В День Победы

Рассказы

В День Победы

Николаю Городискому

Гости расселись, где кому нравилось: на стульях, на кухонных табуретках, на гостином диване, к которому был придвинут праздничный стол, а сам Егор Крылов — на почетном месте, во главе стола, лицом к приоткрытой балконной двери. Сначала Крыловы смотрели военный парад на площади, а к шести вечера встретили дома гостей.

Егор вырядился сегодня в свой редко надеваемый пиджак, к которому были прикреплены награды (среди медалей одна «За боевые заслуги», другая «За отвагу», третья «За взятие Кенигсберга»; орденов он удостоился четырех: Красного Знамени, Красной Звезды и двух Славы — II и III степеней). Накануне Крылов сходил в городскую баню и напарился с веником, жгучим сухим паром от воды, выплескиваемой черпаком на накаленные булыжники; дома тайком от сына и снохи распечатал на кухне «маленькую» и выпил рюмку: как положено после бани.

Пока рассаживались и двигали стульями, слышались оживленные голоса, не очень натуральные восклицания и малозначащие фразы, свойственные первым минутам знакомства присутствующих. До этого гости жались по углам, знакомые меж собой разговаривали, одинокие переминались с ноги на ногу и довольно натянуто улыбались, часть ребят курила на балконе, и слабый запах табачного дыма упрямо тянулся в помещение. Теперь за праздничным столом, который был накрыт скатертью, заставлен вином, закусками и хрустальными рюмками, установилась относительная тишина. С улицы веяло прохладой; в чьем-то окне мягко играла радиола: «Соловьи, соловьи…»

Взгляды гостей обратились к сыну Егора Осиповича, к Петру; он поднялся, позвенел ножиком по бутылке с вином и приготовился сказать тост. Рюмки были наполнены. Петр обвел всех глазами. Это был рослый молодой мужчина, с мальчишескими вихрами на голове, по виду покладистый и простодушный. Он стоял, прислонившись к ребру стола и немного согнувшись. Его миловидная, пухленькая и, кажется, довольно властная жена Татьяна сидела рядом и насмешливо посматривала на мужа. Молодые супруги могли чувствовать себя нынче вольными птицами, ибо отвели своего маленького ребенка к престарелой теще Петра, которая сама из-за болезни ног пойти в гости к Крыловым не решилась.

— В этот день сперва выпьем за тех, кто не вернулся с полей войны, — сказал Петр, краснея от важности. — Почтим их память вставанием. Чокаться нельзя.

Все поднялись, молча выпили.

Следующий тост «за победу» предложил один из товарищей Петра, черноволосый усатый парень в красном джемпере, а потом — опять Петр. Глядя на отца с любовью, он сказал:

— Теперь за моего батю. Он всю войну провоевал. В одном бою четыре немецких танка подбил. Выпьем, друзья, за солдата Егора Осиповича Крылова! Хай ему живется сто лет! Ну, за тебя, батя! Желаю здоровья и всего такого!..

Крылов-старший охотно выпил, закусил и начал смотреть на молодежь. Ему было шестьдесят с небольшим лет, и каждого из присутствующих он возрастом превосходил вдвое. Немного спиртного, что он употребил, несколько разморило Егора, придало ему блаженства, ласковости, душевной слабости, и он, улыбаясь с готовой пролиться негорькой слезой, благодарно и отечески думал: «Эх, ребятки вы, ребятки! Хорошие вы, молодые! Люблю я вас всех!..»

Гости становились общительнее и веселее. Товарищи Петра начали снимать с себя пиджаки и вешать на спинки стульев, ослаблять узлы галстуков, ближе придвигаться к своим подругам и даже, пока еще неуверенно, обнимать их одной рукой. Все раскраснелись, некоторые покрылись капельками здорового пота, все светились к улыбались, розовогубые, со свежими щеками и редкими несуровыми морщинками.

Петр, сам продолжая есть с большим аппетитом, поднимал голову от тарелки и, спохватившись, говорил отцу:

— Ты закусывай, закусывай! А то захмелеешь быстро! Кушай как следует! И вообще!.. Твой ведь праздник!

При этом округлял глаза и вкладывал в слова много чувства.

— Да я уже поел, — отвечал Егор Крылов умиротворенно и расслабленно. — Больше вроде не хочу.

— Чтобы не офонареть, — заметил один из гостей, флегматичный парень с толстыми губами, — чтобы не офонареть, говорю, надо перед тем, как водку пить, съесть двести грамм сливочного масла. Тогда хоть четверть.

— Зачем же масло есть? — спросил Егор Осипович с улыбкой. — Чего ж вино зря переводить?

— Нет, ты ешь, батя, ешь! — настаивал Петр. — Смотри, а то больше не дам выпить! Шучу, конечно!.. Молодец ты у меня! Любим мы тебя с Таней! Давай поцелуемся!.. Только ты ешь! Хочешь, салату положу? Таня, подвинь салат!

— Давайте, папаша, я вам сама положу, — ласково произнесла жена Петра, приподнимаясь и протягивая руку, уже разгоряченная вином, такая интересная в своем новом цветастом платье, волнисто завитая, но Егор мягко остановил ее и ответил:

— Нет, ребятки, покуда не хочу. Благодарствую.

Он видел, что все меньше привлекает к себе внимание молодежи, но не сердился, ибо понимал естественность того обстоятельства, что молодые есть молодые, у них, что ни говори, свои интересы, и если старикам в День Победы подчас хочется плакать, то это вовсе не значит, что надо склонять к тому же и молодых. Гости уже вовсю болтали о посторонних предметах. Парни курили, стараясь не ронять пепел на пол и на белую скатерть, однако стряхивали его не только в пепельницы, но и в опустошенные тарелки. Егор Крылов все улыбался чему-то. Бывший солдат-артиллерист сидел, отодвинувшись от стола, ссутулившись, сложив крест-накрест на коленях тяжелые руки. Он был невелик ростом и худощав. В его зачесанных назад волосах еще мало светилось седины, но волосы стали редкие и тоненькие — так и хочется назвать их волосиками. Лицо у Крылова-старшего своим выражением походило на лицо Иванушки-дурачка, героя русских сказок: в нем затаилось простодушное, но вместе с тем хитроватое выражение, над легко складывающимся в улыбку ртом располагался аляповатый нос, теперь, в этих летах, дряблый, с черными точками. А вот щеки были хотя и морщинистые, но по-юному розовые. Поверх белой, настиранной снохой рубашки, у Егора Осиповича висел жидкий галстучек «селедка».

— Музыку бы, — оказал он.

Тотчас все обернулись к нему, захлопали в ладоши и весело закричали:

— Музыку! Музыку!

— Спеть бы хорошую песню, — сказал Егор, улыбаясь. — «Налейте в солдатскую кружку свои боевые сто грамм». Вот такую бы песню-то спеть.

Слов никто не помнил, мелодию тоже знали нетвердо, но вообще ее слышали. Среди гостей был гитарист, белобрысый серьезный парень с усами «под запорожца», с перстнем на пальце. Он неплохо подобрал мелодию. Егор сипловато, с удовольствием запел. Гости старались ему подтягивать: «Гитару возьми, струну подтяни…»

Когда Егор спел, он вытер платком пот с лица, засмеялся и сказал:

— Теперь сплясать бы. «Русского».

— «Барыню»! «Барыню»! — закричала молодежь, которая хотя сама и крайне редко исполняет эту пляску, но, к счастью, знает о ее существовании.

— Нет, «русского»! — перекричал всех Петр, поднявшись с места. — Батя хочет плясать «русского»! Он знает, что ему делать! Сегодня что хочет, то и делает! Его праздник! «Русского» умеешь? — обратился он к гитаристу.

Тот, видимо, предпочитал мало говорить и, кивнув важно и немного снисходительно, взял нужные аккорды.

— Что «барыня», что «русского», — оказал Крылов-старший. — Один шут. Погоди, сейчас пиджак только сниму. Давно, вообще-то, не плясал. Может, уже не получится.

— У тебя, батя, получится! — убежденно произнес Петр, похлопывая отца по плечу. — Ты четыре немецких танка подбил! Наверное, не фунт изюму! У тебя все получится!

— То танк, а то «русского», — ответил Егор. — Это, Петя, не одно и то же.

Сняв пиджак, он вышел на середину комнаты. Гитарист продолжал не спеша щипать струны. На ногах у Егора Осиповича были черные ботинки, на которых ссадины и потертые места он старательно закрасил гуталином. Крылов топнул ногой, ударил ладонь об ладонь, затем хлопнул себя по груди, по коленкам. Парень заиграл сосредоточенно, приловчился к тому, как двигался Егор. Сперва Егор Осипович перебирал ногами довольно вяло, затем поживее. Вместе с ним стала плясать бойкая черноглазая и румяная девушка, и старик начал расходиться. Он плясал и вприсядку и выделывал всякие известные ему коленца, отстукивал каблуками дробь и крутился вокруг партнерши. Егор Осипович дышал все труднее, сбивался с темпа, хотя гости и сын со снохой воодушевляли его, хлопая в ладоши. Наконец гитарист прекратил играть и, сморщившись, стал дуть на палец. Девушка, смеясь, отошла к столу, а Крылов, у которого рубаха взмокла между лопатками и побледнело лицо, почти без сил опустился на стул.

— Давно не плясал, — произнес он, переводя дух, улыбаясь сконфуженно и удовлетворенно. — Аж мокрый весь.

— Ну! Так, батя, нельзя! Так сердце можно сорвать! — сказал ему укоризненно Петр, суетясь вокруг отца. — Может, водички глотнешь?

— Нет, не надо. Уже ничего. Прошло… Сердце у меня еще хорошее. Годы, конечно, и то, что вина выпил… оно все-таки тоже сказывается…

После того как молодые люди кончили восторгаться им и кричать в его честь «ура», они запели под гитару что-то громогласное и забавное, но чуждое Егору Осиповичу. Он добродушно слушал, пристукивал ногой, а по окончании песни сказал гитаристу:

— Нет, вашей музыки я не знаю.

— Не понравилось, что ли?

— Исполняете вы неплохо, — тактично заметил Крылов. — Но я вашей музыки не знаю.

Жена Петра кинулась к радиоле, установленной возле стены на ножках, положила на диск пластинку, и зазвучала эстрадная музыка. Молодежь начала танцевать упоенно, с энергичными телодвижениями, а Егор Осипович остался с гитаристом. Ему очень захотелось с кем-нибудь сердечно поговорить, рассказать о своем фронтовом прошлом, о боях и о погибших друзьях-товарищах, о том, как самолично подбил из артиллерийского орудия четыре танка. Сыну и снохе он не раз про свой подвиг рассказывал, и им его уже надоело слушать. Гитарист неожиданно завел разговор сам. Поглядывая на танцующих, он спросил:

— Правда, что ли, будто вы подбили четыре танка?

С трудом сдерживая себя, Егор как бы неохотно произнес:

— Да… Всяко бывало… Оно в тот раз как получилось: я их, по сути дела, со страху долбанул.

— Как это — со страху? — недоверчиво сказал гитарист. — Четыре танка — со страху?

— Со страху! — воскликнул Егор, увлекаясь. — Ей-богу! Ну, сам посуди! Я сперва побежать хотел! А нет, думаю, танки меня из пулеметов в спину расстреляют! Думаю: если из пушки буду по ним палить, шанс все-таки есть, а как побегу — все, кранты! Я один в тот раз у орудия остался. Весь расчет убило. Наводчик Гайнатуллин, татарин по национальности, тот еще был живой, корчился, а старший сержант Рудаков и заряжающий Игнатьев уже померли. Я был подносчиком снарядов. Такой меня взял страх!..

Но тут к гитаристу приблизилась та бойкая черноглазая девушка и потянула его танцевать. Парень поднялся, отдал Егору Осиповичу гитару и развел руками, затем произнес:

— Не обижайтесь. Извините. Сейчас только станцую, и еще поговорим.

Егор, оставшись один, мотнул головой и усмехнулся. От нечего делать он стал тренькать на гитаре, на одной струне, приблизив глаза к грифу, чтобы лучше было видно, где нажимать.

К нему подсел сын Петр. Он помахал ладонью перед своим вспотевшим лицом, оттянул и потряс рубашку на груди, потом, обняв отца за плечо и ласково глядя, произнес:

— Ну как, батя? Все путем? Молодец ты у меня! Молодец!

— Вы у меня тоже молодцы, — тепло отвечал довольный Егор Осипович, — Посмотреть приятно. Молодые, счастливые… Мать бы ожила, увидела тебя с Таней. Внука бы на руках подержала. Поглядела бы она теперь на вас…

— Да, батя! Это точно! Правильно ты говоришь! Очень верно!

— Скучаю я по ней, Петя, — признался Егор. — Иной раз сильно скучаю. Вот сейчас гляжу на тебя, а сам про нее вспомнил, мать вижу. Ты лицом очень похож на мать. Подожди… грустно мне вдруг сделалось. Не заплакать бы, чего доброго…

— Ну, это ты зря, батя! Зря! Это ты напрасно! Тебе плакать нельзя! Особенно в такой день! Может, спляшешь по-нашему? Еще разок тряхнешь стариной? У тебя получится! Только так, чтобы сердце не сорвать!

— Нет, сынок, — ответил Егор. — Я вашей музыки не знаю. Пойду, пожалуй, пройдусь. Проветрюсь. Вы не обращайте на меня внимания. Гуляйте себе. Вы молодые — и гуляйте, как душа требует.

— А ты на нас не обижаешься? — спросил Петр.

— Да нет! Что ты, сынок! За что мне на вас обижаться?

— Ну, тогда добро! — сказал Петр. — Добро! Держи пять! Конечно, тебе с нами не интересно! Я это очень хорошо понимаю! У нас свои интересы, а у тебя свои! Ты к дяде Ване сходи! Вам с ним будет интересно! Ну, батя, посошок на дорожку! На, я тебе налил! Балалайку-то поставь сюда! Поехали!

— Посошок? — произнес в раздумье Егор Осипович, прислоняя гитару к стулу. — Пожалуй, можно.

— Ты, батя, только ешь, ешь!.. Закусывай как следует!..

«Дядя Ваня», доводившийся Егору родным братом, проживал в другом конце города. Они не раз уговаривались отметить День Победы вместе, но их встреча расстраивалась из-за самого Ивана Осиповича. Во время войны он служил матросом эсминца, воевал иа Севере и с тех пор хранил бескозырку, тельняшку, суконную форменку с фронтовыми наградами, флотские «клёши» и ремень с бляхой. В День Победы, облачившись во все это, он почему-то усаживался на пол, а не за стол, стелил газетку, ставил стакан с вином, кое-какую еду и говорил:

— Имею право.

Жена Ксения осторожно корила Ивана Осиповича — лишь за то, что из-за него они нарушили обещание и не пошли в гости к Егору. Потом Иван засовывал руки в карманы и в полной форме матроса Военно-Морского Флота ходил за супругой, втягивая в плечи голову, манерничая и напевая:

Корабль мой упрь-ама кычает…

Жена Ксения смеялась и говорила:

— Пой не пой, а все равно больше не получишь.

Вспомнив теперь обо всем этом, Егор усмехнулся про себя и стал собираться. Он надел на голову летнюю шляпу, раскрыл дверь и, точно выброшенный из квартиры громко звучавшей танцевальной музыкой, спустился по лестнице, выйдя из подъезда, на минуту задержался возле своего дома, глубоко вздохнул и стал слушать, как радиола, поставленная где-то на подоконник, играет военную песню, до слез волнующую, создающую наплыв воспоминаний:

«Твой дружок в бурьяне неживой лежит…»

Жаль было Егору, когда эту песню заглушила другая радиола, из которой внезапно рявкнул заграничный ансамбль.

Стемнело. Некоторые окна засветились. Перед подъездом сидели на лавочке две старухи. Егор Осипович им поклонился.

Он вышел на улицу, которая была хорошо освещена и не по-вечернему многолюдна. Звуки движения автотранспорта, разговоры и неожиданно вырывающиеся откуда-то радиопередачи соединялись в странную ненавязчивую какофонию. Крылов медленно шел и переполнялся не горечью, но скорбью. Встречавшиеся ему по дороге фронтовики, украшенные орденами и медалями, напоминали Егору Осиповичу боевых друзей-товарищей. Он начал высматривать среди них людей, похожих на бойцов его орудийного расчета. Если вон того, приземистого, кряжистого и несколько кривоногого, одеть в солдатскую одежду военных лет, то он будет похож на наводчика Гайнатуллина. А вот высокий и статный — вылитый старший сержант Рудаков. Правда, лица не видно — идет спиной к Крылову; у него нет одной руки, и рукав пиджака заправлен в карман. Третий, костлявый, удивительно подвижный и веселый, то и дело оборачивающийся к своим приятелям и что-то им рассказывающий, — точно заряжающий Семен Игнатьев… Печаль теребила Егору Осиповичу душу, вкрадчиво сдавливала горло, и словно мал ему становился воротник рубахи, казалось, слишком туго затянут галстук, и слезы щекотали в носу и застилали глаза. «Твой дружок в бурьяне неживой лежит… Выстрел грянет — твой дружок в бурьяне…»

«Эх!..» — вздыхал Крылов, тряся головой.

Парни и девушки в отличие от седых степенных фронтовиков вели себя на улице шумно. Глядя на них, Егор Осипович стал думать: хорошо, что все эти молодые люди ничем не омрачены, веселы и бойки, сыты и модно одеты. Стало быть, не зря гибли его друзья-товарищи. Он где-то слышал, будто во время войны каждую секунду погибал один человек: на счет «раз» — Гайнатуллин, на счет «два» — Игнатьев, на «три» — Рудаков, и теперь мысленно, с чувством грустного превосходства повторял: «Так-то, ребятки! Так-то, мои хорошие!..» Ему посчастливилось остаться в живых, но ведь и он не так уж мало сделал, чтобы нынче беспечно гуляла молодежь и по ночам сохранялась тишина…

Выпитое вино все же давало себя знать, Егор Осипович будто не шел, а парил на воздушном шаре, подвешенный в пространстве. Он мыслил сумбурно, хотя не помышлял совершить легкомысленный поступок. «Нужен я тут кому или нет?» — подумал он, глядя на молодежь, снующую в электрическом свете; затем снова потеплел душой, переполнился печалью и желанием рассказать про войну.

«Эх, ребятки вы, ребятки!..»

— Гуляем? — приветливо сказал он, поравнявшись с одной юной парой, и повторил с улыбкой, когда парень и девушка удивленно посмотрели на него, на его награды: — Гуляем? Вечерок, конечно, добрый. В такую погоду нужно погулять. Грех дома сидеть…

Парень был в толстой, видимо, ручной вязки, шерстяной безрукавке, надетой поверх темной сорочки, и в потертых джинсах. Его детское лицо выражало самоуверенность. На шее у него висела цепочка с медальоном, черневшим на распахнутой груди. Длинные белокурые волосы были ему по плечи. Узкие джинсы обтягивали молодого человека, и он двигался точно выхоленный бульдог. Девушка, привлекавшая не красотой, но свежестью, которая, к сожалению, с годами исчезает, была тоже в джинсах, но, в отличие от своего приятеля, тонка и стройна. Она обеими руками держалась за его опущенную руку и переступала с ноги на ногу.

— Теперь что не гулять! — продолжал Егор Осипович, видя, что они в ответ тоже улыбаются. — Ни жарко ни холодно! Вот когда была война!.. Хотите верьте, хотите нет, а я четыре танка из орудия подбил!

Они стесненно помолчали, затем девушка спросила:

— Прямо вот вы? Один?

— А кто же? Я самый, — важно отвечал Егор Осипович. — Не глядите на меня, что я такой щуплый.

— Как же вы их один подбили?

— Из пушки. Из сорокапятки.

— А вы — не того? — спросил юноша баском, с иронией человека, рассуждающего по принципу: раз я сам не видел, значит, этого не было. — Не загибаете?

— Нет, — отвечал Крылов. — Не загибаю.

— Не обижайтесь на него, — сказала девушка о своем приятеле и обратилась к тому с упреком: — Перестань, Стасик! Ты разговариваешь с человеком старше себя!

— Вы что, правда, обижаетесь? — сказал Егору Осиповичу юноша. — Тогда извините.

— Нет, не обижаюсь. К чему?.. А танки я действительно подбил. Как оно было — вставил снаряд, прицелился и долбанул. Гляжу: попал головному как раз в правую гусеницу…

Он стал рассказывать слишком горячо и от волнения заикаться, но потом заметил, что они хотя и вежливо его слушают, но стараются идти медленнее, чтобы незаметно отстать. Тут Егор Осипович почувствовал себя неловко и виновато подумал, что отнимает у них время.

— В общем, как говорится, было дело под Полтавой, — произнес он, сконфуженно смеясь. — Ну, вы идите вперед, а то я вас задерживаю.

«Молодые еще», — неопределенно подумал Крылов, сожалея, что расстается с парнем и девушкой.

Потом он опять задавал себе смутный вопрос, напрягая мозг и почему-то тревожась: «Нужен я здесь кому или нет? Вообще, нужны мы все? Мы, то есть фронтовики. Может быть, так: повоевали свое, попогибали — и с глаз долой?» Но вслед затем делал выводы, свойственные человеку доброй и честной натуры: «Откуда у тебя, Егор, столько зла? Что ты хочешь — чтобы про тебя кричали на улице? Вот он, мол, Егор Крылов! Глядите! Он воевал и четыре немецких танка подбил!..»

Ему казалось, что народ откуда-то все прибывает, и вот уже несколько раз Крылову пришлось почти протискиваться меж прохожими. Извиняясь перед теми, кого задевал, он двигался без определенной цели, и ему была приятна вечерняя прохлада, нравилось множество людей, обилие электрического света, и просто нравилось идти и думать.

Охота найти себе слушателя не покидала Егора. Теперь он увидел впереди другую пару, людей посолиднее, лет тридцати — тридцати пяти. Мужчина был статный, в хорошем костюме и в очках; а женщина — немного полная, в удлиненной юбке, шерстяном жакете и в туфлях на высоком каблуке. Егор Осипович нагнал их и произнес:

— Добрый вечер, молодые люди.

— Добрый вечер, — сказала женщина, но, впрочем, таким тоном, каким говорят интеллигентные люди с плохо воспитанными.

Мужчина добавил:

— Если не шутите, то добрый вечер.

— Да нет, не шучу, — отвечал Егор Осипович, усмехаясь. — Просто одному скучновато. Хочется поговорить. Хочется, чтобы тебя послушали.

— О чем же вы хотите поговорить? — вежливо спросил мужчина.

— Так… Про разное. Про войну… Вы, извиняюсь, кто будете по профессии?

— Инженер. А жена моя, если угодно, педагог, учительница.

— Ага. Я так и подумал, — сказал Егор Осипович. — Про жену вашу подумал, что она или бухгалтерша, или учительница. А про вас — или доктор, или инженер. Что-нибудь в этом роде. А я токарь. По седьмому разряду. Теперь на пенсии. Но все равно помаленьку тружусь.

— Очень приятно, — сказал мужчина и кивнул. Иронии в этом кивке простодушный Егор Осипович, конечно, не заметил. Женщина поглядывала то на своего мужа, то на незнакомого человека. — Так о чем вы хотели поговорить? — опять спросил мужчина.

— Про войну, — повторил Егор. — Дело в том, что я ее… от звонка до звонка… Самолично четыре немецких танка подбил. Вообще-то, наш расчет уничтожил побольше. А я вот четыре танка — самолично, в одном бою. Прошу, конечно, извинить за нескромность…

— Это очень интересно, — многозначительно произнес мужчина и кашлянул.

— Еще бы! — отвечал, загораясь, Крылов. — Хотите, расскажу? Я хорошо умею рассказывать!

Мужчина заколебался с улыбкой, потом все так же любезно ответил:

— Мы бы с женой вас с удовольствием послушали. Но поймите сами… Вам лучше идти домой. У вас есть родные?

— Есть. Сын и сноха.

— Как же они отпустили вас одного?

— Я сам ушел, — сказал Крылов и добавил с упреком: — Между прочим, что плохого в том, что я выпил? Чай, не каждый день… Ну, выпил. Свои боевые сто грамм… Чувствую себя в норме. Не хулиганю, никого не обижаю. Что плохого?..

Мужчина подумал и тактично ответил:

— Я не говорю, что вы сделали что-то плохое. Но вам лучше было не выходить из дома. Все же вы не молодой человек. У вас, наверное, здоровье слабое. Вон вы — провоевали всю войну.

— Вам может сделаться плохо, — сказала женщина с сочувствием. — Вы можете где-нибудь упасть или заблудиться.

— Да, да, ступайте домой, — сказал мужчина. — Может быть, вас проводить?

— Нет, провожать меня не надо, — ответил Егор Осипович, усмехаясь. — И бояться за меня не надо. И учить не надо. Я уже вышел из того возраста. Вот какое дело. Не упаду и не заблужусь. На здоровье пока не жалуюсь. Дай бог всякому. Извините, конечно. Всего хорошего. Так хотелось поговорить…

И он замедлил шаг, размышляя с досадой: «Ну, что им — трудно было со мной поговорить? Что стоило? Убыло бы у них? Все равно ведь просто так ходят. А я бы поговорил — и мне хорошо, и им интересно». Но тут же опять почувствовал себя виноватым и сокрушенно подумал: «В самом деле, чего я им всем, старый хрен, надоедаю? Чего пристаю? У меня всегда так: как попадет шлея под хвост, сразу развязывается язык, начинаю трепаться точно баба. Ах, не надо бы пить «посошок»! Все дело испортил!.. Вот теперь голова стала кружиться. Во рту пересохло. Сейчас водички бы… А теперь плакать хочется. Может, в самом деле домой повернуть?..»

Егор Осипович вздыхал, тряс головой и что-то приговаривал, как это делают люди незаметно для самих себя в минуты нарастающего волнения. Улица по-прежнему была оживленной. Опять проходили фронтовики. Ярко светили фонари. Шелестело и топало множество ног. Проносились машины и, сбавляя скорость на перекрестке перед светофором, повизгивали тормозами. Разные мысли, теперь лишь печальные и удручающие, мелькали в голове Егора Осиповича, и он то снова видел свой орудийный расчет, то вспоминал жену, мать Петра, умершую пять лет назад от рака, и мысленно повторял тяжкий для него разговор с нею: «Ну, что, Екатерина Николаевна, поживем мы еще с тобой?» — «Поживем, поживем, Егор!» — «А что невесела?» — «Да нет, не невесела. Просто что-то у меня вот здесь болит». — «Ты бы к доктору пошла», — «Да я вчерась ходила. Анализы велел сдавать…»

«Куда они все идут?» — подумал он вдруг.

Народ двигался теперь в одну сторону. За ним пошел и Егор. Заметив, что приближается к центральной площади, Егор Осипович воскликнул про себя: «Ах ты господи! Совсем позабыл! Нынче же открытие Вечного Огня! Возле памятника! Вот туда все и идут! Пойду и я! Может, еще поспею!»

Открытие Вечного Огня было назначено на десять вечера — вероятно, с той целью, чтобы церемония выглядела торжественнее и Огонь в ночи был бы виднее и, подсветив окружающие предметы зловеще-траурным светом, создал некоторую иллюзию отблеска боев и военных пожаров. Крылов услышал ружейный залп, второй, третий, и понял, что Огонь уже зажгли, а теперь солдаты салютуют выстрелами из винтовок. Выстрелы прекратились. Оркестр заиграл Гимн.

Наконец Егор Осипович увидел и сам Огонь. Он был единственным источником света на затененной сейчас площади. Площадь с одной стороны была ограничена городским парком, с другой — продолговатым Дворцом пионеров. Огонь горел как раз посредине ее. У Огня в почетном карауле стояли два вооруженных солдата. Небольшое, но стойкое пламя лохматилось, вздрагивало на слабом ветру и тускло освещало памятник, который располагался позади чаши-горелки, оправленной каменными плитами. На памятнике, отшлифованной гранитной глыбе, виднелся барельеф: под развернутым знаменем бойцы идут в атаку. В полумраке проступала и угадывалась высеченная подпись: «Вечная память героям, павшим в боях за Родину!»

Вокруг Огня собрались люди, большая толпа. Они заполнили площадь и ступеньки, ведущие к Огню и памятнику. Несколько мальчишек искали под ногами стреляные гильзы в том месте, откуда недавно воинское подразделение производило салют. Перед ступеньками возвышалась трибуна, обтянутая кумачом. На трибуна стояли представители городских властей, и один из них говорил по микрофону. Егор Осипович подошел поближе к трибуне, кого-то потеснив.

Оратор продолжал:

— …Ведь недалеко то время, когда мы будем разыскивать последних живых участников Отечественной войны, как разыскивали, например, последних героев крейсера «Варяг». Говорят, еще не так давно в какой-то деревеньке умер старик с белой бородой. Ему было за сто лет. Он служил матросом на «Варяге» и участвовал в героическом бою с японцами… Останется когда-нибудь и последний участник Отечественной войны… Стоит ли ждать этого времени? Не лучше ли сейчас отдать фронтовикам дань уважения? Они уходят! Их становится все меньше!..

Будто теплое ласковое облачко вмиг обволокло Егору Осиповичу душу. От той удрученности, какая недавно овладела им, не осталось и следа, и он, уставившись на оратора, радостно, почти восхищенно подумал: «Так, так, сынок! Все, как говоришь, так оно и есть! Дай бог тебе здоровья! Вырос умницей!»

Оратор говорил ярко, незаученно. Чувствовалось лишь некоторое тяготение к привычным оборотам, но речь лилась из самой души. Он скрывался в тени, и не разобрать было, каков приблизительно его возраст, но по звонкому голосу и энергичной жестикуляции было ясно: мужчина этот еще достаточно молод.

«Так, сынок!» — все повторял Егор Осипович, кивая в такт своим мыслям.

Рядом с ним тихо делились мнениями:

— Очень хорошо говорит.

— Толково…

Речь закончилась. И вдруг ярко вспыхнули фонари на столбах и на специальных подвесках, протянувшихся через площадь. Почетный караул остался возле Огня, а толпа пришла в движение: одни начали расходиться, другие искали знакомства и возможности поговорить. И здесь между ветеранами Егор Осипович увидел немало парней и девушек. Вновь почувствовал старый солдат прилив сердечного тепла и желание рассказать кому-нибудь из молодых о себе. Добродушно переждав, когда двое ребят перестанут шутливо бороться, Егор сказал:

— Я молодым был, любил бороться.

Ребята были высокого роста, оба с длинными волосами и в узких штанах. Один из них, курносый и лупоглазый, ухмыльнулся и ответил:

— Тебя одним пальцем можно положить.

— Да нет, не положишь, — произнес Крылов. — Это так только кажется. Я, может, не очень силен, да ловок. Между прочим, мальчишки, я на войне четыре танка в одиночку подбил.

Теперь они уставились на него насмешливо. Затем второй, по виду более серьезный и возмужалый, чем первый, воскликнул:

— Иди ты! Ни за что бы не подумал!

Лупоглазый же покачал головой и опять ухмыльнулся, но без слов.

— Не верите? — спросил Егор Осипович.

— Что-то на тебя не похоже, — сказал второй, смерив Крылова взглядом с головы до ног. — Шпендель ведь ты!

«А ты мне что «тыкаешь»? И «шпинделем» что называешь?» — хотелось произнести Крылову, однако он смолчал, почувствовав в этом фамильярном обращении к себе не неуважение, а невоспитанность, которую, как известно, устранить одним махом нельзя.

— Мало ли что не похоже, — ответил он. — Все равно правда. Хотите, расскажу?

— Ну, давай! — весело сказал второй. — Валяй! Поскорее только! Загибай, да не очень!

— Брось ты, Артем! — произнес лупоглазый. — Пошли. Что ты взялся тары-бары с ним разводить?

— Если тебе не интересно, уходи, — сказал ему Егор Осипович, внешне смутясь, но заглушив в себе раздражение. — Уходи.

— Ладно, — сказал второй приятелю. — Ступай. А я послушаю. Беги, беги! Чего стоишь?

Тот пробурчал что-то, отошел к другим юношам и вместе с ними скрылся в толпе.

Егор заговорил не откладывая и очень серьезно:

— Дело, сынок, было так. Воевали мы тогда под Наро-Фоминском, знаешь, Московской области, еще в самом начале войны. Немцы пёрли на Москву. Ихняя танковая колонна нацеливалась форсировать речку Нару. Мы им не давали. Вот и все. Я был подносчиком снарядов при полевом орудии сорок пятого калибра. Расчет весь убило, окромя меня. Сам я до смерти перепугался и уж хотел пятки смазать, драпануть. Потом думаю: как побегу, они меня в спину из пулеметов застрелят, а буду палить по ним, глядишь… всякое бывает. Ну, зарядил бронебойным, прицелился, вижу: головному в правую гусеницу попал. Закрутился он как ошпаренный. Оттеда танкисты немецкие полезли, смешались с пехотой. Тогда я долбанул разрывным, потом хватаю автомат — и пошел косить… Гляжу, второй танк напирает. Я снова бронебойным…

Он рассказывал все суше, все неохотнее, но, обратив вдруг внимание, что паренек слушает заинтересованно, удивился и обрадовался. Когда он умолк, Артем нетерпеливо произнес:

— Ну, давай, давай, отец! Чего остановился?

Избавляясь от скованности, Егор Осипович заговорил почти весело и начал жестикулировать:

— Ну что?.. Осмелел я. Приободрился. А тут третий с четвертым: один слева, в тыл мне заходит, другой прямо на пушку прет. Нет, думаю, врешь! Больше не напугаешь! Если уж я спервоначалу не побежал, то уж теперь не побегу! Палят, конечно… Снаряды ихние так и ложатся вокруг. Взял я сперва на прицел того, что в психическую атаку на меня шел. Потом разворачиваю орудие — и по другому. Кы-ы-ык я его!..

Тут Крылов, в возбуждении исказив лицо, со всей силой махнул кулаком и, не удержавшись, покачнулся. Тотчас сбоку от него кто-то захохотал. Обернувшись, Крылов увидел, что смеется очень полный, с круглыми щеками парень, тоже длинноволосый, одетый в тенниску, выпущенную на брюки, как это любят делать люди с большими животами. Кроме него Егор Осипович с удивлением заметил вокруг себя других слушателей, юных и фронтовиков. Смутившись, он сказал полному:

— Ну что скалишься? Чего тебе смешно?

Тот продолжал смеяться.

— Расчет весь убило, — хмуро произнес Крылов. — Заряжающему Игнатьеву попало в живот.

— Он палец перочинным ножиком обрежет и то заорет «ой, мама», — сказал Артем про полного. — Заорет и йодом побежит смазывать. Что ты ему, отец, объясняешь?

Полный умолк и, наверное, обиделся, но начать отстаивать свою честь не решился, только помахал у виска ладошкой, изображая для Артема ослиное ухо. Видимо, они тут все друг друга знали.

— Вон ты какой… справный, — добродушно сказал Егор Осипович, оглядывая полного. — Крепенький какой да пузатенький.

— Его, отец, велосипедным насосом надули, — оказал опять Артем. — Вставили насос — и накачали. Если где проколоть, то весь воздух выпустится. Как из мячика. Останутся кожа да кости.

Все, кто слышал этот разговор, весело засмеялись. Засмеялся и Егор Осипович, махнул рукой и сказал Артему:

— Ладно тебе.

А про себя подумал: «Остер на язык. И умен. Если его посадить за пулемет, там и останется. Такие умели воевать».

— Таких, как он, давить надо, — сказал Артем серьезно. — До последнего.

Полный отошел и больше не показывался.

— Ничего он особенного не сделал, — произнес Егор Осипович примирительно, рассчитывая сказать Артему что-нибудь приятное.

Но тут к Крылову протиснулся коренастый рыжий и словоохотливый фронтовик.

— Ты, корешок, я не слышал, из какого орудия танки-то подшиб?

— Из сорокапятки, — отвечал Егор Осипович.

— Из пушки сорок пятого калибра… один четыре танка? — произнес рыжий с большим сомнением.

— Представь себе, — спокойно ответил Крылов.

— Не может того быть! — заявил рыжий и обернулся по сторонам, ища поддержки. Некоторые забормотали что-то неопределенное; но один, высокий, в кепке, мрачноватого вида мужчина, выступил из тени, чтобы решительно поддержать Егора Осиповича:

— Нет, не врет он! По всему видать! Старший сержант Аликанцев, раненый он уже даже был, кровью истекал, восемь танков из сорокапятки уничтожил! Ты что, не знаешь, из истории войны?

— Не знаю, — сказал рыжий и коренастый. — Все равно не может быть.

— Ты сам-то в каких войсках воевал? — спросил высокий.

— В морфлоте. На подлодке. На «щуке».

— Чего ж тут права качаешь?

— Так. На всякий случай, — ответил коренастый высокому и вновь обратился к Крылову: — Ты что, корешок, за танки-те получил?

— Вот, — Егор Осипович дотронулся рукой до ордена Славы II степени и, наклонив голову, посмотрел на орден. — Вот это.

— Чего же тебе Героя не дали? По делу навроде заслужил.

— Ты в каком году пошел на войну? — спросил у него Крылов.

— В сорок третьем. Как девятнадцать мне исполнилось.

— Ага, я вижу, что ты помоложе, — сказал Егор Осипович. — Правильно, тогда за четыре танка Героя уже могли дать.

— А третьей степени за что получил? — справился рыжий.

— Так… За одно дело. Долго рассказывать. Потом ты спросишь, за что дали Красного Знамени. А мне некогда. Мне домой пора. Меня сын и сноха дожидаются.

— Все же, корешок, лучше бы они тебе вместо Знамени дали Славы I степени. Для полного комплекта, — знающе произнес рыжий.

— Красного Знамени, уважаемый, я еще раньше заработал. Еще в финскую войну. Ладно, товарищи. Всего доброго. Мне надо домой. Я пошел.

Он еще, чтобы распрощаться подушевнее, снял шляпу и помахал ею, кланяясь. Вышло у него это как-то забавно, так что все засмеялись, и сам Крылов тоже засмеялся. Раздались голоса, приветливые и насмешливые.

— Всего тебе, земляк! Будь здоров, бог войны! Один-то дотопаешь?

— Дотопаю, дотопаю! — добродушно отвечал Крылов.

— Давай, отец, я тебя провожу, — предложил ему Артем, про которого Егор Осипович, разговорившись с фронтовиками, уже успел забыть. — Возьму тебя под руку и двинемся помаленьку.

— Давай! — отозвался старик с радостью. — Проводи! Что-то я нынче притомился.

В заключение кто-то сказал об Артеме:

— Парень — молоток.

Было уже поздно, и теперь на улицах стало малолюдно. Одиноко горели фонари. Каждый шаг в пустынных переулках слышался очень хорошо, и его звучание повторяло эхо. Егор Осипович шел, покачивая головой и что-то незаметно для себя пришептывая. Ноги у него от усталости, как принято говорить, заплетались, и он вдруг нагружал Артему руку резкими движениями. Крылов непроизвольно улыбался и старался понять: откуда оно взялось у него — это странное ощущение сбывшихся надежд; потом, вспомнив, что идет не один, удивился и стал тепло думать про Артема: «Хороший он. Не оставляет меня. В бою, наверное, тоже не оставил бы».

— Не бойся, отец, — приговаривал Артем, — я тебя не брошу. Доведу до самого дома.

— Спасибо, сынок! — благодарно отвечал Егор Осипович.

— Дальше-то что было? — спросил юноша. — Танки все подбил, и больше ни одного, что ли, не осталось?

— Куда там! Только после того, как я четвертый подшиб, меня осколком в грудь навылет ранило.

— Как же они тебя, отец, не задавили? Жив-то ты как остался? Ну, давай, отец, давай!

— А там наши танки в атаку пошли. Танки и пехота. Потом я сознание потерял. Очнулся уже в госпитале.

— В общем, как в кино.

— Нет, сынок, в действительности было потяжелее.

— Да я понимаю, — сказал юноша. — Это я так. К слову пришлось.

— Тогда ладно… Ну, вот он, мой дом, — произнес Егор, останавливаясь. — Спасибо тебе. Прощевай, Давай с тобой расцелуемся.

— На, если хочешь. Целуй.

— Может, в гости зайдешь?

— Нет, некогда мне. В лестницу-то сам поднимешься?

— Поднимусь, поднимусь!..

Дверь Егору Осиповичу открыла Татьяна и, пропуская тестя в прихожую, воскликнула:

— Ах, папаша! Ну куда же вы запропастились? Разве так можно? Мы уже хотели идти звонить в милицию!

— Не сердитесь, ребятки, — отвечал Крылов-старший улыбаясь. — Я гулял. А погода-то! Погода-то!..

Из кухни показался сын Петр, усталый, лохматый, с воспаленными глазами. На нем был клеенчатый передник, а рукава рубахи по локоть засучены. Петр поспешил к отцу, обнял его за плечо и повел в комнату, заглядывая в лицо и укоряя:

— Ну, батя! Ну, ты даешь! Времени-то, знаешь, сколько уже? Ого!.. — Он взглянул на настенные часы, свистнул и объявил: — Без малого двенадцать! Вот так! — А потом добавил, успокаиваясь: — Ладно, все путем! Я тебя, батя, конечно, очень хорошо понимаю! Я тебя не виню! Ты сегодня что хочешь, то и делаешь!.. Ты где, вообще, был-то? У дяди Вани? Ну, я так и думал! Как он там?.. Плохо только, что ушел надолго!

Егор Осипович добродушно ответил:

— Где был, там меня уже нет.

В гостиной еще не вполне был прибран стол. Наведением порядка занималась Татьяна, а Петр, судя по его виду и по тому, что на кухне журчала вода, мыл посуду. В углу были составлены пустые бутылки. Беспорядок удручал; и электрическое освещение казалось тусклым. Кроме одного гостя все разошлись, Этот один похрапывал на диване, накрывшись одеялом с головой, но выставив ноги в носках и измятых штанинах.

— Ну что, батя, — Петр засуетился, показывая обеими руками, чтобы отец присел к столу, — по последней? На сон, как говорится, грядущий! Там нам с тобой еще осталось!

— Нет, — ответил Егор Осипович. — Пить вино я больше не хочу. Я желаю спать.

— Спать?.. — переспросил Петр с явным разочарованием; потом тряхнул вихрами и, исправляя нечаянно вырвавшуюся интонацию, поскорее согласился: — Ну, тогда добро! Добро, батя! Ложись баиньки! Таня, постели отцу!

Обыкновенно Егор Осипович спал в гостиной на диване. Но теперь диван был занят, и отцу поставили возле стены раскладушку. Крылов-старший сел на нее и начал раздеваться с таким загадочно-светлым выражением лица, что сын со своей женой переглянулись.

Когда он лег и накрылся, не очень аккуратно, поскольку, разомлев, тотчас начал засыпать, Татьяна взяла одеяло обеими руками и накрыла свекра как следует.

— Спокойной ночи, папаша, — произнесла она.

— Батя, спокойной ночи! — оказал за ней Петр и, наклонившись к отцу, ласково справился: — Говоришь, поплыл?

У Егора Осиповича уже не хватило мочи ответить голосом, и он лишь улыбаясь кивнул.

Где мои сыночки?..

1

— Где мои сыночки? Вы не видели моих сыночков? Куда они ушли?..

Старая безумная женщина каждый день с утра до вечера, много лет подряд, сидя возле забора на лавочке, суетливо всматривалась в прохожих и задавала им один и тот же вопрос.

Забор волнообразно полузавалился — местами в направлении огорода, местами от него. У избушки, которая виднелась за огородом, с одного угла осел фундамент. Крышу, ставни и наличники с каких уже пор не перекрашивали, и давняя лазурь (точнее, ее сохранившиеся участки) вспучилась, отслоилась, а по цвету была теперь мрачно и многозначительно темна. Все обветшало, рассохлось, заржавело. Хотя забор добрые люди пытались ставить, подкрепляли кольями, но он снова падал. Кто-то недавно обмазал глиной завалинку и часть передней стены, где в бревнах появились широкие трещины, идущие от торца к торцу по чуть винтовой линии. Старая лавочка отшлифовалась: в сумерках на ней, в тени обступивших ее сиреневых кустов целовалось не одно поколение влюбленных. Парни изрезали лавочку перочинными ножиками, и она сплошь запестрела изображениями сердец и заветными именами.

— Гражданин! Гражданин! Постойте! Вы не видели моих сыночков? Петю с Колей! Они ушли погулять, и я их никак не найду! А уже темнеет!

— Нет, мамаша, к сожалению, не видел.

— А вы, гражданочка?

— Ах нет!.. Извините, я очень тороплюсь!

— Может быть, ты, девочка, видела?

— Нет, бабушка Люся, и я не видела. Но они, конечно, придут…

— Да… Да… Я их жду… Ребята, куда же вы? Вы не видели моих сыночков?

— Что это она? Чокнулась — да? Ну, дает!

— Молчи! С ума она сошла! Детей у нее убили! Выключи свой дурацкий приемник!..

На избушке между окнами алели три пятиконечные звезды: их выпилили из фанеры и приколотили гвоздями школьники. Такие звезды — одна, две, три, по количеству погибших в семье на фронтах Отечественной войны, висели в этой подмосковной деревне на многих домах. Волосы женщины седы. Головной платок сполз ей на шею. Сама она была бледная, истомленная, с провалившимися глазницами. Одной рукой старуха держалась за лавочку, другую протягивала и вопрошала с надеждой, вежливо, но настойчиво, привставая вслед прохожему. Она немного напоминала галку: такое впечатление вызывали черный цвет одежды и манера по-птичьи, удивленно наклонять голову. И глаза были галочьи — пустые, черные, ибо в них сильно расширился зрачок. Сперва у нее убили мужа, потом одного за другим сыновей. Когда погибли дети, она сошла с ума; и с тех пор время для нее остановилось и сместилось в ту пору, когда женщина была совсем молода, выходила на деревенскую улицу, искала взглядом заигравшихся где-то ребятишек и спрашивала у всех подряд:

— Вы не видели моих сыночков?..

Она не сознавала горя, лишь испытывала беспокойство, поэтому из ее глаз не пролилось ни слезинки.

У нее уже недоставало сил ходить по улице, и теперь она сидела на лавочке. Старуха не была никому опасна и никому не причиняла неудобств. Те, кто привык видеть и слышать несчастную женщину, шли себе мимо и отвечали так, чтобы не лишать мать надежды, а самим не испытывать угрызений совести. Другие, дачники и заезжающие студенты, повстречав эту женщину впервые, терялись, торопились уйти. Она сидела и спрашивала о сыновьях во все времена года и всегда была одета в пальто, валенки и платок, потому что ни собственная кровь, ни солнышко ее уже не согревали. Иногда часть дня старуха проводила у себя во дворе и что-нибудь там делала. Едва ли в это время ее озарял разум, скорее, ею руководила инерция хозяйки, но действия старухи выглядели осмысленными: она была примитивно чистоплотна и стирала, затем протягивала от дома к сараю веревку и вешала на нее темное, застиранное тряпье, летом выносила проветривать верхнюю одежду, в том числе два детских костюмчика и два пальтишка. Она сама готовила себе поесть и ухаживала за огородом, который ей вскапывали соседи.

Ей снились вполне осмысленные сны, только смещенные по времени. Почему-то часто старуха видела то, как она, совсем юная мать, стройная, по-крестьянски налитая и сильная, стояла в ледяном ручье и с наслаждением ополаскивала ноги. На берегу ручья сидели пятилетний Петя с шестилетним Колей. Старшенький утопал в отцовском картузе, младший был с непокрытой светлой, как лен, головой. Отец виднелся в луговой траве, выросшей ему по пояс. Он подтачивал брусом косу и усмехался, оглядываясь. Стоял ослепительный знойный день. Трава изнемогала от сочности; из красневших в ней гвоздик текло клейкое вещество, ромашки были целомудренно белы, крупны и упруги, а меж ромашек распределились блекло-синие васильки; стрекотали кузнечики, летали бабочки и стрекозы, красивый, будто холеный, шмель натянуто и монотонно гудел. Молодая мать распустила на спину волосы, расчесала их гребнем и опять начала свивать обеими руками в крупный тугой узел. Она чему-то улыбалась, чувствуя истому в кристально чистой, обтекающей щиколотки воде, с детей переводила взгляд на мужа, с мужа на детей. Петя с Колей щурились от солнца и тоже улыбались; муж что-то кричал издали, но его счастливые возгласы рассеивались в тончайшем призрачном звоне, характерном для жаркой погоды. Было ли все это именно так, или волнующий сон составился однажды в молодости из многих случаев яви? Она видела этот сон и была счастлива. Но неожиданно просыпаясь, старуха приподнимала над кроватью голову и спрашивала в темноту:

— Где мои сыночки? Вы не видели моих сыночков?..

Однажды с ней что-то произошло. Ее вопросы стали утрачивать автоматизм и монотонность. С каждым днем старуха сильнее беспокоилась, озиралась по сторонам, приподнималась с лавочки и, произнося те же слова, не все договаривала, не заканчивала интонацию фразы; в голосе ее явственно слышалась растерянность. Может быть, для несчастной матери эти три десятка лет после войны промелькнули как время от полудня до сумерек. Может быть, для нее наступил поздний вечер, а Пети с Колей все не было, и она, заволновавшись по-настоящему, не знала, как об этом сказать, ибо, кроме того что повторяла много лет, все остальное разучилась говорить.

Старуха начала приставать к прохожим, останавливала их, после обычных вопросов пристально вглядывалась в лица и, сжав зубы, нащупывая ускользающую мысль, издавала звук:

— М-м-м…

Казалось, в ее глазах вот-вот появится одухотворенность, движение; спадет пелена безумия, мелькнет осмысленный взгляд, а из уст старухи потечет разумная речь. Она уже злилась, что ее никак не могли понять, чего-то добивалась, требовала, цеплялась за руки, за одежду, обнаруживая при этом неожиданно большую физическую силу. Мимо ее дома стали бояться проходить дети. Да и взрослые по возможности избегали вытоптанной тропки, сворачивали на траву.

2

Целый месяц в деревне жили два офицера-летчика. Они приехали сюда со своими женами и поселились у одинокой хозяйки.

Летчикам было по тридцать пять — тридцать семь лет. Оба испытывали самолеты и дослужились до званий полковников. Первый, Николай Сарьян, был плечист и плотен, носил усики. Его подбородок при самом добросовестном скоблении не выбривался дочиста, карие глаза глядели спокойно и хладнокровно. Другой, Сергей Завьялов, был высокий, стройный, настоящий русоволосый славянин, по внешнему виду Алеша Попович, по натуре, видимо, лиричный, тонкий человек. Его взгляд нередко становился задумчив, лоб хмурился, переносицу бороздила морщина.

Жены летчиков (у Сарьяна — Лена, а у Завьялова — Вера) еще не сделались матерями, хотя у Лены уже талия теряла тонкие девичьи очертания. Вера, стройная, смуглая, была женщиной возвышенной и сдержанной. Ее подруга, напротив, обладала открытым, ярким темпераментом.

Каждое утро, очень рано, все четверо шли на реку купаться. Жены, одетые в пляжные халатики, несли на плечах полотенца; мужья в одной руке держали по удочке.

Женщины, выбрав поудобнее спуск, сразу входили в воду и, обе хорошие пловчихи, не боялись заплывать подальше, и оттуда, где они находились, слышался мелодичный заразительный смех. Мужчины прежде всего дрожащими руками настраивали удочки, надевали на крючки припасенных червяков и, уйдя далеко в сторону, ловили в укромных местах, а удовлетворив первое жадное стремление поймать что-нибудь, втыкали удилища в грунт и тоже купались, оглашая реку диковатым фырканьем, всплесками и криками:

— Ух, хорошо! Хорошо!..

Затем оба бегали по берегу, находили заросли крапивы, кусты тальника и даже смородины, увитой хмелем, и носились, продирались по заведенному для себя распорядку, для укрепления воли и нервов, чувствуя могучее здоровье, уверенность, жажду жить, наслаждаясь мирным счастьем, которое в самой страшной из войн завоевали для них отцы и деды…

— Вы не видели их? Ну где же, где они?..

Сперва летчики и их жены сами не встречали несчастную старуху, только слышали о ней. Жили они ближе к реке, чем она, и первое время, увлекшись купанием и рыбалкой, ходили лишь в одном направлении; но вот, спустя неделю после приезда, их тоже коснулся и потряс окрик с деревенской лавочки.

Однажды после прогулки по лесу, видневшемуся в противоположном конце деревни, Сарьяны и Завьяловы возвращались домой. Услышав голос старухи, все четверо невольно замерли. В действительности она вызывала куда более сильное впечатление, чем в пересказах. Протягивая руку и глядя огромными жуткими глазищами, она несколько раз повторила свой вопрос. Женщины занервничали, поспешили прочь от удручающей картины, но опять замедлили шаги, ибо их мужья задержались возле старухи.

С тех пор они стали как-то более сдержанны в развлечениях, хотя не лишили себя летнего отдыха и с присутствием в деревне несчастной в конце концов смирились.

Незаметно в листьях деревьев распространялся желтый цвет, для кого золотой, а для кого ничего веселого не представляющий, опечаливающий, как собственная седина. На лугу были скошены травы, и земля напоминала теперь оболваненную голову, по которой инструмент выстригал то дуги, то дорожки. Синева неба не казалась больше ласковой, но становилась гуще, звончее и выглядела холодной, точно ее отражение в родниковой воде. Быстрее плыли облака, туманные и грузные.

Как-то летчики с женами снова проходили мимо сидевшей на лавочке старухи. Они чувствовали себя как на иголках, но из деликатности не обошли стороной несчастную женщину и поздоровались с ней. Она тотчас поднялась, шагнула и спросила:

— Где мои сыночки?

И сделала это с таким выражением надежды и доверия, что они не смогли позволить себе уйти от нее и не смогли вовсе ничего не ответить. Они остановились, и Завьялов, из мужчин наиболее чувствительный и жалостливый, произнес:

— Видите ли… Мы не знаем.

— Где, где мои дети? — сказала старуха, обращаясь теперь именно к нему, судорожно хватая его за руки своими длинными узловатыми пальцами и все тревожнее вглядываясь в лицо молодого мужчины.

— Мы не знаем, бабушка, — повторил летчик дрогнувшим голосом, отводя глаза и стремясь осторожно освободиться от старухи, но она цепко держала его за запястья и притягивала к себе; затем с наливавшимся кровью лицом начала мелко трястись и издавать тот странный впечатляющий звук «м-м-м…», от которого у полковника мороз пробежал по коже. Он с трудом возвратил ее на лавочку и попрощался, затем поскорее ушел, увлекая остальных.

3

Главврач совхозной больницы хотел поместить старуху у себя, в отдельной палате; но сердобольные деревенские женщины попросили не изолировать несчастную мать, дать ей возможность еще поспрашивать про детей. Каждый взрослый человек, если у него не зачерствела душа, видя и слыша теперь старуху, скорбел, а возможно, ронял слезу; и наверное, кто-нибудь спрашивал себя: как может он жить спокойно на свете, смеяться и спать без дурных сновидений, если другого постигло такое несчастье.

Отдых летчиков и их жен подходил к концу…

Отпускники распрощались с хозяйкой и вышли из избы. Поскольку уже стало холодновато, отъезжающие оделись потеплее, мужчины были в своей блестящей офицерской форме. При полном параде за этот месяц Сарьян с Завьяловым ни разу не показывались, никто не знал даже, что они летчики, к тому же полковники, и теперь, когда они шагали по деревне, все, кто встречался им на улице, изумленно смотрели, переглядывались и перешептывались.

Офицеры с достоинством раскланивались и не особенно смущались, что деревенские жители пялили глаза. Под стать летчикам были жены, милые и видные, только что-то слишком серьезные, невеселые. Взрослые показывались из домов, из-за заборов и глядели им вслед из-под руки, загораживая яркий солнечный свет. У плетня, на сложенных вдоль него бревнах, орал петух. На жердях плетня сохли стеклянные банки, предназначенные для осенних солений. Тихо плыло над головой одинокое облако. Вся деревня была залита прощальным сентябрьским светом.

Все четверо были обеспокоены тем, что надо было вновь пройти мимо старухи. Может быть, напоследок они бы ее обошли, но под взглядами жителей деревни не сделали этого и вот уже в крайнем напряжении стали приближаться к печальному месту. Несчастная мать, казалось, их-то как раз и ждала. Она будто обрадовалась, оторвалась от лавочки и в согбенной позе протянула руку, затем решительно выпрямилась и встала на их пути. Женщины сильнее ухватились за мужей и побледнели. Не успели летчики поприветствовать старуху, все же надеясь на благополучный исход, как она снова, должно быть, по совпадению, вцепилась в Завьялова, да так сильно, что он не мог никак оторвать ее от себя, и забормотала с яростью, немного пристанывая:

— Где мои сыночки? Где они? Где?.. Где?..

Завьялов тяжело дышал и все пытался высвободиться. Женщины вскрикнули и отбежали в сторону. Старожилы, включая детей, застыли на месте.

Вдруг Сарьян шагнул к старухе, взял ее за руку и, глядя с суровым вниманием, громко произнес:

— Подожди, бабуленька! Мы это! Мы твои сыны! Вглядись-ка! Мы и есть!..

Она тотчас умолкла, отпустила Завьялова и, обратившись теперь к Сарьяну, уставилась на него.

Несколько секунд в ее лице не было никакого движения. Затем у старухи вздрогнули брови и по щеке пробежала судорога, в глазах началось чередование тени и света, словно там происходила борьба добра со злом. Появились новые, явно не свойственные безумию признаки: стал сужаться зрачок, затряслись губы, от лица отхлынула кровь, но опять к нему вернулась, придав щекам потепление. Сарьян от неожиданности растерялся. Глаза старухи сделались ясными, на них появилась влажная пелена.

— Нет, нет!.. Это не вы! Нет!.. — зашептала она, медленно повернулась, снова села на лавку и, плача в ладони, повторила: — Нет, это не вы!..

На глазах у пораженных летчиков, их жен и деревенских жителей произошел редчайший случай «обратного потрясения». К старухе вернулся разум; она вспомнила, что ее сыновья убиты, и обрела счастье оплакивать их.

Памятник солдату

Сразу после войны на окраине города Григорьевска шумным местом был пивной ларек. Он назывался «пивным», но продавали в нем пиво и водку. Здесь пили, гуляли, махали кулаками; а некоторые, сосредоточившись, играли в азартные игры, и двое проходимцев соблазняли простодушных, но жадных на деньги людей: один метал карты, второй выигрывал у него по договоренности. Шныряли какие-то типы с прищуренными глазами и загадочными ухмылками. На ногах у них были хромовые сапоги, на головах кепочки-восьмиклинки, из-под кепочек выпускались на лбы косые челки.

Ларек был некрасивый. Его доски подгнили и потемнели, а на углах, где доски расщепились и выкрошились, торчали кривые гвозди. Место тоже было плохое: канава, на ее берегах ржавое железо; дальше рытвина, заполненная грязной водой, и там почему-то росла осока, хотя лежали разбитые бутылки, старый сапог и автомобильная покрышка; потом еще пустырь, захламленный отходами расположенной поблизости фабрики пошива; но дальше виднелись поля, а за ними — луга, чистое зеленое пространство с отдаленной рекой, за которой сразу начинался лес.

Сперва тут собирались мужички, забракованные призывными комиссиями, негодные воевать, но вполне способные крепко пить.

По мере того как возвращались фронтовики, кое-кто из них тоже привязывался к ларьку, считая, будто на войне ему досталось больше трудностей и опасностей, чем остальным, и разыгрывая отчаянную радость вышедшего из пекла. Обнажались души. Захмелевших обсчитывала толстая продавщица. Играла то очень жалостливо, то лихо гармонь; и пели грустно, потом разухабисто. Правда, здравомыслящие и трудолюбивые, погуляв с неделю, брались за ум: устраивались работать, зато бесшабашные гуляли вовсю, и к их пьяному великодушию липли всякие убогие и расторопные. Были и просто лодыри, кутившие под шумок, которые неизвестно где и как воевали, но вот теперь били себя в грудь и доказывали друг другу, что они-то и есть единственные настоящие фронтовики…

Остался в живых и Сашка Матрос… Кажется, он был не матросом, а пехотинцем, но никто не обращал внимания на его вранье. Несомненно, Сашка был настоящим героем, в бою за Родину себя не щадил, и ему выпала страшная беда: оторвало при разрыве мины обе ноги. Он передвигался теперь на колесах, на деревянной платформе, отталкиваясь колодками, а брюки, чтобы они поменьше протирались от елозания, обшил на ягодицах и култышках дерматином. Пропив с кем попало пенсию, Сашка униженно выпрашивал:

— Подайте герою Севастополя…

В действительности его звали Александр Прокопьевич. Ему было лет тридцать. В укороченном виде Сашка оставлял тяжелое впечатление, и у женщин выступали слезы, тем более им его становилось жалко, что раньше он был мужчина красивый и сильный. Ему сердечно бросали в кепку рубли. Но он снова все пропивал. Инвалиду предлагали жить в специальном доме, где бы он мог быть в тепле и ласке и заниматься каким-нибудь ремеслом, например сапожничать; но Сашка, хотя был холост, а родители у него умерли, ни за что не соглашался.

Жил он уединенно, не варил себе пищу, ел как придется, не убирал в своей пустой комнате, не стирал белье. Добрые соседи старались ему помочь, но он держался спесиво и каждый день с утра выезжал на своем транспорте, чтобы выпить горький стакан, ехал и покрикивал: «Дорогу герою Севастополя!», — где катил, где проскальзывал юзом и работал своими ручищами так, что лицо дышало жаром, а на мощной шее вздувались вены. Прохожие отступали в сторону и провожали инвалида-лихача задумчивыми взглядами. Засаленный гражданский пиджачок Сашки соответствовал всему его облику; лицо лоснилось от пьянства и грязи; а волосы он не расчесывал, правда, его черная шевелюра была вся в колечках и, даже запущенная, украшала голову. Его догоняли мальчишки. Он просил толкать в спину для разгона, но любил и поиграть с детьми. У него били так сильны руки, что, посадив на ладони по мальчику, он легко поднимал их над головой. Это доставляло детям удовольствие, а у Сашки возникали самоуважение и тщеславие. Возле ларька его уже дожидались. Завсегдатаи пьянели и требовали развлечений. «Где Сашка? — произносили грубые глотки. — Давай сюда безногого!» И он был тут как тут, и пьяницы, утрачивая стыд и жалость, начинали раздразнивать увечного. Сашке подносили стакан. Он выпивал и, пока был не сильно хмельной, улыбался белоснежной улыбкой, разъезжал между пьяницами и сыпал солеными шутками. Потом он пил еще и вдруг рвал на себе рубаху, иногда горько плакал, но чаще нахально смеялся, выкрикивал вслед женщинам разные гадости, а всем здоровым мужчинам приписывал трусость и дезертирство.

Бывало, умолкнет Сашка ненадолго, глаза наливаются кровью, а лицо еще больше темнеет, словно он сам темнеет изнутри. В нем закипает пьяная злоба, и все грустные обстоятельства личной жизни преувеличиваются. Глаза инвалида жестоки и неподвижны, но губы пружинятся в улыбке, и Сашка подыскивает объект для издевки.

— Постой, земляк! — окликает он прохожего фронтовика. — Иди потолкуем.

Если этот фронтовик еще плохо знает, какой злой стал Сашка, то останавливается и спрашивает:

— Что тебе, Александр?

— За что получил медаль?

— Эту? — И фронтовик в раздумье крутит круглую подвеску на груди. — Эту за форсирование Днепра.

— Из жалости, что ли, дали? — продолжает Сашка, коварно смягчая тон, и поскольку до фронтовика не сразу все доходит, то наступает пауза, затем Сашка цедит сквозь зубы:

— Сволочь!.. В блиндажах отсиживался!..

— Нет, Александр Прокопьевич, не отсиживался я в блиндажах, — отвечает наконец прохожий с достоинством и покачивает головой. — И медаль получил не из жалости.

— За что тогда?

— За форсирование Днепра.

— За то, что плыл, что ли?

— Да. Только плыл под пулями и бомбами.

— То-то остался целый, — замечает Сашка. — И руки-ноги у тебя есть.

И вдруг впадает в истерику и начинает орать с перекошенным лицом:

— Сволочь! В блиндажах отсиживался!.. Слышь, землячок, дай мне ногу! Не обижай героя войны! У тебя две — дай одну! Хочешь, я тебя убью, и мне ничего не будет? Потому, что я герой, а ты сволочь!

— Стыдно, Александр Прокопьевич! — бормочет прохожий, отступая. — Стыдно!..

Но вслед ему летят страшные обвинения, и Сашка теснит его, надвигаясь на своей платформе; а вокруг подзадоривание, улюлюканье и пренебрежение к трезвому человеку; потом растягивают гармонь, чтобы Сашка переключился на похабные частушки. Буйство, пьяная самонадеянность, и все — трын-трава. И конечно, очень весело…

Канаву пока не зарыли и не посадили деревья и цветы; вдоль канавы переступали куры, поклевывая что-то, в грязном водоеме плавали утки, приходил туда и боров, тыкал землю своим пятачком. Частные домики окраины были неряшливы и, кажется, стали теперь не очень приспособлены для житья: одни покосились, у других прохудилась крыша; заборы вокруг огородов, казалось, еще день-другой — и повалятся, во многих местах у них недоставало досок. Хотя здесь стояли электрические столбы и были натянуты провода, но вечерами в домиках зажигались керосиновые лампы и свечки. Для бытовых нужд окраины станция энергии еще не выделяла. Тем, что ночью район был не освещен, пользовались преступники: раздевали прохожих, отбирали у них деньги.

Был разгар лета, теплый вечер; солнце перестало быть лучистым и, ровное, красное, начало опускаться за крыши. Скаля белые зубы, Сашка задевал всех подряд, кто по дороге проходил мимо ларька. Он позвал к себе ночевать молоденькую девушку, и та в ужасе пустилась бегом; потом изловчился и хлопнул по заду полнотелую женщину. Милиция не раз пыталась Сашку корить, но он поднимал шум, люди брали Сашку под защиту и ругали милицию за непочтение к герою. Воздух не колебался, и было душно. Над трубами тянулись дымы, хозяйки торопились с ужином, дожидаясь мужей. Между тем Сашкино кривлянье в самом деле было очень выразительно. Пьяная компания получала удовольствие и льстила Сашке. Дурное веселье сопровождалось хохотом и свистом.

Вдруг остановился уже немолодой строгий солдат и вполголоса пристыдил:

— Эй, вы там! Потише! Зотов вчера вернулся! Павел Зотов! Не вам чета!..

Он слегка кивнул в сторону домиков, куда от ларька вела глинистая тропа, хотел что-то добавить, но будто испугался.

Солдата тоже осмеяли и освистали, не вдаваясь в смысл его слов; но прошло время, и кто-то глянул на тропу…

Еще некоторые, утратив способность скоро переключать внимание, блуждали глазами, но рядом занялся шепот, пополз и потух. Один ткнул соседа локтем, другого одернули за рукав; поразились и ребятишки, забегавшие сюда посмотреть на своих отцов, а женщина, что перед тем хотела проскользнуть, совсем позабыла, что ей следует опасаться Сашки. Инвалид повернулся вместе с платформой, сперва он не глянул на лицо человека, который приближался к ларьку, а посмотрел ему на ноги. На уровне Сашкиного взгляда волочилась пара сапог. Два костыля с резиновыми наконечниками и со стальными крепежными винтами широко размахивались для устойчивости и были похожи на крылья измученной деревянной птицы. Но взгляд инвалида стал подозрительно двигаться выше: за сапогами следовало офицерское галифе, потом гимнастерка, затянутая ремнем, наконец украшенная орденами грудь — и маленькое солнце — Звезда Героя Советского Союза — повыше всех орденов сверкнуло и переменило направление лучей. Оно сперва вызвало у Сашки Матроса трепет преклонения, но вот уж низкая зависть и обида все пересилили, и тут же Сашка возненавидел Героя, до бешенства!..

Калека двигался трудно, осторожно: выбрасывал вперед костыли, затем подтягивал тело, почти не опираясь на ноги, скрюченные в коленях. Он останавливался, тяжело дышал; ордена вздымались, под багровой колодкой дрожал подвесок — Золотая Звезда… Но то, что Сашка увидел выше, потрясло даже его, вмиг лишило злобы, перепугало и заставило задрожать от сострадания. У Героя не было лица, то есть оно выглядело так ужасно, что его нельзя было назвать лицом. Кожа на нем будто спеклась. Но каким-то чудом уцелел правый глаз; на месте второго развернулась пустая глазница. А то, что раньше было ртом, лишилось губ, и там обнажились десны и зубы. Вместо носа зияли, как пулевые пробоины, две дыры, а сизое темя, начисто лишенное волос, пузырилось от ожогов. Не было и ушей; слуховые отверстия окаймлялись розовыми рубцами с черными корочками…

Он приблизился, заколебался, обвел всех глазом. По рубцам его катился градом пот, и было слышно, как трудно засасывался воздух в разъем между зубами и через ноздри, преодолевая стянутые шрамами участки.

— Здравствуйте, — произнес он тихим и странным, будто искусственным, голосом.

Все что-то забормотали, начали кланяться и стягивать кепки, отступая неловко и приниженно, улыбаясь бестолково.

Офицер еще не снял погон, знаки различия на них принадлежали лейтенанту, танкисту. Он тоже хотел пива. Протрезвевшие вдруг люди поняли, торопливо купили ему кружку и передали. Они догадались поддержать лейтенанта, чтобы тот попил, и когда он возвратил кружку, то сказал:

— Спасибо.

Он постоял как-то не очень уверенно, явно был доволен: видимо, прочувствовал вкус пива и преодолевал легкий дурман от него; снова поискал не отчужденное робостью лицо, но стал расстраиваться из-за испуганных людей и повернулся, чтобы уйти прочь. Костыли были ему великоваты, и его голова, неживого цвета и такая маленькая, углублялась в плечи. Гуляки провожали его глазами, утратив охоту продолжать веселье. Сашка же застыл, как черная, что-то стерегущая птица, но вот, не глядя, что делает, закурил папиросу.

Вдруг лейтенант задержался. Тело его начало качаться между деревянными стойками. Сохраняя равновесие, как слишком пьяный, он попытался продвинуться еще, но снова закачался, не пересиливая слабости. Никто у ларька вовремя не сообразил, что это означает; зато в домике неподалеку тотчас распахнулась дверь, потом о забор ударилась калитка с кольцом. Женщина в черном рванулась, добежала затрудненным бегом до танкиста и, протягивая к нему руки, ласково, с одышкой запричитала:

— Сын… Голубчик… Пошли-ка в дом!.. Дай сюда костыль-то! Вот так! Обопрись на мое плечо!.. Непослушный ты какой…

Она обвила его рукой свою шею, затем ладонью отстранила волосы, чтобы они не мешали глазам. Еще не старая мать была седа и устала.

— Постой… Не надо… — забормотал лейтенант, но у него не хватило сил, чтобы выразить упрямство и ожесточение. Он прислонил голову к ее плечу, а она, торопливо приноравливаясь, ждала, когда сын почувствует себя лучше.

Затем они направились к домику, миновали бедный дворик, где были разбиты грядки да сложена у сарая поленница дров, наконец, поднялись в избу, и дверь за ними захлопнулась. Все знали, чья это мать. Но кому-то понадобилась смелость, чтобы произнести: «Зотов». После этого раздались другие голоса, в которых смелость крепла, но не одолевались волнение и приглушенность: «Ну да, он, Павел. Кому еще быть?..» Но тут же мужчины начали спохватываться, и один из них подчеркнул необходимость узнавать человека по косвенным приметам:

— Поди разберись, Зотов он или кто еще…

Мало-помалу «коллектив» стал рассеиваться.

Вспомнили про безногого, только вид у Сашки Матроса был такой нехороший, что порешили его больше не беспокоить. Вцепившись в опорные колодки, он долго не двигался с места; потом все здесь опустело, наступили сумерки, и инвалид поехал, разглядывая тропу, а дома, едва преодолел порожек, как слез с платформы и пополз в угол, где прямо на полу устроил себе постель.

Он очень устал сидеть в одном положении на малой площади и сейчас с наслаждением лег на спину, просунул руки под поясницу и потер ее. Где-то в комнате имелась свечка, но свет ему не требовался, будто он хотел, чтобы сумрак прятал его от собственного присутствия. Кроме того, он ничего не читал, не занимался каким-нибудь ремеслом, все только думал о том, как ему жить дальше, что делать (а может быть, лучше не жить?), замусоривал пол окурками да опоганивал табачным дымом комнату. Но отвлеченный теперь от самого себя, он думал про обезображенного лейтенанта. Он ясно представлял его себе, мучился, отыскивая черты Павла Зотова, но не мог их найти. Потом Сашка закрыл глаза, но не для сна, а потому, что, хотя в комнате было совсем темно, ему показалось, что в ней разгорается огонь. Но сквозь сомкнутые веки огонь виделся неотступно, а уши стали вдруг слышать, как визжит, громыхает и лязгает железо; огонь уже бушевал, железо откуда-то падало, извергая огонь, в комнате будто запахло порохом и дымом. И дальше мерещился чистый алый цвет. Такой цвет имели маки, розы и тюльпаны, а бинты и тампоны на солдатских ранах имели вид живых цветов. Призраки боя и крови волновали Сашку до самого рассвета. Инвалид облизнул губы. Они запеклись — как в тот раз, когда оторвало ноги.

Люди заговорили про земляка, про героя-танкиста. Все вспоминали блондина, порывистого и горячего. Они жили вдвоем — он и его мать: а хозяин дома то ли давно их оставил, то ли давно умер. Кое-кто приписывал Зотовым гордыню за интеллигентность и уклонение от навязчивых знакомств. К началу войны Павел закончил школу и был направлен в танковое училище.

И то, что было известно о Зотове из газет, воплотилось в нем самом — звание Героя Союза и страшные раны. Его танк, пораженный в бензобак, первым ворвался в занятый немцами городок. Экипаж получил тяжелые ожоги. Товарищи лейтенанта скончались, и только он один остался жив. Утром жители окраины шли на работу задумчивые. А Геннадий Никитич, учитель средней школы, человек и без того рассеянный, двинулся даже не в том направлении, в каком следовало, но ему встретилась на пути лужа, и, он опомнился. Старушки, идя спозаранку в магазин, поговорили о Павле и всплакнули. По дороге на работу всплакнули и женщины помоложе.

Но мать Павла не плакала. Просто не спала. Сидела у изголовья постели и глядела на сына. Ее глаза провалились; лицо стало желтое и морщинистое. От боли сын лишался памяти. А в беспамятстве стонал, дико вскрикивал и кого-то грозился пристрелить. К Зотовым приходила медсестра, чтобы сделать Павлу укол. Его навещал врач, брал руку танкиста и считал пульс. Доктор выписывал лекарства и говорил что-нибудь малозначащее, но о здоровье Павла молчал — ничего не говорил в утешение. Он знал, что слепнет второй глаз, потому что огнем задеты опасные нервы. И знал что-то еще, и оттого нервничал и боялся Надежды Андреевны, хотя она ни о чем не спрашивала, только прищуривалась да покусывала губу. Лейтенант, очнувшись, видел, что нет войны и что это его дом, а рядом мать. Он приподнимался на постели, упираясь в нее руками, упрямился и сердился, если мать препятствовала.

— Лежи, сын, лежи! — убеждала она, стирая ему пот со лба.

И тогда он говорил почти грозно:

— Пусти! Я пойду! Сам! Видишь, я живой!.. Я жить хочу!.. Я не для того остался жив!..

Закат был похож на недавние военные пожарища. Многим из тех, в общем неплохих мужчин и парней, кто еще проводил время с отпетыми забулдыгами, становилось вдруг очень грустно и тошно возле ларька. Надоели им необновленные разговоры, надоело горланить песни и куражиться. Приятели начали ссориться меж собой. Тяготило и запущенное место. Ожесточаясь, люди швыряли камнями в кур, уток и свиней и неожиданно испытывали нежность, останавливая взгляды на отдаленной зелени. Сашку же Матроса начали стесняться и поменьше приветствовали. Впрочем, безногий и сам как-то сразу перестал привлекать внимание. Он сидел на своей платформе одинокий и бессловесный, курил папиросу за папиросой и поводил злыми глазами, но однажды беспричинно осатанел и кружкой запустил в собутыльника.

Повторялось то, что было в первый раз: словно кто-то подавал сигнал к оцепенению, потом все, оробев, расступались. Танкист с трудом перемещал на костылях измученное тело, отвоевывая в движении отрезки времени. Он выбирался на улицу и двигался вдоль домов.

Казалось, он ждал, чтобы его здесь окликнули, но никто не мог пересилить страх и назвать по имени безликого человека. А Сашка, находясь в сторонке, зорко выслеживал действия героя-земляка.

Кто-то первым тихо, в спину позвал:

— Павел…

Лейтенант замер; потом обернулся и поник. То, чего не мог он сказать словами, он в долгом молчании выразил без слов. Его одинокий глаз закрылся, а подбородок, глянцевый после огня и лишенный волосяного покрова, задрожал. Зотов снова почувствовал себя худо, покачнулся, и к нему кинулись на помощь. Затем он посмотрел на всех, кажется, кивнул отдельно Сашке, и безногий пробормотал ответ, прячась в тени, небритый и сильно опухший, как от бесконечных слез.

Некоторые принялись ощупывать Зотова, хлопать по плечу, правда, один ушел за ларек и там стал плакать навзрыд, а рядом с ним жались друг к другу дети, держа во рту пальчики. Близилась гроза. Жутковатая туча, наползая, извергла голубой разряд, попозже угрожающий рокот передался из одного конца тучи в другой. Сумрак подавлял красноту заката, и неожиданный ветер собрал воду в канаве параллельными гофрами; забеспокоились домашние птицы и отправились во дворы, а из домов поспешили хозяйки, чтобы снять с веревок белье. На улице появилась мать Павла Зотова вся в черном. Вышла за калитку, остановилась, и ветер заволновал ее седые волосы. Недавно опять приходил врач. Танкисту застилало глаз, и он различал лицо матери сквозь туман. Врач словно видел ту боль, что терзала лейтенанту тело. Он знал, что не поможет больше никакой укол, а для глаза все же выписал капли, безвредные и бесполезные. Надежда Андреевна увидела сына и пошла ему навстречу. На расстоянии нельзя было в точности рассмотреть выражения ее лица, но, кажется, она старалась улыбаться.

Город приспосабливался к послевоенной жизни, как возвратившийся с фронта солдат.

Григорьевский тракторный — в течение войны он делал танки — вновь планировал выпуск сельскохозяйственных машин.

Бывшие солдаты соскучились по мирной жизни, они ощутили потребность дела, и их руки мигом выдергали сорные травы из огородов, обновили заборы и крыши. Затем они отправились подыскивать себе работу. Одни поступили на предприятия, встали к станкам, взялись за слесарные инструменты. Другие в меру сил тоже где-то устраивались.

Сашка стал редко показываться, засев у себя дома, как в норе. Комната его при свете дня имела вид очень уж неприличный и могла вызвать брезгливость у чистоплотного человека: треснувшие стены и потолок, пыль, копоть и паутина в углах, окно утратило прозрачность, будто сплошь засиженное мухами. Сашка пропивал теперь инвалидную пенсию в одиночестве, посылая за водкой неразумного еще соседского парнишку, и со временем заполнил свою комнату множеством бутылок. Те, кто шел мимо дома, где Сашка проживал, видели его иногда на пороге. Прохожие здоровались с инвалидом, но не останавливались поговорить: пугались вида Сашки. Он сидел в дверном проеме, молча смотрел на улицу и был похож на мрачный поясной портрет. Безногий почернел лицом, словно обуглился, и мускул его правой щеки вдруг начинал нервно вздрагивать.

Был воскресный день. Хозяйки мыли окна, предварительно натирая их влажным зубным порошком или мелом. Стекла приобретали белые разводы и потеки, после от чистоты становились невидимыми изнутри комнат. Сашка с самого утра напился. К нему заглянули две пожилые соседки и вынесли Сашку в тень дома на траву. Он полежал, а они совершили уборку в его заскорузлом жилище, в результате определился цвет стен и потолка, а чтобы оттереть пол, соседкам пришлось местами использовать топор.

К полудню жители окраины постарались закончить все домашние дела. Женщины расцвечивали улицу ситцевыми платьями. Мужчины надели чистые гимнастерки или праздничные гражданские пиджаки. За руки отцов и матерей цеплялись дети. Семьи шли погулять — одни в речные луга, других собирал маленький окраинный рынок, скорее, свободный торг под открытым небом, где в качестве товаров представлялись первая зелень, поношенная одежда, веники да деревянные грабли и всякие мелкие хозяйственные железки. Пока Сашка спал, тень возле дома укоротилась. Чтобы не напекло человеку голову, те же соседки подняли Сашку. Инвалид попросил вынести ему средство передвижения; потом взобрался на колеса и куда-то поехал.

Наконец он приблизился к ларьку, ощущая пламя в желудке. Здесь снова толкалось много разного люда, но меньше стало хамства, подходили и солидные люди — пропустить по случаю воскресенья кружку пива, которое любители заедали высушенной речной рыбкой или вареными раками. Но ларьку оставалось существовать недолго. К нему подступала траншея. В нее укладывалась чугунная труба — позже ее присоединили к центральной водонапорной системе. И ларек оказывался совсем некстати перед фасадом нового здания. Его еще не было, но для строительства изготовили бетонные плиты, известку и кирпичи; а прежде самосвалы возили щебень и песок и опрокидывали эти материалы в неприглядные водоемы окраины.

Избегая всяких вмешательств в свою личную жизнь, Сашка поскорее опохмелился. Он осмелел, направился дальше, и оживленные люди вызывали у него зависть и грусть. Он точно проспал целый период жизни города и теперь удивлялся тому, как все вокруг начало изменяться: окраина расстраивалась и свежела, веселели лица, улучшались костюмы…

Рядом с Павлом шла его мать. Танкист вцепился в костыли и напрягся. Мать хотела казаться бодрой и улыбчивой. Она надела светлое платье. Но в глазах Надежды Андреевны уже появилось предчувствие, из-за которого было тягостно смотреть ей в глаза. В облике Зотова Сашку насторожили зловещие признаки: странно побледнели ожоги и шрамы, глаз закатывался, тело внезапно содрогалось, будто Зотов начинал рыдать. Горожане кланялись, улыбались, чтобы выглядеть поприветливее, а видавшие виды фронтовики хмурились в задумчивости и смущались у танкиста за спиной. Мать взяла Павла за плечи, и он вдруг повернулся к ней с грубым, от отчаяния слабосильным окриком.

— Полегче, полегче, Паша, на костылях-то! — забормотала она, не отступая. — И не ругайся, пожалуйста! Не обижай, сынок, мать!..

Солнце было ярким и горячим. Как кулачные бойцы, схватились из-за корки воробьи, взъерошились и полетели догонять друг друга; над крышей кто-то запустил голубей, и тяжелые птицы оживили небо трепетом и белизной. Там, где помногочисленнее был народ, прошли ребята с гитарой, не увидев Зотова; потом пронесся реактивный самолет, на небольшой высоте, и горожан ошеломил неслыханно громкий и резкий звук. Жизнь становилась теперь все громче и размашистее, А в одном направлении улицы будто невидимо и неслышно бил пулемет, и против него держался последний солдат…

Сашка Матрос проезжал неподалеку от Зотовых и не сводил с них глаз. Вдруг Павел остановился, покачнулся, и мать едва успела подхватить его под мышки. Танкист выпустил костыли и стал опускаться матери на руки. Он что-то попытался произнести, но только замычал, словно разгневанный глухонемой. Рядом с Зотовым вскрикнула какая-то женщина и зажала себе рот ладонью. Надежда Андреевна, озираясь, держала сына и боялась его уронить. Здесь, посреди улицы, под летним солнцем и светлым небом, когда горожане отдыхали и выглядели ничем не озабоченными, Павла настиг паралич, как пулеметная очередь. Мужчины, что были поближе, успели поднять его на руки и молча понесли. За ним спешила мать, приговаривая:

— Поосторожнее, прошу вас! Пожалуйста, поосторожнее!

К вечеру засветились окна и уличные фонари. Став побогаче электроэнергией, город уже выделил ее окраине. Молодежь бродила парами и целовалась, не думая про заботы на утро. Взрослые жители спокойно готовились ко сну. Они не знали покоя, когда шла война. В теплую ночь были открыты окна, и соседи перед сном окликали друг друга. Высунулся даже Михеев, который всю жизнь чего-то боялся, а во время войны запирал дверь покрепче, ночью на стук не отзывался, и окна укрепил железной решеткой. В доме у Зотовых находился врач. Он держал запястье танкиста и глядел на часы. Тикали ходики на стене, билась о колпак светильника ночная бабочка. Под пальцами врача все трепетал пульс — то учащенно, то приторможенно. Лейтенант распластался и ослеп. Он теперь лежал безропотный.

В доме у Зотовых горел свет ночника и за занавесками виднелся силуэт матери Павла — сперва расплывчатый и колеблющийся в глубине комнаты, потом неподвижный и выразительный вблизи сына. Сашка в это время снова возвращался к себе домой. Ночь была тиха, с нежным дуновением, звездами и месяцем, а вдали за лугом осела и застыла облачность.

В городе происходили новые перемены. Жители приводили в порядок улицы. В магазины привезли муку, и горожане испекли себе пироги и булки. Из центра на окраину пошли автобусы. Но дорога была плоха, а местами после дождей непроходима. Поэтому скорее взялись дорогу выравнивать, присыпать щебенкой и уплотнять катками, наконец на окраину доставили железные корыта, развели под ними костры и с чадом заварили асфальт.

Не хватало людей. Надо было делать все сразу: водить грузовики и автобусы, строить дороги, ремонтировать обувь, крутить кинокартины, торговать, учить ребят в школе, писать в газеты, пилить, строгать, заколачивать гвозди, печь хлеб и сидеть над бухгалтерскими отчетами. Но инвалиды войны еще терзались без радости движения и труда. Некоторые, отчаиваясь, делались циничными, одинокие горько размышляли, для чего и кому нужны, и их души кровоточили как незаживающие раны. Самолюбие и обида удерживали этих людей от предлагаемой им легкой работы. И Сашка в свое время ничем от них не отличался…

Его рукам нужна была лишь небольшая тренировка, чтобы они взялись за напильник и повели бы инструмент с ощущением будущей формы детали после того, как металл зажат в тиски. Но то, что он мог делать до войны, требовало полноценного здоровья, и за напильник он не взялся.

Как-то поутру Александр Прокопьевич сел на свою тележку и поехал. Он мнительно оглядывался и вез товар Союзпечати — пачку свежих газет. Пачку эту он получил с предложением попробовать торговать. И вот теперь газеты лежали у него на култышках, разделенные по названиям. Он был вымыт и побрит.

Приближаясь к знакомому месту, он не сразу разглядел ларек. Строительные машины и траншея водопровода совсем его притеснили. Рядом уже терзал землю экскаватор. Подъезжали и разгружались машины. Но ларек чудом удерживался, и какие-то люди еще посещали его. Они ждали спозаранку и жались друг к другу, словно остатки позорно битой армии, и у них были красные носы, слезились глаза, а лица исказились от вина, табака и угрызений совести.

Инвалид покосился и поспешил вперед. Ему стали попадаться идущие на работу. Он остановился в стороне и начал продавать газеты.

Сперва торговля не шла из-за его робости и оттого, что люди отвыкли встречать Александра за делом, и никто не обратил внимания, зачем он здесь, зачем у него эти газеты. Но вот он грубовато позвал прохожего, за ним второго. К начинающему газетчику построилась очередь, маленькая, озадаченная, деликатная, и свежие газеты раскупились нарасхват. Он осмелел, разошелся; занятие ему очень понравилось. Польза самому и другим была сразу ощутима, и его популярность и независимость вызвали у Сашки чувство достоинства. Он обзавелся почтовой сумкой, банкой под выручку и выезжал каждое утро, когда люди шли на работу и стучали каблуки и каблучищи, а окна домов теряли житейскую загадочность с подъемом солнца.

В солнечном свечении уже были предосенние желтизна и сдержанность. Однажды Сашка вдруг будто глубоко задумался, взял газету, но не подал ее покупателю, и она вывалилась у него из рук.

Потом он наклонил голову и зажмурил глаза. Возле глаз у него и по углам рта сморщилось; и вот уж слезы одна за другой побежали из-под век, завершая картину страшного, почти беззвучного рыдания. Люди в очереди уважительно ждали. Некоторые из постоянных Сашкиных клиентов в это утро так и не купили себе газету, уйдя поскорее. К дому Зотовых была прислонена красная суживающаяся крышка, сбоку от входной двери. Окраина как-то тревожно притихла, а может быть, так казалось каждому, что движения и звуки были траурно осторожными. Прошлой ночью лейтенант умер. В доме занимались похоронными приготовлениями. Возле тела сына вторые сутки, чуть покачиваясь, сидела мать…

Наконец газетчик вернулся к работе, надолго замкнутый и суровый. Был он добросовестен и молчалив. Поставив, тяжелую сумку на землю, он раскладывал вокруг товар и сидел посреди как самый важный уполномоченный Союзпечати. У него были острый глаз, цепкая память. На окраине он знал всех в лицо, помнил, кто что любит прочесть, и выглядел профессионально красивым и искусным, отработав солидные, но не замедленные действия. Ближе к осени инвалид оделся потеплее. Из приречья стали дуть ветры. Они направляли на город тучи, и столовая клеенка, которой он прикрывал товар от мимоходного летнего дождя, стала уже слабым средством. Газетчику построили вначале навес. Под ним поставили стол и стул. Затем построили полный киоск. Он заказал себе протезы. Культи были коротки и, не огрубев еще, болели так, что Сашка не мог сдержать слез. Но он упорно натирал защитные мозоли, падал, ругался и, опираясь на костыли, учился ходить.

Он работал и ожидал, а чего — и сам не мог понять. Застарелая тревога вдруг выражалась на его лице странно пристальным взглядом. Газетчик смотрел мимо прохожих, словно кого-то среди них искал, но никак не находил, смотрел по таинственному свойству вечной памяти: как без надежды, но с трепетом высматривают умерших мать, отца или друга. Однажды он увидел мать Павла Зотова. Надежда Андреевна шла на улице. Вслед ей оборачивались люди, а она была строга и спокойна. Но он слышал от людей про то, что мать Павла не спит по ночам, встает с постели и что-то все ходит, ходит, приблизится к окну, потом снова отойдет, достанет тяжелую от орденов гимнастерку и смотрит на нее…

Прошло время. Самодельную платформу газетчика сменила инвалидная коляска с рычагами для работы рук, с надувными шинами и ступенькой под протезы. Потом ему дали машину с ручными переключениями. А еще раньше на окраине снесли ларек. Рядом построили новый дом. Перед домом оборудовали детскую площадку. Стали расти еще дома, занимая места частных домиков. И чем дальше уходила в историю война, тем многолюдней и значительней становилась окраина Григорьевска. И вот она уже представляла широкую площадь, выстланную асфальтом, оживленную современными зданиями, зелеными посадками и цветником, а с одной стороны оставили вид на луга и синий горизонт, и оттуда воздух собирался, как из родника.

Памятник тоже поставили. Лучший скульптор сделал модель для отливки из бронзы, и памятник поставили на площади. Бронзовый солдат с автоматом был похож немного на Павла Зотова, немного на Сашку Матроса…

Он много лет подряд продавал газеты на площади Зотова. Из людей, что помнили Сашку Матроса, ему встречались уже немногие, а молодые о нем ничего не знали. Александр Прокопьевич поглядывал на покупателей исподлобья, молча подавал газеты и отсчитывал сдачу, но был не нелюдим — просто неразговорчив.

Случалось, к нему приближался какой-нибудь парень и, покачиваясь, просил закурить; потом начинал жаловаться незнакомому человеку на судьбу. Газетчик спокойным глуховатым голосом просил его уйти домой и лечь спать. Он не упрекал и не успокаивал. «Знал бы ты, землячок, — думал он, — что такое настоящая беда. Знал бы про Павла Зотова и Сашку Матроса».

В те часы, когда покупателей оказывалось мало, Александр Прокопьевич надолго задумывался и сидел почти без движения. Он видел из киоска почти всю площадь, памятник; дальше стояли жилые дома окраины, на которой он родился и вырос и о которой много мог рассказать: кто здесь погиб на войне, как все прежде выглядело, почему эта площадь называется площадью Зотова…

Старели фронтовики, а иные уже и умирали. Жил на окраине города Григорьевска пожилой газетчик, инвалид и герой войны. Каждое утро он ехал на работу, выходил из машины, опираясь на палку, и отпирал свой киоск. Он стал совсем седой. Лицо было суровое и обрюзгшее в результате нездоровья и долговременных одиноких размышлений. Но он хорошо улыбался одними глазами исподлобья — неожиданно и легко.

Лед

Капитан говорил, иногда покашливал в кулак и вполоборота следил за выражением лица штурмана. Тот вначале слушал невнимательно, так как думал о своем. Стоя на крыле ходового мостика — вплотную к железному ограждению, у которого сверху имелся деревянный брус, они время от времени поднимали к глазам бинокли и осматривали горизонт. Если немного отступить от ограждения, то через открытую дверь можно было заглянуть в рубку и увидеть рулевого, одетого в ватник и ушанку.

Штурман был невысокий, невзрачный. Одетый не по погоде легко, он пристукивал каблуками и сводил у шеи углы воротника курсантской шинели. Море «дымилось», отдавая теплоту морозному воздуху. Небо будто навечно затянулось тучами. Вблизи парохода цвет моря был серый, а к горизонту постепенно сгущался почти до черного.

Ненадолго тучи раздвигались, и море тотчас отражало солнечный луч гранями широко размахивавшихся волн, и подавленность, которую неизбежно вызывали хмурая погода, ветер и звуки волнующегося моря, сменялась хорошим настроением.

Пароход двигался с замедленной скоростью, волны его раскачивали, и в направлениях качки не было постоянства, отчего узлы набора корпуса испытывали сложные нагрузки. Что-то громыхнуло в машинном отделении в тот момент, когда пароход получил крен. Вот из-под носа ушла волна, а корма одновременно взмыла на гребне, и обнажившийся винт создал вибрацию. Пароход обледенел, и это выглядело эффектно и казалось неправдоподобным.

Штурман недавно вышел из училища. За время летних практик его руки успели несколько огрубеть, но кожа на лице была совсем гладкая; нос вздернутый и в родинках, уши «топориком»; фуражка с «крабом» была ему велика, а черная шинель становилась маловата. Он мерз нынче на вахте из-за своей непредусмотрительности, а мог бы, обратившись к боцману, получить от него полушубок, ватные штаны и кирзовые сапоги с фланелевыми портянками. Факты его биографии ничем не были примечательны. Стоит сказать, что мама хотя и посчиталась с его желанием, в общем, была против морского училища, о чем ему и заявила, заворачивая на дорогу пирожки, складывая в чемодан белье, полотенце, мыльницу и зубную щетку. В подобных случаях мамы часто не правы, и их доводы приблизительно одинаковы, но его мать огорчилась не зря: парень подавал надежды, имел музыкальный талант, десять лет обучался игре на скрипке и очень радовал педагогов.

Капитан был мужчина высокий и жилистый, со спокойными жестами и цепким взглядом. Он говорил с кавказским акцентом в речи, но выраженным слабо. Временами его голос звучал глухо оттого, что, зябко поеживаясь, он прятал нос в воротнике меховой куртки.

— Я припоминаю такой мороз. Еще посевернее. В сорок втором году мы шли в Нью-Йорк, четырнадцать транспортов и пять боевых кораблей в конвое. Был мороз, и сильно штормило. Обмерзли чуть не до клотиков, до самых салинговых площадок. Штурман у меня тогда был. Такой, Саша, как вы, молодой. Только повыше ростом. Стройный, Красивый. Звали Володя. Вы слушаете?

— Да, — отозвался вахтенный, продолжая размышлять: «Это мы проходили в училище — статистика Регистра судоходства Ллойда, раздел «Суда, пропавшие без вести». Раздел не бывает свободным, и одна из причин исчезновения пароходов — лед. Суда совершают коммерческие рейсы и ведут промысел в северных морях, и если капитаны беспечны, то обледенение может показаться им малосерьезным событием. Ураганный ветер, обрушивающий на палубу горы воды, доставит команде хлопоты, но она может лечь в койки, позабыв о морозе, и уснуть, как засыпают люди на снегу…»

С мостика было видно, как подвахтенные матросы скалывают лед. Он был повсюду. Море, волнуясь, накатывалось на палубу, и на палубе был лед — сплошной возле трюмов, с проталинами по бортам, где плескалась вода, оттекавшая к штормовым портикам. Ветер дул с севера, порывами усиливался, и начинал посвистывать в оснастке, а волны приобретали белые верхушки. Ветер мел по гребням, и брызги достигали ходового мостика, поэтому ограждение мостика с наветренного борта тоже было под ледяной коркой. Льдом были облиты кнехты, лебедки и мачты на треть высоты. Лед сверкал на вантах и штагах, а «бегучий такелаж» из просмоленной пеньки замерз с изгибами, и в изгибах лед походил на бутылки. Лед осел на обшивке корпуса, а над шпигатом, отливавшим воду из конденсатора главной машины, навис блямбой. Он был белый, немного голубой, местами гладкий, местами ноздреватый. Лед скалывали ломами, сбивали палками, рубили пожарными топорами, но он появлялся снова и снова. На лед опускались замерзавшие чайки, их жалели и брали на руки; чайки хлопали желтыми глазами и трепетали не от страха, а от холода. Постукивала машина и сбивалась с ритма, поскольку пароход преодолевал волны, менялись вахты, в положенное время команда шла в столовую. Пароход следовал с Балтики в Мурманск. В Кильской бухте его стиснул лед, затем ледокол проложил ему дорогу к Кильскому каналу. В Северном море он попал в район штормовых ветров, стал обмерзать и обмерзал уже сутки, к тому же открылась течь — результат сжатия корпуса льдом в Кильской бухте. Капитан Беридзе решил уйти в шхеры Норвегии, но молодой штурман обрадовался преждевременно, потому что радист принял сигналы бедствия. Позывные станции принадлежали гидросамолету английской навигационной службы, самолет потерпел аварию к юго-востоку от Шетландских островов, опустился на воду и обледенел. Станция сообщала координаты непрерывно, но на вопросы не отвечала, видимо, ее поставили на автомат, наконец остановила передачу, и сколько судовой радист ни вызывал ее, станция английского самолета безмолвствовала.

Пароход был загружен «по марку», лед и течь уменьшили запас плавучести. Следовало укрыться от шторма в шхерах, но пароход уходил в противоположную сторону. Капитан выглядел спокойным, даже слишком спокойным; перед тем, как он надолго задумался, а потом стал говорить, он просвистел какую-то грузинскую мелодию. Отдавая должное его выдержке, вахтенный штурман сам бодростью не заражался. Мысли его были тревожны и сосредоточивались на перегрузке судна. Правда, яркое воображение играло здесь свою роль; но не так уж преувеличенно будет сравнить перегруженный пароход с железной кружкой, наполовину залитой водой и плывущей по реке, взбаламученной ветром. «Три часа назад радиостанция гидросамолета остановила передачу, — подумал штурман. — Капитан упрямый человек. Странно, что опытный капитан поступает так легкомысленно, и он не имеет права отклоняться от курса без согласия команды, если его собственный пароход подвергается опасности».

Капитан опустил бинокль и руки в перчатках положил на брус ограждения. У него были седые усы и седые баки. Он говорил неторопливо и ровно — сдержанность была чертой его характера. Он свободно излагал за мыслью мысль, и это являлось приметой того, что капитану необходимо было высказаться.

— Володя погиб, — рассказывал он, — когда меня торпедировали во второй раз. Лед мне это напоминает… Его прислали ко мне третьим помощником. Как вы, Саша. Мы ходили с грузами в Рейкьявик, в Англию и Америку. Потом обратно. В сопровождении конвоя. Обычно эскадренные миноносцы, охотники за лодками и минные тральщики. Иногда крейсера. Были вооружены пулеметами марки «Эрликон»; у нас два стояли на шлюпочной палубе, один — на корме, один — на баке… Пришел Володя с чемоданчиком. Сперва понравился, потом не понравился. Разонравился, пока стояли в Архангельске: прячется в каюте, команды избегает. Старпом говорит: «Кого нам прислали? Почему прячется?» — «Не знаю», — говорю и однажды иду к Володе в каюту. Прихожу. Сел. Спрашиваю: «Женат?» — «Нет, товарищ капитан, не женат». — «Расскажи о себе». Рассказывает: учился в училище, отец воюет, мать в тылу работает.

— А прятался зачем? — спросил штурман и стал кусать ноготь.

— Не перебивайте, Саша, — ответил капитан. — До этого тоже дойдет. Вот я его и спрашиваю: «Почему ты так себя ведешь?» Опустил голову и молчит. «Может, беда какая?» — «Нет, — говорит, — никакой беды у меня пока нет». — «Слушай, — говорю, — ты, может, болеешь, и тебе в рейс нельзя идти?» Вскинул глаза, серые у него были глаза, и я вижу, что спросил то, что нужно. Не хочется ему с нами в рейс идти: боится… Боялся он, — и капитан задумался, стал барабанить по брусу пальцами.

Штурман поглядел на него, облизывая верхнюю губу, она треснула посредине и вокруг трещины покоробилась. Капитан не увидел того, как глаза его на момент потемнели и на щеке дернулась мышца и что он постарался произвести глотательное движение. Но взгляд на своем лице капитан почувствовал и обратил внимание, что Саша перевел дух. «Зачем он мне это рассказывает? — подумал штурман. — Что мне за дело до какого-то Володи? Я сам по себе… Удивительный человек. Невозмутимый, как железо. Интересно, выходит он когда-нибудь из себя? Ни голоса не повысит, ни резкого жеста не сделает… Для чего он взялся рассказывать?» — снова подумал штурман и опустил глаза. А капитан, человек умудренный и проницательный, сообразил, что задел его, и про себя отметил: «Хороший паренек. Лет маловато. Опыта маловато. Думает, что нервничает он один. Старается скрыть и еще больше нервничает».

— Потом ушли в рейс, — продолжал капитан. — Четырнадцать пароходов. Ледокол провел нас до чистой воды. Советский конвой прошел с нами Баренцево море. В Норвежском море нас приняли английские корабли и повели дальше. Володя все сильнее нервничал. Я жалел его, потом стал злиться. У всех были нервы. Шли с приспущенными шлюпками, ночью с притушенными огнями. Велел всем надеть спасательные пояса. Я, конечно, видел, что боялись, но так, как Володя, никто не боялся. Я сам боялся. Меня уже один раз торпедировали. Тогда из одиннадцати пароходов до порта дошли пять. В море паслись немецкие лодки, разведке их не всегда удавалось засечь. Я Володю спрашиваю наедине: «Боишься?» — «Боюсь». Это мне понравилось, что не врет. «Не бойся, говорю. Нет лодок. Нам бы сообщили». А сам думаю: «Для чего я тебя не оставил в Архангельске? Что у меня — детский сад? Возвратимся — спишу».

На мостик явился боцман Герасимов. У боцмана болел зуб, он не побрился; выражение его лица было свирепое. Он носил прямые рыжие усы, они заиндевели, а нос был красный и чуть влажный.

Он сообщил, что уровень воды в льяльных колодцах (Они скапливают трюмную влагу, и их контролируют. Особенно, когда открылась течь, колодцы стали контролировать чаще) повысился, и подчеркнул:

— Самим дай бог выгрести.

— Только не каркай. Если есть что предлагать, — предлагай, но не каркай. — Беридзе наклонился к переговорной трубе и сказал в машинное отделение, чтобы пустили насос.

— А что мне предлагать? — сказал боцман.

— Тогда зачем говоришь так?

— Не люблю этих неизвестностей. Почему самолет не радирует? — Боцман достал бумажный пакетик из кармана телогрейки и кинул в рот таблетку, скривив при этом лицо.

— Может быть, экипаж сел в надувные шлюпки? — предположил Саша.

— Может быть, — ответил капитан и, помолчав, заметил: — Едва ли… В мороз они ничего не выигрывают. — Потом справился у боцмана: — Ты как думаешь?

— Думаю, что они сыграли в ящик. Пока больше ничего не думаю, — сказал Герасимов и отправился в рубку рулевого, к шкафу с сигнальными флагами, обвязав щеку желтым «карантинным» флагом, возвратился и хмуро подытожил: — Поэтому и не радируют.

— Теперь ты похож на яичницу, — сказал капитан.

— Зато зуб греется… — пробормотал боцман и взялся за щеку, на глаза у него навернулись слезы.

— А у меня сильная изжога, — сказал Саша.

— Керосину попей, — посоветовал Герасимов, уставившись зловредным взглядом.

Натянутые отношения с третьим штурманом поддерживал боцман, тогда как Сашу они огорчали. Боцман имел привычку долго присматриваться к новичкам, Сашу он сразу стал недолюбливать, и причина заключалась в предубежденности потомственного моряка против парня деликатного, который не хватил лиха и о жизни, главным образом, судил по прочитанным книгам. Боцман был реалист и практик. Он «прирос» к морю, но оно ему надоело, и вот уж с десяток лет Герасимов намеревался получить квалификацию слесаря-сборщика на судоремонтном заводе. Сашу, человека восторженного и впечатлительного, соблазняли описания южных морей, голубых бухт, замкнутых коричневыми скалами, за которыми видны покрытые снегом и облаками горные цепи, и городов, где на улицах растут пальмы и магнолии и люди ходят в пестрых одеждах… Не исчезают страстные поклонники флота и не исчезнут. Море притягивает, оно остается голубым, зеленым, свинцово-серым, безбрежным и загадочным. И ребята становятся моряками и не любят, когда их называют работниками водного транспорта. Во сне они видят не только полеты в космос, но и плавания фрегатов и «гонки чайных клиперов», им снится, что они открывают новые земли… К достоинствам боцмана следовало отнести то, что он начал плавать «зуйком», то есть мальчиком прислуживал на рыбачьем карбасе. Его отец и дед утонули в Белом море, попав на карбасе в сильный шторм. А Саша вырос в интеллигентной семье и, кроме штурманских наук и техники игры на скрипке, не так уж много знал. Когда он играл в свободное время у себя в каюте, «пилил», по определению боцмана, Герасимов не мог удержаться, чтобы не сказать в его адрес что-нибудь едкое. Хотя сам боцман не был чужд музыке и, что бы ни делал, мурлыкал себе под нос одну и ту же песню, точнее, строку из нее: «Мы пионеры, дети рабочих», внося в мелодию много своеобразия…

— Он шутит, Саша, — сказал Беридзе, посмеиваясь. — Не сердись на него. У него зуб под коронкой болит. А ты, боцман, не рычи.

Штурман пожал плечами.

— Пусть не суется со своей изжогой, — боцман закурил сигарету, отвернувшись от ветра, и подержал за щекой дым, послюнявил мизинец и заклеил на сигарете расползшийся мундштук.

— Видимость никуда не годится, — произнес капитан, переводя бинокль вдоль линии горизонта. — Самолет трудно разглядеть. Как в парилке видимость. Очень редкий для этих мест мороз.

— Климат стал хреновый, — сказал боцман и съел еще одну таблетку, полизал языком и проглотил как мученик фармацевтической науки. Как плохо Саша не был настроен, он не удержался и хихикнул. Боцман в ответ пожевал губами и, пощупав перевязанную скулу, тихо, но внятно сказал: — Бестолочь.

— Как думаешь, где просачивается вода? — спросил капитан.

Боцман хлюпнул носом и, сняв рукавицу, поправил на шее шарф:

— Скорее всего, в районе второго трюма. Когда стояли в бухте, там обшивка сильно трещала. Наверное, полетели заклепки. Обшивка старая.

Пароход поплавал по морям и океанам немало. Теперь он постарел и в скором времени должен был встать на заводе, чтобы его там разрезали на металлолом.

— Хорошее судно, — сказал Беридзе, помолчав. — Маневренность хорошая. Скорость неплохая. Два моих парохода немцы потопили в Атлантике, а этот — нет. Благодаря скорости и маневренности.

— Коробка свое отмолотила, — сказал боцман, — Пора на пенсию.

— Да… Жалко расставаться. Я на нем плавал чуть не всю войну и вот, считай, после войны уж двадцать лет.

— Мне не жалко.

— К пароходу привыкаешь, — сказал капитан. — К качествам его привыкаешь. К обстановке привыкаешь.

Боцман непримиримо объявил:

— Я хочу поплавать на новом пароходе. Чтобы каюта была красивая и ржавчины было поменьше, А то надстройку побелили недавно, а она снова в «петухах».

— Летом примем новый пароход, — сказал Беридзе.

— До лета сперва надо дожить. А у меня зуб болит.

— Доживем, боцман, Летом поедем в Финляндию. Там для нас строят лесовоз. В пароходстве мне предложили его принять. Сашу тоже возьмем. Пойдете, Саша, плавать с нами на новом пароходе?

— Пойду, — ответил штурман и, передернувшись от внутреннего холодка, подумал: «Надо взять себя в руки, иначе заметят. Полезно глубоко вздохнуть и подержать воздух в легких».

— Он что-то не по погоде бледный, — заметил боцман. — Одни уши красные.

Саша смело встретился с ним глазами и промолчал.

Герасимов плюнул через ограждение мостика и произнес:

— Возьмем Сашу. Пусть фотоаппарат свой захватит. Подвиги нам будет фотографировать. Он все ждет, когда начнутся подвиги.

— Я лед фотографировал, — отозвался Саша с достоинством. — Потому, что это красиво.

— Красиво? Вы сказали, что это красиво? — переспросил капитан.

— Красиво.

— Боцман, а это в самом деле красиво, — сказал Беридзе. — Он прав, боцман. Посмотри-ка!..

Герасимов кисло глянул на палубу и кратко выразил свое мнение:

— Пес с ним…

— Дальше было вот как, — вдруг произнес капитан.

Боцман стал прислушиваться, покачиваясь в ритме волн на согнутых в коленях ногах.

— Дальше обледенели. Как сейчас. Было десять градусов. Мы обледенели, английские корабли обледенели. Декабрь месяц… Шли с дифферентом на нос, — спокойно продолжал Беридзе, склоняясь к задумчивости, — потому что заливало бак. Ребята рубили лед. Было за полночь — вахта третьего штурмана. Володя держался на мостике возмутительно. Я его стал ненавидеть. Флагман сигналит: сообщает, что будем заходить в Рейкьявик и отстаиваться. Немного погодя с английского охотника радируют, что акустик слышит лодку. Охотник шел по левую сторону каравана, а другой охотник тоже передает, что есть лодка. Значит, отряд лодок. «Может, отряд капитана Штока», — так я подумал, до войны тот был капитаном торгового флота с дипломом Ллойда. Смелый был подводник. Говорили, будто однажды зашел в Портсмут и торпедировал крупный танкер на рейде. Вот такой был, зараза. Я шепчу Володе: «Будь мужчиной. Зубами не стучи». — «Хорошо, — отвечает тоже шепотом. — Я постараюсь. Я ничего не могу с собой поделать, но буду стараться. Я не то чтобы смерти боюсь… Я сам не знаю, почему я так боюсь».

— Сначала немцы торпедировали третий после флагмана пароход. Горел как свечка. Там капитаном был Красильников. Погружались они носом, еще лед помогал, но ребята успели опустить шлюпки и высадиться, я видел в бинокль. Когда немцы стали атаковать, Володя будто приклеился к мостику подошвами. Стоит как накрахмаленный. Глаза расширил. Рот открыл. Я прямо зашипел: «Иди в рубку! Ныряй на диван и затыкай уши! Уходи с мостика! Чтоб духу твоего не было!» Он ни слова. Уходит в рубку. Гляжу — снял фуражку и трет подкладкой лицо. Тут наблюдающий с кормы закричал: торпеда градусов сто двадцать от курса. След видно хорошо — сполохи, да еще горит пароход Красильникова, море освещает. Выстрел с короткой дистанции. Пароход мой крупнотоннажный, обледеневший, большая инерция. Рулевой положил руль на борт. Стали, как положено, уходить, но не ушли. Ребята били из кормового пулемета по торпеде, не попали… Взрыв очень сильный. В легкие будто воздух насосом качнули. Пароход прям подпрыгнул. Я стукнулся лицом о рубку. Гляжу, на корме черный дым рассеивается. Попало в четвертый трюм. Ребята у пулемета убиты, наблюдающий убит, второй помощник убит, пулемет вырвало с фундамента и откинуло в сторону… Пластырь под такую пробоину не завести. Командую: покинуть судно. Ребята кинулись к шлюпкам. Про Володю в суматохе позабыл, потом вспомнил. Забегаю в штурманскую: стоит Володя совсем белый, ухватился за штурвал радиопеленгатора. Я ему: «Немедленно к шлюпке!» Он повернулся, уставился и не мигает. «К шлюпке! — говорю. — Ты что — оглох?» Не отвечает: держится за пеленгатор. Попытался отцепить — никак. «Если, — говорю, — сейчас же не отпустишь руки и не побежишь к шлюпке, пристрелю!» Пришел в себя. Гляжу: слезы на глазах, как мальчишка маленький, обиженный… «Застрелите, — говорит, — товарищ капитан». — «Быстро на палубу!» — говорю…

— Я бы дал в ухо, — известил Герасимов.

Капитан обернулся и сощурился:

— Тебе в ухо не дали?

— Зачем это?

— Когда перед атакой у тебя малый грех чуть не случился. Когда был морским пехотинцем. Сам рассказывал.

— Я был необстрелянный, — проскрипел боцман, как садовая калитка, и, покосившись на штурмана, проскрипел еще раз: — Потом не случалось.

— Он тоже был необстрелянный, — сказал капитан. — Сразу после мореходки. Примерно одних лет с Сашей. Саша, вам теперь сколько?

— Двадцать три.

— Зеленый еще, — усмехнулся Герасимов.

— Молодость — достоинство, — произнес капитан и подумал еще о чем-то.

— Я родился до войны, — добавил штурман.

— Ваш отец жив?

— Да, жив. Военврач.

Беридзе неопределенно покачал головой. Боцман, отламывая щепку от спичечного коробка, заметил:

— Саша поплавает и тоже выучится на врача, — разинул рот и стал ковырять больной зуб.

— Надо уточнить координаты, — сказал Беридзе.

— Хорошо, — ответил штурман и отправился в рубку, Там он прежде всего согрелся — положил ладони на медный калорифер, отепляемый паром из машины, разул ботинки и поставил на калорифер одну ногу, затем другую, потирая холодные пальцы.

Он запеленговал радиомаяки, отложил пеленги на карте и точку их пересечения обвел карандашом. Подсчитав расстояние до самолета, присел на диван — на нем нередко спал Беридзе, в штормовые ночи не покидавший мостика, — и посидел несколько минут, опустив руки меж коленями и ссутулившись. Длительная качка вызывала раздражение, хотя Саша переносил морскую болезнь легко. Тело устало от непрерывного нарушения равновесия. По штурманскому столу катался карандаш; графин с водой, стоявший в ячее специального подвеса, кланялся и трясся, раскачивалась стрелка кренометра на переборке. В момент крена свет, проникавший сквозь затянутый льдом иллюминатор, затенялся волной. Идти к месту бедствия оставалось немногим больше часа, но это слабо обнадеживало штурмана. Если не придется скоро увидеть самолет, капитан будет разыскивать его до последней возможности, он понял характер этого человека — ни перед чем не остановится, а понадобится, применит власть, не повышая голоса и не теряя самообладания… Им завладела тоска по дому, и он уже мысленно сознался матери, что для моря слаб духом, с ней он мог говорить о многом, тогда как перед отцом сдерживался. Появилась спасительная мысль: может быть, лед и течь не так уж опасны и все закончится хорошо, тогда им выдадут денежную премию и про них напишут в газетах. Он попробовал вообразить и собственное участие в спасении английских летчиков, но увидел себя недостаточно молодцеватым; даже усмехнулся, внезапно почувствовал злость, встал с дивана и, чтобы обрести устойчивость, придержался за угол стола…

В его отсутствие Беридзе заметил боцману:

— Ты с ним нехорошо разговариваешь.

— Он мне не нравится, — заявил Герасимов.

— Он ничего. Молодой еще. Ты тоже был молодой. Я был молодой. И он попривыкнет, будет моряк.

— Меня с ним равнять нечего, — сказал боцман. — Я начал плавать с восьми лет. Червяков на крючки надевал.

— Нет, он ничего, — сказал капитан, — старательный. Ты несправедливо говоришь. Мягкий — это правда. Что воспитанный и на скрипке играет — очень хорошо.

— Мне он не нравится, — упрямо повторил боцман.

— Злой ты нынче, — сказал капитан. — Я понимаю: устал, и зуб больной. Разыщем самолет, уйдем в шхеры, там отдохнем.

— Ехидный он, — сказал боцман. — Что я ему — соли под хвост насыпал? Изжога у меня, говорит…

— Он тебя ничем не обидел. А ты плохо себя ведешь, — сказал капитан.

— Как надо, так и веду, — отрезал боцман.

— Скверно ведешь, — недовольно сказал Беридзе. Герасимов поджал губы. Из рубки вышел Саша. Скулы капитана напряглись и расслабились…

— Вы сказали, что Володя погиб, — напомнил штурман.

Капитан пристально поглядел на него и отвернулся, отметив в его тоне не просто заинтересованность, что-то еще: вызов ли, протест ли, то, что мнительно настроенный человек выражает вполне бессознательно. Он определил: сравнивает себя с Володей, находит общее и переживает. «Большое самолюбие, — подумал капитан. — Но доверчивый. Хорошо с ним поговорить — рассказал бы все откровенно», — и, помедлив, кивнул:

— Погиб, — покашлял в перчатку и прибавил: — Утонул.

— Валяйте подробнее, — сказал боцман. Сигнальный флаг и таблетки явно не пошли ему впрок, но любопытство заставило быть доброжелательнее.

— Хорошо, — ответил Беридзе. — Сначала ступай вниз и поменяй на баке впередсмотрящего, парень сильно озяб. — И только боцман возвратился, продолжал с прежней интонацией, не прерываясь, глядя в одном направлении на море, так что начинало казаться, будто он постепенно забывает про слушателей и говорит для одного себя:

— Когда вышли на мостик, немцы выстрелили второй торпедой. Ребят, что успели сесть в шлюпку, убило. Шлюпку — в щепки. Пароход тонул очень быстро. Второй шлюпкой воспользоваться не пришлось. Живые попрыгали за борт. Мы с Володей тоже прыгнули… Мы были в пробковых поясах. Стоял декабрь. Вода, как сейчас, дымилась. Сильный ветер… «Прыгай!» — говорю и подтолкнул Володю. Он прыгнул; я прыгнул, как в кипяток окунулся, суставы будто вывернуло. Хватаю воздух как рыба. Кажется, сердце горлом выходит…

Шлюпки с парохода Красильникова были далеко. Когда люди оказались за бортом, два тральщика растянули спасательную сеть и на полном ходу стали нас выуживать как селедку. Попал в сеть — спасся, прошла мимо — жди, когда тральщики пойдут на новый заход. Очень холодно. Организм быстро переохлаждается. А тральщики не останавливаются и не сбавляют хода, командиры опасаются, что лодки станут пристреливаться. Мы с Володей не попали в сеть. Позже других прыгнули, оказались в стороне — и не попали. Обледенели головы. Ноги ничего не чувствуют. Неподалеку — взрывы; и светло как днем: еще два наших парохода горят. «Крышка, думаю. Если и вынут через час, умрешь от переохлаждения». Реветь хочется. Жить хочется. Сквозь ветер слышу: стучит машина. Поворачиваю голову — тральщик идет прямо на нас. Хочу кричать, губы не шевелятся. Думаю: «Неужели не заметят? Должны заметить! Не может быть, чтобы не спасли!» Не хотелось верить, что погибнем. Мутилось сознание, но увидел: возле борта стоит матрос, показалось — негр, в руке линь, собранный в бухту, готовится кинуть. Кинул. Володя вцепился в линь зубами, повизгивает. Я тоже успел. Поволокло за тральщиком. Чувствую — слабею совсем; когда не надо слабеть — слабею. Пальцы еще немного и выпустят линь. Стало тошнить. Может, оттого мне было хуже, чем Володе, что я еще при взрыве ударился. Думаю: «Помоги, штурман. Поддержи. Самому мне не продержаться, пока подтянут к борту». Пытаюсь крикнуть: «Помоги, Володя!», но сам себя не слышу… Неправильно думал, не имел права. Ему было очень тяжело… Посмотрел на меня — страшный на лицо. Опять отвернулся, не обращает внимания. «Боится за свою шкуру», — так я решил. Думаю: «Зараза, собака. Был подлецом — подлецом жить останешься». Держусь из последних сил… Вдруг по глазам как кнут ударил. Куда-то полетел, что-то обвило змеей и давит, и не холодно. Потом ничего не помню. Потерял сознание. Очнулся на палубе тральщика. Лежу на спине, рядом матросы, один льет в глотку ром. На руке линь — еще не успели отвязать, выбленочным узлом к запястью привязан… Немного оправился, спрашиваю: «Где второй моряк, который был со мной?» Не знают. Разводят руками. Требую возвратиться, отвечают, что нельзя: лодки. Мол, тральщики с сетью пройдут еще раз, а им надо защищать пароходы, которые остались от каравана…

Ветер изменил направление. На мостике ему препятствовал барьер, а матросов он обрабатывал как наждак, их лица были напухшие и багровые. Часы показывали половину шестнадцатого, а уж свет сделался мутным. Рулевому пришлось зажечь на компасе электричество, и Саша повернул рубильник и включил ходовые огни. Свет в окружении парохода померк, и резче выделилась белизна штормовых гребней, обледеневшие предметы залоснились. Волны бомбардировали судно; соленая изморось, орошала лица. Скоро капитан перевел ручку машинного телеграфа на «малый ход».

Боцман собирался покинуть мостик, но задерживался, шагал взад-вперед и глядел в деревянный настил колючим взглядом. Завершив это целенаправленное перемещение по мостику и выдерживая независимый тон, он произнес:

— Значит, неплохой оказался человек…

Слова эти ни к кому не обращались и, прозвучали полувопросом самому себе, но боцману явно не было все равно, отзовется на его слова капитан или нет.

С палубы пришел вахтенный матрос и сообщил очередной замер воды в колодцах. Лед по обшивке наветренного борта стал массивнее; судно приобрело постоянный крен, и матросы в обледеневших одеждах и обуви скользили по палубе. Капитан отослал матросов переодеться; скалывать лед вышли подвахтенные из машинной команды.

— Да, неплохой, — Беридзе опустил бинокль, потер носовым платком линзы; стал опять всматриваться в горизонт, что-то по-грузински пробормотал и этими своими действиями как бы заявил, что о Володе сказал все — реальная обстановка требовала внимания, капитан сосредоточился в наблюдении за морем.

За ним поднял бинокль штурман, взволнованно фантазируя, что пароход совершает рейс в составе военизированного каравана и караван подстерегают немецкие лодки. Миг — и в борт ударила торпеда, взорвалась, и в воздух ринулись обломки и огневые брызги, в черном дыму только пятнами было видно светлое небо, а в этих пятнах парил пепел, и воздух, сжатый взрывом, закупорил рот. Глянув за борт, он вздрогнул и отпрянул, так что плеснувшая снизу вода не успела достигнуть его лица, только обдала козырек фуражки. Он не тотчас сообразил, что лишь бессознательно разыгрывает про себя эту сцену: покидает борт и оказывается в ледяной воде — перевоплощение было короткое, но полное, он ощутил жгучий холод и испытал отчаяние, наконец увидел английский корабль и одновременно с капитаном ухватился за поданный с корабля линь… Руки теряли чувствительность, глаза слепили радужные круги, и кровь в висках гулко пульсировала, когда он мысленно произнес: «Если ты не сделаешь этого теперь, то не сделаешь никогда», — повернул лицо к ослабевшему капитану и, прерывисто дыша, подхватил капитана одной рукой, а другой закрепил на его запястье линь — на это только и хватило сил…

Саша пришел в себя, провел ладонью по лбу — лоб был в испарине. Быстро темнело. Капитан включил прожектор. Длинный луч заскользил по поверхности моря до самого горизонта и снова погас. Судно двинулось еще медленнее. С тех пор как приглушилась работа машины, стали сдержаннее и звуки, производимые людьми.

Налетел снежный заряд, с каждой секундой он становился плотнее. Пелена из снежинок струилась в зоне освещения, скоро контуры ледяных покровов сделались невидимыми, а огни на мачтах стали выглядеть тусклыми точками. Снег затруднял дыхание, холодил и щекотал в ноздрях, попадал на глаза и заставлял смыкаться веки. Казалось, так будет бесконечно, но вихрь промчался дальше. Тотчас погода прояснилась, и на небе проглянули звезды…

Впередсмотрящий махнул рукой, потом крикнул, что надо взять левее. Возник самолет, его можно было принять за ледяную глыбу. Подошли ближе, и стали различаться контуры — самолет был бипланом, осев на передние крылья, он задрал хвост. Луч прожектора сосредоточился там, где должна была находиться входная дверь. Самолет маячил перед судном уже достаточно близко, без признаков населенности, обрамленный ледовыми сталактитами. Капитан застопорил ход. Судно описало циркуляцию и расположилось к гидроплану подветренным бортом. Матросы, надев пробковые жилеты, готовили шлюпку. Вода окатывала самолет то лениво, то обрушивалась с размаху — и застывала слой за слоем, и штурман был готов поверить, будто в самом деле видит это наращивание льда… Он снова испытал большое волнение. У него пересохло во рту, а стук сердца будто начал прослушиваться ухом. Человек хладнокровный и опытный повел бы себя естественно и не придал бы своему поступку значения. Но когда Саша обратился к капитану, голос его дрожал, был глух и неубедителен. Он попросил отпустить его на шлюпке, но решимости в нем не хватало, и он дивился тому, что думает одно, а вслух говорит противоположное, и понимал, что надеется на отказ, и ненавидел себя за это…

— Он думает, что я его не возьму, — бросил Герасимов, сходя по трапу.

Беридзе кивнул, не взглянув на штурмана.

Саша надел брезентовую куртку и пробковый жилет. Матросы вывалили шлюпбалки и приспустили шлюпку на талях вместе с боцманом. К боцману по штормтрапу сошли матросы и Саша. На пароходе ослабили тали, и шлюпка села на воду полным килем. Боцман закрепил на корме пеньковый трос, и его стали вытравливать с парохода через блок и стопорящее устройство; и потому, когда убрали тали, шлюпка хотя и взяла с места как горячая лошадь, но потом, стала притормаживаться. Штурман сидел загребным. Высота волны, несоизмеримая с размерами шлюпки, потрясла его. Пока шлюпка удерживалась на гребне, в свете прожектора обозревалось штормовое море; затем шлюпка проваливалась, и волна перед нею вставала неодолимым препятствием и шипела; было темно и жутко, а наверху под напором ветра с отчаянным шелестом, какой во время бури издает крона старого дерева, завивался гребень…

Но вдруг что-то с Сашей произошло. В какой-то момент он содрогнулся, затем его рассудок стал ясен и холоден, страх и растерянность отступили. Глаза штурмана стали видеть зорче, и крепко сжались челюсти, руки обхватили весло с таким напряжением, что занемели подушечки пальцев. «Что со мной? — удивленно подумал он. — Мне не страшно. Мне совсем не страшно. Я не испытываю ни восторга, ни азарта, мне просто не страшно. Почему меня вдруг покинул страх?»

Он налегал на весло грудью. В веслах была лишь та нужда, что они помогали сдерживать шлюпку. Гонимый ветром и волнами, шестивесельный ял стремился к самолету, и с каждым его порывом трос за кормой, внезапно развернувшись, натягивался как тетива лука. На корме находился Герасимов. Действуя рулем, боцман не забывал следить за тросом. «Какому там идиоту на судне вздумалось закрепить трос?» — забывая, что его может заесть в блоке, боцман принялся возмущаться в выражениях неделикатных, зато красноречивых и убедительных. Но когда шлюпка совершила особенно опасный рывок, боцман замолчал. Еще такой рывок, третий… Потом шлюпка дернулась в последний раз, и все ощутили, что она обрела свободу; и Герасимов резюмировал обрыв троса плевком и единственным словом:

— Труба.

Он круто повернул руль, но шлюпка не подчинилась. Захваченная волной, она закрутилась и понеслась. Усилия гребцов оказались напрасными, а расстояние до самолета стремительно сокращалось, и вот шлюпка пробила самолет форштевнем, будто острием огромного ножа.

Ее захлестнуло волной. С самолета в нее обрушился лед. Вал отпрянул, отпрянула и шлюпка, и в пробоину хлынула вода. Гребцам удалось повалиться на дно шлюпки. Банка же рулевого значительно выше, и боцман, словно выпущенный из катапульты, пролетел по воздуху, упал на самолет и вниз головой сполз в воду. Беридзе, направлявший луч, взялся за усы. Волна отшвырнула боцмана от самолета. Снова накат волны, и, ломая ногти, матросы ухватились за самолет; кто-то полез по распоркам передних крыльев; шлюпку передвинули и привязали к самолету с его подветренной стороны. Потом кинули линь, но боцман безвольно сопротивлялся в воде и не смог им воспользоваться.

В подобных обстоятельствах счет времени ведется в секундах, и так же быстро надо принимать разумные решения. Матрос отыскал входную дверь, вынул нож из ножен и стал долбить в зазорах лед. Саша обвязал линь вокруг пояса, и руки его не дрожали, не было колебаний и трепета, он уже оценил дистанцию и дожидался благоприятного момента. Другой конец линя Саша передал матросам. Волна с боцманом приблизилась и заколыхалась на месте, словно накапливая энергию. Тогда штурман перекинулся через борт, пробковый пояс не дал ему погрузиться с головой, но фуражка осталась на воде. Единственным его желанием было пулей вылететь из воды; нелегко, если судорога сокращает мышцы, воздух вздувает легкие и грудную клетку будто втискивают в узкий панцирь. И все же надо устоять. Эта мысль пронизывает мозг, затем звучит на разные лады, как хор колоколов и колокольчиков: ты должен устоять, ты обязан сделать то, что должен сделать, и не оглядывайся назад — шлюпка уже далеко, следи за движением волны и не давай ей захлестнуть тебя. Ты худо плаваешь, но об этом надо было заботиться раньше. Не бойся, ты доплывешь. И матросы начеку, линь прочный, и ты привязал его надежно. Действуй увереннее и смелей, только не забывай следить за движением волны. Еще усилие, и ты уже добрался до боцмана и обхватил его за плечи. Это почти то же, о чем рассказывал капитан… Льдом обросли даже ресницы, волосы, схваченные морозом, превратились в сосульки, от холода раскалывается голова, и холод калеными иглами впивается в тело, но матросы тянут за линь, и ты торжествуешь. Теперь не нужно торопиться, надо все сделать до конца: пособи раненому боцману забраться в шлюпку.

— Обожди. У меня штаны съехали, — пробормотал Герасимов и, оказавшись в шлюпке, начал стонать и поскрипывать зубами.

Выстрелом из ракетницы с парохода метнули линь. На шлюпке линь приняли и вытянули привязанный к нему новый трос. Беридзе глянул на часы: выгрузка летчиков заняла полчаса. Спустя две минуты гидроплан затонул.

Летчиков — их было пятеро — привел в чувство судовой врач. У командира он обнаружил гангрену рук, о чем доложил представителю Красного Креста в Норвегии. Командир рассказал о подробностях: самолет вел ледовую разведку, и у него заглох мотор, экипаж закрылся от холода в кабине и, поддаваясь сонливости, поставил радиостанцию на автомат. Она отключилась, когда вышли из строя батареи…

Боцман лежал в каюте на чистой постели, глядел в потолок и продолжал стонать. Пришли матросы и Беридзе, матросы с распаренными лицами и мокрыми шеями, они отогрелись в бане и были в свежих рубашках. Боцман стал крепиться. Даже пытался улыбаться, но у него ничего не вышло, хотя эта попытка была заметна и вызвала сострадание. Капитан присел на край постели, матросы, стоя, закурили, один протянул закурить боцману и чиркнул спичкой Герасимов пожаловался, что сигарета отдает плесенью.

— Как твои дела? — спросил Беридзе.

— Зуб перестал болеть, — ответил боцман с готовностью и оперся на локоть, но вдруг изменился в лице и опять опустил затылок на подушку.

— Лежи, — сказал капитан. — В Норвегии отправим тебя в больницу.

Будто к чему-то прислушиваясь, боцман спросил:

— Штурман где?

— Остался в бане.

— Неплохой оказался человек, — сказал боцман слабым голосом.

— Придется замерить воду в колодцах, — обратился капитан к матросам.

— Я про штурмана вашего вспомнил, — опять сказал Герасимов. — Про Володю. Неплохой оказался человек. Сразу не подумаешь.

— Вот такое напомнил мне лед, — задумываясь, сказал Беридзе, потом встряхнул головой и попросил сигарету. Он бросил курить много лет назад, но сейчас затянулся вполне привычно, не закашлявшись.

Время десантника

Синее-синее небо. Маленькое облачко будто случайно попало на него. К тому же не было ветра, хотя наверху там облако тихо растягивалось и делалось тоньше. Взлетная полоса запылит от воздушных струй, когда будет разбегаться самолет; полоса — песок и суглинок, трава на ней уничтожена колесами, но вокруг зеленое поле, на нем нет кочек и удобно приземляться с парашютом. Вдалеке ровно стояли лесопосадки. В одном месте их словно подпирал стог сена. Было раннее утро. Курсанты готовились к выброске с самолета и укладывали парашюты…

Приехал на «газике» генерал Петров, начальник военно-воздушного училища. Он вышел из машины на траву. Парашютисты подтянулись. Капитан Максимов отдал рапорт. Генерал приказал продолжать укладку. Он стал прохаживаться, посматривая на десантников и держа руки за спиной. Был он сед. Но если бы Петров снял фуражку, то оказалось бы, что темя у него лысое, а волосы сохранились лишь на затылке, на висках. Он носил Золотую Звезду и орденские колодки, глядел все время с прищуром, и одному могло показаться, что он добродушен, другому — что ироничен, хитер, а может быть, даже немного и жесток.

Курсанты проходили учебную тренировку и оделись как для боя, каски их пока лежали на траве. Капитан напоминал, что делать десанту при приземлении. У него был шрам на подбородке, светлые усики. Максимов собрал группу из парашютистов-спортсменов. Эта группа совершала затяжные прыжки и практиковалась как передовой десант. Она овладевала всеми видами личного оружия, училась вести отвлекающий бой прежде, чем грянет десант с танками, брать «языка», бесшумно бегать, ползать, прыгать через препятствия, внезапно появляться и исчезать.

Купол, разложенный вдоль брезента, превращался в конус, когда все его клинья укладывали один на другой согласно номерам. На конус надевали оранжевый чехол и привязывали к нему вытяжной парашютик. Купол собирался гармошкой на дне ранца. Вытяжной парашютик закладывали сверху так, чтобы при рывке кольца он сразу выскочил под действием пружинного механизма и стащил чехол.

Генерал поймал взгляд курсанта Федорова. Парень смутился и опустил голову: не так давно начальник училища самолично отправил его на гауптвахту. Во всем остальном человек дисциплинированный, Федоров не в первый раз допускал скольжение — выбирал стропы, чтобы спускаться побыстрее. Это было опасно — парашют обладал свойством складываться. Возможно, капитан Максимов опять бы ограничился нагоняем, правда, устрашающим, когда у курсанта вянут уши. Бравый офицер из всех достоинств в мужчине главными считал товарищество, смелость и риск, последний у Федорова был оправданный: ему бы только другой парашют. Но тут на своем «газике» подъехал Петров…

Экспериментируя таким образом, Федоров между тем размышлял, что все-таки выгоднее не скользить, а поглубже затянуть прыжок, раскрыть парашют на наименьшей высоте. Идея застряла в голове. Мысль требовала воплощения, от нее следовало освободиться, иначе все время думаешь об одном. При случае Федоров хотел попробовать, но после гауптвахты самовольничать не стал. Генерала же, он знал, ему ни за что не уговорить.

Начальник училища подошел к курсанту. Ему хотелось курить, но возле парашютов не полагалось, и он вынул из кармана карамельку и стал ее сосать.

Он смотрел на Федорова, и ему нравилось, как тот все делает, — парень быстро и ловко собирал парашют сильными руками. Заметив, что рядом стоит генерал, он тут же поднялся. У него было приятное лицо, но в детстве он приболел оспой, и на лбу и на щеках с тех пор осталось несколько рябин; курчавая русая голова; а глаза голубые и ничем не разочарованные, спокойные и серьезные, хотя кто знает, какие черти прятались за этими голубыми кулисами, что они там делали и к чему подмывали. Вытянув руки по швам, Федоров ждал, когда генерал заговорит. Петров приказал ему держаться свободно. Курсант рукавом утер пот со лба.

— Кажется, вы работали на заводе? — произнес генерал.

— Так точно.

— Кем?

— Слесарь-лекальщик.

— Много ли занимались в аэроклубе?

— До училища — сто прыжков.

— Ну, так почему в прошлый раз скользили?

— Пробовал… Видите ли, товарищ генерал, — отвечал Федоров, — мне кажется, в боевых условиях нельзя не скользить. Надо обязательно, чтобы не расстреляли десант. А еще лучше — побольше затянуть прыжок. Представляете, если бы открыть парашют метров за сто от земли?.. Честное слово, я бы попробовал…

Он улыбнулся естественно и широко, но тут же постарался выглядеть серьезным.

— Значит, вы очень заботитесь о состоянии ВДВ? — спросил генерал.

Федоров промолчал.

— Или это просто хулиганство?

— Никак нет.

— Тогда попробуйте, — сказал Петров. — Побольше затяните прыжок.

— Вы шутите, товарищ генерал?

— Нет, я серьезно. Попробуйте затяните прыжок. Гауптвахту я вам больше не обещаю, а из училища отчислю.

Он оставил Федорова, а сам подумал: «Парень прав». Он тоже много размышлял о сохранении десанта в воздухе и предельную задержку в раскрытии парашюта всегда имел в виду. Он считал, что вообще напрасно не тренируют армейский десант для затяжных прыжков, а выбрасывают с фалом, когда фал цепляется за трос в самолете, открывает ранец, быстро появляется купол, и солдат висит как удобная мишень. Но если стоит приучать к затяжным прыжкам массовый десант, то специальным группам надо тренироваться для раскрытия парашюта низко над землей.

«Отличные мужчины, — подумал генерал, поглядывая на курсантов. — Крепкие, жилистые и красивые. Они не хуже тех, с которыми я воевал в десанте. Страшно вспомнить, какие мужчины погибали на войне, отцы такого же вот красивого потомства. Но эти должны уметь больше, лучше моих товарищей по фронту. Курсант Федоров прав. Ясное дело, мальчишество, горячая голова, но вот в чем загвоздка: толково рассуждает и, по совести сказать, ни к чему тут не придерешься».

К Федорову, как только генерал отошел, приблизился капитан Максимов. Он захотел выяснить потихоньку, о чем сейчас курсант думает и что от него на сегодня можно ожидать. Фронтовик-десантник, отчаянный на войне лейтенант, он в мирное время сохранял боевые качества и любовь к парашютному делу, потому пошел работать с десантниками. Редкий дар скрывать свои чувства и глядеть всегда ясными глазами достался курсанту Федорову не известно от кого из родителей: они у него погибли — отец в боях за Ленинград, а мать во время блокады, — и он вырос в детском доме. Капитан Максимов оглянулся, покачал головой, затем, предупреждая на всякий случай Федорова, постучал пальцем в свой висок.

— Федоров, тебе жизнь не надоела? — тихо спросил он.

— Нет, — сказал курсант. — Жизнь мне, товарищ капитан, нисколько не надоела.

— Гляди, Федоров. Чтобы никаких.

— Ни в коем случае, — отвечал курсант.

— Ты о чем? — спросил капитан.

— Не знаю, — сказал Федоров. — О том же, о чем и вы, товарищ капитан…

Максимова отозвал начальник училища. Они вместе прошлись, и генерал заговорил с блеском в глазах. Он сказал, что при высоте, с какой сейчас начнется выброска десанта, можно было бы затянуть прыжок не на пятнадцать заданных секунд, а на тридцать. Максимов, не поворачивая головы, почтительно кивал. Он слышал разговор Петрова с курсантом Федоровым. Тридцать секунд, сказал генерал, не меньше. Легко подсчитать, что если высота полторы тысячи метров, то десантник откроет парашют в ста пятидесяти метрах от земли. Эти сто пятьдесят метров погасят инерцию, парашютист отцепит лямки и сразу вступит в бой. Безусловно, есть риск разбиться при передержке в две секунды из-за оплошности или неполадок; в спорте это идиотизм, авантюра, хотя кто-то уже пробовал, но на войне такой риск был бы оправдан.

— Понимаете, капитан, — произнес Петров азартно, — нападение врасплох! Десант как из-под земли! Противник бы его и не заметил! Особенно ночью!

— Понимаю, — ответил Максимов.

— Что вы скажете?

— Я думаю, что это интересно и правильно. Вот, пожалуй, и все, что я хотел бы сказать…

Отпустив капитана к курсантам, генерал задумался, потом посмотрел на Федорова. Тот, завершая укладку, размышлял о шальном десантном налете и в воображении видел, как парашютисты, распластавшись, летели камнем, вдруг над самой землей изверглись их парашюты. Он рассуждал так же, как думал начальник училища. С учетом сопротивления воздуха он пролетит четыреста метров за первые одиннадцать секунд падения. Дальше сопротивление воздуха возрастет настолько, что скорость сделается постоянной, пятьдесят метров в секунду. Значит, если затянуть падение на тридцать секунд при выброске с высоты тысяча пятьсот метров, то парашют откроется в ста пятидесяти метрах от земли. Ну, еще можно задержать открытие на одну секунду, размышлял Федоров, в случае чего, и потом еще до земли останется сто метров. Этой бы высоты, пожалуй, хватило, чтобы погасить инерцию.

Он закончил укладывать свой парашют и поднял голову. Генерал тоже стал смотреть на небо. Все настойчивее пригревало солнце. По лицу пополз слабенький ветер, а наверху появилось второе облако; высота отталкивает труса, но она притягивает смелого, и когда парашютист сорвется вниз, сердце его не уйдет в пятки — вначале оно подступит к самому горлу, затем вспомнит, что так уже было, и привычно заноет. Кроме сильных мускулов и острых глаз у этих парней были крепкие нервы и любовь к небу, отчаянная храбрость, но при этом чувство меры и здравого смысла. Генерал думал, что все бы до одного они подошли для десанта «камнем» во главе с капитаном Максимовым, и решил так: «Побросаем мешок с песком. Прицепим к нему прибор давления, чтобы он открыл парашют на высоте сто пятьдесят метров, и поглядим».

Максимов проверил готовые парашюты. Главные спарили с запасными, надели парашюты на себя и застегнули лямки. Капитан велел разобрать каски и оружие, построил курсантов и обо всем доложил генералу. Начальник училища кивнул и остался у «газика», а Максимов повел группу к самолету.

Заработал мотор. Подул ветер, созданный винтом. Максимов дал команду сесть в самолет, вошел сам, задраил люк. Самолет вырулил на взлетную полосу, затрясся, потом рванул со старта. Он набирал высоту. Десантников придавило к сиденьям. Двигались солнечные изображения иллюминаторов по переборкам.

Курсант Федоров выглядел спокойным, сосредоточенным, но почему-то своим видом раздражал Максимова. Капитан сидел возле люка, подозрительно посматривал на Федорова. Курсант старался не видеть его, он смотрел на товарища напротив, и тот ему загадочно улыбался. Федоров думал о своем и решил: «Ладно. Поживем — увидим».

Самолет повалился на борт, так что взмыло над ним крыло с отходящими на место закрылками, завершил поворот, и его скорость, курс и высота сделались постоянными. Наверху было ослепительное небо. Внизу под самолет подбиралось зеленое поле. Где-то стоял «газик», и около него генерал.

Сократились обороты двигателя. Капитан встал у люка и застегнул каску. Все проверили вытяжные кольца и надели ремни автоматов на грудные перемычки парашютных лямок, затем застегнули перемычки и прижали оружие так, чтобы оно не мешало дернуть кольцо и действовать руками при планировании. Максимов распахнул люк. Ему вдруг показалось, что у Федорова неустойчивое выражение лица: курсант словно почему-то забеспокоился. Но тут самолет направился немного вниз — это означало, что пора прыгать.

Небо теперь было раскрашено перистой облачностью. Облачность затенила солнце, и синева меж облаками сделалась матовая.

Последним прыгнул командир. Небо стало не наверху, а окружило десант, наперло снизу потоками воздуха, и воздух ударил за воротник и под каску, а если приоткрыть рот, то небом можно было захлебнуться. Центр тяжести стремился перевернуть парашютиста спиной к земле, но, управляя телом, он выравнивал падение. Быстро сокращалась высота. Земля торопилась навстречу, и словно короче стали секунды. Но каждый парашютист был опытен и строго выдерживал счет, хотя ему казалось, что в следующую секунду как раз произойдет столкновение.

Курсант Федоров, планируя вниз головой, тоже вел счет секундам. Земля покачивалась из-за колебаний тела, была отличная видимость, даже рассматривались травинки. Пятнадцать секунд задержки в раскрытии парашюта для опытного спортсмена были нетрудной задачей. Федорову приходилось прыгать с больших высот, с самолета и аэростата, когда задержка достигала минуты, казалось, ей не будет конца и что секундомер на руке врет.

Но, кажется, сказывалась инерция наземных размышлений. Он сегодня был не очень-то внимателен.

Уже на третьей секунде его стало переворачивать через голову, и он приподнял над головой руки, чтобы они сработали как рули. Тело оставалось в нормальном полете до седьмой секунды, затем снова потянул главный парашют: появились «клевки», затем ощущение поворота. На этот раз курсант стал вращаться через левый бок, тогда он согнул левую руку, выставил локоть и снова увидел землю.

На одиннадцатой секунде его все-таки перевернуло на спину, и это было нехорошо, потому что мог наступить «плоский штопор», когда тело начинает крутиться винтом с увеличением скорости и ось вращения проходит через ступни ног. Выйдя снова на «ласточку», Федоров тут же опять опрокинулся на спину. Сейчас тело сразу стало поддаваться «плоскому штопору», закрутилось, и вот голова отяжелела, наполнилась мутью, а из глаз побежали световые концентрические кольца. Времени для трюков больше не оставалось. Ему сегодня явно не повезло. «Опозорился, — мелькнула мысль. — Что это такое со мной? Сто прыжков в аэроклубе и уже пятьдесят в десанте, а вот допустил «штопор». Забил голову черт знает чем. И ведь все видит генерал». Курсант положил руку на вытяжное кольцо и подумал, что если бы он продлил задержку, то несомненно вышел бы из «штопора».

Он летел спиной к земле в «плоском штопоре» и видел бело-голубой круговорот неба, а в нем проскакивало черное пятно: кто-то из десантников падал повыше и в стороне от Федорова. Хотя «штопор» был очень неприятен, курсант довел счет до последней секунды. Он приучился улавливать даже доли секунды, ибо время здесь без опоры в пространстве подсчитывалось обостренно и мелочно, так как от этого могла зависеть жизнь. При слове «пятнадцать», которое он произнес губами без звука, Федоров рванул вытяжное кольцо.

Он испытал, как положено, динамическое сотрясение, но непривычно слабое, и молниеносно заподозрил что-то неладное. Во-первых, его не перевернуло — он по-прежнему не видел земли. Во-вторых, над головой не было парашюта. Федоров продолжал падать спиной к земле и крутиться в «штопоре». По какой-то причине возникло незначительное торможение. Полет сопровождался теперь свистом и шелестом; а обороты тела стали замедляться, наконец приостановились. Он ощутил стеснение руки и увидел на ней стропы. Стропы успели намотаться на руку от локтя до запястья. В глаза бросилась красная отметина: оплетка контрольной стропы, вытягиваемой при управлении раскрытым куполом. Стропы тянулись из-под мышки. Мелькнул над плечом вытяжной парашютик и зачастил перед глазами, вырываясь из-под мышки со стороны спины и рывками натирая кожу.

Остальные десантники своевременно и благополучно открыли свои парашюты и повисли, словно в паутинах, под квадратными куполами. Федоров видел их и видел облака. Но в пространстве, не отмеченном больше никакими знаками, облака смотрелись одинаково под многими углами зрения, а парашютисты были рассыпаны по всем направлениям и на разных уровнях, и он не сомневался, что по-прежнему наблюдает «верх», а за спиной у него «низ». Но вдруг он заметил оранжевый чехол. Чехол, продолжая закрепощать купол, бился в форме арки за головой. И опять наступило озарение, стремительное в грозной ситуации: вытяжной парашютик неудачно проскочил под мышку в результате падения в «штопоре» и только слегка стащил чехол; оборачиваясь по инерции вокруг руки, парашютик навил на руку стропы главного купола, а нераскрытый купол как-то по-другому расположил тело.

Кто-то ему кричал, кажется, капитан Максимов. Слова, не встречавшие препятствий в воздухе, хорошо услышались на земле; но Федоров слышал только шипение и свист. Его сердце будто взвесилось в груди и стало там парить в невесомости. Он стал освобождаться от парашютика и строп, стараясь не думать о катастрофе. Но он подавил и стремление открыть запасной парашют, которому оранжевая арка преградила путь. Это уже случилось однажды. Его товарищ еще в аэроклубе разбился в схожем случае как раз из-за недостатка выдержки: оба купола у него мгновенно свились в единое нераздуваемое тряпье. Правда, можно было аккуратно извлечь запасной парашют из ранца и откинуть его от себя, но на большой скорости почти не уменьшалась вероятность соединения купола, и попробуйте быть аккуратным при смертельной опасности, рискните пожертвовать хотя бы долей секунды из оставшихся десяти секунд…

С земли это было ужасное зрелище. Оно страшило, но и захватывало, и от него было невозможно оторвать глаз. Начальник училища, стоя у «газика», так сжал челюсти, что едва не сломал зубы.

— Почему он не раскрывает запасной парашют? — спросил генерала шофер.

— Помолчи… — произнес Петров, не сводя глаз с неба, — помолчи-ка… — И подумал: «Если Федоров дернет сейчас кольцо, он погиб».

Федоров продолжал чуть заторможенно падать. Свернутый парашют выгибался над ним от ранца к подмышке; оранжевый чехол выглядел как знамя. Десантник никак не мог освободить парашютик и стропы. Он попал в ловушку. С ощущением близости земли нарушалась ледяная собранность и усиливалось дрожание рук. В ничтожные на земле частицы времени он в небе успел прожить целую жизнь, все вспомнить и передумать. Из груди его готов был рвануться крик. И это уже казалось Федорову признаком гибели. Ему чудилось, будто он ощущает спиной прикосновение травинок, а в следующий миг должен ощутиться удар о массу земли, жуткое физическое взаимодействие, при котором у человека отрываются легкие и почки, костяк рассыпается, а упругое тело, амортизируя, подскакивает словно мячик, наконец навсегда успокаивается. Он никогда не думал, что ему так хочется жить. Но если бы хоть раз испытал такое безумие, то после не растратил бы зря ни одной секунды. Он бы все секунды учел и распланировал: лишний бы раз глянул на цветок, на дерево, на лицо друга, на всю прекрасную землю, о которую должен был теперь разбиться…

Внизу неслась санитарная машина, распространяя тревожную сирену. Генерал Петров побледнел и подумал: «Похоже, что все». Федоров в это время вдруг увидел землю. Он не понял, почему это произошло и что он такое сделал, но огромная планета встала на дыбы, затем опрокинулась. Генерал заметил над парашютистом белый пузырек, который стал раздувать, тесня чехол. Внезапно над пузырьком выстрелился парашютик с чехлом; как странное видение на всю площадь размахнулся парашют, и вот десантник закачался на подвесной системе на самой неожиданной высоте.

Десант приземлился и пошел в атаку с криками «ура!», со свистом и гиканьем для устрашения. Атака увлекла и Федорова. Никто не отменял для него учебного боя, и при всем том, что с ним произошло, бой мог оказаться настоящим. Оттуда, где засел «противник», ринулась пулеметная очередь, но пулемет захлебнулся; десант захватил «противника» врасплох, поражая из автоматов и забрасывая гранатами. В укреплениях, имитированных при помощи мешков с песком, завязался рукопашный бой. Мелькали то приклад, то «финка». Капитан Максимов ворвался вместе со своими солдатами с пистолетом в руках.

После учений Максимов построил группу. Подъехал генерал. Десантники имели вид отчаянных рубак, а их полевые формы впечатляли хищной раскраской, учитывавшей летние цвета. Генерал прошелся вдоль строя не торопясь. Против Федорова он остановился и сперва поглядел на его ботинки, затем поднял голову, наморщив лоб.

— Как вы себя чувствуете? — спросил генерал.

— Спасибо, — ответил Федоров. — Хорошо.

— Что случилось?

— Открыл парашют в «плоском штопоре». Вытяжной парашютик попал под мышку. Я запутался в стропах.

— Почему не открыли запасной?

— Невозможно было, товарищ генерал.

— Знаю, — сказал Петров, разглядывая курсанта, и еще прошелся. — Послушайте, Федоров, — снова сказал генерал, — а ведь я вам не разрешал делать такой прыжок.

— Я не понимаю, товарищ генерал, — отвечал десантник, ловко скрывая ответную хитрость.

— Может быть, вы разрешили? — спросил Петров у капитана Максимова.

— Нет, не я, — вежливо отвечал капитан. — Не я разрешил курсанту Федорову прыгать со свернутым парашютом.

— Как, кстати, произошло приземление? — снова обратился генерал к Федорову.

— Обычно.

— Значит, возможно вот так прыгать?..

— Вполне.

— Как вы думаете, Федоров, что я должен с вами делать?

— Посадить на гауптвахту.

— За что?

— За то, что я допустил «плоский штопор».

— Хорошо, — сказал генерал, — я подумаю. — И когда уже забрался в «газик», добавил: — Я еще над этим поразмыслю.

* * *

Небо, как в тот раз, было синим. Подул высотный ветер и разогнал облака. Полковник Воздушно-десантных войск Федоров, крепкий статный мужчина с усиками, машинально открывая пачку сигарет, глядел вверх из-под козырька форменной фуражки. Откуда-то в небе взялся самолетик, и он был как сияющий жук, который прицепился к синеве и старался поскорее уползти, оставляя позади себя мутную струю для маскировки. Небо было и внизу. Оно касалось земли. Только на земле все было по-другому относительно времени, и нескольких десятков секунд не всегда хватало, чтобы вынуть из пачки сигарету и прикурить.

Дракон

Боцман Василий Титов был лыс, невысок. Родился он и вырос на севере. Помор и «трескоед», Титов любил треску и мог есть ее в сыром виде, посыпав солью из щепотки, — возможно, именно поэтому был физически силен и ничем никогда не болел. Прозвище Дракон к нему привязалось. Еще в прошлом столетии, на парусниках, «драконами» называли боцманов, которые раздавали зуботычины матросам; но к нашему боцману это слово, понятно, относили без злого умысла.

Его также прозвали «морской плесенью», ибо Титов работал на флоте уже двадцать лет. В Ледоморске все здоровые мужчины — моряки. Не моряки — это врачи, учителя, специалисты по лесной промышленности и рабочие порта. Здесь, как родился в семье мальчик, он уж будущий матрос, боцман, механик или капитан. Подрастая, маленький ледоморец носит морскую фуражку, как носил ее Титов в детстве и теперь, — черную, с лакированным козырьком, с молодецким заломом.

Как-то Дракон нарушил непреложный закон тяготения. Разводили стрелы, и его вздернуло за ногу снастью, спаривающей две грузовые стрелы на пароходе через верхние блоки. Были еще другие случаи. Раз человек много и бесхитростно делает, то иногда может попасть впросак…

Он любил поговорить с матросами о жизни. Поводом мог быть отвлеченный момент. Видит, что матрос поднимает флаг на мачте и что поднимает неграмотно, то есть развернутым, и подступит:

— Дай-ка.

— Не все, что ли, равно? — говорит матрос.

— Нет. — И боцман сворачивает флаг в тугую колбаску, вяжет к линю рифовым узлом, а подняв, дергает за линь, и флаг вспыхивает неожиданно и лихо. — А ты поднимаешь флаг как кальсоны на просушку, — говорит боцман. — Становимся в чужом порту, а ты унижаешь свой флаг.

И вдруг вспоминает войну, как немцы бомбили и торпедировали наш торговый флот и флаги полоскались в черном дыму корабельных пожаров, израненные как люди.

— Чему вас только в морских школах учат? — замечает боцман, и этого достаточно, чтобы начать разговор.

Но матросы его не избегали. Как к такому человеку не прислушиваться, если он и моряк очень опытный, и у него полно воинских наград?

Но не любил Дракон болтовни. Когда принимали обязательство по досрочной доставке груза и все были согласны, он заявил так:

— Я тоже согласен. А как мы придем в Лондон на сутки раньше?

— Нужно прийти, — сказал капитан.

— Парок, парок надо держать! — добавил помполит.

— Ветер перестал дуть в зубы, — заметил старпом.

— Болтать легко, — ответил боцман усмехаясь. — Все равно не придем. При пятнадцати-то узлах! Хоть и ветер с кормы.

Начальство было им недовольно. А он позвал матросов и всю ночь сшивал с ними запасные трюмные брезенты, утром велел матросам поднять стрелы, закрепил к ним брезенты и поставил паруса. Конечно, странное это зрелище со стороны, и дело из-за превышения центра тяжести судна небезопасное, зато повеселела скорость, и вертушка лага, измеряя ее, быстро крутится на лине за бортом.

— Фу, — сказал капитан Чернышев помполиту Зайцеву, — даже пот прошиб со страху, как увидел. В общем, ничего себе боцман. Но где это видано, чтобы корабельный боцман упал снизу вверх или сделал из парохода чайный клипер?

Дракон был уже не первой молодости, хотя еще не пожилой. Всю войну он прослужил матросом в торговом флоте и теперь рассказывал товарищам, как ему пришлось тонуть при торпедировании. Потом он долго не женился и вот взял в жены очень миловидную женщину. Повторим старую истину, что женская душа — загадка; и непонятно и странно бывает нам, мужчинам, почему вдруг красавица выходит за совсем невидного человека. О красоте жены Титова стоит упомянуть по той причине, что она была настоящая и бросалась всем в глаза.

Жили они в доме тещи. Дом был собственный, рубленый, выходил тремя окнами на улицу. Окна имели резные наличники, а между рамами лежала вата. Теща уже состарилась. В ее комнате висели иконы, и перед ними чадила лампада. Теща была женщина смирная и любила поспать на печи. У себя в комнате боцман поместил шифоньер с зеркалом и телевизор, над постелью повесил коврик с оленями и купил туалетный столик для жены, куда Клава поставила пудру, духи и крем для лица. Все было, как положено.

Клава была на десять лет моложе. Крепкая поморская женщина, чтобы не стеснять мужа, не носила туфли на высоких каблуках. Но и Ледоморск выглядел еще не тем городом, где по улицам свободно расхаживают в изящной обуви. В то время здесь можно было поломать каблук в щелях деревянного тротуара. Клава стеснялась, когда муж ходил с непокрытой головой, и заставляла его надевать фуражку, чтобы не видно было лысины. Но климат в Ледоморске суров, и ее желание представлялось правдоподобным. После короткого лета простоволосыми здесь ходят одни молодые пижоны.

Дракон обожал свою жену. Некоторым довелось видеть, как в темные зимние сумерки он, словно пони, возил санки с Клавой где-нибудь в малолюдных местах; Клава сидела и посмеивалась. Выражение лица при этом у нее было какое-то отчужденное. Она и раньше имела такое выражение лица, что казалась мужчинам недосягаемой; и мужчины удерживались от знакомства с нею даже в порту, где отношения были очень непринужденные, где Клава работала, учитывала груз, поглощаемый трюмами, и клеймила специальным молоточком янтарные доски, гладко обструганные и чистые, которые закупили иностранные фирмы.

Боцман Титов познакомился с ней случайно, на одном семейном сборе, куда Клава пришла с матерью. Оказалось, что он хороший приятель ее довольно близкой родни. Собрались по случаю Октябрьских праздников. Клава сидела за столом с грустной миной. Боцман обратил на молодую женщину внимание и занял ее историями из своей жизни.

Клава ему сразу понравилась; и дело подвинулось быстро, так как его пароход должен был уйти в плавание «по заграницам».

— Пойдешь за меня? — спросил он вдруг.

— Хорошо, — ответила Клава, и они вместе удивились.

Правда, поженились через год. Летом, в июне, Титов возвратился из плавания. А осенью была свадьба.

В первые дни их объединяло деловое сотрудничество. Они купили новые занавески, кастрюли, сковородки и всякие другие мелочи. Зимой ему дали отпуск, и с компенсацией праздничных и выходных дней это составило два месяца. Еще видели люди, как Титовы играли в снежки. Значит, молодоженство было хотя и запоздалым, но радостным. Иногда Клава говорила себе, что приобрела душевный покой, но по ночам ей приходили в голову противоположные мысли. Она долго не засыпала, а ее думам сопутствовал северный ветер — он беспрепятственно дул по заливу, шнырял меж домами и под окнами, издавал крики о помощи, настраивая на меланхолию. «Он хороший человек, — думала тогда Клава. — Но ведь я его не люблю». Боцман засыпал, обняв ее, и она, чтобы не обидеть, не противилась; но сама заснуть так не могла и потому осторожно освобождалась и поворачивалась на бок. Вечерами они ходили в кино. Титов звал ее на танцы, но по возрасту она считала это для себя неудобным и, может быть, была права. Он переделал все домашние дела. Его руки были жилистые, с грубой, как дерматин, кожей, и они все могли. Когда дел больше не осталось, он взял сосновое полено и, напевая, вырезал парусник, оснастил его такелажем, поднял накрахмаленные паруса и на борту написал имя своей жены.

Когда отпуск закончился, Дракон уехал в Одессу, куда зашел его пароход. Матросы заметили, что их боцман стал подтянут, ходил в начищенных сапогах и чистой робе с помочами на пуговицах, заглядывал во все закоулки на пароходе, чтобы нигде не было непорядка. Он внес новое разумное предложение. Готовясь к очередному рейсу, приняли обязательство перевезти побольше железной руды, и боцман посоветовал не отягощать судно лишней водой, взять ее только для котлов и питья, мыться же можно водой из-за борта, ничего что нельзя мылить голову или стирать белье: в коротком рейсе это необязательно. Дальше он смазал заново все вертлюги, блоки, скобы и другие предметы в рангоуте, заставил матросов скрести ржавчину на стрелах и надстройках. Все было выкрашено и надраено. На стоянках также поскребли борта и прошлись по ним черной краской. Потом взяли свинцовый сурик и подновили оранжевую ватерлинию. Пароход стал будто с иголочки — словно только что сошел со стапеля, и все с удовольствием ходили по пароходу. Относительно женитьбы над боцманом подшучивали. Это было не обидно, а приятно. Многие матросы присутствовали у Дракона на свадьбе, и они говорили, что, мол, теперь надо, чтобы Клава родила сына.

Его не покидало приподнятое настроение, и в ожидании встречи он был весел до ребячества. Боцман проплавал всю зиму, и к лету, чтобы позабавить жену, постарался исказить себя до неузнаваемости. Он закупил пива и яиц, считая по два на пол-литровую порцию, также сливочного масла и потом все ежедневно принимал в одной комбинации. В результате он предстал перед женой гладким толстяком, у которого были пухлые щеки и заметное брюшко. К тому же надел узкие брюки с подтяжками. Поставив за дверью чемодан, он держался за подтяжки и, ожидая легкого шока от неожиданности, посмеивался. Но Клава не рассмеялась в ответ. Пожав плечами, она вопросительно пропустила его в комнату и снова оглядела.

«Дурацкая, конечно, затея», — подумал боцман и успокоился. Но жена отказалась бывать с ним на людях, пока ожирение у него не спадет. И потом она стала неохотно выходить с мужем. Посидит перед зеркалом и вдруг молча отцепит бусы, а он ждал, одетый в хороший пиджак и галстук, и она, вздохнув, говорила ему: «Лучше в другой раз. Голова трещит. Не обижайся. Сегодня давай не пойдем. И куда мы пойдем?.. Кино надоело, город надоел, а больше некуда. Все надоело».

— Чего ж тебе надоело? — спрашивал боцман улыбаясь. — Если меня полгода не было, а скоро я опять уйду, а тебе надоело?

— Не знаю. Надоело, — отвечала Клава.

— Скоро я уйду, — напоминал он.

— Уйдешь и придешь. Ваша такая работа. Ничего не поделаешь. Ведь все равно уйдешь.

— А если не уйду?.. Хочешь, чтобы не уходил?..

— Не знаю, — говорила Клава. — Может, хочу, а может, не хочу…

— Ну, ладно. Поцелуй тогда, чтобы я успокоился, — просил боцман. И она целовала его в лысину или в лоб, а ему хотелось, чтобы это было в губы, и губы были бы как кипяток, а жена бы прижалась.

Ему хотелось сделать для нее что-то особенное. Он был легок и не в силах был носить Клаву на руках, зато заплетал ей на ночь волосы, длинные, до самой поясницы, и коса выходила прекрасная, толщиной в запястье. Из плаваний он возил жене игрушки; куклы она любила. Радовалась она также красивым вещам, но это в ней держалось недолго. Клава оказалась склонной к длительной грусти и молчаливости. В том, что ее мучит, невозможно было разобраться, а она не говорила. Но она вздыхала в ответ и часто сидела перед сном у зеркала, не сводя глаз со своего отражения, иногда плакала. «Может быть, она уже беременная?» — подумал боцман и осторожно спросил у нее:

— Может, будет ребенок?

— Глупости! — ответила Клава, не скрывая раздражения. — Когда будет, значит, будет. А сейчас пока ничего не будет. Лучше спи. А я посижу и тоже лягу…

Пароход долго не заходил в наш порт. Взятый во фрахт одной фирмой, он полтора года «стоял на иностранной линии», и когда Дракон возвратился, ему стало яснее это ощущение уходящей из-под ног опоры. В доме был замечательный порядок. Где возможно, Клава расставила своих кукол и забавлялась ими больше, чем разговаривала с мужем. Поворачиваться к нему спиной она взялась откровеннее. Он прекрасно понял этот язык поведения. «Ты видишь, — говорила она, — мне плохо, если ты прикасаешься. Отодвинься и лежи смирно. Я испытываю страх. Посмотри, у меня уже выступили мурашки». Он пожалел себя, потом стал жалеть и ее. Прошло время, когда можно было верить в капризы и предполагать, что Клава пока не привыкла к мужу. И Титов увидел, что она никогда не привыкнет. Никогда. Это будет всегда, почувствовал он, и станет хуже. И уже домой ему было возвращаться нелегко, потому что женщина там его не ждала, а он ее любил.

— Ведь любила вначале, — сказал боцман, и она, подумав, ответила:

— О любви — чего говорить? В наши-то годы!.. Смешно, и только. Ты еще при людях не вздумай про любовь сказать.

— Тебе ведь тридцать с небольшим, — сказал он.

— То-то и оно, — ответила Клава неопределенно и, для раздумья посмотрев в сторону от него, усмехнулась.

Она была не из тех жен, которые очень заботятся о приобретениях, но сперва была хорошей и расчетливой хозяйкой. Титову она казалась умной, он даже признавал в ней какую-то возвышенность — особенно когда Клава глядела мечтательным и глубоким взглядом. Порой он не знал, как держать себя. К примеру, она не терпела, если он ходил в магазин, если подавал советы в отношении того, как ей красивее одеться. Сама она по протоптанной в снегу тропинке, одевшись в телогрейку и повязав шаль, таскала воду из колодца, который утопал в сугробе и у которого на старом срубе был бугристый лед, сама отправлялась в сарай и колола дрова.

Она была самолюбивой женщиной, с твердой мужской хваткой, с красивым лицом и нежным гладким телом. Не подчиняя себе мужа намеренно, она вызывала в нем это состояние, и он был готов унизиться, чтобы она стала к нему поближе. Книг она в руки не брала, не читала газет и с молчаливой неприязнью относилась к тому, что любил читать боцман. Она все больше сосредоточивалась на себе и для него делалась непроницаемой. Что-то в ней сильно перебаливало, и было похоже, что у болезни этой нет благоприятного исхода, а есть только осложнения. Она даже осунулась лицом, побледнела. На ласки как-то сам собой уже объявился запрет. Старая теща все примечала и покачивала головой. В отсутствие Клавы боцман и приступил к ней с расспросами, когда она лежала в валенках на своей печи, седая и косматая, всегда молчаливая, но зоркая.

— Мать, — сказал он, — ты все видишь, что с ней?

Старуха вздохнула и не сразу ответила:

— Вам виднее. Чего я буду вмешиваться?

— Ты знаешь. Скажи, — пристал боцман.

— Ничего с ней. Не тот ты мужик, который ее может скрутить. Не будет у вас ничего хорошего.

— Какой я мужик? — спросил Дракон.

— Не тот, — повторила старуха. — Добряк ты, Василий Алексеевич. А для нее ты захудалый. Не видишь, она все про счастье думает? От этого с ума сходит.

— Значит, с другим ей было бы хорошо? — сказал боцман.

Старуха опять помолчала, затем произнесла:

— Ты лучше у нее спроси.

— Было бы или нет?

— Может, только с принцем. Сама-то она не больно знает, какое ей в точности счастье надобно. И с принцем бы не ужилась.

— Чего же ей надо?

— А я знаю? Она всегда была странная. Подружки веселые были, а она красивая. Гордилась, что недоступная. Все в зеркало себя разглядывала…

Боцман задумался. Он доверял старухе, но вместе с тем из опыта многих знакомых знал: часто с рождением ребенка женщина привязывается к мужу, и тогда в доме снимается напряжение и возникает покой. Сообразив, что жена специально уклоняется, Титов воспользовался хитростью и все же добился согласия Клавы на ласку и, спустя время, стал по ночам наивно и осторожно прикладывать руку к ее животу. В команде парохода заметили, что у него новый душевный подъем, как до того замечали, что у боцмана дома стало не ладиться. Ребенка он захотел страстно и теперь удивлялся, как это в нем не было раньше такой мягкости, когда при виде всякого малыша на улице хочется взять его на руки и погладить по голове. В это время для него случилось приятное событие. В море на пароход передали, что Титов награжден орденом, занесен в список почета Пароходства и получит денежное поощрение. С этой вестью он явился домой и, рассказав обо всем, увидел, что за время его отсутствия в доме произошло некое чудо, так как жена поздравила от души, встреча была очень хорошей, а теща сползла с печки, и они все вместе сидели за столом.

Клава преобразилась, посвежела; глаза стали счастливые, на щеках вновь появился румянец. Она взялась следить за собой, применяла перед сном массажи, подкрашивала губы и ресницы, выписала даже журнал мод и модам следовала со вкусом, так что было удовольствием и гордостью появиться на людях с такой женой. Но теперь пришлось выходить так же редко. Она вдруг доверила ему все хозяйство. Наскоро его поцеловав, когда возвращалась с работы, она принималась за домашние дела, но неожиданно спохватывалась и исчезала на какое-нибудь собрание.

Он был не против общественной деятельности. Конечно, в данном случае женщине не обязательно натягивать капроновые чулки и ярче выводить губы, но раз она щепетильна в туалете, то нет в этом ничего удивительного. Но сердце было трудно ввести в заблуждение. Боцман ревниво чувствовал причину: от чего у жены появилась жажда быть радостной. Кожа у Клавы была на ощупь как шелк, красивое лицо не исказили морщины. Но качества эти с каждым годом исчезали все быстрее, и она торопилась, чтобы их оценили. Немолодым мужчинам ближе другие качества в женах, и хотя красота тоже очень приятна, но как достоинство, а не как товар. Поэтому Клава так быстро и согласилась выйти за Титова замуж — из страха перед временем; но он оставался для нее захудалым мужем, которого стыдно, больше того, он был добр, доверчив, и его было легко водить за нос.

Тогда он сделался зол, противен себе и приступил к ней с расспросами. Глянув дерзко, Клава ответила:

— Конечно, ты дурачок. Ты что, и не догадывался? А я-то думала, что ты давно знаешь…

— Выходит, это правда? — сказал боцман.

— Выходит, — и Клава насмешливо развела руками. — Может, будешь бить? — сказала она.

Он мог это сделать. Он едва сдержал себя, чтобы ее не изуродовать, пока она смеялась, и усилие над собой выразилось у него в бледности. Но Клава неожиданно заплакала. И после ненависти боцмана полоснула по сердцу жалость. Он невольно подался к жене, а она, желая опоры, как всякая горемычная женщина, стала плакать у него на плече, и выплакалась до конца, потому что он гладил ей голову, понимая, что у нее произошла беда, и она оказалась просто глупой бабой, приласканной для удовольствия. Человеческих заблуждений он встречал немало. Он согласился все забыть, и ему даже приятно было сознавать свое великодушие. Себя он вообразил мудрым опекуном, а Клаву нашкодившим ребенком, после этого случая не задавал ей больше вопросов и видел, что она ему благодарна.

Но он уже становился не прежним доступным человеком. Боцман Титов был задумчив. Ему хотелось почувствовать, что все поправилось; и оно наладилось — видимое согласие, и вокруг, кто их знал, поговаривали о семейном счастье. Ощущая ее руку, он степенно шагал с женой по городу, кивал знакомым, выдерживая солидный вид, но прикосновение Клавы к его локтевому сгибу раздражало боцмана, потому что это приличное семейное шествие было настоящим маскарадом и семейному счастью не соответствовало. Он предпринял свою методику воспитания. Полагая, что за ним есть кое-какое преимущество, Дракон сам распланировал их свободное время. Он купил абонементы на популярные лекции о культуре и политике; и теперь они с Клавой сидели вечерами в клубе, и никто их порознь не видел. Но теща опять покачивала головой. Жена поглядывала трусливо. Она было ударилась в семейные заботы: мыла, готовила и неистово стирала в сенях, наклонившись над корытом, так что виднелись ее груди и высоко оголялись полные и прекрасные ноги. Но потом у нее стало все валиться из рук. Бесполезно суетясь, она напоминала птицу в клетке с распахнутой дверцей: и так хочется вылететь, и можно это сделать, но перед клеткой глядит и стережет хозяин. «Значит, без меня и того хуже, — резонно отметил про себя боцман, — когда я там в плавании», — и погрозил ей пальцем:

— Не надо, — голос его был спокоен, раньше он таких жестов не использовал, но теперь предупреждал значительно: — Я еще вполне живой. Не обижай меня.

— Да нет же! — воскликнула Клава слишком весело и поспешно и прижала руку к груди с видом испуганным и неискренним.

— Что — «нет же»? — сказал он.

— Ну… перестань, — ответила Клава с жалкой улыбкой.

— Лучше давай, чтобы было все по-хорошему, — сказал боцман, пытливо взглянув на жену. — Или уж рубить так рубить: разом и навсегда. Ну что ты за человек? Висишь как паутина…

Но тут она зажала ему губы рукой, создав лукавый переход к сближению, и, обняв жену, он стал целовать ее то в лицо, то в шею, то в мочку уха.

«Ладно, — рассуждал он. — Пусть только родит ребенка. Это главное. А там поглядим». И по ночам нашептывал Клаве, чтобы она поскорее родила, шептал нежно, горячо и упрямо, требовал и заискивал. Она смеялась и обещала. Ребенок мог не только удовлетворить его отцовский инстинкт, он должен был воцариться в семье и поработить свою мать. Он стал посещать разные бойкие места. Семейному человеку следовало заходить туда очень нерегулярно, но он как-то грустно поступился этим правилом. Как это ни странно, он все навязчивей любил жену, но, мучимый недоверием к ней, искал утешения в пивной, где действительно было это самое утешение с каким-нибудь старым товарищем, когда сперва брали в руки кружки, а по возрастании жажды — стаканы. Но неожиданно у Клавы появились приметы беременности. Она об этом сообщила, и опять с воодушевлением он отправился в долгое плавание. Жена глядела с берега залива, помахивая пароходу рукой из-за каменного барьера, как прочие жены.

Летом пароход возвращался в Ледоморск. Радист включил на палубе микрофон и завел победную музыку. По бортам протягивалась плоская зелень побережья, затем пошли лесные причалы. За предместьями вырастал город. Каменный барьер на набережной привлекал для свиданий молодежь, и теперь она там сидела, подстелив газетки. Под музыку пароход следовал как прославленный. Он обошел буи в заливе, снижая скорость; музыка послышалась в городе, производя при яркой погоде праздничное впечатление. Потом пароход бросил якорь на рейде, дожидаясь очереди у причала; катер доставил портовую таможню, и после контроля судна можно было сходить на берег.

Те, кто был свободен, погрузились на катер, который для занятых на вахте привез их семьи и друзей. Боцман тоже был свободен. Покрутив винты якорных стопоров, он сходил переодеться из робы в костюм и сел на катер. Некоторое время он подождал на берегу, поставив чемодан на чугунный кнехт. Матросы весело намекнули, что приход надо отметить, но он отмахнулся. Оттого, что была солнечная погода, пиджак казался ему горячим, и он его снял. В сорочке и галстуке боцман отправился дальше пешком, чтобы еще побыть со своими предчувствиями. По его подсчетам, Клава должна была нянчиться с малышом. Он загадывал, кто родился, но, в общем, ему было все равно, и мысленно он уже держал на руках долгожданное потомство. Правда, он не получал писем. Но в этом ничего необыкновенного не было: почта нередко запаздывала переправляться из одного русского порта в другой соответственно назначению парохода. Прошагав весь город, он сделал совсем благополучные выводы, поэтому достал из чемодана детские погремушки, чтобы были наготове, и нес их под пиджаком, как букет цветов.

Достигнув дома, он сперва заглянул в окна и разглядел тещу. Она отворила ему дверь. Боцман поцеловал ее в щеку и вздохнул, когда опустил чемодан возле печи, где стояли ухват и скамейка, позволявшая старухе забираться наверх. С погремушками он пошел к своей комнате. Ребенок, видно, спал, и Титов, опасаясь его разбудить, осторожно отодвинул дверь, чтобы просунуть голову. Но теща сзади произнесла:

— Постой!..

— Кто? — спросил боцман.

— Постой, — опять сказала теща. — Там никого нет. Ребенка нет, и Клавы нет тоже…

Он подумал, что жена ушла катать ребенка по улице. Но вдруг чего-то испугался, взял тещу за руку, и она с недобрым выражением покачала головой.

— Жива Клава, — сказала она. — Чего ей будет? А ребенка, точно, нет. Он ей не понадобился.

— Что она придумала? — тревожно спросил боцман.

— Выкинула она ребенка, — ответила теща. — Нынче разрешено… Какого рожна бабе надо?.. — забормотала старуха. — Кто вас разберет?.. — И опять полезла на печку, чтобы там, накрывшись каким-нибудь изношенным пальтишком, кряхтеть и бормотать среди излюбленных к старости сумерек и кирпичей.

Потом появилась жена и не выразила никаких чувств ожидания, словно рассталась с мужем час назад. Сев к столу, она долго глядела в сторону, наконец сказала:

— Как прошло твое плавание?

— Зачем ты это сделала? — тихо сказал боцман.

— Потому, что я ушла от тебя…

— Куда ушла?

— Я совсем ушла, — ответила Клава. — Ты сам сказал: лучше разом… Прости меня…

Внешне Титов остался спокоен. Взяв погремушки со стола, он повертел их в руках и положил назад.

— Тебе, конечно, нужен развод? — сказал он.

Клава молча кивнула.

Выбрав из чемодана подарки, какие привез, он захлопнул чемодан и поднял его. Клава подошла к мужу, но ничего не произнесла, лишь погладила его плечо ладонью, а теща всхлипнула на печи. Отстранив жену, боцман направился к двери и ушел из дому.

Он не сразу возвратился на пароход. Целый день ходил по городу до самых сумерек, когда воздух, похолодав, казался слегка морозным на вкус. Несколько раз ему хотелось пойти домой, но в конце концов он понял, что идти незачем, и попытался спокойнее все обдумать. Это было непросто. Кроме самовнушения, что вся жизнь пошла прахом, в нем ничего не оставалось. Когда его встречали те, кто знал, то приветствовали удивленно, потому что он забыл про этот свой дурацкий чемодан, не испытывая его тяжести. Пивная его смутила. За ее ярко освещенными окнами беспокойно двигались мужские фигуры, слышались возбужденные голоса, и боцман туда зашел, сел за столик с чемоданом и заказал себе водки и пива. Он выпил до тупости и стал глядеть в кружку. Потом обратился к соседу и, манипулируя пальцем перед его носом, так и не начал разговора. «Ладно, давай лучше выпьем», — сказал сосед, но боцман, смутно оценив предложение, махнул рукой и поднялся. Потом он все же сел на катер и, взойдя на судно при свете стояночных огней, молча прошел мимо вахтенного в свою каюту, где сразу лег на койку.

Пароход встал в текущий ремонт. Его завели в док, из которого затем откачали воду, и он остался на деревянных кильблоках, опираясь на них носом, брюхом и кормой. Далее последовал развод. Боцмана вызвали в суд, и разрушение семьи подтвердилось бумагой с печатями. Многие в Ледоморске размышляли по этому поводу. Суд написал про психологическую несовместимость, но это для боцмана не имело значения, как и для его жены, которая выглядела спокойной, только сдала лицом от переживания.

Когда снова пошли в плавание, то увидели, что боцман стал угрюм и раздражителен. Он потерял интерес к работе, даже поступался делом, где требовалась его ответственность. Матросы совершали без него перетяжки судна к другим причалам, вскрывали трюма и готовили к работе грузовые стрелы. А он, как приходили в порт, пропадал на берегу, избегая, правда, Ледоморска; и капитан с помполитом некоторое время помалкивали, но однажды пригласили его, чтобы поговорить.

Ну какой он был Дракон! Глаза сделались по-бродяжьи бегающими, грустными и нечистыми. Он словно еще понизился ростом, лицо как-то запаршивело и приобрело цвет оконной замазки. Он настороженно робел перед начальством, но он был хороший человек и, попав в беду, страшился и справедливого осуждения, и неделикатности, когда кто-то может беззаботно побередить его страдание. Капитан с помполитом переглянулись. Боцмана усадили в кресло. Капитан, который был одного с ним возраста, сказал, что пароход пойдет в Арктику с грузом для зимовок. Стояла осень. Требовалось подготовиться. Капитан просил проверить стрелы-тяжеловесы для подъема многотонных предметов, также посчитать запас тросов, чтобы швартоваться к береговым и понтонным причалам, когда может сильно дуть, содрогать судно и обрывать стальные концы.

— Давай, боцман, — сказал капитан. — Чтобы все было в ажуре.

— Ладно… — ответил Титов, пряча глаза.

Он поспешил уйти, возле двери задержался и что-то хотел сказать, но, споткнувшись о порожек, только растерянно оглянулся.

Одно время он старался не ходить на берег. Дел как будто спешных не имелось, а боцман весь был в работе: то сидит в подшкиперской и размешивает краски, потом взялся и перебрал привод руля — штуртросную цепь, расположенную в кожухе на палубе. Но когда зашли в Ледоморск, то, пробыв сутки на борту, он неожиданно собрался и исчез и явился наутро без пиджака и ботинок. Он спал на окраине, и воры сняли с него ботинки и пиджак, кинув ему на грудь мореходный паспорт. Но он помнил, где был и что делал, напившись с какими-то «корешами», списанными с судов.

Титов отправился к себе и стал ломиться в дом. Старая изба трещала в ночи. Внутренний засов держался крепко, но дверь похрустывала, когда он пытался выдавить ее плечом и разнести каблуками. Громкое бесчинство разбудило каких-то собак, и они с ненавистью залаяли, а теща крестилась спросонок. Потом в доме зажегся свет. Дверь распахнула Клава, всклоченная и злая, обутая в валенки на босу ногу, одетая в пальто поверх ночной сорочки. Увидев бывшего мужа, она отшатнулась от него, затем швырнула дверь назад, чуть не задев боцмана по носу. И он не посмел больше ни хулиганить, ни возвратить ее, побежал, где-то свалился и спал, пока его не ограбили.

Он взял за правило: пить в Ледоморске и посещать дом. Вместо того чтобы заново дебоширить, он теперь униженно стоял под дверью и глухо выпрашивал, не владея равновесием:

— Пусти… Слышишь, пусти…

Клава подходила и слушала. Голос боцмана становился слезливее.

— Это ты? — спрашивала она.

— Пусти, сука… Хочу встретиться…

— Зачем же встречаться, когда развелись?

— Пусти. Я тебе ноги буду мыть.

— Да разве я не пускаю? — горько спрашивала Клава и отворяла дверь. — Ну, иди, Вася, погрейся, — приглашала она, но Титов не шел, а покачивался, держась обеими руками за верхний косяк, и приглядывался мутным глазом.

— Чего тебе не хватало? — спрашивал он.

— Ничего мне не надо.

— Или я не любил?

— Спасибо тебе, Вася.

— Чего же замуж шла?

— Кто его знает… Никто себя не знает. Только на люблю я тебя и врать не могу. Ты бы уж не пил, а то очень противный.

— Я был хороший? — спрашивал боцман.

— Да.

— А с ним чего не живешь?

— Это мне в наказание за тебя. Он меня бросил. Напрасно ты стал пить. Тебя везде любят, ты работаешь хорошо. А я дура-баба… Я сама не знаю, чего хочу. Видно, мне уж так на роду написано.

— Может, помиримся? — говорил боцман. — Опять будем жить. Я тебя прощу.

— Да разве можно теперь? И как будем жить, если я не люблю тебя? Будто у тебя нет гордости.

— Заколю я вас обоих, — обещал он. — Разыщу этого твоего и зарежу. Потом себя…

Никто бы не посмел сказать, что в нем не было мужества; и он избегал на берегу «корешей» или опять подолгу не посещал земли. Но, видно, его терзания усугубляли слухи. Как известно, они сильно искажают истину; однако на этот раз так оно в самом деле и было: странная женщина приобрела новое увлечение, в лице человека семейного, и в борьбе за свое счастье не пожалела женщину-мать. Она так потрясла жену своего кавалера, что та попала в больницу. Под гнетом ревности и стыда не выстоял и боцман. Когда это случилось, в команде и не заметили, считая это следствием убывающей тоски; но вдруг обнаружили, что он достает в каюте бутылку и пьет из нее, на палубу выбирается нетрудоспособным и все делает как попало. Тайно осмотрели каюту Титова. Позже вахта у трапа стала откровенно прощупывать его карманы. Утратив достоинство, он не сопротивлялся, но с изощренностью прятал водку и потом, трусливо оглядываясь, сосал ее прямо из горлышка. Начальство рисковало, допуская его к работе. Рисковало и собственным положением. Вокруг имени Титова уже складывались сплетни. Вдруг нашлись люди, склонные к злорадству, и на боцмана начали указывать пальцами. Команда устроила собрание. Он тупо глядел вниз и уверял скороговоркой идиота, что больше не будет пить. На другое собрание он не явился, и матросы, которые отправились его пригласить и через иллюминатор заглянули к нему в каюту, слышали, как боцман плакал и бормотал сам с собой:

— Зарежу… Тебя и любовника… Потом себя…

Капитан хмурился. Было очевидно: Титова следовало сдать на лечение, но капитан колебался. Он знал боцмана, можно сказать, всю жизнь, вместе они начинали морячить еще матросами на лесовозах, и он любил и жалел старого товарища. Он пригласил его к себе и потребовал, чтобы боцман не пил.

Разговор получился пустой. Капитан походил по каюте и отпустил Дракона, сознавая, что сам он бессилен, а их отношения стали лживы. Когда он остался наедине с помполитом, тот ему сказал:

— Пойми, его надо лечить.

— Понимаю, — ответил капитан. — Давай еще подождем. Придумай, что можно сделать. Это по твоей части.

— Ничего нельзя сделать. Надо положить в больницу.

— Пропадет человек совсем — вот чего я опасаюсь, — сказал капитан. — Как до пароходства слух докатится, могут его прогнать. А ему дай бог справиться с одним несчастьем.

— Не докатится слух, — сказал помполит. — Ты его, что ли, докатишь?

— Я-то не я. А черт знает как докатится.

— Никак не докатится, — сказал помполит. — Хотя ясно, что ничего хорошего, когда все шито-крыто…

Жажда мести превратилась у Титова в манию убийства. Он стал галлюцинировать. Трет слезы и шипит, что убьет, исхудавший до желтизны, безумный и издерганный, будто поджигаемый изнутри углями. В следующий раз в Ледоморске его принудили остаться на пароходе. Дракон вздумал противиться, и тогда его привязали к койке линем. Однажды в море боцмана нашли под трапом на палубе. Стоя на коленях перед бадьей с киноварью, алой как кровь, он держал длинное такелажное шило, а другую руку опускал в краску и, разглядывая блуждающим взором обагренную ладонь, бредил растерянно:

— Шило?.. Шило мое… Я убил…

С приходом судна в свой порт капитан вызвал машину, чтобы отвезти боцмана в больницу. Долгие дни Дракона терзала болезнь. Он то пытался выброситься в окно, то бился головой о металлическую кровать, отказывался от пищи, подозревая, что она отравлена, и все произносил имя женщины, нежно или злобно, растроганно и с ненавистью…

Спустя время, разум его стал надежнее. Вначале боцман хорошо выспался, потом сон покинул его. Приходил врач, спрашивал сестру про температуру у Титова, про сон и аппетит. Чтобы Титов лучше спал, он выписал ему таблетки, но Дракон их прятал под подушкой, потому что не желал спать, а желал думать. Стояло солнечное лето. Фрамуги окон были откинуты, и боцман ощущал течение свежего воздуха по лицу. Он глядел на потолок — там ничего не было, а что-нибудь видеть он не хотел. Часто он накрывал голову одеялом, затыкал уши; ему хотелось умереть в себе, и потрясенные клетки его мозга производили грустные и низменные фантазии, когда он завидовал собаке, не подчиненной человеческим огорчениям. Врачи же посчитали, будто он пошел на поправку. Поэтому скоро его перевели в другую палату, где пациенты, одетые в пижамы, могли выходить во двор, играли в шашки и разворачивали газеты.

Больница находилась на Балтике. Она располагалась близко к морю, созданная, видимо, очень давно, с колоннами при входе и каменными ступеньками. От моря ее отделял забытый парк, и серая вода просматривалась между деревьями. Ночью, когда все заснули, Дракон, остерегаясь дежурного персонала, вылез в окно и спрыгнул на землю. Он отправился через парк к берегу, подальше от больницы, и затаился в скальном нагромождении, как узник, совершающий побег. Уйдя в желанное одиночество, Титов решил, что додумал все до конца, поэтому стал ощущать жутковатое предчувствие, глядя на воду, неподвижную из-за безветрия и отражавшую глубину и простор ясного неба. Он снял с себя пижаму и тапочки. Оставшись в трусах, попробовал воду пальцами ног, затем вошел в нее, нарушив воспроизведенные звезды и луну и испытав после холода облегчение. Когда дно опустилось ниже, он поплыл. Далеко в стороне был виден город, там горели и мерцали огни, и по воде гудками судов доносилась работа порта. Дракон все больше отплывал от берега, прикасался телом к каким-то вялым сгусткам и думал, что это медузы. Но ирония обстоятельств была такова, что он неожиданно достал дно, лег животом на огромной отмели и после некоторой озадаченности усмехнулся. Отдохнув, Дракон поплыл назад. В больнице его, кстати, хватились, и на расспросы врача он отвечал, что ходил купаться. В эту ночь Титов сообразил, что подумал еще не обо всем и не как следует…

Выйдя из больницы, он узнал, куда придет судно, и сел на самолет. В его отсутствие капитан не запрашивал нового боцмана, и на палубе руководил один из матросов. Никто словом не напомнил ему о том, что было, только поздоровались и, оглядывая, похлопали по плечу. Потом он отправился в каюту капитана; пришел туда и помполит. Втроем они побеседовали про дела, о том, что надо в трюмах создать продольные переборки, так как предстоял рейс с зерном, а трюмы не были приспособлены для сыпучих грузов, могущих сместиться при крене и опрокинуть пароход. Он заметил, что каюта капитана требует новой покраски, ковырнул облупившийся слой ногтем и с удовольствием вспомнил, что только он один на пароходе умел разделывать каюты под вид любого дерева. Капитан засмеялся, а помполит подмигнул боцману. Капитан поправил ему воротник сорочки, и Дракон, тряхнув головой, встал и пошел из каюты. Обходя с заместителем палубу, он по дороге потрогал каждый предмет, а большой нижний блок у одной из стрел обнял, проверяя целостность шкива. Но все здесь было в порядке, и стальные тросы лоснились от промасливания, а пеньковые концы нигде зря не были распущены, но висели или лежали, собранные в бухты. Боцман осмотрел на палубе рангоут и те места, где были ржавые потеки и язвы, велел очистить железной щеткой и помазать суриком В подшкиперской он пересчитал кисти и отругал своего заместителя, что кисти не опущены в котелок с керосином, значит, высыхают и портятся.

Он стал требовательнее к матросам и казался теперь человеком, созданным только для дела. Его сон был чуток, и нередко Титов, натянув сапоги, выходил ночью из каюты, прислушивался, где стучит незакрепленный предмет, и следил, чтобы ничего не захватила с палубы штормовая волна. Работа для него стала целью и наслаждением. Вид аккуратного хозяйства вызывал у боцмана улыбку. Как-то в очередной рейс на Север он придумал простой и умный способ выгрузки в крупные лодки, называемые «дорами», а именно: по-новому оснастил стрелы, так что они быстро работали на оба борта, и в результате опустошение трюмов произвели намного раньше срока.

Дракон стал очень уважителен к себе. Достал военные награды и приколол их к выходному костюму, а рядом повесил орден за труд. Ступая на берег с матросами, он шел спокойно и с достоинством, без стыда и страха глядел в глаза прохожим и не избегал знакомых. Казалось, он совсем забыл про Клаву. Забыть-то не забыл, но вид его и действия говорили, что чувство его перестало быть тревожным и мнительным, а прошло время, и оно еще притупилось; бывало, что-то вдруг обдаст Титова изнутри как кипятком, и он вздрогнет, но душевная мука в присутствии людей отступит и покажется малозначимой.

Когда судно опять возвратилось в Ледоморск, он также не отверг берега. Только пошел один, улыбнулся и прямо направился к прежнему своему жилищу. Он был прекрасно одет, голову покрыл новой шляпой. Лицо его за последнее плавание в тропиках загорело, поправилось, морщины на нем перестали быть резкими. Теща, рассмотрев Титова, засуетилась. Она неотвратимо старилась и сгибалась. Добродушно усмехаясь, он прошел в комнату и огляделся. Ему показалось, что все здесь как-то тускло и беспросветно, та же скамейка для восхождения старухи на печь, а у печи ухват.

— Клава, — сказал боцман, — что она?..

— Жива, жива! — И старуха пустилась в слезы и причитания, затем высморкалась в платок, извлеченный из-за пояса юбки.

— А плачешь, мать, зачем?

— Как же не плакать? Вон ты какой стал! А она истрепалась, блудница. Одни глаза горят. Совсем спятила дура.

— Чем же она занимается?

— Чем?.. Пустилась короткие юбки таскать. На старости-то лет! Глядеть противно! Уж прибрал бы ты меня, господи!..

— Прощай, мать, — боцман, нахмурившись, встал и пошел, но возвратился, чтобы поцеловать старуху. — Не говори, что я был, — сказал он и удалился быстрым шагом, словно бежал от позора.

Зачем он туда наведался, Дракон не мог бы объяснить точно, но унес презрение и сострадание к женщине, которая прежде была ему женой.

Капитан

Капитану Семенову исполнилось семьдесят лет. Он был полярный капитан, а в молодости плавал на зверобойной шхуне, рыболовном траулере и на лесовозах Архангельского пароходства. Незадолго до того, как ему исполнилось семьдесят, его списал врач-терапевт. Он собирался это сделать давно, но Семенов страшно упрямился, и врач его побаивался, хотя капитан упрямился вежливо.

Он проплавал пятьдесят пять лет — в молодости матросом, потом выучился на штурмана и, став капитаном, не то чтобы как-то особенно полюбил арктические плавания — просто попривык и приобрел большой опыт. В бытность свою матросом он побывал во многих странах и на ярких островах, и краски остались в памяти, он видел цветные сны, а вот белый и серый цвета видел во сне редко, хотя большую часть жизни глядел на льды, северное небо и северные моря; и глаза его стали слезиться от белого цвета, он обморозил руки, а лицо сделалось красно-коричневым, и кожа на щеках и на носу постоянно шелушилась.

То, что его тело стало дряблым и пожелтело, было в конце концов неудивительно. Главное, вне медицинских кабинетов этого никто не видел, и в кителе и в фуражке капитан выглядел еще неплохо, а седина бывает и у молодых, и морщины не так бросаются в глаза после бритвы и одеколона. Но перед юбилеем, перед семидесятилетием, был день медицинского переосвидетельствования. Врач подтвердил, что у капитана больное сердце и что он больше не может плавать. И Семенов в первый раз не стал его переубеждать; он совсем ничего не сказал, повернулся и ушел, а дома взял под мышку сиамского кота Марса и сел с ним на диван…

В день рождения его пришли поздравить. Сначала явилась тетя Лиза, принесла бутылку вина и приготовила закуску, потом пришли из агентства «Арктика» и тоже принесли вина; капитан крепко выпил, и они с тетей Лизой стали петь песни. Те, кто поздравил от «Арктики», сказали Семенову, что про него напечатают в газете и что в его честь будет организован банкет; они скоро ушли, и капитан остался вдвоем с тетей Лизой и Марсом. Тетя Лиза пела хорошо, капитан — плохо. Марс, ревнуя Семенова, залез под кровать. Тетя Лиза работала няней в госпитале для моряков и жила этажом выше. Она была на десять лет моложе капитана, но он, как все, звал ее тетей Лизой, и она не обижалась.

«Не труби, — сказала она. — Пой тише, а то у нас не выходит». — «У меня хриплый голос, — ответил Семенов, — и слуха нет. По-моему, чем громче, тем лучше». — «И больше не лей в себя, — сказала тетя Лиза. — У тебя сердце никудышное, а ты напузыриваешься». — «Бутылку все же допью», — сказал капитан и потянулся к вину. Тетя Лиза отобрала у него бутылку, намазала маслом хлеб и велела ему съесть. Капитан затосковал и стал плакать. Он молча вытер слезы ладонью, потом носовым платком и вздохнул. Ему сделалось совестно, а тетя Лиза притихла. «Не береди себе душу, — сказала она. — Ты свое отдежурил. Шутка сказать, до семидесяти лет на пароходах. Не грех отдохнуть». — «Это я так, — сказал капитан. — Немного взгрустнулось да и выпил». — «Всякому овощу свое время», — сказала тетя Лиза. «Я не овощ, — сказал Семенов. — Я старый сапог. Не успокаивай меня, тетя Лиза. Ты хорошая женщина. Моя песенка спета. Все. Конец».

Несколько дней после этого он болел гриппом и лежал в постели. Тетя Лиза поила его чаем с малиновым вареньем, заставляла принимать порошки и пыталась с ним разговаривать. Он отвечал, но она видела, как это ему трудно. Капитан хотел быть один. Он оброс щетиной и осунулся. Марс сидел под кроватью и ждал, когда хозяин разрешит приблизиться.

Но к концу болезни у него повеселели глаза и появился хороший аппетит. Марс прыгнул к нему на кровать. Капитан стал насвистывать бодрый мотивчик. В последний раз тетя Лиза застала его одетым в тельняшку и пижамные брюки, он ходил по комнате в шлепанцах с Марсом на руках. Он нагрел воды и хорошо побрился, обрызгал лицо одеколоном. Тетя Лиза побрила ему шею. Капитан надел белую рубашку, повязал черный галстук и достал из гардероба парадный китель. Он ничего не стал тете Лизе объяснять, только подмигнул, взял ее руку и поцеловал. Тетя Лиза покраснела. Она давно осталась вдовая, и руки ей с тех пор никто не целовал.

Капитан пришел в кабинет доктора Зорина, снял китель и повесил на вешалку, снял белую сорочку, рубашку с начесом и тельняшку, встав перед доктором, подобрал мягкий живот и погладил оплывшие груди и оскудевшие мышцы рук. Доктор почуял опасность для себя. Он велел ему дышать глубже и стал внимательно прослушивать спину и грудь, хотя прекрасно знал диагноз. У капитана из-под брюк выглядывали сиреневые кальсоны с белой пуговицей. Семенов немного стеснялся, потому что, кроме доктора, в кабинете находилась девушка-сестра. На плече у него была татуировка, изображавшая парусник при полном ветре, под лопаткой — длинный и глубокий шрам, стянутый следами от швов, будто шнуровкой. Прежде он любил рассматривать достоинства своего тела в зеркале. Теперь тело было старое. Но настоящая старость была внутри — под стетоскопом доктора: сердце много лет работало ровно, как часы, но вдруг оказалось плохо приспособленным для подъемов по лестнице и волнений.

Непонятно ему было, почему врач сказал «застарелая болезнь», правда, он иногда чувствовал себя неважно, но это началось не так давно, а прежде у него никогда не кололо в груди, не сдавливало виски, не болели темя и лоб, не возникали перед глазами радужные круги и не звенело в ушах. Ничего этого не было, а он немало прожил. Он пил вино и любил женщин, воевал, потерял сына и жену, наконец, просто всю жизнь старался хорошо делать свое дело…

Доктор был в белом колпаке и белом халате и внушал капитану уважение; к тому же и доктор старался хорошо делать свое дело, и капитан на него не обижался, он ничего не имел против этого молодого человека, который неизвестно для чего отпустил такие жидкие усики. Когда доктор закончил прослушивать, то попросил капитана сесть возле сестры за стол. После стетоскопа этот приборчик с резиновым шлангом и грушей, на которую сестра подавила, чтобы кровь в локтевой вене застучала в мембрану под черной повязкой, был для капитана врагом номер два. «Все, Семенов», — сказал доктор, что-то записывая в медицинскую карточку, и капитан стал одеваться. «Ну как?» — спросил он пободрее. «Не так уж плохо». — «Вы меня выпустите а рейс?» — «Нет, не выпущу». — «Я хорошо себя чувствую». — «Вы не хорошо себя чувствуете. Вам надо бросить курить и совсем не выпивать». — «Я пью только пиво с рыбкой», — сказал капитан. «Я тоже люблю пиво с рыбкой», — сказал доктор; и больше они не знали, что говорить, и оба чувствовали себя неудобно; капитан усмехнулся, но в его голубых слезящихся глазах было грустное выражение. Сестре хотелось плакать. Семенов поморгал красноватыми веками. Девушка обратила внимание, что на его кителе скоро оторвется пуговица и что, одетый, капитан выглядит сухопарым, а в его манере держаться есть что-то непоколебимое. Капитан напоминал высохший прямой ствол, упругость которого очевидна, и излом требует большого усилия.

«Хоть бы поскорее ушел, — подумал доктор. — Вот настырный дедок». Капитан опять усмехнулся и подумал: «Этот орешек не прост. Но я возьму измором. Я объявляю осаду».

Он ушел, а за дверью показал в сторону кабинета язык. Он пошел по улице, заложив руки за спину. У него было много знакомых, и он часто приподнимал фуражку, но не останавливался. Капитан отправился к заливу, но подальше от того места, где стояло здание агентства «Арктика». В Ледоморске лето не такое уж холодное, как думают, и там есть пляж, и кое-кто купается; Семенов спустился к пляжу; на влажном песке стояли разноцветные грибки, хотя их можно было не ставить — все же лето в Ледоморске не такое и жаркое, и сейчас под грибками сидели в одеждах. Капитан сел под грибок и стал смотреть на залив. У него прекрасно сохранилось зрение, и он прочитал названия пароходов на рейде. По противоположному берегу тянулись причалы со штабелями досок, и там тоже стояли пароходы: груженые или порожние — у этих ватерлинии кирпичного цвета поднимались над водой. От залива пахло несвежей рыбой, водорослями и соляркой. Кое-где колыхались черные торцы бревен-топляков. Дул ветерок, и становилось зябко. Капитан долго сидел под грибком и к вечеру остался на пляже в одиночестве. Рейдовые суда несли на флагштоках советский и иностранные флаги, и те, что несли советский флаг, были ему знакомы, и среди их капитанов имелись друзья. Когда солнце село и от залива потянуло настоящим холодом, флаги стали опускаться, а на их месте зажигались фонари. Один пароход двинулся к морю и загудел. Огни зажглись по всему рейду и на лесных причалах; вода посреди залива осветилась, а у берега она была темная и поплескивала на песок. Капитан встал и отправился домой. По дороге завернул в агентство, и старый матрос, служивший сторожем, узнал его и пустил посмотреть карту рейсов. Они покурили и обсудили карту. Суда плыли в далеких морях, и капитан видел, как они плыли, и слышал работу машин; суда приветствовали друг друга флагами и гудели, чтобы не столкнуться в тумане; они плыли по голубым и гладким морям под чистым небом или сопротивлялись тяжелым волнам при хмурой погоде; но лучше всего он видел, как они пробивались через полярные льды ночью: льды были белые, а небо черное, и в небе — белые звезды. «Вот как получается», — сказал он сторожу. «Конечно…» — ответил матрос и пожал плечами. Капитан оставил ему папиросы. Стало совсем темно, и в городе тоже зажгли электрический свет. Пал туман, и фонари на столбах и лампочки в окнах светили, будто заключенные в целлофановые пакеты. Тот, кто бывал в Ледоморске, знает, что там еще сохранились тротуары из досок, прибитых к сваям, но главную улицу заасфальтировали и выстроили на ней многоэтажные дома, хотя это было сделать непросто, потому что весь город стоит на сваях. По главной улице гуляла молодежь.

Капитан медленно дошел до дома и сначала позвонил себе, потом открыл дверь английским ключом. Ему навстречу явился Марс, потянулся, сел, обмотав себя хвостом, и мяукнул вполголоса. «Что, Марс, — сказал капитан, — ты, я вижу, не проголодался. Балует тебя тетя Лиза. Нехорошо такие сахарные кости бросать».

Он взял кота на руки и прошел в комнату. Ему тоже пора было перекусить, да поплотнее, и в предчувствии, что тетя Лиза не забыла и про него, он заглянул на кухню. «Она хорошая женщина, — сказал он. — Она знает, что я люблю печеночный паштет и жареную картошку с помидорами». Он достал из шкапчика бутылку и налил в стакан водки, но поднял стакан и вспомнил доктора и сказал себе: стоп, у тебя еще не все потеряно, но ты можешь потерять. «У меня не все потеряно, — объяснил он коту. — Врачей надо слушать. Они тоже неплохие люди. Лучше я буду делать то, о чем им вру: пить пиво и закусывать рыбкой». И он слил водку назад, стараясь не пролить ни капли.

Поужинав, он сел в комнате на диван, скинул ботинки и ноги в простых носках с подтяжками поставил на шкуру белого медведя. Медведь лежал, распятый четырьмя лапами, оскалившись и вытаращив глаза. Со временем шкура пожелтела и облезла. Однажды в ней заводились блохи, и капитан обвинял Марса. Он поглаживал кота от ушей к хвосту; кот дремал у него на коленях, подогнув передние лапы под брюшко. С некоторых пор капитан зажигал по вечерам только настольную лампу. Лампа направляла свет вниз, и в комнате был полумрак; стены, задрапированные хорошими коврами, приглушали звуки соседних квартир — и ему все это нравилось. Он имел телевизор, но включал его редко. Размышления в одиночестве стали для него потребностью, и он мог размышлять часами. Мысли его близко подходили к философским, потому что он был старик и умел обобщать отдельные случаи. Они боятся, что я умру на работе, — это факт, думал он. Только люди умирают там, где их застает смерть, и что бы вышло, если бы взялись гадать, где кого смерть застанет? «Что бы тогда получилось, Марс?», — спросил он, но коту было все равно, и он мурлыкал. Ничего бы не получилось, было бы глупо и смешно. А если подойти к этому вопросу с другой стороны, то многие умирают дома; значит, если бы я умер на пароходе, то, можно сказать, я бы умер у себя дома. «Только я не собираюсь, — подумал он. — И не знаю, что они прицепились. В общем, я здоровый. И главное, еще могу хорошо делать дело».

Тетя Лиза открыла дверь своим ключом. Она была в белом халате, потому что собиралась в ночную смену.

— Добрый вечер, — сказал Семенов, на что она ответила:

— Я давеча купила паштет.

— Я его слопал. Все, что ты приготовила, слопал. Спасибо, тетя Лиза.

— Дьяволу твоему черному костей дала, — сказала она. — При мне не жрет и погладить никак не дается, норовит выцарапать глаза. Ты его привяжи на цепь, он будет стеречь дом не хуже собаки.

Капитану не хотелось, чтобы она спрашивала, куда он уходил днем. Он включил телевизор, и они вместе сели на диван. Тетя Лиза взяла из кармана горсть семечек и отсыпала Семенову. Марс зашипел и ушел от них, «Куда ты ходил такой парадный?» — спросила тетя Лиза. «В поликлинику», — ответил капитан. «По какому делу?» — «Выписывать больничный». — «Зачем врешь? У тебя пенсия». — «Ходил проситься на работу», — сказал капитан; старушка покачала головой и сказала: «Ты бы лучше дома сидел и семечки грыз. Хочешь, будем вместе грызть и в телевизор смотреть».

— Я своего добьюсь, — сказал Семенов. — Мне дома тошно, потому что я мастер.

— Чай, ты капитан.

— Поэтому и мастер. Матросы так нас называют: капитанов мастерами называют, стармехов — дедами. Много на пароходе всяких названий.

— А, — сказала тетя Лиза и спросила, не набралось ли у него грязного белья, а то она возьмет постирать. Он ответил, что нет, не набралось. Тогда тетя Лиза взяла и пришила ему пуговицу на кителе.

Проснувшись на следующее утро, он не стал тянуться в постели — когда у человека есть цель, он не должен лежать, если даже позволяет время, а он должен подняться и сделать зарядку, конечно, в семьдесят лет не просто задирать ноги, но это необходимо, чтобы укрепить тело и дух, и после этого необходимо раздеться и встать под душ, как бы ни была холодна вода, наконец, покрякивая, растереться махровым полотенцем, побриться, почувствовать себя моложе и приобрести хорошее настроение. Потом он вскипятил кофе и выпил чашку, надел китель и отправился к доктору. Последовало то же. Зорин не подал вида и серьезно и добросовестно применил стетоскоп и измерил у капитана давление крови. «Посмотрим, чья возьмет, — подумал Семенов. — Я не могу идти напролом, но уморю вас осадой». Доктор боялся смотреть ему в глаза. Сестре опять хотелось плакать. «Я хорошо себя чувствую, — повторил Семенов. — Вы должны меня выпустить». — «Я не могу этого сделать», — сказал доктор. «Чего вы опасаетесь?» — «Я просто не имею права». — «То, чего вы опасаетесь, может случиться не только в море. Например, сейчас. Или — когда пойду по улице. Вы думаете, это меня устраивает?» — «Я не имею права», — сказал доктор.

— Отпустите в рейс, — попросил капитан. — Напишите в карточке «годен».

— Вы не годны, и я уже об этом написал.

— Я вам обещаю, что со мной ничего не случится. И не может ничего случиться. Я не хочу, чтобы со мной что-нибудь случилось.

— Все, — сказал доктор и подумал: «Я понял вашу тактику, уважаемый капитан. Если вы — коса, то я постараюсь быть камнем, хотя с вами очень трудно разговаривать; и мне вас жалко». — «Для начала неплохо, — подумал Семенов. — Противник начинает волноваться, и в конце концов он сдастся. А ты себя держи в руках. Хладнокровно осаждай, и он выбросит белый флаг».

…Кроме тети Лизы и Марса у него имелись две фотографии. Они висели рядом на стене в деревянных рамках. Жена и сын, когда фотографировались, глядели в объектив, и в каком бы месте комнаты старик ни оказывался, глаза близких поворачивались к нему. Их уже не было. Они в разное время умерли от болезней; а он прожил семьдесят лет и ни разу серьезно не болел, только был ранен в сопках Линахамари, где командовал ротой морских пехотинцев, был ранен осколками ручной гранаты под лопатку, выжил и опять воевал, а после войны, как положено, водил ледоколы и грузовые пароходы в арктических морях. Жена снималась в платье с белым воротником, и как будто ее кто-то смешил, но она старалась не рассмеяться, а сын был в кителе торгового флота и серьезный, он плавал вторым помощником капитана, и ему хотелось сфотографироваться получше. «Это жена и сын, — сказал Семенов, и Марс, дремавший на его коленях, дернул ушами. — Мне плохо без них, — сказал капитан. — Мне было бы не грустно. И мы друг друга любили; конечно, бывало, что ссорились, сам понимаешь, но любили друг друга, Тебе, Марс, наплевать, где твои жена и котята. А мне грустно, потому что я человек. У меня есть фотографии и ты, но мне этого мало. Фотографии молчат, а ты тоже не умеешь разговаривать, хотя и теплый. Правда, есть еще тетя Лиза. Она покупает мне печеночный паштет, лечит от простуды и приходит поболтать».

— Ну что, медицина тебя отпустила? — сказала тетя Лиза, заглянув к нему.

— Скоро отпустит, — сказал Семенов.

— По-моему, не отпустит. Ни к чему тебя отпускать.

— Нынче доктор сказал, что причины нет не отпускать. Им еще надо что-то проверить. Потом отпустят.

Тетя Лиза засмеялась и сказала:

— Ты сочиняешь как малый ребенок. Мне-то зачем зубы заговариваешь?

— Не заговариваю, — ответил капитан серьезно. — Правда, они меня еще не отпускают, но отпустят. Ей-богу, отпустят!

— Да зачем это тебе, скажи на милость?

— Видишь ли, руки чешутся. Места я себе дома не нахожу. Нам с Марсом на пароходе лучше. Да и не чувствую я себя больным. Мне надо делать дело. Знаешь, как-то обидно… А больше я ничего не умею, и не люблю, и не хочу. Мне бы выйти в рейс. Хотя бы еще один раз. А там будь что будет; лучше, конечно, не надо… Зачем мне большая пенсия, если мне тошно без дела?.. Не спрашивай меня об этом, тетя Лиза. Больше никогда не спрашивай. Если будет нужно, я сам скажу.

— Вон ты какой, — сказала старушка.

— Выходит, такой.

— Значит, будь по-твоему.

— Хорошо бы, — сказал капитан…

Он снова пошел в больницу. Пошел на другой день и на третий, и ходил еще долго. У него хватало выдержки, хотя в кабинете он был готов сорваться, и ему хотелось ударить кулаком по столу, швырнуть стул, затопать, закричать. Таким способом можно взвинтить нервы кому хочешь — доктор старался изо всех сил быть камнем, но у него не вышло. Его беда еще заключалась в том, что он был молод, самолюбив и стеснялся поделиться с коллегами постарше.

Он возвращался домой злой, а утром говорил жене, что не хочет идти на работу. Ему приснились дурные сны. Он обругал медицинскую сестру. С появлением капитана его самого было в пору посылать к врачу — к психиатру, и если бы он пошел, у него установили бы встревоженность высокой степени. Много раз его так и подмывало покончить с визитами капитана наиболее простым способом, то есть написать в карточке Семенова «годен». Дело в том, что он действительно начинал сомневаться: капитан выглядел посвежевшим, держался молодцевато, он бросил курить, был всегда чисто выбрит и подтянут; конечно, он был старый, но ни в каких законах не написано, что если человек старый, то его нельзя пускать работать, пусть себе работает сто лет, раз ему это интересно… Но приборчик с грушей показывал высокое давление, а ухо доктора прослушивало, что сердце совсем больное. Он стал избегать капитана, и, когда тот должен был явиться, доктор уходил из кабинета. Потом он заболел и с неделю не показывался. Когда Семенов повстречал его в городе, то справился о его здоровье и вежливо предупредил, что явится завтра и чтобы к этому времени доктор постарался быть на месте…

— Молодой человек, — сказал он. — Я сегодня не уйду… Я лягу спать в вашем кабинете. За ширмочкой. Вон на том топчане с розовой клеенкой в ногах.

«Мне придется вызвать милицию», — хотелось сказать доктору, но, вздохнув, он выразился так:

— Интересно, если бы на вашей работе вас попросили сделать что-нибудь неправильно.

— Я не прошу сделать неправильно, — сказал Семенов. — Что там у меня внутри, я не вижу, но мне хорошо. Попрошу выпустить в рейс.

«Прошу не командовать. Вы не на мостике у себя», — подумал доктор, краснея, но сказал опять не так, как хотел:

— Нет. Все равно не могу, — и грустно покачал головой.

— Потому, что вы мальчишка, — сказал капитан. — Простите, я не в этом смысле, а в другом.

— Вы берете меня за горло, — сказал доктор.

— Ничего подобного. Хотите, я вам дам расписку, что вы за мою жизнь не отвечаете?

«Вы не имеете права брать меня за горло, — оказал Доктор, — У вас настоящая мертвая хватка, а так не подумаешь. Когда вы приходите, мне становится страшновато». — «Сдавайтесь. И вечером вместе пойдем пить пиво с рыбкой», — сказал капитан. «Мне надо посоветоваться». — «Этот случай давайте исключим, а то мне придется начинать все сначала». — «Что же мне делать?» — «Пишите «годен». Вот в этой графе. А «не годен» зачеркните и распишитесь. Не бойтесь. Я не подведу». — «Вы меня вынуждаете», — сказал доктор. «Спасибо, — сказал капитан. — Я привезу вам пыжиковую шапку с Чукотки». — «Не надо мне. Я хожу зимой в берете». — «Так и голову недолго простудить», — сказал капитан.

— Всего хорошего, — сказал доктор. — Не надо мне расписок и пыжиковых шапок. Я от вас устал. Я прошу вас больше ко мне не приходить. Слышите, вы меня вынудили!.. Я совершил преступление. Леля, почему вы хихикаете? Что вы нашли в этом смешного?

Семенов пришел в агентство «Арктика», здание на берегу залива, двухэтажное, из красного кирпича, с двухскатной железной крышей, выкрашенной зеленой краской, и с тяжелой парадной дверью, возвращавшейся на место за счет пружины. В кабинете начальника отдела кадров он молча выложил на стол карточку, сел в кресло нога на ногу и стал смотреть на начальника из-под ладони. Начальник был старый его приятель, в прошлом тоже капитан, сошедший на берег по болезни. Ему была фамилия Чижов. У него вылезли почти все волосы на голове и выпали почти все зубы. Остатки волос он выбривал, и его голова была розовая и блестела, а зубы он вставил металлические. «Ваша карта бита, — сказал Семенов. — Давай пароход». Начальник засмеялся и ответил: «Молодец. Добился своего. Но придется тебе обождать. На тех судах, что уходят в Арктику, уже есть капитаны. В отпуск никто не собирается». — «Только давай честно, — сказал Семенов. — Не ври, потому что ты как следует не умеешь, у тебя лысина вспотела. Во-первых, моя служба информации работает неплохо. Есть судно. Ледокольный буксир поведет на Камчатку крупнотоннажный лихтер. На буксире нет капитана. Я согласен на полставки». Начальник засмеялся опять — ему больше ничего не оставалось, — затем признался: «Правда. Есть такой рейс. Но если уж честно: тяжелый рейс, очень тяжелый. Впрочем, сам понимаешь. Уже июль. Скорость с лихтером небольшая. Если не успеешь дойти за навигацию, придется зимовать черт знает где».

— А это не твое дело, — сказал капитан.

— И мое тоже.

— Говоришь одно, а думаешь другое. Знаю, о чем думаешь: если старик загубит рейс, мне башку оторвут. Не так разве? Еще мне сдается, что у тебя есть кандидатура. Кто-нибудь из молодых. Есть или нет? — спросил Семенов подозрительно.

— Никакой кандидатуры нет, — ответил начальник отдела кадров.

«Тогда в чем дело?» — «Очень тяжелый рейс», — повторил начальник. «Нужен опыт полярной буксировки, — сказал капитан. — Большой опыт. Такой, как у меня». — «Но и нужно здоровье. Не сердись, но у тебя его нет. То, что написал тебе в карточку врач, — филькина грамота. Я представляю, каким образом ты этого добился, потому что знаю тебя». — «Перестань, — сказал Семенов. — Очень хорошо, что ты меня знаешь, но будет еще лучше, если ты перестанешь быть красноречивым». — «Удивляюсь я тебе», — сказал начальник. «Нечего мне удивляться. Даешь буксир или нет?» — «Как тебя переубедить?» — сказал начальник. «Никак. Дай буксир, и я тебя поцелую, у тебя губы удобные». — «Черт с тобой, — сказал начальник. — Валяй, если тебе себя не жалко. Это само собой, что ты лучше всех проведешь лихтер, но мне тебя жалко. Выйдешь по плану через неделю. Пока фотографируйся. Придется снова заводить на тебя личное дело».

Погода держалась солнечная. Настроение у капитана было отличное. Сначала он сфотографировался. На углу дома расположился грузин с цветами, и он купил у него два красных гладиолуса. Когда пришла тетя Лиза, он подарил ей гладиолусы и встал, потирая руки. «Ты светишься», — сказал она. Капитан ответил: «Дело сделано. Доктора я взял осадой. А этот Чижов, который сидит в кадрах, сдался сразу».

Он достал из-под кровати чемодан. Чемодан был коричневый, краска во многих местах вытерлась, и он стал пегий. Капитан снял со стены портреты и положил на дно чемодана, полез в шкаф и положил в чемодан нижнее белье. Тетя Лиза сказала, что он собирается рановато, впереди неделя, и она соберет чемодан сама, надо еще постирать и погладить, и надо купить теплые кальсоны и меховые рукавицы и связать толстые носки. Капитан ответил, что ему хочется собираться, потом он все из чемодана вынет и снова будет собираться, в ожидании дороги это очень интересно, особенно ночью, когда бессонница — перебираешь чемодан, и тебе весело, знаешь: скоро будет трудная работа и много будет людей, не то что когда возвращаешься в свою квартиру. «Скоро поплывем», — сказал он Марсу, но кот сам знал, что должно произойти, если хозяин вытащил чемодан, кот ходил и терся о ноги Семенова, подняв хвост. «Он морской кот, — сказал капитан, — поэтому самолюбивый. Звуки и запахи для него здесь не те. Здесь не качает и матросов нет. Он не привык к женщинам и не любит их. Я его взял котенком. Он любит пароходы, знает порядок и в порту вовремя возвращается с берега. Правда, его нельзя пускать на железную палубу, потому что его там бьет током».

Тетя Лиза стала вязать ему носки. Капитан отнес фотокарточки, и на него завели личное дело. Чтобы поскорее прошла эта неделя, он с утра уходил из дому, возвращался к вечеру и просил у Марса прощения. Теперь он сам останавливался, повстречав знакомых; и когда те спрашивали, как ему живется на пенсии, отвечал: ничего живется, неплохо, спасибо. Только пенсию ему платят не полностью, раз он еще работает. Скоро он уйдет в рейс. Не хочется, конечно, но что поделаешь — служба. Знакомых озадачил его ответ, но из деликатности они не задавали лишних вопросов, только справлялись, что за рейс. Так, рейсишко, отвечал Семенов. Баржу надо отвести на Камчатку. А про себя торжествовал, потому что знакомые тоже были моряки, и они понимали, как тяжел этот рейс с лихтером на буксире через несколько полярных морей, когда в запасе только половина июля, август, ну, еще половина сентября, а дальше подуют сильные ветры и начнутся снежные заряды, а в октябре уже надо будет пробиваться через лед…

Так прошло еще три дня. Дом на берегу уже потерял для него значение. Он приходил и сразу старался заснуть, чтобы наутро отсчитать еще один день, и утром снова заставлял себя приседать, махать руками и становиться под холодный душ — капитан обязан быть молодцом, чтобы команда ему доверяла, а полярный капитан не должен бояться движений и холода.

Уже был собран чемодан. Тетя Лиза связала носки и купила теплые кальсоны и рукавицы. Она достала дрожжей, чтобы испечь ему на дорогу пироги. Капитан приготовил выпивку и решил «полить дорогу» с друзьями. Немного ему становилось тревожно оттого, что его не вызывали в агентство и не предлагали познакомиться с судном и командой. Но когда он гулял по городу, то видел, что лихтер стоит на месте, у причала, а буксир, видно, еще не вышел из заводского ремонта — у него перебирали паровую машину.

Он навестил сторожа в агентстве и перед ним хвастать не стал, а рассказал все, как было: как он проходил комиссию и как договаривался с Чижовым, начальником отдела кадров; потом он со сторожем завел профессиональный разговор. Когда он сообщил, что назначен на ледокольный буксир и поведет на Камчатку лихтер, сторож сказал: «Глянь-ка. Тут еще один мастер потащит лихтер. Значит, пойдете друг за другом», — и указал на карту рейсов, в то место, где красным кружком был обозначен Ледоморск, где был притиснут кнопкой картонный буксирчик с фамилией капитана под ним. «Видно, пойдет впереди», — сказал сторож. Капитан засмеялся и ответил: «Слушай-ка! Этого не может быть. Нет больше рейсов с лихтерами». — «Стало быть, есть», — сказал сторож. «Нет, не может быть, — повторил Семенов, ему было не до смеха. — Это ошибка, — оказал он, догадываясь, что ошибки никакой нет, и страшась себе в этом признаться. — Подожди, старик, тут что-то не то». Сторож посмотрел на карту, потом на Семенова и увидел, что капитан побледнел, ноздри его раздулись. «Ты что? — спросил он. — На тебе лица нет». — «Ничего, — сказал капитан. — Видно, все-таки есть еще один рейс. Надо будет как следует об этом разузнать». — «Хороший мастер, — сказал сторож в сторону карты. — Мы с ним матросами вместе плавали. Потом он сдал в училище». — «Значит, молодой он?» — спросил Семенов. «А что в этом плохого?» — «Ну, друг, прощай. Пора мне. Я пойду». — «Ты полежи, когда придешь, — сказал сторож. — Должно быть, ты заболел. Купи перцовки и еще перцу в нее добавь. Потом закройся одеялами и пропотей как следует».

Он провел бессонную ночь, а к началу работы уже был в агентстве, сидел на скамье возле кабинета Чижова и ждал, когда тот появится. Увидев его, начальник кивнул и отвернулся. Семенов прошел следом, губы его были плотно сжаты, глаза провалились.

— Чижов, в чем дело? — сказал он. Начальник отвернулся к окну и раздернул шторы. — В чем дело? — сказал капитан, заходя к нему спереди.

Начальник поморщился и, делая вид, что удобнее ставит чернильницу, ответил:

— Только, пожалуйста, не шуми. Как я тебе мог об этом сказать, подумай сам? Мог у меня повернуться язык или нет? Ты думаешь, это я виноват? Черта с два! Было заседание у начальника агентства. Присутствовали специалисты из Москвы. Судили-рядили. Обсуждали кандидатуру. Я предлагал тебя. Сказал, что ты уже оформляешься… Но что я? Они — повыше. Говорят: капитан Семенов? Отличный капитан. Ставим вопрос, чтобы его именем назвать ледокол. Ему бы, мол, и карты в руки, но вот беда — староват; не то чтобы, конечно, беда, но лучше взять капитана помоложе. Рейс, понимаешь, такой… Вот они и решили назначить капитана помоложе, но тоже опытного в полярных проводках. Бондарев. Слышал, наверное…

— Так, — сказал Семенов, сел в кресло, потер лоб и прибавил: — Дай-ка сообразить.

— Да ты не расстраивайся, — сказал начальник. — Будут другие рейсы. Не в этом, так в будущем году. Что ты в самом деле?

— Значит, староват я? — спросил капитан.

Начальник развел руками.

— Вот что, — сказал Семенов. — Сволочи вы…

Он вышел с почерневшим лицом, не взглянув на начальника, не закрыв за собой дверь, пошел по городу, не взяв определенного направления, ладони его сжимались в кулаки, подбородок выдался вперед, губы двигались. Вначале он ругался про себя, потому что если у него однажды и были от вина слезы, то это еще не значит, что он умел плакать, он плакать не умел, а ему хотелось.

Он шел быстро и зло ругался. Его энергия была энергией солдата, который, получив тяжелое ранение, еще некоторое время может рваться вперед. И он шептал: «Это еще не все. Было бы просто удивительно, если бы это было все. Я найду управу. Безусловно! Я буду жаловаться. Кому? Министру морского флота. Я вам покажу заседание со специалистами из Москвы! Вы у меня полетите вверх тормашками! Сначала лычки ваши полетят, а потом вы все полетите!» Но горячка начала иссякать. Он остановился с разгону, как перед препятствием, поглядел по сторонам и будто лишь сейчас узнал, что находится в городе, услышал звуки города и увидел, что опять стоит хорошая погода, поэтому все кругом нарядные и довольные. По дороге проехал автомобиль, нагруженный лесом. Прохожий нечаянно задел капитана и не извинился. Семенов посмотрел, куда ему идти, и пошел тихо, мышцы ног его ослабли, злости уже не было, а были страшная тоска и беспомощность. У него стала кружиться голова, к горлу подступила дурнота, слюна во рту сделалась густой и противной, лоб и спина покрылись испариной, кончики пальцев на руках похолодели. Он испугался, что может упасть посреди улицы, но кое-как добрался до дому, и не заметил Марса, и, вместо того чтобы поздороваться с тетей Лизой, которая его уже ждала, ухватился рукой за косяк, и, судорожно глотая, посмотрел тете Лизе прямо в глаза. «Батюшки!» — воскликнула она. «Ничего, — сказал он, стараясь улыбнуться. — Это сейчас пройдет». — «Старичок ты мой хороший!» — произнесла тетя Лиза испуганно, подхватила его под руки и привела к дивану, на который он лег в ботинках. «Дай лекарство», — сказал капитан. Пакетик с таблетками всегда лежал на столе. «Очень прошу тебя, никуда не звони, — сказал он, отворачиваясь к стене. — Я не хочу. Я уже чувствую себя неплохо. Посиди со мной».

Она его ни о чем не спросила. Чтобы женщина все сразу поняла, ей во многих случаях ничего спрашивать не нужно. Семенов сам сказал, закрыв глаза:

— Тетя Лиза, пироги мы твои все равно съедим. Мы будем вместе смотреть телевизор и грызть семечки. Ведь если рассуждать без обиды, — сказал он, — то они тоже правы. Дело надо сделать хорошо. Раз есть молодой капитан, зачем брать старого?

— Ты лучше просто лежи, — сказала тетя Лиза. — И ничего не говори.

Федосья Марковна

1

В одной деревне среднерусской полосы (назовем эту деревню Корягино) собрались как-то летом несколько старух и начали петь песни.

Они собрались в саду у Татьяны Тихоновны Кукушкиной, тоже пожилой крестьянки, сели за стол под многолетней тенистой вишней и для начала выпили по стопке водки и закусили. Муж Татьяны Тихоновны, дед Захар Петрович, поставив босые ноги на ступеньку, сидел на крыльце избы, к которой подступали вишневые деревья. Куря по старой привычке самосад вместо фабричных табачных изделий, он прилежно заменял сломанные зубья у деревянных грабель. Пение этих старух дед уже слышал много раз, а вина ни капли не пил. Рассказывали, правда, что, будучи помоложе, Захар Петрович, напротив, употреблял вино не в меру и однажды, когда явился домой сильно под хмельком и лег спать, Татьяна Тихоновна взяла и отхватила ему портняжными ножницами правый ус. Это якобы так потрясло старого гвардейца, участника империалистической войны и георгиевского кавалера, что дед только и произнес: «Дура». И сразу бросил пить. Впрочем, чего люди не наговорят шутки ради. Его супруга, загорелая, морщинистая, покрытая белым платком, стояла сейчас в некотором отдалении от стола, скрестив на груди руки и насмешливо посматривая на старух. Время от времени она их поощряла или прислуживала им, подкладывая из чугунка теплой картошки, нарезая в салат свежего влажного лука, укропа, помидоров и огурцов — все росло тут же, в огороде.

Стояла хорошая сухая погода («вёдро» — как благо-звучно выражаются старожилы русских деревень, во многом сохраняющие теплый исконный выговор). Была пора сенокоса, собственно, заключительный его период, когда одновременно заполняют силосные ямы, уминая в них траву гусеничными тракторами. Слышно было, как где-то в лугах трещали сенокосилки, покрикивали работники, внезапно напрягались грузовики, не без труда вывозившие готовое сено по зыбкому пойменному грунту. В небе, как будто подвыгоревшем от многодневного благоприятного жара, стояли на месте разрозненные кучевые облака, имевшие, впрочем, серую, «дождевую» подкраску. Вокруг стола, за которым обедали старухи, бродили нахальные инкубаторские куры; они вспархивали на лавки, даже на стол и, вспугнутые хозяйкой или гостями, кидались с очумелым кудахтаньем на землю. На стволе вишни, особенно в корявых ее расщелинах, было много загустевшего сока, похожего на засахарившийся пчелиный мед. Не очень крупные ягоды, свисавшие над столом, были уже совсем спелые, томные и сочные. Некоторые из них были поклеваны птицами, а другие неизвестно по какой причине завяли, сморщились.

Потом старухи вытерли губы ладонями и, прикрывая концами головных платков беззубые рты, тужась до свекловичной красноты в лицах, поглядывая друг на дружку лукаво-хмельными взглядами, повели начало бойкой деревенской частушки. Самой младшей из них давно исполнилось семьдесят, самой старшей было почти девяносто. Пришли они сюда, между прочим, по просьбе Татьяны Тихоновны и пели для ее любимого внука Саши, еще совсем молодого учителя русского языка и литературы, а также начинающего поэта. Вероятно, Александра Николаевича, находившегося теперь среди старух, следовало, как одну из главных фигур нашего рассказа, упомянуть в первую очередь. Но он благодаря своей застенчивости сидел в некотором отдалении от стола, даже несколько заслоненный вишневой веткой, и был тут менее других заметен. Выпив со старухами, но больше, чем они, Александр Николаевич с непривычки опьянел, поэтому не совсем уверенно держал голову и конфузливо улыбался. Был он светловолос, коротко подстрижен, узкоплеч, крутолоб, тонок и благороден чертами лица. Молодой человек, слушая маленький хор, все более изумлялся мастерству нигде не обучавшихся почтенных певиц. Пришло их всего пять. Первая, Агриппина Савельевна, была рябая толстуха, властная на вид, средних лет (в пределах обозначенного нами возраста этих женщин). Она смело затягивала песню своей «луженой глоткой», глубоко вдыхая воздух, отчего ее полные, сильно обвислые груди вздымались. Пела Агриппина Савельевна с изрядной хрипотцой, но с большим чувством. Звонче ее, но в унисон с Агриппиной вторила ей смугловатая (явно с примесью южной крови), веселая, хотя и сдержанная, а в молодости, похоже, разбитная Галина Романовна. На лице Романовны колебалась усмешка, вызванная, должно быть, приятным и небезгрешным воспоминанием. Далее партии третья и четвертая делились между Меланьей Прохоровной и Анной Никаноровной. Они подтягивали первым двум высокими чистыми голосами. Меланья, самая пожилая, пела не двигаясь, полузакрыв глаза, и казалось, засыпала от старости и от удовольствия, которое ей доставляло собственное тихое исполнение. Маленькая, курносая, с выпученными глазами, ехидного облика, Никаноровна брала громче, выше и от усердия даже немного подскакивала на лавке. Соединив свои голоса, они подпевали так искусно, с таким чувством мелодии, с такой музыкальной деликатностью, с таким неожиданным умением петь в разных октавах, точно проходили курс у профессоров пения. Позднее один заезжий музыкант, послушав их, авторитетно заявит, что Меланья и Анна поют «в терцию». Последняя же, Федосья Марковна, та, что была всех моложе, владела тоненьким дискантом, не голосом, а голоском, нежным, непосредственным, звучавшим как ручей, как капель, как колокольчик или как еще что-то, с чем издавна сравнивают подобные голоса. Старушка эта даже среди своих подруг, пооткрывавших сундуки и вырядившихся как на праздник, отличалась большой опрятностью. На ней была хорошо проглаженная белая кофточка с отложным воротником, с большим количеством пуговиц, и чистая пестрядинная юбка, на ногах бумажные чулки и шерстяные комнатные тапки, на голове платок в горошек. Она была худенькая, тонкая, чуть согбенная. Волосы ее, видневшиеся из-под платка, не приобрели удручающей возрастной жесткости и не слишком поседели. Беленькие, как у куклы, они даже украшались локонами, заметив которые Саша с удивлением подумал, что они искусственного происхождения. Впрочем, он тут же про себя смутился и отогнал неуместные предположения, будто старая деревенская женщина закручивает волосы на папильотки.

Однако Федосья Марковна все сильнее привлекала его, ибо в ней было исключительное своеобразие и обаяние, которые в полную меру обнаруживались постепенно. Саша вдруг обратил внимание на ее совершенно не старушечьи голубые глаза, мало того, ему даже показалось, будто это глаза и не взрослого человека вовсе, а девушки. Он внутренне вздрогнул, несколько раз украдкой уставился на Федосью Марковну, но вновь потупился со странным беспокойством. Такие искрящиеся, лишенные старческой мути, живые глаза никак не подходили к ветхой коже, ставшей столь морщинистой — не единственно из-за возраста женщины, но и в результате того, что Федосья Марковна была крестьянкой и много лет провела в поле — под солнцем, на ветру и под дождем. Увлекшись песней, старушка хитро поводила глазами и головой, подергивала плечиками, кокетничала. Она радовалась как ребенок и выглядела очень артистичной.

2

Спев одну песню, старухи без промедления, по команде толстухи Агриппины, затянули другую, на сей раз унылую, протяжную. Оставив грабли, все же подошел и присел к столу Захар Петрович, который для солидности взял в руку свежую газету и нацепил очки. Рядом с ним опустилась на лавку Татьяна Тихоновна, вздохнула, поставила на стол локоть, подперла ладонью голову и, запечалившись, начала тихонько подпевать. Далее гостьи исполнили еще несколько песен, не только давних, народных, большей частью неизвестных внуку Татьяны Тихоновны, но и современных, таких, например, как «Ой, мороз, мороз…» или «Оренбургский пуховый платок». Ветерок шевелил листья на вишневом дереве и угол газеты, постеленной на стол. Воробьи чирикали на коньке крыши и трепыхались где-то под стрехой избы. Вишня протягивала свои ветви и создавала уютную тень. Несколько раз к столу подходила черно-белая кошка, садилась, неназойливо мяукала и смиренно ждала подачки. А гостьи все пели. Александр Николаевич внимательно слушал и теперь удивлялся не только музыкальным способностям старух, но и отличному их духовному здоровью. Он, городской житель, редко посещавший бабушку и впервые слушавший эту необычную хоровую капеллу, думал сейчас о том, что по приезду в город сразу пойдет в филармонию и скажет работающему там хормейстеру: лучше поезжайте в Корягино и послушайте, как надо петь. А то считаете себя певцами.

После того как старухи объявили антракт, вновь сделали по глотку из своих стопок и привлекли к тому же самому городского гостя, Агриппина Савельевна не слишком деликатно толкнула Сашу локтем и с усмешкой тихо произнесла:

— Ты бы, сынок, вон ее одну попросил спеть. Она и сама песни складывает.

Услышав ее слова, все за столом задвигались, оживились, из чего следовало, что гвоздь программы еще впереди. Речь, безусловно, шла о Федосье Марковне. Александр Николаевич с любопытством взглянул на нее, но опять смутился. Он не раз слышал о стариках с молодыми глазами и считал, будто понятие это относительное; теперь же убедился, что оно может быть и буквальным. В ответ на предложение Агриппины Федосья Марковна покраснела, засмеялась и, махнув рукой, произнесла:

— Да ну!.. Какая я песенница!

— Ладно тебе кочевряжиться. Умеешь, так пой, — произнесла грубоватая и прямолинейная толстуха, которая в случае чего могла отпустить и по-мужски крепкое выражение. Зная эту ее способность и боясь, что любимый внук услышит, как ругается Агриппина, Татьяна Тихоновна поспешила упросить Федосью:

— Спой, спой, Марковна! У тебя, правда, хорошо получается!

— Заводи свою шарманку, — ухмыльнувшись, поддержал супругу Захар Петрович. Много он говорить не любил и часто высмеивал женскую склонность к болтовне.

Старухи принялись уговаривать Федосью Марковну, оборачиваясь при этом в сторону Саши и разжигая в нем любопытство. Молодой человек в свою очередь переводил глаза то на Федосью, то на прочих, по-прежнему улыбаясь, но пока не выходя из состояния скованности. На правах старшей пожелала сделать внушение Федосье Меланья Прохоровна:

— Нехорошо, девка! Тебя общество просит! Уступи!..

Весело усмехаясь, вставила свое слово и Галина Романовна:

— Начинай, Федосья.

В заключение выступила Никаноровна и с обычной своей ехидцей, и не без зависти, елейным голосом подковырнула голубоглазую подружку:

— Да уж кто лучше тебя, Федоська, споет, тот дня не проживет! Пой, черт тебя дери! А мы потом на «бис» вызовем!

Однако Федосья Марковна так и не согласилась петь, чему деликатный внук Татьяны Тихоновны, в общем, был рад, поскольку боялся, что старуха заволнуется и выступит неудачно. Но молодой человек заинтересовался сообщением Агриппины Савельевны, что Федосья занимается поэтическим творчеством; и тут ему повезло, ибо старушка как раз предложила вместо пения «рассказать» свои стихи. Вся подобравшись на лавке, подтянув под подбородком узел платка, затем обеими руками поправив платок на голове, сперва чуть побледнев от волнения, затем снова покраснев, она заговорила дрожащим голосом. Сочувствуя ей и стыдясь того, что смущает ее своим присутствием, Александр Николаевич слушал. С каждым мгновением он все больше сосредоточивался; и вот уже, как истинный ценитель поэзии, внимал стихам с пристрастием. К сожалению, он так и не собрался ни одного из стихов Федосьи Марковны записать.

Конечно, произведения старушки нельзя было назвать в полном смысле стихами — по тем категориям, какие существуют в поэзии. Это были удивительные, необычные композиции, лишенные рифмы и определенного размера. Но это не был и верлибр.

Непонятным образом «стихи» Федосьи Марковны вызывали у Александра Николаевича в памяти изделия вологодских кружевниц, глиняные дымковские свистульки, хохломские деревянные ложки, расписные клеенки, прялки, скалки, даже кустарные половики — словом, все то, что молодой учитель видел на выставке произведений народного промысла. В «стихах» заключались лубок, орнаментальность, детская непосредственность, ужимка, ухмылка, но вместе с тем радость, сожаление, даже философский подтекст, наконец, сюжет, пейзаж и персонаж. Возможно, это был какой-то новый, очень самобытный литературный жанр, придуманный именно Федосьей Марковной. Говорилось же в ее произведениях внешне о Бове-королевиче, о Змее Горыныче, о Сером Волке и других сказочных фигурах, но к ним затейливо присоединялись такие понятия, как «сельсовет», «председатель совхоза», «трактор», «зерноуборочная машина», «урожай», «передовик», «бюрократ», «страна», «народ» и т. д. Александр Николаевич был ошеломлен. Чтица же в конце концов успокоилась и так увлеклась, что начала в тон «стихам» всплескивать руками, ойкать и то вытирать слезы, то захлебываться от восторга. На свое выступление она без перерыва затратила не менее часа, затем, будто спохватившись, умолкла, опустила голову и сложила на коленях руки. Некоторое время за столом держалось молчание; наконец все стали хлопать в ладоши и нахваливать Федосью Марковну. Она, польщенная, разумеется, принимала похвалы с достоинством, просто и смущенно, без неестественных гримас и движений, допустимых в подобных случаях. Помолчав, она неожиданно горячо воскликнула:

— Эх, кабы я еще знала грамоте!..

— А вы, простите, разве неграмотная? — простодушно удивился Александр Николаевич, фактически впервые за все время застолья подавший свой голос, который оказался глуховат, но мягок и приятен.

— Да я, батюшка, ни писать, ни читать вовсе не умею.

— Ну… а если бы вы знали грамоту? — спросил Саша, уже, впрочем, посчитавший свои вопросы бестактными и вновь смутившийся.

— А записала бы свои стишки, — кротко отвечала ему старуха. — А то вон их сколь в голову приходит! Все разве упомнишь?

Молодой человек, не переставая удивляться, задумался и некоторое время не слышал, что происходило за столом. А там обсуждалось творчество Федосьи Марковны, услышав имя которой Александр Николаевич вернулся к действительности. Он бы, возможно, не поспешил выразить порыв великодушия, но теперь, поддаваясь желанию сотворить добро и, наверное, подчиняясь своему преподавательскому рефлексу, предложил Фе-досье Марковне:

— А вы хотели бы учиться?

— Чему, батюшка? — прищурившись, спросила старуха, которая, должно быть, уж и позабыла, о чем они с внуком Татьяны Тихоновны только что говорили.

— Читать и писать, — ответил Саша, улыбаясь.

— Да как же так? — воскликнула Федосья Марковна.

— А очень просто. Если вы хотите, я могу с вами позаниматься, пока буду гостить у бабушки.

— Мне бы хоть вывески научиться читать! — трогательно произнесла старуха.

— Зачем же только вывески? — сказал Александр Николаевич, ловя поощрительную улыбку Татьяны Тихоновны, затем насмешливое подмигивание своего деда. При свидетелях, на миру природное благородство Саши обнаруживалось тем более полно. — Не только вывески, — добавил он, вдохновляясь, готовый хоть сию минуту приступить к урокам. — Вы будете читать и книги, и газеты. Сперва, конечно, по складам.

— А ты не шутишь со мной? — подозрительно сказала Федосья Марковна и простосердечным вопросом подчеркнула свое горячее желание воспользоваться любезностью молодого человека. Это вызвало среди присутствующих взрыв восторга. До того все озадаченно прислушивались к разговору и ждали, чем он закончится.

Александр Николаевич, нисколько не сердясь на общее веселье, в котором не было и тени издевательства, тоже засмеялся. Хихикнула и Федосья Марковна, но неожиданно преобразилась, вздрогнула от обиды и, блеснув слезинками, сказала кротко и укоризненно:

— Ну что вы рогочете? Вот возьму и выучусь грамоте…

После этих ее слов все довольно скоро умолкли и почувствовали себя как-то неловко. Веселая атмосфера за столом больше не наладилась, и старухи начали расходиться по домам, кланяясь хозяевам за хлеб-соль и, а свою очередь, принимая от них слова благодарности за свое пение. Самую старшую из них Александр Николаевич взял под руку и проводил почти до самого дома, затем в одиночестве погулял по деревне и возвратился.

3

На следующее утро отпускник встал поздновато и вышел во двор с мокрым полотенцем на лбу. Морщась от боли в голове и грызя соленый огурец, Александр Николаевич вспоминал прошлый день сперва с удовольствием, затем с досадой — когда на первый план выступило собственное необдуманное предложение обучать едва знакомую старуху. Дождь ни вчера к вечеру, ни сегодня ночью так и не прошел, но с самого утра опять на небе были кучевые облака, расположенные плотнее, чем накануне, и гораздо сильнее набухшие. Потемнело. Сад притих, готовый принять первые капли ливня. Куры, поклевав возле избы посыпанное хозяйкой пшено, ушли к сараю, вырыли там себе ямки и залегли в них с утробным квохтаньем. Возле лица Александра Николаевича стали виться мошки, привлекаясь запахом испарины. Татьяна Тихоновна, по-крестьянски наклонившись, рвала в огороде огурцы и складывала их в эмалированный таз. Дед еще не сбрил свою седую щетину и не подровнял усы. Обутый в калоши на босу ногу, поглядывая на небо (успеет ли до дождя?), он ставил на свежем воздухе самовар. Угли в самоваре дед разжигал старинным способом, при помощи сапога. Увидев внука, он выпрямился, подал руку и, посмеиваясь, произнес:

— Здорово, Сашка.

— Здравствуй, дед, — ответил Александр Николаевич с жалкой улыбкой и, чтобы не слышать больше немногословных, но довольно безапелляционных расспросов деда, поспешил к бабушке.

— Доброе утро, — сказал он ей. — Давай я тебе помогу.

— Помоги, помоги, коль есть охота! — отозвалась Татьяна Тихоновна, с сочувствием взглянув на Сашу.

Испытывая в сельской местности младенческую беззаботность, вдыхая запах возделанной земли, немея от неясных ему самому восторгов, Александр Николаевич стал рвать огурцы и, в зависимости от их размеров, всякий раз по-детски спрашивать у бабушки: «А такие тоже собирать? А такие?»

Постепенно его угнетенное состояние рассеялось; стала меньше болеть голова. Попозже бабушка накрыла в избе на стол. Дед принес самовар. Они сели завтракать; и тут Захар Петрович, намазывая на хлеб вишневое варенье, заметил внуку:

— На кой шут тебе сдалась эта обуза?

— Какая? — спросил Саша.

— А Федосью-то Блинову вчера собрался грамоте обучать, — ответил дед, усмехаясь.

— И то правда, — согласилась с ним Татьяна Тихоновна.

— Это не обуза. Никакой обузы тут нет, — сказал им Александр Николаевич, однако вновь сделался озабочен и после завтрака в задумчивости походил по саду, приблизился к забору, выглянул за калитку и, скрестив на груди руки, начал смотреть на деревенскую улицу.

Она почти целиком сохраняла знакомый ему с детства вид. Может быть, только вместо самых старых домов были поставлены новые, выделявшиеся более светлой древесиной. Он помнил пруд, наполовину затянутый ряской и облюбованный домашними утками; корявые ветлы, обступившие пруд с наклоном в его сторону; колодец с воротом, цепью и тяжелым оцинкованным ведром; крапиву, росшую перед оградами палисадников, — точнее, специально не удерживал всего этого в памяти, но таил в воображении и носил в сердце.

Сама по себе деревня Корягино была невелика и немноголюдна, но выращивала пшеницу и картофель на окрестных полях. Конечно, она в числе других деревень подчинялась совхозу, и вот там, где был собственно совхоз, маячила водонапорная башня, располагалась крытая МТС, стояли длинные скотные дворы, каменные фермы, жилые постройки городского типа, хорошо видные Саше с довольно большого расстояния. На лицо ему вдруг упали теплые капли. Александр Николаевич поспешил назад и едва не столкнулся с Федосьей Марковной. Старушка, подходившая к калитке, остановилась и робко взглянула на молодого человека.

— Здравствуйте. Вы ко мне? — сказал он.

— К тебе, к тебе! Здравствуй, батюшка, — краснея, отвечала она.

— Тогда пойдемте, — произнес Саша, изумляясь расторопности, с какой Федосья Марковна воспользовалась его предложением.

4

Скоро они сидели за столом на застекленной веранде, на старых венских стульях, а частицы дождя двигались все быстрее, превращаясь в сплошные струи. Дождь, вызывая сонливость, поливал железную крышу, стекла, сад и землю. В небесах было непроглядно, ниже над землей туманно; на веранде создался будто вечерний сумрак, который Александр Николаевич рассеял, включив электрический свет. Бабушка с дедом, встретившие Федосью и своего внука на пороге дома, теперь оставили их, чтобы не мешать. При этом дед за дверью веранды подмигнул Татьяне Тихоновне и шепнул ей относительно гостьи:

— Явилась не запылилась…

Несколько минут Федосья Марковна и Александр Николаевич, сидя рядышком, молчали. Она глядела себе в колени, положив на них руки. Старая крестьянка едва справлялась с волнением. Саша также чувствовал себя неспокойно и все проводил ладонью по своим желтоватым волосам, которые тут же снова падали ему на лоб. Потом Федосья Марковна принялась теребить обеими руками юбку у себя на коленях. Руки у нее были натруженные, с типичными для старого земледельца черными ногтями, однако красивой формы и длиннопалые, как у музыкантши. Молодой учитель, рассматривая нынче старуху, подтверждал для себя прошлые, будто из тумана вырисовывающиеся, впечатления: что она опрятна, свежа, мало седа, до сих пор заметно белокура. К сожалению, при фальшивом свете, бывшем смесью электрического и неполного дневного, не так была выразительна ясная голубизна ее глаз, которые Федосья Марковна время от времени неуверенно поднимала на Сашу.

Далее молчать было неловко, и Александр Николаевич, кашлянув, произнес вполне уместную фразу:

— Как же мы с вами будем учиться? У нас букваря нет.

Старушка встрепенулась и обрадованно воскликнула:

— Есть, батюшка! Есть букварь! Я у соседа Пашутки Бойцова попросила. Он зимой в первый класс бегал.

Она потянулась к узелку, который принесла с собой и до времени положила на свободный стул. Развязав узелок у себя на коленях, Федосья Марковна сперва извлекла из него пяток куриных яиц, затем изрядно потрепанный букварь. Яйца она неуверенно подвинула по белой камчатой скатерти в направлении Александра Николаевича и опять опустила голову.

— Что это? — удивленно спросил он.

— Это тебе, — отвечала старушка, не поднимая глаз. — Свеженькие. Прямо из-под курочек.

— Ах, к чему вы!..

Молодой человек нахмурился, но тут же и смутился, не зная, как себя вести дальше: посчитать яйца авансом за обучение и решительно вернуть их Федосье Марковне или принять как невинный гостинец и поблагодарить старуху.

— Вы знаете, — сказал он неверным тоном, стараясь выглядеть поприветливее, — у нас их много. Впрочем, спасибо. Благодарю вас.

— Не обессудь, — виновато пробормотала она.

— Ну, хорошо, хорошо!..

Александр Николаевич поднялся со стула и прошелся взад-вперед по веранде, как прохаживался обычно по классу перед тем, как начать урок. На несколько секунд он замер, вздохнул и помял себе ладони, наконец по привычке произнес, не осознав официальной формы своего вступления:

— Так, Блинова. Приступим к занятиям.

Затем опять сел, полистал букварь, пренебрегая некоторыми вводными упражнениями, и сразу начал с буквы «а».

— Это буква «а», — сказал Саша, водя пальнем по странице. — Это «а» заглавная, а это «а» прописная. Поняли?.. На букву «а» начинаются слова «арбуз», «асфальт», «армия», «Англия»… Продолжайте, пожалуйста, Прошу вас.

Старушка растерялась и начала собираться с духом, наконец, испуганно глядя на Александра Николаевича, залепетала:

— Аршин… аист… еще Архип… асина… авес…

— Нет, нет! — со снисходительной улыбкой остановил ее молодой учитель. — «Осина» и «овес» начинаются на букву «о». Мы еще до нее дойдем. А вот это буква «м». На нее начинаются слова «мясо», «молоко», «мыло», «мама». Со слова «мама» мы и начнем с вами сегодня учиться читать…

Так вот сразу он установил для Федосьи Марковны ускоренный темп обучения, имея тайное намерение поскорее отбить у нее охоту посещать уроки. Но ему пришлось убедиться, что старая женщина имеет вовсе не склеротический ум, обладает поразительной смекалкой и великолепной «целевой» памятью. Едва он объяснил ей и показал на примере, что такое слог и каким образом слоги объединяются в слова, едва прочел по складам: «Ма-ма», и попросил старушку сделать то же самое, как она, водя по букварю тонким сухим пальчиком, прилежно и легко повторила:

— Мэ-а, мэ-а: ма-ма…

Саша был изумлен и очень тронут. Он знал, что многие маленькие дети, обладающие свежим восприятием, с трудом постигают науку чтения, на которую им отводится немало времени.

— Подождите, — произнес он с любопытством. — Давайте-ка сразу пойдем с вами дальше. — И когда Федосья Марковна с той же непринужденностью овладела словами «папа» и «баба», Александр Николаевич поглядел на нее пристально, затем, полизывая губу, сказал: — М-да… Что ж, на первый раз достаточно…

Он опять стал прохаживаться по веранде, сдерживая в себе внезапную радость. Его новые кеды чуть слышно ступали по половицам; белая полотняная безрукавка топорщилась на поясе, и он время от времени аккуратно заправлял ее под резинку спортивных брюк. Слышно было, как бабушка за стеной опустила возле печки ухват, потом начала разговаривать с дедом. Из-за дождя Федосья Марковна не могла уйти домой и продолжала сидеть за столом. Саша, разряжая затянувшееся молчание, принялся деликатно расспрашивать старуху об ее прошлой жизни.

— Так вы, значит, никогда не учились в школе?..

— Нет, не училась, — отвечала она смиренно. — Не привелось.

— Что же, у вас школы в деревне не было?

— У нас вовсе не было. А в Сопелкино приехала из города одна учительша. Стала собирать ребятишек с окрестных деревень. Только мне-то от Корягина ходить было неблизко. Почитай, семь верст, если через Бахвалинский лес, а большаком и того дальше. Да и обувки хорошей не имелось. Летом редко когда в лаптях, а то все босые бегали. Зимой только в лапоточках. Так и не стала я в школу ходить.

— Так. Понятно, — произнес Саша и кивнул. — И все же очень жаль, что вы не смогли учиться.

— А в те времена, — заговорила старуха посмелее, — никому до этого и дела особенного не было. Мальчиков грамоте учить еще куда ни шло. А насчет девочек считалось так: почто им грамота? Нынче девочка — завтра баба. Умела бы ухват держать, за детьми ходить да работать в поле.

— А вам самой хотелось учиться? — продолжал Саша, увлекаясь разговором и все больше интересуясь личностью старухи.

— Ой, как хотелось! — отвечала она, доверяя молодому человеку свое затаенное сожаление. — Да вот не привелось.

— А потом? — спросил Александр Николаевич. — Позже разве нельзя было где-нибудь получиться?

— Нет, Саша, и позже было нельзя. В девятьсот шестом году отец вернулся с японской войны. Пришел на деревяшке заместо ноги. Тут уж не до учения. Мне в ту пору исполнилось четырнадцать лет. Почитай, девка. Все уже могла: и косить, и жать, и молотить, и доить, и варить… Матери с отцом помогала. Нас у них было четыре души. Два мальчика и две девочки. А я самая старшая. Потом родители у нас умерли. Сперва отец, потом мама. Я стала с младшими одна нянчиться.

— А после революции? — сказал Саша. — Были ведь в деревнях ликбезы…

Федосья Марковна покачала головой и улыбнулась со светлой грустью.

— К тому времени, милый, я уже сама троих родила. Семнадцати лет от роду вышла замуж за нашего корягинского кузнеца Гришу Блинова. И нарожала ему одних сыновей. Я Гришину фамилию всю жизнь ношу. А в девичестве была Овсянникова.

— Простите, он умер, муж ваш? Может быть, вам тяжело об этом говорить? Тогда лучше не надо.

— Да нет. Ничего. Мужа у меня убили в Отечественную войну. Партизанил он. Уже не больно молод был, а вот ушел в партизаны.

— А дети?

— Дети?.. Значит, так. Самый первый еще во младенчестве умер. От оспы. Двое, как их отец, на войне погибли. В Красной Армии. И самый последний погиб. Был у нас с Гришей еще один мальчик. Поскребыш… Любимец наш, стало быть. Думала, будет мне утешение в старости. Но, видно, не судьба. Погиб четырнадцати лет от роду.

— Как же это случилось?

— А так. Немцы у нас тут в первый год войны стояли…

— Немцы? — машинально переспросил Александр Николаевич, слушая старуху со вниманием, но в определенные моменты отвлекаясь мыслями об уже рассказанном ею.

— Ну да, немцы, — подтвердила она. — Эти… В касках… Безобразничали. Комсомольцев расстреливали… Сперва, правда, все Золотую гору рыли, — тут Федосья Марковна открыто засмеялась, вспомнив вдруг что-то забавное. — Это возле Бахвалинского леса. За что ее Золотой прозвали, никто, поди, и не знает, а немцам кто-то из наших баб шепнул, будто в ней золото зарыто, они и рады стараться. Рыли-рыли, ничего, конечно, не нашли… В общем, неплохо им сперва жилось. Кур да поросят ловили, лопали все, что под руку попадало. А потом в наших краях партизанский отряд объявился. Тут уж немцам не до кур… Зверствовать, конечно, начали. Двух старичков повесили за помощь партизанам. А партизана Диму Любимова, ихнего разведчика, поймали, за ноги к лошади привязали и протащили по деревне, потом тоже повесили… Да, к чему я это все?.. Ага, вот что. Как наши стали Корягино от немцев освобождать, сынок мой Петя красноармейцам на помощь побежал. Я и ахнуть не успела, а уже Петя мой через плетень перепрыгнул, бежит, кричит: «Ура!», а у самого гранаты в руках, они у него, у дьяволенка, в огороде были закопаны. На улице-то прямо страх что делается. Орут, бегут, пулемет строчит. А Петя: «Ура!» — и гранаты свои в немцев бросает. У меня сердце обмерло. Я за Петей. Кричу глупость какую-то: «А ну, вернись сейчас же! Я кому сказала? Я вот тебе сейчас задам!» А сердце из груди вырывается. Ноги подкашиваются. Плачу на ходу. Почти догнала его. Потом гляжу: а он вроде как испугался, когда меня увидел. Обернулся, смотрит так испуганно, а сам за живот держится и на коленки опускается. Я к нему: «Петенька! Петенька! Что с тобой?» Он руку отнимает от живота, глядит в руку и говорит: «Мама, кровь». Я тоже говорю: «Кровь». А он все опускается, опускается, все белеет… Я кричу: «Петенька!» А он уж почти шепчет: «Маманя, ты не плачь. Не плачь, говорит, маманя…»

Федосья Марковна часто заморгала и, отвернувшись, вытерла руками беглые слезы. У Александра Николаевича засвербило в носу; он вздохнул и несколько быстрее стал ходить по веранде.

— А ведь я тебя, Саша, помню совсем маленьким, — неожиданно произнесла она за его спиной и, когда учитель обернулся, добавила, просветленно улыбаясь: — Вот такусеньким… Ты со своими родителями к нам сюда на лето приезжал. Сам-то, поди, не помнишь?

— Помню, — тепло отозвался Александр Николаевич. — Прекрасно помню.

— Как твои папа с мамой? Живы-здоровы?

— Папа с мамой чувствуют себя пока неплохо. Работают.

— С тобой, кажись, еще сестренка приезжала?

— Приезжала. Катя. Она теперь сама мама. У нее двое детей.

— Ты-то еще не женился?

— Да нет еще.

— Ну, слава богу, что у вас все хорошо. Слава богу…

Дождь наконец перестал. Сад поблескивал обильной влагой. С крыши все реже падали дождевые капли. Бабушка, заглянув на веранду, позвала почтенную первоклассницу остаться обедать, но Федосья Марковна заторопилась, сославшись на то, что у нее не кормлены курочки и не доена коза. Оставив на столе свой букварь и поблагодарив Сашу, старая женщина отправилась к себе домой; и учитель начал глядеть сквозь стекло: как она пошла по улице то прилипая подошвами резиновых сапожек к размытой глинистой тропе, то слегка по ней проскальзывая.

5

Несколько дней подряд Александр Николаевич с Федосьей Марковной занимались чтением и быстро двигались вперед. Спустя всего лишь неделю она, благоговейно прикасаясь к строчкам в букваре, уже читала по складам небольшие фразы, такие, например, как: «У Ромы рама, у Мары мяч, у папы усы». Ее способностей не переставали удивлять молодого учителя, и он, несколько идеализируя Федосью Марковну, думал: «Какое она сокровище. Да вот судьба не сложилась для нее благоприятно».

Далее они стали учиться писать в тетрадке «по двум косым». Тут дело пошло намного медленнее. Ее пальцы, привыкшие к грубым работам, ручку держали вначале совершенно беспомощно. Однако учитель и ученица не сдавались; и еще через неделю Федосья Марковна сносно вывела одну за другой с десяток заглавных и прописных букв.

— Вы просто молодец! — воскликнул он и потер руки, чувствуя духовную связь между собой и ею и вместе с тем сознавая, что, с тех пор как взялся обучать старуху, несет за нее ответственность. — Вы, наверное, этого сами не понимаете. Но у вас большие способности.

— Да я-то что, Сашенька? — скромно, но польщенно отвечала Федосья Марковна. — Это тебе, голубчик мой, надо сказать спасибо.

— Ну, если бы у вас не было таких способностей, что бы я мог сделать? Вот скажите — что? Как бы ни старался, вы за такой короткий срок все равно ничему бы не выучились!

— Чай, я и дома все букварь читаю да в тетрадке пишу. Что мне еще вечерами-то делать? Бабы наши уж подсмеиваются надо мной. Да мне все равно!

— Вы живете одна?

— Одна.

— Скучно, наверное, вам?

— А у меня еще кошка да коза живут. Пять курочек бегают. Вот с ними со всеми и провожу время. Летом и забот немало. Зимой одиноко, скучно бывает, а летом и в огороде копаюсь, и козу дою, и кур кормлю, и за яблоньками ухаживаю, и наличники когда подкрашу.

— Как же вы со всем этим одна справляетесь? — спросил Александр Николаевич. — Ведь вам уже лет немало. Извините, конечно, что я вам об этом напоминаю…

— Ничего, ничего! — отвечала Федосья Марковна. — Что мне от своих годов прятаться? Пожито, конечно… И лиха, и горя видано. Но и счастье было. И любовь была, и детки, и солнышко… Хлеба одного сколько я своими руками вырастила, сколько сена накосила. Трех сыновей, да в придачу к ним любимого мужа на войну, на погибель отдала. Лет мне на сегодня, Сашенька, ровно семьдесят пять. А здоровье, слава богу, еще неплохое. Мы, бабки корягинские, те, конечно, что помоложе, всего года три как в совхозе перестали работать. И то нас председатель сельсовета Кузьма Иванович Волков оговорил: мол, вы, бабушки, давно свое отбарабанили. Идите отдыхать. Делегаты какие-нибудь приедут, увидят вас и подумают, что над нашим совхозом дом престарелых шефствует. И смех и грех… А то мы и пололи, и сено гребли, и картошку из буртов выбирали.

— Зачем же вы все это делали? — сказал Александр Николаевич, улыбаясь: ему нравился ее юморок. — В ваши-то годы! Пусть работают молодые. По-моему, прав председатель.

— Прав-то прав, да не очень. Зачем нас, пока есть силы, от земли отрывать? Ведь и совхозу, и нам польза. Много ли их тут нынче, молодых-то рук? Все из города приезжают. А мы и дело делали, и денежки получали (пенсия у нас не больно велика, далеко не уедешь), и в работе, глядишь, прожили бы подольше.

— Да, да, — произнес Саша, задумываясь над ее словами; потом неожиданно поднялся, приблизился к своей ученице и в порыве чувствительности крепко обнял ее, даже поцеловал в щеку, как обнимал нередко и целовал родную бабушку. Федосья Марковна смутилась, попыталась спрятать глаза, однако явно растрогалась и смахнула слезу…

На другой день она явилась как ни в чем не бывало и вновь принялась читать под руководством Александра Николаевича. На ней был чистый, со свежими утюжными складками платок и чистая кофта. За стеклами веранду виднелась редкая ограда, отделявшая двор Татьяны Тихоновны от двора Анны Никаноровны. На одном из колышков ограды, с этой стороны, висела худая и ржавая кастрюля, на другом — мочалка. В огороде у Анны Никаноровны стояло пугало, одетое в черный пиджак и в зимнюю шапку, но вороны, особенно куры, спокойно бродили по грядкам и взлетали и пускались наутек, лишь когда Никаноровна кидала в них палками. Слушая чтение Федосьи, Александр Николаевич посматривал на улицу, по которой кто-то шел с ведром на коромысле к колодцу. В это время Никаноровна заглянула во двор к Татьяне Тихоновне. Уцепившись обеими руками за железный дождевой скат и встав на выступ фундамента, она прилепила свой курносый нос к стеклу веранды, вытаращила глаза и весело крикнула:

— Ну как, Федоська, все учишься?

— Учится, учится! — ответил ей Саша, приветливо кивая за стеклом.

Федосья Марковна подняла голову и тоже что-то хотела сказать, но тут Никаноровна сорвалась с фундамента, упала на землю и принялась громко ругаться. Учитель и ученица, переглянувшись, прыснули в кулаки. А Никаноровна встала и, прихрамывая и отряхиваясь, пошла по приступкам лестницы в гости к Татьяне Тихоновне…

— Хватит на сегодня, — решительно произнес Александр Николаевич и сам захлопнул букварь. — Пожалуйста, расскажите еще какие-нибудь стихи.

— Ладно, — ответила старушка безо всякого жеманства. — Давай расскажу.

Слегка покачиваясь на стуле, уносясь мыслями куда-то далеко и светлея лицом, она начала воспроизводить свои удивительные сочинения. В новых ее «стихах» слышались восторги, навеянные природой, сказочными и реальными образами. Она поэтизировала шелест леса, пение птиц, цветение цветов и тут же — леших да колдунов — не вредных, а душевных, сочувствующих человеческим радостям, наконец, Красну Девицу и Добра Молодца, воплощенных в передовой птичнице и в заезжем инструкторе райкома. Александр Николаевич слушал и в том смысле думал о собственном творчестве, что, во-первых, начинал досадовать на себя, во-вторых, мечтал окрасить свои произведения таким же теплом, поэтическим благородством и детской непосредственностью. Ему начинало казаться, что пребывание в Корягине приобретает для него главный смысл, будто он явился сюда специально за тем, чтобы встретиться с Федосьей Марковной. Краснея, она смотрела на Сашу, а он, вглядываясь в ее глаза, испытывал уже знакомое ему неотвязное беспокойство. Старушка была сейчас в ударе и просто хороша собой. Одарив учителя своими «стихами», она засмеялась и произнесла:

— Ну вот, батюшка… Все.

Александр Николаевич скоро расстался с ней и, сидя на веранде в одиночестве, стал думать о Федосье Марковне.

6

В связи с тем, что их успехи были хороши, он договорился со своей ученицей на время прервать занятия. Ему прежде всего хотелось помочь бабушке с дедом собрать вишни в саду, затем принять участие в заключительных работах сенокоса, который городскому жителю кажется весьма интересным занятием.

В течение двух дней он, пользуясь стремянкой, стараясь не поломать ветки, прицепив к поясу бидон, оборвал все ягоды по верхам, а бабушка и дед оборвали их снизу. Часть вишен Татьяна Тихоновна решила продать на станции, а из остальных наварить свежего варенья. На третий день Александр Николаевич сказал старикам, что пойдет в пойму реки Лужи учиться метать стог.

— Ладно, — сказал дед, посасывая мятую вишенку. — Иди. Сбей охоту.

— Ты бы лучше не стог метать, а грести шел, — произнесла бабушка. — Стог метать уж больно тяжело.

— Нет, я хочу научиться метать стог, — объяснил Саша. — Всю жизнь об этом мечтаю.

— Пусть, пусть идет, — сказал дед с ухмылкой. — Потом придет расскажет.

— Вот и пойду, — произнес Саша, сердясь на деда, взял приготовленную для него бабушкой снедь и отправился, а в пойме попросил бригадира Киселева, чтобы тот разрешил ему встать на стог, точнее, на скирд.

Но Киселев, довольно хмурый небритый мужик, в сапогах и в военной фуражке, оглядев учителя и почесав в затылке под околышем, сказал:

— Нет, на стог я тебя, Николаич, не пущу. Если хочешь, стой внизу, подавай наверх.

Уже было не очень раннее утро. Часов до восьми к уборке сена не приступали намеренно, чтобы на нем успел высохнуть утренний туман. Перед тем как начать трудиться, несколько бригад скучились в разных местах поймы. Работники устраивались, выбирали вилы и грабли, большинство раздевались до нижнего белья. Скоро двинулись машины. Замелькали люди, одетые в разноцветные плавки и купальники, в шляпы и панамы, ибо бригады в основном состояли из городских служащих. Женщины шли за механическими граблями, подгребали остатки сена. Мужчины нагружали им машины, а самые выносливые и опытные делали скирды.

Учитель взял вилы и начал ими орудовать. Вилы, пока скирд оставался низким, были обычной длины и сравнительно легкими, затем сменились длинными, неудобными и тяжелыми. Стараясь не особенно отставать от трех своих умелых товарищей, Саша так напрягался, что у него трещали суставы. Скоро у него заболели ноги и спина, руки налились чугунной тяжестью и обессилели, перед глазами начали кружиться огненные мухи. К тому же он соблазнился возможностью неплохо загореть, так что разделся до трусов, в отличие от остальных, которые застегнули у рубах верхние пуговицы и подняли воротники. В результате сено, казавшееся ему поначалу таким мягким и ласковым, сделалось теперь предметом пытки, особенно когда целыми прядями (а в них были обжигающие стебли и колючки) начало сыпаться на голое тело с высоко поднятых вил. Саше все время казалось, что он вот-вот упадет, потеряв сознание от непосильной тяжести. Но вот что было удивительно — он не падал, мало того, чувствовал себя с каждым часом все приспособленнее и радовался уверенности в собственных силах. Когда же к нему пришло «второе дыхание», хорошо знакомое спортсменам и тем, кто занимается тяжелым физическим трудом, Александру Николаевичу сделалось совсем легко, и он ускорил темп. Но лишь был объявлен обеденный перерыв, как учитель, расстелив свою одежду, кинулся в копну и минут десять пролежал без движения, глядя из-под напуска берета в голубое небо. Отдышавшись, он с наслаждением попил из бутылки молока, съел куриную лопатку, весь хлеб, огурцы и пироги — все, что положила ему в сетку бабушка; и дальше проработал до заката солнца. Но домой едва дошел непослушными ногами, с ломотой во всем теле.

— Ну что? Отвел душу? — весело встретил его дед.

— Еще как, — бодро отвечал ему Александр Николаевич.

Не дожидаясь ужина, он лег на разостланную бабушкой кровать и проспал крепким здоровым сном пятнадцать часов…

На следующий день он, не ворочая шеей, потирая окаменевшие мускулы рук и ног, спросил:

— А что, Федосья Марковна не заходила?

— Федосья-то? — отозвалась Татьяна Тихоновна, возясь с ухватом. — Нет, не была.

— Пустая, однако, старуха, — вставил свое слово Захар Петрович, точивший на бруске кухонный нож. — Без царя в голове.

— Почему? — спросил Александр Николаевич.

— Да где ты видел, чтобы семидесятипятилетние бабы грамоте учились?

— Ну и что? Раньше у нее не было возможности, а теперь есть.

— Нет, пустая, — подтвердил Захар Петрович. — с придурью. Стишки сочиняет, песенки поет… Зачем, скажи, ей грамота? На тот свет можно и неграмотной отправиться.

— Твое-то какое дело? Тебе что от того? — неожиданно прикрикнула на деда Татьяна Тихоновна, чего, кажется, никогда не делала, во всяком случае внук до сих пор такого не замечал.

Дед опешил, затем, рассердившись, покраснел, замотал головой и начал упрямо стоять на своем. Саша не захотел раздражать его еще сильнее и лишь уклончиво пожал плечами.

Он отправился к Федосье Марковне сам. Она жила на краю деревни, откуда уже виднелись готовые к жатве совхозные поля и тянувшиеся за ними березовые перелески. Дома своей ученицы он не знал, но по описаниям бабушки нашел его между избой зоотехника Спиридонова и каким-то слишком старым забытым сараем, у которого бревна были черны от времени, а в пазах прорастал мох. Домик Федосьи Марковны был невелик, невзрачен, с низкой завалинкой, но маленький приусадебный участок был обнесен дощатым забором. Глянув через забор, Саша увидел старуху. Она сидела на солнцепеке, на постеленной на траву серой ряднине. Вокруг была обстановка, уже знакомая учителю по описаниям его ученицы: две яблони, огородные грядки и небольшой, крытый толью сарай. Хозяйка сидела вполоборота к Александру Николаевичу, вытянув и скрестив ноги. Хотя тайно подсматривать за человеком ему было неудобно, но и уйти он не мог, боясь тем самым обнаружить свое присутствие. На ряднине у Федосьи лежали полевые ромашки. Она брала их одну за другой и покрасивее соединяла в букет, что-то напевая своим серебристым голоском. Это было трогательно и сокровенно, вызывало необъяснимую легкую грусть и снисходительное уважение, какое мы испытываем к слабостям младенчески простодушных людей. Однако Александр Николаевич смутился; хотел было окликнуть Федосью Марковну, но не сделал этого и, выбрав момент, отпрянул от забора. В раздумье поглаживая подбородок и усмехаясь, он отправился к себе домой.

7

На другой день его ученица договорилась с Татьяной Тихоновной пойти торговать на станцию, точнее, на привокзальный рынок. Наступило воскресенье, любимый здесь многими колхозницами-пенсионерками «базарный день», когда кроме пассажиров проходящих поездов покупателями были и довольно многочисленные дачники из окрестных сел.

Попозже с неосознанным стремлением увидеть Федосью Марковну отправился на станцию Александр Николаевич. Он нацепил от солнца синие очки, надел белую парусиновую кепку, светлые брюки, клетчатый пиджак и в этом образе праздного горожанина двинулся мимо торговых прилавков, на которых были выставлены глянцевые помидоры, зеленые и пожелтевшие огурцы, молодой картофель, лук, чеснок и укроп, вишни и яблоки, садовые цветы, свиное сало, куриные яйца, очумело выглядывавшие из корзин связанные петухи.

Корягинские бабки расположились одна возле другой. Рыночная обстановка, сам процесс купли-продажи, мелкие барыши — все это доставляло бабкам старинное ярмарочное удовольствие. Не было здесь только девяностолетней Меланьи Прохоровны. Наконец Саша увидел Федосью Марковну. Стоило ему привлечь ее внимание, как старая женщина до такой степени растерялась, что сдернула с головы платок и начала прикрывать им десяток антоновских яблок. Странно и неблагозвучно усмехнулась при этом Агриппина Савельевна. Лукаво сощурившись, с любопытством посмотрела на молодого человека Галина Романовна. Татьяна Тихоновна сказала ему по-родственному несколько душевных слов. А Анна Никаноровна, изумленно глянув на Федосью Марковну, воскликнула:

— Глядите-ка! Глядите-ка! А руки-то!.. Чтой-то они у тебя, Федоська, трясутся, словно ты кур воровала?..

Через силу улыбнувшись старухами из приличия постояв с ними, Александр Николаевич последовал дальше, делая вид, будто очень интересуется базаром. Затем незаметно удалился, отчего-то с испортившимся, кстати сказать, настроением.

К утру его досада прошла; и во время очередных занятий он, поглядывая исподлобья на Федосью Марковну, однако улыбаясь, поинтересовался у нее:

— Скажите, а почему это вы вчера так застеснялись?

Ответ хотя и был неожиданным, но вполне вязался с обликом Федосьи.

— Да как-то неловко мне стало, — произнесла она, краснея и посмеиваясь с опущенными глазами.

— Почему же неловко?

— Неловко — и все. Не знаю почему… Стыдно было, батюшка, что ты смотришь, как я торгую. Я, вообще-то, хоть и приторговываю, но все равно как-то всю жизнь этого стесняюсь.

— Да что же в этом плохого? По-моему, вполне достойное занятие.

— Ничего, конечно, плохого нет, но я бы, кажись, лучше за так все отдала. Только меня за дурочку сочтут.

— Удивительно, — только и произнес Александр Николаевич и скрестил руки на груди, разглядывая Федосью Марковну сперва с любопытством, наконец с прежним мучительно усиливавшимся напряжением, будто выискивая в глубине ее глаз тайный источник света.

Когда они начали урок, то оказалось, Федосья Марковна самостоятельно прочла уже весь букварь. Она сообщила об этом со свойственной ей скромностью, сдержанно гордясь собой.

— Я же говорил, что вы молодец, — снисходительно произнес Александр Николаевич, не умаляя и собственных заслуг.

— Я уж и плакаты сама разбираю! — не удержалась она от радостного восклицания. — Иду по станции, задеру голову и бормочу: «Миру — мир», «Да здравствует социализм во всем мире», «Слава труженикам села». Потом оглянусь по сторонам, и неловко сделается.

— Ну вот, — произнес учитель, — теперь вы можете читать и книжки. Я вам подберу какие-нибудь, с картинками. Где шрифт покрупнее. Читайте на здоровье.

— Спасибо тебе, — просто сказала Федосья Марковна, проявляя в позе и в легком наклоне головы свое врожденное благородство. — Спасибо, милый. А там, глядишь, и письма писать выучусь. Писать-то мне некому, а напишу я, к примеру, Никаноровне. Пусть, старая, голову поломает, кто ей письмо послал. А потом признаюсь, что это я. Вот удивится-то!..

Старушка весело засмеялась и насмешила своего учителя. Их нынешний урок был как-то празднично бездеятелен; а день был солнечен, тих и чем-то, если не смотреть в окно и не видеть желтеющих листьев, напоминал Александру Николаевичу день сдачи последнего экзамена на аттестат зрелости. Посидев и поговорив еще немного, учитель и ученица расстались. Вскоре Саша зашел в магазин и купил книжку русских сказок, которую и передал старухе к большой ее радости.

8

Простыв однажды на сквозняке, она захворала. Александр Николаевич узнал об этом и немедленно отправился к Федосье Марковне.

Она лежала на кровати. Как только молодой человек постучал и переступил порог, хозяйка попыталась встать ему навстречу, но он попросил ее не делать этого, тогда она просто села, откинув ветхое стеганое одеяло и поставив на пол обутые в стоптанные валенки ноги. Смущенно отворачиваясь, она принялась поправлять круглый пластмассовый гребень в волосах, наконец спохватилась, взяла со спинки кровати платок и накрыла им голову. Александр Николаевич снял с вешалки ее старомодное суконное полупальто и накинул старухе на плечи.

На постели у нее он увидел подаренную им книжку, раскрытую в самом начале. Дальше он с интересом осмотрел небольшую комнату. Русская печь была выбелена. В разных щелях стен, оклеенных обоями, торчали какие-то сухие травы. Наконец Александр Николаевич остановил взгляд на увеличенных фотографиях двух парней и одного подростка. Портрет подростка был украшен расшитым полотенцем, как это большей частью делается не в русских, а в украинских деревнях.

— Это ваш младший?

— Да, это Петя, — произнесла Федосья, слегка поворачивая голову и выражая голосом смиренную печаль, которая с течением времени стала звучать как почти обыкновенная интонация.

Саша увидел, как его ученица осунулась, как сильно сдала, что было вполне естественно для ее состояния. Морщины ее стали глубже, а глаза провалились, утратили живой блеск и свойственную молодости остроту взгляда. Теперь это были глаза просто дряхлого, к тому же больного человека, слезящиеся, близорукие, даже мутноватые. От слабости Федосья Марковна мелко трясла головой. Она строго глядела на Александра Николаевича, а он все сильнее печалился, так что уж стал бояться, как бы ему не заплакать.

Стараясь улыбнуться, она виновато произнесла:

— Вот… Прихворнула.

— Вы бы лежали, — ответил он ей, трогая свои повлажневшие веки и смущенно светлея лицом.

— Ничего, — она махнула рукой. — Уже скоро поднимусь. А то совсем было худо. Думала, помру.

— Может, вам надо помочь? — спросил Саша, не зная, о чем еще говорить в подобной обстановке.

— Да нет, не беспокойся.

— Может, в магазин надо сходить?

— Не печалься обо мне. За мной есть кому присмотреть. То Никаноровна, то Романовна заглянут. Мы в случае чего всегда друг к дружке ходим.

— Тогда давайте я вам чаю вскипячу.

— Нет, Сашенька, — решительно повторила она. — Ты лучше иди. Не смотри на меня такую. Смотри, когда поправлюсь.

* * *

Скоро настала ему пора уезжать из Корягина. Напоследок Саша попросил бабушку еще раз пригласить старух. За день до его отъезда они собрались почти в полном составе, не пришла только Меланья Прохоровна, сославшись на слабость в ногах.

Опять эти бабки, выпив винца, пели в саду у Татьяны Тихоновны. Александр Николаевич поощрял их, но дожидался, когда наступит очередь Федосьи Марковны. Наконец ее очередь наступила. Старуха принялась рассказывать свои «стихи». Она рассказывала «стихи» прежние и новые. В ее облике, в голосе была какая-то особенная серьезность и добросовестность. Видя, как Федосья старается, городской гость благодарил ее взглядом. Когда же она закончила выступление, Саша улыбнулся и кивнул своей ученице.

Дед Кукушкин шкурил возле порога избы новое топорище. Кашлянув, он пободрее спросил у Федосьи Марковны:

— Ну как, выучилась грамоте?

— Выучилась, — отвечала она с достоинством.

— Дальше что будешь делать? В сельсовет, что ли, работать пойдешь?

— Может, и пойду.

— Кольку-счетовода, слыхали, за пьянку уволили? — произнесла Агриппина Савельевна, помогая деду развеять внезапную грустную паузу.

— Чай, за пьянку-то не одного Кольку уволили, а еще и бригадира Потапова, — с большим тактом съехидничала Никаноровна.

Федосья Марковна усмехнулась, нисколько не обидевшись на беззлобные шутки, а Александр Николаевич отчего-то вдруг понурился и глубоко вздохнул…

Утром он уже трясся со своим чемоданом на попутной телеге, запряженной гнедым мерином. Мерина понукал краснолицый конюх Иван Пантелеич, покрытый выцветшим картузом. Извилистая проселочная дорога пролегла между скошенными хлебами. На остатках желтых стеблей блестела холодная утренняя роса, прибившая и пыль на дороге; справа без малейшего движения стояла березовая роща, впереди виднелись постройки железнодорожной станции. Конюх держал вожжи, хлестал ими по бокам мерина и покрикивал на него. Сытый и флегматичный тяжеловоз лишь немного убыстрял шаг, затем опять двигался с прежней скоростью. От утреннего холодка Александр Николаевич ежился в своем джемпере. Он помалкивал, чему способствовал и старик конюх, который перестал донимать расспросами невнимательно отвечавшего ему седока. Вместе с воспоминаниями о проведенном в Корягине времени Саша увозил светлую тоску по Федосье Марковне. Эта тоска навсегда останется в нем и через много лет будет с прежней теплотой озарять ему душу, вызывать непонятную для окружающих тихую усмешку и особенную мягкость в обращении с друзьями и близкими.

Пусть будет благословенна память о старой крестьянке, встретившейся ему на пути.

Пусть будет счастлив он сам.

В степи

Очень-очень душно. Жилин, Лавров и Гена лежат на кроватях, откинув одеяла к ногам. Их лица потны. Время от времени они берут вафельные полотенца, скомканные руками, вытираются и обмахиваются. Лавров проводит полотенцем по лысине и протирает очки. Гена поставил ногу на кровать, к ноге прислонил блокнот и что-то пишет в нем. Он в свободное время чаще всего тем и занимается. Что у него выходит, Жилину с Лавровым неизвестно.

Отвлекаясь от своего занятия, молодой человек посматривает на товарищей, о чем-то думает, усмехается. Скользящим взглядом, и тоже не без усмешки, он видит посреди комнаты стол и карты, оставленные на клеенке, новые, атласные, с черными рубашками, на которых красными линиями изображены дивные птицы. В карты, перед тем как лечь, играли Жилин с Лавровым.

Трест высотников находится под Ленинградом. Они возводят трехсотметровую мачту в приволжской солончаковой степи, к югу от Баскунчака, телевизионную антенну для приема московских передач. Всего здесь работает десять человек, включая бригадира и прораба. Монтажники расселены по комнатам во временном сооружении барачного типа. На сорок километров вокруг имеется одна населенная точка — овцеводческий совхоз. В степи поставлены столбы и меж ними натянуты провода: из совхоза к монтажной площадке подается электроэнергия. Рано утром сюда привозят питьевую воду, налитую в оцинкованные изнутри железные бочки, в которых на стенках, при снятии крышек, в такт колыханиям воды движутся светлые кольца. Одновременно строители из других городов создают поселок-телецентр. Дома еще не отстроены и в сумерках выглядят руинами…

Время было позднее, но спать трем товарищам не хотелось, да и трудно было засыпать в такую духоту. Лавров глядел в потолок и размышлял. То же самое делал Жилин, подложив под голову руки.

Лавров называл Жилина Шкапом, и не без основания: при весе в сто двадцать семь килограммов у него было широченное туловище, суженное к поясу совсем немного. В молодости он занимался боксом, и однажды противник прямым ударом нарушил ему форму носа. Мышцы у Шкапа были сильные, крупные. Он сохранял осанку и походку боксера-тяжеловеса, но на животе у него с возрастом появилась жировая прокладка, собранная гармошкой. Лаврову минуло сорок лет, и облысел этот человек рановато. Он прочел много книг. Его «прирожденная» интеллигентность не вызывала ни у кого сомнения, этому способствовали и очки, правда, юркий, как у сплетницы, нос и фиолетовые волокна на щеках вредили эффекту. Гена был хорошо сложен и носил баки. Он не так давно отслужил армию и хотел было пойти учиться в Литературный институт, но передумал. Лучше упасть с мачты и оставить в память о себе рабочие ботинки, чем, не побывав на мачте ни разу, написать про нее рассказ.

Вокруг раскинулась степь. Настежь были раскрыты дверь и окно, но воздух к ночи не приобрел ни малейшего движения, он не успевал охлаждаться до следующего утра, подогреваемый теплоотдачей накаленной земли. Уже несколько дней термометр у входа в барак показывал 43 градуса по Цельсию. И — ни ветерка. Только в синем небе полновластное солнце, иссушающее все на свете и мучительное для человека до потери работоспособности. За долгое время ни единой тучки. Казалось, воздух вибрирует от перегрева, и во время работы слова звучали глухо, как в бане. Степная растительность выгорела целиком до полынного цвета и сделалась хрупкой. Суглинистая почва окаменела и местами от напряжения не потрескалась, а разорвалась, ибо корявые расщелины, лучами расходящиеся от центра, скорее напоминали рваные раны. Неизвестно, что поедали овцы, пока их гнал пастух, но они наклоняли головы и что-то жевали, страдая в курчавых шкурах, которые обросли грязными комочками, особенно на животах и под короткими хвостами. Днем на большой высоте парили коричневые орлы. Им долго приходилось выслеживать сусликов и зайцев, потому что те от жары прятались в норах.

— Тошно, — произнес Лавров. — Душно.

— Душно, — подтвердил Жилин.

— Что это вы все вздыхаете, Шкап?

— Так… К чертовой матери! Как приедем домой, первым делом в баню. С веником. Чтобы прилипал. Потом к детям… И к ней, к лапушке, к жене, сам понимаешь…

Лавров задумчиво стал обгрызать заусенцы. Пальцы у него были толстые, словно охотничьи гильзы, с плотными лунообразными ногтями, коротко подстриженными, впрочем, на мизинцах ногти зачем-то были длинные, в виде лопаточек. Из-за пальцев Жилин, обладавший юмором, представлял его всем как знаменитого пианиста. Лавров систематически мыл ноги ко сну, белые, жидкие, с черными кустиками на стопах и желтыми пятками, и тем самым очень всех раздражал, так как на воду только что не молились, ее всегда не хватало. Жилина он называл «мой друг» и к нему и к Гене обращался на «вы». Голый он выглядел слабосильным, но его плохо заметные мускулы были жесткие, как автомобильная резина.

Жилин был чувствительный. Он не просто любил свою жену и детей, а ему нужно было о них говорить. Он рассказывал про них всем в бригаде.

Заговорив, он ронял слезу и стирал ее ладонью. Дети — хотя они, слава богу, подросли уже так, что дочь собиралась замуж, а сын пошел в армию, — представлялись ему маленькими и сиротами, которые брели каким-то пыльным трактом, взявшись за руки, между участками скошенной ржи, обязательно так и представлялись, потому что у тоскующих людей устанавливаются определенные ассоциации. Но все же трогательнее он вспоминал жену, женщину с прекрасными седыми волосами, которые она мыла шампунем и красила в каштановый цвет, полную от возраста, но не утратившую грациозности, просто вынужденную шить платья посвободнее, чтобы скрадывать крупный бюст и широкие бедра.

— Да я и сам полный, — сказал Жилин. — Я и в молодости был такой. Ни в танк, ни в самолет не влезал, потому и воевал в пехоте.

— Вы воевали, Шкап?

— Ты что, глухой?

— И были ранены?

— Был, Лавров, был. — И он приспустил трусы, чтобы показать ниже пупка белую заплату из кожи донора, похожую на непропеченный блин.

— Что это у вас? — спросил Лавров.

— Это от штыка.

— Больно было?

— Нет, Лавров, не больно. Живот только развалился и кишки выпали. Немца, правда, я убил.

— Как же вы его убили, если он вас заколол штыком?

— Саперной лопатой, — сказал Жилин.

Гена оторвался от своего блокнота: сочинять-то сочиняет, а все слышит.

— Почему лопатой? — спросил Гена.

— Удобнее. Я для рукопашного боя всегда точил саперную лопату.

— Никогда не слышал, — сказал Гена.

— Ты много чего не слышал, — усмехнулся Жилин.

— Расскажите с самого начала.

— А чего рассказывать? Подобрали — и в лазарет.

— Про рукопашный бой расскажите.

— Записывать, что ли, будешь? Валяй.

И Жилин рассказал, как семь раз ходил с саперной лопатой в рукопашный бой, а при ударе его оружие пробивало каску врага, ходил до тех пор, пока в одном из боев, убивая здоровенного фрица, сам не напоролся на его штык; стал рассказывать про то, как лежал в госпитале и ему укладывали на место кишки, а сверху пришивали заплату, но вдруг снова заговорил про свою жену: как она разыскивала его по госпиталям.

— Золотая женщина, — сказал Жилин. — Руки теплые и губы мягкие. А как перед сном распустит волосы да наденет ночную сорочку, очень уж красивая…

На него нападала иногда такая печаль, что он готов был уехать домой сейчас же, без оглядки. Тосковал ли по кому Гена, неизвестно, да, наверное, тосковал, только был скрытный, а может быть, слишком любил свою писанину, чтобы думать о чем-нибудь другом. А вот по мнению Лаврова, такими делами, как любовь и привязанность, заниматься не следовало. Он даже прогонял кошку, ютившуюся в бараке.

— Лавров, — спрашивал Жилин. — У тебя была когда-нибудь семья?

— Не было.

— И не хотел обзавестись?

— Не хотел.

— Тебе же за сорок, черт ты лысый.

Лавров в ответ пожимал плечами.

— Где ты живешь?

— В общежитии.

— Сукин кот! — сердился Жилин, на что Лавров спокойно реагировал:

— Мой друг, поймите меня как следует: мне все до лампочки.

Конечно, он валял дурака и таким образом скрывал какую-то тайну. Тем более что о женщинах он говорил охотно, правда, без всякого уважения. Но, видно, солнышко сегодня особенно нажгло Лаврову голову, хоть он и прикрывал ее на мачте панамой, так как он вдруг ляпнул беззаботно:

— Шкап, а вы когда-нибудь обманывали свою жену?

Жилин на секунду застыл, потом приподнял голову с пышной седой шевелюрой.

— Нет, Лавров, не обманывал, — твердо произнес он и кашлянул. — А что?

— Раз кашлянули, значит, обманывали, — заключил Лавров. Но Жилин, сев на кровати и поставив ноги на пол, повторил:

— Не обманывал, Лавров, — затем справился: — А твое какое дело?

— Дела мне никакого нет, — сказал Лавров. — А я вот о чем думаю: может, и жена вас обманывала, да вы не знаете. Раз она не знает, то и вам не надо знать. Лучше не знать. Вот о чем я подумал…

Жилин сразу не нашелся, что сказать. Прошла минута, пока он сидел с видом человека, ошарашенного неожиданной информацией, ломающей некоторые, весьма важные, его представления, но вот облизал губы и прищурил глаза, приобретшие темную окраску и глубину омута. Он покинул свое место и направился к Лаврову, сел у него в ногах и, похоже, изготовился к крутым действиям.

— Продолжай, — попросил он, после чего на его щеках метнулись желваки.

Ручка, которой писал Гена, снова остановилась. Лавров не двинулся с места, впрочем, в его поведении можно было заподозрить и незаурядное мужество.

— Нет, бить я тебя не буду, — сказал Жилин с такой выразительностью мускулов и нервов, будто сдерживал охоту завязать Лаврова узлом. — Чего тебя бить-то? Рассыплешься, — и, заметив внимание Гены, объяснил молодому человеку: — Послушал бы, что говорит, гад! Воздух портит поганым языком!

— Шкап, не сердитесь, — произнес Лавров.

— Кто тебя только выдумал! — ответил Жилин, усмехнувшись презрительно; возвратился на свою кровать и плюхнулся, как глыба, затем отвернулся лицом к стене.

— Вас я задел случайно, — опять сказал Лавров, ибо его повлекло говорить, но не потому, что опасность миновала, а из самолюбия, в отместку. — Но если оставить конкретные случаи, — продолжал он, — то я бы выразился так: нельзя верить никому, ни мужьям, ни женам, потому что те и другие потенциальные любовники. Я, понятно, имею в виду чужих между собой…

— Да что он плетет? — произнес Жилин, скорее на этот раз беспомощно, чем свирепо; снова сел и взглядом призвал Гену в свидетели: — Какие любовники?

— Такие, — сказал Лавров, вдруг затосковал и стал часто моргать, лежа на спине.

— Лавров, зачем вы говорите вздор? — вступился Гена.

— Что — зачем? — отозвался Лавров.

— Непонятно, о чем вы говорите, хотя как будто все ясно, — сказал Гена, улыбаясь.

— Тут и понимать нечего, — сказал Лавров. — Нужно называть вещи своими именами, милый человек. Правда, вы еще молоды, Гена, поэтому идеалист. Цыпленок жареный…

— К чему ты клонишь, Лавров, — опять произнес Жилин, — вот я чего никак не пойму…

Лавров еще раз спросил Гену:

— Ответьте мне, идеалист, на такой вопрос. Сколько времени вы работаете в нашем монтажном тресте?

— Вы знаете, — ответил Гена. — Третий год.

— И еще один вопрос, — продолжал Лавров, отрезая себе пути к отступлению. — Часто ли вы находились за это время дома?

— Нет, Лавров, не часто. Это вы сказали правильно. Дома я действительно бывал маловато. — Гена закрыл блокнот и отложил вместе с ручкой на тумбочку.

— Верно, — подчеркнул Лавров. — Работаете третий год и дома бывали немного, хорошо, если наберется с полгода. Мы же мотаемся по стране много лет. Где мы только не бывали!.. Шкап, сколько вы уже лет разъезжаете?

Жилин, видимо, в нагрянувшей задумчивости не услышал оклика.

— Отсюда все зло, — опять сказал Лавров; и тут Жилин, подняв брови, не сдержал берущей за сердце грусти:

— Хоть ты, Лавров, и пень пнем, — оказал он, — но умеешь туману напустить. Домой я хочу, Лавров, вот что…

— Злой вы человек, — сказал Гена, взбивая подушку для сна.

— Наоборот, я очень добрый, — ответил Лавров уязвленно. — Вот вы, Гена, все пишите и пишите, — заговорил он с раздражением. — А о чем, позвольте вас спросить? Как мы план выполняем? Не боимся работать на высоте? Кому это надо, Гена? — торопился Лавров. — И так ясно: раз работаем, значит выполняем и не боимся. А вот вы бы взяли и написали про это самое. Про что я говорю. Что — кишка у вас тонка? Тонка, тонка, Гена! Тут надо о человеке, про его нутро, а вы про план… Тут без Уильяма Шекспира не обойтись! У вас не получится! Правильно я говорю или нет?

— Спасибо, Лавров, — сказал Гена. — Вы мне подали хорошую мысль. Когда-нибудь, если жив буду, я об этом напишу.

— Теперь ты мне враг, Лавров, и, гляди, в темном месте не попадайся! — произнес Жилин слова тяжелые, как булыжники.

— А задело вас! — обрадовался Лавров. — Захлестнуло! То-то и оно, Шкап, что вы понимаете, о чем я говорю! Не зря ведь задело!

— О чем ты говоришь, дубина? — сказал Жилин, глядя исподлобья и краснея.

— А все о том же! — И за словами последовал смех, который дался Лаврову нелегко.

— Знаешь ли ты что-нибудь?

— Догадываюсь, догадываюсь! Но я — молчок! Могила!

— Жилин, — сказал Гена, — плюньте на него и лучше лягте спать.

Но Жилин продолжал тяжело глядеть на Лаврова.

— Ну, скажите, Шкап, разве не справедливо, что и женщины плохо себя ведут без нас?

После этого Лавров повернулся, оставив Жилина в очень скверном настроении.

Удивительно, но факт неоспорим: по поводу самых что ни на есть пустых мнений умные и добрые люди вступают в перепалку. Казалось бы, какого черта нужно пустые мнения опровергать? Особенно на ночь глядя. Нет, вопреки здравому смыслу добрые люди оказываются больно задетыми, истребляют впустую энергию и портят себе нервы.

Но вот что имел в виду Лавров. В один из свободных дней они с Жилиным и Геной поехали в совхоз на стареньком автобусе. Автобус был очень запылен. Через щели пыль налетела и внутрь его. Все же монтажники надели отглаженные выходные брюки и чистые рубашки, только пришлось захватить мокрую тряпку, чтобы вытереть с дерматиновых сидений коричневый налет.

Пока автобус катил по степи и пыль за окнами загораживала свет, как дым пожарища, Лавров все рассказывал анекдоты. И, надо признать за ним это достоинство, рассказывал хорошо. Глядя ему в рот, не успели оглянуться, а уж отмахали все сорок километров, оставили позади арбузную бахчу и въехали в совхозные постройки, сложенные большей частью из кирпича, заводского и самодельного — саманного. В этих чрезмерно обогреваемых солнцем краях бедно было с садами, и их разводили одни лишь любители; в совхозе выращивали овец, и множество животных толпилось в загонах, опоясанных длинными досками. В одном из загонов виднелся колодец, видимо, очень глубокий. Вода из колодца подавалась насосом, который приводился в действие стрекочущим движком, и стекала в длинный деревянный желоб. Овцы жадно пили из него с двух сторон, оттесняя друг друга, сталкиваясь рогами, помахивая хвостиками.

Особых дел тут у монтажников не было, разве только что купили туалетного мыла да заглянули на почту. Посмотрев в клубе кино, взяли в магазине вина и постучали в один домик — попросить стакан. К ним вышла женщина. Стакан она принесла, но передумала давать его и пригласила зайти. Сначала она положила на тарелку соленых огурцов и порезала хлеба, потом налила ухи и произнесла:

— Закусите по-людски.

Женщина эта очень монтажникам понравилась. Прежде всего потому, что снисходительно отнеслась к их просьбе. Сама она тоже села за стол, подперла щеку ладонью и стала на них смотреть. Лет ей, пожалуй, было столько же, сколько Жилину, или чуть поменьше. Понятие красоты слишком расплывчато, чтобы ее внешность каждому одинаково пришлась по душе, но с точки зрения красоты здоровой, телесной, перед ними сидела просто замечательная женщина, из тех, кому полностью вредит использование косметики, чьи лица от губной помады утрачивают благородство и делаются похожими на размалеванные вывески. Почтение к таким женщинам внушают качества, заложенные в них природой: отличное здоровье, во взгляде достоинство и мудрость, некоторая насмешливость, но вместе с тем что-то глубоко в жизни выстраданное, голова, украшенная благородной сединой, свежее загорелое лицо, опрятность в одежде такая, что белая домашняя кофточка кажется праздничной.

«Ба! — решил Жилин. — Вылитая моя супруга Галя! До чего же похожа!»

Побуждение сразу сообщить об этом хозяйке он сдержал, но предложил ей:

— Выпьешь сама?

— Выпью, — ответила хозяйка, которая, между прочим, обратила на него внимание — посматривала с прищуром, но Жилину показалось: когда опустила глаза, то малость покраснела.

— Всех, что ли, пьяниц приваживаешь? — пошутил он.

— Вы первые. Раз охота выпить, чего ж под забором пить? Вы мне не мешаете.

— Работаешь или как?

На этот вопрос хозяйка не нашла нужным ответить, лишь пожала плечами.

— Одна разве живешь?

— Одна, — сказала хозяйка, потом усмехнулась, держа перед глазами опустевшую граненую стопку. — Детей не успела родить, — и добавила ровным ироническим тоном, каким делают наиболее грустные признания: — Мужа положили как раз на Мамаевом кургане. Встречались, конечно, и другие. Но, как говорят, лучше не было, а от того, кто хуже, мне детей не надо.

Кстати сказать, Жилин, несмотря на свою крепкую породу, пьянел скоро и обретал пышущее жаром лицо и склонность к затяжным беседам о жизни, хотя становился косноязычен. В то время как Лавров дочерпывал уху и обсасывал рыбьи кости, орошенный по всему лицу потом, а Гена с ним переговаривался, давая Жилину возможность удовлетвориться отдельным разговором, последний, приблизившись к хозяйке, понимающе тряс головой; между ними как-то сразу обеспечилось взаимное расположение, и женщина перестала прикрывать иронией свою усталость. Потом Гена и Лавров услышали, что наступила очередь Жилина. Тот все же заметил хозяйке, что она походит на его жену, и Гена подумал, что только очень бесхитростный человек может не предусмотреть такой естественной вещи: а ведь не следует одинокой женщине докладывать про свою жену, конечно, в этом нет ничего неприличного, просто жестоко ожидать сочувствия семейному счастью от того, кто им не владеет…

— Пошли, — сказал Лавров. — Пора.

— Ты это… слушай… отстань, — обернулся Жилин. — Дай с человеком поговорить.

— Пойдемте, Шкап. На автобус опоздаем.

— Ступай, ступай! — недовольно отмахнулся Жилин и снова, обратив разгоряченное лицо к хозяйке, посветлел, а она, судя по всему, вовсе была не против, чтобы он еще побыл с нею, хотя Гена заметил: она, пожалуй, даже не слушает, а, запечалившись и слегка покачиваясь на стуле, думает в тон Жилину, но о своем.

Зная его упрямство и видя, что уговаривать бесполезно, двое откланялись и пошли. За дверью Лавров потер руки и захихикал.

— Чему вы радуетесь? — спросил Гена. — Пусть побудет. Приедет позже.

— Полный порядок, — сказал Лавров и опять захихикал: — Шкап-то! А? Каков? Все пиджаком прикидывается! Очень хитрый человек!

А Жилин задержался там надолго. Двое пожилых людей просидели дотемна, еще выпили, и Жилин остался у нее ночевать на деревянной кровати старого образца, с высокими ножками и спинками, украшенными резьбой. О том, где расположится хозяйка, он не подумал, так как, утонув в мягких подушках, разнеженный вином и крахмальными простынками, сразу заснул, а утром, сообразив, где находится, побыстрее оделся и увидел, что она поднялась рано и на столе уже были вино и закуска.

— Заразу эту лучше убери, — сказал он, кивнув на вино, затем, умывшись на улице из рукомойника, без аппетита позавтракал и собрался уходить, но встретил внимательный взгляд женщины и в смущении помедлил. Сердце Жилина ощутило как бы щипки двумя пальцами. Крякнув, он опустил глаза и направился к двери.

— Еще зайдешь ли? — спросила хозяйка.

Полуобернувшись, Жилин важно ответил:

— Спасибо тебе.

— Зайдешь заночевать?

— Чего ж я тебя буду беспокоить? У меня своя постель есть.

— Ну, так просто, — сказала она.

— «Так просто?.. — подумал Жилин вслух. — Может, зайду. Рубаху бы мне надо помыть. Вот, может, и попрошу тебя…»

Их мачта уже подпирала небо. От земли ее вершина была далеко, и монтажники казались чуть крупнее орлов, которые парили близко, встречая людей в своем царстве с изумлением. Если бы птицы умели думать, то, наверное, захотели бы узнать: зачем люди поднялись так высоко? Может быть, собираются проколоть небо этой железной штукой, пустить тучи и дождь? Так нужна была вода животным, птицам и очерствевшей, но всегда готовой родить земле, способной после обильных дождей быстро зарасти нежно-зеленой шелковистой травой.

Жилин чувства скрывать не умел и теперь в соседстве с Лавровым мрачнел и беспокоился. Действуя монтажным ключом, он вдруг вхолостую проворачивал инструмент и со злостью его швырял, благо ключ, привязанный к поясу, не мог свалиться на землю. В том, что он так вел себя, ничего, конечно, хорошего не было. Все видели, что дело плохо, и бригадир Коновалов собирался Жилина с Лавровым разъединить, отослать последнего вниз, к лебедке «ползучего» крана, который перемещается по мачте и все выше подтягивает ее очередные секции. В свободное время старый монтажник опять косился на Лаврова, по ночам ворочался на кровати и заставлял ныть панцирную сетку, иногда, взяв подушку и одеяло, уходил из барака и ложился на каких-то досках, под многочисленными ясными звездами.

Гена в одних трусах шел следом за Жилиным. Тот, вытянувшись на досках, рассматривал звезды, смолил «беломорину» и вздыхал. Гена садился у него в ногах и обнимал себя за голые колени.

Степь хотя и густо темнела, но не спала. Замерев, можно было услышать вокруг себя шорохи, производимые какими-то мелкими обитателями степи, может быть, грызунами. В восточной стороне горизонта тянулась призрачно светлая полоска, уставясь на которую Гена вдруг начинал заражаться неясной, теплой, даже почти приятной тоской. У входа в барак, над крылечком, горел электрический фонарь. Опять недоставало прохлады, и Жилин лежал по пояс раздетый.

— Напрасно вы так сильно переживаете, — внушал ему Гена. — Сболтнул человек лишнее. Он теперь об этом жалеет.

Монтажник отвечал не очень охотно, но доверчиво и так грустно, что Гена был готов отдать многое, чтобы ему помочь:

— Да шут с ним, с Лавровым!.. Понимаешь… что-то я места себе не нахожу. На душе кошки скребут. Чудится, будто дома у меня беда стряслась. Может, приболел кто там? А? Как ты думаешь?..

— Возьмите себя в руки, — успокаивал его Гена. — Дома у вас все в порядке. Никто не болеет. Жена ждет не дождется, когда вы приедете.

— Писем что-то давно нет от нее…

— Как же нет писем? — Гена хотя улыбался, но все больше жалел этого немолодого усталого человека и почему-то начинал жалеть самого себя. — Вы на прошлой неделе письмо получили!

— Правда, получил, — вспоминал Жилин уныло. — А все равно… Ну, добро, Гена, ты иди! Дай я полежу тут один…

Как-то вечером, встретив Жилина возле барака, Лавров попытался с ним заговорить:

— Шкап…

— Что, Лавров?

— Так и будем жить?

— Так и будем.

— Если хотите, я извинюсь, Шкап…

— Нет, не хочу, потрох сучий.

— Ну… ничего, — сказал Лавров.

Жилин повернулся к нему спиной и ответил:

— Лучше молчи, Лавров. Теперь только то и делай, что всю жизнь помалкивай.

День за днем великолепная пирамида утверждалась посреди степи. Солнечный жар пропитывал металл и обдавал лица. Наверху мачта приобрела значительную «амплитуду раскачивания». Кран возносил секции с земли, подтягиваясь лебедкой за трос через мачтовые блоки. Вися на страховочных ремнях и цепочках, одолевая иллюзию падения, монтажники стыковали секции, совмещали болтовые отверстия во фланцах и крепили болты. Ночью тикал будильник на подоконнике. В устоявшейся тишине что-то опять снаружи шелестело. Будильник заводили на полпятого, чтобы поработать до жары. Рассвет наступал рано. Воздух мягкий, свежее ночного, веселел, охваченный из-за горизонта лучами солнца; наконец всплывал огромный яичный желток, и, пока он не начинал искриться, монтажники лезли вверх по лестнице, вооруженные инструментами, осторожно и непреклонно, как специалисты абордажного боя на борт сонного неприятельского корабля.

Жилин вдруг стал посматривать в степь, потом взялся ходить к прибытию автобусов из поселка. Тайная вера в какой-то счастливый момент разглаживала ему лицо. Поняв, что за ним наблюдает Гена, он застеснялся.

До Гены смысл того, почему Жилин волнуется, дошел не сразу. Внезапная догадка была подобна творческому озарению. Может быть, Гена писать рассказы еще не умел, но закономерность явлений уже интуитивно улавливал и понимал, что свойства дорогих нам людей и наши собственные во многом сходятся, что позволяет предчувствовать взаимные поступки — и дурные и прекрасные.

Однажды к остановке прибыл рейсовый автобус. Из него вышла немолодая женщина, неся плащ и чемодан. Она стала глядеть на мачту, где среди подвижных человечков был и ее муж. Ей показалось, будто мачта клонится, и, испугавшись, женщина села на чемодан. Жилин в это время глянул на землю, на свой поселок, в котором отыскал автобусную остановку. Пассажиры автобуса уже разошлись, лишь кто-то сидел в одиночестве, подняв лицо. Жилину не надо было угадывать. Он только кашлянул от неожиданности, потом произнес уверенно:

— Вон там внизу сидит женщина. Это моя жена.

Жилин перезнакомил монтажников с женой. Она смотрела на своего почерневшего от солнца мужа, улыбалась и ничего не говорила. Когда она поправила за ухом прядку, то этот жест был ей как-то очень свойствен; и значительно позже Гена понял, что запомнил и жест, и лицо, и волосы, собранные на затылке, и во что она была одета…

В стороне стоял Лавров и пинал камешки. Гена посматривал на него, и ему было жаль этого странного неглупого человека. Недавно, очнувшись посреди ночи, он услышал, как Лавров всхлипывает во сне, и разобрал, что он бормочет, но тайну никому не раскрыл.

— Лавров! — позвал он сейчас. — Что вы там один? Идите сюда!

Тот сконфузился, однако затем, медленно и неловко, переваливаясь с боку на бок, приблизился.

Сперва Жилин сделал вид, будто не заметил его, наконец, глянув с насмешкой, представил Лаврова своей жене:

— Наш музыкант. Пианист.

Лавров, пряча пальцы и глаза, тихо ответил!

— Ну зачем вы, Шкап?..

При этом улыбнулся так, что Гене показалось, он сейчас заплачет.

Галя, супруга Жилина, протянула руку, и Лаврову пришлось извлечь пальцы из кармана. Но чуткая женщина сразу оценила особенное положение Лаврова в коллективе и вспомнила о нем, когда осталась с мужем наедине.

— По-моему, очень скромный и милый человек этот ваш музыкант, — заметила она.

Жилин засмеялся и ответил:

— Любимец бригады.

В родном городе

Посетив в начале отпуска родной город, капитан дальнего плавания Виктор Андреевич Сомов прежде всего, конечно, отправился на ту улицу, в дом, где некогда проживал со своими родителями и старшей сестрой. Его отец и мать давно умерли. Сестра стала бабушкой, пожелала нянчиться с внуком и навсегда уехала к сыну и невестке в другой город. Виктор Андреевич походил возле дома, ныне оштукатуренного и выбеленного под общий уличный тон, а во времена его детства сохранявшего первоначальный вид, — походил, огляделся и повернул во двор, предполагая, что его здесь никто не помнит, но испытывая понятное волнение. Его ошеломила картина бурно разросшихся разлапистых лип, сверху зачерненных грачиными гнездами, — ведь он по старой памяти ожидал увидеть сравнительно тонкие молодые деревья. Грачи оживленно покаркивали, усиливая впечатление укоренившегося мира и покоя. Грачам вторила детвора, которая ползала в песочницах или бегала по двору. Наконец капитан вошел в памятный ему подъезд и усмехнулся, безуспешно поискав на стенах легкомысленные и трогательные надписи тех лет, варварски нацарапанные на штукатурке или написанные мелом на панели, вроде: «Витя + Таня = любовь», «Светка — дура!» Не без волнения Виктор Андреевич позвонил в свое бывшее жилище (раньше, при отсутствии звонка, следовало стучать). Вышел мальчик лет семи-восьми, поднял внимательные глаза и потерял дар речи, увидев высокого мужчину в полном капитанском облачении: фуражке с «крабом» и черном кителе с золотыми шевронами, в белоснежной сорочке и при галстуке.

— Вы к кому? — спросил он наконец, не сводя с Виктора Андреевича растерянного взгляда.

— Да ни к кому, — отвечал Сомов с улыбкой. — Просто я когда-то здесь жил. Очень давно. Вот зашел посмотреть. Если ты позволишь, я ненадолго пройду в квартиру. Не бойся. Ты один?

— Да, — сказал мальчик, не совсем решительно отступая, чтобы пропустить незнакомого человека. — Мама с папой на работе, а я собираюсь погулять.

— Я ненадолго, — повторил Виктор Андреевич, прохаживаясь по квартире и оглядывая знакомое расположение комнат, но совершенно иную обстановку. — Ну, вот и все, — сказал он. — Спасибо, — и, подумав и порывшись в карманах, протянул ребенку костяного божка.

— Вы приплыли из Африки? — спросил мальчик, зажав в кулаке сувенир.

— Нет, — ответил Сомов, переступая порог, — из Индонезии. Я капитан танкера… Мы ходили в Индонезию…

Теперь он решил просто вволю побродить по городу своего детства и юности, в котором сегодня было ничуть не меньше солнца, чем в какой-нибудь Джакарте; а зной, не смягченный, как на островах Индонезии, дыханием океана, казался тут даже чувствительнее. Щурясь из-под лакированного козырька от слепящих лучей, Виктор Андреевич медленно, непринужденной походкой свободного от дел человека шагал по тротуару и удивлялся непривычной ширине знакомой улицы, как бы большей ее заполненности светом и воздухом и новой ее перспективе, в которой сходились не прежние частные домики, а высотные каменные здания. Тут, вдали от моря, романтика, безусловно, выветрившаяся из головы Сомова за много лет работы на флоте, вдруг снова возродилась в нем и начала, как в дни молодости, возвышать его в собственных глазах. Стройный, широкоплечий, с красивыми седыми висками и седыми усиками, подтянутый и уверенный в себе, этот старый морской волк с невольным чувством превосходства поглядывал на прохожих, а те, в свою очередь, с симпатией смотрели ему в лицо, затем оборачивались, особенно женщины.

Ему давно хотелось навестить родные места, но за всевозможными делами и заботами он никак не мог собраться и вот приехал спустя почти тридцать лет. За эти годы Сомов успел закончить мореходное училище, избороздить все моря и океаны, потерять некоторых из друзей, вырастить и женить сына, узнать, находясь в плаваниях, о смерти матери и отца, наконец, сам стал уже далеко не молод. Правда, изредка Петр Андреевич наведывался к родителям и сестре, но всякий раз по необходимости и спешно, а так, чтобы распорядиться своим временем, подольше побыть в городе, приехал впервые и сейчас не только радовался, но в глубине души печалился светлой печалью, которая, впрочем, благодаря хорошей погоде постепенно у него рассеивалась.

Капитан надеялся, что среди идущих ему навстречу людей мелькнет чей-то знакомый образ. Он перебирал в памяти, кто из старых его друзей и приятелей мог быть сейчас в городе, но, судя по письмам сестры, не осталось никого: один уехал, другой умер, третий подевался неизвестно куда. Напрягая зрение и фантазию, Виктор Андреевич слегка холодел от неожиданности, ибо некоторые прохожие ему все же кого-то очень напоминали. Вот прошла мимо худенькая седая женщина, и Сомову показалось, будто сквозь ее морщины проступают мягкие черты встреченной им в юности девушки, возможно, просто одноклассницы или соседки по дому, но — увы! — женщина отвернулась от него и ускорила шаг. Потом он точно так же предположил в опустившем глаза мужчине (с ним он даже неловко поздоровался) какого-то бывшего своего товарища. Помимо своей воли капитан огорчился, стал настраивать себя на грустный лад и думать: «Почему нам бывает стыдно встречаться через много лет? Почему мы, взрослые люди, часто делаем вид, будто не замечаем на улице друзей детства? Может, кто-то, у кого не сложилась судьба и потерпели крушение надежды, не желает казаться неудачником? Или, может быть, мы не хотим предстать друг перед другом озабоченными и постаревшими? Напрасно! Как было бы хорошо остановиться да поговорить по душам!..»

Виктор Андреевич зашел на городское кладбище, разыскал могилы отца с матерью и поклонился им. Держа в руке фуражку, он побродил меж старинными памятниками, размышляя в этом грустном месте о бренности собственного жизненного пути и неожиданно испытывая какую-то особенную острую тоску по отчему краю. С закатом солнца капитан решил возвратиться в гостиницу и отдохнуть, чтобы утром сесть на поезд и поехать домой. Возле перекрестка он попытался остановить такси, но ему это, к сожалению, не удалось — все машины оказывались занятыми. Наконец притормозил «частник», новый дымчатый «Москвич», и Сомов, поблагодарив владельца, сел рядом с ним, но неожиданно, покосившись на него, вздрогнул, ибо увидел настолько явно выраженный «онегинский» профиль, настолько характерное «пренебрежительное» поджатие губ, что ни на секунду больше не усомнился: «Господи! Вот тебе и нет знакомых! Да ведь это Колька Огурцов! Из параллельного класса! Он ведь тоже собирался на флот, да не прошел медкомиссию! Вот тебе на! А сестра писала, будто он потом куда-то уехал!»

От волнения он едва продохнул. Еще покосившись на Огурцова и удостоверившись, что это он, капитан усмехнулся, поправил за козырек фуражку, поерзал на сиденье, однако с огромным трудом пересилил себя и сперва решил поиграть с Колькой в приятную игру, состоящую из прозрачных намеков, понаблюдать за ним исподтишка, а потом уж ему открыться.

— Куда? — спросил Огурцов, кинув на Виктора Андреевича мимолетный рассеянный взгляд, спросил знакомым «актерским» голосом, который обострил у Сомова волнующие ассоциации.

— В гостиницу, — ответил капитан, хитро улыбаясь. — Если можно, прокати меня сначала по всему городу. Я давно в нем не бывал и напоследок хочу посмотреть на него еще раз.

Огурцов, не проявив к намеку любопытства, включил скорость, дал газ, и они поехали. Виктор Андреевич, усмехаясь, почесал лоб и, спросив разрешения, закурил.

Сперва они катили под уклон по центральной улице, затем, деловито крутя баранку, Огурцов направил машину в переулок. Вечернее солнце, до сих пор светившее сбоку, теперь ударило прямо в глаза, и владелец «Москвича» защитился от встречных лучей световым фильтром. Несколько раз глянув в водительское зеркало, так осторожно, чтобы не поймать взгляд Огурцова, Виктор Андреевич вздохнул и не без сожаления подумал: «Ах, Колька, Колька! А ведь мы с тобой уже дряхлеем! Что ни говори, время берет свое. Вон у тебя какие глубокие складки на лбу. Волосы тоже седые. Зря, брат, только пижонишься. Ни к чему тебе мушкетерская прическа. Это для какого-нибудь старого дурака. А у тебя лицо умное. Впрочем, молодись, молодись, Колька! — веселея, подумал капитан. — Это не беда. Главное, чтобы не расквасился. А то я встречал таких своих одногодков, что хотелось назвать «дедушками». Небось положение занимаешь. Видно по всему. Собственный «Москвич» и все такое…»

Огурцов, устремив взгляд вперед, молча делал свое «извозчичье дело» — так успел мысленно вышутить старого товарища капитан. Да, Колька был по-прежнему красив и даже, наверное, более определенно, чем в юности, очень был примечателен напускным высокомерием и этим своим редким профилем, в котором контуры носа и лба попадали в одну линию. С почтением к товарищу, с осознанием его и собственной значимости (вот, мол, мы с тобой не подкачали, вышли в люди и живем с чувством достоинства и даже небольшого бескорыстного превосходства) Сомов все улыбался себе в усы и поглядывал в зеркало. «Узнает или не узнает?» — лукаво размышлял он, весь во власти затаенного игривого интереса. Однако владелец «Москвича» никак не реагировал на своего пассажира, ибо наступали часы пик, в городе становилось все многолюднее, и надо было очень внимательно следить за пересекавшими мостовую прохожими.

Они ехали теперь по другой большой улице, перед ветровым стеклом машины покачивалась на шнурке лохматая собачка. Накануне сумерек клин дороги в перспективе начинал затеняться, тогда как стены домов по одну ее сторону освещались последней яркой вспышкой заката. Николай Огурцов (для своих коллег по какой-то строительной организации он, естественно, был Николаем Ивановичем), если забыть про личную к нему симпатию капитана и посмотреть на него беспристрастно, выглядел действительно очень интересным мужчиной, интеллигентным, вполне свежим для своих приблизительно пятидесяти лет, а главное, удовлетворенным, что подтверждалось и его хорошим костюмом, и белыми манжетами, и чуть небрежной позой хозяина, и даже приверженностью к легкомысленной молодежной прическе. Так что Виктор Андреевич справедливо радовался за него и резонно предполагал душевный разговор, в котором ни у кого из товарищей не могло возникнуть зависти ко второму или, напротив, чувства неловкости за свое благополучие.

«Много, много воды утекло, — размышлял Сомов и в сентиментальном обращении к прошлому покачивал головой. — По тебе, брат, вижу, каков примерно я стал сам. А то за суетой и не замечаешь собственного старения. Были мальчишками, дружили, иной раз озоровали. А теперь сами с усами. И уже не то что детей, а уж собственных внуков воспитываем. А ты, Огурцов, хоть и интеллигентом у нас считался (как-никак мать учительница, отец врач), но вот тоже хотел попасть на флот. Помнится, зарядку делал, гири поднимал. После войны моряки пользовались у ребят большим авторитетом. Клеши да тельняшки были тогда в моде. Мне потом Зоя Павлова, из нашего класса, писала, что ты комиссию не прошел. Дырку какую-то у тебя в носу нашли. Жаль, конечно, мечту ты свою не осуществил, но, может, оно и к лучшему. У каждого в жизни свои дороги. Главное, остаться человеком. В морской-то профессии, честно говоря, мало хорошего. Жену и детей почти не видишь. Все море да море… А помнишь, как ты однажды тонул, а я струсил и не помог тебе? Ей-богу, до сих пор стыдно!» — и Виктор Андреевич пожалел, что сам неожиданно вспомнил об этом, ибо помимо воли даже крякнул и стал заливаться краской.

Капитан представил себе текшую за городом живописную и довольно широкую реку, один из ее диких пляжей, который в народе именовался «коровьими песками» (и действительно, местами был засорен давнишними коровьими «лепешками»). Противоположный берег, обрывистый и крутой, казался для пловца недостижимым: река тут круто загибалась, увеличивала скорость и создавала настоящую стремнину, с бурунчиками и воронками. Вот два потенциальных моряка в один прекрасный солнечный день и решили переплыть с «коровьих песков» на ту сторону. Виктор Сомов переплыл благополучно, Николай же Огурцов, очутившись вдруг на крохотной отмели, испугался плыть дальше. Он даже не тонул — просто стоял по пояс в воде, сопротивлялся быстрому течению и, потеряв в себе уверенность, утратив свою внешнюю поэтическую томность, орал на всю реку: «Витька, я боюсь! Помоги мне!» А Витька от усталости сам поддался животному страху. Он бегал над обрывом, дрожал и едва не плакал, но лишь подавал советы… Виктор Андреевич зажмурил глаза, наконец вновь их открыл и подбодрил себя мыслью: «Чего не бывает в жизни, а тем более в молодые годы!»

Но, захваченный впечатлениями юности, связанными с Огурцовым, он припомнил и свою первую любовь, ибо впоследствии они взялись ухаживать за одной и той же девушкой. Они познакомились с ней в городском саду, а потом стали звать ее на свидания и соперничать. Сомов носил «клеши», подпоясанные флотским ремнем с бляхой, тельняшку, спортивный «бобрик»; Огурцов — пиджак с галстуком, что в послевоенные годы считалось роскошью и щегольством, а также модную длинноволосую прическу «фокстрот». Он, безусловно, победил. Сомов принял свое поражение как должное и простил его товарищу, перед которым не переставал чувствовать вину. Но ревность и уязвленность в нем остались и, удивительное дело, напомнили теперь о себе, шевельнулись где-то под ложечкой, впрочем, несильно и ненадолго. «Интересно, — подумал он, — на ком Огурцов женился. Может, как раз на ней? Надо будет его расспросить, а потом о себе рассказать. Мне-то обижаться тоже нельзя. Жена досталась хорошая. Друг жизни. И сынишу мне вон какого родила!» Капитан опять взглянул на Огурцова, покачал головой и усмехнулся.

Огурцов продолжал сосредоточенно вести машину. Виктор Андреевич размышлял о себе, что узнать его через тридцать лет, да еще в капитанском кителе, не так-то просто, однако уже начинал огорчаться и привлекать внимание наводящими вопросами.

— Скажи, друг, — поинтересовался он, — ты здешний?

— Здешний, — сказал Огурцов.

— И город, стало быть, хорошо знаешь?

— Разумеется, знаю.

— А скажи, пятую школу ты тоже знаешь?

Виктор Андреевич назвал ту самую школу, в которую они вместе ходили.

— Еще бы! — произнес Огурцов. — Я в ней учился. — Затем через паузу: — А вы ее откуда знаете?

— Да так… — неопределенно ответил Сомов и, не дождавшись более заинтересованного вопроса, с досадой подумал: «Странно. Так ни о чем и не догадался. Ну, погоди, Колька! Погляжу, какая у тебя будет физиономия, когда я представлюсь!»

Он еще несколько раз посмотрел в зеркало и даже поймал взгляд владельца дымчатого «Москвича», но снова безуспешно. Рассудив, однако, что теперь его лицо слабее освещено, он опять стал поглядывать на Огурцова смело, с многозначительными улыбками. «Молодец, Колька! — сказал он мысленно. — Что машина своя — тоже очень хорошо. Стало быть, материально обеспечен. Забот не ведаешь. И у меня своя машина. Садик, грешным делом, есть. Домик при садике. Мы с женой любим в земле покопаться… Ездить, конечно, приходится мало. Машину хочу отдать сынку. Заслуживает. Он у меня кандидатскую защитил. А тебе с собственным транспортом удобно. До Москвы — рукой подать. Наверное, в Большой театр наведываешься, в Третьяковку. Это ты всегда любил. Завидую тебе. Мне в этом отношении труднее. Как говорится, ощущаю недостаток культуры. Конечно, Лондон, Сингапур… Английский знаю. Но по-хорошему тебе завидую».

Ему вдруг показалось, будто Колька повел себя не так спокойно. То есть слишком явно это, пожалуй, ни в чем не выразилось, но какие-то признаки смены настроения у владельца «Москвича» стали Виктора Андреевича настораживать: более напряженная посадка, что ли, скованность движений, приглушенность дыхания, каменность лица. «Узнал или не узнал? — подумал он, впрочем, как-то без подъема, без стремления тотчас воспользоваться моментом, затем недоуменно спросил себя: — Если узнал, то почему делает вид, будто не узнал?»

Они ехали дальше, по старым и новым улицам города, по проспектам и окраинам, и то, что оба неловко помалкивали и как бы молчу испытывали один другого, создавало в машине гнетущую обстановку.

С каждой минутой Виктор Андреевич неожиданно для себя все более отчуждался от откровенного разговора. Настроение у него быстро портилось. Он ехал теперь машинально, позабыв даже о том, что оказался в этой машине случайно, благодаря любезности ее хозяина, что нужно считаться с его временем и не злоупотреблять его деликатностью. Капитан уж больше не смотрел на Огурцова прямым взглядом, лишь с огорчением косился, убеждаясь, что взаимных признаний не будет. Однако его продолжала мучить неуверенность; мозг сверлил вопрос: «Узнал или не узнал?»

Спохватившись, Виктор Андреевич попросил подвезти его к гостинице. Огурцов кивнул и вскоре выполнил просьбу своего пассажира. Возле центрального входа гостиницы, на бетонированной площадке для стоянки автомобилей, Колька прежде всего развернулся, а потом уж придержал «Москвича». Но Виктор Андреевич не торопился выйти из машины. Он, как загипнотизированный, продолжал сидеть в ней и сам не мог понять, чего дожидается, почему не имеет сил подняться. Ждал и Огурцов, терпеливо, не оборачиваясь. Его затылок, обрамленный белоснежной полосой воротника, был набычен, профиль лишился одухотворенности. Был какой-то момент, когда Сомов едва не устремился к Огурцову, не обнял его, не назвал по имени, но, пересидев какое-то время, уже не смог так поступить.

Он почувствовал непривычную растерянность и засуетился. Посчитав себя в этой ситуации обязанным, капитан лихорадочно полез в карман за деньгами и протянул товарищу десятку, стыдясь ее шелеста. Но едва Колька сделал жест, чтобы взять ассигнацию, как Виктор Андреевич, который имел достаточно денег и никогда их не жалел, вдруг внутренне вспыхнул от негодования, а внешне вполне спокойно произнес:

— Этого, конечно, слишком много. Давай сдачи.

— Сдачи у меня нет, — ответил Огурцов, и капитан с изумлением заподозрил в его тоне уловку.

— Нет, этого слишком много, — повторил он жестко. — Вези к какому-нибудь магазину.

Огурцов послушно тронул «Москвича». Капитан ждал, что Колька не выдержит напряжения совести, но ему пришлось вторично изумиться, ибо лицо Огурцова осталось бесстрастным, он сделал характерное движение языком во рту, как бы подчеркивая свое спокойствие.

Вскоре они остановились возле продовольственного магазина. Виктор Андреевич пошел, разменял деньги, взял из них, сколько считал нужным, и через окошко кабины передал водителю. До последнего мгновения им руководило зло, но как только «Москвич» укатил, капитан испытал отвращение к самому себе и странную жалость к бывшему товарищу.

Задумчивый и грустный капитан на следующее утро уехал к себе домой. С тяжелым чувством он еще некоторое время вставал и ложился, потом вновь забыл про Огурцова.

Листья на воде

Из записок художника

Анатолию Василевскому

1

…Потом я изобразил на берегу пруда девушку. Она мне хорошо удалась.

Девушка на полотне была сильная, гибкая, с красивыми ногами, в плотно облегающей тело черной юбке, в легком красном свитере. Ее волнистые темно-русые волосы (так трудно передать этот естественный цвет) доставали ей до плеч, слегка откидывались за шею и подчеркивали своим движением поворот в мою сторону. Изогнувшись, она неловко бросала в воду камешек и улыбалась. Я мягко очертил ее бедро, удачно передал изгиб туловища в момент броска, кисть свободной руки, координирующей движение, сделал такой плавной и женственной. Героиня моя была хороша собой, и создавалось это впечатление не классическими женскими чертами, а обаянием молодости. Пусть несколько был вздернут нос, пусть были пухловаты губы, но это едва ли являлось недостатком, скорее — достоинством лица, как умело введенное в натуру искажение является на полотне признаком искусства. Лицо ее привлекало свежестью, здоровой белизной кожи, легким румянцем на щеках. Во вздернутости носа выражались задор и энергия, в пухлости губ — и тайное ожидание первого поцелуя, и способность к легкому женскому капризу, в ямке на щеке, в заостренности подбородка — детское умение без оглядки радоваться и крайне удивляться. Взгляд крупных глаз, утопленных в глубокие впадины, мог показаться и беззаботным, и задумчивым, и счастливым, и одновременно подернутым грустью. Она уже выпустила из руки свой камешек, и водная гладь нарушилась незначительным всплеском и расходящимися от него кругами. Они коснулись ближайших к всплеску осенних листьев и пошевелили их. Резные листья, сохранившие сочность, но приобретшие багряный цвет увядания, были рассыпаны по всему пруду и расцвечивали зеркало воды, точно красно-желтые звезды. Эти звезды слетали с кленов, росших по берегу. Между двумя соседними деревьями стояла обыкновенная деревянная скамья, а на ней лежала раскрытая книга. В пруду вместе с водой рябилось отражение голубого неба, солнечного света и легких облаков…

Я заканчивал картину и, чувствуя прежнюю страсть, водил кистью сдержанно, с искусственной леностью. Мне можно было позволить себе эту игру в уставшего гения, ибо я сознавал, что работа моя хороша. Я, баловень поразительной удачи, теперь подбоченивался и насвистывал веселые мелодии, отходил к зеркалу и подмигивал своему обросшему темной щетиной и исхудавшему двойнику. Я работал уже третью неделю, работал запоем, проводя перед холстом не менее шестнадцати часов ежедневно, сердясь на мать за то, что она звала меня пообедать или просто отдохнуть. К концу дня ныло все тело, но я не был разбит и спать укладывался возбужденный, досадуя, что слишком долго надо ждать следующего утра. С восходом солнца, едва освежившись под умывальником и выпив стакан чая, я снова трудился. Кисть послушно воспроизводила мои мысли, настроение; она то весело металась, то замирала, то слегка касалась холста. Мазки получались свежие, энергичные. Я сознавал их уместность, естественность, и мне даже начинало казаться, будто оттенки я временами пробую на язык и взвешиваю на ладони. Я изображал упругий осенний воздух и дышал им, набрасывал стынущую воду пруда и ощущал веселый озноб. Никогда позже я не испытывал такой легкости, такого яростного вдохновения. В течение последующих лет я очень редко был удовлетворен своей работой, и выразительности, какой достиг в пятидесятых годах случайно, потом уже добивался долго и трудно. А какие у меня получились листья! Боже мой, какими настоящими вышли у меня осенние листья! Как натурально они лежали на воде, создавая своим видом грустновато-оптимистический настрой души, заставляя помнить о нашей невечности на земле и верить в нашу вечность! Я так и назвал картину — «Листья на воде» — и тут же показал ее Наде…

Получилось это так. Когда картина просохла, я снял со станка натянутый на подрамник холст, обернул его куском белой ткани и вынес из мастерской.

Помню, был солнечный, уже слегка морозный день. Помню, был ветреный день; неприютно и нестройно шумели на улице полуоголенные деревья; навстречу летела опавшая листва и прилипала к башмакам и штанинам. С картиной под мышкой меня немного заносило в сторону. Я продолжал радоваться своей удаче и весело сопротивлялся ветру, одной рукой придерживая кепку и поеживаясь в своем старом драповом пальто.

Надя, как обычно после полудня, находилась в городском парке, на берегу пруда. Ола читала книгу, сидя в своей «несамоходной» инвалидной коляске, в которой ее вывозила на воздух мать. Я знал, что после обеда она брала в руки только беллетристику, тогда как в другое время штудировала специальную литературу и занималась математическими вычислениями. Она была аспиранткой-заочницей и, кажется, свою будущую диссертацию называла так: «Некоторые вопросы теории рядов». Я в математике не силен и, может быть, что-нибудь путаю.

Коляска ее, опиравшаяся на два высоких колеса, была обращена ступенькой к пруду. Надя, одетая в светлое ворсистое пальто, в лыжную шапочку, в черные нитяные перчатки, обутая в резиновые, модные по тем временам боты, ничем не отличалась бы от своих сверстниц, если бы не эта коляска. В позе и выражении лица девушки была отрешенность от окружающей обстановки, заинтересованность книгой, ум и человеческое достоинство. По натуре общительная, живая, она не страдала чувством неполноценности и о своем положении вспоминала серьезно и просто. Она рассказывала, что ноги ей парализовало в детстве, после ранения позвоночника. Наш подмосковный городок несколько раз во время войны подвергался артобстрелам и авианалетам, и однажды, оказавшись с матерью за городом, Надя была тяжело ранена осколком бомбы…

Ее вздернутый нос озяб и покрылся здоровой краснотой. Но пушинки на лице не взъерошились, кожа была эластичной, приятной на вид — значит, телу было тепло. То, что ноги были парализованы, не сразу бросалось в глаза. Здесь от ветра Надю защищали деревья. Их верхние сучья неестественно выгибались по воле ветра, создавая яростный шелест и роняя на воду последние, высохшие листья. Пруд возмущался резкой холодной рябью. Гипсовые статуи, расставленные вдоль главной аллеи, имели сейчас вид ненужных здесь, лишних предметов. При этом не переставало сиять солнце, вызывая странное ощущение ненатуральности погоды. Никого вокруг не было. Правда, некоторое время ходил в отдалении какой-то задумчивый гражданин.

Я приблизился и, сдержанно сияя от радости, поставил картину у подножия клена. Надя покосилась на нее, но не поспешила задать вопрос. Я сам, многозначительно затягивая время, спросил, что она читает. Оказалось, девушка увлеклась книгой Ирвинга Стоуна о Ван Гоге, сочинением, которое давало ей возможность глубже понять работу живописца (не скрою, что этот ее литературный выбор я посчитал неслучайным, прямо относящимся ко мне).

Наконец я, улыбаясь в предчувствии одобрения, расположил подрамник с холстом повыгоднее относительно солнечного света, снял закрывавшую холст ткань и отошел к Наде. Я вместе с ней посмотрел на свою картину, потом на девушку. Сперва на лице Нади было просто любопытство, дальше она начала сосредоточенно морщить лоб, и вдруг произошло неожиданное: она вздрогнула, побледнела, откинула голову на спинку коляски и, закрыв глаза, перевела дух.

Я знал, что Надя была не из слабонервных и, к стыду своему, втайне был горд тем, как подействовало на нее мое творение. Но после этой вспышки эгоистической радости, испугавшись за здоровье девушки, я кинулся к ней, взял за плечи; секунда — и вот Надя в моих объятиях. Я не знал, как все это произошло, но она оказалась у меня на руках. Я подхватил ее одной рукой под голову, другой под худенькие колени, прижал к себе, начал целовать так, как целуют влюбленные, и услышал горячий шепот:

— Не надо! Не надо!.. Тебе тяжело!..

Конечно, мне не было тяжело. В странном счастливом полуумопомрачении я закружился с девушкой на руках, продолжая обнимать ее за плечи и целовать. С тех пор прошло так много времени, а воспоминания по-прежнему живы.

2

Я приехал с войны и возвратился в московский художественный институт, на третий курс, с которого был призван в армию.

Завершив учебу в институте, я устроился на постоянное жительство в своем родном городе, поближе к матери, и, подрабатывая оформлением витрин и реклам, серьезно занялся живописью. Это были нелегкие годы. Я был худ («землист» лицом, по выражению матери), но, не жалея сил, работал. Отец с войны не вернулся. Мы с матерью жили вдвоем, и она предоставила одну из двух наших комнат в полное мое распоряжение. В течение двух-трех лет я заставил комнату своими картинами и этюдами. Я искал себя, свою тему, собственную манеру и никак не удовлетворялся. Имелись, правда, у меня несколько более-менее удачных работ, которые даже попали на республиканскую выставку, но в них мне пока не хватало непринужденности, легкости — в результате моего стремления найти что-то более «личное», более свойственное мне.

Наверное, оттого, что я побывал на войне, мне хотелось писать теперь только мирные лирические картины. Я отдавал преимущество пейзажам и старался, чтобы в них было много солнечного света; но сам по себе солнечный свет еще только деталь, и самым важным, конечно, было придать картине живость, настроение и смысл — как в любом искусстве. Не стану описывать, сколько я бился над своими картинами, не буду загромождать рассказ специальными сведениями, сразу начну с того, как однажды летом в задумчивости, не замечая прохожих, с этюдником на плече я брел по городу и незаметно для себя зашел в городской парк.

Парк был тенист и запущен. В нем росли многолетние деревья и кустарники, в нем располагались одинокие гипсовые фигуры, некоторые с отбитыми носами или руками, имелся недействовавший рожок фонтана и вокруг него сухой порыжевший бассейн. Наконец по нечеткой стежке, ответвлявшейся от главной аллеи, я вышел к пруду и на секунду замер, увидев сравнительно большое водное пространство, вытянутое и немного закругленное. Оно проглянуло меж стволами и ветвями деревьев, затем открылось мне полностью, заворожив диковатостью лесного озера. В середине вода была темна, чиста и загадочна: здесь явно таился омут. Поближе к противоположному берегу росли осока и камыш, теснились крупные глянцевые листья с торчащими меж ними мясистыми стеблями, увенчанными желтыми кувшинками. Вокруг стоял, по первому впечатлению, самый настоящий лес. Не видно было ни души, не слышно ни голоса. Первозданность пейзажа настраивала на ожидание русалок и водяных. Квакали лягушки, перекликались птицы, что-то всплескивало в осоке и камышах. Чередование солнечных пятен и теней на пруду усиливало эффект скрытой в нем чертовщины. Кстати, солнечный свет, если наблюдать его в разное время суток и под разными углами зрения, был здесь всегда неожиданным. Для меня это место явилось настоящей находкой. Странно было, что такой уголок природы сохранился в самом центре города. Конечно, я вспомнил, что мальчишкой бывал здесь и даже много раз купался, ныряя в омут с толстого сука, простертого над водой. Но теперь, через много лет, этот пруд и сам по себе изменился, и я глядел на него другими глазами — живописца и просто взрослого человека.

Однако когда я двинулся дальше по берегу, то нашел чистый песчаный спуск к воде, а наверху увидел ровную, вытоптанную среди травы площадку, которую обступили клены. Здесь мне так понравились обстановка и освещение, что я тут же расположил этюдник и принялся набрасывать пейзаж. Но, глянув немного в сторону, я заметил под одним из стоявших на заднем плане кленов девушку-инвалида и хотел тактично оставить ее одну, но вместо того произнес:

— Здравствуйте.

Так я впервые повстречался с Надей и сразу почувствовал желание вместе с приветствием сказать ей что-нибудь еще. Тем более что девушка не только охотно ответила мне, но и начала выжидающе смотреть на меня, положив на колени книгу, которую до того держала перед глазами.

Стояла очень теплая погода, и Надя была одета в ситцевое платье. Ее волосы были гладко причесаны и заплетены в толстую длинную косу, что нынче мы по нашему недомыслию считаем признаком несовременности. Она продолжала смотреть на меня, ее губы чуть поджимались, а глаза сощуривались. Я подошел и произнес:

— Извините, если я вам помешал. Меня зовут Иван. Фамилия Круглов. Я художник. Мне понравилось это место, и я хотел его написать.

— А я Надя Гаврилова. Математик. Учусь в аспирантуре, а на пруду каждый день отдыхаю. Вы мне нисколько не мешаете.

Она протянула тонкую, но, судя по энергичному пожатию, довольно развитую физически руку, и мы поздоровались, будто старые знакомые.

Я спросил, не страшно ли ей здесь одной. Надя улыбнулась и ответила, что не страшно. Во-первых, ее дом совсем рядом, неподалеку от парка, во-вторых, пруд только кажется таким безлюдным — на самом деле его нередко посещают отдыхающие. Потом она, обращая мое внимание на плохо заметную за деревьями дорожку, добавила, что сюда ее в определенное время дня привозит из дома мать.

Мы, как иногда бывает, сразу начали разговаривать легко и доверительно. С первых же ее слов я ощутил, что ей одинаково чужды и позирование, и болезненная мнительность, что она вполне философски относится к своему положению и, не сбрасывая его со счетов, во всем остальном чувствует себя нормальным человеком. Перебросившись с ней еще несколькими дружескими фразами, я извинился и вновь отошел. Увлекшись, я долгое время молча действовал кистью; наконец меня опять потянуло к этой девушке, я стал закрывать этюдник, но Надя попросила показать ей мою работу.

Она внимательно посмотрела ее и заметила, что у меня хорошо получились и деревья, и участок пруда между ними, и солнечное освещение, но пейзаж мало походит на натуру, он какой-то не совсем здешний. Я объяснил, что, главным образом, стремлюсь передать собственное настроение, а многие детали придумываю на ходу, в зависимости от того, что чувствую. Она меня прекрасно поняла и даже подтвердила мои слова собственными познаниями в этой области, которые у нее имелись благодаря любознательности.

— Вы были на войне? — спросила она, откровенно и с бессознательным женским сочувствием разглядывая шрам у меня на правой половине лба — след осколка, нанесшего мне касательное ранение, но едва не убившего меня наповал.

— Да, пришлось побывать. — Я поставил закрытый этюдник возле ее коляски и, присев на него, достал из кармана бывшие тогда в употреблении папиросы «Пушка».

— А в нашем городе с каких пор?

— Я здесь родился, — ответил я, попыхивая дымом. — Отсюда ушел на войну. Вы-то сами давно здесь проживаете?

— Давно, — ответила она в свою очередь. — Всю жизнь. Я тоже здесь родилась.

Мы с ней посмотрели друг на друга и одновременно улыбнулись.

— Что вы станете делать с этюдом? — поинтересовалась она.

Я подумал и ответил:

— Не знаю. Там будет видно. Сделаю побольше эскизов и, наверное, возьмусь писать картину. Общая идея ясна, а как ее выразить, пока не вижу. Что-то такое мелькает в подсознании, но форма еще не сложилась.

— Что это за идея?

— Вам интересно?

— Да.

— Хорошо. Постараюсь сформулировать.

— Постарайтесь.

Помешкав, я сказал:

— Пожалуй, ее можно назвать идеей моего слияния с природой. Это, конечно, не очень правильно и довольно узко. Я хочу выразить через пейзаж то, что счастлив жить на земле, и вместе с тем то, что меня печалит сознание неминуемой смерти. Кроме того, мне бы хотелось напомнить всем, кто будет смотреть мою картину, что потеря одного из нас восполнится рождением другого и общий баланс жизни сохранится. В конечном итоге — древняя мысль о разумности и цветения и увядания при торжестве жизни над смертью. Я чувствую, что говорю полукнижно, полукосноязычно, а как сказать по-другому, не придумаю.

Видимо, я говорил еще и увлеченно, потому что Надя слушала меня с большим интересом, а когда я остановился, серьезно заметила:

— Конечно, это очень важно, то, что вы хотите выразить. Только бы у вас получилось.

— Рано или поздно получится, — сказал я и, стараясь перевести разговор, дружески спросил: — А как ваша математика? Что нового вы собираетесь в ней открыть?

Надя стала без смущения рассказывать про тему своей диссертации, которая, как я уже упоминал, называлась «Некоторые вопросы теории рядов», но я мало чего из ее объяснения понял.

— Вот посмотрите, что представляют собой хотя бы ряды Фурье, как они выглядят, — девушка взяла лежавший у нее на коленях учебник, полистала и раскрыла. Формулы в книге показались мне настолько непостижимыми, что я воскликнул, искренне признавая свою полную математическую бестолковость и почтительно удивляясь тому, что Наде эти формулы легко доступны:

— Ей-богу, не понимаю, как вы во всем этом разбираетесь! Мне кажется, я бы ни за что не разобрался! Даже если бы меня секли розгами!

Она сдержанно улыбнулась.

— Формулы очень простые. Легкие, гармоничные и в принципе сравнимые с произведением искусства. В произведениях живописи одна красота, в математических формулах другая. Да это общеизвестно. Извините, что я взялась объяснять вам прописные истины.

— Нет, пожалуйста, продолжайте. Мне очень любопытно, — сказал я. — Вы так молоды, а уже готовитесь защитить диссертацию.

— А что мне еще в моем положении делать? — сказала она. — Только учиться, заниматься научной работой. В школьные годы я считалась одним из лучших математиков среди учащихся школ. Завоевывала первые призы на олимпиадах. Дальше сразу университет. Тут я тоже как-то скоро выделилась. Оставили в аспирантуре. Да у меня и обстановка в семье была благоприятная. Отец — профессор математики, доктор наук, он вскоре после войны умер от инфаркта. С детских лет слышала соответствующие разговоры… Конечно, будь я совсем здорова, я бы тоже занималась математикой, но еще гуляла бы в лесу и в поле, бегала бы, прыгала и дурачилась… Я, кажется, утомила вас объяснениями. Кстати, разве вы, как художник, не обратили внимания, что у рядов Фурье красивый стройный рисунок?

Она вновь раскрыла передо мной книгу.

Я пригляделся и увидел, что, пожалуй, согласен с Надей. Формулы заставляли работать воображение, создавали в нем художественные ассоциации.

— Удивительно! — воскликнул я.

Она радостно засмеялась и ответила:

— Вся математика прекрасна.

— Покажите мне еще какие-нибудь формулы.

— Пожалуйста…

Увлекшись интересным разговором, во время которого каждый из нас старался сесть на собственного конька, мы не заметили, как на дорожке за деревьями показалась молодая стройная женщина, красиво постриженная, одетая в цветастое платье, обутая в туфли на высоком каблуке. Мы увидели ее (точнее, первой увидела Надя и произнесла: «А вон и мама идет!»), когда она уже вышла из-за деревьев, хрустнула сучком, а затем и намеренно кашлянула. Я смутился, встал и поздоровался с матерью Нади. Машинально отводя со лба прядь волос, она подозрительно взглянула на меня своими печально-строгими глазами, затем посмотрела на свою дочь, снова на меня, после чего ответила мне холодновато:

— Здравствуйте.

— Мама, — произнесла Надя, — познакомься. Это Ваня Круглов, художник.

— Нина Емельяновна, — сказала мать Нади и после некоторого колебания протянула мне руку, которую я осторожно пожал. Затем она обратилась к дочери: — Надюша, поедем-ка обедать!

— Да, — ответила девушка и, попросив у меня извинения, распрощалась со мной.

Нина Емельяновна молча кивнула мне и повезла свою дочь по дорожке, от усилия делая большие шаги и наклоняясь им в такт. А у меня вдруг начало падать настроение. Я почувствовал неловкость и одновременно тоску, ибо возвратился к действительности и вспомнил о существенной разнице между мной и моей новой знакомой. Во время оживленного разговора с ней я про эту разницу совершенно позабыл.

3

Расставшись с Надей, я уже не мог не думать об этой девушке и на следующее утро проснулся с мыслью о ней.

Во время завтрака я рассеянно держал ложку и ел кое-как. Мать заметила мое состояние и спросила, что со мной. Я пробормотал что-то не очень правдоподобное. Взглянув на меня с тревогой, она вслух предположила, что я нездоров, и посоветовала мне не ходить сегодня по городу с этюдником, а отдохнуть дома. Меня тронула ее забота. Я подумал о том, что, став взрослым, почти перестал уделять внимание своей матери, которая, скромно трудясь швеей и зарабатывая не слишком-то много, поддерживала свое великовозрастное чадо на его пути к искусству. Я провел ладонью по ее поседевшим волосам, наклонился и поцеловал мать в щеку.

Прислонив руки к груди, близорукая и маленькая, она повторила с интонацией благодарности за ласку:

— Отдохни, Ваня. Никуда от тебя твои картинки не денутся.

— Не волнуйся, — ответил я ей, поднимаясь из-за стола. — Я чувствую себя отлично. Клянусь тебе. Я еще никогда так хорошо себя не чувствовал…

Сегодня утром я сразу двинулся по городу целенаправленно и скоро уже приближался к пруду, к тому месту, где в прошлый раз мы встретились с Надей.

Моя новая знакомая была тут и опять занималась математикой, заглядывая в открытый учебник и делая карандашом выписки в толстую тетрадь. Утро было еще раннее, исключительно погожее. На траве блестела роса, мои ботинки об нее сразу увлажнились. Пруд застыл в совершенной неподвижности, так чарующей заядлых рыболовов, по воде расходились мягкие круги оттого, что гуляла рыба. Кувшинки у противоположного, освещенного солнцем берега были свежи. Между камышами нынче сидел мужчина в шляпе и черном пиджаке, закинув в воду пару удочек.

Я увидел, что Наде приятно было мое появление. Она перестала заниматься. Мы встретились так, будто никогда не расставались, что, в общем, между малознакомыми людьми случается нередко, важно только, чтобы люди сразу нашли общий язык. То, что составляло обаяние этой девушки, легче было почувствовать сердцем, чем перечислить словами. При очевидных ее достоинствах в характере Нади имелось еще что-то притягательное лично для меня. Поблескивая глазами, она сказала:

— Если бы вы вместе с этюдником захватили удочку, я бы с удовольствием половила рыбу.

У меня с довоенного времени сохранилась удочка. Правда, теперь я ею пользовался от случая к случаю и сейчас не помнил, была ли она в исправности. Тем не менее я с готовностью предложил Наде:

— Хотите, я сбегаю за удочкой? Я тоже живу не очень далеко отсюда. Через полчаса вернусь.

— Хочу, — ответила она, и я, оставив возле ее коляски этюдник, торопливым шагом направился домой. Удочку я нашел в чулане, и она оказалась вполне исправной. Я взял еще стеклянную банку для рыбешек, немного хлеба для наживы и примерно через полчаса опять был возле Нади.

Я свез девушку поближе к воде и поставил коляску поустойчивее. Надя ловко закинула удочку, и мы вместе начали следить за поплавком. На хлеб рыба не клевала, тогда я не поленился сбегать и попросить у рыболова на противоположном берегу несколько червяков. Мы вновь стали удить, а заодно негромко разговаривать.

— Что вы будете сегодня писать? — спросила она.

Я ответил:

— Похожу по берегу, Выберу что-нибудь. Тут полно отличных пейзажей. А свет просто сказочный, даже как будто овеществленный, что-то вроде золотистого газа.

— Напишите вон того рыболова.

— Нет, не хочу.

— Он вам не нравится?

— По правде говоря, нет. У меня он создает настроение благополучия. Я-то ведь ищу совсем другое. На рыбака мне жаль сил и времени.

— А у меня он вызывает другое чувство. Наверное, человек провоевал всю войну, чудом остался жив и теперь заслуженно отдыхает. Может быть, даже забыл про рыбу и думает о своих погибших товарищах.

— Нет, Надя, не уговаривайте. Рыбака я писать не буду. Вот что. Вы половите пока без меня. Я, пожалуй, отойду куда-нибудь и поработаю. А то через час-другой освещение изменится, перестанет быть таким мягким. Если я вам буду нужен, крикните.

— Хорошо, — сказала девушка.

— Только не сердитесь, — сказал я, от неловкости деланно смеясь. — Честное слово, прямо руки чешутся. Свет уж больно хорош.

— Да за что же мне на вас сердиться? Конечно, идите. Не беспокойтесь обо мне.

Я поднял этюдник за ремень и побрел по берегу. Удалившись от Нади и выбрав вид поинтереснее, я принялся писать новый этюд. В панораму, с которой я писал, опять входил участок пруда, только в ином ракурсе.

Участок этот с моего берега окаймляли верхушки кленов, а с противоположного — деревья в полный рост. Попали и несколько кувшинок и оживили пейзаж. Солнцу еще часа три не хватало до зенита. Его сияющий диск на моем этюде неплотно заслонялся ветвями и листьями кленов. По положению солнца, по тому, как направлялись на воду лучи, и по оттенку света можно было определить, какое приблизительно время дня. Наконец я вспомнил о Наде и пошел справиться об ее рыболовных успехах. Она, между прочим, выудила карасика длиной с ладонь и пустила его плавать в банку, которую я наполнил водой и поставил возле коляски. Поудив еще немного в моем присутствии, девушка произнесла:

— Отвезите меня, пожалуйста, назад и, если можно, покажите, что вы сегодня написали.

Я показал ей этюд. Посмотрев его, Надя заметила, что новая моя работа интереснее предыдущей, и я с ней был согласен, потому что трудился сегодня с истинным вдохновением, плененный чудесным утром.

— Теперь вы так и будете писать этот пруд? — спросила она насмешливо.

— Да, — ответил я. — Буду писать его до тех пор, пока не сложится форма картины. Я чувствую, этот пруд как раз то, что мне нужно для композиции. А детали, в которых должно выразиться главное, вот-вот проявятся. Это как забытая музыка. У вас, наверное, тоже бывало так, что вы силитесь, но не можете вспомнить знакомую мелодию, а она где-то совсем рядом.

— Да, бывало. Точнее, бывает довольно часто. Иногда даже злишься оттого, что не можешь вспомнить.

— Вот-вот! А в живописи не только злишься, но часто доходишь до неистовства. Поскрипываешь зубами. Не ешь и не спишь.

— В математике тоже. Поэтому я вас хорошо понимаю.

— Вот и отлично, — сказал я. — Мне с вами очень легко разговаривать.

— Спасибо, — ответила Надя, улыбаясь.

Как и в прошлый раз, к назначенному времени за ней явилась мать и теперь (возможно, мне это показалось) обнаружила мое присутствие с беспокойством и неудовольствием. Поздоровавшись со мной и покосившись на меня, она немного свысока произнесла:

— Наверное, вы мешаете Наде заниматься.

Я смущенно пожал плечами.

— Скорее, наоборот. Я мешаю Ване, — сказала девушка. — Без меня он только бы и делал, что писал пейзажи, а то он возится со мной.

— Откуда у тебя удочка? — спросила у дочери Нина Емельяновна.

— Он мне принес, — Надя лукаво кивнула в мою сторону. — Посмотри-ка, мамочка, я даже выловила карася!

— Зачем он нам? — в голосе женщины слышалось раздражение. — Что мы с одной рыбешкой будем делать?

— Мы его отдадим рыболову, который удит на том берегу. А то жалко, пропадет мой карась.

— Давайте, я его сейчас же отнесу, — предложил я, чтобы поскорее удалиться от Нины Емельяновны. Но она, владея собой ради дочери, остановила меня:

— Не нужно. Я зажарю карася Наде. Зажарю и подам со свежей картошкой. У меня, как у всех теперь, есть свой участок.

Надя улыбнулась, махнула мне рукой и уже на ходу, полуобернувшись, сообщила, что завтра опять явится сюда. Нина Емельяновна, пока мы с ее дочерью переговаривались, продолжала толкать коляску, однако замедляла шаг. Потом они двинулись быстрее, а я все стоял с этюдником у ног и глядел Гавриловым вслед.

4

Мы с Надей скоро перешли на «ты». Она мне рассказала о своем прошлом, а я ей о своем. Мы чувствовали потребность видеться и встречались бы ежедневно, будь погода всегда ясной и сухой. Я ходил по берегу пруда и писал этюды, ощущая все большую внутреннюю готовность к картине; Надя тихо трудилась над диссертацией или читала художественную литературу. Потом мы с ней разговаривали о жизни, открывали друг другу свои мечты, спорили об искусстве и даже временами слегка ссорились. Конечно, общаясь все лето так близко, будучи людьми молодыми и горячими, мы не могли не почувствовать меж собой тайного сердечного влечения. Помнится мне, как я, посматривая на Надю, вдруг утрачивал дар речи и, видимо, начинал краснеть; она тоже проявляла признаки волнения. С девушками я всегда был нерешителен, стеснялся своей длинной нескладной фигуры, сутулости, унылого носа, слишком мягких, вечно рассыпающихся на голове волос и косноязычия. Наверное, я преувеличивал карикатурность собственного вида, но преодолеть самовнушения не мог. С Надей мне было легко. До тех пор пока я не понял, что люблю ее и что ничего хорошего из нашей любви выйти не может. Когда я это понял, мне стало больно и тоскливо; и я понимаю, как больно и тоскливо было Наде, если она, всегда такая сдержанная, вдруг была не в силах скрыть отчаяния и восклицала:

— Если бы я могла ходить! Ну, хоть немного! Пусть с палочкой!..

Как-то она вскользь упомянула, что некоторые из лечивших, осматривавших консультировавших ее врачей допускали выздоровление, нет, не просто успокаивали по соображениям гуманности, но серьезно и убедительно вселяли надежду. Они говорили про какие-то возможные условия в течений паралича, когда весьма благоприятными оказались бы специальные массажи, ванны и упражнения для ног. Я поразился, что об этом важном обстоятельстве девушка рассказывает в последнюю очередь. А дальше меня прямо-таки залихорадило от желания со своей стороны помочь любимому человеку. Надолго оставив, этюдник в одном укромном уголке, который был замаскирован переплетением ветвей, срывая то лист над головой, то травинку под ногами, я взволнованно ходил вокруг девушки и повторял:

— Почему же ты пренебрегаешь советом врачей?

— Да нет, — отвечала она со вздохом, — советом я не пренебрегаю. Господи, сколько я ждала этих самых «возможных условий»! Что только мама со мной не делала!.. Мы парили ноги, растирали, сгибали и разгибали. Я даже пыталась стоять, держась за коляску. Мама поддерживала меня под руки и уговаривала шагнуть. Чтобы заниматься со мной, она оставила работу в одном учреждении и берет машинописные заказы на дом. Я побывала, наверное, во всех санаториях. Меня лечили и грязями, и уколами, и гипнозом. Мама от отчаяния становилась даже суеверной и возила меня к одной старушке… Но ничего не выходит! Ноги меня не держат!.. В детстве, когда я была еще здорова, я иногда во сне отлеживала одну ногу, потом соскакивала с постели и неожиданно падала. Пока не восстанавливалось кровообращение, не могла ходить. Теперь примерно то же самое чувствую в обеих ногах. Нет, я не виню врачей за невольный обман. Но… как мне бывает тяжело.

Надя от волнения покрылась капельками пота. Я же со свойственным молодости нетерпением и неблагоразумием воскликнул:

— Попробуй что-нибудь еще! Давай я тебе буду помогать! Я тебе друг!..

— Не надо, — мягко ответила Надя. — Не будь таким идеалистом. Ты очень добрый. Но какой же ты… чудной.

Она взглянула на меня с виноватой улыбкой, а я, увлекшись, потерял голову и принялся настаивать:

— Попробуй тренироваться опять! Сейчас же! Не откладывая!.. Под лежачий камень вода не течет!..

— Хорошо, — тихо сказала девушка, вдруг бледнея и глядя на меня с тревогой. — Возьми меня под руки. Только не спеши…

Я зашел ей со спины, осторожно подхватил Надю под мышки и вынул из коляски. Потом я коснулся ее ногами земли и попробовал слегка отпустить свои руки. Нет, она совершенно неспособна была стоять. Ноги ее подгибались, и, сколько я ни старался помочь ей преодолеть слабость, Надя этого сделать не смогла. Я возвратил ее в коляску, а сам отошел в сторону.

Вытирая платком пот на лице, прерывисто дыша и через силу улыбаясь, она сказала:

— Вот видишь! Я же говорила тебе!.. Ничего не выйдет!..

— Нет, выйдет! — произнес я ожесточенно. — Должно выйти!

— Хорошо, — покорно сказала девушка, — Я согласна и буду тебя слушать…

Она закусила губу и отвернулась, и я не решился возобновить разговор. Постояв еще немного возле Нади, я вернулся к этюднику, но восторгаться природой и работать больше не мог. Я просто сидел на берегу пруда, на маленьком ступенчатом обрыве, и глядел, как мимо моей ноги скачет к воде лягушонок, как над прудом витает «малярийный» комар, касаясь водной глади. Переплетенные ветки отбрасывали на воду сетчатую тень. Солнце отражалось нестерпимо для глаза, если подвинуть голову и поймать фокус зеркала пруда. В общем, снова обстановка была замечательная, но не рассеивала моего тяжелого настроения.

Конечно, наши родительницы не могли относиться безучастно к тому, что их взрослые сын и дочь постоянно встречаются и вместе проводят время. Своей матери я сам рассказал о Наде; и, взглянув на меня испуганно и участливо, какая-то немного жалкая в поломанных и скрепленных веревкой очках, мать произнесла:

— Да как же так, сынок? А что дальше будет? Ведь она убогая!

— Ничего не будет, — ответил я не без досады. — Что нужно, то и будет. Надя мне самый близкий на свете человек.

— Нет, ты подожди, — произнесла она, беря меня за руку и заглядывая мне в глаза. — Ведь тебе пора заводить семью. Я хочу, чтобы у меня были внуки. Так ты можешь на всю жизнь остаться холостым. Чего в этом хорошего?..

— Если будет нужно, останусь холостым, — сказал я резковато.

Но гораздо труднее было отвечать Нине Емельяновне. Узнав мой адрес, она как-то пожаловала к нам и села на стул, который я ей вежливо предложил. Моя мать совершенно растерялась, встретив важную гостью, наделенную приятными чертами лица, гордым взглядом, грациозной походкой, сохраняющую чувство собственного достоинства при таком несчастье с дочерью. Мать кинулась накрывать на стол, но Нина Емельяновна взяла ее за руку и, хмурясь, сказала:

— Не надо. Давайте просто поговорим.

Я предчувствовал, что именно скажет она, и сидел опустив глаза. Моя мать с беспокойством посматривала то на меня, то на гостью. Нина Емельяновна, не глядя на меня, произнесла:

— Уважаемый Иван…

— Данилович, — подсказал я.

— Уважаемый Иван Данилович, — сказала она решительно. — Вы умный человек и должны понимать, что ваши отношения с Надей не могут оставаться невинными…

— Нет, они не невинны, — ответил я, удивляясь собственной прямоте и неосторожности. — Я люблю Надю. Мне кажется, что и она любит меня.

— Вы с ней объяснились? — спросила она с печалью в голосе.

— Нет.

— Иван Данилович, — снова обратилась ко мне Нина Емельяновна, смущая меня и располагая к себе своей неожиданной беспомощностью. — Иван Данилович, я прошу вас не делать этого. Пожалейте ее… Я вас очень прошу…

Я совершенно не предполагал, что она может заплакать, но она это сделала, потом встала и, не попрощавшись, медленно пошла к двери…

Я ходил на свидания с Надей. Я писал на берегу пруда пейзажи, затем с неразумным упорством учил Надю двигаться, проглатывая ком в горле, страдая оттого, что не в силах был помочь любимой девушке, и оттого, что она так безропотно подчинялась мне. Наконец я испытал такое вдохновение, такое сильное предчувствие художественной находки, что забыл обо всем на свете, кроме своей картины, проявляя по отношению к Наде простительную невнимательность.

5

Это произошло, когда я увидел, как на воду падает с клена осенний лист. Наступил прекрасный солнечный сентябрь, на редкость погожий и исключительно удачный для меня как для живописца. Вся листва вокруг пруда стала золотой. Вода оцепенела в холодной неподвижности, которая с утра и по вечерам нарушалась резкими всплесками у берега — щука и окунь сделались к осени особенно прожорливыми. Надя неожиданно для меня так похорошела, что я не мог оторвать от нее глаз, и теперь, когда касался ее, то ощущал в себе трепет.

Я увидел, как упал осенний лист. Он оторвался от ветки, спланировал на воду и лег на нее, создав впечатление полной невесомости и вызвав у меня светлую грусть. И вдруг я задохнулся от озарения. Вот оно, чего не хватало в моей картине! Падающего на воду кленового листа! Символа гордого увядания и надежды на возрождение! Наверное, в этот момент я поразил Надю своим видом и тем, с какой поспешностью схватил этюдник и начал писать этюд. Затем я, ничего ей не объясняя, опрометью побежал домой и тут же приступил к картине.

Я изобразил пруд в осеннем убранстве. Изумляясь тому, что кисть действует слишком непринужденно, как бы независимо от меня, я написал такой нежный солнечный свет, такой прозрачный воздух, такую загадочную осеннюю воду, что едва не заплакал от счастья. Затем я набросал на воду золотисто-багряных листьев клена, закрыл глаза, облизал пересохшие губы и позвал к картине мать.

Но самую полную радость я испытал, когда, как вспышка, мелькнуло передо мной лицо Нади, когда кисть, подчиняясь какой-то фантастической силе, молниеносно набросала среди кленов прекрасную девичью фигуру и придала ей сходство с Надей. Размахнувшись, девушка бросала в воду камешек, чуть кокетливо улыбалась и своим присутствием завершала композицию. Через три недели я закончил картину, снял со станка и помчался показать Наде. Она лишь покосилась на приставленный мною к клену холст, который был закрыт белой тканью, но спросила меня о том, почему я так долго не приходил.

И вот я, сияя от радости, убрал с холста закрывавшую его ткань. Я потер руки и вместе с Надей посмотрел на свою картину, затем на девушку. Когда я увидел, как она побледнела, то кинулся к ней, поднял ее на руки и… неожиданно принялся целовать. Я покружил ее на руках, затем машинально опустил на землю, а сам отошел и начал в волнении ходить взад-вперед: но вдруг остановился как вкопанный, поразившись своей неожиданной оценке событий: ведь я, по рассеянности не придав тому значения, опустил ее на землю. Конечно, во время отчаянных попыток научить девушку двигаться я много раз опускал ее на землю. Но если теперь…

И я мгновенно представил, что она, согнув в коленях ноги, улыбаясь странной безотчетной улыбкой, еще более бледная, чем прежде, стоит за моей спиной так же беспомощно и самостоятельно, как это впервые делают маленькие дети, стоит и молча протягивает ко мне руку. Ох, уж это воображение художника!..

Некоторое время я стоял не двигаясь и не дыша, потом заставил себя повернуться. Девушка сидела на рыжей ломкой траве, упершись в землю руками и свесив голову. Я тут же опять поднял ее и понес в коляску, сознавая, что бледность у Нади обморочная. Она откинулась на спинку коляски и закрыла глаза. Когда же я, не представляя, что делать дальше, взял ее за голову, Надя стала приходить в себя, вздохнула, через силу улыбнулась мне и вот уже с глазами, полными светлых слез, прошептала:

— Спасибо тебе! Спасибо за все! Ты сделал для меня все, что мог!..

В растерянности я схватил картину и забормотал какие-то пустые жалкие слова. Между деревьями показалась Нина Емельяновна, и я машинально начал отступать от Нади, все извиняясь и кланяясь, натыкаясь на сучья и стволы, наконец повернулся и пошел прочь быстрым шагом.

Той же осенью я, не находя себе места в тоске по Наде, уехал жить и работать в другой город. А картина моя на летней художественной выставке в Москве удостоилась золотой медали.

Он увидел…

Он увидел молодую мать такого пленительного облика, что не смотреть в ее сторону больше уже не мог; а дальше позабыл, что своим взглядом может привлечь ее внимание, что вскоре и случилось.

Звали его Мишей Петуховым. Были они на железнодорожной станции вдвоем с Катей Бондаревой, прозванной товарищами Кэт, тоненькой девушкой в американских джинсах, расцвеченных фальшивыми потертостями, и в босоножках на утолщенной пробковой подошве. Эта крупная узловая станция связывала линии некоторых сибирских и волжских направлений и являлась промежуточной по дороге из Сибири в Москву. Миша и Кэт собирались поехать за город и вошли в вокзал, неся на плечах спортивные сумки с кое-какой едой, обнимая друг друга и оживленно беседуя о разных интересных им пустяках. Они были студентами, недавно завершили летнюю сессию и вот решили прогуляться за город.

Молодая мать стояла у запыленного вокзального окна, держа на руках малого ребенка, который кричал надрывным криком обмочившегося новорожденного и своими ножками выбивал из «конверта» пеленку. Мать была очень хороша собой, темноволосая, стройная, нежная, особенно привлекательная от выражения беспомощности, от слез, стоявших в глазах. На руке ее, подхватившей ребенка под голову, висела кошелка. Свой потертый чемодан она поставила у ног, а кошелку поставить не могла, потому что прежде следовало куда-нибудь положить ребенка. Ни одного свободного места в это бойкое отпускное время на вокзале не было. Пассажиры дальнего следования, разморенные духотой и ко всему равнодушные от усталости, не покидали своих мест из опасения, что их займут. Не было и подоконника, на который молодая женщина могла бы положить ребенка и на котором могла бы его перепеленать.

Кэт, коротко остриженная блондинка, миловидная, с ярким педикюром, с декоративным православным крестиком на груди, уверенная в себе, влюбленная в своего кавалера, продолжала что-то весело говорить ему, продолжала смеяться, но он уже не слышал и не видел ее — он слышал плач ребенка, а видел юную родительницу, немножко растрепанную благодаря своему положению, запыленную с дороги, неопытную и от гордости беспомощную.

Он находил в ней что-то от классических материнских фигур с полотен старинных живописцев, и этому восприятию не мешали выбившиеся пряди ее прекрасных, старомодно уложенных волос, сбитые туфли, грубые чулки и помятости на юбке. Наконец она под действием его взгляда обернулась, покрылась румянцем упрека и от отчаяния едва не дала волю слезам.

— Извини, — сказал он Кэт. — Я сейчас.

И, озадачив свою подругу, двинулся к молодой матери, на ходу еще больше пленяясь ею: ее непохожестью на других, какой-то хорошей несовременностью, нестандартностью, что ли, которая, по правде говоря, ему изрядно надоела, только он до сих пор сам этого не знал. Был Миша Петухов высок и благодаря слишком узким джинсам подчеркнуто и в чем-то нелепо строен, редкие белокурые волосы доставали ему до плеч, лицо ненатурально старила жидкая бороденка, то есть и он в упомянутом смысле подчинялся стандарту, который мы для своего успокоения называем модой, но о собственном внешнем виде он сейчас не помнил.

— Здравствуйте, — сказал Петухов. — Разрешите, я вам помогу.

Женщина еще раз обернулась и, растерявшись и засветившись сквозь слезы благодарностью, доверчиво передала ему ребенка.

Он взял его, прижал к себе и, пока мать, торопясь, доставала из кошелки чистые пеленки, наслаждался своим непривычным положением, трепетом маленького тела и внезапно проснувшимся отцовским инстинктом.

По ее просьбе он положил ребенка на чемодан; только она хотела присесть, но Миша поднял чемодан и стал держать его на удобном для нее уровне. Она принялась заново пеленать своего малыша, который оказался мальчиком, а Миша стоял над ней, бессознательно теплея взглядом и улыбаясь.

— Как его зовут? — спросил он, когда мать взяла ребенка на руки и стала убаюкивать.

— Колей, — ответила она со смущением.

— А вас?

— Меня Аней.

— А меня Михаилом. Давайте, я его еще подержу. Вы, наверное, устали.

— Хорошо. Подержите, пожалуйста. Тогда я немножко приведу себя в порядок.

Он вновь взял ребенка на руки и принялся покачивать и похлопывать точно так же, как это делала Аня, испытывая тихий восторг оттого, что Коля подчиняется ему и замолкает. Петухов не знал о себе, что он чадолюбив, хотя иной раз жалел, что мать с отцом не растили кроме него других детей, сравнительно с ним совсем маленьких. Аня достала из кошелки расческу, зеркальце, еще что-то и, отвернувшись к окну, убрала выбившиеся пряди, притиснула на место шпильки, пригладила брови, припудрилась, наконец, поправила на поясе юбку и вновь повернулась.

— Кто же отпустил вас в такую дорогу одну? С ребенком и тяжелыми вещами! — сочувственно поинтересовался он, не возвращая ей Колю и давая понять, что не прочь еще некоторое время подержать малыша.

— Никто. Я сама уехала, — ответила она.

— И куда же вы едете, судя по вашему виду, не первый день?

— К маме. В Астрахань. В вашем городе я сошла, чтобы пересесть на другой поезд.

— А откуда вы, если не секрет? Извините меня за любопытство, — сказал он, поигрывая интонациями жителя большого города и человека, привычного к интеллигентному кругу.

— Из Сибири. С новостройки. Я там была по комсомольской путевке.

— А все-таки, как вас муж отпустил одну? — поинтересовался он с шутливой настойчивостью.

— У меня нет мужа, — ответила Аня простосердечно; опустила глаза и вспыхнула румянцем стыда и страдания.

Петухов тоже опустил глаза, догадываясь, что расспросы в том же направлении будут неприличны и недостойны, что дальше начинается область горьких тайн…

Он забыл про Катю. Кэт, как только ее друг отошел, с любопытством посмотрела ему вслед и по черно-белым плитам зала направилась к выходу, чтобы купить на привокзальной площади мороженое. Теперь она возвращалась с двумя бумажными стаканчиками, в которых торчали деревянные палочки, с естественным женским кокетством покачивала бедрами и демонстрировала грацию. Заметно было, что она довольно избалованна, что, впрочем, нередко кажется нам в девушках привлекательным и не вредит нашему впечатлению о них. Поведя оттененными глазами, Кэт увидела, что Петухов продолжает стоять возле молодой матери с ее ребенком на руках. Удивившись этому, девушка направилась к ним, приблизилась, поздоровалась и, ревниво заглядывая Мише в лицо, предложила ему мороженое.

— Это Кэт, — объяснил он Ане. — Наша студентка, — затем представил Аню Кэт. — Посмотри, — сказал он ей, — какой хороший мальчишка. Заснул наконец. Посмотри, как красиво спит. А то кричал как сумасшедший.

— Ты будешь есть мороженое? — сказала ему Кэт не без отчуждения от его случайной знакомой. Ее приятное волжское окание, мягкий естественный голос, застенчивость и, конечно, главное, завидную внешность она сразу отметила с женским чувством соперничества, но не подала вида.

— Да нет, я не хочу, — ответил Петухов. — Отдай Ане. Аня, съешьте мороженое. Я вижу, вы его любите.

Кэт с досадой протянула стаканчик молодой матери. Аня, поколебавшись, взяла его и, от смущения смеясь, начала есть мороженое.

— Ты что, так теперь и будешь стоять с ребенком на руках? — спросила Кэт, улыбаясь.

— Да нет. Сейчас пойдем, — отвечал Миша. — Все равно пока делать нечего. Хочешь немножко подержать? Только, смотри, осторожнее.

Он передал малыша Кэт. Она его некоторое время подержала и растрогалась его сонным личиком, загадочными улыбками и причмокиваниями. Но вскоре девушка вернула Колю Петухову и посмотрела на ручные часы: до прибытия их электрички оставалось не так уж много времени. Аня, пока они занимались с ее ребенком, очень переживала за него, но из вежливости старалась этого не показывать, только задерживала во рту мороженое и кидала на Колю тревожные взгляды.

— А ты, Кэт, не хотела бы иметь такого? — пошутил он с откровенностью влюбленного.

— Нет, не хотела бы, — ответила Катя.

— Почему?

— Потому, что мне об этом еще рано думать.

— Почему? — сказал он, усмехаясь, чтобы сгладить свое неловкое положение, ибо Кэт явно не восприняла его шутки и даже не захотела скрыть недовольных нот в своем голосе. — Почему? — повторил Миша, втайне сердясь на нее.

Съев мороженое, Аня смяла стаканчик, пошла и кинула его в урну, а возвратившись, вытерла руки носовым платком и протянула их за ребенком. Петухов передал ей Колю, обнял за талию Кэт и этим действием заставил подобреть свою подругу. Он уставился на молодую мать, привораживаясь, как и в первый момент, ее обликом, неожиданно чувствуя грусть расставания, неясную тревогу и думая о том, что вот сейчас он от Ани уйдет и что-то не повторится для него никогда. Что-то, чего он смутно искал в своих отношениях с Кэт, вдруг мелькнуло в коротком общении с Аней, затем повторилось, сразу обрело устойчивость и заставило сильнее забиться сердце.

Он посмотрел на часы и сказал:

— Сейчас пойдем.

— Да, — подтвердила Кэт, и Миша с досадой уловил в ее голосе удовлетворение.

— Вам-то когда ехать? — спросил он у Ани.

— Мне еще не скоро, — ответила она, и студенту показалось, будто в ее глазах мелькнула ответная печаль. — Мне еще надо закомпостировать билет, — сказала Аня.

— Может быть, мы вам успеем помочь? — произнес он, заметив, какой молниеносный отчаянный взгляд она кинула на чемодан и кошелку. — Кэт, может, успеем?

— Не успеем, — ответила Кэт; и он, взглянув на нее, сказал из упрямства:

— Вполне можно успеть.

— Не надо, — сказала Аня, чуть покачивая своего Колю, потому что он начал всхлипывать во сне. Петухов опять залюбовался ею: прекрасным чистым лицом, теплившимся в глазах тихим страданием, всем ее материнским образом, включая ребенка на руках, — залюбовался, потом проникся острой жалостью к ней и злобой к неведомому отцу Коли. Кэт перехватила его взгляд и с ударением сказала:

— Пойдем на перрон. Нам пора. Сейчас подойдет электричка.

— Пойдем, — отозвался Миша, поправляя на плече ремень спортивной сумки.

Он еще постоял возле Ани, вздохнул. Она лишь на миг взглянула на него, но этой доли времени оказалось достаточно, чтобы он убедился: да, расставание с ним ее печалит. Потом Миша и Кэт простились с молодой матерью, сделали от нее несколько шагов, и, пока шли, Петухов успел сообщить своей подруге:

— Знаешь, какой-то гад соблазнил ее.

— Да? — сказала Кэт, вскинув на него глаза. — Как же она это позволила?

— Как? Не знаю как, — ответил он, сознавая невозможность ответить на то ли слишком наивный, то ли вероломный вопрос и удивляясь, что в этом вопросе явно больше праздного любопытства, чем сочувствия. — Слушай, — произнес он, останавливаясь, — давай вернемся и поможем Ане донести вещи до кассы. Ей одной тяжело.

— Ну, хорошо. Давай, — согласилась Кэт. — Только побыстрей. А то опоздаем.

Они, к удивлению молодой матери, возвратились. Кэт сама взяла кошелку и направилась с ней к кассе. Михаил поднял чемодан. Аня смущенно пошла за ними, на ходу извиняясь и уговаривая студентов больше с ней не связываться и поспешить на перрон.

Когда они поставили вещи возле кассы, Петухов сказал Ане:

— Только сразу займите очередь, — и обратился к парню, стоявшему последним в очереди: — Слушай, ты в случае чего помоги этой женщине.

— Ладно, помогу, — равнодушно ответил парень.

— Идите же, — произнесла Аня тихо и женственно. — Спасибо вам. Идите, идите! Я теперь одна справлюсь.

Он вновь уставился на молодую мать и почувствовал, что не может оторвать от нее глаз и просто так расстаться с ней. Улавливая в ее взгляде признательность и никогда не забываемое в будущем воспоминание, Миша улыбнулся ей, покачал головой и опять вздохнул.

Кэт еще раз посмотрела на часы и дернула его за рукав.

— Ровно три минуты осталось, — сказала она с признаками откровенного раздражения.

Очнувшись, Михаил посмотрел на нее и удивился тому, что в ее лице есть обличье птицы, которого он раньше не замечал. Обличье это составляли небольшие размеры лица, маленькие, сведенные в комочек губы, круглые глаза и тонкий нос.

— Аня едет в Астрахань, — произнес он.

— Послушай, я не знаю, зачем ты это говоришь, — рассерженно отозвалась Кэт. — Мы помогли Ане. В конце концов нам все равно, куда она едет.

«До чего же неудачно она подкрасила веки и губы, — подумал он. — Надо будет сказать ей об этом. И вообще, что за привычка с таких пор краситься! Не девушка, а кукла какая-то!»

— Ну, идите же! — сказала Аня умоляюще, обращаясь к одному ему, и Миша ощутил меж собой и ею то, что называют родственностью душ, то, что рождается между мужчиной и женщиной по каким-то капризным законам, и понял, что ей без него тоже будет очень плохо.

«Ах, скотина!» — опять подумал он с яростью об отце ребенка и на глазах молодой матери изменился в лице.

— Да, нам пора, — сказал он, беря себя в руки. — Прощайте. Сейчас, Кэт. Только не дергай меня.

— Нет, ты можешь оставаться, — произнесла Кэт со злой улыбкой. — Я поеду одна. Дай мне билет.

Покрываясь пунцовыми пятнами, она протянула руку и отступила по направлению к выходу на перрон, где еще ждала загородная электричка, к которой уже никто из пассажиров не подходил.

Петухов порылся в карманах, достал оба билета и протянул ей.

— Извини, Кэт, — произнес он. — Я хочу проводить Аню.

— Ты сошел с ума! — воскликнула она со слезами на глазах. — Ты всегда был сумасшедший!

— Иди, — сказал ей Миша, подбадривая взглядом с отчаянием глядевшую на него Аню и страдая от жалости к Кэт.

Пассажиры, не все понимая, с любопытством посматривали на молодых людей. Кэт неожиданно закусила губу, побледнела, сорвалась с места и кинулась на перрон. Было видно, что она вбежала в электричку как раз перед тем, как двери закрылись.

— Дай я подержу Колю, — сказал он молодой матери, от волнения переходя на «ты».

Она безропотно передала ему ребенка, отвернулась и стала вытирать глаза.

— Я провожу тебя до места, — сказал Петухов. — Но у меня нет денег. Время у меня есть. Времени сколько угодно.

— Хорошо, — прошептала Аня, всхлипывая.

Повести

Венька

1

Четверо ребятишек росло у Чикуновых. Старшего звали Вениамином; к началу войны ему исполнилось десять лет. Были еще два мальчугана и девочка. Плохо, неспокойно жилось им при отце, а теперь, когда мать, получив на отца похоронку, начала куда-то уходить из дому, детям стало еще хуже.

Братцы были совсем малы: ползали еще под стол, а одного мать пока не отняла от груди. Девочка помнила отца, но чуть-чуть. Вениамин родителя не почитал и при случае всем говорил, что никакой отец ему не нужен. Но он любил свою мать, хотя разозлился бы, наверное, услышь, что такое чувство называется «горячей сыновней любовью». Но так в действительности было: любил и жалел, несмотря ни на что…

Удивительная была у Вениамина мать. С каким-то особым, незлобивым характером. Прибьет ее, к примеру, отец, вытрет она слезы и смеется как дурочка. И что Вениамина сильно удивляло, всегда оправдывала она отца:

— Постарше он меня, вот и ревнует. Лиха еще много хватил, без родителей вырос. На мне, знаешь, как чудно́ женился? В домработницах я жила у одних, малограмотная, деревенская, тоже сирота. Хозяин потихоньку от своей жены меня домогался, любви, значит, просил. Вот я раз и пожаловалась твоему отцу, он к ним трубы ходил чинить.

— Ну и что? — поинтересовался Вениамин.

— А защитил. Потом увел и женился. Хоть ты, говорит хозяину, и пупок какой-то там, а ноздри я тебе вполне могу вывернуть наизнанку.

— Чего ж он женился, когда старый?

Мать снова посмеялась, затем произнесла строго:

— Он не очень старый. Не твое, в общем, дело, сынок.

В отношениях между родителями нелегко было разобраться. Думал Вениамин, морщил лоб, даже заболела голова. Впрочем, поступки папаши говорили сами за себя, и тот не заслуживал уважения сына. При неприличных семейных сценах Вениамин кидался на отца как маленькая собачонка. Он защищал мать и свое благополучие в семье. Отца же отвергал…

Отец был чудаковат. В чем-то даже смешной. Двигался будто с аршином внутри, выражался длительно и нудно. А временами становился жалок. Он клял себя и унижал, ударяя кулаком в грудь; затем этот кулак использовал для расправы, и случалось, задевал мать сильнее обычного, так что у нее оставались жаркие фиолетовые синяки под глазами. Рука у отца была тяжелая, двинуть он мог как следует и мужику, хотя ростом был невелик. В последнее время он очень исхудал, высох лицом, ходил небритый, глаза выражали душевную грубость и подозрительность. Подвыпивший отец стремился побить старшего мальчишку, только мать вставала на защиту. «Вырасту, стану сильный, вот тогда и убью его», — думал Вениамин. А отец накануне войны удалился куда-то, что, по мнению мальчишки, было очень даже неплохо. Уйти-то он ушел, но продолжал наведываться, являлся замотанный мятым шарфом, в руке держал хозяйственную сумку.

«Я дознание пришел провести», — объявлял он угрюмо. «Уходи, откуда явился», — отвечала мать, не оборачиваясь, занятая какими-нибудь хозяйственными делами. «Дознание хочу снять, — повторял отец. — Бить я тебя больше не имею права, поскольку удалился и полагаю, что ты мне уже не жена, а дознание по закону могу провести». — «Ну?» — спрашивала мать, смеясь и вскидывая брови. «Этот вот чей?» — и отец направлял палец в сторону Вениамина. «Твой». — «А эти?» — «Твои, твои они! Детишки все твои!» — «Нет, не мои никто. У моих должны быть уши большие», — и отец собирался уйти, а на пороге завещал: «Замуж, Нюшка, не выходи. Худа бы не было… С моей стороны». — «Замуж — нет, — улыбалась мать. — Накушалась… Я лучше просто так. Молодая я и красивая. На меня и парнишки заглядываются». — «Ты… ничего, — заключал отец. — Мягкая… Может, не будешь больше от меня убегать? Я колотить тогда перестану… А племя тебе не даст гулять, — успокоился он. — Большое племя ты произвела. Только не серди меня».

— За что он тебя лупил? — допытывался Вениамин.

— А так. За всякое.

— Виноватая, что ль, перед ним была?

— Виноватая.

— В чем провинилась-то?

— А дружбу тут с одним завела, — ответила мать, усмехаясь. — Дуры ведь мы, бабы. Как же нас не бить?..

— Разве дружить нельзя? — спросил Вениамин.

— Можно, — сказала она. — А замужним никак нельзя.

— Почему нельзя-то?

— Мужья потому что не разрешают.

— Теперь ведь нет у тебя мужа.

— Ох, и надоел ты мне, сынок! — сказала мать, сердясь. — Маленький, а такой въедливый! Ну, просто сил никаких нет!

О матери, между прочим, не всегда уважительно отзывались соседи. «Лахудра она, Нюрка-то Чикунова — больше никто!» — вот как иной раз они говорили. И Вениамин научился пресекать наговоры, дрался по этому поводу с ребятами, дерзил взрослым, но при этом замечал за матерью стремление где-то погулять вечерком, и еще больше не уважал отца, слыша о нем замечания такого рода: «Ушел бы другой давно».

Кажется, матери его многие женщины завидовали: ее красоте, какому-то величию, пренебрежению к злословию, способности быть хозяйкой своих поступков. Но, хотя в зависти своей они говорили всякое, никто не упрекнул мать в материнской безответственности: дети были чистенькие, ухожены и накормлены; да и сама она всегда опрятна. «Я ведь, Анька, очень даже хочу в мире и согласии с тобой проживать, — говорил, бывало, отец, глядя на нее, такую привлекательную, сам небритый, худой и, должно быть, сильно тоскующий. — Да оглупляешь ты меня, обманываешь». — «Ну раз не доверяешь мне, совсем уходи. Дети тоже не больно к тебе привязаны». — «Я вот стремлюсь доверять, да люди про тебя говорят. И уши у ребят меня беспокоят… А этого несмысленыша Веньку ты сама до ехидства ко мне довела».

— Гад он у нас? — однажды сказал Вениамин, но мать вдруг разозлилась и шлепнула ему но губам.

— Ты-то чего дерешься? — взревел мальчишка.

— Молод еще отца-то обзывать! Скулить перестань! А то я тебе еще сопли размажу!

2

Началась война, и семью эту, как многие другие, эвакуировали из родного города. Привезли ее в Григорьевск, поселили при военном госпитале, в бараке, и стала мать стирать солдатское белье, а Вениамин помогал ей по хозяйству и присматривал за маленькими. Отец теперь воевал и не знал, где они. Но перед отъездом на фронт он зашел прощаться. Солдатское обмундирование из-за несоответствия его росту и полноте сидело на отце кулем. «Вот, Анька, — сказал он, берясь обеими руками за ремень на гимнастерке, обозначая грудь и охорашиваясь. — Стало быть, на позиции еду. Недруга бить». — «Счастливо тебе, Кузьма, желаю, — отвечала мать серьезно и скромно, — чтоб не убили там в бою, не ранили». — «Спасибо на добром слове. Жалеешь, выходит, несмотря что обижал, прикасался?..» — «Жалею. А что прикасался… Ничего… Может, так и надо. Что за баба, если не битая?..» — «Ну, бывай, — попрощался отец. — Не поминай лихом, ежели, к примеру, застрелят. И вы, пацаны, прощайте. Венька, не ерепенься, давай руку. Развода мы с тобой, Нюшка, не оформили: вот что худо. Уж приеду когда с войны. А как застрелят меня там, и разводить будет некого. Оно тогда само разведется».

— Вот и не сказала ему, что буду дожидаться, — произнесла мать, когда он ушел.

— А чего его ждать-то?

— Эх, и дурень ты, сынок! Злой растешь, недружелюбный. Я, конечно, в этом виновата.

— Любила ты разве его?

— А как же?.. Как ты думаешь?.. — волнуясь, начала мать, тут же запнулась, побледнела и не договорила, видно, не знала, как договорить.

— Может, догнать его? — спросил Вениамин.

Но она глядела прямо перед собой и, наверное, не слышала сына. Губы у нее все заметнее вздрагивали.

— А мне его тоже дожидаться с войны?

Вместо ответа мать села на стул и заплакала.

В первое время было им на чужбине непривычно. К тому же не имели они теперь ничего, кроме мелкого скарба, привезенного с собой. Наскоро сделанный барак плохо держал тепло, и к осени маленькие начали болеть ангиной. Один братец был еще годовалый (не так давно Вениамин в отсутствие матери наивно предлагал ему свою грудь, но братец кривился и не брал), а девочке исполнилось всего три года. Мать трудилась с утра до вечера. Госпиталь находился рядом. Если посмотреть в окно, то взгляд как раз упирался в госпитальный двор, ограниченный зданием п-образной формы, которое до войны принадлежало техникуму. Во дворе стояла санитарная машина, поблизости была свалка. Из двери возле пожарной лестницы иногда выносили гробы, не украшенные для публичных процессий.

Соседи по бараку ходили друг к другу запросто, по неписаным законам тяжкого для всех времени. Ближайшим соседом Чикуновых был одинокий дед по имени Аркадий, кривой на один глаз, тоже эвакуированный; он уплотнил им к зиме рамы, прибив рейки по контуру проема. Мать его недолюбливала за длинный язык и привычку соваться не в свои дела. После работы она спешила домой. И хотя жилось худо, бедно, все же были вместе и радовались этому. Правда, Вениамин, мелкий себялюбец, начал ревновать мать, так как здесь, в Григорьевске, она часто говорила ему про отца.

— Так как-то все глупо у нас в жизни получается, Веня, — делилась мать, вздыхая. — Покуда беда не стрясется у всех разом, не заботимся друг о друге, только ругаемся. Гонор у нас!.. Самолюбие!.. А то и вредим друг другу.

— Опять ты про отца? — спрашивал Вениамин.

— И про него… И про других… Я, знаешь что, Веня, думаю, как приедет отец, мы помиримся. Горько что-то мне очень… Объясню ему все, как есть, и помиримся… Сам-то он не больно виноват… Так-то, может, у нас ничего не получится, а мы разведемся, и снова я замуж за него выйду… Господи, что это я такое болтаю!..

— А ты ему вредила? — спросил Вениамин.

— Ой, вредила, Веня!..

— Гуляла, что ли, от него?

Мать сразу не ответила, краснея и внимательно разглядывая сына, затем невесело и с пренебрежением сказала:

— Больно много знаешь — скоро состаришься. — И добавила раздраженно: — Не гуляла, а дружила. Что я, разбитная какая?..

Но в первый же год войны, зимой, вдруг получили они треугольником сложенное письмо: написал им с фронта отец. И хотя ничего смешного эти карандашные каракули не передавали, а были в них суровость и страдания, мать, читая, так удивительно смеялась, что даже маленькие оставили свои игры и пришли слушать.

«Н-ская часть. Передний край. Окоп.

Скоро на нас пойдут танки. У меня все по-хозяйски: гранаты положены сбоку и бутылки зажигательные, ружье противотанковое перед глазом. Все кому-то пишут, а мне и написать некому. Решил: дай напишу им, кого оставил в трудный час, кого обижал, за что прощения мне нет, а хотелось бы. На войне, дети мои и жена моя, нынче жив, а завтра от тебя одни сапоги. Потому думаешь тут много и с пользой для себя большой: если ты дурак, вроде умнеешь, а если сволочь, как я, например, то все понимаешь и хочешь быть получше. За что я вас, объясните вы мне? И себя тоже. Что мне, жилось плохо?.. В общем, некогда теперь. Прошу у всех прощения перед смертью, а жив останусь, опять буду думать, письмецо же, отыскав ваше теперешнее местожительство, непременно отошлю. Стаканы у меня еще есть для вас трофейные.

Уши мне, конечно, все покою не давали. Погляжу в зеркальце: то большие они у меня, то маленькие. Спрашиваю у ребят, те отвечают: уши как уши, красные только. Потом мне одно ухо оторвало совсем, в наказание, стало быть, больше ни одной царапины, а ухо чисто так осколком срезало. Ну, всего. Танки, кажись, пошли.

С фронтовым приветом ваш муж и отец, рядовой по званию, бронебойщик, раненный в боях за Родину».

Но, дочитав письмо, мать вздохнула и задумалась.

— Что не смеешься больше? — спросил Вениамин.

— Жалко их, прямо… — махнула она рукой, и в глазах у нее, будто испуг, мелькнуло желание заплакать.

— Других, может, и жалко, а этого-то чего жалеть? Пусть бы его там убило.

— Что ты! — испуганно произнесла она. — Хоть какой бы ни был у тебя отец, а теперь он на поле брани голову за нас кладет. Понимать это надо, сынок. А у тебя неплохой был отец. Неплохой! Так и запомни себе!..

— Он же тебе синяки подсвечивал.

— А это не твоего ума дело! И не подсвечивал вовсе, а неловко прикасался.

— Прикасался! — хмыкнул Вениамин, испытывая потребность что-нибудь сказать назло и кидая взгляд на малолеток, которые прислушивались к разговору.

— А мне вот жалко, — произнесла мать, стыдя сына. — Если бы он жив вернулся, я бы в бога стала верить. Я так иной раз по ночам и думаю: если бог есть, то пусть он сделает, чтобы твой отец жив вернулся с войны. И чтобы недоговоренности меж нами ничего не оставалось… А он винится, дурачок!..

— Ладно тебе! — произнес Вениамин, наблюдая, что у матери задрожали губы и глаза наполнились слезами. — Бог-то все равно не поможет…

Когда мать написала ответ и попросила сына что-нибудь добавить от себя отцу, он согласился и с неустойчивым наклоном букв старательно нацарапал школьной ручкой:

«Папаня, раз мы получили твое письмо, значит, тебя не убили в бою против танков. Мы так и поняли. До свидания».

— Про стаканы, может, ему напомнить? — спросил он.

Мать молча взяла у него письмо, запечатала в конверт и отослала по адресу полевой почты. Пошел счет неделям, затем месяцам. Уж началась весна, потом лето, но от отца вестей не поступало. Вениамин помалкивал, но тоже хотел, чтобы отец написал. Однако ничего они от него так больше и не получили. К осени сорок второго года пришло письмо, но другое. Мать долго сидела с ним, ничего не говорила и не перечитывала, потом неожиданно произнесла:

— Это ты, сынок, накаркал…

Сперва она слегла, затем стала подолгу задерживаться где-то после работы, забросила дом и детей. Поначалу она лишь не приходила вовремя домой, но неожиданно стала появляться под утро, пьяная. Соседи, наблюдая, какой жизнью зажила мать Вениамина, покачивали головами. А старший сын с гибелью отца вдруг стал все чаще вспоминать какую-то его былую значительность.

3

Вениамин стал малоразговорчив, не очень-то доверчив, хотя ради выгоды где-то умел прикинуться простаком и того, кто казался себе умным, перехитрить. Вечерами он то посматривал в окно, то выходил за порог и в тревоге прохаживался по двору, дожидаясь мать из госпиталя. Но текло время, и давно закончился рабочий день, а ее все не было.

Он возвращался домой, садился на табуретку и думал, что теперь делать. Сидел неподвижно, сложив на коленях худосочные руки с грязными ногтями. Посреди каморки стояли стол, один стул и три табуретки. Возле стены — принесенная из госпиталя кровать, к ней приставлена белая тумбочка. Часть площади занимала временная железная печка, зимой гревшая, а летом удобная, чтобы повесить на ее трубу какое-нибудь тряпье. Под столом или под кроватью, вокруг железной печки шалили малые дети. Они хныкали и просили есть. Вениамин вздыхал и произносил:

— На вас разве напасешься?

Он пересиливал дурное настроение и, почесав в затылке, сперва шел во двор и набирал топлива, затем разжигал печку, мыл, чистил картошку, заливал ее водой и варил.

Сестрице его Насте шел теперь пятый год. У нее были странные глаза: круглые и невыразительные, как у курицы. В отличие от своих младших братьев-погодков Лехи и Андрюхи, ужасно надоедливых, подвижных и больших забияк, сестрица уже кое в чем разбиралась и, в то время как братья звали маму, неожиданно говорила:

— Наверное, мамка опять выпимшая.

— Дура ты, Настасья, — тихо и зло воздействовал Вениамин. — Бестолочь конопатая. Какой раз тебе говорить? Не выпимшая, а больная. Повторяй за мной: мамка больная. Заболела мамка. Она тебе мать родная, а ты что болтаешь? Хочешь, язычок оторву?

— Нет, Венька, не хочу, — отвечала сестрица, посасывая палец.

— Веньк!.. Веньк!.. — теребили старшего брата погодки. — Где мамка-то?.. Мамулька-то… Мамочка-то наша… Скоро она?..

— Мамка больная, — говорила девочка, а, отойдя, вслух для себя уточняла: — Мамка больная, потому что она выпимшая…

Люди сердечные считали Вениамина пареньком находчивым, неглупым, добрым. Но при этом добавляли, что до беды не так уж далеко при отсутствии за ним строгого присмотра. Зато, по словам одной женщины, тоже госпитальной прачки, которая крала мыло и тихо сбывала его на базаре, мальчишка имел приметы будущего головореза. Женщина, кстати говоря, попалась, не без помощи Вениамина. Посещая время от времени базар, он увидел, как она торгует мылом, и безжалостно выразился при всех:

— Ты ж, стерва крашеная, мыло у раненых крадешь и на базаре им торгуешь. И меня же еще зверьем зовешь…

У базарных карманников о Чикунове сложилось мнение, что он надежный товарищ. И должно быть, Вениамин неоднократно принимал участие в делах этих безнадзорных ребят: братцы и сестрица неожиданно и тайно от матери наделялись сластями. Узнавая об этом, мать плакала, упрекала, ну и поколачивала старшего сына, потом махала на все рукой и говорила в тоске: «Знаете, идите к черту!»

Люди, что отзывались о Вениамине всегда нехорошо, винили во всем его мать.

— Видите ли… Яблоко от яблони… Потому бандит и волчонок… Мамаша-то, а?.. Ух, я бы таких! А отец, наверное, за Отчизну воюет, жизни своей не щадит!.. — именно так в разговоре с одной из соседок Чикуновых выразился однажды завхоз госпиталя Бобков, мужчина в очках, кожаном пальто-реглане, суконной фуражке и хромовых сапогах.

— Отца у меня, дяденька, между прочим, немцы убили, — сказал ему Вениамин, услышав и обернувшись. — А если ты, гад недобитый, еще раз мать мою затронешь, я тебе нос откушу. Мне терять нечего, я шпана.

— Да, — сказал в очках. — Разумеется. Я вас, мальчик, очень хорошо понял, — а собеседнице своей подчеркнул, выражая на лице уязвленность: — Он — откусит!..

Дружил Вениамин с лечившимися в госпитале ранеными солдатами. Летом одетые в пижамы да халаты, а зимой в тулупы и валенки, они гуляли в стороне от бараков, где были липовые аллеи и спортивная площадка техникума. Они всегда радостно приветствовали Вениамина, вели с ним серьезные разговоры, давали закурить по простоте душевной и недомыслию. Но тут откуда-то возникал сосед дед Аркадий. Он устроился возчиком при госпитале и теперь помыкал старой гнедой кобылкой, которая возила телегу с молочными бидонами или другими хозяйственными предметами. Ехидный дед назойливо опекал Вениамина и, затормозив телегу, бывало, замечал:

— Папироску ту, отрок, тебе бы в ноздрю запихать и прижать покрепче, чтобы паленым запахло.

Между дедом Аркадием и Вениамином были непростые отношения. Злословие деда Вениамин переносил плохо, но все же при случае открывал старику душу, говорил про отца, горько сетовал на мать. Дед, кинув вожжи на телегу и присев рядом на какую-нибудь скамеечку, кряхтел, вздыхал, сморкался на землю, отогнув большим пальцем прокуренный ус, чтобы не задеть при выхлопе, качал головой и сочувствовал:

— Да, парень, дела… Времена еще лихие!.. Ничего, Венька, все образуется!.. А что мать охраняешь да малолеток своих, ты, точно, в рай попадешь. За мать стой всегда! Перед отцом-то она все ж грешна, должно, была?.. Как сам думаешь, Венька?.. Эх, бабы, бабы!.. Ну, это я так. К слову пришлось. Ты бы бросил учиться-то, а? Патроны бы пошел делать. Деньги зарабатывать. Выучиться успеешь, когда немца разобьем. А то в учебе от тебя никакого толку. Шкодишь только. Хоть уважение у меня к тебе, Венька, есть, а растешь как сукин сын…

Ходили тягостные слухи такого содержания: будто у Чикуновой могут отобрать детей. И в каморку, в отсутствие матери, стала наведываться женщина в берете, с очками на носу и с папкой под мышкой. Женщина была какой-то инспектор по делам неблагополучных семей. Она являлась и спрашивала: «Как вам живется, дети, с вашей матерью?»

— Хорошо живется, тетенька, — отвечал Вениамин.

— Вы не хотите сказать правду?

— Хочим, — отвечал подросток. — Живется нам с мамкой хорошо.

— Может быть, вам живется плохо, а вы думаете, что это хорошо?..

— Нет, хорошо нам живется, — повторял Вениамин. — Мамку я вам нашу не советую дожидаться — беда будет.

Но женщина была терпелива, неустрашима, и она обещала:

— Я к вам зайду как-нибудь на днях. Может быть, послезавтра…

Соседки, чем могли, хотели семье этой помочь. Только Вениамин, самолюбивый, колючий, мнительный, отказывался. Он сам научился быть хитроумной хозяйкой, способной сварить поесть из ничего, стал добросовестной нянькой, и дети лезли к нему на колени, дергали его за штаны. О матери соседки говорили с оглядкой. Проходя по двору, она опускала глаза. Ее начали остерегаться.

Вениамин курил табак и играл в карты с уличными ребятами. Школьные учителя относились к нему по-разному: одни считали, что ученика этого надо определить в колонию, другие за трудным характером подростка видели тяжелый быт, старались воздействовать на Вениамина в меру доброты и ума, а также заботились, чтобы выписать в бедную семью то детские валенки, то полкило конфет.

— Трудно ему.

— Плохо в семье — вот он и растет хулиганом.

— Но при всем этом было бы полезно выдрать его как сидорову козу, — говорили учителя и перекладывали заботу на плечи директора Клавдии Тимофеевны, которую Вениамин сравнительно уважал.

— Здравствуй, Вениамин, — говорила директор, совсем седая грузная женщина, сидя в черном кожаном кресле за столом.

— Здравствуйте.

— Ты знаешь, зачем я тебя позвала?

— Учительницы, я думаю, пожаловались.

— Ты взрослый человек, Вениамин. Да. Ты больше других знаешь о жизни. Разве ты не можешь лучше вести себя?

— Не знаю я… Не могу.

— Почему же?

— От злости.

— Я понимаю, Вениамин, — терпеливо говорила директор. — Тебе очень нелегко.

— Чего вы понимаете?

— То, что у тебя сложная обстановка в семье. И все-таки не надо распускаться.

— Ну какая у меня обстановка? — говорил ученик. — Чего у нас сложного?

— Да, Вениамин. Так оно и есть. И не ставь меня в неловкое положение. Хотя ты и взрослый, но мы не одного с тобой возраста.

— Никакой у меня обстановки нет…

— Хорошо, Вениамин.

— А вы бы меня исключили.

— Глупо то, что ты говоришь. Зачем тебе? Неужели ты хочешь быть неучем?

— Ну, я пойду, — безразлично говорил Вениамин, прощался, но после разговора не мог найти себе места от ощущения какой-то неполноценности и по дороге домой прибавлял что-нибудь новое к своей дурной репутации, например бил сытого соученика.

Мать возвращалась поздно. Маленькие уже спали. Укладывал их Вениамин на кровать «валетом», у которого с одной стороны получались две головенки, накрывал одеялом, а сам опять присаживался к окну.

— Есть будешь? — тихо спрашивал он, когда мать входила в каморку, не выдерживая устойчивой походки.

— Нет, Веня, не буду, — отвечала она. — Тошнит меня…

Он не двигался, не зажигал коптилку, и мать не просила об этом; оба стыдились глядеть друг на друга. Он наблюдал за ней из темноты: как она приближалась к постели, наклонялась над спящими малолетками и поправляла их одеяло, потом выпрямлялась и призадумывалась, наконец подходила к столу, чтобы взять железный чайник и попить из горлышка.

— Сами-то ели?

— Ели. Тебя ждать — с голоду небось помрешь. Хотя разъешься у нас не больно.

— Опять загуляла я…

— Детей бы пожалела.

— Могу я загулять? Отдохнуть? Или мать у вас как служанка? — волнуясь, отвечала ока. И когда месяц заглядывал в окно, будто вытаращенный глаз, и делал свое дело не к месту добросовестно, то было видно, что мать взлохмачена и неряшливо одета.

— На что она нам, жизнь такая? — продолжал Вениамин. — Отца давно оплакала, чего еще надо?

— Отца ты не трожь!

— Ну что я сказал плохого?

— Совсем не трожь! Никогда! Я не хочу!..

— А живем мы зачем так? Ерунда прямо какая-то, а не жизнь! Люди ведь насмехаются, есть такие, что тебя по-всякому называют!..

— Кто насмехается? Кто называет?

— Да уж есть!..

— Ну кто? Кто, скажи? Я им пойду в глаза плюну!

— Тетка эта еще была длинная, которая следить приходит. Ох, смотри, мамка!..

— Я им покажу! Я управу найду!

Мать волновалась, и сын смягчался и от жалости едва не плакал.

— Детей разбудишь, — говорил он.

— Ладно. Молчу я.

— Лучше сразу спать ложись. Я постелил нам с тобой на полу.

— Простил бы ты меня, — говорила мать.

— Ложись уж… Отдохнешь-то как? Завтра ведь тебе на работу идти.

4

Утром звонил будильник. Механизм этот чертов стоял рядом на полу, где мать с сыном спали всю войну за неимением второй кровати. Маленькие, покривив во сне физиономии, продолжали спать. Вениамин натягивал на макушку одеяло, но больше не засыпал и в дурном настроении начинал думать о будущем. Мать поднималась с пола. Прошлепав босыми ногами, брала она с табуретки юбку да кофту и одевалась, затем причесывала волосы, держа шпильки во рту. Когда стояло тепло, то было не так тяжело и тревожно. Зимой же в каморку за ночь набирался холод, долго не рассветало, страшно была вылезать из-под одеяла и умываться было страшно: вода в рукомойнике затягивалась ледком и делалась лютой, враждебной. Похлопотав над приготовлением завтрака, мать тихо окликала Вениамина:

— Вставай, Веня!.. Слышишь ли?

— Слышу. Не сплю я, — отвечал Вениамин, садился и натягивал штаны, а мать подбирала на полу одеяло, простынку, какие-то подстилки и старое свое пальто.

Провинившись с вечера, она вставала кроткая и робкая. Это смирение в ней раздражало сына, хотелось ему сказать что-нибудь обидное; но если бы он так поступил, она бы не разгневалась, а, пожалуй бы, заплакала. Потом ему хотелось приласкаться к ней. А она моргала глазами, глубокими, чуть припухшими, в которых было много страдания, и нерешительно уходила, задерживаясь возле двери, так что Вениамину все больше становилось грустно. После он целый день вспоминал мать такой, какой видел теперь, жалея и любя: за ночь осунувшейся, но аккуратней и красивой. Вот только руки у нее были раскисшие и сиреневые, с отделявшейся местами кожицей, разъеденные мылом и каустической содой…

— Чайку-то попила? — спрашивал он.

— Попила. С сухариком.

— Иди на работу. Опоздаешь.

— Иду. Ребят не забудь покормить. Школу только не прогляди. Исправился бы ты там, сынок.

— Ну, уходи ты. Исправлюсь я. Все, что надо, то и сделаю. Этих накормлю тоже, — говорил Вениамин.

Но на прощанье он все же задавал вопрос матери:

— Сегодня-то как?.. Долго ждать-то нам тебя?..

В школе он, конечно, не усердствовал. Зимой ожесточался, изматываясь от недостатка еды и тепла, когда за партой сидишь на голодный желудок и тебя знобит в телогрейке, дома опять холодно, голодно и темно, но надо брать книжки да разлинованные от руки тетрадки, а маленькие надоедают, потому что к тебе привязаны. Иногда он где-нибудь бродил с товарищами. Бывало, что, свирепея от мороза, они шли погреться в городскую баню. Дед Аркадий, заметив Вениамина, идущего будто бы из школы, приветливо восклицал: «С науки, значит, отрок, идешь».

— Вопрос у меня к тебе ученый имеется, — говорил дед, стоя рядом со своей телегой и держа вожжи в руках.

— Ну? — спрашивал Вениамин не очень-то доверчиво.

— Почему у ней, — указывал он на кобылку, — в большой башке мало ума, у нас с тобой много? Вот ответь мне на такой вопрос.

— Я-то откуда знаю?

— А я вот знаю: потому, как не достигла, по веткам не скакала.

— Мы, что ли, скакали? — ухмылялся мальчишка.

— Еще как! — говорил дед, глядя одним глазом на Вениамина, а кривым куда-то в сторону. — В книжках про это написано. А ты, хоть со школы идешь, не знаешь. Я говорил: ступай патроны делать. Это в моей голове ума больше, чем в лошадиной, а в твоей ничего нет.

— Эх и сволочь ты, дед! — разочарованно говорил Вениамин, поворачивался и шел к своим малолеткам, которых утром будил, злясь, что они никак не просыпаются, вынимал каждого из постели и усаживал за стол, при этом поглядывая на будильник, боясь опоздать в школу. Малыши, покуда не было старшего брата, поднимали в каморке все кверху дном, временами принимались плакать от скуки или от взаимных обид. Мать появлялась в обеденный перерыв, кормила ребятишек и выпроваживала погулять на улицу, затем наскоро наводила порядок, чтобы поменьше было забот у Вениамина. Возвратившись, он играл с малышами во дворе госпиталя, потом вел их домой.

Если по вечерам мать была дома, то в семье снова наступал покой и как-то незаметнее переживались трудности. Мать веселела, становилась такой же, как раньше. В каморке наводился уют, мать что-то все делала, будто сильно соскучилась по домашним заботам, а ночью, прижавшись к сыну, нашептывала:

— Дура я была, Венечка! Дура колобродная — и все! Знаешь, сердце у меня озябло… А того не могла понять, что никого мне без вас не надо… Видишь, поняла!.. Остановилась!.. Нужны они мне все, черти пьяные! Нет уж, вы у меня одни только и есть! Больше вас не оставлю! Спи, мой хороший!..

У Вениамина влажнели глаза. Радость такая доставалась нечасто, и душа платила за нее втридорога. Паренек, расчувствовавшись, перебирал в голове все, что надо ему делать, чтобы быть человеком хорошим и приносить пользу матери. Он планировал себе: ноги на ночь забыл помыть, грязные они, ноги, учиться возьмусь получше и вести себя хорошо; еще курить пора отвыкать; а то смолоду почернеешь и умрешь; с мазуриками этими, какие по базару шныряют, надо перестать водиться, дома буду сидеть, со своими малолетками, пример им подавать…

— Удивительно! — восклицала учительница. — Неожиданно Вениамин исправляется! Пожалуйста, троек уже побольше! Даже четверки! И дисциплинированнее стал! Значит, может?..

— Мне приятно, Вениамин, что о тебе хорошо говорят, — замечала директор и смотрела на него добрым усталым взглядом. Подросток стеснялся и радовался, и ему хотелось поцеловать Клавдию Тимофеевну в щеку и погладить ей ладонью седую голову.

— Не уходи! — просил он мать утром. — Хочешь, я их разгоню?

— Кого?

— У кого ты бываешь.

— Ах, не в них дело! — хмурилась мать. — Во мне все!.. То помереть хочется, то реветь, потом катиться дальше, раз замаралась! Все понимаю: не мать становлюсь, а зараза!

— Зелия бы попила.

— Какого еще зелия?

— Дед Аркадий советует. Бабка тут есть одна, его знакомая. Зелие отвадное производит.

— Из ума выжил этот дед! — сказала мать. — И нос сует не в свои дела! Я с ним, со старым пеньком, поговорю! Мелет языком, слухи разносит!

— Ни при чем тут дед, — сказал Вениамин. — Он от чистого сердца. Чтоб не думалось тебе про отца.

— Господи! Ну что прицепился?.. Зачем?.. Отца давно у нас нет! Сама знаю, что кругом виновата!..

— Может, мы у тебя не от отца?..

— Может, и не от него!.. Ну что ты, Веня, голубчик! До греха меня доводишь!..

А на другой день она снова возвратилась долгой под утро. С тех пор как все это началось, прошел почти год. Было лето, благодатное для хозяйства, потому что летом подспорьем к питанию по карточкам служил подножный корм: и крапива для зеленых щей, и лебеда, и конский щавель, круглые семена которого добавляли в тесто. Летний день длился долго, и братцы с сестрицей допоздна играли на воздухе. А Веньке летом забот прибавилось: маленькие, подрастая, все больше озорничали. Они начали мучить соседскую кошку, и Вениамину пришлось держать ответ перед хозяйкой.

Он прогнал детей домой; сам сел, ослабленный, на пороге и думал тяжелую думу.

«Бежать! — размышлял он, и сердце у него стучало так, будто он уже мчался без оглядки. — Бежать! Хорошо бы, конечно, попасть на войну, да разве возьмут!.. Может, наложить на себя руки? Чтобы мать сразу пожалела обо всем. Кинуться под поезд или удавиться… Нет, страшно это!.. И малолетки останутся без меня, будут тревожиться и плакать…»

— Что пригорюнился? — спросил сосед, велел подвинуться и сел рядом. — Совесть небось мучит?

— За что она меня будет мучить-то?

— А по ушам меня тогда стеганул. Сволочь, говоришь. Ну, я ничего. Больше не серчаю. Старость, Венька, надо уважать. Я-то могу поучить тебя уму-разуму, а ты не моги перечить старцу, не дерзи.

— Ладно, дед. Не до того мне. Ушел бы ты.

— Беда стряслась?

— Стряслась. Мать опять не пришла.

— Да ты, никак, хлюпаешь? — сказал дед Аркадий, отводя голову подростка назад, чтобы заглянуть ему в лицо. — Это уже не дело! Слюни все же вытри! Совсем это не наше с тобой дело — сырость разводить! Бабы — те пусть плачут, им положено! А нас при бараке только два мужика, нам нельзя!.. Ну что ты, Венька?.. Слышь, паренек?.. — забормотал старик, видя, что от участия подросток расходится горше. — Эх, тоска-кручина! Голову-то положи мне на плечо! Вот так!.. Теплее будет!.. Может, оно, милый, и надо иной раз слезам пролиться… На-ка, закури! Ничего, тут дело такое!..

— Все я уже, — сказал Вениамин, но из-под дедовой руки, обнявшей, его за плечо, не ушел.

— Вот и хорошо. Отдыхай сиди. Раскуривай.

— Что мне с матерью-то делать?

— Не знаю я, Венька, что делать. Тут дело непростое, — сказал дед, вздохнув. — Я знаешь, о чем думаю, — заговорил он приглушенно, наклонившись к Вениамину, — а вдруг отец-то у вас живой?.. А что?.. На войне так бывает! Напишут похоронку, пока он не дышит, а он возьмет и оживет!.. А что похоронку послали — забудут!..

— Написал бы он, был бы жив, — сказал Вениамин.

— Это, парень, тоже на войне не каждый раз выходит. В окружение, к примеру, попал. Или к партизанам. А то и в плен.

— Лучше бы не был жив.

— Ну, бог знает, что ты говоришь! Можно разве так-то?

— Тошно мне, дед. Тоскливо.

— Забав у тебя еще никаких нет — вот что худо. Мальчонка все же… Хочешь, на кобылке своей дам покататься? Верхом на хребтине.

— Не умею я.

— А на ней не надо уметь. Она смирная. Рысью даже не пойдет. Ей помирать давно пора.

— Нет, дед, не умею… — повторил Вениамин, встал и, не попрощавшись, направился домой, где маленькие успели сдвинуть с места железную печку, так что труба, выходившая в форточку, разошлась в местах соединения. «Вот не гады ли?» — сказал про себя Вениамин, встав на пороге.

— Ну, где она, мамка-то? Где? — спрашивала сестрица, хлопая глазками.

— Придет мамка, — хмурился Вениамин.

— Что ли, в больницу она пошла?

— Может, и в больницу. А то белья у них на работе накопилось много. Вот и стирают.

— Делать-то мы что теперь, Венька, будем?

— А мыть я вас, голопузых, сейчас начну. Корыто мне, Настасья, давай. На табуретки поставим корыто.

— Эй, голопузые! — позвала девочка Леху и Андрюху. — Идите! Венька нас мыть будет!

Старший брат согрел воду на плите и помыл малышей в железном корыте. Потом он захотел побыть один и попросил, чтобы его больше никто не тревожил. Дети отошли, но вскоре приблизилась сестрица и встала перед Вениамином.

— Разве мамки такие бывают? — вдруг спросила она, тряся повернутой вверх ладошкой, и, видно, смысл вопроса, и этот жест были восприняты ею от кого-то из взрослых.

— Ну-ка, повтори!

Она повторила.

Вениамин не знал, что ответить, и он в сердцах едва не шлепнул по глупой маленькой мордочке.

5

К осени дед Аркадий научил его собирать за городом оставшиеся на полях ржаные и пшеничные колосья. Они собрали полный мешок. Дед занялся кустарным обмолотом: ссыпал по частям в другой мешок, по которому стукал затем палкой, потом подставил зерно ветру, чтобы улетела мякина. Позже они собирали одинокие зеленые картофелины, и до глубокой осени бродили стар да мал с ведрами в руках, студясь на ветру в плохой одежке и чавкая по грязи полей развалюхами-башмаками.

Мать теперь чаще отсутствовала. Приходила после полуночи, капризничала, снова окружала своих ребят случайным материнским вниманием. Начались противные дождики, в которых уже мелькали быстротающие снежинки. Пробуждение было грустным при сером свете и под звуки выпадающих осадков. Душа у Вениамина накопила обиды и озлобления, и он стал охотнее встречаться с безнадзорными подростками, а малыши сидели дома голодные, со спущенными чулками и грязными носами, с оторванной лямкой на штанах. Опять заходили соседи. Дед Аркадий принес ребятишкам для забавы лошадиную подкову. Вениамин образумился после того как был поставлен на учет в милиции; и женщина с папкой под мышкой стала все чаще наведываться к ним в каморку.

— Ну, что тебе, тетенька?

— Как вам живется, дети?

— Хорошо живется. Что еще?

— Может быть, вам хуже теперь живется?

— Знаешь, тетенька, иди лучше домой! Иди и больше не приходи! Прошу тебя! Отстань ты от нас, христа ради!..

Мать вызывали в школу записками. Но не любил те записки Вениамин передавать, да и у матери имелись причины избегать школы. К Чикуновым приходили учительницы, но заставали дома только Вениамина, который им дерзил. «Плохо по-прежнему, — говорили учительницы директору школы. — Скудно, грязно. Детишки заскорузлые. Вениамин же, вы знаете, опять стал грубить, с ним теперь просто невозможно разговаривать: спрашиваешь, как что, а он дерзит. А мы жалеем, помогаем… Конечно, с мамой дело очень деликатное… Мам таких к ответственности бы привлекать, а мы все либеральничаем…»

— Туда надо мужчине ходить, — сказали они. — А где его взять, мужчину, раз все воюют? Вас он, правда, слушает. Наверное, одну только и уважает…

Клавдия Тимофеевна, вздохнув, надела плащ, взяла в руки зонт и пошла к Чикуновым.

Она отыскала барак, переступила порог каморки и увидела Вениамина понуро сидящим на табуретке. Маленькие дети утихомирились и встали, держась один за другого, потом сестрица сказала:

— Венька, к тебе опять пришли про все узнавать.

Засмеявшись, директор присела. Венька остался на месте, он пристально глядел исподлобья.

— Мне нужна твоя мать, Вениамин.

— Видите, нет с работы.

— Вижу, — кивнула директор. — Очень жаль.

— Интересно, зачем вам моя мать понадобилась.

— Как же? — сказала Клавдия Тимофеевна. — Раз мать не может прийти на родительское собрание, то я к ней сама пришла.

— Говорить ей про меня начнете? — без тревоги спросил Вениамин.

— А ты понимаешь, что это нужно?

— Чего тут понимать!.. Только зря будете стараться.

Дети уясняли для себя смысл переговоров. Девочка целилась взглядом то в рот брату, то в рот гостье.

— Проводи меня, Вениамин, — сказала Клавдия Тимофеевна.

— Ладно, провожу, — и Вениамин собрался идти, на ходу сообщая ребятам правила «хорошего тона»: — Хоть бы вы ей «до свидания» сказали! Что, у вас языки поотваливаются?

— Ты не очень любезный хозяин, Вениамин, — снова произнесла директор. — Учительницы обижаются. Меня ты встретил тоже плохо. Почему?

— Нечего ходить, — отвечал Венька хмуро, но не особенно грубо.

— Разве нельзя прийти в гости?

— В гости к нам не ходят. Из милиции бывают. Мамку нашу один раз участковый домой привел. Мною вот поинтересовались… А в гости чтобы — нет. Соседи, правда, жалеть приходят… Учительницы наши… — Тут он усмехнулся, будто выражая сожаление, что умные взрослые люди занимаются таким бесполезным делом.

— Ну, что учительницы?

— А ничего. Простые они. Пацанов по головам гладят. Санитарные условия у вас плохие, говорят…

— Разве это все нехорошо? Или то, что они говорят, неправда?

— Может, хорошо. Только мне не нравится. Нервный я, особенно когда про мать расспрашивают. Как вы сами думаете, хочется кому про свою мать слушать? Ну, если как у нас?..

— Нет, Вениамин, я думаю, что слушать плохое про свою мать никому не хочется.

— Вот и я… Не трогал бы мою мать никто. Ведь понимает она сама все… Плачет… А потом опять как потемнение на нее найдет. Из-за отца все началось, знаете?.. А теперь?.. Что вот делать?.. Мать-то все равно в обиду не дам!.. Разве не правильно?..

— Я бы тоже не дала в обиду свою мать, — ответила директор.

— А насчет того, что я себя плохо веду, — заговорил Вениамин деловито, — тут разговорами не поможешь, Я сам все хорошим собираюсь быть. Не верите?.. Правда!.. Злости только у меня много в душе. Драться поэтому люблю. Меня все опасаются. Хулиган потому что. Ну, и на базаре дружу с ребятами… Обидно мне. Мать бы дурака не валяла, все бы бросил.

— Я понимаю, — сказала Клавдия Тимофеевна. — Но оттого, что у тебя такая беда, просто глупо становиться хуже, чем ты есть. Легче разве тебе? Не думаю. По-моему, еще тяжелее.

— Учиться бы мне бросить, — сказал Венька, когда они задержались возле госпиталя, за окнами которого уже падали шторы, после чего сквозь неплотности драпировки виднелся электрический свет.

«Не уходи!» — едва не произнес он.

«Я и не знала, что ты можешь так горячо говорить, — подумала директор. — Удивительно, в других семьях наоборот: дети не ценят свою мать, и семья называется благополучной. Что я ему должна сказать? Чтобы он хуже относился к матери?..»

— Чем же ты думаешь заняться? — спросила она.

— В ремесленное мне училище надо. Вот и дед Аркадий говорит…

— Кто такой дед Аркадий?

— Сосед наш. На лошади работает… При госпитале…

— Вон что!..

— Зарабатывать бы мне пора.

— Может быть, ты прав, Вениамин, — сказала директор в задумчивости. — Наверное, прав, мальчик… Весной мы как следует об этом поговорим. Доучись до весны.

— Спасибо вам.

— А сейчас чем тебе помочь? Что мы должны для тебя сделать? Можешь ты сам что-нибудь предложить?

— Могу, — ответил Вениамин. — Сырость ведь кругом. Посодействуйте выписать галоши. Для малолеток…

Потом пришла мать. Распахнула дверь нерассчитанным движением, а прикрыла ее аккуратно, будто к чему-то прислушиваясь.

— Ты не спишь… — сказала она, не торопясь проходить.

— Нет, не сплю, — отвечал Вениамин. — Здесь вот сижу. Где всегда.

Несколько помедлив, словно не зная, что ей делать дальше, мать направилась к малолеткам. Кто-то из мальчиков похрапывал.

— Дома жрать нечего, — сказал Вениамин. — Ни картошки, ни хлеба куска.

Она промолчала, выпрямляясь над кроватью и продолжая стоять к сыну спиной.

— Долго это не кончится? — спросил Венька.

— Я спать хочу.

— Проснешься, жалеть будешь.

— Может, и не буду, — ответила она и, вздохнув, принялась раздеваться.

— Мужики и вино, они до добра не доведут, — продолжал Венька из темноты под утомительное щелканье дождинок по стеклу и звучание текущей с крыши струи.

— Я хоть домой мужиков не вожу, — отвечала она, усмехнувшись, и Вениамин произнес, как человек, поживший на свете, видевший все и ко всему привычный.

— У тебя дети растут. Не совестно, про мужиков-то?

— Молчи! — сказала мать. — Молчи!..

Он встал и приблизился к ней, желая взаимного добра и доверия, веря в будущее, понимая, что не все кругом так плохо.

— Директорша наша была, — сказал он матери.

— Зачем?

— Неплохой я, в общем, говорит. Исправиться мне надо, и совсем буду хороший. В ремесленное поможет поступить.

— Обо мне что говорили? — спросила мать, поворачиваясь к нему.

— Ничего о тебе. Только по-хорошему.

— А про тебя что опять?

— Что дерусь, не слушаюсь, курю еще…

— Не можешь, что ли, исправиться? — сказала мать.

— Да уж постараюсь!.. Ты бы о нас поменьше забывала!.. Я бы все для тебя! Ведь, знаешь, ворую!.. Этих еще жалко!.. Хочется им конфет купить!.. Ну, мамка! Попробуй не шататься-то! А?.. Очень я тебя прошу! Сил больше моих нет!..

— Так что про меня говорили? — повторила она.

— Сказал — ничего.

— Говорили! — произнесла она с ухмылкой и покачала головой. — Знаю я их!.. Все они считают, будто мать у вас как потаскуха!..

— Ну для чего ты опять?..

— Плевала я на них! И на директоршу тоже!

— Ее-то зачем трогаешь?

— Все одинаковые!.. Я спать хочу!..

— Ложись тогда, — сказал Вениамин.

— Дед Аркадий!.. Соседи всякие!.. — продолжала мать сперва с яростью, потом со слезой в голосе. Маленькие зашевелились и завздыхали на постели.

— Ляжешь или нет? — сказал Вениамин с угрозой.

— А ты чего на мать кричишь? Скандалишь с родной матерью!.. Дрянь стал какая! Мать я тебе или кто? Ну-ка, сам марш спать!..

— Ладно, лягу, — сказал Венька злобно. — Я-то лягу. Только я лучше в углу буду спать.

6

Теперь, дожидаясь ее на улице, он мок под дождем; потом снова возился дома с ребятишками или сидел, молчал и размышлял о жизни.

Где-то продолжалась война. От Григорьевска она давно отодвинулась, правда, очень близко к нему и не приближалась, хотя залетал шальной самолет противника, бросал бомбы, и они не взорвались, но по приказу военного коменданта в городе соблюдалась светомаскировка, и окна была заклеены крест-накрест полосами из ткани или бумаги.

Пришло наконец время, когда стала близиться победа. Сталинградское сражение отгремело почти год назад, и минуло несколько месяцев, как закончилась битва на Курской дуге. Сводки становились все радостнее, и Вениамин прислушивался к репродуктору, висевшему на стене, и думал: вот закончится война, и уедут они, Чикуновы, назад, а может быть, надолго останутся в Григорьевске, потому что родной город сильно разрушен, и вот тогда… Но что будет «тогда», он не знал, и так пусто делалось у него на душе, словно впереди совсем ничего не должно было быть…

— Венька, — подходила Настасья, у которой со временем стали умнеть глазки, и она, делаясь кокеткой, все привязывала какую-то тряпку к волосам. — Венька, ты опять сидишь грустный? Нам с тобой и без мамки хорошо.

— Нос бы лучше вытерла, лисица, — отвечал Вениамин. — На губу уже ползет.

— Веньк!.. Иди!.. Поиграй с нами!.. — хлопотали Леха и Андрюха. — Придет мамка-то… Никуда не денется…

— Дурачки вы все, — замечал Вениамин. — Дрыхнуть вам пора. Давно уже пора. Нечего керосин на вас жечь. — И сам вытирал сестрице нос, начинал готовить детей ко сну, стаскивал с них одежду и укладывал всех в постель, потом ублажал на сон грядущий своих ребятишек, в общем хороших и умненьких, а если бы их еще как следует помыть, то они были бы просто прелестными детьми…

Наконец с матерью где-то как следует поговорили, потому что целую неделю она вечерами была дома. Но холодной ноябрьской ночью она опять пришла поздно с сопровождающим в форме, так как в одиночестве ей было скучно шагать. Сторонники крайних мер, люди сострадательные, но с обостренным чувством негодования, не напрасно длительное время воздействовали на милицию и гороно. На следующий вечер явилась та женщина, что всегда приходила.

— А это опять я, — сказала она и заметила мать, которая присела на кровати и закрыла руками лицо.

— Проходи уж, тетенька. Чего на пороге стоять? — негостеприимно пригласил Вениамин, лохматый, злой и при слабом свете коптилки даже страшноватый.

— Вы знаете, зачем я пришла? — спросила женщина, садясь на табурет у стола и придвигая коптилку, чтобы писать.

— Малолеток отбирать, — сказал Вениамин.

— Отбирать, мальчик, не мое дело, — сказала инспектор. — Это решает суд. Я пришла для предварительного разговора с самими детьми.

— Валяй тогда, — оказал Вениамин.

— Идите, дети, ближе, — позвала инспектор, покосившись на мать. Маленькие подошли. — Вот так, ребята, я должна вас спросить, хотите ли вы жить в детском доме…

— Да, — сказала Настя. Леха с Андрюхой подтвердили.

— А вы знаете, что это такое?

— Знаем, — кивнула Настасья. — Это такой дом, где живут маленькие дети.

— А почему ты, девочка, хочешь там жить? — спросила инспектор.

— Мы хотим, чтобы было тепло, — сказала сестрица, потом добавила: — Еще хотим хорошо кушать, играть в интересные игры с другими ребятами и чтобы были электрические лампочки.

— Ты, тетенька, лучше их про другое спроси, — заметил Вениамин с недобрым чувством. — Кто же не хочет хорошо есть?

— Я знаю, мальчик, — ответила инспектор устало. Мать зашевелилась, открыла лицо, встала и заговорила, сперва будто удивленно, дальше с потеплевшими от слез глазами, глотая слова и не переступая приниженного возмущения:

— Как?.. Что же это такое?.. Детей от родной матери?.. Да какое у вас на это право?.. Или вы сами не мать?.. Постыдились бы, посовестились!.. Разве можно?..

— Мне нечего стыдиться, — сказала непрошеная гостья, вздохнув, и тронула дужку очков. — Это вам надо было раньше думать.

— Да как же?.. Я ведь у них есть!.. Отец на войне погиб!..

— Ах, милая! — воскликнула женщина с досадой. — Вы думаете, мне это легко? Сердце разрывается!.. Но я уполномочена. В конце концов вы сами виноваты. Никто не позволит вам мучить детей.

Некоторое время старший сын не вмешивался. Но его пренебрежение к матери и пожелание ей зла за все обиды оказались нестойкими.

— Подожди ты, мамка, — сказал он и увел от инспектора детей. Настя все же успела подсказать женщине:

— Ты нас забери, когда мамки не будет.

— Никуда они не пойдут, — произнес Вениамин.

— Не надо бы тебе, мальчик, вмешиваться, — сказала инспектор. — Ты лучше отвечай за себя. С тобой нам тоже надо поговорить.

— Про колонию, что ли?

— Да, об этом. Ты состоишь на учете в милиции. В колонии не так уж плохо. Тебе было бы там не хуже, чем дома.

— Где мне хуже, а где мне лучше, это мое дело, — ответил Вениамин с чувством достоинства. — Дома, тетенька, мне, например, лучше. Отправить хотите, отделаться от меня… Только с маленькими что будет? Подумали вы как следует?..

— Чудной ты, мальчик, какой-то, — усмехнулась инспектор.

— Это ты, тетенька, так думаешь, что я чудной, — сказал Вениамин неуважительно. — А вот они, дети, думают по-другому. И в детдом они ни в какой не пойдут. Будь уверена. С матерью останутся и со мной. Конечно, покажи им конфетку — пойдут. Дураки ведь. Ну ладно. Ты их поспрашивала, вот и я хочу спросить. Настасья, хочешь, чтобы мамки у тебя больше никогда не было? Интересует это меня очень. А вы, головастики?.. И чтобы я с вами больше не жил…

Вместо ответа дети подняли рев. Гостья поерзала на стуле и кашлянула.

— Вот тебе и пожалуйста, — сказал Вениамин. — А ты говоришь, суд. Никакой суд не отсудит у матери родных детей, если они сами без нее не желают.

— Я бы тоже этого не хотела, — сказала женщина серьезно.

— Иди, тетенька, домой. Я же тебе говорил: не беспокой нас больше.

— Хорошо, — ответила инспектор, завязывая тесемки на папке. — Я ухожу, — и обратилась к матери: — Не знала я, что у вас такой сын. Вам надо благодарить его.

Вениамин проводил ее до порога и сам открыл дверь.

— Так-то просто как-нибудь заходи, — попрощался он. — Чайку попить…

— Не плачь, — сказал он матери, но она внезапно схватила одного малыша, другого, прижала к себе, но тут же обоих оттолкнула и взялась за голову. — Не плачь ты!.. — повторил Вениамин.

— Перестань!.. Перестань!..

— Ну ладно. Ты сначала успокойся, — произнес он, покусывая губы.

— Замолчи! — закричала мать. — Не трогай! Защитник нашелся! Уходи от меня!..

Несколько дней у нее было диковатое выражение лица, точно оно застыло в тот вечер. Губы были сжаты. Жили только глаза, отражая страдание. Вида матери пугались маленькие, жались к старшему брату. Вениамин гладил детей по головам, чтобы успокоить.

Он пошел к директору школы. Попросил выйти стоявшую в кабинете учительницу и недружелюбно заговорил:

— Вы, что ли, все затеяли?

— Что, Вениамин?

— Чтобы детей у моей матери отобрали.

— Нет, мальчик, не я, — ответила Клавдия Тимофеевна. — Но если ты хочешь знать мое мнение, то я этому не удивляюсь.

— Разве не безобразие — отнимать у матери родных детей?

— Это несчастье, Вениамин. Но ты пойми этих людей. Разве они по-своему не правы?

— А меня в колонию?.. Тоже не вы?..

— Не я, — сказала Клавдия Тимофеевна. — Напротив, я считаю, в этом нет надобности. Ты достаточно самостоятельный человек. А на будущий год пойдешь в ремесленное училище. Как договорились.

Кажется, слухи о новых событиях в семье Чикуновых не достигли пока соседских ушей. Но необычный вид матери соседи заметили.

— Знаешь, дед, маленьких приходили у матери отбирать, — поделился Вениамин с ближайшим соседом, когда тот полюбопытствовал.

— Что ты! — в ужасе сказал старик и перекрестился. — Вот дело-то до чего дошло! Я-то думал, так болтали, у кого языки без костей! Докатилась сердешная!

— Не проговоришься кому?

— Нет, Венька! — обещал возчик. — Про такие дела разве можно? Я прежде язык себе выдеру, если он сам начнет говорить, когда я забуду! Ребятня бы, чего доброго, не проговорилась! Стыд-то какой!

— Пацанов из дому пока не выпущу, — сказал Вениамин. — А там, может, позабудут.

— В случае чего, я тоже пригляжу за ними, — сказал дед Аркадий…

Мать за короткое время переделала множество дел. Она работала до самоистязания, все с тем же остановившимся выражением лица: смела всю пыль в каморке с видимых и неприметных мест, чистила веником стены и потолок и не обращала внимания на то, что ребята чихали, наконец, подоткнула юбку и взялась мыть пол. Потом она заболела. На улице дул ветер, и уже бились о стекло сухие снежинки, напоминая, что заканчивается осень.

Скоро ударили морозы. Сразу наступила крутая зима; и снова печь-времянка жрала дрова, сперва все березу да сосну, потом сырую осину. В комнате рано зажигали коптилку, и копоть то тянулась шнуром, то распушалась от дыхания и тонких сквозняков. Печь из железа приобретала красные бока, становилось до одури жарко, но скоро тепло уходило на улицу из щелястого помещения. Мать запасала ко сну горячей воды, чтобы налить ее по бутылкам и положить маленьким в постель. Не переставая болеть, она ходила на работу и кашляла легким сухим кашлем. У нее провалились щеки и углубились глаза, а нос заострился. В пищу пошли картофельные очистки, которые прежде не выкидывали, а сушили и ссыпали в мешок. Но вдруг госпитальным работникам раздали подарки: свиную тушенку в жестяных цилиндрах. Тушенку съели, отмечая наступление Нового года, и опять начали отваривать очистки. А мать все кашляла, кашляла и вдруг совсем свалилась, разметалась от жара, потом начала дрожать от озноба.

Вениамин накрыл ее всеми одеялами, а сверху положил пальто. Он опять забросил уроки, сидел возле матери и подносил ей воду, затем ложился рядом, согревая мать.

— Холодно… Холодно… — бормотала она. — Окна закройте…

— Ты прижмись, мамка, ко мне, — говорил Вениамин в страхе, — посильнее… И тебе будет тепло-тепло…

Малыши сразу стали серьезные.

— Умрет она у нас скоро? Да, Венька? — спрашивала Настасья, и Вениамин, чтобы не слышала мать, шипел в ответ сестрице:

— Ух, дурища!.. Выросла, а ума не набралась!.. Не оторвал я тебе язычок-то вовремя, вот и болтаешь!..

Он велел ей сходить за дедом Аркадием. Тот явился, посмотрел и сказал:

— Где не надо, отрок, там у тебя кумпол хорошо работает! Папироски курить или в школе прогуливать! В бессознательности мать-то! Белки уж показывает! А вам интересно, что дальше будет!..

Доктор нашел у Чикуновой воспаление обоих легких и отвез ее в больницу. Опять Венька ухаживал за малышами и теперь не отвергал соседской помощи. Утром он шел в школу и в последнее время очень там старался, а Клавдия Тимофеевна его поощряла. День и вечер Вениамин проводил с братьями и сестренкой. Если они надоедали, гнал их прочь, садился перед печкой и слушал, как шумит огонь в железном печном объеме. В дни больничных посещений все четверо, взявшись за руки, шли навестить мать. Но их не пускали в палату, потому что матери было очень плохо и требовался покой. Когда начали светлеть дни и дуть теплые ветры, она вернулась из больницы совсем исхудавшая. Одежда стала ей велика, лицо словно подтаяло.

7

Пригревало солнце, капало с сосулек. Таял снег. Во дворе госпиталя обозначилась свалка, зимой замаскированная снегом, а теперь сама по себе белая на черной проталине. В той свалке лежали использованные гипсовые повязки, воспроизводившие руки, ноги или грудные клетки.

Скоро маленькие, ошалев от весны, бегали на воздухе и притаптывали первую траву. Вениамин после школы спешил домой и хлопотал по хозяйству, А мать была еще слаба. Она полежала дома на постели, затем стала сидеть, опершись на подушку, которую Вениамин подкладывал ей под спину.

— Взрослый ты, Веня, стал, — говорила она, вздыхая. — Я и не увидела.

Это уже шла весна сорок четвертого года, и Вениамин учился в шестом классе. Он был еще совсем мальчишкой, но выглядел старше своих лет; не особенно теперь рос, но раздавался в плечах.

— Где тебе было увидеть! — усмехнулся он.

— Давай я встану и помогу.

— Еще чего! Твое дело отлеживаться.

— В школе-то как у тебя?

— Неплохо в школе. Шестой класс закончу, а там в ремесленное пойду. Мы с Клавдией Тимофеевной уже все обговорили.

— Не балуешься больше?

— Вот баловаться мне как раз было некогда, — серьезно ответил Вениамин. — Давно уже не баловался. Ни в школе, ни на улице. Хоть у кого хочешь спроси…

Целыми днями она была невесела, смотрела, вздыхая, огромными после болезни глазами, часто позевывала и дремала. Вениамин, уходя, наказывал Настасье ничего не давать матери делать, а братцам грозился, что если они будут шуметь, то он их усмирит ремнем.

— Подошли бы вы, черти, к ней! — внушал он малышам потихоньку и подталкивал их. — Ну что вы за люди такие бессердечные! Прямо не пойму! Лишь бы бегать да орать! Подойдите, приласкайтесь!..

Ребятишки слушались, приближались к постели и молча стояли, дожидаясь, когда мать проснется. Она вспыхивала от радости, тискала и целовала детей, а они с непривычки не знали, что им надо делать.

— Ах вы мои хорошие! — бормотала мать. — Соскучились без мамки!

— Нас Венька к тебе прислал, — говорила Настасья.

— Венька?..

— Да. Чтобы мы к тебе приласкались, — разъясняла девочка.

— Ну, хорошо… Ступайте, ребятки, — говорила мать. — Маленькие мои!.. Нездоровится мне еще очень… Дайте я отдохну…

— Мы к тебе после еще придем, — обещала Настя, не понимая брата, который в бессильной злобе незаметно показывал ей кулак.

Этой весной мать неожиданно снова заговорила про отца. Она поправилась, вышла на работу и вечером, штопая детский чулок, надетый на электрическую лампочку, сказала:

— Вот, Веня, скоро уж до победы доживем. Не так долго осталось. А мужчин-то как много домой не вернется! Господи, сколько горя война людям принесла!.. И отец твой лежит где-нибудь в сырой земле на чужбине… Ни могилки у него, ни отметины…

Она задержала иглу, но, поморгав глазами, чтобы пресечь слезы, снова взялась за работу, постаревшая, с костлявыми пальцами и уже броско отмеченная сединой.

— Не ладил я с ним, с отцом-то, — отозвался Вениамин. — Не получалось у нас что-то.

— А он ведь вас жалел, — сказала мать и покачала головой, продолжая штопать. — Голубил, бывало, пока с ума-то не начал сходить…

— Может, не сходил он с ума?..

— И так и эдак можно понимать. Бесился, конечно…

— А если бы он вернулся?.. — спросил Вениамин.

Мать подняла глаза, помолчала, усмехнулась:

— С того света, сынок, пока еще никто не вернулся.

— А вдруг бы так получилось?.. — повторил Вениамин, не останавливая в себе внезапной жестокости и охоты ранить мать, да как можно поглубже. — Ну да, — сказал он, — приехал бы, поздоровался… Расспросил нас, как жили…

Она не ответила, только выразила взглядом страх, а он запоздало спохватился, зачем все это ей сказал.

Дети ничего не пропустили мимо ушей. Девочка подобралась к Вениамину и при первом удобном случае спросила:

— Венька, скажи мне, пожалуйста, почему вы с мамкой раньше за папку ругались, а теперь перестали?

— Ты хоть помнишь его? — поинтересовался Вениамин.

— Я всегда все помню, — ответила Настя, потом добавила: — Очень даже я хорошо папку помню. И когда раньше жили, и когда он на войну уезжал.

— Не твое, Настасья, это дело, — сказал Вениамин строго, желая уйти от разговора. Но вслед за девочкой пристали Леха и Андрюха:

— Венька, а Венька!.. Папка-то этот… Его у нас убили?.. А ты тогда кто?.. Тоже папка?..

Атаку братцев Вениамин отбил щелчками по лбам, а всем троим сказал, поворачиваясь спиной:

— Надоели вы мне! Дадите когда-нибудь отдохнуть? Умереть спокойно. Шли бы на улицу.

Он с тревогой глядел на солдат, заезжавших в Григорьевск с войны. Подходил к ним, разговаривал и вдруг спрашивал, не встречали ли они там, на войне, Кузьму Григорьевича Чикунова, бронебойщика.

— Чикунова? — переспрашивали солдаты. — Дай-ка, парень, припомнить, — и, задрав головы в пилотках, думали, шевелили губами, наконец отвечали: — Нет, парень, бронебойщика такого не знаем. Были, правда, у нас один Чугунов, другой Щелкунов, только Петр и Павел.

Дед Аркадий первый отравил Вениамина подозрением, что жив отец. Встретив теперь подростка, сосед подзывал его к себе внушительным жестом и вполголоса докладывал:

— Сон я, Венька, вещий видел: отца твоего…

— Как же ты, дед, мог отца-то видеть, если никогда его не знал?

— А знать и не надо, Венька. Он сам во сне узнался.

— Ну и чудак же ты, дед!

— А ты слушай! — говорил Аркадий строго и обиженно. — Бабка, моя знакомая, фигуры из воска в воду пускала… Потом бумагу жгла, пепел рассматривала… Знамение, говорит, выходит!.. Ты вот тут болтаешься, а там, между прочим, опять какой-то военный приехал, с вещевым мешком, кого-то спрашивает…

— Отстань от меня, дед, — говорил подросток, а сам бежал смотреть очередного военного.

— Что тебе, хлопец? — спрашивал боец.

— Так… Ничего… — отвечал Вениамин. — Отец у меня на войне погиб… А ты вот, солдат, живой… — говорил он. И боец, который, приехав с фронта всего на пять дней, заходил в госпиталь проститься с кем-то знакомым, отвечал Вениамину:

— Эх, хлопец! Сказал бы ты так, если бы уже войне наступил конец!

— Послушай, а бывает, что пришла похоронка, а человек живой?.. Тебе такое не встречалось?.. — спросил он у одного солдата.

— Бывает. Это, паренек, бывает. И не так уж редко. На войне много разных случаев…

Солдат хотел продолжить, но Вениамин уже попрощался. Вечером, когда пришла мать, он сказал ей:

— Я про похоронку расспрашивал. Говорят, что бывает это зазря.

— Ты о чем, сынок? — произнесла она с признаком беспокойства.

— Про похоронку. Может, ерунда это все, а может, и не ерунда, раз говорят.

— Что не ерунда-то?..

— То, что ошибка могла получиться. Отец-то, может, живой.

— Да разве так бывает?..

— То-то и оно, что бывает. Все говорят. И солдат один подтвердил.

— Ох, напрасно это, Веня!.. — произнесла мать тихо.

— Ладно, там посмотрим, — ответил он неохотно. — Война когда закончится.

— Весточку бы разве не прислал?

— Может, он специально. Чтобы сразу нас обрадовать.

— Не мучил бы ты меня, сынок.

— Чем же я тебя мучаю?

— Да говоришь как-то так…

— Один тут уже вроде дал о себе знать, — произнес Венька. — Тоже считали мертвым, а оказался живой.

8

Когда отец ему снился, то во сне Вениамин думал, что это не сон. А проснувшись, не сразу мог поверить, что отец просто снился, особенно утром, когда вместо тьмы был свет и за окном щебетали птицы. Он стал рассеян; и на уроках учителям приходилось часто окликать его, но потом они оставили Чикунова в покое.

— Нет, Вениамин, — сказала ему Клавдия Тимофеевна, — лучше об этом не думать. Видишь ли, это слишком непросто. Было бы, конечно, очень хорошо… Но лучше не думать.

— Скажите, жив у меня отец или нет?..

— Успокойся, — произнесла директор мягко. — Ступай, мальчик, готовься к экзаменам…

Рано утром к Чикуновым постучали. Потом дверь открылась. И это было загадочно и жутко: дверь открылась сама по себе и не издала привычного скрипа. Но вот в нее тихо проскользнул боец. У него не было одного уха, за спиной болтался вещмешок, в руке висела бадья.

«Ну, я это, — сказал отец. — Чего тут такого?»

Все сидели за столом и до появления гостя ели, но тут опустили ложки. Никто ничего не произнес, мать слегка кивнула и улыбнулась тонко и непонятно. Она взяла со стола тряпку и, не сводя с гостя глаз, вытерла губы, потом руки.

«Я ведь это, — повторил отец, ткнув себя в грудь, потом обратил внимание на бадью в своей руке и сказал: — Я вам бадью в хозяйство привез. А ежели вы обижаетесь, — сказал он внушительно, — так я кровью смыл… Вот — боевой орден… Бадью я сюда поставлю. Ну, что вы на меня уставились?»

Мать, ничего не предпринимая, продолжала сидеть. Вениамин поднялся, но не мог сдвинуться с места, хотя понял, что надо подойти к отцу и обнять его, потом снять с отца вещевой мешок.

«Папка приехал», — сказала Настя.

«Кто же еще?» — отозвался отец.

«Похоронка», — сказал Вениамин, глядя отцу в глаза.

Тот понял, кивнул.

Маленькие подошли и прильнули к отцу. Тот стал развязывать мешок, чтобы раздать подарки.

«Анютка, — сказал он матери. — Я сейчас к тебе приду».

Мать встала из-за стола.

«Я воды нагрею. Умыться с дороги», — и отправилась к плите.

Отец разделся по пояс и встал над тазиком, расставив босые ноги, перетянутые на щиколотках завязками. Вениамин поливал из ковшика, а мать стояла позади них и держала полотенце. Возле стены перегнулись отцовские сапоги, и из голенищ выглядывали портянки. Отец фыркал, брызгал себе на грудь и под мышки, а Вениамин поливал ему на красную шею с изломами на коже и спину, узкую, с пулевой воронкой на боку, заросшей, но еще розовой и не приглаженной временем.

«Похоронка, говоришь? — со зловещим оттенком усмехался отец, когда сидели за столом. — Пулю ту Гитлер еще не изготовил, чтобы меня убить! Не нашел он на меня смертной пули! Эх, милые вы мои!. — говорил он, тряся головой, раскрасневшись от выпитой рюмки. — Где я только не был! Что со мной война не делала! И танк надо мной проходил! И из плена бежал, и партизанил! А вот он я, Кузьма Чикунов, ваш родной батька! У меня так: либо грудь в крестах, либо голова в кустах! По-другому не умею! А похоронку, Венька, не выбрасывай! Спрячь ее на память! Мы еще на нее, сынок, поглядим!»

«Надолго к нам, папаня?» — спрашивал Вениамин.

«Нет, Венька, — отвечал отец, вздохнув. — Пять дней мне сроку. После госпиталя я. Отпустили повидаться. Земли еще иностранные надо освобождать. Потом в Германию войдем».

«Скоро война-то закончится?» «Скоро, скоро, сынок! «Там и насовсем приедешь», — говорил Вениамин.

«Примчусь, сынок! Пулей прилечу! Заново жизнь начнем! Мамка мне только ваша не нравится, — и он обнимал мать одной рукой. — Ты меня живого-то не оплакивай, Анюта. Вот когда мертвый я был, тогда ничего. Отрадно. Вспоминала, значит. Часто вспоминала-то?»

Мать быстро-быстро кивала.

«Болела мамка», — произнесла Настя.

«Сильно она болела, — сказал Вениамин. — Простыла зимой. В больнице лежала. Настасья, — сказал он, — не мешай нам разговаривать. Ступай. И не стучи, прошу я тебя. Не стучи. Не стучи», — повторил он и сам себя услышал, просыпаясь, полежал, моргая глазами, потом огляделся, но все, как было с вечера, так и осталось, рядом мать тихо дышала в подушку, а на кровати посапывали спящие малолетки.

Но вкрадчивый стук в дверь повторился. Мать тут же поднялась, но не посмела ступить и шага. Лицо у нее сделалось серым от волнения. Вениамин прислушался и сказал:

— Дай я открою.

Вошел дед Аркадий.

— Что тебе, дед?

— Думал, уже не спите. Работа у меня закончилась. Кобылка сдохла. Зашел погрустить.

— Эх и глупый ты, дед! — сказал с досадой Вениамин. Старик уже заметил странную фигуру матери, что-то сообразил и забормотал, отступая за дверь:

— Взялся запрягать, а она околела… Вот беда-то… Работать мне теперь не на чем…

9

Осенью Вениамин поступил в ремесленное училище. Первое его появление в новом образе вызвало у взрослых восхищение. Женщины барака вышли заметить Вениамина, один раненый дал ему кожаный ремень взамен брезентового, чтобы приличнее была подпоясана гимнастерка. А дед Аркадий, приунывший с гибелью своей гнедой скотинки, вдруг так засветился, что сбегал в магазин, и потом, оттеснив маленьких, забавлялся фуражкой с лакированным козырьком и эмблемой в виде скрещенных молоточков, щупал на Вениамине гимнастерку, украшенную оловянными пуговицами, рассматривал поясную бляху, где были отчеканены буквы «РУ».

Мать и без того стыдилась старшего сына, а теперь начала робеть перед ним. Это злило подростка, и кусок вставал у него поперек, горла, когда она за столом торопливо подавала ему еду получше, на которую жадно глядели малыши.

— Перестань! — говорил он матери и отдавал свою долю братьям и сестре.

— Ел бы, Веня… Ты и ростом больше… — и на глазах у нее уже блеснули слезы.

— Сама бы ела. А то все смотришь.

— Ем я… — тихо отвечала мать, доставала носовой платок и отходила в угол, чтобы выплакаться. — Отец бы тебя, Веня, увидел… — бормотала она. — Вырос-то ты как!.. Красивый…

День он теперь проводил в училище, узнавал, как работают станки и режущие инструменты. В училище было трехразовое питание, а тем, кто проживал дома, ужин заменяли сухим пайком. Вечером Вениамин угощал мать и ребятишек.

— Ты, Венька, скорее приходи! — провожали его братцы и сестрица. — Мы будем ждать! Нам без тебя скучно!

Они лезли с прощальными поцелуями, и он наклонялся, чмокал их в щеки, строго по секрету наказывая:

— Мамку, мамку поцелуйте, тонконогие! Тоже ведь на работу уходит!

— До свидания тебе, мамка, — говорили братцы, становясь перед ней.

Настя с каждым днем делалась хитрее, и она выговаривала Лехе и Андрюхе, подражая интонациям старшего брата:

— Вам что было сказано? Или не слышали? Венька велел поцеловаться!

Вениамин старался не быть с матерью наедине, чтобы не слышать тоскливые признания:

— Не нужна я вам, сынок! Ох, не нужна! Вижу я это! Все вижу!

— Еще как нужна-то! — говорил он. — Я вот у тебя вырос, а они еще маленькие. Их надо десять лет растить до меня.

— Льнут они к тебе… А мать свою и не замечают!.. Делать ничего не дают!.. Венька, говорят, не так делает!.. И пуговицу Венька пришивает не так, и голову чешет по-особенному!.. Все Венька да Венька!.. Я для чего у вас тогда?.. Радость ведь мне с вами заниматься!..

— Ну мамка!.. — восклицал Вениамин, стирая ей пальцем слезу и намереваясь куда-нибудь поскорее уйти, чтобы не видеть ее заплаканных глаз. — Вот как ты не можешь понять! Большая же!.. Отвыкли они от тебя! Побудут с тобой подольше, опять привыкнут!..

Иногда ему щемило душу что-то такое, от чего он не мог пройти мимо школы. Он заходил в нее, встречался с учителями и ребятами. Если его видела Клавдия Тимофеевна, то звала в кабинет, сама садилась в свое черное кресло и рядом усаживала Вениамина.

— Скучаешь по школе? — спрашивала она.

— Как вам сказать? — отвечал паренек. — Пожалуй, нет, Клавдия Тимофеевна. Не очень я скучаю.

— Как же не скучаешь, если к нам заходишь?

— И скучаю, и не скучаю… В училище-то мне нравится лучше. Интереснее мне там. Ключ я вот гаечный сам скоро сделаю. Потом на токарном станке детали буду точить. Ребята у нас хорошие. Мастер попался невредный.

— А мама как?.. — интересовалась директор.

— Ничего… Хорошо все, — говорил Вениамин, тая в себе печаль. — Любит она нас, мать-то. Заботится. Полегче ей стало. Помощники растут. Настасью скоро к вам приведу, — и усмехался, вспоминая, какой толковой хозяйкой делалась сестрица. Но пока она не научилась помогать в меру, и когда выкупала Леху с Андрюхой в железном корыте, то кожа у них начала сильно зудеть, и они простудились и заболели…

Потом опять началась нелегкая зима, но прошла и она. Раненых становилось в госпитале меньше: одни выздоравливали и ждали отправки домой, других куда-то переводили, и с осени должен был снова открыться техникум. Настя готовилась пойти осенью в первый класс. Братцы готовились к наказанию ремнем, поскольку плохо вели себя на улице: стукнули одногодку камушком по голове. Но Вениамин получил на производственной практике первую получку, был в хорошем настроении, и рука у него на братцев не поднялась, хотя, наверное, она и без того бы не поднялась: раньше он наказывать их как-то все забывал, а теперь было поздно. Он стал солиден, и было ему не к лицу драться ремнем, даже, здороваясь с соседями, приподнимал за козырек фуражку, и ближайший сосед, крепко постаревший и погрустневший взглядом, отводил Вениамина в сторону и бормотал, осматривая его:

— Ну, ты прямо петух! Скоро женить будем! За станок, говоришь, уже ставят?.. Ну-ну!.. Патроны-то больше не надо делать. Немца хватит добить. Теперь всякие другие железки нужны. Вот и строгай.

— Хвалят меня, дед, — сказал Вениамин. — Способный я, считают. В комсомол подавать хочу. Как думаешь, возьмут?

— Тебя? — свирепо ответил дед Аркадий. — Кого же они еще брать-то, Венька, будут, если тебя не возьмут?

— Я тоже думаю, что возьмут, — согласился Вениамин.

— Вот, Венька, дела-то как обернулись! — произнес дед, тряся невесело головой. — Мать-то, видать, довольна!.. Что еще бабе надо, коли дети у нее не полоумные?..

— Грустит еще мать, — сказал Вениамин. — Тоскливая бывает.

— Грустит?.. А ты приголубь! Не легко ведь тоже ей!..

— Я уж и так… — сказал Вениамин. — Подарочек вот хочу ей незаметно подбросить. Ко дню рождения. Стишки сочинил.

— Стишки? — спросил Аркадий.

— Стишки.

— Ну-ка!

— Сейчас, — сказал Вениамин, полез в карман, вынул стишки и прочел:

«Мне не забыть твои черты,

Мне не забыть твой русый волос.

Одна ведь, мамка, у нас ты

Всю жизнь, до самой до могилы…»

— Ну как, дед? — спросил он.

Но старик стоял с открытым ртом и выпученными глазами и наконец, потрясенный, выговорил:

— Ну, Венька!.. Если ты еще по этой части способный, то прямо и сказать не знаю что! Руки опускаются! Талан ты, наверное, какой-нибудь! Смотри, башка бы не заболела! А то ведь и свихнуться недолго!

— Я потом еще припишу, — сказал Вениамин. — Не выходит сразу-то. Думаешь, легко? Три дня голову морочил…

Когда кончилась война, Вениамину шел пятнадцатый год. У него рос светлый пух над губой и оперялся подбородок, ладони увеличивались. Он стал уметь не так мало для своего возраста, даже пробовал затачивать резец, а вставить резец с нужной подачей в резцодержателе станка, включить обороты и снять с заготовки припуск, чтобы получилась деталь по чертежу, — в этом он тренировался теперь ежедневно.

Постепенно спокойнее становилось у него на сердце. Оно было молодое и выносливое против огорчений. Тело Вениамина крепло, и впереди паренька ждала юность, потом еще целая жизнь. Но где-то в глубине его души, в самой секретной глубине, наверное, успела осесть ядовитая капелька горечи и исчезать она будет оттуда очень медленно, а может быть, совсем никогда не исчезнет.

И отец Вениамина не придет никогда. Он пал за свою землю, и его закопали в нее. В тех местах уже росла трава, уцелевшие кузнечики размножились, и посреди взрывных ямин и неизвестных солдатских могил стрекот кузнечиков казался грустным и жутковатым, особенно под вечер, при закате солнца…

Как-то, собираясь идти на завод, Вениамин подумал, что нынче тот день, к какому он заготовил свои стишки. Он сперва колебался, потом незаметно положил их матери в рабочий халат, чтобы, опустив руку, она почувствовала лист бумаги и догадалась, что надо прочесть. Но мать не надела халата. И Вениамин ушел, не вспомнив, что госпиталя больше нет и той прачечной тоже нет.

Король

Исповедь

Сам Король тоже захочет рассказать о себе. В возрасте шестнадцати лет он впервые попытался стать писателем, знаменитым, конечно, и в автобиографическом романе напишет буквально следующее:

«Сначала я был дурак, потом сделался умным. Дело было так. Однажды летом мы шли на базар, а у меня было плохое настроение. У меня всегда было плохое настроение. Ну не то чтобы так уж всегда, а как стал подрастать, мысли всякие полезли в голову, бывало, такая тоска нападет; только слюни я распускать не привык. Когда родная тетенька выкурила меня из-под своего крова, меня через гороно отправили в детдом за Урал. Там, с одной стороны, было неплохо: кормили, одевали, велели учиться и на простынке спать укладывали. Там был этот Федотов, не любил меня, обижал, знал, гад, что я жаловаться не пойду. Конечно, я сам был не сахар, настырный был и не любил себя хорошо вести. Обозлился я и решил из детдома сбежать. Добрался до Москвы на поездах. Там хотел на фронт уехать, разведчиком чтобы быть и с отцом встретиться. Все просил солдат, которые в теплушках сидели: возьмите, а они посмеются и хлеба мне дадут, а я заплачу. Меня поймали и опять отправили в детдом, где был Федотов. Я и в другой раз сбежал, опять доехал до Москвы и с карманниками подружился. Спер у одной женщины сумочку из кожи. Хорошая такая женщина была, красивая. Она рот разинула, я у нее сумочку — того… Нечего рот разевать. В сумочке мелочь была и хлебные карточки. После я к себе добрался, пришел к тетеньке и подмигнул ей: мол, теперь не выкуришь. Стал я у нее жить непрошеным постояльцем, что хочу, то и делаю — хочу ночую, хочу нет, и в школу могу не ходить, и делать мне ничего не надо, а тетенька меня стала бояться. Для виду в школу поступил, в пятый класс для переростков, а сам целые дни на базаре. И сходило все. И шпана меня уважала. А все как-то не так… Чего-то не хватает… Втемяшится что-нибудь, и тоскую; и воспоминания, тоска — и все; зло на что-то. Так уж…»

1

Король был приметным в этой зловредной тройке. Его правую щеку украшал шрам. Он выделялся ростом и широкими плечами, в нем можно было с уверенностью определить значительную физическую силу. Несмотря на свою цыганскую внешность, он был самый настоящий русский, и звали его Васькой, а черный с кольцами чуб был распущен им из-под кепочки умышленно — любил, когда его принимали за цыгана. Он казался плохо выспавшимся и молча курил с недовольным выражением лица; папироса двигалась у него во рту, задерживаясь на языке, и он только раз захватил ее пальцами, чтобы перекусить замусоленный кончик, затем снова опустил руки в карманы брюк. Он обладал непостоянным характером и легко заражался весельем и унынием, однако больше был склонен к меланхолии.

Приятели шли следом за Королем. Толя Кот, стройный блондин, с честным взглядом и неожиданной резкой улыбкой, был, по неглубокому впечатлению, вполне приличный молодой человек; приземистый Сашка Балда тяжело и мрачно посматривал исподлобья и держал руки в рукавах за спиной. Все трое заправляли брюки в сапоги, но одеты были разнообразнее: Король носил флотскую тельняшку под черным пиджаком, помятым, но еще удовлетворительным. Кот был в чистой белой рубахе. Балда надел серый пиджак не по размеру, засаленный, протертый на рукавах до дыр и отороченный по полам краем рваной подкладки.

У Короля и Балды отцы погибли на войне. У Балды мать была женщина легкомысленная. У Короля матери не было с ранних лет; его взяла тетка по просьбе уходившего на войну брата, потом захотела отделаться от него, не нарушая никаких юридических положений, но из детдома он снова удрал к ней. Отец Толи Кота был жив, возвратился инвалидом и ходил на протезе с палочкой. Вид у Кота был приглядный — родители относились к нему внимательно.

Они шли по улице города Григорьевска. Им навстречу двигались прохожие: побледневшие женщины, усталые старухи и старики; штатские мужчины и армейские — одни уже без погон, другие с погонами и со всеми медалями, некоторые увечные. Гражданское население по привычке торопилось, хотя торопиться не следовало — день был воскресный, а война кончилась. По булыжной мостовой проезжали машины. Было солнечно и жарко, и в ларьке продавали квас. Деревца вдоль тротуара казались неживыми от осевшей на них пыли и безветрия. На уличных тумбах и стенах домов были иссеченные дождями и выцветшие военные плакаты.

Кот окликнул Короля и попросил закурить. Король остановился и протянул ему измятую пачку, затем подставил свой окурок. Он двинулся дальше, сплюнул окурок и принялся насвистывать через зубы, но из этого не следовало, что настроение его вдруг улучшилось. Балда не в самое подходящее время коротко и сипло гоготнул, при этом лицо его осталось сумрачным. Некоторыми внешними признаками он оправдывал свое прозвище, но глаза у него были живые и умные. Споткнувшись о булыжник, Балда крепко выругался и встревоженно посмотрел на ногу. Он очень берег сапоги и искал подходящий случай приобрести для них красивые галоши.

Потом они свернули в переулок. Этот переулок был узкий, прямой и короткий, его ограничивали несколько серых каменных зданий еще купеческой застройки, и он упирался в забор с облупившейся голубой краской — за ним гудел базар. Король в сопровождении приятелей направился прямо к базару. Они вошли под арку, сюда подступали овощные прилавки и молочные ряды, напротив была толкучка. Король снял кепку и откланялся колхознице в мужском пиджаке, которая разложила на прилавке десяток яиц; колхозница прикрыла товар обеими ладонями и принялась ругать Короля. Они отошли к толкучке — здесь торговали хлебом и хлебными карточками, спичками и мылом, лавровым листом и тянучками из патоки. В сумятице послевоенного рынка, среди спекулянтов и барышников женщины с запавшими глазами продавали домашние вещи.

Неожиданно Король легонько присвистнул; Балда и Кот повернули головы. В толпе пробиралась сгорбленная старуха, опираясь на клюку, и о чем-то робко спрашивала, а ей или вовсе не отвечали, или посмеивались и отмахивались от нее. Она выглядела растерянной и, видно, не знала, что нужный ей товар на базаре не в ходу. Она отходила, бормотала себе под нос, потом снова подходила и спрашивала с грустным упорством, покачивала головой и все разворачивала на ладони серую тряпицу и заглядывала в нее.

Старуха была нездешняя, здесь старухи так не одевались: они тоже покрывались платочками и носили вязаные кофты, но еще носили черные юбки, а у этой юбка была пестрая и яркая. Хотя она ничем, кроме одежды, не отличалась от других престарелых женщин и как будто в ней ничего не было особенного, что могло бы вызвать сразу сильные ощущения, но, видимо, тому способствовало настроение Короля. Короче говоря, старуха заинтересовала его какими-то особыми своими приметами, и он захотел подойти к ней поближе. За ним последовали Балда и Кот. Старуха спрашивала высоким заискивающим голоском:

— Халвички нет у кого? Халвички, родимые, не имеется? Халвички бы мне малость…

«Чудно, — подумал Король. — Вона чего захотела старая». И тут старуха остановилась. Она подняла коричневый кулачок, в котором держала тряпицу, и, вздохнув, отвела со лба выбившиеся из-под платка жидкие волосы. Потом она огляделась по сторонам. Король поймал ее взгляд — он был мимолетный и рассеянный, но мнительный подросток нашел в нем для себя какое-то таинственное содержание. Он внимательно следил за ее действиями: она сложила костлявые ладони на выгнутую рукоять клюки и, пожевывая завалившимися губами, безнадежно уставилась прямо перед собой. «Где-то я ее встречал. Не сойти мне с этого места», — подумал Король в то время, как Кот старался привлечь его внимание, для чего нажимал на него сзади плечом. «Видать, крепко она любит халву», — снова беспокойно подумал Король; затем увидел, что ошибся, и почувствовал облегчение, словно, окажись старуха знакомой, он понес бы за это тяжкую ответственность. Он не удержался и окликнул ее:

— Бабка, откуда ты такая?

И она охотно ответила, подслеповато его разглядывая и улыбаясь розовыми деснами:

— Из Рязани!

— Эва! — повеселев, сказал Король. — То-то у нас без халвы еще никто не помер? Гляньте, бабка из Рязани по халву сюда заехала! Умора, да и только!

— Это, бабушка, просто умора, — сказал Кот.

— Умора, — многозначительно откликнулся Балда.

И старуха засмеялась, сделала шаг-другой по направлению к ним и подтвердила:

— Из Рязанской области я. Из деревни.

— Чем ее будешь есть, халву-то? У тебя зубов нет, — добродушно заметил Король.

Она энергично отмахнулась:

— Нету, нету зубов!

— У нее зубов нету, — объяснил Кот Балде на ухо. — Ей халву жевать нечем.

— Гостинец, что ли, кому? — спросил Король.

Она покачала головой и ответила:

— Стало быть, гостинец.

— Кому гостинец-то?

— Деткам, — шепнул Балде Кот, захлебнулся от восторга и ударил себя по коленкам ладонями.

— Сыну ищу гостинец, — сказала старуха.

— Будто он у тебя маленький, — недоверчиво усмехнулся Король.

— Не маленький, — ответила старуха.

— Чего ж он, раз не маленький, по халву тебя за тридевять земель посылает?

— Здесь он. Красноармеец раненый. В госпитале лежит; я и приехала.

— Вон у тебя что… — удивился Король.

— Халвы хочет, — сказала старуха. — Бывает, что душа загорится. А леший знает, где халву продают.

— Как к нему без халвы придешь?

— Не беда. Он поймет.

— Хочет если…

— Не беда, — бодро повторила старуха и неожиданно всхлипнула. — Я ему меду поищу — вот и гостинец…

Она утерла кончиком платка глаза и нос, затем побрела дальше. Король глядел ей вслед: она остановилась неподалеку от игроков «в три листа», повесила на запястье клюку и, развернув серую тряпицу, принялась что-то подсчитывать в уме. «Все бабки одинаковые, потому что они все старые, — подумал Король. — Может, какую похожую и видел, — подумал он и хотел было уйти, но не ушел и встревожился: — Не мог я встречать эту бабку; если рязанская, значит, не попадалась…»

«Дурость какая-то… — заволновался Король. — Ходит тут, дуреха… Возьму скажу, что я вор! Прямо так и скажу: карманник я, бабка!..» Все в облике старухи вдруг начало казаться ему значительным: и белый платок в крупный черный горошек, и узловатая клюка, отшлифованная как кость. То ли она вообще вызывала у него тоскливое предчувствие, или что-то знакомое неожиданно почудилось ему в ее профиле. Потом она поднесла свою тряпицу ближе к глазам, и, может быть, именно этот жест особенно взволновал его; и сердце его сжалось и заныло, ноги сами понесли к старухе; дружки не хотели от него отставать — у них цель была определеннее, им никакие чувства не мешали…

Старуха оторвалась от тряпицы, призадумалась и что-то забормотала вследствие привычки некоторых престарелых людей рассуждать вслух без собеседника. Король притронулся к ее руке и, стесняясь, заговорил:

— Бабка! Раз ты старая, то знаешь… Когда мерещится кто-нибудь или все думается… Ну, когда тоска… На кладбище, может, сходить? Говорят, будто покойники тоже тоскуют — тогда и мерещится. Мол, полегчает, если на кладбище сходить… — горячо и простодушно справился Король.

Старуха удивленно на него взглянула, но ее продолжали занимать собственные мысли, и она не успела как следует сообразить, что требует от нее смуглый паренек, с которым она рассталась несколько минут назад.

Этим благоприятным обстоятельством воспользовались приятели Короля. С энергией развернувшейся пружины Кот устремился с места и мигом оказался перед старухой, одновременно к ней сзади подобрался Балда. «Берегись карманников», — прошептал Кот и подмигнул старухе, а Балда проворно выхватил у нее деньги из тряпицы, и они оба скрылись в толпе.

2

Их успели приметить. Свидетели сказали милиционерам, что двое подростков направились к выходу с базара и там дождались третьего — чернявого, со шрамом на щеке, более крупного на вид. Балда и Кот объясняли в участке в такой последовательности: на украденные деньги они купили водки и закуски, потом отправились на кладбище.

Они уселись в кружок неподалеку от кирпичной ограды на старой могиле, поросшей кустиками земляники. У Балды был финский нож с цветной рукояткой, которую он набрал сам. Балда вскрыл консервные банки и порезал на газетке хлеб и лук, а Кот раскупорил бутылки и каждому по очереди стал наливать водку в граненый стакан. Когда они выпили, Кот достал колоду карт, и они принялись играть в «двадцать одно». Кот метал и попытался сплутовать; Балда заметил и отобрал у него карты.

— Дать между глаз? — сказал Король.

— За что? — спросил Кот.

— А вот за это самое, и еще на всякий случай.

— Не хочу, — сказал Кот.

— А то давай тресну.

— Хоть ты и Король, — сказал Кот, — а дурак. Где ты видел, чтобы в карты нельзя было плутовать?..

Снова разлили и выпили. Далее Король прикладывался к бутылке, не дожидаясь. Взгляд его стекленел, губы кривились в злой усмешке, реплики становились придирчивее, и он явно набивался на ссору с приятелями. В противоположной стороне кладбища выстрелили из винтовок — там был участок для захоронения солдат, умиравших в госпиталях города. Выстрелы потревожили грачей, привыкших к мягким звукам погоста, и грачи полетели из черных гнезд, закружились и загалдели. «Слышьте, — рассуждал Король, склоняя хмельную голову, — что сам я зараза, это я точно знаю. Мне интересно, почему не один я. Почему вы тоже заразы, мне очень интересно. Вот ты, Котище, ты зачем воруешь? Что у тебя — есть нечего? Какого хрена ты с такими, как я, по базару шастаешь?..»

— Ответь мне на такой вопрос, — приставал Король.

— Нравится, — ответил Кот. — Тебе вот трепаться нравится, а мне воровать. Тебе воровать уже разонравилось. Я еще на рынке заметил, какая у тебя сделалась рожа.

— Может, треснуть между глаз?

— Ну, трескай.

— Не пей из горлышка, — заметил Королю Балда. — Закуси вон луковкой.

— Тебе тоже нравится? — спросил Король.

— По совести говоря, мне наплевать. Мне никого не жалко. Ты мне тоже здорово не нравишься. Кот не нравится. Мать не нравится. Я не нравлюсь. И пить не нравится. Если еще будешь трепаться, я сам тебе тресну…

Король захотел подняться, но опустился на четвереньки и так стоял, покачиваясь; он держал бутылку за горлышко, язык его стал заплетаться, и он невразумительно забормотал:

— Я говорю: он зараза… Ты тоже зараза… Я тоже зараза… Дай я ему двину поллитрой… Стукни меня по спине, я икаю…

— Готов, — сказал Балда.

Кот подошел к Королю и, наступив ему каблуком на запястье, выдавил из его пальцев бутылку.

— Я тебя спать положу, — сказал Балда, — и пиджак дам под голову.

И он опрокинул Короля на спину, но тот вцепился ему зубами в татуированную кисть и опять начал подниматься на четвереньки, упрямо повторяя:

— У меня такое желание… Дайте, заразы, бутылку… Я этому хочу дать между глаз… Чтоб брызги полетели…

— Оставим его здесь, — сказал Кот и, подстелив газетку, сел. — Ему кисель надо пить, — заметил он, — через марлю. А воровать ему нельзя — он добрый.

— Заразы… — бормотал Король, облизывая почерневшие губы. — Бабка говорит: «Батюшки! Сыну-красноармейцу хотела гостинец купить, а они деньги сперли…» Бабка на мать похожа, в этом все дело… Мне мать нужна… Бабка на мать похожа…

— Перестань, Король, — хмуро произнес Балда.

Он держал его за воротник, посасывая укушенную руку.

Король стал рваться подобно цепной собаке, и Кот привстал и, не особенно размахнувшись, ударил его снизу по лицу.

Король шмыгнул носом и заплакал. Кровь засочилась у него из обеих ноздрей и потекла по подбородку. Балда потащил его за воротник в сторону, где у могильной решетки выросла мягкая трава, нащипал травы и приложил к носу Короля.

— Это мне тоже не нравится, — сказал Балда. — Ступай к чертовой матери. Лежачего бить не дам.

Король, всхлипывая, стал просить:

— Не бейте меня, братцы… Отпустите…

— Сам лезет, — сказал Кот.

— Лучше уходи, Кот, — сказал Балда. — Я с ним посижу, пока он не успокоится. Не ковыряй финкой землю. Не тупи ее…

На свежем воздухе Король начал приходить в себя. Он провел пальцами под носом и тупо уставился на кровь. Он обронил кепку и вывозил брюки, его пышные волосы намокли и слиплись на лбу и ближе к темени поднялись клочьями. Сообразив, как надо себя вести, Король притаился на земле. Балда стал цепляться за его воротник слабее и возбужденно заговорил с Котом. Он смотрел на их ноги и различал того и другого по сапогам: у Кота были высокие офицерские, а у Балды — штатские, красноватого оттенка, с отогнутыми голенищами. Две пары сапог топтались перед ним. Король несколько оправился, но не подавал виду. Принадлежавшие Коту сапоги шагнули и остановились возле самого лица Короля. Кот взял его за волосы и заглянул ему в глаза. Король схватил его за ноги и уронил, вцепился ему в горло, и Кот стал задыхаться, а Балда засуетился рядом, пытаясь их разнять. Кот держал финку Балды и в отчаянии пустил ее в ход; движение, которое он произвел, было едва заметным, но финка воткнулась в живот Короля полным клинком, и он застыл на секунду, будто замороженный. Ощутив инородное тело, Король закричал, вынул из живота финку обеими руками и повалился ничком, царапая землю. Он приподнялся и внятно произнес:

— Кот меня зарезал.

Затем потерял сознание, и из травы на его щеку стали переползать муравьи.

Пути-дороги

Дальше Король написал в своем романе так:

«Я раньше думал, что надо говорить «ро́ман», а учительница велела говорить «рома́н». Учительница во время урока окликает меня:

— Королев, встаньте. Вы чем там занимаетесь?

Я говорю:

— Не видишь, ро́ман пишу?

— Я не знаю, что вы пишете, поэтому и спрашиваю.

— Ро́ман пишу, — опять говорю я.

— Вы в самом деле пишете рома́н?

— Ро́ман про свою жизнь, — отвечаю я со злостью, потому что ученики на меня смотрят.

— Надо произносить рома́н, — говорит учительница.

— Не один черт?.

— Нет, не один. И не надо отвечать мне грубо. Я хотя не очень старая, но не говорите мне «ты».

— А тебе можно?

— Разве я вам говорю «ты»?

— Им вон…

— Они дети, а вы юноша. Удивительно, что вы пишете роман.

— Пишу. Чего тут такого?

— Очень интересно. Я еще никогда не видела писателей. Почему вы пишете именно роман?

— Вам что за дело?

— Я не знала, что вам нравится писать.

— Мне больше ничего не нравится. Еще нравится читать книжки.

— Что же вы прочли?

— Мне нравится про шагреневую кожу писателя Бальзака и «Милый друг» французского писателя Ги де Мопассана.

— Странный вы человек, Королев. А уроки по литературе не учите.

— Скоро начну, — говорю я.

— Можете сесть.

— Уже сел, — говорю я.

— Очень странный вы человек, — говорит учительница и просит у меня тетрадку, где я писал роман. — У вас тут есть неприличное выражение. Когда будете редактировать, непременно вычеркните, — сказала она; и ученики заржали; а мне было неловко, что смеются надо мной, над переростком, которому надо работать, а он учится в пятом классе. Я бы пошел работать, но после больницы стал слабый и боюсь, что меня кто-нибудь толкнет. В детдом я сам попросился, в другой. А с базарами я с тех пор «завязал». Как я думаю, Коту когда-нибудь обеспечена «вышка», а Балде лет пятнадцать. Если они тоже не «завяжут». Может, они будут кругом хорошие и передовые; я на них злой, а если разобраться, на кладбище-то все было по пьянке… Сам я хочу сделаться моряком. Как совсем поправлюсь, попрошу, чтобы взяли. Люблю я еще романы писать, только бывает, что нравятся слова шиворот-навыворот, к примеру, «нибудь-когда», а не «когда-нибудь». Вот какое дело…»

1

Поезд еще не сбавил скорости. Он словно боялся опоздать ко времени. Шатуны паровоза бешено крутили ведущие колеса, вагоны покачивались и перестукивали в сцеплениях. Против Королева в купе сидела молодая женщина, и они вместе смотрели в окно. Маленькая рука женщины, с кольцом на безымянном пальце, легла на столик и потянулась к его руке, обрамленной белым манжетом. С полного хода поезд вылетел на мост. Железный гул сопроводил движение по мосту. Клепаные балки замелькали перед глазами; они были мокрые и сушились под полуденным солнцем после дождя.

Потом река где-то повернула и некоторое время показывалась из-за кустов параллельно дороге. Тропа под насыпью ограничивала зеленый луг, частью покошенный. Речное русло заметалось, наконец исчезло вдали. Появились березовые рощи, в них деревья росли нечасто и не затеняли друг друга; рощи были вымыты дождем, и после дождя листья замерли, а внизу была такой ровной зелени трава, будто ее посеяли, затем пропололи.

Мелькали путевые будки, и рядом стояли обходчики с желтыми флажками. Рощи подступили к самой дороге, сделались не такими чистыми, и между деревьями стали попадаться пригородные дачи. Королев неожиданно усмехнулся. Женщина взглянула и спросила:

— Почему ты засмеялся?

— Не знаю, Маша, — ответил он. — Просто задумался. Мне не смешно.

Ее ресницы поднялись выше; глаза задержались на нем, добрые, с серой радужной оболочкой. Но по выражению этих глаз можно было также увидеть, что Мария — человек иронический. Ей исполнилось тридцать пять лет. Возле мочек ушей появились продольные морщинки, и две тонкие складки, как ожерелья, распределились по шее. Она хорошо загорела, была почти белокура; и вид ее волос, постриженных, как у юноши, вровень с затылком, не зависел от настоя ромашки или других красящих веществ, он был естественный и прекрасный, цвет нележалой соломы, который любят женщины.

Потом она приласкала его руку. Если мужчина достоин женской ласки, то он настоящий мужчина. Он много работает и много имеет, и крепкие руки способны как следует вколотить гвоздь и защитить свою Родину, а может быть, им так повезет, что напишут толковую книгу. Касаясь же женщины, они становятся нежными, и женщина платит тем же.

Сам Королев уже стал седеть. Ему шли усы, и старый шрам потемнел, сгладился и не очень портил лицо. Костюм большого размера приходился впору, шея была мощная, полосатый галстук туго ее затягивал. Раньше он плавал матросом на торговых пароходах и в трудной работе развил хорошую осанку и скупые правильные движения; руки стали цепкие как клещи, и вены на них бугрились и разветвлялись, как притоки реки. Правда, у него были отличные данные от природы, но у многих они неплохие, а поглядишь, к сорока годам на спине откладывается жир, и спина делается круглой; жир откладывается на брюшине, что уж совсем не годится для здорового мужчины.

Спохватившись, что наблюдают попутчики, Маша оставила руку мужа. Попутчики были пожилые люди, наверное супруги; они молча догрызли яблоки и стали собирать свои сумки. Они вышли. Королев тоже снял с полки чемодан; Мария взяла гребень и причесалась. Остались позади деревянные дома с садами и огородами; сверкнули золотые купола, а сам Григорьевский собор скрывался за деревьями парка, выходившего к склону холма и отгороженного со стороны линии кирпичной стеной. Холм провалился. Стала до основания видна телемачта, а вдали по крутому проспекту ползли машины. Поезд притормозился еще и совсем медленно продвинулся мимо товарного состава. Королевы забрали плащи. Василий вышел, поставил на землю чемодан и протянул Марии руку. Чтобы выбраться с перрона, надо было подняться по лестнице и идти высоко по переходному мосту, и он заметил:

— Моста тогда не было.

Не было и вокзала, то есть был, но другой — не современный, в два этажа, с рестораном и большими залами, а деревянный и одноэтажный; и перрон не огораживала чугунная решетка; не было такого оживления, модных нарядов, и народ выглядел бедным; не стояли на перроне всякие палатки, а теперь стоят.

Королев подхватил чемодан. На то, что он волнуется, Мария обратила внимание. Миновав мост, они оказались на привокзальной площади, и он опять заметил: «Такси и автобусов не было».

— Ничего этого не было, — сказал Королев. — Просто удивительно. Асфальта на площади, конечно, тоже не было.

Мария в ответ заглянула ему в лицо.

Они дождались такси. Прежние черты города Королев угадывал как морщины омоложенного лица. Дорога к станции называлась Вокзальный спуск. Королев припомнил, что наименование осталось с тех самых пор. По одну ее сторону сохранились также дома дачного вида, обшитые досками и покрашенные зеленой краской, с верандами, железными крышами и кирпичными трубами, а по другую сторону располагался древний оборонительный вал, его подкрепили снизу гранитной облицовкой, чтобы он не разрушался, старую стену с бойницами взяли и побелили, и побелили кремль, замыкавший стену на валу. Преодолев подъем, завернули на шоссе, и уровень стены стал частью улицы; потом Королев увидел ресторан из бетона и стекла и вгляделся, что церковь напротив лишилась верха и, приспособленная под какое-то деловое помещение, утратила достоинство. Он опустил до конца стекло. Встречный поток зашевелил ему волосы на макушке. Впереди дорогу ремонтировали рабочие в желтых жилетах, поэтому машина сбавила скорость и, обойдя место ремонта, будто опьяневшая, помчалась дальше по шоссе, свежему от дождя, с проведенной посредине белой линией.

Выехали в центр, задержались перед сигналом светофора. Должен открыться переулок, что тогда вел к базару, но от центра уходил проспект. Мостовая была разделена газончиком, и меж цементными плитами уложили дерн; вдоль тянулись троллейбусные ветки, а поперек перекинулись подвесы со знаками движения; и рынка на месте не оказалось; улица была прямая, как провели ее на чертеже, и в перспективе сгущались столбы с бетонными стойками и железными окончаниями, загнутыми к мостовой; старые постройки были принижены или вовсе снесены, и улицу оформили здания простые и легкие… К этому, конечно, глаза привыкли. Куда ни пойдешь, всюду много построили. Строят по всем направлениям и на разных почвах, взрывают скальный грунт — и тоже строят. И север с востоком не хуже, чем земли умеренного климата; где бы люди ни жили, стоят большие дома… Пока не зажегся зеленый свет, люди спешили пересечь улицу. Время подогнуло фигуру женщины, и казалось, будто старушку перетягивает хозяйственная сумка и она сейчас упадет с разгону. Молодая мать перевезла коляску. Девушка с красивыми ногами пустилась рысцой, закидывая внутрь коленки. А вот прошел ветеран в соломенной шляпе и с орденскими колодками на пиджаке, он был человек немолодой, но ступал твердо — от уверенности, что заслужил уважение, и от привычки к солдатскому шагу.

Королев смотрел на прохожих: его земляки зажили неплохо, и у них у всех стал интеллигентный вид. Уличные разбойники вывелись; нет нужды и зла, и подростки не крадут деньги у старух. А подростки, у которых стрижка как у пуделей плюс глупость и самоуверенность, — тоже никакие не разбойники, просто пока балбесы. Им нужно стать мужчинами. Когда ребята об этом не догадываются, их жизнь может сложиться грустно. Если они догадываются позже, то все-таки неплохо. Но есть, что никогда не догадываются и мужают все равно, только как люди вредные.

— Вот здесь, — произнес Королев. — Место это трудно узнать.

Мария его поняла, и Королев показал водителю:

— Я говорю, там был рынок.

— Рынок был, — кивнул водитель и спросил: — Куда везти?

— Сперва в адресное бюро. Узнаем, где теперь проживают бывшие жулики.

— А у тебя к ним что за дело? — поинтересовался водитель.

— Представьте себе, я Король, — ответил пассажир. — Как-то мы обокрали одну старушку и напились как свиньи. А Кот меня ударил финкой Балды.

2

Оба оказались на месте: Баландин Александр и Котов Анатолий.

— По правде говоря, я не ожидал, — сказал Королев.

Но женщина, засевшая на улице в ларе с темными стеклами, протянула ему листок с адресами. Он взял, прочел и деловито убрал справку в карман пиджака. Деловитость эта показалась Маше неискренней, а когда возвратились в такси, он произнес:

— Интересно только, как мы повстречаемся, трое перевоспитанных негодяев.

— Ты боишься? — спросила Мария.

— Да, я не знаю, что им скажу.

— Это выйдет само собой.

— Увидим.

Он назвал адрес писателя Ильина. Нашли дверь закрытой, узнали, что писатель у себя на даче. После этого направили машину к гостинице; поместились в номере и, умывшись с дороги, поели в ресторане.

Был хороший вечер. Свет получал вишневый оттенок, и на стене, искаженные перспективой, обозначались тени Василия и Марии. Звуки, доносившиеся с улицы, включали шелест колес об асфальт, тарахтенье моторов, чьи-то восклицания и стук каблуков прохожих. И все очень не походило на те места, откуда Королевы приехали, — и солнечный свет, и пейзаж за окном, и звуковой фон…

Они поселились на Дальнем Востоке, на полуострове. Их поселок стоял на берегу бухты и зимой обдувался ветрами, обладавшими разрушительным напором. Поселок обходили сопки, поросшие уссурийской тайгой. В одном месте побережья, завалив мелководье щебенкой, песком и землей, первопроходцы расположили корабельные стапели и цехи, пирс и специальную доковую камеру. На стапелях ремонтировали корабли. Их потом затаскивали в камеру, которую заполняли водой. После корабли отводили к пирсу и достраивали на плаву.

Если в выборе дела основанием считать удовольствие, то у Королева такое основание имелось. Он старался быть хорошим инженером, понимал в своем деле толк, и это соотносилось с его желанием сделаться хорошим писателем. Чтобы как следует написать про тот же корабль, надо чувствовать многое, тогда рассказ выйдет правильным, и тому, кто станет его читать, будет все понятно и удивительно…

Писатель-земляк заинтересовался его рассказами. Он сообщил, что хотел бы побеседовать, пригласил Василия в гости, даже предложил ему поработать у себя на даче. Проводив сына в пионерский лагерь, супруги Королевы поехали в Григорьевск вместе. Но прежде чем отправиться дальше, на дачу к писателю, Василий решил задержаться в городе и повидать Кота и Балду.

В номере были две деревянные кровати с тканьевыми покрывалами и белыми, как мел, подушками. Мария скоро заснула. Сам он заснуть никак не мог и бодрствовал еще после полуночи. Поглаживая плечо Марии, которая посапывала в мужнину ключицу (его трогало то, что к ней, сонной, возвращались черты малолетнего ребенка), Королев стал думать о ней и о себе, о том, как давно это было: их встреча во время купания в Белом море, где редко кто купался из-за холодной воды. Во время купания она увлекла его далеко и начала насмехаться над ним, когда он вдруг хлебнул и расчихался. Они вместе обсыхали на берегу, и она, отдавая свежестью льдинки, прыгала на одной ноге, чтобы вылить воду из уха; и когда вместе пошли, она не обула туфли, а взяла в руки…

Утром он встал раньше ее. Когда Мария проснулась, муж уже сидел за столом, побритый, в белой рубахе с закатанными рукавами, сидел и покусывал кончик шариковой ручки, которой написал Балде и Коту, что вечером ждет их в ресторане. Жена его окликнула. Он обернулся и показал ей открытки.

— Я испытываю малодушное нетерпение. Хоть это звучит умно, но это сущая правда.

— Ты думаешь, они придут? — спросила Мария.

— Придут, — кивнув, он снял со стула и протянул жене пестрый халатик, который она надела, сев на кровати к нему спиной.

— Не бойся. Я тебе помогу, — сказала Мария, направляясь в ванную с полотенцем и задерживаясь у двери, чтобы сказать ему это.

— По-моему, должны явиться, — сказал Королев и принялся расхаживать по номеру, будто с целью послушать скрип паркетных дощечек, лоснящихся сальным лоском, приблизился к окну; и из-под карниза полетел стриж, стремительно, как из неволи, то замирая в полете, то воспроизводя рокот маленького мотора.

«То-то Балда и Кот удивятся», — подумал Королев, взялся обеими руками за подоконник и посмотрел, как утренние гости идут с чемоданами к двери из прозрачного пластика и дверь пружинит туда-обратно, пуская утренние неяркие зайчики.

— Они не могут не прийти, — продолжал он вслух, когда Мария возвратилась посветлевшая, с аккуратной головкой. — Видишь ли, тень прошлого…

— Все же ты так не переживай. А то ты с самого утра взялся переживать, и мне это видно.

— Почему это видно? — спросил он, отворачиваясь от окна.

— Милый мой, — засмеялась Мария. — Наверное, другой бы никто не увидел, а я вижу.

— В самом деле, — ответил Королев. — Напоследок я не очень сблизился с этими ребятами.

— Ты можешь с ними не встречаться, но ты сам так захотел.

— Надо встретиться, — сказал Королев. — Я с ними очень хочу встретиться…

Было часов десять утра. Они опять ехали в такси. Машина покачивалась, как детская зыбка.

Промелькали жилые дома со встроенными в них магазинами, какое-то учреждение с колоннами, кафе под красной односкатной крышей и сплошь застекленными стенами, дальше — постриженный сквер, где дети поутру крутили цветные кольца, где присели пожилые люди; а пригожая мостовая струилась под колеса, и казалось, что это не дождь ее вчера прополоскал и что это не асфальт, а шелковая ковровая дорожка: ее ночью собрали, постирали, нагладили, свернули в рулон и на рассвете опять выстелили по проспекту, приклеив края вровень с тротуарами.

Разглядывая свой город, Королев подумал, что когда-нибудь напишет, как приехал через двадцать лет, и слова будут те, какие должны быть. Сначала я напишу так, подумал он, что летний день покажется тошным и Григорьевск некрасивым городом, куда неинтересно приезжать из других городов; напишу невесело, и это будет правильно: ничего веселого у меня тогда не случилось, а было то, о чем я никому не рассказываю, вот только ей, Маше, хотя мне иногда кажется, что такого не было, просто я увидел во сне или где-то услышал. Но потом напишу по-другому. Что по приезде нам повезло с погодой. Утро выдалось отличное, хоть бы маленькое облачко, свет был яркий, но не ослеплял, воздух был свежий и город опрятный. Я экономил время для работы, и утром мы с Машей поехали, чтобы опустить открытки сразу в ящики Балды и Кота. Проезжая по улицам, мы все оглядывались по сторонам, нам город нравился, и мы об этом говорили. Конечно, я напишу не про разговор; и дело не в том, что в городе появилось многое, чего раньше не было. Напиши я в одном плане, получится никудышный рассказ. Надо написать так, чтобы читалось с интересом. Это я и должен сделать…

Шофер придержал машину. Королев вошел в подъезд жилого дома и, возвратившись на улицу, постоял и примерно определил окно Котова и его балкон. Так поступил он и во второй раз, только поиски адреса Баландина завели их на самую окраину, в новый, еще плохо обжитый район, где, Василий помнил, было поле, на котором в одном месте сваливали мусор, в другом выращивали картошку.

— Все, — произнес он. — Встретимся одновременно и поговорим без свидетелей.

— А я? — спросила Мария.

— Без тебя мне нельзя. Когда ты со мной, мне везет на людей, и вообще как-то все лучше клеится.

— Видишь, условия неравные, — заметила Мария весело и насмешливо. — Выходит, тебе совсем нечего бояться.

— Что ж, осталось дожить до вечера, — сказал Королев.

3

Он подутюжил костюм, еще посидел возле зеркала и поправил бритвой виски и усы. Мария выкрасила ногти лаком и надела черное платье без рукавов и ворота, присоединив к нему бусы, на которых граненые шарики играли оттенками мыльного пузыря.

— Ты со мной разговариваешь, — сказала она, — а сам все оглядываешься, точно тебя выслеживают.

— Я не оглядываюсь. Меня не выслеживают.

Он опять повернул голову и, отодвинув рукав, посмотрел на часы.

Время несколько перешло назначенное в открытках. Их стол был сервирован на четверых, они ни к чему не притрагивались, и складки на скатерти еще не разравнялись движением посуды. Публика в ресторане пошла танцевать. На эстраде впереди музыкантов встала девушка и запела, надвигаясь на микрофон и словно стремясь ухватить его зубами. Тут и появился первый. Баландин Александр пришел в ресторан, все еще надеясь, что это чья-то шутка. Шутки бывают разные, соображал он, шутят умные и глупые; надо разобраться, для чего и кто так пошутил, и тогда все встанет на свои места. Но Королев заметил его прежде и сам к нему подошел. Лицом к лицу встал перед ним, смутив Балду своим видом так сильно, что на лице последнего появилось выражение крайней озадаченности. Он сел за столик против Королева, покосился на Марию и, выставив локти, стал мять кисти рук, большие и грубые, с синими картинками, которые он, очевидно, пытался выводить, потому что местами они прерывались беловатыми пятнами. Бывший Балда несколько раз повторил:

— Мать честная!

— Не надоело тебе? — сказал Королев.

— Не надоело?.. Этого просто не может быть!

— Может быть, — сказал Королев.

— Ну никак не может быть!..

— Ты не рад?

— Не рад?.. Честное слово, я рад. Но разве ты жив?

— Жив, — сказал Королев. — Это я, а со мной моя Мария…

Подошел официант, немолодой, лысый и воспитанный. Он взялся раскупоривать шампанское, но больше посматривал не на горлышко в руках, а на всех троих по очереди, выражая странную заинтересованность.

— Мы выпьем водки, — сказал Королев, взглянув на Баландина.

— Так-так… — произнес официант то ли случайно, го ли в самом деле таинственно и налил Марии шампанское в узкий бокал, а Королев наполнил рюмки Баландину и себе. Помяв кисти, Балда не знал, что делать с руками дальше, и опустил их на стол. Он стеснялся Марии, а его мясистое лицо с крупными порами краснело. Ворот белой рубашки он отогнул на ворот пиджака и не застегнул две верхние пуговицы. Волосы у него на груди вились колечками и подступали к самому горлу.

— Должен подойти еще один бывший грабитель, — сказал Королев. — Как думаешь, придет?

— Как пить дать, — отозвался Баландин.

— У Королева такая манера шутить, — сказала Мария.

— Не в этом дело, — опять отозвался Баландин и стал рыться во всех карманах, глядя под потолок, но ничего не нашел.

— Мы его не будем дожидаться, и давайте выпьем, — продолжал Королев. — Маша, давай выпьем. Я, ты и Баландин. А потом придет Котов.

— Ты облысел, — сказал он. — Голова у тебя на темени как одуванчик. Ты толстый и вообще крепко стоишь на ногах.

— Кто бы мог подумать? Я даже не знаю, как тебя теперь называть.

— Ты забыл?

— Забыть-то не забыл…

— Вот и называй, раз не забыл.

— Не могу. Вид у тебя такой…

— Какой у меня вид?

— По-моему, ты здорово умный, и тебе везет в жизни.

— Тебе тоже везет, — сказал Королев.

— Почему ты думаешь?

— У тебя двое детей и двухкомнатная квартира. Наверное, ты еще копишь на мотоцикл с коляской.

— Ты-то откуда знаешь?

— Выходит, я угадал.

— Все-то ты знаешь, — ухмыльнулся Баландин и после другой рюмки снял пиджак и повесил на стул. — Сыр моржовый, — сказал он. — Маша, я извиняюсь. У меня вылетело.

— Я тоже умею ругаться, — сказала Мария, потягивая из бокала.

— Мария это слышала, — подтвердил Королев.

— Королев крепко ругался во сне, — сказала она. — Ему снились плохие сны, и он ругался. Вот я и научилась.

— Что тебе снилось, Король?

— Всякое. Вы с Котом тоже снились. Потом прошло. Теперь снится другое. Недавно приснилось, что я закончил повесть про перламутровые острова и в повести все хорошо.

— Разве ты писатель? — сказал Баландин.

— Да.

— Иди ты!

— Гад буду.

— Ну и дела, — сказал Баландин, разглядывая Королева. — Верить тебе или нет?

— Верить. По образованию я инженер, кораблестроитель, но еще пишу рассказы. Собираюсь стать профессиональным писателем.

— Я сразу понял, что тут что-то не то, — сказал Баландин. — Очень ты умный на вид… Какие, говоришь, острова?

— Перламутровые.

— Из пуговиц, что ли?

— Вот-вот, — засмеялся Королев. — Если бы мои «острова» пригодились на пуговицы, уже было бы хорошо.

— Только вот все шутишь, — сказал Баландин.

— Я еще не совсем в своей тарелке от встречи. Вот и шучу.

— Я уже было успокоился. А ты, оказывается, писатель, — сказал Баландин.

— Мне дали отпуск на заводе. Меня пригласил писатель Ильин. Завтра мы поедем к нему на дачу.

— Книжек я, конечно, твоих не читал, — сказал Баландин. — Я читаю только знаменитых писателей, и то времени не хватает. Давай-ка еще по одной… Как ты сам думаешь, ты плохой писатель или хороший?

— Не знаю, — ответил Королев. — Раз тебе не известно, что я писатель, значит, я еще не очень хороший писатель.

— А по-моему, ты врешь, — и, скривив лицо, Баландин напряженно закусил. — Кажется мне, Король, что ты не писатель.

— Он неплохой писатель, — сказала Мария. — Почти такой же, как Леонид Андреев.

— Кто такой? — справился Баландин.

— Очень хороший писатель. Он давно умер. Королеву понравились рассказы Андреева. В редакции заметили, и Королева это разозлило.

— Вон оно что, — сказал Баландин. — Что разозлило?

— То, что это заметили в редакции, — объяснила Мария в сторону мужа. Тот изложил суть дела ей в тон:

— Они сказали, что мои рассказы такие, как у Андреева. Только в моих нет литературных достоинств.

— Понял, — сказал Баландин.

— Это было давно, — заметила Мария.

— Теперь-то я вижу, что он ничего пишет. Надо будет почитать. Книжку только дай свою, Король, чтобы с подписью была, а то мне никто не поверит, что мой друг писатель.

— Книгу подарю, — обещал Королев. — Правда, я заметил, что ты не так прост, и боюсь давать тебе свою книгу. Но я собираюсь сделаться хорошим писателем, — сказал он. — Я уже написал два хороших рассказа. Хотя о том, что остальные рассказы похуже, я узнавал после того, как их печатали…

Потом Баландин взял вилку, нож и, прислушиваясь к музыке, стал отбивать такт и смешить Марию. Этот увесистый, с лицом престарелого колбасника малый, выпив, стал болтлив и подвижен. Музыканты, одетые в красные костюмы, весьма походившие на домашние пижамы, добросовестно наяривали на инструментах. Певица пела «под иностранку», словно была нерусской или по-русски ей петь было стыдно. Зал был ярко освещен светом от центральной люстры и от малых люстр, расположенных по стенам плафонами вниз. Публика вдохновенно танцевала. Взрослым, как и ребятишкам, иной раз хочется поиграть всем вместе, для этого у них есть танцы. Конечно, детские игры серьезнее, но взрослые работают и им надо поиграть в легкомысленные игры.

— Я люблю танцевать, но не выучился, — сказал Королев, посматривая в зал.

— Я тоже, — откликнулся Баландин, продолжая барабанить по столу. — Я танцую как трактор.

— Пойдемте, — позвала его Мария, которую он, сам не улыбнувшись ни разу, развеселил до слез.

— Сейчас. С большим моим удовольствием.

Баландин снова надел пиджак и застегнул на все пуговицы, но Королев неожиданно удержал их с Марией:

— Стойте-ка!.. В зал поднялся один человек. Очень видный мужчина, в вечернем костюме и в очках…

Анатолий Котов, взойдя по лестнице, озирался возле перил. Баландин привлек его внимание. Кот слабо махнул в ответ.

— Здравствуй, Анатолий, — Королев встал, протянул руку.

Котов снял очки за дужку и снова надел, наконец оставил руку Королева и, краснея, ответил:

— Здравствуй. Ты очень изменился.

— Я тебя таким представлял однажды, — сказал Королев, добродушно похлопывая его по спине и осматривая. — Баландин, погляди, какой он молодой и красивый.

— Он еще умный, как ты. Мы частенько видимся. Иногда поговорим. Правда, говорить не о чем, — сказал Баландин и передвинул на столе меню со словами!

— На́, Кот. Почитай для успокоения.

Котов кивнул Марии и сел; достал платок и вытер губы. Из нагрудного кармана у него выглядывал розовый декоративный платочек.

— Маша, — сказал Королев. — Это Анатолий Котов.

Мария и гость обменялись взглядами. Она улыбнулась. Котов еще раз кивнул, после чего в раздумье погладил щеку с видом человека, которого оторвали от сна и он этим не очень-то доволен.

— Вот теперь все в сборе, — объявил Королев. — Все трое умные, и нам есть о чем поговорить. Как вам живется, ребята?

Котов промолчал, а Баландин поспешил бодро ответить:

— Лады, Лично мне нравится.

— Издалека к нам? — спросил Котов, прикашлянув в ладонь.

— Мы живем на Дальнем Востоке.

— Странная встреча…

— От судьбы, Кот, никуда не уйдешь, — утешил Баландин.

— Вообще-то я водки не пью, — сказал Котов, наблюдая, как Королев льет в его рюмку из графинчика.

— Я тоже. И Баландин давно не пьет. Но сегодня давай выпьем.

— Между прочим, он писатель, — доложил Баландин. — Я говорю, Король — писатель. Мой друг, и вот, оказывается, писатель.

Он задел проходившего мимо официанта и того поставил в известность, указывая на Королева:

— Вот он — писатель. Он с Восточного полюса.

— Ты действительно писатель? — тихо спросил Котов.

— В Григорьевске я уже становлюсь знаменит.

— Как, вы оказали, ваше фамилие? — официант именно за тем и возвратился и теперь стоял метрах в двух от стола, держа в руке поднос.

— Его зовут Леонид Андреев, — сказал Баландин.

Королев засмеялся. Официант, подняв лицо, как следует помыслил и тогда уже дал полный отчет:

— Нет, что-то не припоминаю… Леонида Пантелеева знаю, Леонида Леонова, еще Андрея Платонова, актрису Андрееву, ну, само собой, Андрея Рублева. А Леонида Андреева — такого не слыхал…

— Трудное это дело? — спросил Котов.

— Трудное, — кивнул Королев. — Но легкое. Я уже заметил: когда поверишь, что надо делать то, а не другое, то, оказывается, делать это самое легко, но ужасно трудно.

— Ты интересно говоришь. Я не слышал, чтобы так говорили.

— Честно говоря, ты, Король, какой-то стал нудный, — сказал Баландин, упирая вспотевший подбородок в ладони и разглядывая обоих. Его глаза стали круглые, как у филина, и бесстыжие.

— Саня, вы собирались танцевать, — позвала его Мария, следившая за ходом событий очень внимательно.

Баландин испуганно обернулся к ней и пробормотал:

— Маруся, сию минуту…

— Расскажи о себе, — попросил Королев.

Котов повел головой с незаконченной улыбкой, точно вопрос ставил его в затруднительное положение.

— Ты собираешься написать рассказ?

— Это бывает не только в плохих рассказах.

— Что бывает?

— То, что все трое взяли и исправились.

— Поди догадайся, что он такой умный, — ввернул Баландин. — Кот — и вдруг микробы в микроскоп рассматривает… Теперь по виду не догадаешься, кто дурак: все хорошо одеваются. А раньше только у умных была шляпа.

Он прыснул в горсть, затем опять сел прямо, без смущения.

— Ступай танцевать, — сказал ему Королев и легонько ткнул Баландина большим пальцем.

— Ну-ка! — Мария поднялась из-за стола и взяла Баландина под руку. Тот вскочил со своего места и пошел в зал, обвил Марию за поясницу и с тупостью циркового медведя повел в заданном направлении, пренебрегая общим ритмом, вихляя тазом, тесня.

— Шут гороховый, — засмеялся ему вслед Королев.

— Как ты все это находишь?

— Он, безусловно, неплохой парень.

— А я? — спросил Котов. — Я тебе тоже нравлюсь?..

— Об этом я скажу Баландину. Придет твоя очередь танцевать с Марией, и мы поделимся, — отшутился Королев с жаром в кромках ушей.

Котов тоже сдержанно посмеялся, потом заметил:

— Между прочим, Король, у тебя красивая жена.

— Красивая женщина, — подтвердил он и отодвинул стул, чтобы положить ногу на ногу.

— Я с тобой согласен.

— Где вы познакомились?

— На Севере. Маша поморка.

— Видно, что она крепкая женщина, — сказал Котов.

— Она любит треску, — сказал Королев. — Еще купалась в ледяной воде. В вопросах кройки-шитья тоже разбирается неплохо.

— Заметно, что ты ее ценишь, — сказал Котов.

— Да, — ответил Королев и отказался от сигареты: — Я бросил курить. Чтобы легче было писать, я постарался бросить.

— Как это ты, Король, сделался писателем?

— Это происходило долго. Не будь у меня Маши, ничего бы не получилось… Давай-ка лучше о себе…

— Мне так не повезло, — сказал Котов. — А вот ты, каким ты образом сделался писателем?

— Однажды взялся писать роман, а через десять лет взяли мой рассказ.

— Только договоримся сразу: балагурить подожди до Балды. Я этого не люблю.

— Так оно в самом деле и было. Это делается без конца и, может быть, никогда не сделается так, как хочешь.

— А по-моему, если тебе повезло, то лишнее прибавлять не стоит, — сказал Котов, ослабляя узел галстука.

— Мне не повезло, Кот. Я много работал, и в конце концов это должно было случиться.

— Я тоже много работал, — сказал Котов. — Конечно, мне так не повезло.

— Почему ты настаиваешь?.. Уж не смеешься ли?

— Не смеюсь. Талант я называю настоящим везеньем. Кроме — нет ничего.

— Он что-то говорил про микробы, — Королев показал головой в сторону зала.

— Балда есть Балда… Кстати, он здорово умеет солить огурцы. Я побывал у него однажды.

— Что он имел в виду?

— Микробиологию, Король. Я защитил диссертацию. Представь себе…

— Ты как будто недоволен, — сказал Королев.

— Я?.. Есть удовлетворение другого рода. Не то чтобы мне хотелось перед тобой откровенничать, да писатели не каждый день случаются так близко… Хотя о тебе я не знаю, что ты за писатель.

— Хорошо, — сказал Королев. — Чем ты недоволен?

— Я так не говорил, Король… А согласись, побуждает не только талант. И книги разные — одни читаешь, другие не хочется…

— Что у тебя за диссертация? — спросил Королев.

— Про эпидемические болезни среди скота.

— Чем коровы болеют?

— Много болезней, Король. Например, ящур.

— Слушай, Кот, — сказал Королев. — По-моему, ты настоящий микробиолог, — но, употребив шутливый тон, он затем смутился: — Мы давно не виделись… Давай не будем обращать на это внимания.

Наедине они выпили.

«Что-то я сделал не так», — подумал Королев.

Котов покачивал ботинком, курил и пускал дым себе под нос. Потом обострил взгляд.

— Для чего ты нас пригласил? — сказал он. — Пока мы вдвоем…

Королев пожал плечами:

— Мне хотелось вас увидеть.

— Ты думал, что мы будем счастливы?

— Об этом я не думал, — попытался снова отшутиться Королев, но тут же сказал с досадой: — Я не понимаю, зачем ты так…

— Ты должен был подумать, — хладнокровно произнес Котов. — Какой же ты писатель, если не разбираешься в простых вещах? Ведь ясно как день, что тебе не следовало о себе напоминать.

— Но почему? — насторожился Королев.

— Потому, что в этом смысл только для тебя.

— Смысл для меня?

— Именно. Ты демонстрируешь себя и получаешь удовольствие.

— Подожди, Кот…

— Это неуважительно по отношению к нам с Балдой, хотя тебе и интересно.

— Ты хочешь поставить меня в нелепое положение?

— Ты сам это делаешь: собираешься оправдываться, а в душе со мной согласен. Не так ли?..

— Все же не торопись, — сказал Королев.

— Может быть, я не прав?

— В чем-то прав… Действительно, обстановка сложилась так, что я помимо воли в центре внимания.

— Врешь, — сказал Котов, — не помимо воли.

Он окрасил голос насмешкой, но Королев устоял и лишь произнес:

— Ну, как хочешь…

Помолчав, Котов цепко продолжил:

— Мы тебе не друзья, Король.

— Я не знаю, Кот, что теперь отвечать…

— Мы не можем относиться друг к другу искренне. Удивительно, как ты сам об этом не догадываешься.

— Зачем ты собираешься ругаться?

— Просто объясняю положение вещей. Тебе нравится говорить великодушно и снисходительно, а мне не нравится слышать в этом, что ты нам все простил.

— Я о таком и не думал, — сказал Королев, улыбаясь.

— Мы тебе ничем не обязаны, Король.

— Сам подумай, разве не глупости ты говоришь?..

— Я, в частности, тоже не обязан. А за финку и все такое я отбывал наказание; мы отбывали его вместе с Балдой.

— Перестань, — попросил Королев.

— Все это не очень удобно, — сказал Котов. — Балде-то как неудобно! Вот он и валяет дурака, а ты, писатель, радуешься.

— По-моему, ты уже наговорил достаточно, — сказал Королев.

— Привел жену, — отвечал Котов внешне невозбудимо, даже приветливо, — и выставил нас напоказ, для сравнения. Между тем, — сказал он, сощуривая глаза и закрепляя зрачки на одном месте, — прошло двадцать лет. Или ты их примеряешь только к себе? Напрасно. Было и у нас время взяться за дело. Тоже нелегко пришлось… Ты обратил внимание, что Балда меня недолюбливает?

— Да, заметил.

— Думаешь почему?

— Не знаю.

— Нипочему, — сказал Котов. — Я его тоже недолюбливаю. Вот тебе пример для расширенного писательского кругозора…

Он молча исследовал Королева через очки. У него был чистый лоб, заслоненный над бровью русой прядкой; щеки бледноватые, немного впалые, малоизношенные, хотя манера улыбаться на одну сторону сложила ему довольно грубую морщину справа от губ. В то же время ритм танца пошел на убыль, и Баландин сомлел под заключительные аккорды, прикладываясь щекой к уху Марии. Они возвратились. Пока Мария не пригрозила ему пальцем, Баландин громко шептал Котову:

— Я ей понравился. Обрати, Кот, внимание, какая женщина…

Он позвал официанта?

— Подбавь парку. Писатель просит.

— А не он ли это про семь повешенных написал?

— Король, ты написал про удавленников?

— Что вы написали, товарищ Андреев? — спросил официант.

Королев не ответил. Но под его взглядом проявил находчивость Баландин, который произнес, вобрав в плечи голову:

— Он пока ничего не написал…

— Всех-то не упомнишь, — сказал официант задумчиво. — Пойду спрошу у Седова. У шеф-повара. Он все знает.

— Слышь! — крикнул ему вслед Баландин. — Принеси жалобную книгу! Он тебе напишет, Леонид-то Андреев. Узнаешь у него!

Тогда Королев сгоряча прихлопнул пальцами по столу и резко произнес:

— Прошу тебя, замолчи!

Баландин растерялся по-настоящему и в поисках пояснения к моменту обвел всех несколько раз глазами.

В зале повторились танцы. В зале было весело. Но в одном его месте возникла тишина. Четверо сидели не меняя поз и загадочно помалкивали. Королев глядел в стол. Его палец обкатывал хлебную крошку. Анатолий Котов сохранял достоинство. Его вид был сравним с видом зрителя перед сеансом кино, глаза направлялись на воображаемый экран. Но вот пришлось отвечать Марии. Затаившись на своем месте, она оценила обстановку, наконец осторожно произнесла:

— Конечно, у вас что-то произошло.

— Нет, — отрекся Королев. — Ничего не произошло.

— Мы говорили о значении таланта.

— Ну и что?

— Я позавидовал, что он писатель.

— Я не думаю, что это вы всерьез.

— Врет, — высказался Баландин.

— Разве нельзя позавидовать? — спросил Котов.

— По-моему, можно.

— Чего завидовать?.. — опять рассудил Баландин. — Характер у тебя, Король, тяжелый. Хоть ты и писатель.

— Тут мы поспорили…

— Можно узнать, почему?

— Я выразил мысль… Ну да. Где ж тут справедливость? Талант, как говорится, от бога, а не за какие-нибудь заслуги.

— Так их! — воодушевился Баландин, словно из засады. — А Король что?

— А Король считает, что заслужил свой талант.

— Тогда я это подтвержу, — сказала Мария.

Котов засмеялся коротким смешком и заговорил веселее:

— Ты прав, Король. У тебя хорошая жена. Надо же, чтобы человеку так во всем повезло!..

— Только зачем этот неудобный разговор?

— Да пьян я, пьян!.. Удивительно, что ваш муж выглядит как стеклышко.

— Вы нисколько не пьяны, но чем-то обеспокоены, — сказала Мария.

— Не женщина, а на вес золота, — охарактеризовал ее Баландин официанту, который, убирая со стола грязную посуду и вытряхивая из пепельницы на поднос, многозначительно сообщил: «Седов говорит, тот автор уже помер».

— А нам что остается с Балдой? — сказал Котов. — Балда, как ты сам на этот счет думаешь?

— Ты умный, ты и думай. Может, вам, умным, интересно попусту молоть языком, а мне, честно говоря, вы надоели.

— Чем вы занимаетесь, Саша?

— Водит троллейбус и смотрит футбол по телевизору, — сказал Котов.

Может быть, вследствие опьянения Котов обрел склонность к издевкам, но нервозность в нем с самого начала присутствовала. По его лицу пошли красные пятна, как от пощечины. Изображая кособокую улыбку, его правая щека вдруг начинала еле заметно вздрагивать, с переменной частотой.

— Вожу и смотрю, — огрызнулся Баландин. — Коплю на мотоцикл с коляской.

— Нравится вам? — спросила Мария.

— Ему не понять, — Баландин мотнул головой в сторону Котова. — Где ему понять?

«Что же такое происходит? — подумал Королев, бессильный нарушить движение разговора. — Конечно, ты допустил ошибку».

И словно угадав его мысли, Баландин вдруг потеплел и, обняв Королева за шею, поцеловал в щеку.

— Плюнь на них на всех, — сказал он. — Я-то тебя люблю, Король. Ты мировой мужик. Все бы писатели были как ты.

— Не завидуйте ему, — сказала Мария. — Хотя я понимаю, что о таких вещах не говорят всерьез.

— Нет, я обо всем говорю так, как думаю. — Видимо, Котов испытывал лихорадочное удовольствие портить и дальше впечатление о себе.

— Но ведь у мужа не просто талант. То, что он писатель, очень трудно.

— Он так и сказал, — ответил Котов насмешливо.

Мария подчеркнула:

— Было невообразимо трудно. Много лет работы, и ни единой опубликованной строчки. Боюсь, что у вас не хватило бы духу…

— А вот хватило, — сказал Котов. — На моей защите были только белые шары.

— Вы ученый?

— Буду и доктором. Не сомневайтесь. Попробуйте тогда взять меня голыми руками.

— Чем же вы заменили талант?

— Честолюбием. Что, очень откровенно? Ну да, ваш муж поскромнее… А чего плохого?.. Видите ли, Маша, от каждого по способности, зато каждому по труду. Стоит постараться… Конечно, хорошее сочетание — талант, честолюбие и усердие, штаны, так сказать, крепкие. Но… не каждому дано.

Котов развел руками, затем сплел их на груди, но картинно-горделивый вид не получился: плечи его ссутулились, и глаза потухли. Скорее было похоже, что ему сделалось зябко.

— Один ученый, другой писатель, — стал ворчать Баландин, ерзая на стуле. — Было настроение, так нет, взяли и испортили!

— А не разыгрываете ли вы нас, Котов? — сказала Мария. — Что за беседа?.. Я не встречала, чтобы бедствовали оттого, что нет писательских способностей. Кстати, Королев много зарабатывает на своем заводе. Но он хотел писать. Хотел, добивался, и ничего нельзя было с этим поделать. У нас нет ни машины, ни дачи. И квартиру мы не выстроили в кооперативе, а нам ее дали на заводе. Разумеется, мы не отказывались от денег за книгу. Первая книга Королева — результат многолетней работы, плоды (вы простите мне книжный язык) бесконечных раздумий и сомнений, доходивших до отчаяния. И книга стоит того, чтобы ее прочитали. А деньги… Деньги нам, Котов, нужны. Пригодятся, когда Королев станет профессиональным писателем.

— Браво! — тихо воскликнул Котов.

— Дальше в таком роде беседовать неинтересно, — отозвалась Мария.

Но Королев, глядя в стол, сказал!

— Пусть говорит. Пусть выскажется.

— Не видишь, ему все равно, что болтать. Язык-то без костей… Хоть про талант. Лишь бы поехиднее.

— Кот, я хочу, чтобы ты высказался до конца! — Королев произнес это громко. Мария наступила мужу на ногу под столом, но он упрямо дополнил: — Выскажись — и раз и навсегда точка.

Но Котов вдруг болезненно поморщился и пробормотал:

— Конечно, я пьян… Вашему мужу захотелось устроить комедию… Ты мне неприятен, Король, с первого мгновения…

Далее он изобразил тоскливый грудной смех и заговорил прежним тоном:

— Зато как важно утвердить свое достоинство!.. Балда-то попроще, а мы с тобой, Король, не теряли времени даром…

— Успокойтесь, Анатолий, — хмурясь, сказала Мария.

— О, я совсем спокоен!

— Неприятно, когда мужчина близок к истерике. Я не знаю, что вас мучит, но ведете вы себя как баба. А после того что вы сказали мужу, вам следует встать и уйти.

— Вот это женщина!

— Я могу вам помочь.

— Вы?.. Что вы говорите?.. Верно, закатывать истерику не по-мужски, а разве вам идет роль вышибалы?

— Мне идет, — оказал Баландин. — Я помогу.

— Балда, ты прочь! — Котов, не глядя, откинул руку в сторону, при этом нарушил равновесие и покачнулся на стуле.

— Анатолий Котов, — произнесла Мария спокойно и твердо. — Я прошу вас уйти.

— А я не уйду! — заволновался Котов и стал говорить дерзко и ярко: — Не прогоните! Разве не ясно, что я подлец? Вашему мужу ясно, ха-ха!.. У него талант, зато я каналья! Он всего добивался трудом, а я использовал моменты! Когда стану доктором, попробуйте достать меня голыми руками!..

— Отвали! — выкрикнул Баландин.

С новым приступом отчаяния Котов заговорил опять:

— Теперь вы видите, что я за человек?.. Что толку, Король, что ты талантливый и порядочный! А я возьму и поднимусь высоко, и чем буду ничтожнее, тем буду злее!..

— Я не верю тому, что вы про себя наговорили, — произнесла Мария. — Но в другом случае этого было бы как раз достаточно, чтобы дать вам по физиономии.

— Что, вы и ударить можете?

— Могу. Мне приходилось видеть не только пьяных истериков. А руку я потом вымыла бы с мылом.

— Тогда бейте! — воскликнул Котов.

— Лучше замолчите!

— Что же вы медлите?

И Котов отдался ненатуральному смеху, не замечая, что Мария побледнела и сидит как на иголках, что Баландин беспокойно смотрит на них, что Королев что-то пытается сказать, но безнадежно машет рукой.

Этим смехом Анатолий Котов и захлебнулся. На его лице появилось изумление. Плеск пощечины прозвучал в перерыве между танцами. Официант обернулся и увидел, как женщина садится на место, а мужчина в очках морщится, будто внезапно ощутив боль в незапломбированном зубе. Пожмурив глаза, Котов раскрыл их, влажно набухшие, потом усмехнулся, вытер глаза двумя пальцами и сказал:

— Он правильно оценил вас, Маша. Конечно, не в вас дело… Мне бы такую жену, Король. Видишь, я снова завидую… Многие ли женщины способны бить негодяев кулаками?..

— Хоть мне его жалко, — показал Баландин на Котова, — но все одно: Маша сделала все, как надо.

Content

В День Победы

Рассказы

В День Победы

Где мои сыночки?..

Памятник солдату

Лед

Время десантника

Дракон

Капитан

Федосья Марковна

В степи

В родном городе

Листья на воде Из записок художника

Он увидел…

Повести

Венька

Король

Исповедь

Пути-дороги