывшийся цветок, мешок с костями с восемнадцатого этажа на козырьке подъезда, мумифицированный дедушка с зажатым в руках клочком газеты двух-трехлетней давности, сине-зеленый раздутый гнилой одинокий алкоголик и прочие. И детей. Новорожденных, грудничков, младших школьников, повесившихся от несчастной любви подростков. Всех.

Для меня самым страшным был мальчик-инвалид, который тихо скончался в своей кроватке при любимых родителях.

Я дежурила по Западному округу, вызов был в пятиэтажку-сталинку, трехкомнатная квартира на первом этаже, коммунальная, потолки три метра, в самой большой комнате живет армянская семья – мать, отец, старшая сестра, лет двенадцати, нормальная, здоровая девчонка, ходит в школу, и мальчик семи лет, имени не помню. Его кроватка стояла на самом светлом месте в комнате, у сестры было раскладное кресло, родители спали на диване.

Я не помню даже, какое заболевание было у него, я помню только его голову. Огромная, с арбуз размером, при этом треугольная, с выдающимся двумя буграми лбом. Редкие черные волосы, прямые, жидкие, лысина на затылке. Лоб и мозговой череп занимают две трети, одну нижнюю треть лицо. Лицо сужается к подбородку, тонкий, маленький, совсем не армянский нос. Крохотный рот с бледными губами, и большие карие глаза навыкате. Тело как у младенца, через бледную синюшную кожу проступают ребра, руки и ноги сломать боишься, когда трогаешь. Кроватка украшена лентами и шарами, на стене напротив самодельная газета с фотографиями родных и мальчика – бабушки какие-то, тетки, смеющиеся усатые мужчины вокруг кроватки. Несколько дней назад был день рождения. Тяжелая врожденная патология, доминирующий синдром в клинических проявлениях – гидроцефалия: нарушение циркуляции жидкости, которая есть внутри и снаружи, под оболочками, головного и спинного мозга. Причины, сопутствующая симптоматика, проводимое лечение – не помню ничего.

На месте происшествия у тебя нет никакой специализации, ты должен уметь осмотреть и описать все трупы. Самострел из дробовика в рот, мешок с костями с восемнадцатого этажа на козырьке подъезда, мумифицированный дедушка, сине-зеленый раздутый гнилой одинокий алкоголик.

Помню свою растерянность перед следователем и родственниками, как описать в протоколе, что я вижу, какие подобрать слова. В семье мальчика очень любили, мама не работала, сидела с ним, сестра помогала. Он не ходил и даже не сидел самостоятельно, только в подушках, что-то мычал, показывал руками и очень часто улыбался, смешливый был. Его лечили как могли, никогда не надеясь ни на что. И вот декомпенсация, и он ушел. Мама говорила не останавливаясь. А я не могла ее прервать. Оперативники давно спали в нашей дежурной газели, участковый ушел сразу же, как встретил нас, следователь бродил под окнами с телефоном. Помню еще, цвела сирень, двор был очень зеленый, ветки лезли в окна, и она же стояла в вазе вместе с розами. Муж подарил на день рождения сына, объясняла мама.

Вредность

Работа судебно-медицинского эксперта проходит во вредных условиях труда, за это нам дают молоко и доплачивают. Считается, что эксперты проводят две трети своего рабочего времени в секционном зале, контактируя как раз с факторами вредности – трупным материалом и формалином. Рабочий день эксперта – пять часов при шестидневной (с субботой) и шесть – при пятидневной рабочей неделе. Сокращенный рабочий день при вредном производстве. Полчаса обязательно предусмотрено на обед. Конечно, среди нас есть умельцы, которые за пять часов вскроют десяток трупов и напишут акты их исследования, но это скорее исключения из правил, причем чаще не самые добросовестные, даже откровенные халтурщики. Две трети положенного по рабочему графику времени эксперт действительно проводит в секционном зале, а бывает и того больше. Рабочий график строго регламентирован, а вот экспертная нагрузка не постоянна и зависит от объема работы, попросту говоря, от количества поступивших за сутки трупов, от количества умерших на вверенной территории.

Работа эксперта – это качели по принципу то густо, то пусто. И главная особенность, необходимая для выживания в нашей профессии, – адаптивность к пиковым нагрузкам. В секционном зале эксперт проводит исследование трупа, которое под диктовку фиксирует лаборант: сейчас на компьютере, с возможностью скакать по тексту, открывать сразу несколько окон, бесконечно исправлять и дополнять и возвращаться к написанному, недавно – на печатных машинках. То, что эксперт диктует, и то, что получается в конце, называется Актом или Заключением (не будем вдаваться в юридические тонкости) судебно-медицинского исследования трупа. Конечный продукт, помимо всего увиденного и продиктованного в секционном зале, включает еще результаты лабораторных исследований, диагноз и выводы – мотивированное заключение эксперта о причине смерти. Поэтому в секционном зале работа эксперта не заканчивается. Он до вечера сидит в кабинете и ожесточенно долбит по клавишам. При этом приходится много думать и тщательно подбирать выражения и слова, которые он напишет в заключении, потому что «все сказанное может быть использовано против вас».

Главная особенность, необходимая для выживания в нашей профессии, – адаптивность к пиковым нагрузкам. В секционном зале эксперт проводит исследование трупа, затем до вечера сидит в кабинете и ожесточенно долбит по клавишам, подбирая слова для заключения.

Главная проблема нашей работы заключается в том, что экспертиза находится на стыке двух автономных, но взаимодействующих жестких систем со своими правилами, законами и порядками – на стыке медицины и юриспруденции. Экспертиза называется судебно-медицинской, но относимся мы к Министерству здравоохранения, находимся у них в подчинении, из их кормушки выделяют наш бюджет. Однако работают судебно-медицинские эксперты по постановлению или направлению органов следствия и дознания, сотрудников полиции или по определениям суда. Никакой врач, даже министерский чиновник, не может направить на судебно-медицинскую экспертизу труп или живое лицо (как говорят, снять побои). Мы не носим погоны, но работаем по Уголовно-процессуальному и Уголовному кодексам Российской Федерации. Кроме УК и УПК, есть еще федеральные околомедицинские законы, приказы Министерства здравоохранения, внутренние распоряжения, регулирующие нашу деятельность. Вот и получается, что акты судебно-медицинского исследования трупов должны соответствовать нескольким взаимоисключающим требованиям. С одной стороны, мы врачи и пользуемся всей медицинской терминологией, с другой – заключение эксперта пишется для органов следствия и дознания и должно быть понятно именно заказчику. Коллизия серьезная и мучительная.

Какому-нибудь участковому Иванову, который получает акт судебно-медицинского исследования трупа бабушки девяноста двух лет, важно понять в первую очередь, убили ли бабушку, не дай бог, или, может быть, опоили тем самым клозапином (лепонексом), который сменил клофелин, а перед тем аккуратно подписали с бабушкой договор ренты, или просто давно живет одна, не нужна никому и вот скончалась от болячек и старости. Ему глубоко плевать, от чего, по сути, умерла бабушка, если никто не покусился на ее жизнь. И были золотые времена, еще лет тридцать назад, сама я их уже не застала, когда эксперты писали в заключениях, что смерть гражданина такого-то не насильственная, наступила от сердечно-сосудистой недостаточности, а уж причина этой самой недостаточности не установлена. Времена золотые прошли. И участковые Ивановы ломают теперь головы над выводами типа «Смерть гр-на такого-то, шестидесяти лет, наступила от понтинного миелинолиза[7]», или «от миастении[8] с бульбарными нарушениями», хотя далеко не все врачи вспомнят, что это такое, а эксперты все дольше сидят на работе и корпят над буковками.

Любовь

Как-то в понедельник я получила на вскрытие два трупа. Оба с колото-резаными ранениями, оба молодые, мальчик и девочка, как сказал мне заведующий. Две-три насильственных смерти подряд вскрывать тяжело, но заведующий меня успокоил. Несколько ран у девочки, а мальчик вообще самоубийца с изрезанными руками.

У судмедэкспертов труп с одним, двумя-пятью, до десяти, колото-резаными ранениями считается лучше, чем скоропостижный мужчина средних лет с острым сердечным приступом. У таких мужчин патология, как правило, достаточно проступает, чтобы не очень ломать голову, но не запущена окончательно, писать много не нужно. Так и с колрезом, по крайней мере, все понятно с причиной смерти, а при скоропостижной смерти от заболевания еще нужно разбираться. Поэтому я не очень переживала в тот понедельник. Но те два вскрытия растянулись в итоге на два дня.

Дело было летом. Девочка, шестнадцати лет, найдена в кустах около стадиона. Клетчатая рубашка, майка, внизу почему-то только капроновые колготки и трусы, ни брюк или юбки, ни обуви. Вся в крови, по следам крови и не проследишь особо, откуда куда текло, где брызги, а где капли, помарки – хаотичные, смазанные, подсохшие отпечатки. Белые волосы, натуральная блондинка, ссохлись от крови.

Все особенности и повреждения на трупе описываются по принятому в судебной медицине плану, фиксируются на схемах и фотографиях. В случае с колото-резаными повреждениями эксперт по морфологическим особенностям ран на коже должен установить основные характеристики орудия, выявить его особенности, если есть, и определить, одним ли ножом наносились ранения.

Мы не носим погоны, но работаем по Уголовно-процессуальному и Уголовному кодексам Российской Федерации. Кроме УК и УПК, есть еще федеральные околомедицинские законы, приказы Министерства здравоохранения, внутренние распоряжения, регулирующие нашу деятельность. Получается, что акты СМэ трупов должны соответствовать нескольким взаимоисключающим требованиям.

Для более точной идентификации орудия преступления эксперт изымает кожные лоскуты с ранами, высушивает их на картонной подложке и передает органам следствия. Если следствие находит нож, назначается медико-криминалистическая экспертиза: медицинские криминалисты, тоже врачи по образованию, сотрудники Бюро судмедэкспертизы, изучают тщательно и подробно изъятые кожные лоскуты, представленным ножом делают экспериментальные повреждения и проводят сравнительный анализ. Теперь, я думаю, понятно, как важно эксперту у секционного стола решить, какие именно раны изымать. Конечно, это легко сделать, если рана одна или даже пять. А если десять? Или двадцать, пятьдесят, сто двадцать?

Иногда эксперты в таких случаях пользуются негласным правилом, давно выведенным старшими товарищами опытным путем, – изымают кожные лоскуты со «смертельными» ранениями, с теми, которые каждое само по себе причинило тяжкий вред здоровью. Или изымают раны, которые, как я говорила, отличаются по своим морфологическим характеристикам: например, по особенностям концов ран видно, что какие-то причинены однолезвийным клинком ножа, имеющим обух, а какие-то двулезвийным клинком, кинжалом, или по краям некоторых ран можно заподозрить, что на лезвии есть зазубрины.

У моей девочки я насчитала двадцать восемь ран. Голова, шея, верхние и нижние конечности. Места расположения не самые типичные, ни одной раны в области туловища – ни в грудь, ни в живот. Голова – вы представляете себе, чтобы в голову тыкали острым ножом, а не долбили чем-нибудь тупым и твердым? Шея навевает ассоциации с казнями и жуткими расправами современных террористов: жертва на коленях, ее держат за волосы, голова запрокинута. Руки и ноги (раны располагались на бедрах) более или менее понятны. Руками жертва защищалась, бедра попадали под нож скорее случайно, когда жертва отползает, закрывает инстинктивно лицо, голову, а преступник нависает над ней. Казалось бы, что, кроме количества и длительного описания, может быть сложного и необычного в множественном колрезе? Раны все похожи, главное – определиться с концами, они могут быть остроугольными, закругленными, П-, М-образными, в зависимости от наличия и ширины обуха клинка, определиться с длиной ран, по которой потом устанавливают ширину клинка на уровне погружения, и уяснить направления и длины раневых каналов. В общем, задачи чисто технические, на скрупулезность, последовательность и внимательность. Двадцать восемь ран оказались все разными. Разной длины, разной формы: дугообразные, в разных направлениях, в виде тупых углов разной величины, открытых в разные стороны, с разными длинами ветвей, в виде ломаных и волнообразных линий. Описание повреждений заняло у меня почти полдня, в растерянности, занервничав, я пыталась собрать в единую картину всю эту мозаику. Примерно к обеду от оперов из уголовного розыска я знала, что на месте преступления изъяли один нож, а все раны производили впечатление, что причинены они множеством ножей разными людьми.

В случае с колото-резаными повреждениями эксперт по морфологическим особенностям ран на коже должен установить основные характеристики орудия, выявить его особенности и определить, одним ли ножом наносились ранения. Для более точной идентификации орудия преступления эксперт изымает кожные лоскуты с ранами, высушивает их на картонной подложке и передает органам следствия.

Исследование раневых каналов тоже поначалу добавило сумятицы. Не было ни одного ранения с повреждениями очевидно жизненно важных органов – сердца, легких, мозга, почек, печени или хотя бы селезенки. В раневых каналах в области конечностей не обнаружены повреждения крупных сосудов. Четкие, ясные, красивые и логичные картины на вскрытиях встречаются, увы, не очень часто.

В тот раз все сложилось после одного случайного движения. Санитар поправлял труп на секционном столе и закинул девочке руки за голову – в просвете сквозной раны на правой кисти между большим и указательным пальцами мелькнула похожая рана на голове.

Потом я «прикладывала» руки девочки к голове, шее и бедрам уже сама, сравнивала и сопоставляла. Классическая колото-резаная рана линейной формы, длина раневого канала превышает длину кожной раны. Не было ни одной классической раны.

Естественно, форма части тела, куда наносится повреждение, и ее особенности влияют на форму и особенности раны. Голова шарообразная и подвижная, шея и конечности цилиндрические и тоже подвижные. Сопоставлять и объединять раневые каналы на руках и других частях тела при колото-резаных ранениях нельзя, это лишь догадки и предположения, но именно они помогли мне сориентироваться.

Я еще раз внимательно прочла протокол осмотра места происшествия, представила себе описанные примятые, поломанные, в крови кусты, лужи на дорожках и нарисовала в воображении, как все было. Это непрофессионально, не входит в задачи судебно-медицинского эксперта, но очень помогает сохранить веру в себя, когда обстоятельства произошедшего соответствуют обнаруженным повреждениям.

Проверить свои догадки сразу же у секционного стола я не могла, не смогла и потом, ценность их была в том, что я наконец-то уложила в единую правдоподобную картину морфологию повреждений. Все раны были с дополнительными разрезами, которые образуются при упоре на лезвие, например, при извлечении клинка. Девочка выворачивалась, закрывалась, почему-то не убежала, а убийца то ли играл, то ли был в состоянии аффекта. Умерла она от кровопотери из всех ран, самой серьезной была рана шеи с повреждением щитовидной железы и сосудов, ее кровоснабжающих. Что там произошло на самом деле, узнать не получилось: мой второй труп в понедельник, мальчик с множественными резаными ранами, оказался тем самым убийцей.

Его нашли недалеко от стадиона, в заброшенном здании. Вся упаковка лезвий для опасных бритв была использована. Обе руки и шея – области, как говорят судебно-медицинские эксперты, доступные для нанесения повреждений собственной рукой, – превратились в огромные раны, даже не раны, а сплошные раневые поверхности, по краям которых кожа свисала лоскутами, мышцы изрезаны на отдельные пучки и волокна, бахромой торчали сухожилия.

Самая большая трудность в таких вскрытиях – найти поврежденные более или менее крупные сосуды, подтвердить объем кровопотери. Сосуды сокращаются, и концы перерезанных полностью артерий или вен в поврежденных тканях обнаружить сложно, они «поднимаются» и «опускаются» выше и ниже ранений.

У моей девочки я насчитала двадцать восемь ран, все разные. Разной длины, разной формы: дугообразные, в разных направлениях, в виде тупых углов разной величины, открытых в разные стороны, с разными длинами ветвей, в виде ломаных и волнообразных линий.

Эксперты пользуются разными методами и приемами. Послойно сепарируют мягкие ткани, делают разрезы выше или ниже повреждений, находят там сохранившиеся участки сосудов, заводят в них зонды и по зондам ищут перерезанные концы – работа, которая приносит профессиональное удовлетворение. Поврежденные сосуды шеи и верхних конечностей я тоже нашла в тот раз. Что случилось на стадионе, никто так и не узнал. Свидетелей не было, камер тоже не оказалось.

Бабушки

Старость бывает разной: в преподавании до девяноста лет, в страстной работе, в доме престарелых и хосписе или психоневрологическом интернате, в родной семье с детьми и внуками, в глухом одиночестве, в путешествиях или последней старческой любви. Старость чаще некрасива, это правда. Неопрятна и забывчива, дурно пахнет, сквернословит и костерит всех почем зря, просто от собственного старческого бессилия. Смерть в старости тоже чаще некрасива. Редко у экспертов на столах встречаются опрятные бабушки – божьи одуванчики, это скорее удел патологоанатомов, домашняя тихая смерть в окружении родственников. Одиноко проживающие, высохшие, истощенные, лежачие, в пролежнях, немытые, со свалявшимися колтунами в волосах, ногтями, завернувшимися в причудливые фигуры, в рванье, со складками жира, в которых кожа мацерирована, в корках и свежих трещинах, на слоновьих ногах, на которых ходить нельзя, забытые всеми – это наш случай. Трупы остаются невостребованными, никто не приходит за справками, никто не приходит хоронить. В таких случаях работает стандартная процедура – захоронение за государственный счет. Регистратор направляет запрос в соответствующий ОМВД, на территории которого обнаружен труп, отдел выписывает разрешение на захоронение. Трупы вывозят в специальных черных пакетах, гербовые свидетельства о смерти хранятся в трупохранилищах.

Нельзя останавливаться, тормозить, рефлексировать. Профессионализм эксперта. Поэтому нельзя помнить обо всех этих бабушках и дедушках, забытых или умерших в любви, но все равно таких жалких, маленьких, немощных. Конечно, все равно многих вспоминаешь. За интересными и красивыми диагнозами незаметно, но настойчиво топорщатся судьбы, выхваченные случайно, по кусочкам, и возвращаются иногда, цепляются друг за друга.

Из своих бесконечных бабушек помню двух. Одна как раз такая, забытая. Одинокая, неухоженная, в грязной трикотажной майке, в залатанной красной шерстяной юбке на резинке, две или три пары носков. Волосы скатались, в глазах желтые корки, сама худая, руки и ноги тонкие, пергаментные, складки подсохли, потемнели, стали тусклой бронзой, беззубый рот высох полуоткрытым. Такие бабушки живут долго, судебно-медицинский диагноз с перечнем всех их болезней занимает две трети листа А4, правда, болезни их зачастую не так ярко выражены, как можно ожидать. Морфологическая картина скудная, и каждый раз сомневаешься, от чего же бабушка умерла в итоге – от сердца или, скажем, от головы? И каждый раз думаешь, что на самом деле это не имеет никакого значения. Диагноз той забытой я тоже не помню. Помню, как старалась не думать о ее одиночестве, не смотреть. Какие-то желтые крупинки во рту, комьями в пищеводе – мало ли что ела. Желудок большой, наполненный. Сердечники так часто умирают, с переполненным желудком. На желудке я и сломалась. Он был забит пшенкой. Но не кашей, а сырой крупой. Крупа в углах рта, в волосах немного. Она ее даже не сварила.

Смерть в старости чаще некрасива. Одиноко проживающие, высохшие, истощенные, в пролежнях, немытые, со свалявшимися колтунами в волосах, в рванье, со складками жира, в которых кожа мацерирована, в корках и свежих трещинах, на слоновьих ногах, забытые всеми старики – это наш случай.

Вторая бабушка была, наоборот, полненькой, рыхлой, с белой крупнопористой кожей. Армянка, у них одиноко проживающих стариков не попадается. Волосы черные-черные, крашеные, густые, крупными волнами, маникюр, педикюр, белая кружевная ночная сорочка, свежий подгузник, присыпана тальком в паховых складках и меж ягодицами. У нее был не совсем традиционный для бабушек диагноз – цирроз печени в исходе вирусного гепатита С, декомпенсация. Печень выглядела очень обычно и необычно одновременно. Маленькая, бугристая, как обычно бывает при циррозах, и при этом нетипичного цвета. Мы больше привыкли к печени различных оттенков желтого при жировой дистрофии, какая обычно бывает при алкоголизме (кстати, именно такого красивого яичного цвета печень в рекламе эссенциале форте), а у армянской бабушки печень была серая с бледно-желтоватыми, почти белесыми вкраплениями. Поэтому я ее и запомнила. И запомнила большую и шумную обычную армянскую семью: ухаживали до последнего все вместе и все вместе похоронили.

Время

Поговорку, что хирург ничего не знает, но все может, терапевт все знает, но ничего не может, а патологоанатом все знает и все может, но слишком поздно, я буду вспоминать не раз. И предсказуемо говорить, что это не так и патологоанатом не все знает и может.

Не только в кино и литературе настойчиво транслируется мнение, что судмедэксперты могут точно установить и причину смерти, и орудие убийства, и как убивали, и когда убивали, даже с точностью до секунд или минут. Органы следствия и дознания тоже слепо верят экспертам и возлагают на экспертов эту миссию. Увы, экспертиза не всесильна. И самый, наверное, спорный момент – это как раз давность наступления смерти, давность образования повреждений. Когда убивали, когда умер, сразу, не сразу, а главное, во сколько точно.

Несколько лет назад я вскрывала изнасилованную и убитую пожилую женщину, дело было в марте, как раз наступила оттепель. Она была обнаружена дома, на полу в комнате, причина смерти – закрытая черепно-мозговая травма. Подозрение на убийство возникло сразу же, на месте происшествия, дежурный следователь вынес постановление о назначении судебно-медицинской экспертизы со множеством стандартных вопросов, в том числе о давности повреждений и времени наступления смерти. Помню, что дала вполне стандартные ответы: время смерти получалось в пределах двух суток, повреждения образовались незадолго до наступления смерти.

Из своих бесконечных бабушек помню двух. Одна – забытая, одинокая, неухоженная. Такие живут долго, судебно-медицинский диагноз с перечнем всех их болезней занимает две трети листа А4. Морфологическая картина скудная, и каждый раз сомневаешься, от чего же бабушка умерла в итоге – от сердца или от головы?

Примерно через полгода меня вызвали в суд, это была первая повестка, и я очень боялась. Судья перед заседанием рассказала суть вопроса. У них был обвиняемый. Оказывается, умершая сдавала койко-место в своей однокомнатной квартире, этой услугой пользуются многие приезжие из бывших союзных республик. Обвиняемый, щуплый таджик, арендную плату уменьшал, время от времени сношаясь со своей квартирной хозяйкой. Последний раз женщина не была расположена к соитию, а молодому горячему мужчине, оторвавшемуся от опеки родного дома, было очень нужно. Получилось грубо. С повреждениями в области половых органов. Женщина возмущалась и пригрозила засадить насильника. Тяжелая безвкусная ваза попалась под руку страстному таджику. Потом он собрал вещи, документы, но забыл второй мобильный телефон в квартире. Какое-то время ему удавалось скрываться в Подмосковье у таких же приезжих, но все же его быстро вычислили, нашли и взяли. Вину он сразу признал, но вот проблема – он утверждал, что убийство произошло больше месяца назад, в начале февраля. То есть труп пролежал в квартире больше месяца, а выглядел при этом так, будто умерла старушка не позднее двух дней до обнаружения. Именно поэтому суд и вызвал меня. Обвиняемому, конечно, назначили адвоката, это был обычный бесплатный государственный защитник, но даже он, а также обвинитель и суд, были обескуражены. Я тоже. За месяц в квартире труп должен был или сгнить, или мумифицироваться, а казался при осмотре на месте происшествия и при вскрытии вполне свежим.

Конечно, все разъяснилось. Повторные осмотры места происшествия, показания соседей, температура воздуха в квартире, указанная в протоколе осмотра, – везде были понатыканы комнатные термометры, – запросы погоды за прошедший месяц. Нечаянный сексуальный маньяк зачем-то открыл форточки и балкон, а тело накрыл тонкой простыней, что оказалось очень предусмотрительно. В феврале ударили заморозки, температура в квартире, конечно, не опускалась до минус двадцати пяти – тридцати, как на улице, тем более что между телом и окружающей средой был какой-никакой барьер. Так что в итоге тело убитой женщины пролежало месяц и сохранилось, как сохраняются трупы в холодильных камерах. К счастью, к оттепели соседи забеспокоились, как и дальние родственники. Тело нашли.

Обвиняемый, щуплый таджик, арендную плату уменьшал, время от времени сношаясь со своей квартирной хозяйкой. Последний раз женщина не была расположена к соитию, пригрозила засадить насильника, тогда ему попалась под руку тяжелая безвкусная ваза.

В судебной медицине, как и во многих других специальностях, теория теорией, но надежнее всего собственный опыт. Поэтому я успокоилась, только когда в холодильной камере морга, а в те времена в моргах оборудовали целые холодильные комнаты с деревянными настилами в несколько рядов, я отыскала невостребованный труп бомжа, пролежавший у нас как раз около месяца до захоронения. В тогдашних холодильных камерах и в современных кассетных холодильниках поддерживается температура +2 – +4 °C, при которой тела без признаков гниения могут лежать в неизменном виде довольно долго.

Давность

Судебно-медицинские эксперты, когда описывают труп на месте происшествия, обязательно указывают в протоколе трупные явления: трупные пятна, мышечное окоченение, степень охлаждения на ощупь, температуру в прямой кишке. По степени выраженности трупных явлений в совокупности эксперт оценивает давность наступления смерти. Про это написаны тонны книг, монографий, диссертаций, толпы ученых исследовали и продолжают исследовать закономерности развития и разрешения мышечного окоченения, скорость изменения и восстановления трупных пятен, скорость охлаждения тела в разных условиях. И до сих пор нет окончательных единых выводов. Таблицы с громкими именами авторов множатся, множатся трактовки, предлагаются новые способы измерения, изобретаются новые приборы. Но все остается на прежнем уровне. Главный инструмент – интуиция, опыт и ощущения эксперта.

Труп мужчины, тридцати четырех лет, с пятью огнестрельными ранениями, обнаружен в своей квартире. Жена с младшими детьми на даче, муж накануне вернулся из командировки, нашел его старший сын около пяти вечера на следующий день после возвращения. Группа работает на месте с девятнадцати до пяти утра. Элитный жилой комплекс со шлагбаумом, консьержем и заранее заказанными пропусками для гостей. Убитый – медийная личность, местный розыск на ушах, опера и следователи обрывают телефоны задолго до окончания вскрытия. Жаркий июнь, в одной из комнат большой трешки на момент осмотра работает кондиционер, холод от него, правда, до другой комнаты, где обнаружен труп, не дотягивает. Убитый раздет до пояса, в одних хлопчатобумажных шортах, футболка висит рядом на спинке кресла. Вокруг трупа лужа наполовину свернувшейся крови.

Эксперт честно фиксирует в протоколе трупные явления: «Кожный покров холодный на ощупь в области лица, верхних и нижних конечностей и умеренно теплый в области живота и паховых областях. Трупное окоченение хорошо выражено во всех группах мышц. Трупные пятна бледно-синего цвета, слабо выражены, располагаются на спине в нижней трети и на задних поверхностях бедер. При дозированном надавливании пальцем в поясничной области на трупное пятно оно изменяет свой цвет и медленно восстанавливает окраску через 20–25 сек. При ударе металлическим стержнем по передней поверхности левого плеча ни валика, ни вмятины не образуется. t° трупа в прямой кишке + 29 °C при t° окружающего воздуха на уровне трупа + 27 °C». По трупным пятнам выходит, что смерть наступила за два – четыре, максимум шесть часов до осмотра, по окоченению – за двенадцать – двадцать четыре часа. По отсутствию валика и вмятины (суправитальная[9] реакция, механическая возбудимость скелетных мышц) давность смерти более одиннадцати часов. Для оценки температуры в прямой кишке есть разные формулы и номограммы, в которых учитываются масса тела, факторы окружающей среды – влажность, температура воздуха, ветренность, характер подложки под трупом, одежда и пр. По номограмме смерть наступила за двенадцать часов до осмотра. А две компьютерные программы разной степени детализации выдают результаты от шестнадцати до двадцати семи часов. И как быть со всем этим разбросом? От нескольких часов до суток, а то и больше. Точно известно время, когда потерпевший зашел в подъезд, это было несложно выяснить, поскольку вернулся он из командировки, а на подъезде – камеры наружного наблюдения. Выстрелы должны быть слышны, но тоже признак ненадежный, глушители бывают не только в детективных фильмах. Соседи толком ничего не смогли рассказать. Записи с камер наблюдения сначала прицельно отсматриваются в заданном промежутке времени, а уже потом просматривается весь массив данных. Естественно, оперативникам нужно знать время смерти, чтобы отрабатывать какой-то определенный период. Помню, что звонили мне и на работу, и на мобильный, поздно вечером и в выходные. С одним-единственным вопросом – когда? Когда застрелили, когда умер? И что я могла им сказать?

Мужчина тридцати четырех лет, с пятью огнестрельными ранениями, обнаружен в своей квартире. Элитный жилой комплекс со шлагбаумом, консьержем и заранее заказанными пропусками для гостей. Убитый – медийная личность, местный розыск на ушах.

После того случая я вывела свою формулу и говорю молодым экспертам, студентам или ординаторам, если приходится: «Ваша задача – сформировать свое ощущение о давности смерти и передать его доступными и принятыми в экспертизе терминами так, чтобы по этим записям другие эксперты могли восстановить именно ваше ощущение». И еще важно отличать, когда трупные явления на месте происшествия нужно записать с точностью до секунды, даже если они противоречат друг другу и здравому смыслу. Бывают редкие случаи, когда лишь за эту сумятицу и можно зацепиться.

Настойчивым розыскникам я объяснила, что в моих выводах будет написано, что смерть такого-то могла наступить за четыре – двадцать четыре часа до фиксации трупных изменений на месте происшествия, а без бумажки я взяла на себя смелость и высказала свои ощущения после чтения протокола и вскрытия трупа, что смерть, скорее всего, наступила за двадцать часов до осмотра, то есть вскоре после возвращения потерпевшего домой. Записи с камер отсмотрели в итоге все, среди соседей нашли-таки мальчика, который слышал хлопки в указанное время, а вот убийцу так и не поймали: попал он к убитому в квартиру не через дверь, в подъезд не заходил, по крайней мере, камеры его не зафиксировали.

Адвокаты

В суды я ходила очень редко: один раз по поводу убитой женщины, которая пролежала в квартире месяц, второй – из-за адвокатов, сразу трех. После заседания судья шепнула мне, что раньше их было пять, а сейчас денег у подсудимого не хватает, слушанья тянулись уже год. По инициативе защиты была проведена комиссионная экспертиза, потом еще две независимых. Комиссионная экспертиза проводится в соответствующем отделе Бюро судебно-медицинской экспертизы группой экспертов с привлечением по необходимости врачей других специальностей. Выводы пишутся общие, под ними подписываются все участники, в случаях разногласий каждый эксперт формулирует свои отдельные выводы, но до такой сложной для следствия и суда ситуации стараются, конечно, не доводить. Независимых экспертов привлекают обвиняемые, защитники. Работают независимые эксперты в частных конторах или сами по себе, за свои услуги берут много денег и либо пишут то, что устраивает заказчика, притягивая за уши данные, раскапывая дополнительные сведения из малоизвестной литературы, либо стараются развалить первичное экспертное заключение, заставить суд усомниться в его правдивости. Чаще на всякий случай делают и то и другое.

По трупным пятнам выходило, что смерть наступила за два – четыре, максимум шесть часов до осмотра, по окоченению – за двенадцать – двадцать четыре часа. По отсутствию валика и вмятины давность смерти более одиннадцати часов. Звонили мне тогда с одним вопросом – когда?

Как-то в январе я вскрывала женщину, А.И., семидесяти четырех лет. А.И. обнаружена в подъезде девятиэтажного дома, на площадке девятого этажа около мусоропровода, в домашней одежде и тапочках. На шее несколько разнонаправленных, взаимопересекающихся тонких странгуляционных полос. Переломы хрящей гортани, резко выраженная острая эмфизема – вздутие – легких, то есть все признаки механической асфиксии, удавления петлей. С причиной смерти вопросов не возникло ни у кого, ни у независимых экспертов, ни у отдела комиссионных экспертиз. У следователя и прокурора не было вопросов и с обвиняемым, а вот сам обвиняемый никак не соглашался с обвинениями.

А.И. проживала в двухкомнатной квартире вместе с сыном, невесткой и полуторагодовалой внучкой. Невестку, то ли из Рязани, то ли из Евпатории, А.И. честно прописала, как и маленькую внучку. Сын работал, невестка сидела с девочкой, бабушка ей, конечно, помогала. Из магазина чего принесет, погуляет с коляской или дома с ребенком посидит, и покормит, и поиграет, и спать уложит. С невесткой и сыном, конечно, ругалась, а кто не ругается? Невестка сыну на мозг капала, чтобы мама их не трогала.

Были новогодние праздники, народ разъехался, кто-то по гостям. Мусоропровод отделен дверью, что очень удобно, запахи в квартиры не так тянет. Нашли бабушку соседи четвертого числа днем, вернулись откуда-то из поездки. Сына А.И. дома не было, он работал даже в праздники, семью надо обеспечивать. Дома оставались невестка с внучкой. Невестка показала, что не видела А.И. два дня, на Новый год они совсем разругались. «Но в коридоре, на кухне должны же были встречаться, – удивился следователь, – одежда бабушкина на вешалке висит рядом с вашей. Уж наверняка вы, когда дома, знаете, дома ли ваша свекровь». – «Мы вчера утром подумали, что она ушла в поликлинику там, или в магазин, или в гости к кому. Вот видите, ее пальто нет и ботинок». А пальто и ботинки в комнате у А.И. при входе, дверь не заперта. «Может, она к себе уносить стала, мы не заметили, не помещаемся все в маленьком коридорчике, зимой тем более, шубы, куртки, комбинезон у дочери, они такие сейчас, знаете, громоздкие». Сын с матерью виделся последний раз первого января. Второго, третьего и четвертого работал, уходил утром рано, возвращался поздно. А по вечерам он с матерью и так обычно не виделся, бабушка рано ложилась спать.

А.И. проживала в квартире вместе с сыном, невесткой и полуторагодовалой внучкой. Ее тело было обнаружено в подъезде девятиэтажного дома, на площадке девятого этажа около мусоропровода, в домашней одежде и тапочках.

Следствие установило, что именно сын задушил А.И. зарядкой от телефона. Мужчина вину свою не признавал и, откуда только деньги взялись, нанял пятерых адвокатов. Сын оговаривал жену, что она со свекровью никогда не ладила, никогда ее не любила. Невестка, наоборот, обвиняла мужа – он с матерью постоянно ругался, и денег у нее просил постоянно, и кричал, когда ж ты сдохнешь, – невестка с мужем и дочерью ютились в одной комнате. «А бабушка нам, – плакалась невестка, – всегда так помогала, так помогала. И одежку внучке покупала, и игрушки, а детские товары ведь сейчас, сами знаете, ой, какие недешевые, и в магазин всегда ходила. Злые соседи придушили бабку, она с соседями ругалась всегда. Крикливая была, на язык не воздержана и ругалась на всех – и в магазине ее продавцы боялись, и в поликлинику она только с руганью ходила. Да что уж говорить, на нас так кричала, на сына своего, на внучку, что там ребенок понимает? Что нельзя в ее комнате фотографии какие-то трогать? И на меня тоже ругалась всегда, уж я у нее во всем была виновата. Ну и пила, конечно, бабка, за воротник частенько закладывала, нет, не до запоев, конечно, но стопку всегда нальет. И сына своего спаивала, да и мне предлагала».

На теле потерпевшей, преимущественно на конечностях, были обнаружены множественные кровоподтеки и ссадины различной давности. Чаще всего у людей пьющих такие синяки и царапины образуются от «асфальтной болезни», пьяные на ногах плохо держатся и регулярно падают. Возможно, какие-то повреждения образовались при сопротивлении. Следователи обычно задают традиционный вопрос по этому поводу: «Имеются ли на трупе следы, указывающие на борьбу и самооборону?», – а судебно-медицинские эксперты так же традиционно отписываются, что трактовка понятий борьбы и самообороны не входит в их компетенцию. Все эти кровоподтеки и ссадины к наступлению смерти никакого отношения не имели, о чем я и написала в своем заключении. Следователи еще любят задавать вопрос о последовательности причинения повреждений, которую на «свежих» повреждениях достоверно установить невозможно, а с повреждениями, время образования которых разнится в несколько суток, понятно все и так. Вот к этим «старым» повреждениям и прицепились защитники.

В нашей работе есть приказ Министерства здравоохранения № 346н, определяющий порядок исследования трупов, методики, объем, правила забора биоматериала для лабораторных исследований, показания для этого, правила проведения исследований и т. д. – в общем, всю судебно-медицинскую экспертную работу.

На теле потерпевшей были обнаружены множественные кровоподтеки и ссадины различной давности. Чаще всего у людей пьющих такие синяки и царапины образуются от «асфальтной болезни», пьяные на ногах плохо держатся и регулярно падают.

Для установления давности повреждений следует подробно описать их особенности, а также набрать мягкие ткани из зоны каждого повреждения на гистологическое исследование. Естественно, эксперты набирают мягкие ткани на гистологию только из зоны тех повреждений, которые имеют отношение к смерти или вызывают какие-то вопросы у самого эксперта. Набирать десять-двадцать кусочков из двадцати ссадин и кровоподтеков, не причинивших даже вреда здоровью, не очень разумно и даже бессмысленно, но формально, по приказу, именно так и нужно делать. Это была первая претензия адвокатов к моему заключению: я взяла кусочки на гистологическое исследование только из повреждений в области шеи, мелкие ссадины и синяки на коленках я просто описала. Судить о давности образования повреждений по наружному описанию возможно, но для достоверного суждения гистологическое исследование с определением тканевой реакции необходимо. Конечно, все, что касалось шеи, я исследовала подробно, досконально. Адвокатам важно подорвать доверие суда ко всему экспертному заключению, для этого они выискивают любые мелочи, к которым можно придраться.

Проблемой посерьезнее снова оказалась давность смерти. Большинство ориентировочных таблиц составлены для комнатных условий: температуры, средней влажности, отсутствия ветра и т. п. – или, наоборот, для крайностей: минусовой температуры и прочего. Как бы ни казалось непосвященным, трупные явления – штука очень вариабельная, точность измерения и трактовка зависят от исследователя. В каждой методике измерения и оценки показателей – трупных пятен, окоченения, идиомускулярной опухоли[10], ректальной температуры – сразу заложена доверительная погрешность, доверительный интервал, примерно от двух до четырех часов для разных показателей. Я в таких случаях, как и многие эксперты, стараюсь ориентироваться на данные полиции. Показания свидетелей, камеры наблюдения, какие-то косвенные признаки типа чеков из магазина гораздо точнее, чем степень выраженности трупного окоченения, изменения трупных пятен и даже температура в прямой кишке.

Защита дело свое знала и попыталась развалить заключение. В суде мне задавали вопросы, опираясь как раз на упомянутый приказ 346н, – почему дежурный эксперт, описывая труп на месте происшествия, не указал цену деления и тип градусника, которым измерял температуру в прямой кишке трупа?

Обычно, если со следствием есть контакт, я прошу перезвонить, чтобы совместить объективные данные и судебно-медицинские суждения. В тот раз следователь не обратил внимания на нестыковки в показаниях обвиняемого и моих выводах и так и передал дело в суд, а адвокаты выстроили линию защиты как раз на этом. Они утверждали, что обвиняемый вернулся домой на полчаса или на час позже, чем произошло убийство.

Трудность состояла в том, что, по протоколу осмотра трупа, я никак не могла раздвинуть временной интервал, он и так был максимальным – видимо, сработало то самое чувство, что именно здесь возникнет проблема. Это ни в коем случае не означает, что я допустила ошибку, что у меня недостаточно опыта для правильной оценки имевшихся данных, что дежурный эксперт на месте происшествия измерил и описал трупные явления из рук вон плохо, безалаберно или, не измеряя их вовсе, прикинул на глазок (а иногда, поверьте, лучше так, чем с точностью до одной секунды и градуса). Это означает только то, что судебная медицина – самая точная наука после гадания на кофейной гуще, как, впрочем, и вся остальная медицина. Как на беду, именно в тот вечер сломалась камера на подъездной двери, а выбранные свидетели подтвердили нужные показания.

Адвокаты дело свое знали, прикрыли тыл временным несовпадением и попытались развалить заключение. В суде мне задавали вопросы, опираясь как раз на упомянутый приказ 346н, – почему дежурный эксперт, описывая труп на месте происшествия, не указал цену деления и тип градусника, которым измерял температуру в прямой кишке трупа? В приказе есть много таких подробностей, необходимых с точки зрения составителей, но, согласитесь, совершенно неинтересных для формулировки выводов. Именно этим пользуются адвокаты и независимые эксперты. Меня пытались заставить оценивать правильность и полноту протокола, написанного моим дежурным коллегой, прицельно обращали внимание на уже выявленные ошибки. Конечно, у них ничего не получилось. Цена деления градусника никак не повлияла на результат измерения и мое заключение.

Адвокаты развернули масштабную атаку. «Как вы объясните, что подсудимый вернулся домой позже, чем произошло убийство, если именно он и убил свою мать?» После синяков и ссадин, исследованных мной не в полной мере, после использования мной для составления выводов некачественно написанного протокола осмотра трупа – разве можно верить всем остальным моим словам?

На трупе А. И. были замечены следы волочения. Одежда задрана, со следами пыли и грязи, на коже задней поверхности тела симметричные параллельные продольные участки осаднения, на полу в подъезде характерные полосы. В мусоре найден провод, которым она была задушена.

Масла в огонь долили эксперты из отдела комиссионных экспертиз и независимые эксперты. И те и другие в своих отчетах дружно подчеркнули те же самые ошибки – если независимые эксперты будут придерживаться правил корпоративной этики и солидарности, то останутся без заказов. Трое адвокатов мучили меня тогда полтора часа – все же эксперты проводят в судах гораздо меньше времени.

А.И. была задушена не там, где обнаружена, на трупе и на месте происшествия следы волочения. Одежда задрана, со следами пыли и грязи, на коже задней поверхности тела симметричные параллельные продольные участки осаднения, на полу в подъезде характерные полосы. В комнате убитой следы борьбы: разбитый флакон с лекарствами, мелкие осколки с таблетками закатились под диван, комья земли из цветочного горшка на полу и прочее – в общем, мелочи, составившие цельную картину. В мусоре найден провод. Все таблицы для оценки трупных явлений в зависимости от времени наступления смерти учитывают их изменения в постоянной среде и абсолютно непригодны, если труп был перемещен в другие условия. Тело А.И. из комнатной температуры с теплого ковра перетащили в подъезд на холодный бетонный пол. Верить трупным явлениям на все сто было нельзя.

Через пару месяцев в морге мы встретились со следователем, который вел то дело. Липовые показания свидетелей вскрылись, судья устала от защитников, трезво оценила мое экспертное заключение и заключения комиссионной экспертизы и независимых экспертов и вынесла обвинительный приговор.

Сенсация

О чем вы подумаете, прочитав в газете заголовок «Пенсионерка скончалась после взрыва бутылки с «Белизной»? Скорее всего, о каких-то ужасах, разлетающихся в стороны кусках плоти или о жутких обезображивающих ожогах. Статья почти подтверждает это, правда, в легком варианте: бутылка взорвалась, потому что нагрелась, находясь рядом с трубой, жидкость расплескалась вокруг, на ноги и руки пенсионерки, где и образовались те самые ожоги. Врачи смогли привести пострадавшую в чувство, но старушка не справилась с последствиями.

Во-первых, конечно, задумаешься, кто же читает такие новости и что в этом такого особенного, чтобы попасть в «Московский комсомолец» и новостную ленту Рамблера. Рамблеровские копирайтеры проявили инициативу и добавили от себя пару абзацев про подобные «страшные» случаи, нередко происходящие с поборниками чистоты.

А во-вторых, все было не так. Пенсионерка действительно скончалась, и «Белизна» имела к этому отношение. Пожилая женщина с типичным для своего возраста букетом соматических заболеваний мыла то ли унитаз, то ли ванну той самой «Белизной» и, очевидно, низко наклонилась и нанюхалась хлора, который составляет основу «Белизны», или, возможно, разлила средство. По словам токсикологов из НИИ скорой помощи им. Н.В. Склифосовского, это частый случай. Через пару часов она пожаловалась на тошноту, головокружение, одышку и была госпитализирована нарядом в стационар. Уже в больнице появились симптомы дыхательной недостаточности, что характерно для ингаляционных отравлений, была диагностирована пневмония. Ингаляционные, аспирационные пневмонии, когда человек что-то вдыхает: пары, газы, рвотные массы, кровь и прочее, – развиваются очень быстро, в течение нескольких часов. Женщину лечили и последствия отравления вылечили почти полностью. Но у пожилых людей любая травма, любое отравление провоцирует срыв компенсационных механизмов и обострение основной патологии, чаще всего сердечной. Травма или отравление вместе с ишемической болезнью сердца и гипертонией взаимно отягощают друг друга, и выделить что-то одно в генезе смерти невозможно. Наша бабушка не взрывала бутылку «Белизны», не получала ни одного ожога. Она отравилась парами хлора, а отравление в сочетании с сердечной патологией через развитие осложнений привело к наступлению смерти.

Красота

Судебно-медицинские эксперты могут восхищаться странными вещами. Как говорит мой нынешний муж, тоже эксперт, голые женщины – это красиво, а вот то, что ты рассказываешь…

У экспертов красивым может быть инфаркт. Или базальное субарахноидальное кровоизлияние (на нижней поверхности головного мозга под мягкими оболочками). Они могут быть красивыми сами по себе, но еще восхитительнее они становятся, если к инфаркту присоединится красивый «свежий» тромб, обтурирующий просвет артерии, в бассейне которой и случился инфаркт, а причиной кровоизлияния стал разрыв легко обнаруженной аневризмы какой-либо мозговой артерии. Аневризма – это истончение стенок артерий по разным причинам с расширением просвета, с выпячиванием стенок в виде мешка или шара. Аневризмы легко рвутся по принципу «где тонко» и становятся причинами обширных кровоизлияний и смерти. Я на всю жизнь запомню такую аневризму правой средней мозговой артерии диаметром полтора сантиметра, шарообразной формы, заполненную тромботическими массами, с красивым, достаточно крупным для быстрого обнаружения глазом, без дополнительного увеличения, разрывом стенки. Такую редко увидишь.

Судебно-медицинские эксперты восхищаются странными вещами. Красивым может быть инфаркт или субарахноидальное кровоизлияние. Или огнестрельное ранение с изящными раневыми каналами.

Красивым может быть убийство. Например, огнестрел с изящными раневыми каналами. Когда ты нашел все, кроме одной, пули в трупе, даже если для этого пришлось распилить позвоночник, а ее послушные следователи по твоей наводке выковыряли из пола, из-под застывшей желеобразной лужи крови, подпекшейся до черноты. Или травма тупыми предметами, когда ударили молотком или чем-нибудь таким же характерным по голове: на коже красивые раны, по форме которых можно фантазировать о травмирующем орудии, в краях ран, может быть, даже остались какие-то инородные частицы от воздействовавшего орудия, на костях черепа красивые переломы, также характеризующие особенности травмирующего предмета, а в ткани мозга не сопливые ушибы и кровоизлияния, от которых то ли умрешь, то ли нет, а хорошо выраженные изменения, с которыми уж точно не выживешь.

Красивыми эксперты считают случаи даже стандартных черепно-мозговых травм при падении навзничь с комплексом последовательно развившихся осложнений, обусловивших друг друга и наступление смерти в итоге, с развернутой клинической и морфологической картиной.

Как пример, труп женщины шестидесяти семи лет, в марте сбита мотоциклом, в течение пятидесяти шести дней кочевала по разным стационарам, не приходя в сознание. Жизнь ее держалась на искусственной вентиляции легких и препаратах, регулирующих кровообращение. В первом стационаре, куда она была доставлена сразу после аварии, выявлена черепно-мозговая травма с переломами костей черепа, ушибами мозга и субдуральной гематомой большого объема (это кровоизлияние еще под одну, твердую оболочку головного мозга), выполнена трепанация черепа, удалена гематома. За время пребывания в стационарах женщина выдала весь набор осложнений, характерных для черепно-мозговой травмы: двустороннюю пневмонию, воспаление воздухоносных пазух костей черепа – синусит, гнойный менингит, гнойный энцефалит с абсцессами мозга, полиорганную недостаточность. Чаще из осложнений бывает что-то одно или парочка, а не все сразу, но красота была не только в полноте набора. По приказу 346н во всех случаях транспортной травмы должен распиливаться позвоночник и вскрываться спинной мозг – не спрашивайте зачем. Через пятьдесят шесть дней после травмы эта манипуляция, и так не имеющая большого смысла без четких показаний, бессмысленнее в десятки раз. Она к тому же требует значительных затрат времени и санитарской физической силы, а общедоступные и чаще всего используемые методики распила позвоночника чреваты тем, что уже имеющиеся патологические изменения и травмы самого позвоночника и спинного мозга видоизменяются (распилы проходят по линиям переломов, или спинной мозг повреждается в месте ушибов, кровоизлияний), что снижает ценность операции еще больше.

Красива и травма тупыми предметами: на коже красивые раны, по форме которых можно фантазировать о травмирующем орудии, в краях ран, может быть, даже остались какие-то инородные частицы от воздействовавшего орудия, на костях черепа красивые переломы, а в ткани мозга хорошо выраженные изменения, с которыми уж точно не выживешь.

В тот раз я была вознаграждена судебно-медицинской красотой. В последнем стационаре женщине провели повторную трепанацию черепа, жест отчаяния. Она находилась в коме все время после травмы, мониторинг состояния осуществлялся только по инструментальным исследованиям и лабораторным показателям, клинически состояние не менялось. На очередной компьютерной томограмме доктора обнаружили многокамерные абсцессы в мозге и пошли на операцию. Абсцессы убрали, вычистили, к моменту вскрытия в серо-красной каше, отливающей синевой и желтизной, в которую превратился головной мозг, заявленные в клиническом диагнозе менингит и энцефалит обнаружить было сложно. Спинной мозг порадовал больше: тусклые, студневидные грязно-серые мягкие оболочки с множественными точечными бледными кровоизлияниями и зеленоватая рыхлая прослойка гноя миллиметра три толщиной между оболочками и мозгом, охватывающая его сплошной муфтой. Яркое, красивое, захватывающее зрелище. Хоть сейчас в учебники и атласы.

Лексикон

Некоторые привычные слова и выражения в судебно-медицинской работе имеют другой, новый смысл или живут реальной жизнью.

«Пораскинуть мозгами» в секционном зале можно в прямом смысле: кусочки могут разлететься во время распила черепа, при извлечении мозга (особенно если это мозговой детрит при травмах, болезнях) или просто упасть со стола, не поместившись.

Трупы пациентов, скончавшихся от насильственных причин в больницах, доставляют в морг, как правило, со всеми катетерами, зондами, стомами и трубками. Извлекать их вообще-то нельзя – эксперты на вскрытии определяют дефекты постановки, проведения медицинских манипуляций. Катетером можно проколоть вены, плевру в плевральных полостях, можно сделать пневмо- или гемоторакс (нагнать воздух или кровь, или все вместе в плевральные полости, где располагаются легкие), стомы[11] рвут кишки, интубационные трубки попадают не туда и т. д. Вскрытие таких трупов имеет свои особенности, свой порядок, отличный от традиционного: санитары, верные помощники, снимают повязки, разматывают бинты, разрезают гипс после команды эксперта. Для снятия аппаратов наружной фиксации с переломанных конечностей приглашают травматологов – у них есть специальные «разводные» ключи, чтобы открутить гайки. Когда эксперт сделал все нужные действия, он разрешает вытаскивать трубки и катетеры, извлекать зонды и стомы. Как говорят санитары, которые всем этим занимаются: «Доктор, тюнинг могу снимать?»

Как говорят у нас в судебке эксперты с большим стажем, сколько вскрываю, а что за орган такой душа и где она находится, ни разу не видел и до сих пор не нашел. Так же говорят и про совесть.

Извлекать катетеры, зонды, стомы и трубки нельзя – эксперты на вскрытии определяют дефекты постановки, проведения манипуляций. Катетером можно проколоть вены, плевру в плевральных полостях, можно сделать пневмо- или гемоторакс, стомы рвут кишки, интубационные трубки попадают не туда и т. д.

А вот ум имеет конкретные формы, очертания, цвет, объем и массу. «Сейчас ум достану», «Давай ум взвесим», «Ум какой большой, тысяча шестьсот», «Ум когда вскрывать будем?». У меня был случай в практике пару лет назад. Вскрываю труп после пожара. Труп основательно прогорел, кое-где обуглился до костей, кожи нет совсем, в лучшем случае сохранились мышцы. Внутренние органы имеют соответствующий вид. Особенности исследования таких трупов в основном в наборе анализов. На карбоксигемоглобин, продукты горения, алкоголь, наркотики и горюче-смазочные, если подозреваете поджог и обстоятельства пожара вас настораживают. Превращение тела в головешку происходит посмертно, при жизни человек просто не может выдержать такое, поэтому причина смерти при значительной степени обугливания может быть не установлена. Есть некоторая надежда на результаты химии – отравления угарным газом, продуктами горения – или на вскрытие органов дыхания – можно обнаружить ожоги дыхательных путей. При обгорании и обугливании кожа растрескивается, мышцы рвутся, кости ломаются, в полости черепа могут образоваться субдуральные гематомы – кровоизлияния под твердую оболочку мозга. Помню, что в тот раз я была сосредоточена на заборе материала для анализов, особенно на горюче-смазочные материалы, уж очень загадочные вырисовывались обстоятельства смерти по протоколу места происшествия. Мужчина сгорел в открытой местности, на пристанище бомжей, сидел на стуле, а вокруг бутылки и канистры. По поводу этого трупа звонили следователи, в том числе и моим начальникам, которые интересовались ходом исследования, то есть активно вмешивались и отвлекали.

Превращение тела в головешку происходит посмертно, при жизни человек просто не может выдержать такое, поэтому причина смерти при значительной степени обугливания может быть не установлена.

Когда я справилась и со вскрытием, и с биоматериалом, у мужчины нашлись родственники, пожелавшие его похоронить, я выписала им справку о смерти и поднялась в кабинет, решив выпить чаю. Не успела взять чашку, как приходит санитар, который со мной работал. «Доктор, я труп-то зашил, ворочать начал, а там между ног ум лежит, целехонький такой и не порезанный», – а я в конце вскрытия продиктовала кусочки от разных органов для гистологического исследования (делают тончайшие срезы, красят специальными красителями и смотрят под микроскопом), которые нужно взять в этот раз, и кусочки мозга там тоже были. «Что мне делать? Порезать мелко или тебя ждать?» Вот и пришлось вновь идти в секцию ум вскрывать. В уме было чисто.

«Чисто» говорят, когда вскрывают черепную коробку и не находят там повреждений, или кровоизлияний, или еще чего особенного. «Чисто» говорят, когда вскрывают плевральные или брюшную полости и также не находят повреждений, крови, жидкости, спаек и т. п. Чистота у каждого своя.

Или вот еще выражение. Вылущиваешь, бывало, почки из окружающего жира или разрезаешь фиброзную капсулу, и вдруг фонтаном обольет тебя из подкапсульной кисты, аккуратно режешь дальше, а кисты множественные, разных размеров – как тут не вспомнить народную русскую судебно-медицинскую поговорку: «Киста на кисте сидит и кистой погоняет».

Авто

В майские праздники года четыре назад на МКАДе обнаружили труп мужчины. На транспортные происшествия обычно дежурную группу не вызывают, на месте работает пятый отдел полиции на транспорте, поэтому осмотры короткие, с описанием позы трупа, без трупных явлений и повреждений. Трупные явления при ДТП нужны редко, чаще всего аварии случаются при очевидных обстоятельствах, а вот описание повреждений на трупе не помешало бы, чтобы ориентироваться. Протокол был, как всегда, лаконичным: лежит на спине на таком-то километре, ноги смотрят в одну сторону, голова ориентирована в другую, перечислена одежда, документов нет, неизвестный. При массивных тупых травмах эксперты делают дополнительные разрезы конечностей, спины, сепарируют кости, вскрывают суставы, выделяют из суставов кости. Так что после вскрытия, особенно железки (железнодорожная травма) или авто с переездом, если есть множественные переломы, тело деформируется, уплощается, сломанные кости не удерживаются больше мягкими тканями, и создается ощущение, что его можно свернуть, как ковер.

Тело на первый взгляд выглядело привычно – в грязи, в пыли, в крови, но при ближайшем рассмотрении – необычно: на секционном столе трупы должны возвышаться, а этот, как терминатор, будто растворился в столе и чуть виднелся над бортиками, только нос выступал. Часть отсутствовала. Только не верхняя или нижняя, а задняя. Труп был разделен во фронтальной плоскости: половина головы до ушей, половина туловища, рук и ног. Задняя часть была аккуратно стесана – мягкие ткани, кости. В осколках костей черепа остались фрагменты головного мозга. Аккуратно была стесана и половина позвоночника, позвоночный канал вскрыт, спинной мозг уцелел и лежал в объятьях сохранившихся полукружий позвонков. Сохранились и типичные повреждения, характерные для автотравмы.

От пытавшихся перебежать МКАД ждешь множественных повреждений, одного или нескольких переездов через тело в разных направлениях. Тело деформируется, уплощается, сломанные кости не удерживаются больше мягкими тканями, создается ощущение, что его можно свернуть, как ковер.

Объяснилось все через неделю. В Ногинске нашли пропавший труп. Оказалось, что ногинский следователь после работы сидел с друзьями в кафе и вышел покурить. Прямо перед ним «Ауди» сбила пешехода и уехала, мужчина остался лежать на проезжей части, он был мертв. Следователь кинулся звонить в кафе, у него, как назло, сел телефон, а когда толпа народа выбежала на улицу, трупа уже не было. Проезжавшая фура зацепила тело и увезла в Москву, протащила десятки километров, на МКАДе тело отвалилось, заставив поломать головы нас всех.

Бесстрашие

У врачей психика устроена каким-то другим, особым образом, а у судебно-медицинских экспертов еще более особым. Первые курсы в анатомичке меня спасало желание учиться. Анатомичка больше полна препаратами – отдельными костями, вываренными и вычищенными, заформалиненными органами или фрагментами тел, – чем целыми трупами. Или целыми трупами, не ассоциирующимися с живыми людьми. Они бурого цвета из-за растворов, в которых хранятся, и разобраны по частям: у кого-то, например, отсепарированы мышцы туловища, у кого-то – сосудисто-нервные пучки и т. д.

Когда я училась, в анатомичках были трупы многолетней давности, со стажем, их консервировали, что-то извлекали, студенты что-то выделяли на трупе, показывали разные анатомические образования на зачетах и экзаменах. Анатомические трупы действительно хранились в огромных ваннах или чанах, откуда санитары доставали их крюками и подавали в аудитории. Трудности с обновлением материала, с получением новых кадавров для обучения уже были, но преодолевались. Я не помню, чтобы мы испытывали тотальную нехватку препаратов, привозили новые трупы. На кафедре анатомии работал студенческий научный кружок, в котором студенты в основном и занимались подготовкой необходимых препаратов, сепарировали мягкие ткани, выделяли сосуды и нервы. Это тонкая изящная работа и хороший способ выучить анатомию: пока выделишь фасции шеи по Шевкуненко[12] или какое-нибудь сухожилие сгибателя первого пальца, невольно запомнишь. Кости мы даже носили домой учить. Черепа только не давали, а бедренную кость и сам не понесешь, из сумки будет заметно. Анатомия мне нравилась, тетка, тоже врач, подарила свое сокровище, атлас по анатомии В.П. Воробьева в пяти томах 1946 года издания. И хотя анатомическая номенклатура с того времени поменялась уже несколько раз, я все равно храню антиквариат.

На кафедре анатомии студенты в основном занимались подготовкой необходимых препаратов, сепарировали мягкие ткани, выделяли сосуды и нервы. Кости даже носили домой учить. Черепа только не давали, а бедренную кость и сам не понесешь, из сумки будет заметно.

Топографическая анатомия и оперативная хирургия проходила на тех же препаратах. Разные хирургии, клинические дисциплины преподавались в больницах. Студентов до операций не допускали, они только смотрели, но смотрели на живых. Интерны и ординаторы-хирурги оттачивают оперативную технику в моргах на трупах: «Hic locus ubi mortui docent vivos» – «Здесь место, где мертвые учат живых». На живых смотреть – не то что на мертвых. Первая моя операция – иссечение гнойного панариция большого пальца на руке, в больнице на станции метро «Тульская», профильное отделение кисти, очень известное в Москве. Операция проходила под местной анестезией, операционное поле было отгорожено от больного ширмой. У меня закружилась голова, затошнило, когда хирург сделал разрез. Я как будто на себе почувствовала, как это больно, когда тебя режут, да еще и по гнойной нарывающей шишке[13], которая и без того болит. В операционной стояло много студентов, мне удалось отойти подальше, в толпу, и справиться с собой. Справляться приходилось почти весь цикл, настраивать и уговаривать себя. Потом наступила летняя хирургическая практика.

На практике мы на операции также ходили, только уже не большой толпой, а вдвоем с одногруппницей, тоже Олей. Мы с ней были прикреплены к молодому симпатичному доктору. Однажды он повел нас на операцию удаления щитовидной железы, мы стояли близко-близко, хорошо видели все манипуляции, об наши халаты он вытирал пот со лба, и с каждым разрезом я чувствовала острую боль, которую должна была испытывать пациентка. Она, конечно, ничего не чувствовала под наркозом, а я дальше вязла в своих фантазиях. Помню, собиралась уже выйти из операционной, как доктор сообщил, что закончили. В коридоре оперблока нет кушеток или скамеек, подоконников тоже нет, я рванула на себя огромное окно, хотя по правилам санэпидрежима это запрещено, а потом очнулась в кабинете анестезиологов, туда меня принес наш доктор, успев подхватить.

На практических занятиях по судебке трупы были свежими, не законсервированными, органы извлекались тут же, кровоточащие и иногда даже теплые. На кружке и в интернатуре встречались трупы гнилые, растекающиеся, как сопли, и перекрученные после поезда, и с головой, раскрывшейся, как цветок, при огнестрельном ранении, и мумии, в которых органы в виде одной черной сухой пластины с налетом серой мшистой плесени, с выразительным запахом прогорклого сыра, и даже один раз – посчастливилось, не все эксперты встречают в практике, – жировоск.

Жировоск – это разновидность поздних трупных изменений, того, что происходит с телом. Ткани, органы и кости омыляются, напоминают подтопленное сливочное масло или мыло, которое форму сохраняет, но размазывается, стоит тронуть. Запах… Похоже пахнут утопленники, найденные через пару недель и больше.

Когда я училась в интернатуре, труп в состоянии жировоска привезли на вскрытие вместе со злодеем, крепко пристегнутым к милиционеру. Женщина была забетонирована в стене в строившемся доме три года назад. Молодых экспертов, интернов, ординаторов и студентов привели смотреть. Злодей показал, что убил женщину двумя выстрелами в грудь. На этом месте выделялись два буро-красно-зеленых пятна, под пятнами в тканях прослеживались окрашенные «раневые каналы». Все исследование трупа заключалось в поисках пуль. Санитар зачерпывал порцию густой, вязкой замазки, терявшей под его руками очертания женского тела, и в специальном тазу с двойным сетчатым дном промывал эти массы, они растворялись под водой и стекали мутными струями. Кожа, ткани, мышцы, органы, волосы, ногти и кости. На дне таза остались пули, вскрытие было закончено.

За пятнадцать лет работы по-настоящему, до дрожи, страшно стало один раз – когда упал самолет в Сочи. Пригодными для опознания и сохранными из сочинского самолета выловили в море человек пять… Нечеловеческая сила вырвала кости и внутренние органы, превратила тела в полупустые мешки с лохмотьями мышц, отслоила кожу, мышцы от костей, на руках и ногах сняла их и вывернула, как перчатки и чулки. Вырвала спинной мозг из позвоночника, набила образовавшиеся пустоты в позвоночном канале песком и галькой. От кого-то оставила ухо, а с ухом вместе кусок кожи и руку с маникюром и впечатавшимся в палец кольцом. От кого-то мелкий осколок кости, анатомическую принадлежность которого определить не представилось возможным. Или ногу без ногтей, с грязно-серо-красными, набухшими от воды, голыми лунками. Исследование трупа проводится по плану, описание сухое, штампованное, хотя мои коллеги, а особенно корифеи прошлых лет, не скованные современными строгими медицинскими стандартами, умели и умеют добавить поэзии и красок. Экспертизы тел после техногенных катастроф и есть настоящая поэзия, планы и штампы не работают, сочиняешь прямо у секционного стола, а потом бесконечно редактируешь. И испытываешь удовлетворение и наслаждение. От необычных секционных находок, от внезапной их повторяемости по закону парных случаев[14]. От удачно подобранных слов в правильном порядке и сочетании. Конечно, это та самая профдеформация. Конечно, выползая из секции с головной болью и до сих пор вспоминая те многие дни и даже ночи, когда мы исследовали останки погибших, я радуюсь, что эмоции еще сохранились, что сохранилось человеческое. И также понимаю, что там, где нужна моя работа, не нужны эмоции, и эксперт снова побеждает.

Женщина была забетонирована в стене в строившемся доме три года назад. Санитар зачерпывал порцию густой, вязкой замазки, терявшей под его руками очертания женского тела, и в специальном тазу с двойным сетчатым дном промывал эти массы, они растворялись под водой и стекали мутными струями.

В Раменках больше пугали вещи – оранжевый самолетный маяк, покореженный, но сохранивший очертания и цвет. Красивый, выпуклый, яркий. А между закрученными, погнутыми железками застрял кусочек плоти. Непристойный, красный, мягкий, полупрозрачный, склизкий и текучий. Ноутбук с расслоенной крышкой, как будто изгрызенной собакой по углам. Рюкзак. Целый, немного грязный. В нем вперемешку стринги и розовое платье принцессы, детские носки и свитер крупной вязки. Скидочные карты. «Читай-город», «Ecco», «Подружка». А на платье – единорог.

Миллионы

Эксгумации в привычном понимании, когда вскрывают могилу на кладбище, стоят дорого, проводятся редко. Выкапывание трупа где-нибудь в лесу или на дачном участке тоже называют эксгумацией. В Московском Бюро принято эксгумации проводить с участием двух экспертов – эксперта-танатолога, вскрывающего, и эксперта из отдела комиссионных и сложных экспертиз.

На мою первую эксгумацию доставили два трупа, так называемое первичное захоронение, мужчина и женщина закопаны в лесу. Сразу понятно, что такие захоронения, скорее всего, криминальные. На место навели сами убийцы. Женщина сложена в чемодане, согнута пополам, чемодан большой, вместительный, «фибровый», с замками-защелками. Прикрыт простыней, под ним проложена еще одна. Под ней труп мужчины. Мужчина связан, на голове наволочка, под наволочкой голова обернута покрывалом, наволочка и покрывало фиксированы циркулярной повязкой вокруг шеи, повязка держится свободно. Одежда, волосы, лицо, руки в глине, в земле, пахнут керосином. От чемодана тоже сильный запах. Рядом с трупом мужчины бутыль с этикеткой «Керосин», пустая, с характерным запахом. К началу исследования из фабулы знаю только, что оба пролежали в земле полтора месяца. Оба избиты, задушены, сожительствовали долго, несколько лет назад зарегистрировали брак, тридцати восьми и тридцати семи лет, среднего роста и телосложения.

Женщина в чемодане сохранилась прилично, немного подкисла, отдельными лоскутами сползает эпидермис, кожный покров почти везде сохранил цвет. На шее расплылась, но вполне различима странгуляционная борозда, на голове можно локализовать кровоподтеки. Мужчина в состоянии выраженных гнилостных изменений. Кожный покров неравномерного буро-зелено-коричневого цвета с участками темно-красного, темно-синюшного прокрашивания. Эпидермис отсутствует почти на всем протяжении, но кожа, поскольку тело лежало во влажной, глинистой и холодной земле (тела закопали в октябре, в декабре убийцы раскололись и показали захоронение), – не высохла, осклизла. Волосы остаются на перчатках, не надо даже тянуть. Достоверной странгуляционной борозды мы с экспертом из отдела комиссионных экспертиз не обнаружили, достоверных кровоподтеков и ссадин – тоже. Точно исключили раны, на трупе их не было, как не было и никаких дополнительных посмертных повреждений, например, нанесенных животными или образующихся при извлечении трупов. Ран не было и на теле женщины.

Нечеловеческая сила вырвала кости и внутренние органы, превратила тела в полупустые мешки с лохмотьями мышц, отслоила кожу, мышцы от костей, на руках и ногах сняла их и вывернула, как перчатки и чулки. Вырвала спинной мозг из позвоночника, набила образовавшиеся пустоты в позвоночном канале песком и галькой.

Неравномерность окраски кожного покрова трупа мужчины могла быть вызвана несколькими причинами. Во-первых, естественным процессом гниения. Ткани и органы под воздействием бактерий превращаются в органические, а затем неорганические вещества со своими свойствами и характеристиками, которые придают телу, внутренностям разные запахи, окрашивают их в разные цвета и оттенки. Во-вторых, кровоподтеки и ссадины изменяются во времени – кровоподтеки цветут, ссадины покрываются корками, которые затем отпадают. Цветущие сине-зеленые или свежие багрово-синюшные кровоподтеки на общем красно-сине-зеленом фоне вычленить невозможно, можно только предполагать, что какой-то участок неравномерной окраски был кровоподтеком. Ссадины при гниении тоже видоизменяются. При отслойке эпидермиса – закономерный процесс при гниении – собственно кожа подсыхает, так что свежие ссадины приобретают вид старых, уже покрытых корками. Или, наоборот, давние ссадины на осклизлой коже «выравниваются», возвышающаяся корка становится вровень с кожей, ссадина выглядит «моложе», чем есть на самом деле.

Женщина сложена в чемодане, согнута пополам, чемодан большой, вместительный, старый, от наших бабушек, всплывает слово «фибровый», с замками-защелками. Прикрыт простыней, под ним проложена еще одна простыня. Под ней труп мужчины.

Кожный покров мужчины требовал тщательного исследования. Нацеленные на поиски травмы и признаков удавления, мы приглядывались к каждому сантиметру, хоть немного отличающемуся от соседних, изобретали новые оттенки цветов, описывали все черточки, линии, впадины и бугорки, обсуждали, как каждый из нас воспринимает вот этот или тот красно-зеленый или зелено-красный участок. На связанных верхних и нижних конечностях были неравномерно рассеянные шероховатые, уплотненные, плоские буро-коричневые корки, четко отграниченные от окружающей кожи.

У женщины кровоподтекам на лице соответствовали темно-красные кровоизлияния в мягких тканях, хорошо выраженные, отграниченные. Переломов костей черепа не обнаружено. Мозг вскрывали «на месте», не извлекая из полости черепа, он еще сохранял свою форму. Под мягкими оболочками мозга просматривались расплывчатые, сливные, но все же явно выраженные кровоизлияния, именно кровоизлияния, а не прокрашивания и натеки, связанные с гнилостными изменениями. Повреждения в измененной ткани мозга обнаружить было сложно, она расползалась при разрезании, очагов изменений окраски определить не удалось, дряблая ткань мозга равномерно грязно-серо-розового цвета. В мягких тканях шеи в зоне странгуляционной борозды отмечалось грязно-синюшно-красное прокрашивание. При гистологическом исследовании фрагмента кожи шеи наличие странгуляционной бороды и ее прижизненность подтвердились. Головной мозг мужчины из полости черепа вытек: грязно-серо-зеленая жижа с примесью красного цвета вылилась после распила костей черепа и вскрытия твердой мозговой оболочки. Черепно-мозговую травму в комплексе – с повреждениями мягких тканей, переломами костей и повреждениями оболочек и мозга – у мужчины подтвердить не удалось из-за выраженных гнилостных изменений.

Хотя кое-что мы с моим коллегой все же нашли. Для этого мы аккуратно отсепарировали лицо: в судебной медицине есть метод исследования по И.И. Медведеву, проводятся специальные разрезы мягких тканей головы и шеи, разрезы соединяются таким образом, что после отделения мягкие ткани лица и передней поверхности шеи удерживаются на кончике носа, глазные яблоки при этом извлекаются из глазниц вместе с веками, губы подрезаются по кругу, открывается широкий доступ к челюстям, скулам и глазницам. Работа долгая, затратная и кропотливая. По замыслу автора метода, после вскрытия мягкие ткани вновь натягиваются на кости черепа, глаза возвращаются на место, разрезы зашиваются, и труп можно выдавать в открытом гробу родственникам. На практике восстановить лицо, похожее на то, что было до вскрытия, очень сложно, практически невозможно, требуются дополнительные ухищрения и приемы. Эксперты редко пользуются этим методом или, например, сепарируют лицо частично, прицельно, в определенных областях.

В данном случае нам было необходимо использовать метод в полном объеме. Облегчало задачу то самое гниение, выдавать труп в открытом гробу было нельзя. Конечно, это не значило, что можно порезать лицо в лоскуты, аккуратные разрезы необходимы и для установления точной локализации повреждений. Сзади мягкие ткани были отсепарированы тоже ниже и глубже, чем обычно, до спины, включая заднюю поверхность шеи. В мягких тканях головы, особенно лица, просматривались расплывчатые кровоизлияния. Были обнаружены переломы лицевого черепа – отростков скуловой кости, челюсти. С шеей повезло больше, и это было облегчение, потому что в итоге после всех лабораторных исследований мы смогли сформулировать судебно-медицинские диагнозы для обоих трупов и выводы о причинах смерти, несмотря на поздние трупные изменения за полтора месяца в земле. В мягких тканях шеи кровоизлияния «сохранились» лучше, четче контурировались, выделялись соответственно описанным участкам изменения цвета кожи, были хорошо выражены. При исследовании шеи были обнаружены множественные переломы хрящей гортани и подъязычной кости. Комплекс хрящей гортани вместе с подъязычной костью мы направили на медико-криминалистическое исследование. Хрящи очищаются от всех мягких тканей, вывариваются, чтобы окончательно удалить даже самые мелкие лишние фрагменты тканей, высушиваются и исследуются под стереомикроскопом.

Головной мозг мужчины из полости черепа вытек: грязно-серо-зеленая жижа с примесью красного цвета вылилась после распила костей черепа и вскрытия твердой мозговой оболочки.

По результатам исследования было установлено, что переломы образовались от воздействий снаружи внутрь с обеих сторон, то есть при сдавлении шеи. При исследовании трупа мужчины обнаружены двусторонние переломы ребер, характер и локализация переломов в совокупности позволили предположить, что они могли образоваться при ударно-сдавливающем воздействии на грудь в переднезаднем направлении при нахождении потерпевшего на жесткой подложке. Эта судебно-медицинская формулировка означает, что лежащему мужчине надавили на грудь коленом, что часто встречается как раз вместе с удавлением – руками держат за шею или затягивают петлю, а коленом придерживают.

Переломов хрящей гортани и подъязычной кости, а также переломов ребер при исследовании трупа женщины обнаружено не было, но он сохранился в чемодане гораздо лучше. Кроме странгуляционной борозды, были найдены и другие признаки механической асфиксии, так что с учетом всех морфологических признаков, обстоятельств дела, предоставленных материалов были установлены диагнозы и причины смерти и женщины, и мужчины.

Позже выяснилась полная история. В одном подмосковном городке жили мужчина и женщина уже лет пятнадцать, у нее была шестнадцатилетняя дочь. Семья обычная, среднего достатка, лет шесть назад усыновили приемного мальчика, подростка. Ему к тому времени исполнилось девятнадцать. Подросток не работал, от армии отлынивал, закончил колледж, куда приемные родители смогли пристроить, болтался без дела, выпивал, употреблял наркотики, но по-тихому. Вещи из квартиры не выносил, вел себя более или менее адекватно, дома его ни разу не поймали, иногда таксовал на отцовской тачке. Приемных родителей презирал, считал никчемными и пустыми существами, но не забывал пользоваться их квартирой и средствами. Для суда придумал благородную идею, что был очень привязан к названой сестре, считал, что родители ее обижают и притесняют. На следствии высказывал другие идеи – банальное обогащение, денег, в общем, хотел добыть. Вместе с двумя приятелями продумал и осуществил задуманное. В семье, конечно, явно что-то происходило: началось с дочки, девочка решила покончить жизнь самоубийством и выпрыгнула из окна, но не очень удачно – осталась жива, жила еще три месяца в больнице, про убийство матери и отчима так и не узнала. Когда пришла в сознание, названый брат уже сидел. Одним из мотивов убийства приемных родителей сын назвал месть за сестру, которую, по его словам, именно родители довели до самоубийства.

Сначала юноша расправился с приемной матерью. Возиться особо не пришлось, после ударов по голове (соответственно были обнаружены кровоподтеки и кровоизлияния под оболочками мозга) она потеряла сознание. Сын придушил ее поводком маленькой собачки, тойтерьера или шпица, которую держала семья.

Подросток приемных родителей презирал, считал никчемными и пустыми существами, но не забывал пользоваться их квартирой и средствами. Для суда придумал благородную идею, что был очень привязан к названой сестре, считал, что родители ее обижают и притесняют, хотел отомстить.

Приемного отца убили потом, тоже дома, с ним оказалось сложнее, он сопротивлялся. Молодого сухощавого жилистого мужчину одолели только втроем. Били по голове, потом повалили, сели сверху, придавили и задушили руками. На радостях забрали ключи от машины и гаража, перетряхнули квартиру в поисках сбережений, забрали все деньги и кутили в местных кабаках два дня. Потом по очереди на машине перевезли трупы в лес. Сначала запихнули в чемодан женщину, благо нашелся дома, большой, вместительный. Мышечное окоченение у трупов разрешилось, ее согнули пополам, легко уложили, отвезли пока в гараж. Женщина лежала ближе к открытому балкону, гнилостные изменения труп почти не затронули. Тело мужчины начало гнить, из носа и рта потекла гнилостная жидкость, пришлось обмотать покрывалом и надеть наволочку. Сложить его оказалось трудно, женщина была маленькой и компактной, мужчина высоким. В общем, кое-как засунули в машину, нашли место в лесу, с собой прихватили керосин, вырыли яму, работали слаженно и дружно, мужчину уложили первым, пытались поджечь, с первого раза не удалось, быстро стемнело, второй раз пытаться не стали. Проложили простынями, опустили поверх трупа чемодан и закопали. От первой попытки поджога остались те самые буро-коричневые корки на руках и ногах мужчины, такой вид приобрели ожоги после полутора месяцев в земле. По результатам судебно-химического и спектрального исследований в образцах кожи были обнаружены бензол, толуол и ксилолы, элементы горюче-смазочных материалов.

За полтора месяца на место захоронения никто не набрел, и вряд ли набрели бы и потом. Несмотря на густонаселенность Подмосковья, выбранное место оказалось уединенным и незаметным. Убийцы разработали легенду. Сначала мальчик заявил в полицию о пропаже отца, спрятав машину у тех самых приятелей, потом «пропала» мать. Начались откровения. Оказывается, именно она убила своего мужа, а приемного сына с приятелем попросила помочь спрятать, они помогали выносить труп, укладывать в машину, а на машине с трупом мама уехала сама, собиралась отсидеться у родственников где-то в деревне, на связь не выходила. Квартиру тоже мыли они с приятелями, помогали маме, боялись, не хотели ее выдавать. Именно она, по словам убийц, придумала заявить о пропаже мужа. Когда «от родственников» она так и не вернулась, мальчики стали притворяться, что мама пропала. Основной исполнитель, конечно, приемный сын убитых, он убивал, придумывал все, двое приятелей просто помогали технически, на подхвате – поднести, упаковать, закапывать. Названая сестра убийцы все это время лежала в больнице, в тяжелом состоянии. Напомню, убийце и его приятелям девятнадцать-двадцать лет. Сплести хитроумную историю они все-таки не смогли, постепенно прокололись в своих показаниях, на очных ставках. В конце концов признались и рассказали все.

Сообщники нашли место в лесу, с собой прихватили керосин, вырыли яму, мужчину уложили первым, пытались поджечь. От этой попытки на трупе остались буро-коричневые корки на руках и ногах, такой вид приобрели ожоги после полутора месяцев в земле.

Убить молодой человек решил за квартиру, машину с гаражом и деньги. Квартиру, машину и гараж благородно пришлось бы делить на двоих – брата и сестру, по-другому с наследством просто не получалось, права у детей равные, завещания не было. Деньги без раздумий братец забрал себе. После оказалось, что он убил приемных родителей за пятьдесят шесть тысяч рублей. Все, что хранилось дома. Других сбережений, на карточках или в банке, у убитых не было. Мужчина на тот момент не работал, неудачный период, никак не мог устроиться заново, а женщина тянула всех. По словам следователя, убийцу сумма не очень расстроила, по десятке он раздал подельникам, а тридцать шесть оставил себе, на них жил какое-то время, конечно, хватило ненадолго. Машину вскоре он прятать перестал. Катался по городу, не задумываясь и не боясь, что ее ищут. Сестра лежала в больнице, к ней не ходил, несмотря на всю заявленную любовь, наслаждался одиночеством в квартире, на шлевке джинсов носил, не таясь, брелок с ключами от машины и гаража, который снял с убитого приемного отца. Девочка, к сожалению, не выжила после падения, умерла в больнице, так и не узнав последние новости про семью.

Подснежник

Авторитет судебной медицины в народе и среди сотрудников следствия очень велик. В работе я часто сталкиваюсь с заявлениями следователей: «Прокурор сказал с вами поговорить, как вы скажете, так и будет». Им я объясняю, что судебная медицина – не точная наука, ей нужно множество признаков, интуиция экспертов, взаимосвязь со следствием, сопоставление найденных при исследовании трупа особенностей с объективными обстоятельствами. И именно на объективные показания нужно опираться, даже если они не сходятся с судебно-медицинскими данными. Я знаю многих коллег, которые умеют видеть и интерпретировать случаи определенно, только с одной точки зрения и никак больше. Я этим приемом не владею, вижу несколько вариантов, на вопросы следствия, конечно, стараюсь отвечать конкретно, но в уме держу и другие возможности, как все могло быть. Мне, наоборот, хочется рассказать всем про неоднозначность судебной медицины, я воспринимаю экспертизу именно так и чем дольше работаю, тем меньше понимаю, тем меньше уверенности в собственных выводах.

В институте я считала судебную медицину наукой, не допускающей толкований и разночтений, но даже на лекциях нам рассказывали много баек и казусов, и со временем я стала просчитывать разные возможности. Моя неуверенность эволюционировала постепенно. Впервые я засомневалась непосредственно в танатологии: на разночтения в трупных явлениях, в давности наступления смерти наталкиваешься часто. Оставалась надежда на лабораторные исследования, но и она быстро расшаталась.

Трупы, обнаруженные ранней весной, как стает снег, и пролежавшие под этим снегом, называют «подснежниками». Они бывают разной степени сохранности – от замерзших или подгнивших до скелетированных. На моем пациенте – темные джинсы, темные трусы и темные сандалии на липучках, сандалии – о ужас! – надеты на носки, тоже, конечно, темные. После того как труп пролежит долгое время, описать цвет одежды очень трудно. Труп гниет, и гнилостная жидкость пропитывает одежду, изменяя до неузнаваемости. Если тело долгое время лежит на улице, в воде, земле, цвет одежды меняется под воздействием естественных факторов окружающей среды. Одежда пачкается, пропитывается, так что для описания остаются уклончивые эпитеты типа темный или светлый, если возможно определить.

Голова, шея, туловище по пояс и верхние конечности трупа были скелетированы почти полностью, с фрагментами мягких тканей, с частично сохраненными связками, капсулами суставов, так что на месте обнаружения, в кустах за домами, труп был вполне целым и до секционного стола доехал в относительно собранном виде, пазл составлять не пришлось и решать загадку, все ли кости принадлежат одному человеку, тоже не потребовалось. Под джинсами на нижних конечностях мягких тканей сохранилось больше, но не осталось никаких, ни вторичных, ни первичных половых признаков. По одежде можно было предположить, что труп пролежал с прошлого лета – доставили его ранней весной.

Молодые эксперты обычно пугаются, когда получают на вскрытие такие трупы, потому что не знают, как описывать, считают такие случаи сложными, не знают, что набирать для анализов. После пары-тройки подобных вскрытий формируется алгоритм и понимание, что скелетированные, мумифицированные и гнилые трупы исследовать часто проще, чем «свежие». Описание таких трупов – это, конечно, вдохновенное экспертное творчество.

Главное, определить, какие кости есть, если труп скелетированный или если привезли груду разрозненных костей, какие из них между собой сохраняются в связи с помощью мягких тканей, хрящей, связок, суставных капсул и тому подобное, четко зафиксировать повреждения на костях, у стола по возможности определиться, считаете ли вы изменения в мягких тканях и органах, если они присутствуют, повреждениями или все-таки посмертными изменениями, а потом живописать все видимое настолько ярко и красочно, насколько хватает умения.

После того как труп пролежит долгое время, описать цвет одежды очень трудно. Труп гниет, и гнилостная жидкость пропитывает одежду, изменяя до неузнаваемости. Одежда пачкается, пропитывается, так что для описания остаются уклончивые эпитеты типа темный или светлый.

Конечно, стоит помнить, что акт судебно-медицинского исследования трупа – не роман в двух томах и даже не новелла. Как правило, при исследовании таких тел установить причину смерти из-за выраженных поздних трупных изменений уже нельзя. Из повреждений сохраняются переломы костей, но эксперт не может связать эти переломы с какими-либо еще повреждениями – мягких тканей или внутренних органов, поскольку и те и другие изменены до неузнаваемости или вообще отсутствуют. А значит, эксперт не может установить, прижизненно или посмертно образовались переломы, какой объем травмы был на момент смерти, как повреждения связаны с ее наступлением. Эксперт в состоянии обнаружить и описать переломы и натолкнуть органы следствия и дознания на мысль о возможном насильственном характере смерти, а больше в таких случаях ничем помочь не может.

Подснежники – чаще трупы неопознанные, и обычно при исследовании приходится устанавливать хотя бы пол, примерные возраст и рост, может быть, группу крови, если сохранились пригодные для биологического исследования объекты. Рост приходится устанавливать, если труп частично или полностью скелетирован. Для этого эксперты-танатологи направляют набор костей от трупа на медико-криминалистическое исследование. Пол, возраст и рост определяются примерно, в вероятностной форме.

Для установления пола исследуют череп и таз, кости которых имеют отличительные половые признаки. Возраст определяется по точкам окостенения и костным швам, которые окостеневают и зарастают по «графику», при этом также исследуется череп или, например, кисть, преимущественно кости запястья. Существуют разные методики, и разные эксперты предпочитают ту или другую. Для определения роста нужно брать бедренную кость. Кости измеряют, описывают, делают рентгенографию, сравнивают измерения с табличными значениями, высчитывают различные показатели по формулам.

При определении возраста обязательно указывают, что возраст костный и может не соответствовать паспортному. При определении роста предлагают возможный интервал. В вопросах пола особо не разбежишься, вариантов два. Все, кто учились в мединституте, имеют представление о перечисленных методиках, но не все ими владеют. В нашем ведомстве ими владеет как раз медико-криминалистическое отделение.

Медико-криминалистическое отделение делает еще много важных и нужных танатологам и следствию экспертиз, кроме пресловутых пола, возраста и роста. Исследование огнестрельных повреждений, сравнительное исследование колото-резаных повреждений с экспериментальными образцами от конкретного орудия, детальное исследование комплекса хрящей гортани и подъязычной кости при удавлениях, установление последовательности повреждений (прежде всего по переломам костей черепа при огнестрельной, тупой травме), определение механизма повреждений и каких-то характерных особенностей травмирующего предмета, давность захоронения и т. д.

У «подснежника», которого вскрывала я, каких-либо повреждений обнаружено не было. Я ставила задачу определить пол, возраст и рост. На медико-криминалистическое исследование направляла череп, таз, правую кисть и правую бедренную кость. Набор достаточный, как меня учили. По одежде предполагала, что это мужчина, по размерам – что мужчина немаленький, сандалии точно сорок четвертого размера, эту надпись на этикетке я разглядела, удерживающиеся в носках кости стопы при исследовании невооруженным глазом подтверждали, что сандалии вряд ли с чужого плеча. Состояние зубов на первый взгляд соответствовало среднему возрасту. Я очень удивилась, когда получила результаты: женщина двадцати – двадцати пяти лет, рост сто шестьдесят четыре сантиметра плюс-минус.

Возраст определяется по точкам окостенения и костным швам, которые окостеневают и зарастают по «графику», при этом также исследуется череп или, например, кисть, преимущественно кости запястья. Возраст костный может не соответствовать паспортному.

Я направила материал на генетическое исследование. Установлена половая принадлежность с вероятностью 99,9 % – пол мужской. Криминалисты переделали анализ. Получили мужчину сорока – сорока пяти лет ста восьмидесяти шести сантиметров. Они не ошиблись, не допустили халатность, а просто посчитали, как смогли. Табличные значения даже для костей – казалось бы, какие здесь могут быть вариации – указаны с интервалами, полученные показатели могут попадать в разные группы интервалов, по условной сумме баллов за тот или иной интервал вычисляется конечное среднестатистическое значение, соответствующее какой-то возрастной группе или длине тела. Плюс или минус миллиметр – и результат меняется. Сколько экспертов будут измерять, столько результатов может получиться. В идеале полученные показатели должны быть близки, но, разумеется, стопроцентного результата гарантировать невозможно.

После того «подснежника» мое отношение к лабораторным исследованиям стало очень придирчивым и критичным. Труп потом даже опознали, нашли в заявлениях о пропаже, сделали сравнительное генетическое исследование и похоронили. На табличке написали имя, даты – все как положено, – а не просто номер, как пишут, когда хоронят неопознанные трупы. «Подснежник» после опознания оказался-таки мужчиной сорока девяти лет, высокого, по словам матери, роста.

Утопление

Труп доставлен в синтетической серо-красной полосатой «челночной» сумке, руки и ноги согнуты, связаны, руки сложены на груди, колени подтянуты к животу. Весь обвязан веревками и тряпками, в сумке кирпичи и булыжники. Неизвестный мужчина, на вид пятидесяти – пятидесяти пяти лет. Сумка извлечена из пруда на юго-востоке Москвы. Первая мысль – труп криминальный, как говорят полицейские, мужчину утопили.

Когда я училась в институте, изучала судебную медицину и читала про утопление, я верила в силу печатного слова (правда, продолжаю верить и сейчас). В учебниках было написано, что важно отличать утопление и смерть в воде от других причин. Я внимательно изучала все признаки утопления, которые эксперт должен найти на трупе, и наивно считала, что в этом нет ничего сложного. Сколько всего написано, и какие точные описания, сколько дополнительных исследований можно взять, самое главное и безошибочное – на планктон, и никаких сомнений. А если смерть наступила от сердечных причин, это тоже сразу видно, как можно перепутать. Так рассуждала я на пятом курсе института и смело отвечала на зачете.

В интернатуре от своей наставницы я услышала: «Утопление – это диагноз, с которым надо определиться у стола». Стол имелся в виду секционный, и означало сказанное, что эксперту на вскрытии, не надеясь особо на дополнительные исследования, необходимо сразу же проанализировать увиденное и установить причину смерти – утопление или нет, а материал на анализы набирать прицельно для доказательства своей точки зрения.

Оказалось, что утопление – диагноз комплексный, устанавливается по совокупности признаков, что описанные в литературе проявления далеко не всегда четкие, явные, чаще смазаны, что многие признаки не постоянны и не работают по отдельности. Утопленники, проплававшие в воде несколько дней, даже если в воде сохранились относительно свежими, после извлечения гниют очень быстро и за несколько часов приобретают типичный вид трупа с далеко зашедшими гнилостными изменениями, за которыми разглядеть морфологическую картину утопления не удается. Для исследования на планктон обязательно нужен образец воды из водоема, откуда был извлечен труп, чтобы сравнить панцири диатомей или песчинки – псевдопланктон, обнаруженные во внутренних органах трупа и в той воде. Сотрудники правоохранительных органов часто об этом забывают или отмахиваются от экспертов, если те выезжают осматривать труп на место происшествия, и труп приезжает в морг без воды. Иногда, конечно, извлечение тела связано с техническими трудностями, и тогда забрать воду просто невозможно.

Диагностировать смерть в воде от других причин тоже не всегда легко и просто. Понятно, если из головы трупа торчит топор, или в крови обнаружена лошадиная доза морфина, или сердце разорвалось от инфаркта (разрыв сердца, кстати, отнюдь не метафора, а патологическое явление, когда стенка сердца в зоне инфаркта, то есть в зоне некроза, где миокард погиб, рвется в буквальном смысле), вряд ли вы станете упираться, что такой человек именно утонул, а топор, морфин и инфаркт случились гораздо позже, сами по себе. Но такие случаи, на беду экспертов, встречаются реже. Топоры, по моим наблюдениям, выходят из моды в последнее время. Морфин или алкоголь в крови трупов в концентрациях ни то ни се, по классике токсикологии для смерти мало. А доля острых форм ишемической болезни сердца, таких как инфаркт миокарда или острая коронарная недостаточность, которые видны невооруженным глазом на вскрытии, в общей статистике смертности от болезней органов кровообращения гораздо меньше, чем доля хронических разновидностей, доказать роль которых в генезе смерти только на материале вскрытия, без клинических данных, сложнее.

Тело доставлено в синтетической серо-красной полосатой «челночной» сумке, руки и ноги согнуты, связаны, руки сложены на груди, колени подтянуты к животу. В сумке кирпичи и булыжники. Первая мысль – мужчину утопили.

Работать и жить в постоянных сомнениях не проще, следующее умение, необходимое эксперту, – останавливать поток раздумий, принимать решение, обосновать это решение для себя, тогда никто не свернет вас, и последовательно отстаивать свое решение, даже если в конце концов придется признать, что вы заблуждались. Но заблуждались, разумеется, совершенно искренне и от чистого сердца. В моей практике бывают случаи, когда опыт старших коллег, необычная ситуация, нетипичные обстоятельства происшествия или редкость обнаруженной патологии заставляют сомневаться до последнего. Как в том случае с утоплением. Точнее, с извлеченным из пруда.

Диагностировать смерть в воде от других причин непросто. Понятно, если из головы трупа торчит топор, или в крови обнаружена лошадиная доза морфина, или сердце разорвалось от инфаркта, вряд ли вы станете упираться, что такой человек именно утонул. Но топоры, по моим наблюдениям, выходят из моды в последнее время.

При судебно-медицинском исследовании трупа мужчины каких-либо повреждений – колото-резаных, огнестрельных, тупыми твердыми предметами – не обнаружено. При судебно-химическом исследовании крови, мочи и внутренних органов не обнаружено каких-либо токсикологически значимых веществ, в том числе наркотиков. Обнаруженная концентрация алкоголя по сравнительным таблицам может соответствовать алкогольному опьянению легкой степени. При исследовании трупа не обнаружено морфологических признаков заболеваний типа инфаркта миокарда, кровоизлияния в мозг, гнойной пневмонии, панкреонекроза или злокачественного новообразования, которые могли бы наверняка стать причиной смерти. При судебно-медицинском исследовании трупа и гистологическом (под микроскопом, если я еще не говорила или вы не выучили) исследовании кусочков внутренних органов обнаружены морфологические признаки хронической интоксикации, вероятнее всего, алкогольной с полиорганными поражениями. Здесь и признаки заболевания сердца, и пораженная печень, и поджелудочная железа.

Вспоминается сразу красивая реклама эссенциале форте. Гепатопротектор, который защитит вашу печень от внешних воздействий и вернет ей золотистый цвет – цвет, который на самом деле означает, что вся печень поражена, это цвет жировой дистрофии, когда клетки нагружены жиром, и, соответственно, орган плохо работает. Здоровая печень разных оттенков коричневого, но это отступление. После долгих сомнений и раздумий я похоронила того мужчину как раз от алкогольной кардиомиопатии, что со стороны, с учетом связанных рук-ног, сумки и места обнаружения трупа, выглядело очень странно.

Участковый в том районе оказался грамотным, работящим и знающим жителей. Юго-Восток Москвы, как многие спальные районы в других округах, славится своими тихими и не очень алкоголиками и наркоманами. В нашем случае компания собутыльников пьянствовала у кого-то дома, один практически в самом начале пьянки (поэтому алкоголя в крови обнаружили немного) не выдержал и умер. Просто и бесхитростно, без судебно-медицинских подвохов, от сердечного приступа. Собутыльники были люди нежные и пугливые, поэтому скрутили труп в позу эмбриона, упаковали и ночью вынесли в пруд, предварительно накидав булыжников, чтоб не всплыл. Из того же района, из соседнего пруда, года через два вновь вылавливали труп в сумке – очередные алкоголики достойно похоронили товарища.

Записи

В больничном морге, где исследуются трупы лиц, скончавшихся в стационарах от насильственных причин, перед вскрытием мы обязательно изучаем медицинскую документацию – историю болезни. Смеяться, конечно, грешно, но читать бывает очень забавно. В институте говорят: «Запомните, истории и карты вы пишете для прокурора». Первые прокуроры для врачей в стационарах – это патологоанатомы и судебно-медицинские эксперты. У врачей главная задача – лечить, а не писать, но писать тоже приходится – медицинская документация анализируется. Замученные медицинскими стандартами и бесконечными бумажками, жуткими требованиями к оформлению медкарт, врачи путаются, активно пользуются болванками и переставляют куски из одной истории в другую, часто не те, что нужны.

Очаровательный золотистый цвет в рекламе эссенциале форте – цвет, который на самом деле означает, что вся печень поражена, это цвет жировой дистрофии, когда клетки нагружены жиром, и, соответственно, орган плохо работает. Здоровая печень разных оттенков коричневого.

Вот, например, лежит в больнице бабушка восьмидесяти двух лет с черепно-мозговой травмой. Оперативное вмешательство не показано, нейрохирурги ведут бабушку консервативно. Листаю дневники, выхватываю глазами пункты, на которые стоит обратить внимание, остальное в записях повторяется, состояние бабушки тяжелое, без существенной динамики. И вдруг читаю, что по дренажу, установленному через отверстие Монро, есть такое в головном мозге (нормальная и топографическая анатомии пестрят эпонимами, как, впрочем, и судебная медицина), поступает мутное кровянистое отделяемое. Видимо, я чересчур быстро листала дневники и пропустила операцию, когда бабушке установили дренаж. Отматываю назад, ищу, снова возвращаюсь к загадочному дневнику про дренаж. А это лист из другой истории болезни – мужчина сорока шести лет, после трепанации черепа. Поторопились, перепутали, вклеили не туда. В бабушкиной истории я нашла еще двух других пациентов, но уже была умнее – только замечала что-нибудь подозрительное, сразу смотрела на ФИО.

Путаницы с датами и временем вообще обычное дело. По записям, пациентам делают рентген, КТ, операции, осматривают их, когда те еще не поступили или уже умерли. Или любимое. Уровень сознания – в коме. Ориентация нарушена. Конечно же, у человека в коме ориентация нарушена. Но доктора не успокаиваются на этом и уточняют: ориентация в месте, времени и собственной личности нарушена. Часто у пациентов с разными нарушениями сознания бывают поля зрения не изменены, а человек глаза вообще не открывает, например, или ими не двигает, в стороны покрутить не может, но поля зрения все равно не изменены. Или читаешь, что речь у больного отсутствует, а больной с интубационной трубкой во рту. Иногда приходится гадать, как дышал пациент – самостоятельно или находился на ИВЛ, бывает отмечено и то и другое.

Замученные медицинскими стандартами, жуткими требованиями к оформлению медкарт, врачи путаются, переставляют куски из одной истории в другую. Мое любимое: уровень сознания – в коме. Ориентация нарушена. Доктора не успокаиваются на этом и уточняют: ориентация в месте, времени и собственной личности нарушена.

Это не вина целиком и только врачей, а система. Компьютеризация, ЕМИАС (единая медицинская информационно-аналитическая система). Электронные истории болезни, электронные амбулаторные карты. Изначально они призваны облегчить, улучшить, ускорить, максимально упростить – в общем, сделать все хорошее вместо всего старого и плохого. Электронная система записи, электронные системы выдачи справок и направлений, электронная система регистрации смерти. Электронные дневники, электронные осмотры. Поставьте крестик, нужное подчеркнуть, отметьте «да» или «нет». И две-три пустые графы, куда можно вписать данные своими словами. Вот и приходится врачам заполнять бессмысленные графы.

Этанол

Один из спорных вопросов в работе эксперта – установление алкогольного опьянения. У живых степень алкогольного опьянения определяется по клиническим проявлениям. Речь, поведение, походка, запах, уровень сознания и т. д. При освидетельствовании производят забор биоматериала – кровь, моча – для химико-токсикологического исследования. Разработаны ориентировочные таблицы, в которых указаны промилле, примерно соответствующие той или иной степени опьянения. Три промилле и выше – сильная степень опьянения, свыше пяти – тяжелое опьянение, может наступить смерть. Метаболизм алкоголя – штука очень загадочная, зависит от множества факторов: количества выпитого, времени, в течение которого это количество было выпито, еды, массы тела, индивидуальных особенностей организма, настроения, в конце концов, поскольку состояние нервной системы влияет на химизм процесса.

Учесть все эти факторы вместе очень сложно, и многие из них в принципе не поддаются количественному анализу. Ориентировочные таблицы дают усредненные, чаще всего встречающиеся, статистически выверенные показатели, то есть средняя температура по больнице, как говорят медики.

В танатологии эксперт располагает только результатом химического исследования с указанием содержания этанола в биологических жидкостях. Оценка степени опьянения дается в сравнении с табличными показателями. Эксперт пишет в выводах, что у живых лиц такая концентрация этилового спирта в крови, например 1,7‰, может соответствовать опьянению средней степени. А было ли у гражданина такого-то опьянение средней степени, достоверно установить не представляется возможным. На момент вскрытия у эксперта чаще всего клинических данных нет, нет показаний свидетелей, как себя вел перед смертью гражданин такой-то и как умирал. Одинаковое количество выпитого на разных людей действует очень по-разному: кто-то падает под стол после одного бокала вина, а кто-то песни распевает и танцует или работает после бутылки водки. При хроническом алкоголизме толерантность к алкоголю снижается. Один и тот же человек сегодня безболезненно напьется абсентом, а завтра свалится с кружки пива. Концентрации 1,7‰ могут соответствовать проявления алкогольного опьянения как средней степени – чаще всего, – так и легкой или даже тяжелой.

Метаболизм алкоголя – штука очень загадочная, зависит от множества факторов: количества выпитого, времени, в течение которого это количество было выпито, еды, массы тела, индивидуальных особенностей организма, настроения, в конце концов.

В мою судебно-медицинскую молодость санитары после какой-то вечеринки взяли кровь и направили в нашу лабораторию. Промилле зашкаливали – семь, у кого-то девять, – а ребята не умирали, не валялись в коме. Пьяные были, говорили и ходили с трудом, но все же ходили и говорили. Выходит, что эксперт вроде бы делает вывод в заключении о степени алкогольного опьянения умершего, но вывод этот ориентировочный, и достоверно можно лишь утверждать, что умерший принял алкоголь за какое-то время до смерти. А при исследовании гнилостно измененных трупов даже это утверждать, строго говоря, невозможно.

Этанол образуется в органах и тканях при гниении, и разграничить, сколько было принято снаружи, если было, а сколько образовалось внутри, естественно, никак нельзя. Эксперт в любом случае обязан направить биоматериал на анализ, но оценить полученный результат он не может. По различным литературным данным, при гниении может образоваться до 1,0–1,5‰ этанола. Значит, при обнаружении, например, двух-трех промилле и более смело можно писать, что умерший алкоголь перед смертью принимал. А можно ли так написать при обнаружении 1,7‰? А можно ли похоронить от отравления алкоголем, если труп в состоянии гнилостных изменений? Четких рекомендаций нет, каждый раз нужно анализировать все имеющиеся данные: обстоятельства, морфологические признаки и выявленные концентрации этанола. Эксперт каждый раз гадает.

Есть такие счастливые эксперты, кто безоговорочно уверен во всем, я им завидую, потому что в моей судебной медицине безоговорочности нет. Есть среднее, есть статистика, есть часто встречающееся, и есть еще варианты, и чем больше я работаю, тем больше вариантов могу придумать.

Травма

При исследовании трупа эксперт описывает имеющиеся повреждения, наружные и внутренние, а в выводах должен оценить их по следующим критериям: прижизненность, давность и механизм образования, причиненный вред здоровью.

Если потерпевший с травмой поступает в стационар и лежит там какое-то время или даже умирает сразу же в приемном отделении или по дороге в больницу, то полученные повреждения все равно прижизненные. Если после получения повреждений прошло время до наступления смерти, при исследовании обнаруживаются признаки их заживления, но потерпевший не наблюдался при этом в стационаре, повреждения все равно тоже прижизненные. А труп «свежий», не больничный, со «свежими» повреждениями?

В судебной медицине много написано про определение прижизненности повреждений, и в целом экспертиза справляется с этим вопросом, только эксперты должны где-то на краю сознания всегда держать в голове мысль о переживаемости тканей. После остановки дыхания и сердца мягкие ткани и органы некоторое время еще сохраняют свои функции. Во-первых, это явление используется в трансплантологии, а во-вторых, в самой судебной медицине для определения давности наступления смерти. В судебной медицине это называется суправитальные реакции: например, сокращение мышц в ответ на электрический или механический раздражитель. Способность к ответу сохраняется в течение определенного времени. Это значит, что по степени выраженности ответа эксперт делает выводы о времени, сколько прошло с момента наступления смерти. Но это же значит, что повреждения, полученные в «момент наступления смерти», в агональном или раннем постмортальном периоде, будут выглядеть как прижизненные. Например, мужчине плохо с сердцем, он падает и получает черепно-мозговую травму. И эксперт должен установить, от чего же наступила смерть. Как правило, объем травмы и обнаруженные морфологические признаки заболеваний позволяют определить, что же в итоге послужило причиной смерти, но сомнения бывают нередко.

Переживаемость тканей работает и в другую сторону. Эксперт обязан фиксировать трупные явления и на вскрытии тоже, не только на месте обнаружения трупа. Поэтому эксперты в морге описывают трупные пятна, проверяют трупное окоченение и реакцию мышц – ударяют по плечу или бедру обухом ножа и смотрят, образуется ли валик мышечного сокращения (идиомускулярная опухоль) или вмятина. На свежих трупах вместо валиков и вмятин иногда образуются кровоподтеки, которые легко принять за прижизненные. Картина сюрреалистическая: синяки на трупе в морге, а труп побил эксперт.

Большие сложности испытывают эксперты при определении прижизненности и квалификации ожогов. С точки зрения кухонной логики, ничего трудного нет, и все эти экспертные мучения напоминают заседания местечкового филологического кружка, участники которого – старые девы в вязаных кофточках и один очкарик без возраста с «внутренним займом» на голове – решают не первый год какую-нибудь терминологическую дилемму.

Понятно, что ожоги четвертой степени, до костей и органов, обугливание трупа не могут быть прижизненными, человек умрет раньше от ожогового шока, хотя случаи прижизненных ожогов до внутренностей описаны, особенно в военное время. И так же понятно, что ожоги предыдущих степеней, до обугливания трупа, были прижизненными. Но эксперт видит на вскрытии только то, что видит, и должен делать выводы по имеющимся морфологическим признакам. И иногда ничего, кроме обугливания, больше обнаружить не удается. Возникает вопрос, от чего умер. От ожогов, от чего же еще. От каких ожогов, если то, что мы имеем на вскрытии, считается посмертным, а прижизненное сгорело и обуглилось?

Написаны методички, учебники и руководства, профессора судебной медицины имеют каждый свое мнение на этот счет. А каждый эксперт в каждом конкретном случае принимает собственное решение. И, поверьте, происходит это в нашей работе каждый раз, с каждым трупом.

Кроме прижизненности, эксперт должен установить давность образования повреждений. Все знают, что синяки цветут, ссадины покрываются корками, которые затем отпадают, раны заживают, а переломы срастаются. Стадии процессов заживления описаны в литературе, указаны примерные (!), среднестатистические, опять же, сроки. Эксперты пользуются макроскопическими – цвет, наличие корок, изменения в дне и краях, костные мозоли – и микроскопическими изменениями в тканях – признаками для определения сроков травмы. Проблема заключается в том, что на процессы заживления влияет много факторов, учесть которые во всей совокупности чаще всего невозможно. У старых бабушек и дедушек кровоподтеки месяцами остаются насыщенно-синими или даже красно-черными, хотя по таблицам должны бы уже пройти. Свежие синяки у хронических алкоголиков сразу выглядят старыми, хотя бы двухдневными. У стационарных больных, мое глубокое убеждение, пусть коллеги закидают меня тухлыми яйцами, брать мягкие ткани из области повреждений на гистологическое исследование для определения тканевой реакции бессмысленно, потому что активное лечение изменяет реактивность организма.

Эксперты в морге проверяют трупное окоченение и реакцию мышц – ударяют по плечу или бедру обухом ножа и смотрят, образуется ли валик мышечного сокращения или вмятина. На свежих трупах иногда образуются кровоподтеки, которые легко принять за прижизненные. Картина сюрреалистическая: синяки на трупе в морге, а труп побил эксперт.

Реактивность организма меняется и в зависимости от общего фона, то есть от имеющихся заболеваний. У алкоголиков, наркоманов, старых людей с букетом соматических заболеваний, больных с иммунодефицитом, онкологических больных эта реактивность снижена, запаздывает, и даже в тех случаях, когда достоверно известны сроки травмы, макро- и микроскопические признаки могут не соответствовать заявленным табличным значениям. К тому же инфузионная терапия в стационарах за счет насыщения тканей жидкостью приводит к тому, что те же кровоподтеки плывут, сливаются между собой, теряют свои первоначальные очертания. А формы и размеры очень важны для решения экспертных вопросов.

Определить механизм образования повреждений в судебке на самом деле просто. Первое – определиться с видом внешнего воздействия, которое привело к образованию повреждений: физическое, химическое, биологическое. Второе – выбрать, какой физический фактор воздействовал: механическое воздействие, высокая температура, пламя, электричество, давление. Следственно-оперативная группа или санитары на приемке трупов сделают это за вас.

Получая труп на вскрытие, чаще всего вы уже знаете, что это: пожар, колрез, огнестрел, падение, авто или просто избили. Для ответа на вопрос о механизме образования «механических» повреждений достаточно указать вид травматического воздействия – а их не так много: удар, сдавление, растягивание, трение, – и указать травмирующий предмет: твердый тупой (это все случаи избиения, падения с десятого этажа, столкновения с машиной), острый (тот самый колрез); отдельную группу составляют повреждения от огнестрельного оружия и взрывчатых веществ.

Проблема в том, что следствию нужен не голый механизм, а условия возникновения повреждений. Обычно эксперт пишет в своих выводах, что обнаруженные повреждения, например черепно-мозговая травма, образовались от ударных воздействий твердых тупых предметов. И ставит точку. А следователь задает уточняющие вопросы. Отобразились ли в повреждениях особенности травмирующего орудия? От скольких ударных воздействий и в какой последовательности образовались повреждения, могли ли они образоваться при падении из вертикального положения или при падении с высоты (а если при неоднократных падениях и приземлениях на выступающие предметы?)? Каково было взаимное расположение потерпевшего и нападавшего во время причинения повреждений, мог ли потерпевший сам нанести себе повреждения, и еще много всего.

Видов травматического воздействия не так много: удар, сдавление, растягивание, трение; основные травмирующие предметы: твердый тупой (это все случаи избиения, падения с десятого этажа, столкновения с машиной), острый (тот самый колрез); отдельно – огнестрельное оружие и взрывчатые вещества.

И вот здесь понимаешь, что судебная медицина не всесильна и ответить на многие вопросы не может априори. Не все травмирующие орудия оставляют на теле красивой характерной формы раны или кровоподтеки. Сливные кровоподтеки, занимающие обширную площадь в какой-нибудь области тела, образуются от нескольких ударных воздействий в одно и то же место (и тогда количество ударов не определить никак) или от одного воздействия предметом с преобладающей травмирующей поверхностью. Последовательность нанесения колото-резаных ран, которых на трупе несколько десятков и которые были нанесены в короткий промежуток времени (о маньяках, мучающих своих жертв часами и днями, я сейчас не говорю), установить нельзя, поскольку та самая микроскопическая тканевая реакция будет схожа во всех образцах тканей из зон повреждений. Любую тупую травму, в принципе, можно получить, если неоднократно падать на разные выступающие предметы. Ударить ножом в сердце самого себя реально, и такие случаи встречаются. Можно организовать самому себе удавление с помощью подручных средств и механизмов, придуманных изощренной фантазией. Перерезать себе горло бритвой тоже можно – я уже рассказывала историю девушки и убившего ее юноши, который потом недалеко от места преступления, увидев со стороны, что он совершил, долго и нудно полосовал себя лезвиями для опасных бритв. Как раз шею от уха до уха, и руки, чтобы наверняка. Нанести рану ножом в грудь можно, находясь непосредственно спереди или стоя сзади. В общем, получается, что судебно-медицинская экспертиза может не очень многое. И как раз самое интересное, то, что действительно нужно следствию, что реально может приблизить к расследованию преступления, может далеко не всегда.

Танатогенез

Когда вскрываешь труп молодого человека, обнаруженный в подъезде, с пустым шприцом рядом, с характерными татуировками, и при этом, по результатам судебно-химического исследования, в крови найден морфин в концентрации, достаточной, в соответствии с данными из специальной литературы, для наступления смерти, какую причину смерти можно установить? Конечно, отравление наркотиками.

А что, если у молодого человека, на глазах свидетелей шагнувшего навстречу поезду, который поделил его надвое или того мельче, в крови обнаружится концентрация морфина, в несколько раз превышающая показатели при смерти от отравления?

Как быть, если концентрация морфина в крови и того меньше, то есть формально от отравления похоронить нельзя, цифры не соответствуют, а других причин смерти типа травмы или какого-нибудь заболевания при исследовании трупа не обнаружено? Как отвечать на главный судебно-медицинский вопрос, от чего наступила смерть?

Конечно, эксперты отвечают на все эти вопросы, иногда встречаются формулировки, что смерть наступила от острой сердечной недостаточности, причина которой не установлена, но это бывает очень редко, поскольку в медицинских кругах считается, что труп с такой формулировкой не до конца обследован, правда, как еще нужно обследовать, обычно никому не известно. Это больше касается так называемых скоропостижных трупов, умерших внезапно или в неочевидных обстоятельствах. По сути, это не строго судебные случаи, чаще патологоанатомические. Патологоанатомы вскрывают трупы лиц, скончавшихся от заболеваний, ненасильственных причин, а судебная медицина исследует тела умерших от насильственных причин, при этом речь не идет о том, что над человеком непременно совершалось насилие. Отравление алкоголем – тоже насильственная причина смерти, хотя никто водку в потерпевших насильно не заливал, обычно сами пьют. В наше время определение скоропостижной, внезапной смерти на практике очень размыто, и если патологоанатомы строго блюдут свои границы и в любой непонятной ситуации предпочитают просто остановить вскрытие и перенаправить труп к нам, то в судебку регулярно попадают случаи отнюдь не судебные.

Диагностический поиск происходит примерно по следующему алгоритму. Сначала эксперт исключает травму как возможную причину смерти. Скажу сразу, что обнаружить на скоропостижном трупе повреждения, от которых могла наступить смерть, например ту же черепно-мозговую травму или закрытую травму живота, большая удача и радость для эксперта. Поступает, к примеру, труп с кровоподтеками на животе или одной раной на голове, что само по себе еще ничего не значит, а внутри разорвана печень и полный живот крови или переломы черепа и ушибы мозга. Эксперт потирает руки и успокаивается, потому что не надо голову ломать. Правда, в таких случаях принято сетовать на свою экспертную невезучесть. Хотя чаще, конечно, кровоподтеки – просто кровоподтеки, раны – просто раны, и ничего больше, а найти при полном животе крови причину кровотечения тоже бывает сложно. Например, при ранении спицей или заточкой крохотную колотую рану снаружи при стандартном осмотре легко пропустить, а потом труп приходится исследовать чуть ли не заново с ног до головы. Но это редкие случаи. После исключения травмы эксперт подумает об отравлении.

Патологоанатомы вскрывают трупы лиц, скончавшихся от заболеваний, ненасильственных причин, а судебная медицина исследует тела умерших от насильственных причин, при этом речь не идет о том, что над человеком непременно совершалось насилие. Отравление алкоголем – тоже насильственная причина смерти.

В наше время чаще всего травятся различными наркотиками, особенно современными, синтетическими. Наркотики относятся к так называемым функциональным ядам, которые действуют на центральную нервную систему, поэтому никаких особенных, характерных, специфических морфологических признаков на трупе вы не найдете. Обстоятельства обнаружения трупа, возраст и пол, некоторые неспецифические признаки в совокупности (диагноз отравления – диагноз комплексный) помогают заподозрить отравление наркотиками. Подозрения эксперт должен подтвердить или опровергнуть с помощью химического исследования, и экспертная задача – правильно набрать материал для анализа. Результата в зависимости от целей исследования приходится ждать от нескольких дней до месяца.

К сожалению, времена красивых отравлений цианидами или чем-то таким же экзотическим, когда опытный эксперт ориентировался на запах, цвет трупных пятен и тому подобные признаки, практически прошли. Отравления уксусной кислотой, щелочью типа «Крота» для чистки труб и техническими жидкостями вроде дихлорэтана, когда на трупе обнаруживаются специфические морфологические признаки, которые ни с чем не спутаешь, а запах такой, что в секцию не войдешь, встречаются реже. Из насильственных причин смерти на вскрытии может вылезти механическая асфиксия, например удавление или закрытие дыхательных путей инородным телом – куском мяса, сосиской, салом…

Наконец эксперт исключил возможные насильственные причины смерти, набрал кучу анализов, чтобы опровергнуть все свои подозрения, поскольку отрицательный результат тоже очень важен и нужен. Теперь переходим к следующему разделу диагностического алгоритма. Заболевания.

Повезло эксперту, если есть кровоизлияние в мозг, инфаркт миокарда с разрывом, долевая пневмония, язва желудка с кровотечением, панкреонекроз, гнойный аппендицит с перитонитом, опухоль с метастазами на весь организм, заболевания органов кровообращения, осложненные тромбозом и тромбоэмболией легочных артерий и тому подобное. Чаще бывает по-другому. Когда исключили все перечисленное, выбор остается небольшой. Эксперт упирается в острую сердечную смерть. Имеем обычно в той или иной степени выраженные морфологические признаки хронических заболеваний органов кровообращения, любимой всеми ишемической болезни сердца или кардиомиопатии. Так и выходит, что некоторые диагнозы ставятся по принципу исключения.

Жизнь

Как гласит народная мудрость, с того света пока никто не возвращался, и никто не сказал, что его смерть наступила не от острой сердечной недостаточности, а от чего-нибудь другого. Сейчас охочие до сенсаций журналисты в тот же день, когда умирает известная личность, ссылаясь на компетентные источники, выдают сногсшибательные заголовки типа «Известна причина смерти такой-то». А в самой статье тоном оракула сообщают, что причиной смерти стала как раз та самая сердечная недостаточность. Совсем далекие от медицины люди, наверное, принимают написанное за чистую монету. Беда только в том, что острая сердечная недостаточность присутствует при любом генезе смерти, поскольку остановка сердца происходит рано или поздно в любом случае, и такие откровения не означают, что именно сердечные болезни привели к смерти. Признаки острой сердечной недостаточности сложно найти, наверное, только если труп разметало на мелкие кусочки или само сердце сгнило.

Времена красивых отравлений цианидами практически прошли. Лишь изредка можно надеяться на уксусную кислоту, щелочь типа «Крота» для чистки труб и технические жидкости вроде дихлорэтана.

Из всего количества вскрытий за год наберется, наверное, не больше десятка или двух, когда поставленные диагнозы и выводы помогли следствию. Когда, например, определенная экспертом давность наступления смерти способствовала поимке убийцы, а установленные по морфологическим особенностям повреждений характеристики травмирующего предмета, наоборот, спасли невиновного. Редкий случай, если эксперт обнаружил на трупе, который поступал как скоропостижный, то есть, как пишет полиция, «без признаков насильственной смерти», те самые признаки насильственной смерти, и полиция по горячим следам задержала убийцу. Большая редкость – когда эксперт может ответить на все вопросы следствия, касающиеся именно условий причинения повреждений, то есть того, что следствие наиболее интересует и больше всего может помочь в поисках преступника, но именно эти задачи меньше всего в силах решить судебно-медицинский эксперт.

Медкарты

В наше время в структуре смертности, по данным Бюро судебно-медицинской экспертизы, каждый год снижается процент насильственной смерти и растет доля смерти ненасильственной. Судебно-медицинские эксперты постепенно превращаются в патологоанатомов, не имея достаточной для этого подготовки. Например, патологоанатомы сами смотрят гистологические стекла (под микроскопом), наблюдая патологические процессы макро- и микроскопически. Судебно-медицинские эксперты исследуют трупы макроскопически, а гистологию смотрят отдельные врачи – гистологи.

Конечно, выявленные на судебно-медицинских вскрытиях заболевания отправляются в общую статистику заболеваемости и смертности, как и те, которые диагностируют на вскрытиях патологоанатомы. Статистика заболеваемости и смертности необходима для планирования работы органов здравоохранения, распределения бюджета. Устанавливая некоторые диагнозы по принципу исключения, поневоле задумаешься о погрешностях такого статистического учета. Отчасти это данность, которую не изменить, отчасти – ригидность системы.

Патологоанатомы вместе с трупом на вскрытие обязательно получают все медицинские документы умершего: амбулаторные карты, выписные эпикризы, результаты анализов. Патологоанатомы к трупу не подойдут без меддокументов. Далеко не все лечатся в районных поликлиниках, лежат в больницах и вообще обращаются к традиционной медицине. Тогда по объективным обстоятельствам труп поступает на судебно-медицинское исследование. Предлагались разные формулировки выводов для экспертов в таких случаях. Самая честная: «Смерть гражданина такого-то ненасильственная, достоверные причины не установлены». Полиции важен характер смерти – насильственная или нет, смерть ненасильственная их не интересует, она интересует здравоохранение.

При этом судебно-медицинские эксперты практически никогда не получают таких документов, даже если они у умершего есть. Изъятие амбулаторной карты для участкового – это целый квест с препятствиями, преодолеть которые в рамках закона он не всегда может. Проблема в том, что некоторые заболевания имеют схожие морфологические, но разные функциональные проявления, и только в комплексе с данными меддокументов верифицируются наиболее точно и достоверно. Есть диагнозы, которые эксперт только лишь по данным вскрытия и гистологического исследования поставить не может. Для их постановки нужны предыдущие наблюдения, результаты анализов. Самый распространенный пример – бронхиальная астма и сахарный диабет. Астму удается выставить причиной смерти только на высоте астматического статуса, когда бронхи забиты вязкой слизью (ее продукция – отличительная черта болезни) и больной умирает от дыхательной недостаточности. В остальных случаях в судебно-медицинских диагнозах даже как сопутствующее заболевание астма без данных меддокументации не звучит. Сахарный диабет необходимо подтверждать результатами лабораторных исследований, а морфологические признаки, которые в совокупности можно было бы расценить как проявления диабета, во всей своей красе встречаются нечасто.

Иногда эксперты общаются с родственниками и близкими умерших: расспрашивают, присутствовал ли кто-то при наступлении смерти, на что жаловался умерший, на свой страх и риск просят принести медкарту, но вписать данные этих документов, полученных не из рук полиции, в свое заключение эксперт по закону не может. Вы можете посылать ходатайства, факсограммы и мейлы, заставлять дежурного в отделении записывать телефонограммы, жаловаться полицейскому начальству, но так ничего и не добиться. Остается решать для себя – установить диагноз из любви к профессии или действовать в рамках полномочий.

Выявленные на судебно-медицинских вскрытиях заболевания отправляются в общую статистику заболеваемости и смертности, как и те, которые диагностируют на вскрытиях патологоанатомы. Статистика необходима для планирования работы органов здравоохранения, распределения бюджета.

Эксперты работают по постановлениям, направлениям органов следствия и дознания или определениям суда и общаться, если строго следовать закону, имеют право только с представителями этих органов. Судебно-медицинские эксперты не имеют права собирать сами какие-либо доказательства, а беседы с родственниками и попытки самостоятельно получить меддокументы, ту же медкарту из поликлиники, – это и есть сбор доказательств. Иногда родственники хотят расспросить эксперта о причине смерти, переживают, могли ли они помочь и спасти. Эксперты общаются с ними по возможности, успокаивают. Важно понимать, что это вне закона и может закончиться плохо.

Как-то я исследовала труп мужчины, гражданина Республики Армения, пятидесяти восьми лет. Смерть наступила на улице, при очевидцах, умерший шел вместе с приятелем, который рассказал трупоперевозке, что перед смертью он схватился за грудь, начал задыхаться и хотел воспользоваться ингалятором, полез в карман, но не успел. Трупоперевозка передала эти сведения ночным санитарам, те дальше по цепочке передали сменщикам, информация дошла до меня. Я, естественно, обратила внимание на сведения, а при исследовании – на легкие. Они, как говорят эксперты, «стояли» на столе, увеличенные, вздутые, бронхи забиты вязкой слизью, стенки резко утолщены. В общем, картина астматического статуса.

Когда родственники из Армении вышли на связь, я через ритуального агента спросила их про анамнез, какие заболевания были, есть ли меддокументы. Плачущая жена ничего толком сказать не могла, а вот брат умершего отправил найденные выписки. В них стандартный набор: ишемическая болезнь сердца и гипертоническая болезнь, где-то в самом конце затерялся хронический бронхит. Никаких сведений о предполагаемой бронхиальной астме я не нашла. Подтвердился хронический обструктивный бронхит. Смерть наступила от легочно-сердечной недостаточности. Я выписала медицинское свидетельство о смерти, где указала и ишемическую болезнь, и хроническую обструктивную болезнь легких. Справку получал дальний родственник. Прочитав ее, он устроил большой скандал в регистратуре морга, заявив, что эксперт обманным путем выманила у родственников сведения о болезнях умершего и написала все то же самое, что было в выписках, даже не вскрывая труп. Работники регистратуры и ритуальщики сами отбились от буйного родственника, не привлекая меня. Разумеется, формально общаться с ним я не была обязана, но зачастую конфликты проще решать с участием эксперта, если есть надежда их погасить, чтобы потом не получить жалобу в Департамент здравоохранения, с которой разбираться гораздо сложнее.

Инверсия

У меня сохранилась моя детская амбулаторная карта от рождения до конца школы, до отъезда в Москву. Карта толстая, основа из обычной тетради в клетку, которая прячется под вклеенными разномастными бланками, кардиограммами на миллиметровке, и грязно-розовая обложка из шершавого картона. Когда листаешь, карта распадается на увесистые блоки разного объема, клетка почти стерлась, листы просвечивают, будто промасленные.

В детстве мне не казалось странным, что до поликлиники в родном Челябинске нужно ехать пять остановок на троллейбусе. Зато воспринималось естественным, что после врачей можно зайти за профитролями и эклерами – единственная в городе «Шоколадница» находилась как раз на той пятой остановке.

В Москве ближайшая поликлиника, куда мы ходим с дочерью, через два дома от нас, и карта у нее другого формата, альбомная, как длинный язык, но тоже уже толстая.

На обложке моей большими буквами пометка «порок сердца» с вопросом в скобках, порок сердца под вопросом, и «декстракардия», то есть сердце справа. Это не порок развития, вариант нормы, про который почему-то выяснили, только когда я уже ходила в среднюю группу детсада. Меня часто таскали по врачам: бледная, слабая, болезненная, а один раз решили снять кардиограмму и тут же хотели увезти на скорой с инфарктом.

Дети лежали в больницах без родителей. Мама устроилась санитаркой на время, мыла несколько палат и коридор, разносила еду. В отделении другие дети со мной водились и нянчились, несмотря на явное преимущество – маму. Мама водилась и нянчилась со всеми, насколько хватало сил, спала на стульях, приставляла к койке.

Судебно-медицинские эксперты не имеют права собирать сами какие-либо доказательства, а беседы с родственниками и попытки самостоятельно получить меддокументы, ту же медкарту из поликлиники, – это и есть сбор доказательств. Важно понимать, что это вне закона и может закончиться плохо.

Мое детство прошло в то время, когда врачи больше полагались на себя, чем на инструментальные исследования, эхографии еще не было, тем более в провинциальном городе, пусть и миллионнике. Меня каждый день простукивали, ощупывали, прослушивали.

Когда делали рентген, привели студентов и нечаянно отравили меня барием, дали больше, чем можно, я была очень худая, ела плохо. Помню, как мне холодно в рентген-кабинете, а профессор проводит показательный осмотр, потом наконец кормит меня белесой вязкой крупитчатой массой, которую не так-то легко проглотить. Потом помню, меня рвет, мама и медсестра держат, а другая медсестра запихивает трубку для промывания желудка и заливает через огромную воронку воду с марганцовкой из канистры. Помню запах воды, как запах грязного талого снега, до сих пор иногда чувствую его из-под крана или, бывает, даже в чае, и помню тишину в палате, дети подходят к моей кровати – я вижу их, когда открываю глаза, – стоят, молчат.

Окончательный диагноз тогда не поставили. Маму уговаривали на операцию на открытом сердце, чтобы посмотреть, как оно у меня устроено. Мама отказалась, а я до совершеннолетия жила с неустановленным врожденным пороком сердца и пометкой, что сердце не на месте, в школе была освобождена от физкультуры. Помню ужас физрука, когда однажды он увидел меня на перемене после догонялок – от жизни меня тоже освобождали, но иногда я ухитрялась вырываться из-под контроля: мертвенно-бледное лицо в мелких каплях пота с чахоточным румянцем и посеревшим носогубным треугольником.

Выяснилось окончательно все в институте в Москве. С медосмотра дали направление на эхокардиографию, где разглядели, что никакого порока нет, в сердце есть дополнительные хорды, анатомические образования такие, которые в детстве и подростковом возрасте давали непонятную клинику. А вообще, не на месте у меня не только сердце – все внутренние органы расположены наоборот, viscerum inversum. Знакомый боксер в легком весе жалел, что не у него такая особенность.

Детская карта со мной в Москве, приехала со знакомой проводницей, когда я устраивалась на работу, – в морге понадобились все мои прививки. Она лежала у мамы в серванте, пятнадцать лет назад я запихнула ее в нижний ящик тумбы в кабинете. Тумба старая, списанная, ящик застревает, карту я больше не достаю. А перед кардиограммой всегда предупреждаю сестру, она меняет присоски на груди и браслеты на руках и ногах, это называется отведения, и снимает правильно.

Будем считать, что в медицине я отрабатываю свою детскую травму.

Жалобы

Жалобы на врачей – это своеобразная примета нашего времени. Проявление гражданского сознания, присвоенных и декларируемых гражданских свобод, с одной стороны, вседозволенность и хамство – с другой. Новости пестрят рассказами об избиениях врачей, особенно скорой помощи, и одновременно о халатности медиков и врачебных ошибках. Судебно-медицинским экспертам тоже достается.

Самое частое заявление – убийство, которое «сокрыл» эксперт и указал, что смерть наступила от естественных причин. Приходит бабушка, божий одуванчик, лет под семьдесят, на своих ногах, с палочкой, в сером плаще, сына хоронить, под руку с его гражданской женой. Сыну около пятидесяти, в самом расцвете, но сердце не выдержало. Сосуды забиты атеросклеротическими бляшками, и неизменное давление: как понервничаешь, так подскакивает. Бабушка просит эксперта поговорить после вскрытия. Иду, не ожидая никакого подвоха. У сына красивая и ясная несомненная причина острой смерти – коронарная недостаточность: правая венечная артерия (из тех, что кровоснабжают само сердце) в зоне атеросклеротических бляшек забита тромбом, тромбоз есть закономерное осложнение атеросклеротического процесса. Бабушка мне строго так сразу: «Что же, совсем забита? Ну, это же одна артерия, а остальные?» Объясняю, что нарушение кровоснабжения сердечной мышцы в бассейне даже одного сосуда приводит к нарушениям сократимости миокарда. «Как же это тромб здесь рос, рос и вдруг вырос? А сын-то умер за пять минут», – наступает бабушка дальше. «Вон, они с невесткой, – недобро поглядывает она в сторону тихой заплаканной женщины лет сорока пяти, – гуляли вчера. Гулять пошли зачем-то, лучше бы дома сидели, еще в кафе заходили, деньги тратить. И на улице, прямо на улице, после кафе плохо и стало. При чем же здесь тромб?» Терпеливо – пока еще – объясняю про атеросклероз, про тромбообразование, нарушения гемодинамики, бляшки и т. д. «Бляшки? – вскрикивает она. – Да вон у нас с соседкой сколько этих бляшек-то, обследовались, и живем же». Я постепенно закипаю, но это ее не останавливает. «У меня, – говорит, – у самой образование медицинское». – «Что же тогда не понятно-то?» – почти кричу я. «Я, – говорит, – медсестрой в стоматологии всю жизнь проработала». Медсестрой, да еще в стоматологии – многое объясняет.

«А вот травмы не было ли у него какой?» – с другого бока заходит бабушка. Как же не сказать ей, что сломаны три ребра: сломал при падении, к смерти они не имеют никакого отношения. «Ага, – подытоживает она, – убила-таки!» – и к невестке. Если бы не наш разговор, получили бы родственники справку, забрали бы тело, похоронили, а все подробности смерти сына-мужа узнали бы через месяц в полиции. Полицейские забирают у нас готовые акты судебно-медицинского исследования, а заканчиваем мы их в среднем в течение месяца, и родственники могут с ними ознакомиться, если еще захотят. Неугомонная бабушка почти месяц ходила к нам, отказывалась хоронить сына, пока не выяснится истинная причина его смерти, доставала районную прокуратуру, а потом я просто забыла о ней. Мужчину все-таки захоронили, акт я давно закончила и сдала, но никто не гарантирует, что мне еще не придет жалоба – через Бюро, или Департамент здравоохранения, или даже прокуратуру.

Или другой пример. Дедушка восьмидесяти четырех лет упал дома, сломал ребра, при этом потерял сознание, произошли непроизвольные дефекация и мочеиспускание. Сколько часов пролежал в таком состоянии, неизвестно, дома никого не было: сын и внуки живут отдельно, жена на даче. В конце концов сын приехал, обнаружил отца, вызвал скорую, дедушку увезли в больницу. Там пытались лечить, обследовали, сколько успели, поставили какие-то диагнозы, но на вторые сутки в стационаре он скончался. Я провела исследование трупа, установила причину смерти, мой диагноз и диагноз больницы не сошлись, но в данном случае тому были объективные причины – краткость пребывания в стационаре. В общем, вскрыли и забыли. А через пару месяцев я писала объяснение на имя заместителя начальника Бюро по жалобе жены того дедушки. По ее словам, врачи были виноваты в его смерти, я, в свою очередь, плохо провела исследование трупа, покрывала врачей, допустила халатность и нарушила – а дальше был список из десятков пунктов – приказ 346н, который регулирует производство судебно-медицинских экспертиз. Жалобщицу кто-то консультировал, вряд ли пожилая женщина копала так глубоко сама, но консультация была безграмотной: в акте нужно прицельно искать конкретные мелочи (если задаться целью, развалить можно любое заключение), но жалоба содержала общие фразы, без примеров, без указаний на конкретные нарушения. Моя объяснительная руководство удовлетворила.

Жалуются не только пожилые люди, конечно. Жаловаться сейчас модно, поэтому молодых со списками претензий тоже хватает. Две женщины, мать Д., сорока трех лет, и дочь В., двадцати шести, проживали в одной квартире. Д. родила в семнадцать, дочь потом в жалобе писала, что не знает своего отца, жили с мамой вдвоем, об этом В. тоже писала. Скорее всего, у В. не было и никакого молодого человека, да и мать после семнадцати лет жила без мужчин. Какое многообразие сюжетов: и женская тема, женское одиночество и тяжкая доля, и судьба, рок, фатум, передающиеся через поколения, и модный феминизм. И все это богатство в одном листе бумаги. Жалоба пришла из прокуратуры.

По словам В., маме стало плохо, В. вызвала скорую, но наряд подоспел уже на констатацию смерти. Врачи делать ничего не стали, заполнили бумажки, вызвали полицию, трупоперевозку и ушли. Дело было под утро, около четырех часов, наверное, они просто очень устали и не обратили внимания на экзальтированность В. Врачи на скорой обычно опытные, хорошо разбираются в людях, быстро оценивают ситуацию и быстро реагируют.

Часто для успокоения родственников врачи скорой делают так называемую реанимацию «по социальным показаниям» – для родственников, напоказ. Пытаются «спасти» пациента, на самом деле оживить умершего, а потом констатируют смерть.

«А вот травмы не было ли у него какой?» – с другого бока заходит бабуля. Э-эх, как же не сказать бабушке, что сломаны три ребра: как падал, так и сломал, к смерти переломы не имеют никакого отношения. «Ага, – вскидывается радостно бабушка, – убила-таки!» – и к невестке.

В тот раз медики сразу же объявили В., что мама уже мертва и констатировали смерть. Тело направили на судебно-медицинское исследование – Д. было всего лишь сорок три года. Я исследовала труп, выдала предварительную справку, что причина смерти устанавливается, – до получения результатов всех лабораторных исследований: одинокие женщины около сорока могут и препараты разные принимать, и случайно ошибиться с дозой или намеренно превысить. Дочери объяснили, что будет окончательный диагноз, причина смерти будет установлена позже, она сможет ознакомиться с актом исследования примерно через месяц-полтора в районном отделении полиции, откуда к нам направили труп.

Убитая горем молодая женщина, у которой только вчера утром на ее глазах умерла мать, пришла к нам в морг со стопкой распечатанных федеральных законов и приказов и с томиками УК и УПК в руках. В. сделала много пометок в медицинском свидетельстве о смерти – документе номерном и подотчетном. Регистраторы пытались ее остановить, с ужасом подозревая, что в МФЦ по исчерканному медицинскому свидетельству ей не выдадут гербовое. Гербовое свидетельство о смерти – это все квартирные дела, вступление в наследство. Гербовое В. в итоге выдали. Похороны поставили как принято, на третий день после смерти. В., еще не успев похоронить мать, в районной прокуратуре написала жалобу на морг, абстрактно на всех сотрудников сразу – на экспертов, заведующего, медрегистраторов и санитаров.

Суть жалобы была в том, что в справке о смерти не указано точное время наступления смерти Д., только дата. Полное время наступления смерти с числом и часами-минутами эксперт обычно пишет только в случаях, если человек умер в стационаре или если проводились реанимационные мероприятия, то есть смерть наступила при врачах. Время констатации смерти, указанное в специальном бланке констатации, который заполняют врачи скорой помощи, не равняется времени наступления смерти: человек умер, а скорая приехала через полчаса. А то и через несколько часов, как, например, к нашей бабушке. Именно поэтому некоторые бригады не делают реанимацию «по социальным показаниям»: истории насильственной смерти с неверно установленным временем смерти могут иметь последствия для участников, в том числе врачей скорой помощи.

В. преследовала простую цель – обвинить скорую в неоказании помощи матери, соответственно, точное время наступления смерти, по мнению В., явно наступившей позже, чем указали врачи, было единственным верным и надежным доказательством вины врачей. А поскольку весь коллектив морга отказался поставить часы и минуты в справке, он, по мнению В., вступил в преступный сговор и покрывал врачей. Дальше жалобы посыпались как из рога изобилия: все сотрудники грубили, не выказали никакого уважения к горю, надругались над чувствами и издевались, судебно-медицинскую экспертизу провели с многочисленными процессуальными нарушениями, причину смерти матери не установили. И далее – просьба к прокурору: окажите содействие, дайте мне, пожалуйста, захоронить тело матери, чтобы сотрудники морга не мешали мне это делать и не надругались над трупом. Жалобе в прокуратуре была присвоена категория «сопротивление выдаче тела», хотя В. забрала мать из морга в назначенный день и захоронила. Бумага пошла дальше, по ожидаемым этапам, доставляя неприятности, заставляя отписываться.

Часто для успокоения родственников врачи скорой делают так называемую реанимацию «по социальным показаниям» – для родственников, напоказ. Пытаются «спасти» пациента, на самом деле оживить умершего, а потом констатируют смерть.

Конец неожиданный и грустный – труп В. привезли к нам в морг в состоянии выраженных гнилостных изменений. Достоверно установить причину смерти не удалось. У нас осталось подозрение, что молодая женщина отравилась. Обнаруженные концентрации феназепама и алкоголя нельзя было интерпретировать как летальные даже в их сочетании, тем более на гнилом трупе, но предыстория со смертью матери, пустые упаковки от таблеток рядом с телом В. заставили думать именно так. В. обнаружили соседи. По запаху. У женщин никого больше не было. Причина смерти матери оказалась банальна – полиэндокринопатия, осложнившаяся кардиомиопатией, заболеванием сердца, с развитием острой сердечной недостаточности. Врачей скорой помощи и сотрудников морга больше не беспокоили.

Еще одна жалобная история тянется два с половиной года. Я вскрывала труп пожилого мужчины К., семидесяти лет, скончавшегося в машине скорой помощи. Диагноз, причина смерти стандартные: ишемическая болезнь сердца и гипертония. Я ограничилась макроскопическим описанием патологических процессов, без микроскопического исследования. В общем, обыкновенный случай. Но судмедэксперт никогда не знает, чем и когда закончится история каждого, даже самого обычного трупа. Может, комиссионную экспертизу лет через пять-десять назначат, или вдруг убийца придет признаваться, что задушил собутыльника своего, который потом сгнил основательно в коллекторе, и, естественно, никаких признаков удавления обнаружить нельзя было, а теперь высокое начальство будет перечитывать твой акт.

История трупа пожилого мужчины из скорой помощи не закончена до сих пор. Жена его сначала жаловалась на фельдшеров скорой, которые не спасли. Потом написала жалобу в прокуратуру, что эксперт плохо исследовал труп, не до конца, нарушил – общее место жалоб – приказ 346н с первой по пятнадцатую страницу и не взял кусочки органов для гистологического исследования, то есть не подтвердил патологию. Муж ничем не болел, был абсолютно здоров и слишком молод, чтобы умереть. Она просила провести служебную проверку, сообщить, почему не было сделано гистологическое исследование, обязательно провести его, эксперта наказать за грубые нарушения в работе.

Первый год мои начальники отписывались в прокуратуру, что гистологическое исследование уже не может быть проведено, поскольку влажный архив – кусочки внутренних органов в формалине – хранится в течение года, а потом уничтожается. Соответственно, влажный архив по запрашиваемому случаю, пока женщина жаловалась на скорую помощь, был уничтожен согласно приказам и распоряжениям под такими-то номерами. Гистологическое исследование не проводилось, кусочки внутренних органов от трупа К., семидесяти лет, в отделение судебно-гистологических исследований не поступали. Жена К. продолжала негодовать. Следующие полтора года писала объяснительные я, ссылаясь на тот же самый приказ 346н, практически все пункты которого я нарушила, а по моим объяснительным писали письма мои начальники. Мое наказание ограничилось замечанием. Я до сих пор убеждена, что гистологическое исследование ничего нового для установления причины смерти К. не обнаружило бы. Гистология – не обязательный метод, это лабораторное исследование, которое эксперт назначает сам, для своих экспертных целей, за исключением предусмотренных обязательных случаев. Загвоздка с трупом К. оказалась в том, что умер он в машине «03», а от лиц, скончавшихся в учреждениях здравоохранения, кусочки на гистологическое исследование направляются обязательно. Наша переписка с прокуратурой превратилась в долгое выяснение, как расценивать скорую помощь на выезде – как медицинское учреждение или нет.

Судмедэксперт никогда не знает, чем и когда закончится история каждого, даже самого обычного трупа. Комиссионную экспертизу могут назначить лет через пять-десять, высокое начальство будет перечитывать твой акт.

Удовлетворить требования жалобщицы сейчас невозможно. Влажный архив утилизирован, набрать новых пригодных кусочков от трупа через столько времени тоже не удастся – вряд ли прокуратура вынесет постановление на эксгумацию, процедура дорогостоящая. Прокуратура вообще не видит особых проблем, потому что труп некриминальный. Только женщина не успокоится никак.

Лишнее

К сожалению, я не запомнила, как его зовут. Пожилой, да что там, старый, маленький, именно маленький – ниже моих ста пятидесяти шести, вставал на цыпочки, чтобы разглядеть органы на препаровочном столе. Еще в длинном старомодном халате, доходящем ему почти до пят. Голос тихий, говорил много, я напрягалась и прислушивалась.

В секционном зале обычно шумно. Я работаю в Склифе, здесь под одной крышей соседствуют судебно-медицинские эксперты и патологоанатомы. Мы во время вскрытий диктуем лаборантам, а «паты» (патологоанатомы, мы на жаргоне «судебники») обсуждают с лечащими врачами случаи смерти. Клиницисты на вскрытия приходят и к нам. Они лечат и спасают, а мы указываем на их ошибки, меняем диагнозы, что чревато испорченной статистикой, разборами на конференциях, вплоть до Департамента, жалобами и сокращением выплат по эффективному контракту. Поэтому они обороняются, а мы упорно доказываем свое.

Мой герой был вежлив, даже церемонен, выстраивал правильные, замысловато сконструированные длинные фразы, не наскакивал, принимал мои суждения без сомнений в моем опыте и компетенции, чем часто грешат старшие коллеги, особенно доктора в крупных, известных стационарах, как наш НИИ (им. В. В. Склифосовского). Я понимаю, что выгляжу как в той поговорке «маленькая собачка до старости щенок», хотя голова седая и в экспертизе я давно, но, когда в профессии меня судят по одежке, очень раздражает. Мой герой, несмотря на явную разницу в возрасте и опыте, принимал меня на равных.

Случай, по поводу которого он пришел, с точки зрения экспертизы не был интересным и выдающимся. С точки зрения клиницистов тоже ничего примечательного, а главное, спорного. Мужчина, 63 лет, приехал на плановую консультацию к кардиологу. Выходя из машины, пожаловался на боли в пояснице – правда, такие боли его беспокоили и раньше, – потом на сердце, и уже на каталке был доставлен в приемное отделение института, а через полчаса при явлениях острой сердечно-сосудистой недостаточности умер. В приемном отделении мужчину не успел толком осмотреть даже терапевт – герой моего рассказа, – все полчаса пациента прокачали реаниматологи.

Надо сказать, что врачи приемного отделения очень редкие гости в морге: и потому, что умирают у них редко, и потому, что диагнозы, которые они ставят пациентам при поступлении, не обязаны быть верными, и никаких санкций при расхождении клинического и патологоанатомического (судебно-медицинского) диагнозов не последует. Причины понятны и очевидны. Пациент не был обследован, лечение не проводилось, в больнице пробыл очень мало времени.

Никаких разногласий по причине смерти не возникло. С тихим доктором мы разговаривали на одном языке. Он хорошо разбирался не только в своей части, в терапии, но и в морфологии, в пато- и танатогенезе. Я сразу вспомнила институтских преподавателей и профессоров старой школы, у которых не было современных диагностических возможностей в виде КТ, МРТ и множества лабораторных показателей, – они тщательно собирали анамнез и внимательно осматривали больных, это были их главные средства.

Только долго не могла понять, зачем же мой доктор все-таки пришел. Его и мой диагнозы совпадали почти слово в слово. Ишемическая болезнь сердца на фоне гипертонической болезни. Распространенная причина смерти.

Оказалось, его очень беспокоили те самые боли в пояснице, на которые пожаловался больной и которые в клинику перечисленных болезней не укладывались. К счастью, я нашла причину и морфологический субстрат для симптома. Подвздошные артерии, крупные сосуды, которые отходят от магистральной аорты как раз в области поясницы, были практически полностью забиты тромбами, оставались лишь узкие щелевидные просветы. Пожилой терапевт согласился с гипотезой, а я навсегда запомнила его, хотя, в общем, история самая обычная и будничная.

Фанаты

Мне везло на людей в судебке – преподаватели на кафедре, ординаторы, моя наставница в интернатуре, старшие коллеги, с которыми я работала первые годы. Многие из них сейчас уже не работают. Конечно, теперь я понимаю, что институтские преподаватели были в основном теоретики, и я давно готова спорить с ними; ординаторы вели себя как крутые профессионалы, но до настоящего профессионализма им было тогда еще далеко; а мнение старших коллег для меня теперь просто еще одно мнение, имеющее право существовать, – я выслушаю его, может быть, заберу в свою копилку, но не признаю единственно верным. Тем более что мой опыт в судебной медицине говорит, что единственно верным можно считать, когда человеку голову отрезало, да и то с оглядкой.

В студенческом научном кружке, куда я пристроилась ходить на пятом курсе, был ординатор, который следил по субботам за вскрывающими студентами или исследовал трупы сам, если на кружок никто не приходил, это было его обязанностью. Нас с ним связывали давние отношения, и, встретившись на кружке, мы друг друга узнали.

Когда бросала МГУ, я дала моим гуманитарным друзьям обещание побриться налысо, если поступлю в мединститут. Несмотря на весь скепсис, я поступила с первого раза. Поступила, но не побрилась. Про обещание вспомнили с подружкой в тихий вечер второго января в безлюдной общаге на Вернадского. Общежитие на первом курсе меда обычно не дают, только со второго – если первый год пережили, значит, есть шанс выжить и потом. Филологическая подруга сама побрила меня чьей-то машинкой. На сессию после праздников я пришла уже с терапевтической лысиной. Терапевтической такую лысину называют потому, что ее очень приятно трогать. Собственно, это не совсем лысина, волосы отрастают быстро, первое время они очень короткие, упрямые, покалывают, торчат ежиком.

Среди прошлых коллег не было ни одного случайного человека, сплошные фанатики с горящими глазами. В судебку шли разгадывать загадки, распутывать сложные преступления, выстраивать патогенетические цепочки и схемы из патологических процессов с одним, но каждый раз таким разным результатом – смертью.

Профессор нормальной анатомии, щеголеватый высокий мужчина с тонкими чертами, в заостренных носатых туфлях и отглаженном костюме, очень одобрил мое превращение в Шинейд О’Коннор и Машу Макарову из «Маши и медведей». Однокурсники реагировали бурно. И не однокурсники тоже. Как-то в холле нашего второго меда, стекляшки на Островитянова, у раздевалки и киоска с местным деликатесом, сосисками с салатом, я переодевалась, собиралась домой, как вдруг ощутила на своей голове чью-то руку, нежную, бережную и в то же время настойчивую. Рука самозабвенно гладила мою терапевтическую лысину, не смущалась, не планировала прекращать. Потом поглаживание все-таки с сожалением прекратилось, я обернулась и увидела парня-старшекурсника, который честно сказал: «Прости, мне так хотелось потрогать, и это так клево». К моему научному судебно-медицинскому кружку тот старшекурсник дорос до ординатора. С его подачи я оказалась в нужном месте, попала к своей будущей наставнице. Примерами его заключений я пользовалась, чтобы писать свои.

Не скажу, что я в судебке очень много лет, есть товарищи со стажем двадцать, тридцать лет, кто-то даже сорок и пятьдесят, но и новичком меня не назовешь. За время моей работы, так выпало, в московской судебной медицине сменились эпохи и царствования, и самые яркие мои воспоминания, конечно, о прошлом. Среди прошлых коллег не было ни одного случайного человека, сплошные фанатики с горящими глазами, готовые на любой пьянке до ночи обсуждать патогенез изолированных субдуральных гематом, а потом встать из-за накрытого стола и пойти работать, печатать, заканчивать судебно-медицинские акты. В судебку шли разгадывать загадки, распутывать сложные преступления, выстраивать патогенетические цепочки и схемы из взаимно отягощающих друг друга или просто соседствовавших в организме патологических процессов с одним, но каждый раз таким разным результатом – смертью. Конечно, по молодости я даже представить не могла и не поверила бы своим учителям, что судебная медицина, как и все работы, наполнена рутиной, на девяносто процентов состоит из повторяющихся обязательных действий, которые никак не обойти. И сейчас я лукавлю, говоря, что ничего, кроме рутины, для меня не осталось, – я бы просто не написала эту книгу. И мне везет с людьми до сих пор. Я каждый день встречаюсь с экспертом, которому восемьдесят, он еще вскрывает и, с подозрением поглядывая, если вдруг я выскочила из секции раньше, чем он, грозит мне: каждый труп – это индивидуальность, уникальный случай, в каждом трупе много нового и интересного. К сожалению, таких в нашем Бюро осталось мало.

Фанатизм заменили на работу в правовом поле, доказательную медицину и строгое следование приказу 346н. Разумеется, подобные приказы, регламентирующие работу экспертов-танатологов и других структурных подразделений Бюро судебно-медицинских экспертиз, писались и раньше. С оговорками. Из приказа в приказ с разными формулировками кочевала заветная фраза, что необходимый объем исследования, методики и последовательность эксперт выбирает сам. Она дожила и до последнего, ныне действующего приказа 346н, но с купюрами. Как оказалось, существенными. Из нее исчез определяемый самим экспертом объем исследования. Раньше по акту сразу можно было понять, какую патологию подозревал эксперт, в каких направлениях шел диагностический поиск, знает ли он свою специальность, какую специфическую пробу необходимо провести, чтобы доказать или опровергнуть свои умозаключения, какие объекты направить на лабораторные исследования, какими дополнительными методами окраски воспользоваться при гистологии. Теперь же, по приказу 346н, эксперт должен произвести полный набор манипуляций, прописанных в приказе, и набрать прописанные в приказе анализы, даже если они мало что значат, не добавляют никаких определяющих сведений.

Иллюзия экспертной свободы, которую я понимаю как принцип разумного, необходимого и достаточного, осталась лишь в последовательности исследования трупа, а последовательность вскрытия и описания сама по себе уже во многом задана секционными техниками и тем самым принципом разумности, то есть, попросту говоря, здравым смыслом.

Происходящие изменения в судебно-медицинской экспертизе – проявления общих процессов в медицине и в других сферах жизни. Новые требования к работе привели в судебную медицину других людей, или другие люди сформировали и продолжают формировать новые требования. Замкнутый круг, взаимосвязанные явления, но не мне анализировать их природу, это скорее повод для социологического изыскания. В судебку пришли те, кто считает, что это легкая работа, те, кто думал, что сюда берут всех, кого не взяли в остальную медицину лечить и спасать, те, кто свято верит приказам и распоряжениям.

Мне везет с людьми до сих пор. Я каждый день встречаюсь с экспертом, которому восемьдесят, он еще вскрывает и, с подозрением поглядывая, если вдруг я выскочила из секции раньше, чем он, грозит мне: каждый труп – это индивидуальность, уникальный случай, в каждом трупе много нового и интересного.

Строгое соблюдение формальных требований мешает формированию клинического, патогенетического мышления, притупляет и ослабляет его. Экспертам старше меня и мне самой, когда упомянутый приказ принимали и вводили, переучиваться было сложно. Сложно запомнить, например, что в любых случаях, без каких-либо показаний необходимо вскрывать придаточные пазухи черепа. За исключением, скажем, вскрытия черепно-мозговой травмы или менингита. Использование методики без обоснований, просто потому, что так написали в приказе, отучает думать. Безупречное знание всех требований приказа облегчает составление шаблонов актов, которыми активно пользуются эксперты в работе, но не научает описывать все то, что выходит за рамки болванок, чего в экспертной практике более чем достаточно, что и есть самое интересное. Можно на всех трупах автоматически, по привычке, проводить раздельное взвешивание сердца[15], но запинаться и мямлить, изучая головной мозг при черепно-мозговой травме после нескольких суток в стационаре. Развал прежней школы, судебно-медицинской системы и медицины в целом должен родить что-то новое.

На второй год самостоятельной работы, когда я была уже не врачом-интерном под опекой наставника, а экспертом, гордо ставящим свою подпись под заключением, я забеременела. Начальник сразу же перевел меня на одну ставку, меньше которой я получать не могла, хотя до беременности работала уже на две с половиной, и давал вскрывать бесперспективные для следствия случаи – очень стареньких бабушек и дедушек без намеков на насильственную смерть, «железки» и «падухи» с парой уцелевших костей. До беременности я вскрывала труп пожилой женщины, Н., шестидесяти девяти лет. Обнаружена в квартире, в состоянии гнилостных изменений. При исследовании, несмотря на гнилье, я обнаружила признаки механической асфиксии: мелкие раны на шее от янтарных бус с гранеными, шероховатыми, заостренными бусинами, кровоизлияния в мягких тканях лица, шеи, мелкие полулунные ссадины на шее и лице от ногтей, переломы хрящей гортани, подъязычной кости и двусторонние переломы ребер, какие образуются, если лежащего человека, например, придавить коленом или упереться ему в грудь одной рукой, а другой сдавливать шею бусами и пытаться одновременно закрыть рот. Прижизненность повреждений на лице и шее и переломов подтвердилась гистологически. Гистологи же нашли в легких очаги острой эмфиземы, вздутия, а не только гнилостные газы. В диагноз я включила и закрытие носа и рта, и сдавление шеи, и сдавление груди – кто возьмет смелость разграничить эти воздействия, тем более что итог у всех общий – асфиксия, удушье.

Через несколько месяцев я узнала, что этот случай ушел на комиссию, то есть следователь, который вел уголовное дело, назначил комиссионную экспертизу с участием нескольких человек по факту смерти Н. Комиссионные экспертизы производятся в одноименном отделе, эксперты, если необходимо, привлекают специалистов из других областей медицины.

Использование методики без обоснований, просто потому, что так написали в приказе, отучает думать. Безупречное знание всех требований приказа облегчает составление шаблонов актов, которыми активно пользуются эксперты в работе, но не научает описывать все то, что выходит за рамки болванок.

Тогда я, конечно, ужасно боялась комиссионных экспертиз. Эксперты из комиссии представлялись мне мудрыми небожителями с огромным опытом работы, устанавливающими истину. Сейчас я скажу, что мнение комиссии – это еще одно экспертное мнение из возможных. Когда-то давно при царе Горохе первичных экспертов-танатологов приглашали на комиссионные заседания, обсуждали случаи, пытались прийти к общему решению. Потом просто присылали первичному эксперту заключения комиссионных экспертиз для ознакомления, следили, сколько раз за год комиссия поменяла в первичных заключениях причину смерти, механизм повреждений или вред здоровью. Сейчас до меня разными путями доходят слухи, если вдруг мой акт попадает на комиссию, иногда эксперты из комиссии приходят поговорить, обсудить, но чаще я ни с экспертами не общаюсь, ни выводами комиссионными не интересуюсь. Иногда, вскрывая труп, сразу можно предположить, что случай настолько гадкий, что, скорее всего, пойдет на комиссию, так что лучше прикрыть себя по максимуму сразу и перестраховаться.

Я получила комиссионную экспертизу, где было написано, что к асфиксии относится комплекс повреждений в области шеи, предполагаемое закрытие носа и рта вообще нечто недоказуемое, а переломы ребер сами по себе к смерти отношения не имеют. Комиссия удачно разделила все отягощающие друг друга звенья одного патогенетического процесса и оценила тяжесть причиненного вреда здоровью (наверняка все слышали выражения про тяжкие телесные): шея – тяжкий вред здоровью, одна квалификация, одна уголовная статья, ребра – средний вред, другая квалификация и статья УК. И не менее удачно нашелся подозреваемый именно для среднего вреда и «легкой» статьи, а вот за убийство так никто и не ответил, подозреваемого не было с самого начала, потом уголовное дело, разумеется, сдохло. Выводы комиссии меня удивили, я пыталась найти единственный верный ответ – тогда мне казалось, что в судебке только так и есть, – установить истину и попутно решить, совсем ли я безнадежна как эксперт. Гадкий вариант банального сговора и заказа от следствия в голову не приходил.

Для закрепления эффекта, чтобы суд окончательно принял во внимание выводы комиссионной экспертизы (а суд может принимать из нескольких экспертиз по делу, если назначались комиссионки, или повторные, или дополнительные, любую понравившуюся), следователь вызвал меня на допрос, да не простой, а с участием одного из членов комиссии. Обычно следователи приезжают к нам, допрашивают, составляют протокол, а в тот раз поехала я, глубоко беременная, с восьмимесячным животом наперевес, – психологический ход, элемент запугивания. В моем заключении всплыл один спорный момент, раны на шее от янтарных бус. Мелочь, но мелочь сложного генеза. Я оценила и отразила в выводах только один компонент из механизма их образования – ушибленный, а механизм образования этих ран, мелких, неглубоких, ничего не значащих самих по себе без факта сдавления шеи, имел еще резаный, колющий компонент, ведь у бусин заостренные грани. Можно считать мелочью, никак не меняющей сути экспертизы и причины смерти Н., и это правда так. Можно позорить эксперта: эксперт должен был расписать все нюансы – и этим увлеченно занимался на допросе эксперт из отдела комиссионных экспертиз. Следователь, процессуальное лицо, выступал в роли молчаливого стенографиста, не умеющего даже сформулировать вопросы. В общем, полчаса позора, и меня отпустили.

Шеф, естественно, спросил меня потом, как все прошло. Я рассказала с подробностями, но без оценок. Он не проявил никакого участия, никакой реакции, но на ближайшем общем собрании отдела комиссионных экспертиз разнес допрашивавшего меня эксперта, а потом и на следователя нажаловался, рассказав про все допущенные процессуальные нарушения. Короче, «слуга царю, отец солдатам». Узнала я об этом эпизоде от коллег, сам он не счел свой поступок чем-то выдающимся и достойным упоминания.

В судебной экспертизе всегда были женщины, в мое время и сейчас. Правда, еще лет пять-семь назад костяк и ядро составляли-таки мужчины, на них можно было скинуть вал нагрузки, если потребуется, тяжелую механическую травму. Сегодня женщины преобладают, почти вытеснили мужчин. Я сама с каждым годом убеждаюсь, что профессия наша отнюдь не женская, это тяжелая грязная физическая работа – и меня можно обвинять в сексизме, шовинизме, мизогинии и пособничестве патриархату.

Я могу вскрыть труп полностью, кроме головы (череп циркулярной пилой не распилю, никогда не держала ее в руках): выделить или выпилить грудину, извлечь весь органокомплекс от языка до прямой кишки, те самые пазухи черепа раздолбить долотом. Сама, если нужно, распилю позвоночник вибрационной пилой, обычной листовой не смогу, отсепарирую мягкие ткани и почищу кости. Обычно этого всего я не делаю, я исследую только внутренние органы, извлекать, сепарировать помогают санитары, но уметь должна, и я умею. Я точно не переверну труп на столе и не переложу на каталку. Найдутся такие женщины в селеньях, кто перевернет и переложит. И все равно это не женская профессия.

В молодости не понимаешь, не слушаешь советов. Стоять у секционного стола с возрастом становится тяжело даже мужчинам. Набежавшие в судебку молодые и красивые убеждены, что нет ничего проще, чем работать у нас, многое из списка выше делать просто не умеют и свято верят, что это обязанности санитаров.

В былые времена в одном из моргов студентов и студенток в интернатуру принимали следующим образом. Сначала они работали ночными санитарами на приемке трупов со всеми вытекающими: перекладыванием и прочими «легкими» радостями. Днем, разумеется, учились в интернатуре. Потом работали наравне с санитарами в секционном зале, то есть привозили-увозили трупы, раздевали, перекладывали, вскрывали, даже если попадался человек-гора килограммов этак на сто двадцать, а то и на двести, пилили кости, извлекали внутренние органы. К чисто экспертной работе – описаниям, диагнозам, причинам смерти и выводам – допускались, когда осваивали весь технологический процесс с самого начала. Меня учили не столь изощренно, но смысл обучения оставался таким же. Современные будущие эксперты, безусловно, изучают методики и техники, но процесс обучения больше насыщен теорией, нежели практикой, а соль нашей специальности как раз в тяжелой работе в секционном зале на потоке.

Тяжесть работы не отменяет, однако, профессионального долголетия, может, наоборот, способствует ему. Судмедэксперты на пенсию выходят редко, хотя она оформляется не по возрасту, а по стажу – работа вредная. Работают, как у нас говорят, до трупных пятен. Когда я училась в интернатуре, в нашем морге прямо в секционном зале умер эксперт. Он был отнюдь не молод, но продолжал работать. Приличные и благообразные бабушки и дедушки вместо того, чтобы тетешкать внуков или даже правнуков, вскрывают трупы и на досуге обсуждают не дачный урожай, а, например, механизм образования конструкционных переломов черепа на отдалении от места приложения силы без первичных локальных переломов в точке приложения. К сожалению, после смены эпох и царствований таких зубров осталось мало. Я еще успела застать.

Танец

Тот самый О. с кафедры судебной медицины в институте, где я училась, был зубром. Многие вспоминают, как он читал лекции, принимал экзамены, делился историями из 90-х про утюги и паяльники в разных частях тел, про пули от «узи», сыпавшиеся градом из одежды убитых. Про бандитов, которые просили по-человечески «сделать» своих: склеить из кусочков развороченный череп, закрыть раны лоскутами кожи с ягодиц, загримировать, чтобы можно было прощаться в открытом гробу.

Я могу вскрыть труп, выделить или выпилить грудину, извлечь весь органокомплекс от языка до прямой кишки, пазухи черепа раздолбить долотом. Сама, если нужно, распилю позвоночник вибрационной пилой, отсепарирую мягкие ткани и почищу кости. И все равно это не женская профессия.

Степени, диссертации, ученики, статьи, монографии. Эксперт в составе группы по опознанию тел погибших на теплоходе «Нахимов», в составе правительственной комиссии по идентификации останков царской семьи, член экспертной комиссии по делу Чикатило и комиссии по освидетельствованию состояния здоровья членов ГКЧП.

К нашему знакомству уже с внушительным животом, лицо одутловатое, красно-синюшное, как пишут в протоколах, выпивал со всеми – с серьезными судебно-медицинскими мужами, министрами и с нами, студентами. Рассказывал, как, возвращаясь домой, ест руками котлеты со сковородки. На моей памяти носил всегда черный костюм.

Мы не были особо близки, но именно он заразил меня судебкой. Я выбрала интернатуру в том морге, где располагалась кафедра.

Когда я забеременела, просидела почти два триместра на больничном – восемьдесят один день с жутким токсикозом – и потом никак не хотела уходить в декрет. Нарушая трудовое законодательство, я исправно являлась на службу, пока отдел кадров в ужасе не выгнал меня за пару недель до срока родов.

Как ни в чем не бывало явилась я и на празднование 8 Марта. Не пила, но много ела. С О. встречалась тогда, конечно, редко, я работала в другом морге, в Москве несколько отделений. Увидев мой семимесячный живот, первым вплывающий в аудиторию, а праздновали мы по традиции на родной кафедре, он вскочил из-за стола, опрокинув стаканчики и рюмки, заулыбался, огляделся: за дверью в ведре стояли связанные, чтобы не рассыпались, кустовые розы, которые мужчины вместе с конфетами должны были раздать дамам, – а потом вытащил связку целиком и, обливаясь сам и обливая меня, подарил всю охапку мне одной.

Потом мы танцевали, он пригласил, мешали друг другу животами, но он как-то ухитрился меня обнять и наговорил каких-то добрых, спасительных благоглупостей.

Дочь родилась в начале мая. О. умер через два года. Я сидела в отпуске по уходу за ребенком, не пошла на похороны, была занята материнством. Сейчас уже не могу вспомнить в деталях ни одной его истории, ни одной шутки. И даже фотографии – и те только из интернета.

Завещание

В 2017 году вскрывала труп мужчины П., пятидесяти восьми лет. Пару лет спустя я получила повестку в суд по гражданскому делу о наследстве.

Мужчина был доставлен из квартиры, в состоянии гнилостных изменений. Самый противный вариант гнилостных изменений, когда их застали, то есть обнаружили труп, где-то с середины на половину. Труп не сгнил окончательно и бесповоротно, чтобы с чувством выполненного долга после вскрытия выдать справку «причина смерти не установлена», однако кое-где местами подгнил достаточно, чтобы не быть стопроцентно уверенным в диагнозе и причине смерти.

Гнилостные изменения сами по себе протекают неравномерно и не одновременно во всех полостях и органах и зависят от многих факторов. Банально голова, лежащая под работающей батареей, может быстро превратиться в сине-зеленый вздутый, растекающийся шар с выпученными глазами, а туловище и конечности останутся свежими. Гнилостные изменения трупа П. позволили высказаться о причине смерти: двусторонняя нижнедолевая фибринозно-гнойная пневмония.

В гнилостно измененных трупах главная проблема – не промахнуться со временем наступления смерти. Если следователь при назначении экспертизы ставит такой вопрос, то эксперт в выводах, разумеется, дает примерные сроки, с разбросом в несколько дней, может красиво порассуждать «не менее двух суток (по всем учебникам тогда и начинается гниение) и не более» – с верхней границей определиться сложнее.

А вот медицинское и гербовое свидетельства о смерти не допускают никаких около, примерно, в прошлом январе или более года назад. В них ставится дата смерти с указанием дня, месяца и года, вписывается время с часами и минутами, если известно, например, в случаях смерти в стационаре или при «03», или указывается неполная дата – месяц и год или только год, например при скелетировании, мумифицировании трупа.

На практике происходит так. Судебно-медицинский эксперт после вскрытия трупа указывает дату и время смерти, если есть. Вопросов в случаях «свежей» смерти, как правило, не возникает. Если смерть наступила ночью и нужно выбрать вчера до полуночи или уже сегодня после полуночи, можно перед заполнением справки пообщаться с родственниками и согласовать дату, если вы не подозреваете, конечно, убийство. Если данные родственников не противоречат экспертному ощущению о том, когда наступила смерть, в справку записывается дата, согласованная с родственниками. Чаще всего эксперты соглашаются. Если родственники лепят, по вашему мнению, несусветную чушь, если эксперт принципиальный или чересчур упертый баран, в справку записывается дата, обозначенная экспертом, а родственникам остается только идти в суд и обжаловать.

В истории с трупом П. вышло еще интереснее. Вскрывала я его тринадцатого апреля, в четверг, для регистратуры, чтобы выписать справку, дала разброс по давности смерти примерно от трех до семи дней. В пятницу, четырнадцатого апреля, пришел ритуальный агент с доверенностью и паспортом умершего, утверждал, что его заказчики с умершим последний раз общались седьмого апреля, а после он перестал выходить на связь, соответственно дату смерти в справке записали как восьмое апреля. Пятнадцатого апреля, в субботу, труп был выдан из морга по гербовому свидетельству о смерти, в журнале регистрации поступления и выдачи трупов сделана отметка «Николо-Архангельский крематорий», то есть тело кремировали. История закончилась, про труп я благополучно забыла. Но история не закончилась, и привет я получила через два года.

В суде меня ознакомили с дубликатом гербового свидетельства о смерти, где стояла дата – внимание – четырнадцатое апреля, то есть на следующий день после вскрытия трупа. А также выяснилось, что П. за день до вскрытия своего трупа, двенадцатого апреля, когда по факту вскрывали квартиру и уже осматривали труп, написал завещание на свою небольшую двушку в Нагатино на каких-то абсолютно незнакомых людей. П. проживал один, жена умерла, детей не было. Дальние родственники остались в Саранске, с такими не созваниваются каждый день. Подлинное завещание было написано много лет назад, после смерти жены, как раз на дальних родственников из Саранска – кому помешает квартира в Москве. Когда родственники наконец забеспокоились и приехали в Москву, участковый сообщил им, что П. умер, труп увезли на вскрытие, вот у него и акт судебно-медицинского исследования имеется уже, причину смерти установили, а вот что дальше сделали с трупом, узнавайте в Бюро СМЭ. Родственники, к своему большому удивлению, узнали, что тело кремировано. Еще узнали, что открыто дело о наследстве на квартиру, на которую они сами претендуют.

Гнилостные изменения сами по себе протекают неравномерно и зависят от многих факторов. Банально голова, лежащая под работающей батареей, может быстро превратиться в сине-зеленый вздутый, растекающийся шар с выпученными глазами, а туловище и конечности останутся свежими.

Оставим за кадром морально-этические нормы наследственных дел, заварившаяся каша гораздо интереснее. Дальние родственники из Саранска, чтобы остановить открытое наследственное дело, подали заявление в суд, и за два года в суде – гражданские суды не быстрые – выяснилось следующее. Похоронили П. добрые неизвестные люди, их вызывали в суд, они не явились. Они получили настоящую справку о смерти П.: сначала у нас в морге медицинское свидетельство, потом по нему в ближайшем МФЦ гербовое свидетельство, а по гербовому свидетельству кремировали труп, предварительно оплатив необходимые ритуальные принадлежности. Эти добрые люди, потратившие свои время и деньги, так и остаются неизвестными по сей день.

Другие неизвестные люди, воспользовавшись смертью одиноко проживающего П., получили во втором МФЦ поддельное гербовое свидетельство о смерти, предварительно оформив поддельное завещание. Эти неизвестные люди в ходе суда были установлены: МФЦ, выдавшее поддельное гербовое свидетельство, по запросу суда предоставил имена, фамилии, пароли и явки, то есть адрес регистрации. Напоминаю, суд гражданский, доказательства по делу собирает сам истец, судья, по ходатайству истца или его адвоката, может содействовать, посылать разные запросы. После всех писем суда недобрые уже известные люди в суд также, не будучи дураками, не явились.

Мой допрос в суде закончился быстро: вместо наукообразных судебно-медицинских разглагольствований о трудностях установления давности наступления смерти трупов в состоянии гнилостных изменений я просто предоставила корешок медицинского свидетельства о смерти П., пятидесяти восьми лет, – медицинская справка разрезается на две части, основная часть отдается родственникам, а корешок хранится в архиве. В корешке того самого медицинского свидетельства было записано, что справка выдана четырнадцатого апреля две тысячи семнадцатого года, дата смерти П. указана восьмое апреля, то есть по этому документу к написанию нового завещания П. несколько дней как был уже мертв.

Вполне возможно, что в ходе процесса откроются новые обстоятельства, доказывающие, что П. был жив и здравствовал ровно до двенадцатого апреля, то есть мог написать то самое второе завещание, хотя должен был чувствовать себя отвратительно с двусторонней пневмонией, потом быстро умер и еще быстрее успел сгнить до визита полиции.

Похоронили П. добрые неизвестные люди, оформили в ближайшем МФЦ гербовое свидетельство, по нему кремировали труп, предварительно оплатив необходимые ритуальные принадлежности. Другие неизвестные люди получили во втором МФЦ поддельное гербовое свидетельство о смерти, предварительно оформив поддельное завещание.

В жизни все бывает, объективные доказательства перечеркивают ориентировочные судебно-медицинские выводы, но это повод для следующего дела, вопрос следующего суда, а меня по-прежнему беспокоит, что где-то в Москве есть два свидетельства о смерти на одного человека – каким хочешь, таким и пользуйся.

Химия

Название клозапин, или лепонекс, слышали многие. Это антипсихотический препарат, пришел на смену известному клофелину, оказывает выраженное седативное действие. Преступниками используется вместе с алкоголем. И, хотя в современной токсикологии появились работы о том, что клозапин не синергист алкоголю, что они не потенцируют действие друг друга, а наоборот, ослабляют один другой, убойный коктейль алкоголь плюс клозапин продолжает работать.

Для отравления алкоголем существует некий набор морфологических признаков, по которым эксперт может заподозрить отравление. Биоматериал для определения наличия и концентрации спиртов на газохроматографическое исследование направляется от всех трупов, если у вас не набор костей, но не во всех случаях обнаружения алкоголя в большой концентрации выставляется отравление. Психотропные, транквилизаторы, антидепрессанты, антипсихотики, снотворные, наркотические и одурманивающие вещества не проявляют себя специфическими морфологическими признаками. Эксперт ориентируется на известные обстоятельства, если они есть, место обнаружения трупа, данные протокола осмотра, возраст, пол, габитус, явные и бесспорные признаки хронического употребления, например колодцы[16] с региональным лимфаденитом[17]. Вдруг умерший перед тем, как скончаться, разбросал вокруг шприцы, бонги, ложки, фольгу, а в потайном кармашке пак запрятал. Кстати, колются, по моим наблюдениям, сейчас меньше, современная синтетика употребляется более доступными и легкими способами.

Диагноз отравления – диагноз комплексный, основывается на результатах химического исследования, прежде всего, и совокупности различных неспецифических морфологических признаков, обнаруженных при исследовании трупа и гистологическом исследовании кусочков внутренних органов. Эксперту у стола нужна недюжинная чуйка, чтобы заподозрить отравление. Или в потоке брать на химию материал от всех трупов подряд. Судебно-химическое исследование требует средств, проводится долго. Стандартная общая химия на наркотики, психотропные и одурманивающие делается месяц. Редкий эксперт в здравом уме направит на общую химию кровь и органы от бабушки или дедушки девяноста лет, хотя от квартирных мошенников страдают в первую очередь именно они, одинокие старики. Периодически, когда по Москве пролетают всплески работы квартирных банд и мы узнаем об этом от сотрудников МВД, мы устраиваем почти тотальную химическую облаву, то есть берем материал в работу от всех трупов, особенно пожилых. Но для того чтобы это делать, нужны сведения от органов следствия и дознания. Иногда работа квартирных мошенников обнаруживается после вскрытий. Эксперт в случае своих необоснованных подозрений может взять кровь от трупа в архив, то есть не проводить химическое исследование, а взять для хранения. Кровь хранится год, в течение которого исследование легко можно провести. Внутренние органы в архиве химического отделения не хранятся, только кровь и моча.

Лет шесть назад следствие накрыло квартирную банду из нескольких человек, участники в течение нескольких лет отбирали квартиры и жизни их владельцев по одной схеме: договор ренты – клозапин плюс алкоголь. Во время следствия они признались во многих эпизодах по Москве и Московской области, полиция собирала доказательства. Из всех умерших бабушек и дедушек за обозначенный период времени по нашему Бюро проходили двадцать два трупа. Кровь в архиве нашлась не от всех. В десяти случаях был обнаружен клозапин, он же лепонекс; разумеется, при исследовании трупов эксперты даже предположить не могли, что старушки и старички-весельчаки балуются запрещенными препаратами, в крайнем случае выпивали, кто ж не выпивает. Короче, всех тех старичков и старушек похоронили от традиционных естественных причин, а тут на тебе, клозапин. Расследование довели до конца, группировку закрыли надолго. Мы снова не берем общую химию у всех подряд, тем более девяностолетних старушек. До следующей банды, наверное. Судебная медицина не абсолютна, волшебной пробирки и центрифуги, как в сериалах, не существует.

Поясню немного, как проводится судебно-химическое исследование. Судебно-химическая лаборатория Бюро не синтезирует новые вещества, не занимается научными изысканиями, не выводит новые формулы, не дает названия новым веществам, которые были обнаружены при анализе. Лаборатория все выявленные в биоматериале вещества сравнивает с библиотекой, выявляет совпадения и таким образом формулирует заключение, разумеется, это происходит автоматически. То есть, чтобы написать, что в крови гражданина А. был обнаружен морфин, выявленное при анализе крови вещество должно совпасть с условным образцом морфина из библиотеки. Соответственно, если в библиотеке нет какого-либо образца, это вещество на данном уровне исследования не может быть идентифицировано. Наши химики не составляют химические формулы неопознанных веществ, чтобы по формуле определить, что это было, у них просто нет таких возможностей, это вне их компетенции.

Несколько лет назад следствие накрыло квартирную банду из нескольких человек, участники в течение нескольких лет отбирали квартиры и жизни их владельцев по одной схеме: договор ренты – клозапин плюс алкоголь. За обозначенный период времени по этому делу в нашем Бюро проходили двадцать два трупа.

По последним данным химико-токсикологической лаборатории Сеченовской медакадемии, каждую неделю в мире (!) синтезируется одно новое вещество из группы так называемых синтетических, дизайнерских наркотиков, известных и распространенных сейчас солей для ванн и прочих. Производство снизилось несколько лет назад – до этого синтезировалось два вещества в неделю. Научные химические лаборатории просто не поспевают за космическими скоростями умельцев, не успевают выделять, описывать, классифицировать новинки, которые могли бы потом служить образцами в химических библиотеках. Официальной науке не угнаться за мировым рынком.

Четыре года назад я вскрывала трупы трех молодых людей в возрасте от двадцати восьми до тридцати четырех лет, доставленных из одной квартиры на Покровке. Все трое были обнаружены на полу одной из комнат большой квартиры, один был прописан в ней. Один сидел, прислонившись к стене, почти съехал набок, свесил голову. Второй раскинул руки и ноги в беспорядочно наваленных подушках, как будто полз или пытался позвать на помощь. Третий лежал на нем с подкосившимися коленями, как будто рухнул со всей дури вниз, не в силах больше идти или стоять. Повреждений на трупах не обнаружено. Начало июня, достаточно жарко, тела начали подкисать – так говорят у нас, когда гнилостные изменения еще недостаточно выражены, но труп явно не свеж. Нашла их всех мать того самого прописанного. Несколько трупов в случае обнаружения в одном месте распределяют на вскрытие одному эксперту, если нет большого количества повреждений. Иногда их вскрывают разные эксперты, они обсуждают план вскрытия и договариваются, какие анализы возьмут, при написании выводов сравнивают полученные результаты лабораторных исследований.

Санитары прозвали меня в тот день королевой флакончиков: девятнадцать емкостей (специальные химические флаконы и банки) от каждого трупа были направлены на судебно-химические исследования для определения разных групп веществ. При вскрытии я смогла исключить, по сути, только прижигающие вещества – кислоты и щелочи, – поскольку отравления ими имеют красивую морфологическую картину в виде распространенных некрозов слизистой оболочки органов пищеварительной системы, а также частично исключила метгемоглобинобразующие яды (связывающие гемоглобин) и архаичные уже теперь экзотические цианиды и мышьяк.

Записи заняли целый абзац:

«В отделение газохроматографических методов исследования направлены кровь и моча для определения наличия и количества алкоголя. В отделение газохроматографических методов исследования направлены кровь, фрагмент желудка, фрагмент печени, фрагмент почки, моча для определения суррогатов и технических жидкостей. В отделение газохроматографических методов исследования направлены фрагмент легкого, фрагмент головного мозга, фрагмент почки, кровь для определения летучих соединений. В отделение общих химических методов исследования направлены кровь, моча и внутренние органы (часть печени, почка, желудок и часть тощей кишки) для определения наличия и количества наркотиков, снотворных и транквилизаторов, антидепрессантов, психотропных веществ и каннабиноидов. В отделение общих химических методов исследования направлена кровь для определения наличия и концентрации карбоксигемоглобина. В зональную спектральную лабораторию направлены фрагмент печени, фрагмент почки, фрагмент желудка, фрагмент кишечника, кровь, моча для определения наличия сильнодействующих лекарственных веществ. В зональную спектральную лабораторию направлены фрагмент печени, фрагмент почки, фрагмент желудка для определения наличия солей тяжелых металлов».

Полученные результаты отличались у всех троих по минимуму. Обнаружен этиловый спирт в различной концентрации в крови (максимальная 2,2‰) и моче, не обнаружено метилового, пропиловых спиртов; не обнаружено карбоксигемоглобина; не обнаружены: ацетон, хлороформ, четыреххлористый углерод, трихлорэтилен, дихлорэтан, пропиловые, бутиловые и амиловые спирты, бензол, толуол, м- и о-ксилолы, этиленгликоль и этилкарбитол; органических соединений токсического действия, входящих в состав сильнодействующих веществ, в пределах чувствительности использованной методики, не обнаружено. Обнаружены, в пределах чувствительности использованной методики, следующие элементы, относящиеся к тяжелым металлам: железо, кадмий, марганец, медь, молибден, цинк, содержание обнаруженных элементов в исследованных образцах не превышает допустимые нормы. В моче обнаружена 11-нор-∆-9-тетрагидроканнабиноловая кислота (те самые каннабиноиды, которые в моче сохраняются месяцами); в желудке, печени и почке не обнаружены производные барбитуровой кислоты, морфин, кодеин, дионин, героин, гидрокодон, промедол, атропин, гиосциамин, кокаин, скополамин, анабазин, никотин, папаверин, стрихнин, пахикарпин; аминазин, тизерцин, трифтазин, мажептил, дипразин, имизин и его аналоги; элениум, тазепам, седуксен; в крови и моче не обнаружены кодеин, морфин и его производные.

По результатам судебно-химического исследования получалось, что мальчиков сгубили водка в смешных количествах и травка, черт знает когда выкуренная. При судебно-медицинском исследовании трупов и гистологическом исследовании кусочков внутренних органов от трупов у всех обнаружены так называемые признаки быстро наступившей смерти, что характерно для многих отравлений, особенно отравлений наркотиками, психотропами, одурманивающими, в общем, функциональными ядами, а также признаки хронический экзогенной интоксикации, характерные для длительного употребления чего-нибудь нехорошего, с преимущественным поражением сердца. Такие изменения в сердце называют вторичной кардиомиопатией. У всех троих была обнаружена кардиомиопатия в той или иной степени выраженности.

При почти чистой, пустой химии (алкоголь и каннабиноловая кислота не в счет) мужчине или женщине указанного возраста, в случае смерти в одиночестве, а не в компании собратьев по несчастью, в качестве причины как раз и пришлось бы выставлять кардиомиопатию, потому что признаки быстро наступившей смерти – это признаки смерти острой сердечной, на которую похожа и смерть на игле. Конечно, в случае с тремя трупами версия, согласно которой один из них скончался от сердечного приступа, а двое других потом от огорчения, не сработала бы.

В протоколе осмотра места происшествия, где трупы были обнаружены, был еще описан как раз тот самый пак из наркоманских закладок: маленький сверток, легко помещающийся в ладони, из черного полиэтилена, герметично фиксированный скотчем, с белым рассыпчатым порошком внутри. Пак изъяли криминалисты на месте происшествия. Я обратилась в следственный отдел соответствующего района с ходатайством предоставить образец найденного вещества или результаты химико-токсикологического исследования.

Контакт со следователем установили, к счастью, быстро, мы провели дополнительные сравнительные экспертизы с предоставленным порошком и извлечениями из биологических жидкостей и внутренних органов от трупов. Порошок содержал карфентанил, или белый китаец.

Согласно энциклопедии, «Карфентанил – опиоидный анальгетик, мощный агонист μ-опиоидных рецепторов, производное более известного фентанила. Является одним из самых мощных опиоидов. Сила воздействия этого опиоида превышает фентанил и морфин соответственно в 100 и 10 000 раз, воздействие на организм человека начинается уже с 1 мкг. Препарат присутствует на фармацевтическом рынке и используется как анестетик общего действия, предназначенный для крупных животных (очень большая активность не предполагает его использования на людях)».

Разумеется, в биологических жидкостях от трупов трех молодых людей из одной квартиры на Покровке карфентанил не обнаружен. Однако отрицательный результат судебно-химического исследования не исключает возможности наступления смерти от отравления. Это может быть обусловлено рядом причин: ядовитое вещество до наступления смерти может быть полностью выведено из организма; некоторые яды за очень непродолжительное время подвергаются различным превращениям, поэтому могут не обнаруживаться вовсе; сильнодействующие яды, вызывающие смертельные отравления в очень небольших дозах, могут не открываться существующими методами химического анализа из-за незначительного содержания их в исследуемых объектах (что в высшей степени справедливо как раз для карфентанила). Более того, современный рынок наркотиков, особенно синтетических, постоянно и чрезвычайно быстро пополняется новыми веществами, за которыми трудно уследить в силу объективных причин.

Мальчиков сгубили водка в смешных количествах и травка: у всех обнаружены так называемые признаки быстро наступившей смерти, что характерно для многих отравлений, и признаки хронической экзогенной интоксикации с преимущественным поражением сердца.

С такими ритуальными танцами с бубнами я и закопала три трупа от отравления веществом, природа которого химическим путем не была установлена. В выводах написала, что это могли быть вещества любой химической природы, вызывающие нарушения функций систем и органов человека, действующие на различные клетки или избирательно на центральную и периферическую нервную системы (головной и спинной мозг, особенно дыхательный центр, окончания двигательных нервов) или непосредственно на сердце, и все вышесказанное не исключает возможности наступления смерти трех мужчин от отравления карфентанилом.

Неверие

В приказе 346н написано, что все повреждения должны быть зафиксированы на фотографиях по правилам судебной фотографии или отображены на схемах. Это не новость, а старый, кочующий из приказа в приказ пункт, который с развитием технологий и цифровой фотографии вдруг приобрел жизненно важное значение. Мне в судебной медицине не просто повезло с людьми, мне повезло с эпохой наших судебно-медицинских зубров: я застала их в цвете. Сейчас кто-то ушел на пенсию, нарушив вечное судебно-медицинское правило работать до трупных пятен, кто-то умер. И если дед Кондрат (был эксперт с таким прозвищем, он и умер в секционном зале) писал, что череп сломан, то этого достаточно, это не подвергается сомнению.

В эпоху зубров действовала негласная и нерушимая презумпция доверия эксперту. Слово эксперта ценилось на вес золота, его не пытались дискредитировать. Эксперту верили, как и написанному в заключении. В век цифры экспертам приходится преодолевать презумпцию недоверия, изначальной виновности. Где на фотографиях то, что вы написали? Вы сфотографировали инфаркт, давайте определим его размеры: то есть, расшифровываю, на плоскости измерим то, что имеет объем и причудливую форму в пространстве. Где здесь субтотальная пневмония, как вы говорите? Экспертам не верят родственники, которые пишут бредовые жалобы, поступающие в Бюро, Департамент и прокуратуру. Бывает и того хуже – моего мужа/сына/брата/свата/жену всего разрезали и распотрошили, вынули все органы, я видела сама на кладбище, заглянула под костюм, а там ничего нет, грудь и живот провалились, на черепе рана огромная, а нам написали, что от сердца умер.

Санитары на приемке фотографируют теперь трупы с разных ракурсов, берут разные планы – крупный, общий, на секционном столе, перед выдачей. Родственникам объясняешь, что на голове секционный разрез, череп распилен, но крыша установлена обратно, на место, разрез ушит. На груди и животе тоже секционные разрезы, грудина с хрящевыми частями ребер выпилены, но они в трупе, вставить их на прежнее место, как свод черепа, невозможно. Все внутренние органы извлекались из полостей для исследования, они отрезаны друг от друга, от сосудов, связок и окружающих тканей. Сами органы вскрыты различными положенными по методикам разрезами, в разных плоскостях, некоторые (сердце, например) разделены на фрагменты, это все проделывают при судебно-медицинском и патологоанатомическом исследованиях трупов. Внутренние органы сложены обратно в полости трупа, секционные разрезы ушиты непрерывными обвивными, так называемыми матрасными швами, чтобы труп на похоронах, не дай бог, не потек на глазах изумленных родственников. Когда ваш родной и близкий был жив, сосуды его и сердце были полны крови, легкие воздуха, а кишечник естественного содержимого. При вскрытии содержимое выделилось, внутренние органы заняли меньше места. А родственники требуют показать им на фотографиях, что из трупа ничего не забрали себе и ничего лишнего от других не подложили.

Во времена судебно-медицинских зубров действовала негласная и нерушимая презумпция доверия эксперту. Слово эксперта ценилось на вес золота, его не пытались дискредитировать. В век цифры экспертам приходится преодолевать презумпцию недоверия, изначальной виновности.

Фотографии родственникам мы, конечно, не показываем и вообще стараемся меньше с ними общаться, но иногда, в надежде обойтись без жалобы, погасить конфликт на месте, все же разговариваем с ними. Некоторые эксперты прикладывают фотографии к акту судебно-медицинского исследования трупа, так что родственники, если приходят знакомиться с актом в отделение полиции, видят и эти фотографии и устраивают другой скандал на тему «зачем вы его снимали и всем теперь показываете, это же неэтично, аморально, безнравственно, гореть вам в аду».

Фотографий любой обнаруженной патологии требуют теперь и врачи-клиницисты, когда умершие пациенты поступают на вскрытие. Тела всех скончавшихся в стационарах от насильственных причин – травмы, отравления, ожоги, убийства – вскрываются в обязательном порядке: насильственную смерть исследуем мы, судебно-медицинские эксперты, а ненасильственную смерть в стационарах – патологоанатомы. В Москве не все судебно-медицинские морги принимают трупы лиц, скончавшихся в стационарах, по территориальному принципу, сейчас осталось лишь несколько отделений, куда распределяют травматический материал из московских больниц. Эти морги базируются в самих больницах, бок о бок с патологоанатомами делят кров, секционные залы и столы.

Врачи-клиницисты должны приходить на вскрытия, визуализировать, что налечили и что получилось после лечения, но приходят не всегда, и понять их можно: их задача – спасать людей, а не заполнять несусветную тучу бумажек. Бывает, сам зовешь врачей, останавливаешь вскрытие и ждешь, когда они освободятся. Это требуется, когда эксперты обнаруживают не диагностированные при жизни больного заболевания, их осложнения или дефекты оказания медицинской помощи, какие-нибудь повреждения при лечебных и диагностических манипуляциях. После вскрытия и получения результатов анализов судебно-медицинский эксперт, как и патологоанатом, формулирует диагноз, а затем проводит сличение своего диагноза с клиническим, если диагнозы не совпадают, эксперт выставляет категорию расхождения в зависимости от причин этого расхождения: например, на неверную постановку клинического диагноза повлияли краткость пребывания в стационаре или трудность диагностики выявленного заболевания – это объективные причины. К субъективным причинам, естественно, относится недостаточная подготовка и квалификация медперсонала. Все случаи со смертельным исходом обсуждаются в больницах на комиссиях изучения летальных исходов с участием судебно-медицинских экспертов или патологоанатомов. И на этих комиссиях клиницисты с большим недоверием относятся ко всем случаям расхождения диагнозов и требуют от экспертов фотографий, удостоверяющих, что все в трупе было именно так, как написали в акте. Презумпция недоверия.

Санитары на приемке фотографируют теперь трупы с разных ракурсов, берут разные планы – крупный, общий, на секционном столе, перед выдачей. Родственникам объясняешь, что на голове секционный разрез, череп распилен, но крыша установлена обратно, на место, разрез ушит.

Я, честно признаюсь, не люблю делать фотографии. Это отнимает много времени: на препаровочном столике, куда выкладывают извлеченные внутренние органы для исследования, нужно освободить место, протереть этот столик от крови и всяческих выделений, подложить чистую сухую белую ветошь, промокнуть нужный для фотографии орган, чтобы в процессе на ветоши не расплывались безобразные кровавые пятна. Никаких приспособлений, чтобы делать фотографии с разных ракурсов, у нас нет. По приказу 346н в штате должен быть лаборант-фотограф и куча сменной пленочной, не цифровой оптики, которые отсутствуют. Тем не менее я тоже вынуждена подчиняться общим правилам и снимать свои секционные находки, чтобы потом предъявить врачам неоспоримые, как они считают, доказательства. Я по старинке считаю, что неоспоримыми доказательствами являются слова, написанные судебно-медицинским экспертом в своем заключении, иначе весь процесс теряет смысл.

Неверие в экспертные слова может завести нас очень далеко. Например, задумаемся в очередной раз, а от того ли трупа фотографии? В фотошопе можно нарисовать любой номер, закрасить что хочешь. И пока судебная, но не медицинская, а криминалистическая экспертиза установит, что с фотографиями производили всякие манипуляции, нужный эффект будет достигнут. Да и будут ли разбираться с фотографиями? Для этого нужно постановление следователя, то есть возбуждение дела, что, как вы понимаете, история на другом уровне.

Подлог цифровых фотографий и недоверие словам эксперта может завести еще дальше. Давайте сделаем, например, индивидуальные экспертные гистологические архивы, откуда в нужный момент можно доставать фрагменты органов с требующейся патологией или необходимой тканевой реакцией на повреждения. Вот попалась нам сегодня острая коронарная смерть с во-о-о-о-т таким вот длинным тромбом – прекрасная причина смерти, которая устраивает и начальство, и Департамент здравоохранения, – нарежем того тромба побольше, в следующий раз пригодится. О, а вот здесь у нас больной с черепно-мозговой травмой, пролежал в больнице неделю – прекрасно! То, что нужно! Нарежем мягких тканей для маркировок из зоны повреждений про запас, а в какой-нибудь следующий раз у нас будет требуемая давность травмы. И такие рационализаторские предложения можно продолжать и выдумывать на ходу. Можно, например, хранить кровь с нужными результатами химического исследования.

Как восстанавливать презумпцию доверия экспертам, я не знаю. Я не понимаю, куда и почему она пропала. Неужели те самые молодые, натасканные на приказах, распоряжениях, бесконечных фотографиях, в своих текстах пишут какие-то неправильные слова, не соответствующие их же изображениям? Не знаю и не берусь судить. Знаю дикие истории, была свидетелем использования фотографий в извращенных целях.

Фотографии отнимают много времени: на препаровочном столике нужно освободить место, протереть его от крови и всяческих выделений, подложить чистую сухую белую ветошь, промокнуть нужный для фотографии орган, чтобы в процессе на ветоши не расплывались безобразные кровавые пятна.

Молодые эксперты, воспитанные на принципах работы в правовом поле, поклонения санэпидрежиму и всевозможным приказам (мои слова не означают, что санэпидрежим, правовое поле и законы и приказы суть мировое зло, я выступаю за ответственное отношение и осмысленное использование), ощущают себя вершителями судеб, судьями и палачами. Проявляется это в детском желании прищучить всех врачей, понаставить расхождений и строго всем указать, что лечить не умеют. Даже не то что лечить не умеют, а что не умеют составлять рубрифицированные диагнозы, как требуют того ВОЗ, МКБ-10 (Международная классификация болезней десятого пересмотра, утвержденная Всемирной организацией здравоохранения) и наши отечественные правила формулировки. Эти всезнающие эксперты (году на втором работы, по себе помню, приходит четкое понимание, что ты абсолютно все знаешь и можешь) как раз делают очень много снимков, маркируют их, а потом – кусочки органов соответственно снимкам и направляют на гистологию. Проделывают такое, например, с туберкулезом и до хрипоты потом бодаются с тубдиспансером.

Я не покрываю врачей, главное – определиться сразу, что ты хочешь доказать и можно ли это объективно сделать. Как учили меня, если врачи допустили ошибку и ты это точно знаешь, жми, дави, выступай, но будь уверена в своем заключении. И сделай несколько снимков, запаси туз в рукаве.

Фотография есть некая иллюстрация к словам, к описанию повреждений или патологических изменений, снимок нельзя воспринимать как модель, поскольку он представляет собой изображение плоскостное, а тело человека имеет форму и объем. Когда я, например, измеряю размеры повреждений, часто использую не только линейку, но и сантиметр, потому что у линейки нет нужной гибкости. По правилам судебно-медицинской фотографии на изображении должна присутствовать масштабная линейка, чтобы можно было ориентироваться в размерах. Лично знаю экспертов, которые по фотографиям, ориентируясь на масштабную линейку на снимке, перемеряли, перепроверяли размеры ссадин и кровоподтеков, пытались определить калибр извлеченной из трупа пули. Наверное, к сожалению, я сама отчасти ответила на вопрос, откуда растет недоверие к экспертам.

Фантазии

Следствие интересует в основном не механизм образования повреждений, потому что механизм – это, например, удар при тупой травме, а всяческие обстоятельства получения повреждений: сколько ударов было, в какой последовательности, в каком положении находились потерпевший и нападавший, в течение какого времени наносились потерпевшему повреждения, через какое время после этого наступила смерть, мог ли потерпевший с полученными повреждениями ходить, кричать, убежать, защищаться и тому подобное. Как раз на эти вопросы судебная медицина чаще всего не может дать объективных ответов и предпочитает отвечать «не исключается возможность» или требовать проведения следственного эксперимента с видео- и фотофиксацией каждой позы.

ДТП или падение с высоты – это не механизм, это как раз обстоятельства, условия получения повреждений. Стандартно эксперт пишет что-то вроде – все обнаруженные повреждения в комплексе образовались от ударных воздействий твердых тупых предметов (или при ударах о таковые) и общего сотрясения тела практически одномоментно. Морфология и локализация повреждений не исключают возможности их образования, скажем, при падении с высоты и приземлении на голову, а затем на заднюю поверхность тела, или, например, в условиях дорожно-транспортного происшествия (уберите тогда про сотрясение тела) при наезде автомобиля на пешехода.

Следственные эксперименты помогают, потому что эксперт видит конкретного обвиняемого или потерпевшего (если проводится освидетельствование живого лица, понятно, что потерпевшие экспертов-танатологов лежат на секционных столах), оценивает его конституцию, тип телосложения, степень упитанности, рост, обращает внимание на какие-то физические особенности, если есть, и может смоделировать конкретную ситуацию. Именно эта конкретная женщина могла держать нож и заносить руку именно так, как она описывает. Когда муж схватил ее за руку с ножом, нож въехал ей в грудь именно под таким углом, потому что только под таким углом он и мог войти в грудь такого размера, и именно так она могла поднять руку, потому что с ее грудью опять же по-другому никак.

Я, например, редко могу обрисовать следствию однозначную и единственно возможную картину происходящего. Чем дольше я работаю, тем больше вариантов в моей голове возникает, и я никак не могу от них отделаться. Завидую своим коллегам, у кого все обнаруженные детали происшествия складываются в единственно истинный вариант, и никак иначе, без сомнений и метаний. Ударился головой и получил субдуральную гематому или, наоборот, развивающаяся катастрофа в голове привела к падению? Тем более в судебной медицине описано достаточно казуистических случаев, что заставляет каждое свое суждение хорошо обдумывать и сомневаться, подбирать слова, чтобы сказать достаточно, но при этом не разболтать сразу все, не наговорить лишнего, оставляя поле для маневра в суде или в комиссионной экспертизе при выяснении новых обстоятельств.

Во времена тех самых зубров от судебной медицины в нашем Бюро работала очень умный эксперт В., фанатка своего дела, которая в каждом случае видела транспортную травму, все повреждения, найденные и описанные экспертами, в ее руках складывались в какую-нибудь авто- или травму на производстве. Истории о том, как зарезанного мужчину с множественными ранениями настигла спецмашина, хлеборезка с ножами, или изнасилованная бутылкой девушка ехала на велосипеде без седла, реально звучали в судах.

У меня тоже есть эпизод с В. В 2011 году я вскрывала труп убитой женщины О., шестидесяти трех лет. Труп был доставлен из квартиры, с множественными ушибленными ранами на голове, множественными ссадинами и кровоподтеками в области груди, живота, верхних и нижних конечностей. При внутреннем исследовании обнаружены двусторонние переломы ребер – по женщине прошлись, судя по отпечаткам обуви на одежде и коже, – и кровоизлияния в ткани легких. Признаков черепно-мозговой травмы не было, то есть обошлось без переломов костей черепа, повреждений оболочек и ткани мозга, повреждений других внутренних органов тоже не было.

Я не знала, от чего похоронить О. То есть знала, но мне нужны были четкие, вменяемые и емкие доказательства. Ушибленных ран на голове, часть из которых были скальпированными, я насчитала двадцать шесть. Как известно, раны головы за счет хорошего кровоснабжения мягких тканей очень сильно кровят, то есть при таком их количестве О. потеряла много крови. Кровоподтеков на туловище и конечностях, обширных, сливных, было гораздо больше, чем ран на голове. Убийца бил О. долго, по несколько раз. О. была дама упитанная, с хорошо развитой подкожной жировой клетчаткой. Большое количество крови секвестрировалось в клетчатке – кровоподтекам соответствовали обширные сливные кровоизлияния, пропитывающие ее на большой площади.

Следственные эксперименты помогают, потому что эксперт видит конкретного обвиняемого или потерпевшего, оценивает его конституцию, тип телосложения, степень упитанности, рост, обращает внимание на какие-то физические особенности, если есть, и может смоделировать конкретную ситуацию.

Результаты судебно-биохимического и судебно-гистологического анализов подтверждали смерть О. от кровопотери, но мне нужен был совет и одобрение коллег, потому что причина смерти, к сожалению, выглядела в экспертизе не столь очевидно и убедительно, как в моем пересказе. Вот если бы, например, нашлась ЧМТ или множественные разнообразные повреждения внутренних органов – разрывы легких, повреждения их сломанными ребрами, повреждения сердца, разрывы печени, селезенки, – в общем, что-то понятное даже непрофессионалам, а не кровопотеря, которую еще надо доказать.

За советом я обратилась в отдел комиссионных и сложных экспертиз, запросила перед этим фотографии с места происшествия, увидела на них огромную лужу крови под трупом, брызги и разные следы крови в комнате и на кухне, где был найден труп, что подкрепило данные протокола осмотра места происшествия. В комиссии меня успокоили, сказали, что, если вдруг у обвиняемого найдется адвокат и они будут настаивать на проведении комиссионной экспертизы, комиссия подтвердит мою причину смерти, потому что ничего другого здесь быть не может. На консультации присутствовала В.

В каждом случае она видела транспортную травму, все повреждения в ее руках складывались в какую-нибудь авто- или травму на производстве. История о том, как зарезанного мужчину с множественными колото-резаными ранениями настигла спецмашина, какая-то хлеборезка с ножами, реально звучала в суде.

Я ожидала допроса про все, начиная с протокола осмотра и заканчивая гистологическим исследованием и количеством обнаруженного в крови этанола. В. похвалила меня за описание повреждений, поругала, что я не перенесла повреждения на пленку – есть такой метод, которым, правда, уже не пользуются: прозрачной пленкой оборачивают часть тела и маркером зарисовывают повреждения, указав ориентацию.

Итак, согласно версии В., О. работала где-то на заводе или фабрике и случайно попала под движущийся механизм. Механизм представлял собой корпус на рельсах с вращающимися деталями наверху. Именно такая конструкция механизма объясняла все повреждения сразу. В области головы – от действия вращающихся деталей. Это вращение обусловило расположение ушибленных ран по всем поверхностям головы, которая тоже имеет возможность вращаться. Переломы ребер и множественные обширные кровоподтеки на туловище возникли при сдавлении груди и живота между движущимся корпусом механизма и стеной цеха или зала, где этот механизм работает. Ну а кровоподтеки на руках и ногах образовались вместе с остальными повреждениями, пока О. зажало и вертело между машиной на рельсах и стенами производственного помещения.

Наверное, сейчас я просто выслушала бы В. и ушла. Тогда я уже не была настолько молода, чтобы бояться старших в профессии, но и мудрости промолчать не хватило. Я спросила: как труп О. оказался в итоге на кухне ее квартиры? И как она с двадцатью шестью ранами на голове, кровь из которых заливала ей глаза и все вокруг, со сломанными ребрами, когда ни вздохнуть, ни кашлянуть, дошла до дома?

Я похоронила О. от кровопотери, потом даже была в суде по ее делу, который состоялся довольно быстро, проблем с поисками обвиняемого и сбором доказательств у следствия не было. Убил О. ее почти бывший муж, О. за две недели до гибели подала на развод, муж хотел разделить квартиру, проживали пока еще вместе. Поссорились в очередной раз, и невзрачный маленький мужчина – я увидела его в суде – сломал о свою будущую бывшую жену деревянный табурет, а потом избивал ее отломанной деревяшкой, даже не ножкой, как можно подумать, а частью сиденья. О. хрипела, сипела, он пинал ее, перекатывал, а потом сбежал в ужасе из дома. Особо не скрывался, не отпирался, вину признал, плакал. Родственники О., такие же упитанные женщины, жаждали крови. Меня вызвали по какому-то неважному вопросу, спросили, подтверждаю ли я свое заключение – да, иногда суды ограничиваются этим непонятным вопросом, – я быстро ответила, разумеется, подтверждаю, и ушла, находиться рядом с этими женщинами было неприятно и страшно, и я, признаюсь, даже посочувствовала убийце.

Цинизм

Я давно в профессии и не всегда могу отличить, что цинизмом сочтут люди, далекие от медицины. Часто мне кажется, что это обыденная история, а реакция окружающих показывает ровно обратное. Иногда мои друзья, не врачи, расспрашивают про работу, настаивают, а услышав, ужасаются. Первые годы работы мне нравился этот производимый беспроигрышный эффект, я по поводу и без повода вклинивалась с подробностями, бравируя своей бездушной реакцией и наблюдая за реакциями собеседников. Мне давно уже неинтересно коллекционировать ужас далеких от медицины людей и восхищение собственным мужеством, силой и крепкими нервами. Во многом я утратила ориентиры и не отличу с ходу, где тот самый врачебный цинизм, о котором так много рассуждают пациенты. Но две короткие истории, мне кажется, очень подойдут под определение цинизма, хотя описывают понятие с разных сторон.

О. работала где-то на заводе или фабрике и случайно попала под движущийся механизм. Механизм представлял собой корпус на рельсах с вращающимися деталями наверху. Именно такая конструкция объясняла все повреждения сразу: и раны на голове, и переломы ребер, а кровоподтеки на руках и ногах образовались, когда О. зажало и вертело между машиной на рельсах и стенами производственного помещения.

На первом курсе педиатрического факультета у нас в группе учился чуть ли не единственный мальчик, назовем его Ваня. После очередных экзаменов Ваня, с трудом одолевший даже самую первую, зимнюю сессию, окончательно нас покинул, взяв академ. Затем восстановился, что удается мало кому, и продолжил обучение, но уже на два курса младше нас.

Ваня закончил мединститут, поступил в ординатуру, кажется, по хирургии, победил и ее и благополучно работал в одной из больниц. В какой именно, случайно выяснила моя одногруппница Саша.

Как-то вечером на скорой она привезла свою маму с приступом холецистита в ближайшую больницу на Юго-Западе Москвы. Место, кстати, приличное и хорошо оснащенное. Пока маму осматривали, Саша в приемном отделении встретила Ваню. Оба обрадовались – давно не виделись, бросились друг другу навстречу, обнимались, говорили о жизни. И вдруг отстранились друг от друга. «Ты чего здесь?» – спросил Ваня у одногруппницы. «Маму привезла», – с ужасом вспомнив Ванино обучение, ответила она. «Не бойся, Сашка, – радостно завопил, глядя в ее широко раскрытые глаза, Ваня, – я уже не работаю, сменился. Задержался вот». Саша с облегчением выдохнула, а маму ее в той больнице благополучно вылечили. Цинизм? Еще какой! Но еще самоирония и все-таки ответственность.

Вторая история обо мне. Когда я училась в интернатуре, я должна была, помимо основного цикла танатологии, пройти еще и другие небольшие циклы, посвященные другим разделам судебной медицины. Медицинскую криминалистику, лаборатории, гистологию, больничные травмы, освидетельствование живых лиц, огнестрельную и взрывную травму и детство. Обучение в интернатуре проходило полностью на практике, без лекций и зачетов. С наставницей я вскрывала трупы по основным видам смерти, вскрывала в больничном морге и в центре огнестрельной и взрывной травмы (было такое искусственное образование в Московском Бюро), в лаборатории ходила на ознакомительное занятие, где мне и другим интернам показывали, как все устроено, как работают приборы, какие есть возможности и на какие анализы мы можем направлять материал от трупов. В гистологическом отделении смотрела препараты под микроскопом, гистологи мне объясняли, что нужно увидеть. В медкриме мы с двумя интернами сами собирали и склеивали череп, развалившийся на кусочки после травмы, а после реконструкции описывали переломы, пытались найти точки приложения, определить количество и последовательность ударов. Училась освидетельствовать обвиняемых, потерпевших и подозреваемых в амбулатории, дежурила со старшими экспертами в составе следственно-оперативной группы и должна была научиться вскрывать детей.

Мне давно уже неинтересно коллекционировать ужас далеких от медицины людей и восхищение собственным мужеством, силой и крепкими нервами. Во многом я утратила ориентиры и не отличу с ходу, где тот самый врачебный цинизм, о котором так много рассуждают пациенты.

Многие эксперты-женщины стараются отделаться от детских трупов, не могут, переживают, а кто-то, наоборот, выбирает детство своей специализацией. Вообще, специализации в судебной экспертизе, как и в патанатомии, нет, правда, детей в патанатомии в некоторых регионах вскрывают отдельно, сейчас с этим предложением выступают и патологоанатомы Москвы. В Московском Бюро СМЭ есть искусственно выделенные морги, условно специализирующиеся на детях, на больничных трупах, на огнестрельных повреждениях. Разумеется, чтобы вскрывать детей, нужно знать и помнить разные возрастные особенности организма, специфические детские болезни и понимать отличия детского травматизма, с этим связанные. Особых трудностей с детскими травмами я не испытывала: детский травматизм случается чаще в школьном, подростковом возрасте, есть, конечно, нюансы в переломах и повреждениях внутренних органов, но это практически не затрудняет установления механизма образования повреждений – если уж вы его понимаете, то всякие переломы по типу «зеленой ветки»[18] вас особо не смутят, бывает, что и на трупах взрослых никак дважды два сложить не можешь.

В детстве важно освоить методики вскрытия новорожденных, последовательность, определение живо- или мертворожденности, доношенности, зрелости, жизнеспособности, продолжительности внеутробной жизни. Отличается все – и внутреннее, и наружное исследование: измерение множества окружностей – головы, груди, плеч, бедер, измерение размеров головы от разных точек, сыровидная смазка, меконий, родовая опухоль, плацента, врожденные пороки, ядра окостенения, пуповина, плавательные пробы и тому подобное.

Чтобы вскрывать детей, нужно знать возрастные особенности организма, специфические детские болезни и понимать отличия детского травматизма, с этим связанные. Детский травматизм случается чаще в школьном, подростковом возрасте, есть, конечно, нюансы в переломах и повреждениях внутренних органов.

Труп новорожденного я вскрыла за всю свою практику один раз, в интернатуре. Доставили два трупа, двух мальчиков-близнецов из одного мусорного контейнера. Первый труп вскрыл старший эксперт, одновременно показывая мне и объясняя, а второй труп под его наблюдением я вскрывала сама. До сих пор помню радость от своего экспертного везения – не каждый день в морг поступают новорожденные, и покалывание в пальцах – восторг физический, мышечный, удовольствие от легких, без усилий, разрезов, трупы новорожденных вскрываются ножом и ножницами, пилы не нужны. Цинизм, однозначно. Профессиональный. Братья-близнецы оказались мертворожденными.

Цели

В пять часов двадцать минут 23 февраля 2006 года обрушилась крыша Бауманского рынка. Позже во время поисково-спасательных работ среди завалов разгорелся пожар, который потушили лишь через несколько часов. Под завалами погибло шестьдесят восемь человек. Мы с мужем были дома, выходной день, мой первый год самостоятельной работы. Годы работы у нас не соответствуют календарным, а считаются непосредственно со дня начала работы, у меня это первое сентября. Каждое первое сентября я прибавляю на титульном листе своих актов СМИ еще один год к стажу, раньше гордилась, теперь забываю, могу и в декабре опомниться.

23 февраля я отдыхала, даже не дежурила, следующие два дня были рабочими. Старший нашей дежурной группы по Западному округу позвонил мне после обеда, спросил, готова ли я приехать описывать трупы. Спасательные работы и поиски продолжались, но первые трупы к тому времени уже вытащили. Количество погибших, естественно, прогнозировали примерно, но наша служба должна быть готова ко всему. Дернули дежурных экспертов из округов, позвали на всякий случай и тех, у кого выходные. Я приехала на место около пяти вечера. Помню оцепление, помню, как меня с корочкой легко пропустили, как я чувствовала себя большой, взрослой, нужной. Отдыхающих дежурных экспертов из разных моргов откликнулось очень много. Основной вал пришелся на местного эксперта и эксперта соседнего ОВД, описавших с десяток трупов с утра. Постепенно интенсивность поступления тел снизилась. Экспертов пригнали с избытком, нам не хватало работы, и мы выстроились в очередь за трупами, чтобы поучаствовать в составлениях протоколов, чтобы не зря приехали.

Погибшие были работниками рынка, которые там же и жили, под рынок в землю уходило несколько уровней, где все помещались. Верхних придавила сама обрушившаяся кровля, из нижних кто-то умер от недостатка кислорода в замкнутом пространстве или надышался токсических продуктов горения, а самых последних затопило, когда тушили пожар.

Всем экспертам, кто приехал к рынку после обеда или вечером, хватило только по одному трупу для описания. Потом мы просто бродили, слонялись в пределах оцепления, пили чай у МЧС, у них есть полевая кухня, у нас же ничего нет, хотя на массовые катастрофы с человеческими жертвами выезжают не только МЧСники, но и судебно-медицинские эксперты.

Февраль, темнеет рано, холодно, поисково-спасательные работы были прекращены, а потом прекращены вообще всяческие работы, в том числе и по извлечению тел из-под завалов. Нас не отпускали по домам, размещаться было негде. В каком-то здании, в котором устроили полевую столовую, было тепло, но не хватало на всех стульев. Мы с двумя экспертами из нашего Западного округа попросились в реанимобиль, втиснулись на кушетку для пациентов, так и просидели всю ночь, облокотившись друг на друга. Утром разъехались по моргам, работать. Трупов после праздничного выходного навезли много, вскрывали долго, после бессонной ночи выдохлись быстро. Я осталась ночевать в морге.

Вскрывающим экспертом в морге я работала и на других ЧС. На самолете в Сочи, на самолете в Раменском, двух ураганах в Москве и крупной аварии, когда столкнулись «газель» и легковушка, взорвались и сгорели. И с каждой катастрофой копились вопросы. Самый главный – зачем вообще проводить вскрытия трупов лиц, погибших при известных обстоятельствах в массовой катастрофе.

Основной вал пришелся на местного эксперта и эксперта соседнего ОВД, описавших с десяток трупов с утра. Постепенно интенсивность поступления тел снизилась. Экспертов пригнали с избытком, нам не хватало работы, мы выстроились в очередь за трупами, чтобы поучаствовать в составлениях протоколов.

Если катастрофа транспортная, не важно, на каком виде транспорта, и трупы поступили более или менее сохранные, то нужно установить водителей, членов экипажа, провести газохроматографическое исследование биоматериала именно от этих тел для определения алкоголя. Важно попытаться обнаружить у них признаки заболеваний – например, инфаркта, тромбоэмболии, кровоизлияния в мозг, то есть чего-то острого, что могло привести к катастрофе. Различия в причинах смерти пассажиров, по сути, не играют вообще никакой роли. Шок, кровопотеря, повреждения, не совместимые с жизнью. Исследования трупов могут пригодиться, если при этом эксперт устанавливает какие-то особые приметы, необходимые для опознания, опознание жертв катастроф – самая большая проблема в работе на массовых происшествиях и стихийных бедствиях. Или если эксперт при исследовании трупа обнаруживает что-то, что может помочь при анализе причин катастрофы, – те же горюче-смазочные на коже и одежде.

Выявление особых примет и специфических признаков, указывающих на причины катастрофы, исчерпывается наружным исследованием, описанием повреждений и забором анализов. Эксперты МАК по типичным ссадинам и кровоподтекам легко рассаживают пассажиров и экипаж по салону, их не очень интересуют траектории переломов или очаги ушибов. От своих коллег слышала единственный рассказ, как пригодилось внутреннее исследование трупа, при котором был обнаружен выраженный кальциноз[19] плевры, и это стало косвенным дополнительным признаком для опознания. Но случилось это еще в те времена, когда генетику брали не от всех, как сейчас, а в исключительных случаях, если не могли опознать никакими другими традиционными методами.

При транспортной катастрофе важно установить водителей, членов экипажа, провести газохроматографическое исследование биоматериала именно от этих тел для определения алкоголя. Различия в причинах смерти пассажиров, по сути, не играют вообще никакой роли.

Наружное исследование трупа включает в себя обязательное описание трупных явлений – это трупные пятна, трупное окоченение и охлаждение и описание одной суправитальной реакции, реакции переживаемости тканей, идиомускулярной опухоли: при ударе стержнем по передней поверхности плеча в течение определенного времени образуется либо валик мышечного сокращения, либо вмятина, а после этого мышцы перестают реагировать. Трупные явления используются для установления времени наступления смерти. Согласитесь, абсурдно устанавливать время смерти жертв чрезвычайной ситуации. Даже на Бауманском рынке, где люди умирали в разное время и от разных причин.

Еще более абсурдно искать трупные явления на фрагментах тел, например, на кожном лоскуте неправильной формы, не связанном больше ни с чем: вдруг удастся разглядеть трупные пятна. А что потом я буду делать с ними? Куда их вставлю в своем заключении? Так же абсурдно и бестолково набирать стандартные, например, химические анализы от подобных фрагментов. Генетику сейчас берут даже от костного осколка с длиной сторон до одного сантиметра, а потом объединяют осколки, фрагменты, части, отломки по кучкам, и выясняется неожиданно, что левая нога из кучки пьяная, а правая рука нет. Сейчас скажу крамольную мысль. Десятки тысяч мельчайших фрагментов, от каждого образец для генетического исследования – десятки тысяч исследований, вдумайтесь! Десятки тысяч. Годовой бюджет маленького государства. Понимаю необходимость иметь могилу, прийти, припасть, выплакаться и знать, что там лежит твое. Пусть единственный сохранившийся кусочек жировой ткани, но именно тот, нужный, свой, родной, близкий. Также вижу и понимаю, как утекают месяцы – два, пять, десять, – уходят силы, тратятся средства. Законодательная машина ригидна и неповоротлива, а изменить бы всего-то пару строк. Порядок проведения, организацию.

Надеюсь, в ближайшем будущем развитие судебной медицины, генетики, криминалистики вместит и оправдает все исследования всех фрагментов в таких случаях, будут изобретены новые методы, наша работа станет максимально эффективной.

Когда мои коллеги работали на детях из Карелии, утонувших во время шторма в Сямозере, кроме вскрывающих экспертов, привлекали еще экспертов, которые выполняли роль дежурных на месте происшествия, то есть писали протоколы осмотра. Традиционно, если мы имеем труп, на место выезжает дежурная группа, следователь пишет протокол осмотра, а часть этого протокола, касающуюся непосредственно трупа, следаку надиктовывает эксперт. После осмотра труп увозят в морг, там его описывает уже эксперт, который производит вскрытие. Тела детей из Сямозера на месте, естественно, никто не описывал, там не было экспертов, там были сотрудники МЧС, а тела после извлечения перевезли в Москву. И уже в Москве, то есть достаточно далеко от места происшествия, перед вскрытием следователь составлял тот самый протокол осмотра. Следователь был один или двое, все равно экспертов для написания протоколов пригнали гораздо больше, дело из-за следователей продвигалось медленно, эксперты, которые должны были вскрывать, ждали, когда их коллеги напишут почти то же самое, что несколькими минутами позже нужно будет диктовать им самим, только называть не протоколом, а наружным исследованием.

Абсурдно и бестолково набирать стандартные химические анализы от фрагментов тел при катастрофе. Генетику берут даже от костного осколка с длиной сторон до одного сантиметра, а потом объединяют осколки, фрагменты, части, отломки по кучкам, и выясняется неожиданно, что левая нога из кучки пьяная, а правая рука нет.

На самолетах процедуру с протоколами немного упростили. Протоколы осмотра все равно составлялись, но составлялись следующим хитрым образом. Вскрывающий эксперт, которому доставался очередной фрагмент на исследование, делал описание этого фрагмента и то же самое описание – слава копипасту – вставлял в протокол осмотра, потому что по закону протокол осмотра должен быть.

Бесцельными и бессмысленными кажутся вскрытия не только жертв ЧС, но и трупов, выпавших с двадцатого этажа, трупов с ножом в сердце и топором в голове, расстрелянных из ПМ, вынутых из покореженного автомобиля, многие случаи смертей в стационарах. Поклонники конспирологии возразят, что выпасть человек, например, может не сам, а с чьей-то помощью, что выбросить можно не живого человека, а уже труп, что такой же труп можно подбросить под колеса или на рельсы. И в судебной медицине описаны такие случаи. Беда в том, что описаны они в литературе, реальных примеров из практики очень мало.

На деле установить на свежем трупе, что первой образовалась колото-резаная рана груди, а потом все остальное, практически нереально. Тканевая реакция на повреждения в столь короткий промежуток времени похожая, то есть очень сложно объективно доказать, что человека сначала убили, а потом повесили, а колото-резаная рана может образоваться и при падении, если падающий по пути «встретит» что-то достаточно острое. Повреждений при сочетанных травмах – при авто, ж/д и падениях, когда в комплексе травмируются разные области и части тела, кости и внутренние органы (голова, туловище, верхние и нижние конечности одновременно в разных сочетаниях) – очень много, и повреждения, образовавшиеся под колесами автомобиля, или при встрече с землей, или от того, что тебя сбил поезд, попросту маскируют предыдущие, если таковые были.

Два примера. Однажды мой коллега поднял шум на вскрытии молодой девушки, выбросившейся с девятнадцатого этажа в Марьино. Ему показалось, что две раны на шее не являются ушибленными, а похожи на колото-резаные. Повреждений крупных сосудов в проекции ран не обнаружили, раневые каналы невнятные и неотделимы от множества повреждений, образовавшихся при падении. У девушки целыми сохранились одна лопатка, одна ключица и кисти, в остальном это был мешок с осколками. Следователи и опера несколько дней стояли на ушах, отсматривали видео с камер, терроризировали старенькую бабушку, проживавшую вместе с внучкой, не выходившую из дома, перетрясли все контакты погибшей, но никого не установили. Бабушка плакала и кричала, что внучка на ее глазах сама шагнула из окна, без посторонней помощи. Девушку бросил любимый, неприятности на работе, ссоры с родителями, которые пилили дочь про замужество и детей. Следователь не давал разрешение на захоронение трупа, эксперт упорствовал. Подозрительные раны отправили на медико-криминалистическое исследование: раны однозначно признали ушибленными, бабушкину версию приняли, дело закрыли.

Установить на свежем трупе, что первой образовалась колото-резаная рана груди, а потом все остальное, практически нереально. Тканевая реакция на повреждения в столь короткий промежуток времени похожая, сложно объективно доказать, что человека сначала убили, а потом повесили, а колото-резаная рана может образоваться и при падении.

Другой вариант. На вскрытие доставлен труп молодой женщины из лесопарковой зоны на западе столицы. Неизвестная женщина абсолютно голая, несмотря на октябрь месяц, со странными ранами в области сосков на молочных железах, лобка и половых губ. Раны аккуратные, правильной округлой и треугольной формы, на груди симметричные, с неровными, мелковолнистыми и мелкофестончатыми краями и с дефектами кожи, как будто выгрызены. Химия по нулям, по органам – незначительные морфологические изменения в сердце, других повреждений, кроме указанных ран, нет. По данным медико-криминалистического исследования, раны могли быть причинены зубами животных. Никаких материалов проверки по факту смерти найденной женщины, никаких меддокументов на ее имя (ее опознали) полиция не предоставила. У опознававшей матери регистраторы случайно выяснили, что дочь ушла гулять вечером с собакой. Въедливый эксперт отказался хоронить женщину от сердечной недостаточности и направил труп на первичную комиссионную экспертизу. По запросам комиссии полиция начала проверку и нашла свидетелей, а затем подозреваемого, который быстро превратился в обвиняемого. Обвиняемый показал, что подвозил с товарищами девушку с собакой на машине, они изнасиловали ее, убили и глумились над жертвой, раздели и выбросили труп, одежду скинули в реку, собака убежала. Фрагменты кожи с молочных желез и половых органов срезали опасной бритвой. Настороженность, интуиция и упрямство эксперта пригодились.

Ответственность

Однажды я присутствовала на клинико-анатомической конференции, где разбирался случай субдуральной гематомы (это кровоизлияние под оболочкой головного мозга, большой объем излившейся в субдуральное пространство крови сдавливает мозг, приводит к отеку и вторичным нарушениям кровообращения в ткани мозга). Клинико-анатомические конференции (сокращенно КАК) устраивают стационары, когда после смерти больного диагнозы врачей-клиницистов и патологоанатома или судебно-медицинского эксперта не совпадают. КАК преследуют благородную цель – разобраться в недостатках диагностики, лечения, если были, особенностях течения болезни – в общем, понять, почему умер и что мы сделали не так. На деле такие конференции превращаются в скрытую или явную и ощутимую борьбу между лечащими врачами и экспертами, где каждый отстаивает свою точку зрения и пытается, если другая сторона очень уж яростно наступает, утопить другого.

В данном случае эксперт поменял клинический диагноз, расхождение диагнозов оказалось серьезным, врачи больницы были категорически не согласны с экспертной трактовкой. Мужчина Р., семидесяти четырех лет, поступил в стационар с неврологическими нарушениями, на компьютерной томографии головного мозга была обнаружена левосторонняя субдуральная гематома объемом около ста миллилитров. В истории болезни в первичном осмотре при поступлении мелькали невнятные записи, что вроде, со слов родственников, дедушка падал, правда, никто не помнит точно, ударялся ли головой.

Нейрохирурги в таких случаях поступают просто: малейшие анамнестические данные о падении, любой мелкий синяк на голове – и они выставляют диагноз черепно-мозговой травмы, хотя ЧМТ по определению – это комплекс повреждений мягких тканей головы, переломов костей черепа и повреждений оболочек и ткани мозга. В структуре ЧМТ встречаются изолированные повреждения какого-то одного из перечисленных компонентов, но это требует серьезных доказательств. Изолированное кровоизлияние под твердую оболочку головного мозга – это травма или болезнь?

Р. провел в стационаре 42 дня и умер, несмотря на операцию и проводимое лечение. Нейрохирургия, разумеется, без всяких сомнений выставила диагноз черепно-мозговой травмы. Врачи были недовольны, когда мой коллега диагноз травмы снял и заменил на нетравматическую субдуральную гематому, поскольку достоверных травматических меток не нашел ни при изучении медицинской карты больного, ни при исследовании трупа, зато нашел много признаков положенных по возрасту заболеваний: атеросклероз, гипертоническая болезнь, ишемическая болезнь сердца и т. д.

Травматические и нетравматические механизмы образования изолированных субдуральных гематом – это притча во языцех для многих поколений медиков, согласия нет и не будет еще долго, пока в медицине не произойдет какого-нибудь резкого технического прорыва, когда можно будет видеть, как вживую, все, что делается внутри человека.

Врач, подходя к больному, берет на себя ответственность за его лечение (не за выздоровление, нет, конечно, а именно за лечение). Он старается лечить по возможности максимально хорошо, применяя все известные ему знания. Современная нейрохирургическая школа, по крайней мере, что есть в Москве, предписывает врачам проводить декомпрессивную трепанацию черепа и удаление субдуральной гематомы в случаях черепно-мозговых травм и не проводить трепанацию черепа при нетравматическом генезе гематом и вести их консервативно. Почему сложились такие медицинские предпочтения, неизвестно.

Принимая на себя ответственность за лечение, врачу удобнее, чтобы обеспечить широту маневра, выставить клинический диагноз условно «тяжелее» и «страшнее», чтобы потом не кусать локти. И в своем сегменте, в пределах своей сферы работы он, безусловно, прав. Страховая медицина опять же, больницы на хозрасчете, за травму платят больше, и упрекнуть стационары в этом нельзя, выживают как могут. Если пациент благополучно выздоравливает, все так и остается, все счастливы и довольны. Если же пациент умирает, вступаю я, со своей совершенно другой ответственностью.

Меня как эксперта нечеткие анамнестические сведения о возможных падениях уже не удовлетворяют. Моя задача не просто установить причину смерти, не просто сформулировать диагноз, то есть в данном случае окончательно определиться, что же было, травма или не травма, но и квалифицировать повреждения, если они обнаружены. Квалифицировать повреждения я должна по степени тяжести причиненного вреда здоровью, от этого, если повреждения образовались не из-за стечения неблагоприятных обстоятельств, а от действия конкретного человека или группы людей, зависит квалификация состава преступления и статья Уголовного кодекса.

Как судебно-медицинский эксперт, натасканный на насильственную смерть, я делаю стойку на травму, но любую травму мне нужно доказать и установить механизм образования повреждений. У меня следующий уровень ответственности – уголовная: за причинение повреждений должно последовать наказание того, кто это повреждение причинил. Еще один уровень – моя собственная уголовная ответственность за дачу заведомо ложных показаний, и медицинские школы, стандарты лечения, принципы страховой медицины на меня действуют плохо. Разумеется, при постановке диагноза я анализирую всю доступную мне информацию: анамнез, морфологические признаки, медицинскую документацию, – в том числе просчитываю, по крайней мере, пытаюсь просчитать, и возможные уголовные последствия, и возможные последствия для лечащих врачей, для больницы, если я поменяю диагноз, и даже возможные последствия для самой себя – если я поменяю-таки диагноз, смогу ли я на разборе, если придется, доказать свою точку зрения, хватит ли мне для этого судебно-медицинских, морфологических, клинических данных, или врачи меня задавят.

Инерционная травма возникает при резком и значительном ускорении или замедлении движения тела в пространстве. При падении голова начинает двигаться с ускорением, а когда соприкасается с поверхностью, головной мозг травмируется внутри полости черепа под воздействием инерции.

Как-то тихим летним вечером у магазина «Пятерочка» в городе Клин стоял обычный мужчина З., сорока девяти лет. Что он делал у магазина, говорил ли с кем-то, выпивал или курил, теперь уже достоверно не известно. Известно, что тут же у магазина З. получил удар в глаз, упал, потерял сознание, не смог подняться, вызвали скорую, отвезли в больницу, где диагностировали черепно-мозговую травму.

Как судебно-медицинский эксперт, натасканный на насильственную смерть, я делаю стойку на травму, которую мне нужно доказать и установить механизм образования повреждений. У меня следующий уровень ответственности – уголовная: за причинение повреждений должно последовать наказание того, кто это повреждение причинил.

Родственники своими силами перевезли его в Москву, в столичной больнице его лечили двенадцать дней, но З. скончался. Родственники подали заявление, бедолагу, который дал З. в глаз, нашли и арестовали, хотели посадить. От того, что обвиняемый дал З. в правый глаз, вокруг этого глаза у З. закономерно образовался кровоподтек, но и только. З. упал навзничь из вертикального положения и получил черепно-мозговую травму: кровоизлияние в мягких тканях головы в затылочной области слева, линейный, типичный для падения, перелом затылочной кости слева, левосторонняя субдуральная гематома минимального объема, не потребовавшая операции, очаги ушибов правых лобной и височной долей – весь комплекс повреждений, характерных для так называемой инерционной травмы.

На форуме судебных медиков про инерционную травму пишут: «Инерционная травма (травма «ускорения-замедления») возникает при резком и значительном ускорении или замедлении (остановке) движения тела (или части тела, например головы) в пространстве. При падении голова начинает двигаться с ускорением, а когда соприкасается с поверхностью, практически мгновенно движение прекращается, но остаются инерционные силы, под воздействием которых головной мозг травмируется внутри полости черепа из-за сохранившегося движения с ускорением». Такого рода травма образуется и в тех случаях, когда человек сам падает из вертикального или близкого к нему положения, без предварительного удара в глаз или куда-либо еще.

В клинской ЦРБ кровь на алкоголь у потерпевшего З. не взяли, проведение медицинского освидетельствования для установления факта употребления алкоголя и степени возможного алкогольного опьянения было затруднено из-за мозговой симптоматики. По обстоятельствам дела, по показаниям свидетелей на суде у меня сложилось впечатление, что З. выпил. Насколько он был пьян, теперь не установишь, конечно, но подозреваю, что упасть мог и сам. Так за что же должен отвечать обвиняемый? За убийство или бытовое хулиганство? А Р., семидесяти четырех лет, из первого случая, сначала упал, и образовалась субдуральная гематома, или сначала произошла катастрофа в полости черепа, и Р. упал из-за этого?

Истина

Может сложиться впечатление, что я эксперт сомневающийся, никак не могу сформулировать диагноз и установить причину смерти и мучаюсь с каждым трупом. Но рассказывать об очевидном и не вызывающем сомнений, естественно, не так интересно. Ежедневная работа судебно-медицинского эксперта забита надоевшей рутиной, и в рутину можно превратить все случаи, которые ты исследуешь. Можно набить глаз и руку до оскомины и научиться видеть только нужные признаки, отсекать лишнее, видеть только то, что укладывается в более или менее понятный, правдоподобный и подходящий к конкретному случаю механизм, вариант развития осложнений, вариант пато- и танатогенеза. Я до сих пор так не умею, какая-нибудь ссадина обязательно не впишется в фазы автотравмы или при падении расположится не на той стороне тела, противоположной от места приземления. Например, при самом частом варианте автотравмы – столкновении движущегося автомобиля с человеком – выделяют: 1) соударение частей автомобиля с человеком, 2) падение тела на автомобиль, 3) отбрасывание тела и падение его на дорогу, 4) продвижение тела по дороге. При этом на каждом этапе образуются местные и отдаленные повреждения, которые эксперт в идеале группирует и распределяет по фазам, устанавливая таким образом механизм образования каждого повреждения отдельно и всех повреждений в комплексе.

Как ни странно, я все же устанавливаю диагнозы, принимаю решения и отстаиваю их на разборах в больнице, на допросах, в суде. Правда, чтобы самой поверить, мне требуется больше времени, больше сил, больше доказательств. Мои старшие опытные коллеги, покачивая седыми головами, важно изрекают, что истина одна и наше дело – открыть ее. За пятнадцать лет в судебке я выросла из немого обожания и безусловного поклонения и не верю им. Истин много, много разных экспертных мнений, и каждое можно оспорить или доказать.

Один из случаев-примеров (правда, не из моей практики, но я знаю этот случай в подробностях). В квартире, на диване в комнате, найден труп Т., мужчины двадцати шести лет. Острая, быстрая смерть, никаких внятных причин по внутренним органам (исключили травму и механическую асфиксию), признаки незначительных патологических изменений в сердце. В квартире присутствуют родители. Для исключения отравления эксперт берет кровь, мочу, печень, почку, желудок на судебно-химическое исследование. Получает ответ: в крови обнаружен морфин, но выявленная концентрация маленькая, не дотягивает до табличных значений летальной или хотя бы токсической. Выявленные морфологические макро- и микроскопические признаки патологий со стороны разных систем органов тоже не складываются в целостный диагноз. Та самая острая сердечная недостаточность, причина которой не установлена. Причины смерти нет, а труп есть. Если вспомнить длинные пространные рассуждения на тему, что отрицательный результат химико-токсикологического исследования не отменяет смерти от отравления, то каждого человека в похожих обстоятельствах можно закопать от отравления неустановленным ядом. В общем, после всех размышлений эксперт пишет в своем заключении, что смерть Т. наступила от острого отравления морфином. Написал, сдал акт и забыл.

Я устанавливаю диагнозы, принимаю решения и отстаиваю их на разборах в больнице, на допросах, в суде. Правда, чтобы самой поверить, мне требуется больше времени, больше сил, больше доказательств. Мои старшие опытные коллеги важно изрекают, что истина одна, и наше дело открыть ее.

Через год из отдела комиссионных экспертиз пришло уведомление, что у них в отделе проводится экспертиза по факту смерти Т., отец написал жалобу, мол, мальчик не пил, не курил, матом не ругался, как вы могли подумать про наркотики. Комиссионная экспертиза тянулась еще примерно год. Потом состоялся некрасивый показательный разбор с взаимными обвинениями и высказываниями (отсюда и подробности) на совместной конференции экспертов-танатологов и экспертов отдела комиссионных экспертиз. Комиссия заставила следствие предоставить все имевшиеся на имя умершего меддокументы. Эксперт после вскрытия трупа тоже посылал в районный ОМВД такой запрос, а также просил предоставить имеющиеся материалы проверки, а именно показания родных, близких, свидетелей. Это стандартная бумага, которую мы рассылаем при первой же необходимости. Единственная ценность этой бумаги зачастую просто в ее наличии, чтобы прикрыть эксперта, доказать, что ты сделал все, что был должен. Следствие очень редко реагирует на наши ходатайства, если труп сразу не представляет для них особого интереса. Но при этом следствие не может проигнорировать комиссию, поскольку комиссионные экспертизы проводятся исключительно по запросу следствия, а значит, работает простой принцип: если вы чего-то от нас хотите, будьте добры, предоставьте, что мы требуем, – хотя комиссионной волокиты и затягивания разбирательства по делам можно легко избежать, сотрудничая с нами, танатологами, экспертами первого звена, многие вопросы можно решить именно на нашем уровне.

Поликлинику Т. посещал не часто, амбулаторная карта с рождения и до конца оказалась довольно тощей и неинтересной. Никаких наследственных заболеваний, никаких врожденных пороков, никаких подходящих диагнозов. Вместе с медкартой приехала карта вызова скорой помощи – перед смертью Т. родные вызвали скорую. Эксперт-танатолог, вопреки правилам, говорил после вскрытия трупа с агентом, который оформлял похороны Т., и пытался через агента выяснить хотя бы минимальные подробности у родственников, что случилось, но, кроме того, что Т. стало плохо и вызвали неотложку, ничего не выяснил. Вызов скорой, впрочем, отравления не отменял.

Года четыре назад трупы умерших при «03» приезжали в морг с сопроводительным листом, где были указаны обстоятельства происшествия, диагноз бригады и проведенные медицинские манипуляции, влитые растворы и скормленные таблетки. Многочисленные реформы здравоохранения реформировали и медицинскую документацию, сопроводиловки скорой остались только для живых, кого везут в стационар. Трупу, кого скорая не смогла спасти, выписывают бланк констатации смерти, где медицинские манипуляции не расписаны, а только подчеркивается нужная строка, проводились или нет реанимационные мероприятия. На руках у самой скорой остается карта вызова со всеми сведениями, но изъять ее могут только полицейские. Для комиссионной экспертизы по факту смерти Т. и изъяли. Из карты вызова выяснилось, что скорая диагностировала у Т. острую коронарную недостаточность и, по протоколу оказания помощи в таких случаях, ввела Т. морфин. От госпитализации Т. и родственники отказались, врачи пробыли у пациента положенное время, наснимали еще кардиограмм, отметили положительную динамику и отчалили. А через полчаса Т. умер. Когда при исследовании трупа понимаешь, что причина смерти у тебя не вырисовывается, начинаешь набирать материал на анализы, чтобы подтвердить или опровергнуть любое свое предположение, чтобы было чем ответить высокому начальству на вопросы вроде: а спектральное вы брали? А позвоночник вскрыли, а спинной мозг исследовали? А раздельное взвешивание сердца проводили? И так далее, хотя диагностическая ценность всех перечисленных выше дополнительных исследований по факту не столь велика, как может показаться. В том числе эксперт направил кровь от трупа Т. на судебно-биохимическое исследование для подтверждения острой сердечной смерти. В клинике среди прочих показателей используется для этого сердечный тропонин I, в судебной биохимии тоже научились его определять. По результатам биохимии тропонин в крови обнаружен, что подтверждало сердечную смерть, но морфологического субстрата этой сердечной смерти все равно не было.

Тропонин I в кардиологии используется для диагностики прежде всего инфаркта миокарда, поскольку содержится в кардиомиоцитах и высвобождается при их повреждениях и некрозах. Прижизненная диагностика инфаркта основана, естественно, не только на результатах тропониного теста, а посмертная его диагностика в первую очередь морфологическая, макро- и микроскопическая, определение тропонина само по себе не позволяет поставить диагноз, а служит ориентировочным дополнительным признаком. К тому же посмертный тропониновый тест не является специфическим, не может служить маркером, так как тропонин высвобождается при любой смертельной сердечной недостаточности, поскольку кардиомиоциты повреждаются в любом случае в той или иной степени.

Несколько лет назад трупы умерших при «03» приезжали в морг с сопроводительным листом, где были указаны обстоятельства происшествия, диагноз бригады и проведенные медицинские манипуляции, влитые растворы и скормленные таблетки. Многочисленные реформы здравоохранения реформировали и медицинскую документацию, сопроводиловки скорой остались только для живых, кого везут в стационар.

Имея карту вызова скорой помощи, положительный посмертный тропониновый тест, морфологические признаки острой сердечной недостаточности без конкретной нозологии, комиссия пришла к выводу, что смерть Т. наступила от острой коронарной недостаточности. На коллективном разборе меня и моих коллег, правда, очень заинтересовал один вопрос: сколько морфина все-таки ввели врачи скорой помощи и почему обнаруженная в крови умершего концентрация превышала заявленную в карте дозу. Мы с друзьями долго перешептывались в кулуарах, какая такая коронарная недостаточность настигла двадцатишестилетнего мальчика без единой атеросклеротической бляшки в сосудах, и родили идею, что, скорее всего, Т. все-таки укололся, ему стало плохо, добрые родные, из лучших побуждений, естественно, вызвали скорую, а врачи, увидев острый коронарный синдром (или им просто показалось), ввели еще морфин. Идея, разумеется, так и осталась идеей, поскольку доказать ее невозможно. На один труп открылось целых три истины, и какая из них единственно верная, установить не удалось.

Щенок

Второго января две тысячи шестого года я приехала на работу после суточного дежурства накануне (суровый был у меня судебно-медицинский Новый год) и получила на вскрытие четыре трупа, праздничный набор: железка, пожар и два скорика, от одного разило так, что можно было закусывать, не вскрывая. Я вскрыла первой железку, потому что пришли родственники за справкой, потом ковырнула скориков, пожар остался напоследок. Это была самая короткая экспертиза за все годы моей работы, после титульного листа всего лишь одно предложение, сразу и наружное, и внутреннее исследование, и диагноз, и выводы в одном флаконе. Доставленный из частного дома крошечный обугленный трупик был трупом щенка, который непроспавшиеся следователи на всякий случай отправили на СМИ, побоявшись, вдруг это ребенок.

Юность

Почему-то самые жестокие, запавшие в душу убийства из моей практики были совершены молодыми людьми, недавними подростками.

В 2012 году в июне после выпускного к нам в морг привезли одиннадцатиклассника, нашли его в подъезде жилого дома, на лестничной площадке пожарной лестницы. Он поступил как неизвестный, но опознавать его пришли еще до начала моего вскрытия. Пришел отец, невысокий крепко сбитый мужчина в парадном костюме, так и не снятом, видимо, со вчерашнего вечера.

Трупы для опознания выкатывают на каталке: если труп уже был вскрыт, его накрывают простыней до подбородка, по просьбе могут показать какую-нибудь часть тела с особой приметой. Если вскрыть еще не успели, труп вывозят в одежде и с вещами, как был доставлен. Отец того мальчика упал в обморок, увидев сына, лица узнать было нельзя, долго ощупывал и осматривал одежду, гладил и не мог прийти в себя.

Шестеро выпускников, пять мальчиков и одна девочка, решили отметить окончание школы сами, гуляли, естественно, пили, все мальчики принесли с собой по бутылке. Следователь рассказывал потом, что там были и коньяк, и виски, вино для дамы, шампанское и даже абсент, многое они просто стащили у родителей. Пили и болтали долго, до следующего утра. Сначала шатались по улицам, сидели на детских площадках, гуляли по скверу. Бить товарища начали еще на улице, во дворе, вроде как поссорились из-за его высказываний про чью-то мать и, как будто уголовники, устроили разборки по понятиям. Потом на следствии все четверо сваливали друг на друга, оговаривали, путались, не могли вспомнить. Они били его с перерывами около шести часов, пили и били. Почему-то он не убежал сразу. Может быть, из-за того, что был пьян, может быть, потерял сознание от ударов по голове или от боли. Ночью похолодало, переместились в подъезд. Пошел ли он с ними сам или друзья позаботились, чтоб не замерз, дотащили, неизвестно. В подъезде разошлись, раздухарились, никаких звуков с пожарной лестницы до жителей не доносилось, когда поняли это, перестали бояться, что их кто-нибудь увидит. Площадки двух этажей и пролет между ними были залиты и забрызганы кровью.

Никаких специальных орудий у них с собой не было, они же шли на выпускной, били подручными средствами: руками, ногами, кулаками, ботинками, наступали, вдавливали в пол, в стены, шарахали о лестницу, о перила. Бутылки не трогали, в бутылках содержалась драгоценная веселящая жидкость, розочек из пустых не делали, поставили аккуратно в ряд. Угомонились утром, но не рано, устали, начали трезветь, испугались, что родители потеряют.

На мальчике буквально не было живого места, голова булькала при ощупывании из-за скопившейся в мягких тканях и под ними крови, мягкие ткани, когда сделали разрез, были толщиной до трех сантиметров. Ребра хрустели при поворачивании трупа во время осмотра, плевральные и брюшную полости заполняла кровь.

Я устала подсчитывать наружные повреждения (ссадины, кровоподтеки и раны) к двумстам пятидесяти, они были везде: на голове, шее, туловище, конечностях. В выводах я писала, что количество повреждений не могло точно соответствовать количеству травматических воздействий. С одной стороны, несколько близко расположенных повреждений в одной области могли образоваться при одном травматическом воздействии, а с другой стороны, в зону одного и того же повреждения наносилось несколько травматических воздействий, что хорошо подтверждается сливным характером повреждений, особенно на голове, мягкие ткани которой представляли собой единое сплошное кровоизлияние, то есть ударов было больше, чем синяков и ссадин.

Повреждения в области головы (многооскольчатые переломы костей лицевого черепа, кровоизлияния и ушибы мозга) образовались от многочисленных ударных воздействий твердых тупых предметов. Переломы двух правых, восьми левых ребер, а также перелом правой лопатки образовались от непосредственных неоднократных ударных воздействий. Переломы других семи правых и двух левых ребер образовались от ударно-давящего воздействия на левую половину груди при горизонтальном положении пострадавшего задней поверхностью тела на жесткой подложке, описанные на коже груди и живота пятна крови и наслоения грунта, напоминающие рисунок подошв обуви, подтверждают это. Этим же механизмам соответствовали кровоизлияния в легких, разрывы сердца и сосудов. Разрывы и размозжения правой доли печени образовались от неоднократных ударных воздействий в правую половину живота в верхней трети и нижнюю треть правой половины груди, а также от ударно-давящих воздействий в указанные области при горизонтальном положении пострадавшего задней поверхностью тела на жесткой подложке. По нему ходили, его пинали. А еще были ссадины, кровоподтеки и раны на верхних и нижних конечностях, вывих левого плечевого сустава.

На нем буквально не было живого места, голова булькала при ощупывании из-за скопившейся в мягких тканях и под ними крови, мягкие ткани были толщиной до трех сантиметров. Ребра хрустели при поворачивании трупа во время осмотра, плевральную и брюшную полости заполняла кровь.

Чтобы у адвокатов не возникло соблазна разделить повреждения на смертельные и нет и разделить таким образом статьи – кому-то убой, тяжкие телесные, кому-то средний или легкий вред здоровью и статья помягче, – я объединила все повреждения в один комплекс травмы с одной общей причиной смерти – кровопотерей, и все повреждения в комплексе оценила как причинившие тяжкий вред здоровью, чтобы всем участникам действа досталось одинаково.

Моя экспертиза заняла семнадцать страниц, из секционного зала, помню, мы с лаборантом выползли в половине восьмого вечера.

Шутки

В нашей профессии чувство юмора необходимо по витальным показаниям, может спасти от проблем с психикой, поэтому и у нас – в обители скорби – медики шутят. При мне подкидывали пули. Куда угодно, в полость черепа, в брюшную полость, запихивали в мозг. Эксперт бледнеет, почти лишается чувств – он пропустил огнестрел. Раз пуля в теле, значит, ранение не сквозное, а вход от мелкашки не всегда сразу заметен: в волосах, например, или во рту, в ухе. (Случаи, когда входную рану не замечал дежурный эксперт на месте происшествия, и правда случались.) Или запихивали в мозг камни из желчного пузыря, заставляя экспертов эксгумировать из памяти курс патологической анатомии злокачественных новообразований. Эксперты в секции ходили от стола к столу с подарками – дарили друг другу трусы для коллекции (потом возвращали их трупам, конечно). На гистологическое исследование посылали кусочек колбасы, приходил ответ «распространенные очагово-сливные некрозы, выраженный липоматоз (от греч. λίπος – жир)».

Мы со старшекурсником, который гладил мою лысую голову, пошутили над экспертом Г. из истории с потерянным в трупе кольцом. Первого апреля, в обычный рабочий день, она дежурила по округу и, так получилось, в тот же день вскрывала в морге. Ей дали два трупа, две скоропостижки, один она вскрыла, когда мы, бесстрашные и бессмертные придурки, спустились в секцию сказать, что ее требуют на выезд. Г. вымыла инструменты, вытерла их, сложила в ящик, сняла перчатки, фартук, вскрывочный халат, пошла переоделась из хирургической робы в обычную одежду, проверила дежурный чемодан. Подумала, что машина за ней уже должна была приехать, и решила выйти на улицу. Апрель тогда морозил, ходили еще в зимнем. Г. выперлась в роскошной лисьей шубе. Нам дали ковырять оставшийся невскрытым труп. Короче, слава богу, мы вспомнили про Г. сразу после наружного исследования, повреждений на трупе не было, одежды немного, труп из дома, отдиктовали наружку мы быстро, Г. даже почти не замерзла. Что было потом с нами, я не помню, у меня провал, перед глазами последней картинкой в этой истории Г. на крыльце вполоборота.

Медики шутят. При мне подкидывали пули или запихивали в мозг камни из желчного пузыря. На гистологическое исследование посылали кусочек колбасы, приходил ответ «распространенные очагово-сливные некрозы, выраженный липоматоз».

Надо мной круто подшутили дважды. Однажды санитары нечаянно разрезали желудок при вскрытии брюшной полости и извлечении внутренних органов. Они уложили органокомплекс на препаровочный столик, как положено, замаскировали дыру. Один из санитаров по полгода жил на даче, теща его там держала кур, и он привозил всем свежие яйца. Когда в желудке я нашла целое сырое яйцо, я под наблюдением всего секционного зала и под общий дикий хохот принялась умничать, как оно могло туда попасть в целости. Почти уже поверила во все придуманные версии.

В другой раз я вскрывала скелетированный труп из обнаруженного на дачном участке захоронения. Кости рассыпались на отдельные, не связанные, значит, требовалось отправлять их в лабораторию для установления принадлежности одному человеку. Я бесилась от муторного описания и упаковки каждой косточки. К тому же в правой половине свода черепа и лицевого скелета был обнаружен большой сквозной дефект и множественные переломы. Часть из них наверняка были посмертными, дефект, например, скорее всего, образовался от выкрашивания костей, а остальные, я подозревала, прижизненные, с несколькими точками приложения. Прижизненность повреждений по костям без мягких тканей установить невозможно, и причину смерти скелетированного трупа установить невозможно, возможно задать направление следствию, кинуть идею, что здесь когда-то случился убой. По краям дефекта обнаружены три вдавленных перелома, траектории их дугообразные, высота каждой дуги и расстояние между концами совпадали. В зоне одного вдавленного перелома кнутри от внешней дуги определялись еще три дополнительные дугообразные параллельные линии, все вместе образующие «ступеньки». На отдалении от дефекта был обнаружен также вдавленный овальный перелом и еще два полосовидных вдавленных перелома. Такие специфические, характерные, еще и повторяющиеся повреждения были причинены предметами с ограниченной травмирующей поверхностью, и их можно было вычислить: один был выгнутой, дугообразной формы, второй вытянутый, имеющий грани и ребра. Это была важная деталь.

Когда в желудке трупа я нашла целое сырое яйцо, под наблюдением всего секционного зала и под общий дикий хохот я принялась умничать, как оно могло туда попасть в целости. Почти уже поверила во все придуманные версии.

Я долго и подробно описывала повреждения черепа, направила его целиком на медико-криминалистическое исследование. А потом мне встретилась коллега, которая всегда все про всех знает, такие есть в коллективах. Не знаю ли я, спросила она, кто вскрывал скелет с дачи, которому ковшом экскаватора проломили череп. Я ответила, что я и что там убой и никакой не экскаватор. Никакого убоя там, по ее словам, все же не было, я перестаралась, на черепе были повреждения от ковша экскаватора, извлекавшего труп. Она издевалась надо мной, что вся моя работа, мои длинные описания повреждений можно выкинуть в мусорную корзину, что я плохо прочитала протокол, где все подробно описано. Мои ощущения легко представить. Естественно, я кинулась перечитывать протокол, и, слава богу, убийство оказалось на месте, и личность убитого установили быстро, и даже убийцу нашли. На той же даче.

Части

В августе 2017 года я исследовала скелетированные останки человека – урожайный был год на скелеты. Останки были представлены отдельно головой, отдельно фрагментом туловища, отдельными костями верхних и нижних конечностей, фрагментами мягких тканей, мелкими сохранившимися кожными лоскутами и единым бесструктурным конгломератом внутренних органов в виде кашицеобразных, похожих на замазку масс, смешанных с грунтом. Останки были доставлены в черном пакете с обрывками веревок, извлечены из земли на берегу притока Москвы-реки.

Исследование скелетированных трупов, с одной стороны, не такое сложное занятие, как может показаться молодому эксперту: пиши себе, что видишь. И объем меньше, внутренних органов-то нет или они представлены в меньшем, чем обычно, количестве. А с другой стороны, такое исследование требует большей внимательности и скрупулезности при описании обнаруженных переломов и дефектов костей, потому что у эксперта из-за отсутствия мягких тканей и внутренних органов нет целостной картины, и, на мой взгляд, механизм повреждений определить сложнее. Скрупулезность требуется, если скелет развалился, и вам предстоит решать важный вопрос, кому принадлежит вся эта груда, одному или многим – случаи, когда натыкались на массовые захоронения (свежие) или разрывали старые кладбища, бывали. Эксперту-танатологу у стола нужно определиться, отправлять ли весь присланный мешок с костями на медико-криминалистическое и генетическое исследование, или все-таки есть шанс какие-то запчасти соединить между собой и, соответственно, на генетику посылать не каждую косточку, а какую-то одну, наиболее сохранную, от каждого блока. Дело усложняется, если на костях имеются переломы и дефекты, правда, эксперт, исследуя такие трупы, может почувствовать себя героем популярных сериалов «Кости» или «Следствие по телу», хотя в жизни все гораздо прозаичнее.

На доставленных останках были обнаружены множественные повреждения. Переломы и дефекты костей свода и основания черепа, повреждения костей конечностей и следы воздействия пламени на костях. Задачи стояли: определение пола, возраста, роста, генетического профиля, установление принадлежности останков одному лицу, определение механизма повреждений.

Точнее, следователь в стандартном постановлении на экспертизу задавал гораздо больше вопросов, то есть не вычеркнул их из болванки (у следователей тоже есть болванки – образцы, шаблоны), я перечислила, что мы смогли установить в результате проведенных исследований. Через два дня мне привезли еще набор костей из того же места – следователь продолжил раскопки и нашел недостающие детали, встал вопрос о принадлежности всех костей, из двух экспертиз, одному человеку. От первого мешка с останками на генетическое исследование я направила двенадцать объектов, от второго – четырнадцать, на медико-криминалистическое исследование были направлены пять и одиннадцать объектов соответственно. У нас в Бюро нет волшебной центрифуги, как в сериале «След» (о сотрудниках ФЭС, вымышленной Федеральной экспертной службы), поэтому все экспертизы по этим случаям затянулись до Нвого года.

В итоге удалось установить, что большинство костей принадлежит женщине, восемнадцати-двадцати лет, ростом сто шестьдесят пять – сто семьдесят сантиметров. Большинство, потому что некоторые кости, полежав во влажной почве, стали непригодны для генетического исследования. На черепе обнаружены вдавленные переломы от ударных воздействий тупого твердого предмета с ограниченной контактирующей поверхностью, вероятнее всего, имеющей грани и ребра (спойлер – молоток), а также переломы, образовавшиеся от воздействий предметов с преобладающей травмирующей поверхностью: вас бьют молотком, а вы отлетаете и ударяетесь о стену или об пол, например. На костях верхних и нижних конечностей обнаружены характерные повреждения от пилящих воздействий. И на черепе, и на конечностях участки обугливания и растрескивания костей – следы воздействия пламени.

Эксперту-танатологу у стола нужно определиться, отправлять ли весь присланный мешок с костями на медико-криминалистическое и генетическое исследование, или все-таки есть шанс какие-то запчасти соединить между собой. Исследуя такие трупы, можно почувствовать себя героем популярных сериалов «Кости» или «Следствие по телу», хотя в жизни все гораздо прозаичнее.

Подозреваемый нашелся сразу, именно он и показал место, где закопал труп. И имя убитой тоже назвал. Случайная знакомая из ночного клуба, без постоянного места жительства в Москве, жила временами у своего нового приятеля, не работала, но при этом регулярно упрекала его, что сам он тоже не работает и бесцельно прожигает жизнь. Кому понравятся такие упреки? Однажды мужчина не выдержал и в пылу ссоры ударил девушку молотком, он как раз в это время снимал старый паркет в комнате. Потом, естественно, вынес труп ночью и закопал в лесочке у реки. Родственников у убитой не оказалось, мать умерла, местонахождение отца неизвестно.

По постановлению следствия произвели эксгумацию тела матери, взяли образцы и провели сравнительное генетическое исследование и таким образом подтвердили, установили личность умершей. Проблема оказалась в другом. Сознавшийся убийца – когда человек наводит на захоронение, сомнений, что он убийца, остается все меньше, – сознался наполовину: три-четыре раза ударил молотком в правый висок, труп связал и закопал. Вдавленных переломов от молотка на черепе больше, чем четыре, и не только в правой височной области. Труп расчленили и попытались сжечь. Расчлененку и попытку криминального сожжения трупа обвиняемый не признал, хотя, как объяснял мне следователь по этому делу, квалификацию состава преступления и тяжесть статьи это не усугубило бы никак. По делу назначались дополнительные судебно-медицинские и генетические экспертизы, следователь не раз приезжал меня допрашивать. Появились сомнения, тот ли это труп, что мы думаем. По показаниям обвиняемого и свидетелей, тело пролежало в земле чуть больше месяца, а состояние трупа свидетельствовало о давности захоронения не меньшей, чем несколько лет. По всем результатам лабораторных исследований выходило, что труп – той, кого мы ищем, убили ее месяц назад, но при этом он лежит в земле уже несколько лет. Убийца труп расчленил, пытался сжечь, не дотерпел и закопал, но в своих действиях признается лишь отчасти, как будто потом пришел кто-то еще. Следствие длилось больше года, постепенно обвиняемый рассказал обо всем, суд закончился этой весной, приговор на восемь с половиной лет вступил в силу. Нам далеко до сотрудников ФЭС, раскрывающих убийства за три дня, максимум за неделю.

Гости

Они пришли вдвоем, тридцатилетняя женщина и ее пятилетняя дочь. В газетах писали, что он привез их в своей машине, охрана не видела, как они входили. Но они пришли сами, может быть, заходили с черного хода. В престижной высотке на краю Тропаревского лесопарка, где селятся работники Министерства иностранных дел, есть вход с парковки. У него большая трешка, этажом выше брат-близнец с семьей. Он недавно вернулся из Индонезии, послужной список внушительный и серьезный. Был женат, развелись, без детей. Дипломатическая семья: отец, брат, он сам, положение в обществе. Она из маленького городка в Подмосковье, мать-одиночка, по непроверенным сведениям когда-то тоже работала в МИДе, мелкая сошка. Что их связывало на самом деле, не знаю.

Главная версия СМИ: она – его бывшая любовь, с которой пришлось расстаться, девушка не его круга. У нее были с собой какие-то документы и деньги, еще одна версия – она просила сделать паспорт. Почему именно его просила, для кого паспорт, почему пришла к нему домой, еще и с дочерью, почему в воскресенье вечером, почему задержалась допоздна?

Крови в квартире почти нет: пропиталась спинка дивана, где сидит хозяин, и лужи крови на полу в коридоре, перед дверью, забрызганы стены. Обстановка, если не считать дыр в стене и косяке, где застряли пули, практически цела. Облако гари заволокло трупы, от дыма сработала пожарная сигнализация. Охранник – в престижной высотке есть все необходимое: охрана, консьерж, парковка, – поднялся проверить и принял клубы дыма за пожар. Соседи слышали крики и стук, сверху прибежал брат-близнец, и тут наконец тронули дверь, она не была заперта. В двух бокалах шампанское на дне, смешная закуска, может быть, клубника или что-то такое. На ворсистом ковре и блестящем паркете между диваном и столом – четыре липкие капли. В кабинете сейф для хранения ружей, открыт, всего четыре охотничьих ружья, три в сейфе. В ящиках стола дробь, картечь, гильзы, пыжи, порох. Отдельно коробки со снаряженными патронами. Из кабинета через раскрытую дверь просматривается вся квартира.

Хозяин сидит на диване в гостиной, одет без претензий, но и не затрапезно. Джинсы, футболка, легкий свитер. Для приема не очень важных гостей. Носки по традиции пришлось снять, чтобы вся конструкция не скользила. Ноги держат ружье, к ружью приставлена металлическая ложка для обуви, руки обхватили ее и тянут. Дуло прислонилось к груди, но ствол съехал немного. Свитер и футболка положенных благородных тонов спереди вывернуты в клочья, сзади маленькие аккуратные дырки. Если тронуть тело, из клочьев струей вытекает кровь. На спинке дивана зияет кровавое пятно, оттуда изъяли пулю. В кабинете на столе открытые коробки с патронами. В одной четыре пустых места, во второй не хватает одного. Две пули в дверном косяке и стене гостиной. Две в коридоре, в студневидных лужах. Гильзы, кроме одной, в кабинете.

Женщина развернута полубоком, на животе, ноги подкошены, одна рука поджата под себя, вторая тянется к дочери, дочь упала поверх. Лицо женщины не узнать. Пуля прошла от уха до уха, через рот, разорвав его, когда она обернулась. Ей всего тридцать три или тридцать четыре, но рана сделала ее старушкой с опухшим морщинистым лицом, нос расплылся, глаза широко открыты. Одета она простецки: джинсы, ангоровая кофта, футболка в сетку, бюстгальтер просвечивает. Дочь нарядная, в пышной юбке, свитер с ярким рисунком, две жидкие косички с блестящими резиночками. Пуля попала девочке в грудь, она развернулась, когда упала мама, она все увидела, но убежать не успела, не смогла, да и куда бы она убежала. Его знаменитый «Меркель» бьет далеко, гораздо дальше, чем здесь от кабинета до входной двери, с ним он ходил обычно на крупную дичь. После первой неудачи он перезарядил ружье, один патрон калибром поменьше, – попал в девочку. Кто и когда открыл дверь – мать успела в ужасе или хозяин перед тем, как застрелиться, – достоверно не установили.

В двух бокалах шампанское на дне, смешная закуска, может быть, клубника или что-то такое. На ворсистом ковре и блестящем паркете между диваном и столом – четыре липкие капли крови.

Писали про них много. Копали подробности, придумывали, добавляли ужаса. Про его увлечение охотой на экзотических животных где-нибудь в Азии, охотой ради охоты – загонял и отстреливал он несъедобную дичь. Про частые проблемы с психикой у сотрудников дипкорпуса. Про увлечение немецкими маршами и нацистской символикой. Про запрещенную родителями любовь. Про его специализацию по ядерному разоружению и теорию заговора (его устранили, а женщина с девочкой – случайные свидетели). Основной версией признали двойное убийство и самоубийство потом.

Судебная медицина бессильна восстановить события воочию. Судебная медицина достоверно может сказать, что мать упала первой. Что девочка должна была видеть, как разлетаются мягкие ткани и осколки челюсти, кусок языка и золотые коронки. Что девочка повернулась к убийце лицом. Что гнали их из кабинета, самой дальней комнаты. Что для девочки кто-то выбрал поменьше калибр.

Ежик

Когда я слушала рассказы своего любовника – охранника в гостинице, я даже подумать не могла, что в медицине можно сомневаться, что лечение может приносить вред, что гуманизм иногда – прекратить лечение, что умереть, может быть, лучше дома, что эффект плацебо иногда срабатывает эффективнее самого дорогостоящего и надежного препарата, что каждый врач лечит по-своему, и много еще всего. Анатомия, физиология и биохимия представлялись чем-то единым и незыблемым, без вариаций и исключений. Медицину я принимала как математику и считала, что каждая следующая закономерность вытекает из предыдущей, продолжает и усложняет ее. Каждая следующая закономерность, которую приходилось изучать, выстраивалась в ряд с предыдущими или уходила в сторону, смещалась, пересекалась со многими или не пересекалась ни с одной.

Медицина, как я сама выяснила, – совершенно гуманитарная специальность, построенная на внутренней логике лишь отчасти. Со множеством вариаций, часто прямо противоположной разницей опытов и подходов.

Я разуверилась в традиционной медицине как системе, но продолжаю верить во врача. Да, на работе я вижу только отрицательные результаты, моя статистика всегда плохая, дай бог, чтобы мои цифры уменьшались, а истина, как всегда, где-то рядом. Боюсь, что современный принцип медицинских стандартов повлияет и на образ врача: когда у тебя есть всего две возможности – лечить по стандартам, как правильно, и сохранить себя или не лечить никак, если не по стандартам, потому что неправильно (так решили чиновники от медицины), то думать не о чем. В комиссионных экспертизах, которые проводятся по поводу жалоб на медиков, где комиссия отвечает на сложный вопрос о качестве оказания медицинской помощи, первое, что определяют участники, – в соответствии ли с московскими стандартами проводилось лечение. Если лечение было проведено по протоколу, даже если больному стало хуже или даже он умер, то это все равно половина успеха для врачей. Если врачи на свой страх и риск пробовали непротокольные методы, препараты, схемы, – это большой минус при оценке оказанной помощи, даже если на каком-то этапе это помогло.

Я даже подумать не могла, что в медицине можно сомневаться, что лечение может приносить вред, что гуманизм иногда – прекратить лечение, что умереть, может быть, лучше дома, что эффект плацебо иногда срабатывает эффективнее самого дорогостоящего и надежного препарата, что каждый врач лечит по-своему, и много еще всего.

Пока я училась в институте, я продолжала верить в медицину, думая, что вся путаница, которой набили мою голову, разрешится сама собой, когда я начну работать. Я думала, что, подходя к больному, буду легко считывать симптомы, складывать в пазл и лечить, естественно, успешно.

Помню, профессор на общей хирургии зачем-то начал свой цикл с риторического вопроса: медицина от бога или против него. Тогда мне было странно это слышать. Через пятнадцать лет после выпуска я часто вспоминаю этот вопрос, вся глубина и пропасть смыслов дошли до меня. Стоит ли лечить рак, если лечение изнашивает и калечит организм, стоит ли бороться до последнего с остаточными явлениями после туберкулеза, если препараты убивают печень? Стоит ли проводить реанимацию человеку восьмидесяти-девяноста лет, если потом нужно будет справляться с последствиями самой реанимации – переломами ребер, разрывами печени? Стоит ли продлевать страдания умирающего онкологического больного, поддерживая его питательными инфузиями, переведя на ИВЛ, регулируя гемодинамику?

Работая в больничном морге и вскрывая трупы тех, кто скончался в стационаре, я часто стала приговаривать после вскрытий что-то вроде «оставили бы бабушку в покое» или «дали бы просто деду умереть». Типичный пример. Ломает старушка шейку бедра. Такое часто случается, и бывает, больные потом уже не встают, не ходят и умирают вскоре – травма обостряет общую соматическую патологию, накопленную за годы жизни. Таким пациентам в московских больницах часто делают эндопротезирование сустава. Наркоз, объемная операция, закономерные осложнения, и бабушка или дедушка в тяжелом состоянии проживают последние дни, утыканные катетерами, как ежи иголками, с трубками, стомами, в бинтах. Врачи борются до последнего, потому что по-другому не могут. На мониторе асистолия, качаем, разряд, адреналин.

Врачам нельзя останавливаться. Множественные двусторонние переломы ребер, перелом грудины, чрескапсульные разрывы печени, иногда селезенки. Это возможные осложнения реанимации. Осложнения, которые не считаются чем-то ужасным и не имеют отношения к наступлению смерти. Бывает, в истории болезни читаешь, что реанимационное пособие оказывали неоднократно за время пребывания больного в стационаре, и сразу задумаешься, как провели предыдущие реанимационные мероприятия, с такими же осложнениями или нет. Пока что я ни разу не встретила соответствующих записей в медицинских картах. И обратила внимание, что реанимационные мероприятия, после которых восстанавливается ритм сердца, обычно продолжались не более пятнадцати минут.

После реанимации в течение тридцати минут врачи имеют право констатировать наступление смерти. То есть врачи, реанимируя по полчаса и больше (встретила однажды реанимацию в течение семидесяти минут), попросту убеждаются в наступлении смерти пациента и, ломая ребра, отдаются процессу на полную катушку, чтобы уж наверняка. Где грань между помощью, спасением и причинением вреда якобы во спасение – и когда остановиться?

Помню, профессор на общей хирургии начал свой цикл с риторического вопроса, медицина от бога или против него. Тогда мне было странно это слышать. Через пятнадцать лет после выпуска я часто вспоминаю этот вопрос, вся глубина и пропасть смыслов дошли до меня.

Врачи не боги, люди, с неверными движениями, страхами, дрожащей рукой, плохим настроением и самочувствием. Очевидная проблема, как овладевать практическими навыками на живых людях. Ординаторы и интерны учатся на трупах, простенькие манипуляции типа внутривенных раньше делали сразу на пациентах, на занятиях в институте, кому повезет. Сейчас на манекенах, но врача нельзя обучить на одном только манекене. Сейчас скажу, наверное, самое циничное за всю книгу. Молодые врачи под контролем старших коллег, наставников обучаются на пациентах в коме, в очень тяжелом состоянии, безнадежных. Разумеется, они не тычут бесконечно в центральные и периферические вены иглами и не интубируют таких больных раз за разом, просто чаще допускаются к таким больным для проведения всевозможных медицинских манипуляций. Иначе никак. Ошибки все равно случаются. Я думаю, у самых опытных в медицинском прошлом обязательно запрятаны порванные сосуды, органы и сломанные ребра.

Видеть ошибки выполнения манипуляций страшно, хотя ты и понимаешь, что медицина не обходится без этого. Я встречала многое. Разрывы легких при неправильно подобранном режиме искусственной вентиляции. Разрывы легких при неправильной катетеризации подключичных вен. Повреждения легких трубками при дренировании плевральных полостей. Переломы ребер и грудины во время реанимации, однажды перелом позвоночника. Разрывы печени при реанимации. Повреждения трахеи трахеостомической трубкой. Несостоятельные, на человеческом языке вывалившиеся из желудка или кишечника стомы. Дренажные трубки, загнанные в подкожный жир вместо полостей. Забытый в сосуде проводник для катетера, криво сопоставленные отломки кости при репозиции. Как правило, неверно выполненные медицинские манипуляции не являются причинами смерти. Все интраоперационные повреждения в диагнозе попадают в раздел осложнений основного заболевания, поскольку манипуляции выполняются по поводу той болячки, с которой поступил и лечится больной. Случаи разбираются в больницах, больничное руководство применяет те или иные наказания. Вопросы, которые мучают меня, – когда нужно останавливаться, прекращать лечение и как принять такое решение, взять ответственность на себя.

В больничном морге, вскрывая трупы тех, кто скончался в стационаре, я часто стала приговаривать что-то вроде «оставили бы бабушку в покое» или «дали бы просто деду умереть». Но врачам нельзя останавливаться.

Пока бабушка лежала в сознании, что-то говорила, хотя мы почти ничего не понимали из-за перекошенного опухолью рта, немного ела и пила, мы боролись за ее жизнь, хотя, возможно, продлевали ее мучения. Когда она перестала нас узнавать, бормотала что-то нечленораздельное, отказывалась есть и не глотала воду, мы просто ставили ей морфин чаще обычного и сидели рядом. Смачивали губы, поначалу переворачивали, потом оставили в покое, поняли, что ей удобно в одной позе, на одном боку, подгузник не меняли, а его и менять не нужно было – наступила анурия. Никакую поддерживающую, инфузионную терапию не проводили. Решение далось легко, само собой, но, конечно, сомнения вернулись после ее смерти, и сколько ночей мы потом переживали, правильно ли поступили.

Ясность

В 2013 году в феврале мне досталось убийство, колрез, два ранения в грудь с повреждениями легкого и сердца. Убитый дворник-таджик, молодой мужчина, нелегал, лежал в дворницкой подсобке. На самом деле работать дворником был оформлен русский, местный житель, но работу свою он продавал. За него работали двое – убитый таджик и его подруга-сожительница. Мизерную зарплату делили, жили, часть денег посылали родным, работодателю отдавали мзду, ютились там же в подсобке. В соседних дворах на таких же условиях работали другие таджики, киргизы и буряты. Убил свой же, соотечественник, за женщину, не поделили. В том убийстве с точки зрения судебно-медицинской экспертизы все было ясно и понятно. Орудие, количество ударов, их последовательность – легкое после первого ранения поджалось к корню, второй раневой канал прошел мимо. Трупные явления как будто подогнали по учебнику.

Убитого обнаружили вскоре после смерти, прошло мало времени от убийства до приезда следственно-оперативной группы, трупные изменения, описанные дежурным экспертом на месте происшествия, давали незначительный разброс в два часа. Пятна, брызги и потеки крови на одежде и теле убитого в совокупности с описанием его позы на месте происшествия и следов крови вокруг позволили однозначно и без вариаций установить позу, в которой находился убитый в момент убийства. По позе вместе с направлением раневых каналов определили единственно возможное расположение нападавшего, что бывает очень редко. Убийцу взяли в тот же день, нашлись свидетели, кто его видел, сняли отпечатки – доказательств был вагон и маленькая тележка. Ценность судебно-медицинской экспертизы заключалась в основном в установлении времени смерти, совпавшем с показаниями свидетелей. Остальные выводы: что убитый спал на левом боку, свернувшись калачиком, что убийца подошел сзади и что удар в сердце он нанес вторым и последним, – оказались приятным, но никому в деле не нужным дополнением, вишенкой на торте, не изменившей общий вкус. Все ясно, хотя, по сути, не очень-то и нужно.

Но, несмотря на то что реальная ценность нашей работы не больше процентов пяти (максимум десяти, если очень себе польстить), я продолжаю, мы все продолжаем – те самые пять процентов бывают решающими.

Эпилог

Я не рассчитывала написать судебно-медицинский научпоп, посвященный какой-то узкоспециальной проблеме, за историю судебной медицины и Московского Бюро я тоже не взялась, я выбрала единственно честный для меня вариант – личный экспертный опыт. Писать было тяжело, я металась между разными задачами, которые сама же себе и поставила. Я осторожно и подолгу выбирала, о чем писать, какими словами, насколько объяснять понятия и выражения. При этом мне не хотелось скатываться в байки из склепа, моя судебно-медицинская молодость с кровавыми подробностями на вечеринках уже прошла, производить подобный эффект не тянет.

Передо мной во время написания грозно маячила планка, заданная мастерами из литературных школ – Creative Writing School и «Хорошего текста», каким должен быть нон-фикшн. Я вспоминала через слово криминальные очерки Евгении Долгиновой в «Русской жизни», рецензии Екатерины Эдуардовны Ляминой на свои этюды и – не дотягивала до этой высоты. Заставляла себя продолжать писать, несмотря на то, что я – не они (здесь в «Фейсбуке» был бы смайлик). Я старалась не погружаться в абстрактные размышления, но немного пофилософствовать на уровне кухонных бесед все же себе разрешила. Старалась не читать мораль, и, думаю, это удалось, потому что мораль – точно не мое (еще смайлик). Короче, бессовестно занималась личной психотерапией. Как учат сценаристы, главный герой, чтобы зрители его полюбили, может не быть образцом нравственности, ему достаточно быть профессионалом, ну и немного юмора не повредит. Я знаю про себя, что я профессионал, я хороший судебно-медицинский эксперт, хотя при чтении может сложиться совсем другое впечатление. Надеюсь, мой профессионализм увлек читателей, а специфический судебно-медицинский юмор пришелся по вкусу.

Примечания

1

Изменения, которым подвергаются органы и ткани трупа после наступления биологической смерти. Трупные явления подразделяются на ранние и поздние. К ранним относятся охлаждение трупа, трупные пятна, мышечное окоченение, высыхание и аутолиз; к поздним – гниение, мумификация, жировоск и торфяное дубление. – Прим. ред.

2

Скоропостижной называется быстро наступившая смерть среди кажущегося здоровья от скрыто протекающего заболевания. – Прим. ред.

3

Черепно-мозговая травма. – Прим. ред.

4

Посмертное истечение жидкостей из естественных отверстий (содержимого желудка через нос и рот, например), а также через ушитые секционные разрезы. – Прим. ред.

5

Энуклеация – один из способов удаления опухолей и органов, заключающийся в расслаивании тканей тупым инструментом, возможно рукой, сохраняя вокруг опухоли/органа капсулу из тканей, не давая ей прорваться (субкапсулярное выделение). – Прим. ред.

6

Время, прошедшее с начала последнего менструального периода женщины, обычно он рассчитывается в неделях и днях. Не является фактическим эмбриональным возрастом плода. – Прим. ред.

7

Демиелинизация центральных отделов моста головного мозга, проявляющаяся постепенным развитием параличей, иногда судорогами; наблюдается, например, при хроническом алкоголизме. – Прим. ред.

8

Аутоиммунное заболевание, характеризующееся нарушением нервно-мышечной передачи и проявляющееся слабостью и патологической утомляемостью скелетных (поперечнополосатых) мышц. – Прим. ред.

9

Сохраняющаяся в течение раннего посмертного периода способность возбудимых тканей реагировать на различные виды раздражений: механическое, электрическое, химическое и др. – Прим. ред.

10

Припухлость тканей в виде валика, образующаяся в мышцах в месте удара тупым твердым предметом в течение 6–8 часов после наступления смерти. По степени выраженности идиомускулярной опухоли можно ориентировочно судить о давности наступления смерти. – Прим. ред.

11

В хирургии – искусственное отверстие, создающее сообщение между полостью любого органа (например, кишечника, трахеи) и окружающей средой. Данное отверстие накладывается на полый орган при его непроходимости или для исключения из работы отделов, лежащих ниже стомы. – Прим. ред.

12

В отечественной топографической анатомии используется классификация фасций шеи по В. Н. Шевкуненко, ведущего специалиста в СССР по топографической анатомии и оперативной хирургии. – Прим. ред.

13

Основной принцип гнойной хирургии – где гной, там разрез (Ubi pus, ibi incisio). – Прим. ред.

14

Закон парных случаев (ЗПС) гласит, что редко повторяющееся событие, случившись, повторится в самое ближайшее время, а то и не один раз. То есть, встретив один редкий и сложный случай, есть возможность встретить сходный в ближайшее время. – Прим. ред.

15

Метод раздельного взвешивания частей сердца предложен более ста лет назад и используется для выявления гипертрофии левого или правого желудочков сердца при диагностике заболеваний сердца и легких. – Прим. авт.

16

Кожные свищи и грубые рубцовые изменения кожи и мягких тканей в местах многократных инъекций у наркоманов. – Прим. ред.

17

Воспаление лимфатических узлов. – Прим. ред.

18

Переломы по типу «зеленой ветки» – поднадкостничные переломы, когда ломается кость, а надкостница при этом остается целой, чаще встречаются в детском и подростковом возрасте. – Прим. авт.

19

Кальциноз, или обызвествление – это отложение солей кальция в мягких тканях и внутренних органах, в которых соли в нерастворенном виде содержаться не должны. – Прим. авт.

Content

Ольга Сергеевна Фатеева
Скоропостижка
Судебно-медицинские опыты, вскрытия, расследования и прочие истории о том, что происходит с нами после смерти

Введение

Призвание

Роман

Смерть

Инструкция

Путешествие

Ритуал

Естественность

Шаблон

Режим

Деформация

Дети

Вредность

Любовь

Бабушки

Время

Давность

Адвокаты

Сенсация

Красота

Лексикон

Авто

Бесстрашие

Миллионы

Подснежник

Утопление

Записи

Этанол

Травма

Танатогенез

Жизнь

Медкарты

Инверсия

Жалобы

Лишнее

Фанаты

Танец

Завещание

Химия

Неверие

Фантазии

Цинизм

Цели

Ответственность

Истина

Щенок

Юность

Шутки

Части

Гости

Ежик

Ясность

Эпилог

Примечания