Анастасия Туманова

Дети Йеманжи

«Самое дорогое на свете – это любовь и дружба.

Всё остальное – чепуха, ради которой не стоило бы и жить.»

Жоржи Амаду

Барабаны гремели. Их звук – низкий, рокочущий – катился из душной темноты тропического леса. Неровный, пульсирующий ритм волнами расходился во влажном воздухе. Океан вибрировал, исходя, словно кровью, серебристым лунным светом, и сама луна висела над ним – огромная и страшная, как в первый день творения. Ориша[1] спускались на макумбу[2], приветствуя смертных, и барабанный бой встречал их на берегу.

– Йеманжа[3]! – крик Нана Буруку[4] разлетелся по пустому пляжу. – Одойя, Йеманжа! Одойя, сестра моя!

В голосе Нана звенела насмешка. Она стояла у самой воды, придерживая подол лилового одеяния. Ветер трепал вуаль из мелкого бисера, открывая тёмное, жёсткое лицо ориша, её холодные глаза, недобрую улыбку победительницы. На груди Нана светилось в лунном свете ожерелье из ракушек-каури.

Над волнами гребнем вздыбилась пена. Йеманжа, Мать всех вод, поднялась из бушующих глубин в своём бело-голубом платье. Моллюски цеплялись за её подол, рыбы и осьминоги бились, запутавшись в складках одежд, жемчуг каплями катился с волос. Лунный свет расстилался перед ней сияющей дорожкой. Лицо Йеманжи было спокойным, слегка печальным. Почти безмятежным.

При виде сестры Нана чуть нахмурилась. Но тут же взяла себя в руки.

– Мне жаль, моя дорогая. Но твой муж останется у меня. Он так решил. Я так решила. Так будет лучше для нас обоих.

Йеманжа молчала. Странная улыбка застыла на её губах.

– Это будет лучше для всех! – повысила голос Нана. – Ошала[5]! Ведь это так, не правда ли?

В полосе света появилась высокая мужская фигура в белых одеждах. Ошала стоял не двигаясь, сжимая в руке свой посох. Молчал. Лица его не было видно под нависающим капюшоном.

Молчание затягивалось. Нана нахмурилась. Повернулась было к белому силуэту рядом – но от воды донёсся мягкий, спокойный голос:

– Не трудись, сестра. Делай что хочешь. Можно было и не… Огун[6]! Остановись! Сын мой, я приказываю тебе!!!

Огромный нож со свистом воткнулся в песок у самых ног Нана. Рука, метнувшая оружие, дрогнула в последний миг, и лезвие лишь разорвало ожерелье на груди ориша и раскроило подол лилового платья. Ракушки, холодно искрясь в свете луны, посыпались на песок. Медленно-медленно Нана повернула голову.

Чёрный подросток не спеша вышел из тьмы. На его некрасивом лице застыло презрительное, враждебное выражение. Мускулистая рука сжимала второй нож.

– Йе, Огун! – насмешливо приветствовала его Нана. – Ты решил мстить за мать? Ты не слышал её приказания?

Огун молчал. Он не обернулся, когда рядом с ним выросла ещё одна высокая фигура. Второй сын Йеманжи поднял руку – и молния, сорвавшаяся с неба, с треском ударила под ноги Нана. Та невольно отшатнулась, зашипев от ярости. Нож Огуна оплавился, превратившись в почерневший сгусток металла. Шанго[7] широко ухмыльнулся, блеснув зубами. Он был почти обнажён, и порывы океанского ветра вот-вот грозились сорвать его красно-белую повязку.

– Разве ты не слышал, мальчик, что велела твоя мать? – Голос Нана чуть заметно дрогнул. – Она не хочет мести! И она права!

– Я этого не слышал! – нахально заявил Шанго. Расхохотался, перекрывая барабанный бой, – и сверкающая шаровая молния со свистом пронеслась перед лицом Нана, опалив её вуаль.

– Шанго! – На море поднялась громадная волна. Влажная пена стремительно накрыла молнию, заставив её зашипеть и погаснуть. На лице Йеманжи впервые появился гнев. Под взглядом матери Шанго сделал шаг назад. Опустил голову. Брат что-то вполголоса сказал ему. Шанго, не поднимая глаз, зло огрызнулся сквозь зубы.

– Прекрасно. Ты ещё способна, как я вижу, унять своих сыновей, – ледяным тоном заметила Нана. – Но удержать мужа тебе не под силу, сестра. Ошала уходит со мной.

– Делай как знаешь, – Йеманжа уже скрывалась в глубине вод, и голос её звучал чуть слышно, сливаясь с шелестом волн. Море успокаивалось. Стихал, растворяясь в воздухе, яростный рокот барабанов. Опустевшая лунная дорожка разгладилась и замерцала спокойно, безмятежно.

Некоторое время Нана недоверчиво смотрела на серебрящуюся гладь воды. Затем чуть заметно скосила глаза. Огун и Шанго исчезли. Лишь высокая фигура в белом одеянии с капюшоном неподвижно стояла в двух шагах.

– Что ж, Ошала, нам пора! – В голосе Нана снова зазвенело торжество. – Идём, муж мой. И помни – ты сам этого хотел.

Ошала протянул ей ладонь. Рука его слегка дрожала.

А море меж тем подходило всё ближе, наполняя воздух терпким запахом солёной воды. Холодные брызги падали на кожу. Запах, запах… Разве может море пахнуть табаком – и ещё чем-то сладким, пряным, чужим? Разве может радуга входить дымящимся семицветьем в воду, пронизывая её насквозь, выпадая на берег тёплым, играющим солнечными искрами дождём? Сейчас барабаны взорвут её сердце, а море – накроет с головой. И тяжёлая, гулкая музыка станет её сутью и душой. И тогда она родится заново. Надо только дождаться… Дождаться, когда солёная вода поглотит её и барабанный гром растворится в её крови. Женская песня, прерывистый голос. Низкий, тяжёлый мужской смех. Вот уже сейчас… Сейчас… Сейчас!..

Эва Каррейра очнулась. Перед глазами был белый потолок её комнаты. За окном слышались голоса, радио, шелест колёс: утренняя жизнь в Рио-Вермельо[8] уже началась. Небрежно скомканное вечернее платье Эвы свешивалось с подоконника, напоминая увядший лепесток чайной розы. На столе, среди кистей и баночек с красками валялись украшения: опаловые серьги и перстень. Мать принесла их вчера, за час до праздника, и настояла на том, чтобы дочь непременно их надела. Браслет из того же гарнитура был всё ещё на запястье Эвы. Раздеваясь перед сном, девушка не смогла его снять: слишком сложным оказался замок.

На вчерашнюю вечеринку Эве смертельно не хотелось идти. Но мать сказала, что это важно для отцовского бизнеса, что его партнёры тоже будут с семьями и что, в конце концов, в восемнадцать лет не появляться на вечеринках смешно! Люди могут подумать, что у четы Каррейра вообще нет дочери! Можно запираться в четырёх стенах, если ты уродлива, толста, глупа и неуклюжа! Но Эва такая красотка, и почему не оказать отцу услугу, не позволить ему похвастаться взрослой дочерью? Вспомнив эти слова матери, Эва невесело усмехнулась. Отказаться от праздника ей было попросту невозможно. Ведь ради того, чтобы передать приглашение, мать даже заговорила с ней! Заговорила впервые за полгода. Впервые после смерти бабушки.

Отца Эва видела очень редко, хотя всё ещё жила с родителями в одной квартире. Бизнес дона Каррейра – недвижимость, строительство и ремонт – требовал его целиком, и отец появлялся дома лишь поздно вечером. Даже в детстве Эвы отец никогда не ходил с ней гулять, не интересовался её успехами в школе, не спрашивал о друзьях. Этот высокий и худой человек с кожей цвета корицы и седеющими курчавыми волосами очень редко заходил в её комнату, и Эва всегда испытывала при этом неловкость. Впрочем, дон Каррейра надолго не задерживался у дочери. Заходя, он оглядывал близорукими, всегда печальными глазами беспорядок на письменном столе, статуэтки ориша, книги, рисунки и постеры на стенах. Глядя в напряжённое лицо дочери, улыбался – слабо и растерянно, словно не понимая, кем ему приходится эта девочка. И, так и не вспомнив, зачем появлялся, уходил, аккуратно прикрыв за собою дверь. Эве тоже никогда не приходило в голову поговорить о чём-то с этим чужим человеком. Она знала: отец не сможет защитить её от матери. Помешать доне Каррейра устраивать судьбу дочери не рискнул бы никто.

Стоило подумать о матери – и она вошла в спальню: светлая мулатка с выпрямленными волосами до плеч, стройная, высокая, в офисном костюме с белой блузкой, в туфлях на шпильках. Дона Нана Каррейра казалась старшей сестрой собственной дочери.

– Эвинья, почему ты ещё в постели? Ты опоздаешь в школу! Выпускной класс – это очень серьёзно!

– Ещё полтора часа, – напомнила Эва, уже зная: её ждёт важный разговор. Беседы с дочерью дона Каррейра считала недопустимой растратой делового времени. И раз уж она выделила Эве несколько минут, значит, причина для этого была серьёзной.

Мать подошла к окну. Поморщившись, переложила скомканное платье на стол.

– Почему ты так небрежна? Это платье стоит… даже не хочу говорить сколько! И украшения раскиданы по столу… Неужели трудно было убрать на место? Ты, надеюсь, ничего не потеряла? – Мать сдвинула тонкие, умело выщипанные брови. – Эва, меня пугает твоё отношение к вещам! Ты слишком легкомысленна! И, боюсь, совершенно не думаешь о том, каких трудов нам с отцом стоит одеть тебя, купить все эти вещи и…

– Я не просила ничего этого покупать, – ровно сказала Эва. – Ни платья, ни украшений.

– Ты глупа и неблагодарна, – холодно бросила мать. Помолчала немного, посмотрела на статуэтку ориша Эуа[9], стоящую на полке. Перевела взгляд на незаконченную акварель на столе: Йеманжа поднимается из морских глубин в спирали пенных кружев. Брезгливо поморщилась.

– Тебе давно пора выбросить из головы эту чушь!

По спине Эвы немедленно побежали мурашки, а сердце испуганно сжалось. К счастью, у доны Нана было мало времени, и она лишь пренебрежительно махнула рукой.

– Впрочем, я хотела поговорить с тобой о другом. Тебе понравилась вечеринка?

Мурашки превратились в отчаянный озноб. От страха Эва ответила чистую правду:

– Было скучно. И у меня болела голова.

Дона Нана глубоко вздохнула, подняв глаза к потолку. А Эва вдруг поняла, что с трудом может восстановить в памяти вчерашний праздник. Она много выпила? – нет… Полбокала шампанского, и тот по настоянию матери: вино Эва не любила. Что же там произошло? И отчего весь вечер у неё так кружилась голова, так тяжело было на сердце и так страшно хотелось уйти? Почему она почти ничего не помнит? Эве смутно вспоминалась огромная веранда богатого дома в Амаралине[10], грохот музыки, бассейн во дворе, вокруг которого прогуливались мужчины в вечерних костюмах и женщины в платьях-коктейль. Столики, официанты, вино в мерцающем хрустале… Отец провозгласил тост за мать: «За необыкновенную женщину, без которой я никогда не стал бы тем, чем стал!» Хохот, аплодисменты. Мать стояла рядом с мужем, улыбаясь своей специальной улыбкой для торжественных случаев. Эва тогда тоже похлопала вместе со всеми. Она изо всех сил старалась казаться весёлой, зная, что мать потом не простит ей «кислого вида». Улыбалась партнёрам отца, оглядывающим её с ног до головы («Надо же, как выросла малышка Эвинья!»), с кем-то танцевала, смеялась, разговаривала… а голова отчаянно кружилась, и в висках стучало, билось барабанной дрожью лишь одно: куда пропала Ошун?

Заморочить матери голову не удалось.

– Скучно? Болела голова?.. Неужели? А мне, напротив, казалось, что тебе было очень весело! Ты танцевала самбу на краю бассейна сразу с двумя молодыми людьми…

– Я?!.

– …потом ушла куда-то с третьим – и я еле нашла вас в саду! Вы целовались, и твоё платье, знаешь ли, было в полном беспорядке!

– Что?..

– …а после ты собралась ехать с молодым Маскареньясом кататься на его кабриолете по Авенида Океаника – но тут уж, прости, я вмешалась и не пустила вас никуда! Кто бы мог подумать, Эвинья! Полагаю, что вместо шампанского ты пила кайпиринью[11]! И не один бокал! Мне и в голову не могло прийти, что ты можешь так себя вести!

Онемев от ужаса, Эва смотрела на мать. Она танцевала самбу с незнакомыми парнями? Целовалась с кем-то в саду чужого дома? Собиралась ехать куда-то кататься, пьяная?! Она, Эва, которая не выносила даже запаха крепкого спиртного и за все свои восемнадцать лет не выпила ни одного коктейля?!. Она, у которой никогда не было даже поцелуев?!.

Мать, однако, вовсе не казалась рассерженной.

– Что ж, в твои годы почему не пококетничать с молодыми людьми? Надеюсь, тебе не пришло в голову рассказать им о своих глупостях? – она небрежно указала на стол с неоконченными рисунками.

– Мама, ты опоздаешь в офис… – осторожно напомнила Эва, изо всех сил стараясь казаться спокойной. Мысли разрывались от беспомощного страха. Если всё вчера было так, как говорит мать, то почему она, Эва, ничего об этом не помнит? Что с ней случилось? Чего она выпила?! Неужели кто-то в самом деле для смеха подменил её шампанское кайпириньей?..

– Не смей мне дерзить, нахалка! – резко оборвала её мать. – Поскольку ты сама глупа, как пробка, мне приходится устраивать твою жизнь! И ты должна быть мне благодарной за это, слышишь?

– Слышу. – Голова Эвы по-прежнему кружилась. К горлу волнами подкатывала тошнота.

– Прекрасно! – дона Нана, казалось, не замечала того, что творится с дочерью. – Вчера на вечеринке были трое молодых людей. Габриэл, сын дона Маскареньяса – высокий брюнет, довольно хорош собой. Витор, сын профессора Мендонсы – коряв, довольно неуклюж, но умён. И Маркус, если не ошибаюсь. Мальчик сеньора Гедеса – того, у которого контрольный пакет акций «Банко Национал». Они все с тобой танцевали.

Эва на всякий случай кивнула.

– Кто из них тебе больше понравился?

Эва вытаращила глаза на мать, забыв на миг даже о тошноте.

С минуту в комнате было тихо.

– Боже, Эвинья, нельзя же быть такой дурой! – наконец, с отвращением изрекла дона Нана. – Я задала тебе вопрос – потрудись на него ответить!

– Но… почему?..

– Потому что мы с отцом считаем, что тебе пора задуматься о замужестве. И замужество это должно быть удачным и взаимовыгодным.

«Я, наверное, ещё не проснулась», – в страхе подумала Эва.

– Эвинья, ты должна понимать, что не можешь всю жизнь висеть у нас на шее! – Мать принялась расхаживать по комнате. – Мы сделали для тебя всё, что могли. Ты получаешь престижное образование и в этом году оканчиваешь школу. Безусловно, отец может предоставить тебе работу у себя. Но я считаю, что «Луар» не может себе позволить держать некомпетентных и ленивых сотрудников! Ты не оправдала моих ожиданий, отказалась готовиться в университет, и блестящего юриста из тебя, увы, не выйдет.

Эва безмолвно выдержала презрительный материнский взгляд.

– Как видишь, я умею здраво смотреть на вещи. И признавать своё поражение. У меня ничего не вышло. Ты, девочка моя, полнейшее ничтожество. Но я как мать обязана, тем не менее, устроить твою судьбу! Я показала тебя вчера трём молодым людям. Мне кажется, ты произвела огромное впечатление на них всех, так что можешь выбирать. Кто из них тебе больше понравился?

Эва молчала, оглушённая этим «я показала тебя».

– Безнадёжная дура, – вздохнув, подытожила мать. – Я ещё понимаю – не интересоваться юриспруденцией… Но не интересоваться юношами из обеспеченных семейств?! – Дона Нана встала, взглянув на часы. – Эвинья, мне в самом деле пора ехать. Подумай о моих словах. Время у нас есть: ты должна всё же окончить школу. Невеста без образования никому в нашем кругу не нужна. А уже после этого… Но постарайся определиться заранее: твоё согласие необходимо мне для бизнеса. Скажи мне, кто из молодых людей тебе больше по нраву – и вы начнёте встречаться, общаться, выезжать вместе и всё прочее. Я бы поставила на Габриэла Маскареньяса, но отец почему-то считает, что ты должна выбрать сама… А через год уже оформим официальные документы. Кстати, тебе это тоже будет выгодно: думаю, муж позволит тебе заниматься твоей мазнёй. Жена, увлекающаяся искусством, – это модно. И вставай уже, наконец! Сколько можно валяться?!

Не дождавшись ответа, мать вышла из комнаты. Хлопнула дверь. Эва осталась одна справляться с тошнотой. Справиться не удалось: девушка успела лишь отбросить подальше вечернее платье, чтобы не испачкать его.

После приступа рвоты стало легче. Отдышавшись, Эва кое-как поднялась с постели. Шатаясь, подошла к огромному шкафу у стены. В зеркальной, от пола до потолка, двери отразилось измученное лицо юной мулатки цвета кофе с молоком: причём кофе было значительно больше. Мать, у которой долю африканской крови выдавал лишь слегка приплюснутый нос, всегда морщилась, глядя на дочь. По мнению доны Нана, эти большие карие глаза, улыбка, показывающая два ряда идеально ровных зубов (ни разу за все её восемнадцать лет Эве не понадобился дантист), круглый маленький подбородок и копна чёрных вьющихся кудрей, которые Эва отказывалась выпрямлять, говорили о вульгарности и неудачном смешении кровей. Эва привычно не спорила с матерью – даже тогда, когда выросла и начала, пересекая Авениду Океаника, останавливать уличное движение.

«Эвинья! Ну что это за бёдра, почему они у тебя вихляются? Ты понимаешь, что такая походка просто неприлична? Что это за самба на ходу, это отвратительно! И нос твой… О-о, только хуже становится с каждым годом! Может, подумаешь о хирурге? Нельзя же носить на лице такую… гуяву!»

Но мысли опластической операции приводили Эву в ужас, и она с криками отказывалась. Мать морщилась, но почему-то не настаивала.

Выходит, не настолько она дурна, думала Эва, вяло разглядывая себя в зеркало. Выходит, сразу три молодых человека готовы на ней жениться. Несмотря на то, что она вчера непостижимым образом напилась до потери памяти и вела себя как последняя шлюха… Но, разглядывая в зеркале свои небольшие круглые груди, бёдра (в самом деле чуть широковатые), свалявшиеся во сне кудряшки, – Эва понимала: всё дело не в ней, а в деньгах отца. Она могла быть чёрной, как сапог, с задом, похожим на чемодан, и с лягушачьими губами – и всё равно брак с сеньоритой Каррейра был бы грамотным вложением средств. Что ж… Так устраивают свою жизнь все люди из высшего круга общества. Эва слышала об этом с пелёнок. И всё же сейчас она не чувствовала ничего, кроме горечи. И понимала, что мать права. Что она, Эва Каррейра, не годится ни на что, кроме выгодного замужества. И всё, что из неё может получиться – наряженная кукла в роскошной чужой гостиной.

Эва не стала завтракать, опасаясь, что тошнота вернётся. Надела школьную форму: синюю юбку, кипенно-белую блузку и жилет. Зная, что мать давно ушла, тем не менее, с опаской покосилась на дверь – и вытащила из-под кровати сумку с рисунками. Сегодня была пятница: день, когда Эва сдавала работу.

За неделю ей не так много удалось сделать: четыре акварели ещё сохли на подоконнике. Готовых было всего три: вид пляжа со стороны маяка, церковь Розарио-дос-Претос в утреннем свете и Эшу[12], сидящий на корточках с сигарой в ухмыляющемся рту. Это были обычные рисунки, сделанные на продажу, для туристов. Один магазинчик на Пелоуриньо принимал их за небольшую плату.

Эва аккуратно переложила рисунки газетами, сложила их в старую папку, застегнула молнию. Её опаловый браслет зацепился за замочек – и вдруг порвался. По полу рассыпались мерцающие камешки. Ахнув, Эва бросилась на колени и начала собирать их, лихорадочно прикидывая: успеет ли она отнести браслет в ювелирную мастерскую и починят ли его до вечера. Ей было страшно даже представить, что и каким тоном скажет ей мать, узнав об испорченном украшении!

Один из камешков закатился далеко под кровать, и Эва провозилась несколько минут, отыскивая его там в пыли и темноте. Выбравшись на свет с беглецом в ладони, девушка вдруг поняла, что этот опал не такой, как другие. Слишком большой, шероховатый, овальный, а не круглый, он был заметно тяжелее остальных камней. Изумлённая Эва подошла к окну, повернула странный опал к свету. И, ахнув, выронила его.

Это был тот самый… Тот же самый камень! Вот почему она почти не помнила вчерашней вечеринки! Вот почему мысли были словно забиты ватой! Вот почему она не могла спорить с матерью! Вот откуда эта тошнота!!!

Голова Эвы мгновенно перестала кружиться. Из мозга словно выдернули иглу. Ясным и чистым сделалось сознание, рванулись прочь, как сквозняк, тягостные, горькие мысли. Эва глубоко, всей грудью вздохнула. Медленно улыбнулась. И уже без страха взяла опал в руки.

На её ладони лежал простой, не драгоценный камешек величиной с женский ноготь. Формой «опал» напоминал кофейное зерно с такой же продольной впадинкой посередине. С одной стороны он был матово-серый, с другой – молочно-белый и как будто дымился. Эва со страхом вспомнила, что, если заглянуть в эту молочную глубину, то увидишь неспешное кружение воды, медленный, засасывающий водоворот, мутную зыбь. От этого надо было решительно избавляться. И делать это Эве уже приходилось.

Держа камень двумя пальцами, словно отвратительное насекомое, Эва отнесла его на кухню. Там взяла из ящика металлический молоток для отбивания мяса – и со всей силы ударила по фальшивому опалу. Раздался сухой треск. На плитки пола посыпалась коричневатая пыль: как и в прошлый раз, «камень» оказался скатанным из глины. Эва засмеялась, собрала пыль в пригоршню, высыпала её за окно и, подхватив рюкзак и папку, вышла из дома в ясное утро. В душе её больше не было ни тоски, ни отчаяния, ни горечи. Осталась лишь спокойная и весёлая уверенность в том, что ни за кого из вчерашних молодых людей она не выйдет замуж. Потому что не хочет этого.

К изумлению Эвы, магазин «Мать Всех Вод» на площади Пелоуриньо оказался закрыт. Это был самый обыкновенный магазинчик для туристов, обычно забитый народом. В витрине стояли статуи Йеманжи, Шанго и Огуна. У дверей посетителей встречал гипсовый Ошала в белых одеждах с ритуальным посохом, а на прилавке и на стеллажах были выставлены большие и маленькие изображения ориша вперемежку с амулетами, ритуальными одеждами Дочерей Святых, веерами, фигурками животных из чёрного дерева, бусами, свечами и прочей сувенирной чепухой. Но Эва знала, что, если зайти в магазин с чёрного хода, то попадёшь в лавку, где стоят клетушки с голубями и петухами, ящики с раковинами-бузиос[13] и сушёными плодами. Всё это покупалось теми, кто исповедовал кандомбле и делал подношения, которые просили для себя ориша. Эва знала: таких в Баие достаточно, хотя мать презрительно называла макумбу «дешёвым цирком для нищеты». И ещё ни разу Эва не видела этот магазинчик закрытым: тем более, в пятницу, день Йеманжи.

На всякий случай она обошла магазин кругом, заглянула во внутренний двор. Задний вход тоже оказался закрыт, и на крыльце его стояла толстая чёрная женщина – с виду растерянная не меньше, чем Эва. Подёргав ручку, она в недоумении отступила, пробормотала:

– Неужто Жанаина больна?.. Где все дети? – и ушла. Эва вернулась к главной двери, постучала ещё раз. Никто не открыл. Гипсовая Йеманжа смотрела из витрины грустно и внимательно.

– Куда пропала Ошун? – шёпотом спросила у неё Эва. – Где моя подруга, Мать всех вод?

Йеманжа молчала.

Ошун появилась в художественной студии «Ремедиос», где Эва занималась живописью, месяц назад. Был дождливый день, капли монотонно барабанили по окнам, а сонные студенты уныло срисовывали натюрморт из медного кувшина с фруктами. Ошун вошла в сопровождении местре Освалду, – тоненькая, точёная, чёрная, как эбеновая статуэтка, в дешёвом жёлтом платье на обтрёпанных бретельках, в разбитых босоножках, – и студию словно залило ярким солнечным светом. Воцарилась мёртвая тишина. Кто-то уронил карандаш, кто-то шёпотом выругался от восхищения. Все до одной головы повернулись к дверям, – где спокойно, купаясь в свете собственной красоты, стояла Ошун – их новая натурщица.

«Ремедиос» была самой известной и самой дорогой художественной школой в Баие. В ней занимались юноши и девушки из известных и богатых семей. С ними работали высокопрофессиональные преподаватели и позировали красивые натурщики. Но такой модели, как Ошун, в этих стенах не было ещё никогда.

Красавице-негритянке было, наверное, чуть за двадцать. Длинная шея, изящная головка, облако вьющихся волос, небрежно прихваченных дешёвой заколкой. Несколько серебряных браслетов на запястьях – Ошун забыла их снять, когда небрежно сбросила с себя платье и взошла на постамент для натурщиков. Она была ослепительна. Шоколадная кожа, гладкая и блестящая, казалась светящейся изнутри. Хрупкие плечи. Круглые, крепкие, широко расставленные груди. Тонкая талия, которой позавидовала бы сама Илди Сильва[14]. Бёдра – широкие, сильные, пленительно очерченные. Мужская часть студии потеряла способность дышать. Эва видела, как парни смотрят во все глаза на эту чёрную Венеру, застывшую на постаменте, нервными движениями ищут свои карандаши – и не могут их найти… А Ошун стояла, как ни в чём не бывало, профессионально застыв в заданной позе – довольно трудной: с закинутыми руками и высоко поднятой головой. И, казалось, что само солнце, пробив серые тучи, вошло в «Ремедиос» – и осталось там.

Наконец, все пришли в себя, похватали карандаши и мелки, принялись рисовать. «Она и в самом деле – Ошун[15]», – восторженно подумала Эва, но не решилась сказать это вслух. В студии никто, кроме неё, не интересовался кандомбле.

Час пролетел как одно мгновение. За всё это время Ошун ни разу не пошевелилась. Все в студии знали, как это нечеловечески трудно, и лишь уважительно переглядывались между собой. А когда местре Освалду объявил, что достаточно мучить сеньориту и сеанс окончен, – все повскакали с мест и бросились к новой модели. Кто-то подавал руку, помогая Ошун спуститься с постамента, кто-то накидывал ей на плечи халат, кто-то спрашивал, какой кофе она любит, а кто-то уже нёсся в кафетерий внизу. Вскоре смеющаяся Ошун сидела за столом и пила кофе. Рядом ждал стаканчик фруктового мороженого и дымящаяся сигарета, а вокруг столпились восхищённые студенты.

«Ну, что у вас получилось, дети мои? – лукаво спросила она, допив кофе. – Дайте-ка я взгляну – стоило ли на вас тратить силы?»

Ошун пошла по рядам, сопровождаемая смеющейся свитой из парней, разглядывая каждую работу и непринуждённо делясь впечатлениями. С первых же её слов Эва поняла, что девушка эта – не из богатой и даже не из образованной семьи. Совершенно не их круга была эта манера слишком громко говорить, неправильно строить фразы, весело смеяться и широко улыбаться в лицо собеседнику. И жёлтое платье Ошун было дешёвым, поношенным, с оборванной бахромой на подоле. И серебряные браслеты с блестящей заколкой стоили сущие гроши. И кожа пахла морской солью и потом, а не французскими духами… Вряд ли Ошун когда-нибудь была в театре или читала книги. Вероятно, и в школе училась совсем недолго. И жила, скорее всего, в Нижнем городе, рядом с портом… Прежде Эве доводилось общаться с такими людьми только на ферме у бабушки. И сейчас она подумала, что именно у бабушки – а не здесь, в элитной художественной студии, среди лощёных молодых людей, – Ошун выглядела бы естественнее.

Девушки, которых в студии, кроме Эвы, было три, восторгов парней не разделяли. Витория брезгливо придержала подол платья, когда Ошун нечаянно задела его юбкой. Некрасивая, чёрная, как ворона, Мария пристально смотрела в окно всё время, которое Ошун стояла рядом с её работой, и нарочито отмахивалась от сигаретного дыма. Аута-Роза улыбалась надменно и почти презрительно, разглядывая свои розовые, отполированные ногти. «Надутые дуры,» – подумала Эва, улыбаясь Ошун. К её изумлению, та блеснула в ответ белыми зубами:

– Ой, дорогая моя, ты права!

«Неужели я вслух это сказала?!» – перепугалась Эва, панически оглядываясь на подруг. Но те, судя по всему, не услышали вырвавшейся у неё фразы. А Ошун расхохоталась на всю студию, запрокинув голову и тряся волосами, из которых пулей вылетела под ноги Витории заколка. Витория нервно убрала ногу, и заколку подхватил Гильермо Сантос:

– Прошу вас, сеньорита!

– Просто Ошун, мой милый, просто Ошун… О-о, а вот это – лучше всех! Я не больно, конечно, разбираюсь, но здесь я просто красотка! – зажжённым концом сигареты она указала на работу Эвы. – Шикарно, правда же, а?

– С-спасибо, мне приятно… – пробормотала Эва, которая точно знала, что она – вовсе не самая лучшая в студии. Признанный талант – Гильермо – явно чувствовал себя уязвлённым. Сам он дождался лишь небрежного «миленько!» – когда Ошун проходила мимо.

Вскоре вернулся местре Освалду, удивился тому, что в студии всё ещё полно народу, и живо выгнал всех под дождь. Ошун, хихикая, выбежала вместе со студентами, со смехом отвергла одно за другим предложения сходить в ресторан, в кино, на шоу капоэйры и на выставку Матисса – и весело предложила Эве:

– Погода паршивая, идём в кафе? Я сегодня заработала, угощаю!

Растерянные парни умолкли, переглядываясь. Затем Гильермо, неприятно ухмыльнувшись, процедил:

– Похоже, у сеньориты нетрадиционные предпочтения? Эвинья, я бы на твоём месте поостерёгся…

Эва не успела ни возмутиться, ни вступиться за новую знакомую. Вихрь из жёлтого платья и вьющихся волос пронёсся мимо неё. Ошун оказалась прямо перед Гильермо – и стремительным движением схватив его за мотню. Тот заорал от неожиданности, другие парни отшатнулись. А Ошун, улыбнувшись, приблизила своё лицо к растерянной физиономии Гильермо и очень ласково сказала:

– Я не лесбиянка, чибунго[16]! Ещё раз скажешь такое – яйца понесёшь домой в разных карманах! Впрочем, – она презрительно усмехнулась, – Поместятся и в одном! Вот в этом! – Коричневый пальчик с накрашенным ноготком ткнул в крошечный декоративный карман на рубашке парня. Послышались смешки. Гильермо вырвался с пылающим лицом. Не помня себя замахнулся. Ошун с готовностью сбросила босоножку с острым каблуком и взяла её на отлёт… но тут все пришли в себя, загомонили, двое парней увлекли в сторону Гильермо, остальные скомканно извинились и поспешили уйти, оглядываясь через плечо.

– Ты это напрасно, – заметила Эва, вновь обретя способность говорить. – Сантос может нажаловаться в дирекцию, останешься без работы.

– Ну, так найду другую! – беззаботно отозвалась Ошун, держась за плечо Эвы и натягивая босоножку на мокрую от дождевой воды ступню. – У меня ещё не кончился контракт с модельным агентством: с голоду не умру! Не давать же себя оскорблять! Идём есть мороженое, дорогая! Или возьмём вина, выпьем за встречу? Или кашасы[17]?

От вина и тем более кашасы Эва отказалась и, оказавшись в маленьком кафе на площади, попыталась сама заплатить за своё мороженое – чем повергла Ошун в страшное негодование:

– Дорогая, если я сказала, что угощаю, – значит, так оно и есть! Кстати, ананасовое в этом месте – дерьмо, возьми лучше манго-шоколад! Ману, милый, принеси! – обратилась она к чёрному пареньку-официанту с той же ласковой интонацией, с какой полчаса назад говорила с богатыми студентами. Мальчишка сверкнул улыбкой, убежал. А Ошун поставила на стол локти, положила на сцепленные кисти подбородок и широко улыбнулась:

– Ты в самом деле талантливее их всех! Я так и знала!

– Откуда?! – поразилась Эва, которая могла бы поклясться, что видит эту чёрную храбрую красавицу впервые в жизни. Но Ошун лишь улыбнулась ещё шире:

– Сколько тебе лет, милая? Восемнадцать? О-о, так ты уже настоящий художник! Зарабатываешь этим?

– Нет, – с сожалением созналась Эва, – Мать мне никогда не позволит…

– Дорогая, у меня для тебя сюрприз! – таинственно понизив голос, проворковала Ошун. – Ты взро-о-ослая! Ты свободна делать что хочешь!

Эва только грустно улыбнулась.

– У тебя есть братья или сёстры? – вдруг спросила Ошун.

– Нет. Никого нет, – пробормотала Эва, чувствуя, что к горлу подступает комок. Ошун сочувственно покачала головой. Глядя в упор блестящими глазами, спросила:

– Ты уверена?

Эва изумлённо подняла глаза. Конечно, она была уверена. Братьев и сестёр у неё не было. Не было даже подруг. Дона Каррейра легко, жёстко и уверенно пресекала все дружеские связи дочери. В детстве Эва, как и все, приглашала к себе школьных приятельниц, и мать не запрещала этого делать. Но после, когда подруга уходила домой, будничным голосом замечала:

«По-моему, Эвинья, Кармела тебе завидует. Ты видела, как она разглядывала твой компьютер? У неё самой такого никогда не будет! Как бы она не начала говорить о тебе гадости за спиной!»

«Эвинья, я ничего плохого не хочу сказать о Марии, но она невыносимо вульгарна! Что это за красное платье с синими кроссовками? Почему она хохочет так, что потолок трещит? Над тобой посмеются, если ты будешь появляться рядом с ней!»

«Эта Нина – милая девочка, но, к несчастью, совершенно глупа. Напрасно ты заговорила с ней о Пикассо: ей было попросту скучно! Думаю, она ни одной книги в своей жизни не прочла! Разве ты не можешь общаться с кем-нибудь поинтереснее?»

После таких слов было немыслимо приглашать подруг снова. Девочки обижались, отдалялись, находили себе новых знакомых. Эва расстраивалась, но поделать ничего не могла. Она страшно, до тошноты и головокружения, боялась своей матери.

Эве было двенадцать, когда она понакомилась с Габриэлой Эмедиату: та приехала из Ресифи и поступила в ту же школу, где училась Эва. Габриэла была весёлой, смелой и красивой, а самое главное – любила рисовать. В первый же день она, восхищённо ахая, пересмотрела все рисунки Эвы, какие только нашлись у той в рюкзаке, а на следующий день притащила в школу пачку своих. Габриэле чудесно удавались цветы, птицы и деревья. Огромные бабочки. Разноцветные ящерицы. Эва пришла в восторг. Несколько месяцев девочки были неразлучны. Сидели рядом на школьных уроках, гуляли по городу, ели мороженое и фрукты, заходили на пляжи. Говорили о книгах, о художниках, о мальчишках, о капоэйре, которую Габриэла обожала, о стихах и музыке, о невыносимой Мариалве да Контас, которая воображает о себе невесть что лишь потому, что её отец работает в мэрии, – и были счастливы. Эва побывала в гостях у Габриэлы – и вышла оттуда счастливая и с гудящей головой: у подруги оказалось три брата и две сестры, которые не замолкали ни на минуту и постоянно требовали к себе внимания! В огромном доме царил страшный бардак и бегала из комнаты в комнату куча народу. Пахло печеньем, кофе, красками и растворителями, повсюду валялись скомканные вещи. В одной комнате под беримбау[18] занимались капоэйрой. В другой – рисовали мелками, лёжа на полу. В третьей – до хрипоты спорили об эстетике Ди Кавальканти. В четвёртой – пили кофе. На кухне трое детей делали уроки, а на плите в огромной мятой кастрюле варилась фейжоада[19] на всех. Дона Фернанда, мать Габриэлы, высокая и худая мулатка, долго и с интересом рассматривала рисунки Эвы и, качая головой, серьёзно говорила о том, что из Эвы получится настоящий художник.

Никогда Эва не видела такого в чистом, пустом, зеркально убранном доме родителей. Никогда ей не было так интересно и весело. Вернувшись домой, она рассказала матери о новой подруге и попросила разрешения пригласить Габриэлу к себе.

Габриэла пришла. Мать казалась на удивление любезной, угостила девочек какао с пирожными, долго задавала Габриэле вопросы об её семье. Эва, впрочем, успела заметить пренебрежительную гримасу на лице матери, когда Габриэла сказала, что её родители – художники. Вечером, когда подруга ушла, Эва приготовилась к схватке с матерью. На этот раз она намеревалась стоять до конца и сохранить отношения с Габриэлой. Видимо, мать это почувствовала – и ни одного дурного слова не сказала о новой подруге дочери. Но наутро дона Нана заявила, что у неё пропал золотой браслет, – и потребовала телефон родителей Габриэлы.

Эва, сидя в своей комнате, напряжённо ожидала конца разговора. В горле словно застрял острый камень. Она была совершенно уверена в том, что всё это – оскорбительное недоразумение, что браслет просто затерялся где-то… как будто у матери хоть раз что-то терялось! Эве было ужасно неловко перед подругой и её родителями. Но она почувствовала, что летит в пропасть, когда мать вошла в её комнату и победоносно объявила, что золотой браслет нашёлся у Габриэлы в сумке!

Браслет принесла дона Фернанда – со слезами на глазах и сбивчивыми извинениями, которые дона Каррейра приняла с ледяным лицом. В школу на следующий день Габриэла не пришла. Эва целый день звонила подруге, но телефон не отвечал. Вскоре Эва узнала, что семья Эмедиату уехала из Баии.

После этого случая мать раз и навсегда запретила дочери приводить домой подруг:

«Ты не умеешь разбираться в людях и тащишь в дом воровок! С меня достаточно! Я не для того зарабатываю деньги, чтобы их крали твои нищие подружки! Больше здесь никто из них не появится! Ты меня слышишь, Эвинья?»

Эва покорно кивнула, чувствуя, как к горлу подступают знакомые позывы тошноты. Именно в тот день она ясно осознала, что мать – опасна. И когда два года спустя Жозе Тейшейра из одиннадцатого класса, отчаянно краснея, пригласил её в кино, Эва спокойно сказала, что этим вечером она занята. И завтра тоже. И послезавтра. Она очень сожалеет, но у неё вообще не бывает свободных вечеров.

После Эва в одиночестве бродила по пляжу, глотая слёзы и напоминая себе, что ничего страшного не случилось. Что она даже ни капли не влюблена в Жозе. И что пусть лучше он пойдёт в кино с другой девочкой, чем найдёт у себя в сумке кольцо доны Нана или часы дона Каррейра. С тех пор у Эвы не было ни одной близкой подруги, и она не согласилась на свидание ни с одним молодым человеком.

По Габриэле она тосковала до сих пор. Вспоминала их долгие прогулки по городу, рисунки в альбоме, мороженое на пляже, звонкий смех подруги, её широкую, открытую улыбку, шумных братьев и сестёр, большой и бестолковый, полный разговоров и веселья дом… И понимала, что теперь она осталась одна навсегда.

Впрочем, Эве казалось, что так было не всегда. Ей смутно помнились какие-то картинки из раннего детства, иногда снились странные сны… Вспоминалась толстая чёрная девочка-подросток, которая играла с Эвой, совсем крошечной, в куклы и пекла для неё печенье. Вкус этого печенья, а также огромные, полные печали глаза юной негритянки Эва не могла забыть. Одна из кукол (Эва отлично помнила, как чёрная девушка мастерила её из лоскутков) долго сидела на краю её кровати – растрёпанная, кое-как сшитая, в белом пышном наряде баиянки, в красном тюрбане… Куклу звали Амаранта, и Эва точно знала, что не она сама придумала это имя. Однажды, возвращаясь из школы, она увидела свою Амаранту в уличном мусорном баке. Понимая, что это дело рук матери (прислуга никогда не осмелилась бы на такое), Эва выудила куклу из мусорных завалов, и с тех пор Амаранта перешла на нелегальное положение в Эвином школьном рюкзаке.

Также крепко зацепился в памяти худой и высокий парнишка, мулат цвета кофе с молоком, – такой же, как и сама Эва. Они вместе рисовали фломастерами, лёжа на животах в её комнате, смеялись и пили лимонад… Но когда Эва пыталась расспрашивать об этих детях мать, та лишь отмахивалась:

«Что за чушь, Эвинья? Тебе приснилось! Может, горничная какая-нибудь… Или приходили гости… Я не помню, ей-богу! Выброси из головы! Ты скоро попросту свихнёшься из-за своих фантазий! Где, боже мой, была моя голова, когда я позволила тебе рисовать?!»

Между бровями матери появлялась жёсткая морщина, и Эва умолкала. Она знала: стоит ей возразить хоть словом – и мать с жёсткой и холодной улыбкой выбросит все её рисунки. Такое уже было однажды, и Эва до сих пор помнила свои безутешные рыдания в тот день. Повод был ничтожным: восьмилетняя Эва спросила, нельзя ли ей навсегда уехать жить к бабушке на ферму. И тогда она в первый раз услышала слова «неблагодарная тварь» и почувствовала обжигающие пощёчины. Мать была страшна с её ледяным лицом и спокойным голосом, которым она обвиняла маленькую дочь в бессердечности и подлости, в предательстве родителей. Затем последовал запрет на прогулки в течение месяца, были отобраны игрушки и, что ещё хуже, – краски с карандашами. Все найденные рисунки были безжалостно изорваны матерью и отправлены в мусорное ведро. Перепуганная Эва не могла даже протестовать – лишь горько плакала и не понимала: чего такого ужасного она попросила? Ведь нигде ей не было так хорошо, как на ферме бабушки – доны Энграсии де Айока.

Строго говоря, фермой это и нельзя было назвать: просто белый облупившийся дом в тридцати километрах от города. Дом, до которого можно было добраться по шоссе в сторону Санту-Амару в облезлом жёлто-зелёном автобусе. Дом с плоской черепичной крышей и небольшим садом из питангейр, гуяв и авокадо. За садом пристроился крошечный огород с овощами. Под окнами кустились огромные белые гардении: они остро, свежо и сильно пахли по ночам. Во дворе, закрывая крошечный патио своей кроной, росло старое манговое дерево. Маленькой Эва ловко, как обезьянка, взбиралась на него и обрывала зеленовато-красные душистые плоды. В доме было просторно и прохладно, пахло корицей, вербеной. К рассохшимся деревянным воротам вела дорога, заросшая травой. По соседству жил лишь один человек: старый сеу[20] Осаин, который сажал табак и продавал его в лавку в Баие. Его тенистый дом был завешан сверху донизу пучками сухих трав и соцветий, и Эва знала: сеу Осаин может вылечить этими травами кого угодно.

«Бабушка, сеу Осаин – врач?»

«Он – сын святого, девочка моя…» – смеялась бабушка. Она сидела на плетёном из тростника коврике под манговым деревом – на своём обычном рабочем месте. Большие и морщинистые руки её были по локоть в глине, на предплечьях уже подсохшей и осыпающейся золотистыми чешуйками, а на ладонях – липкой и рыжей. Дона Энграсия мяла, вертела и вытягивала глиняный ком, приговаривая: «Ну, кто же придёт к нам сегодня?..» – а маленькая Эва смотрела затаив дыхание, на то, как из бесформенного кома появляются голова, плечи, торс, повязка…

– К нам пришёл Огун! – возвещала Эва, вскочив и подняв руки в ритуальном жесте. Дона Энграсия, смеясь, разглядывала своё творение:

– И правда… кажется, он! Что за неделя такая – восьмой Огун! Да эту армию не примут в магазин! Каждый гринго[21] уплывёт из Баии с моим Воителем! Эвинья, любовь моя, может быть, это не Огун? Может, Шанго?

– Шанго никогда не придёт туда, где пляшет Огун! – важно заявляла Эва, и бабушка опять заливалась смехом:

– Аминь… Значит, Шанго придёт к нам завтра!

Именно в доме бабушки Эва впервые взяла в руки ком липкой глины и слепила первую свою статуэтку: пучеглазую жабу-каруру, точную копию той, которая подходила по вечерам к самому крыльцу и пела тонким, жалобным голосом. Бабушка похвалила каруру и попросила сделать ещё что-нибудь. Когда десятка полтора жаб, птиц, броненосцев и тейю[22] выстроились на столе, бабушка обожгла их в большой печи, покрыла блестящей глазурью и вечером позвала соседа:

– Что скажешь, друг мой?

– Скажу, что наследственность – великая вещь! – возгласил сеу Осаин, важно тараща глаза. Эва ничего не поняла. И испугалась, когда бабушка вдруг заплакала: две крохотные слезинки выбежали на чёрные, как переспелые сливы, щёки.

– Бабушка, что случилось, почему ты плачешь?!.

– Не пугайся, девочка моя, я просто старая дура… Ты умница, и мы отправим твоих красавцев в магазин!

– Но…

– …и если эти грингос их не купят – тем хуже для них!

Раз в месяц сеу Осаин загружал в свой задыхающийся грузовичок вместе с коробками сигар фанерный ящик с изделиями доны Энграсии и вёз их в Баию, в магазин. В тот раз вместе с керамическими «чудесами» бабушки в город уехали и кривобокие жабки и ящерки Эвы. И вечером сеу Осаин торжественно вручил смущённой и радостной девочке несколько монет:

– Это – за твоих зверей! Они очень понравились хозяйке! Энграсия! Почему ты опять ревёшь?! Свари лучше кофе, достань кашасы, и порадуемся вместе! Твоя внучка наверняка теперь не останется без куска хлеба!

Сеу Осаин часто заходил к ним – выпить бабушкиного кофе, съесть одно-другое печенье с шоколадом и корицей, вернуть прочитанную книгу (у бабушки в спальне был целый шкаф) и выкурить на пару с доной Энграсией несколько толстых сигар собственного производства. Других соседей в округе, казалось, не было. Но несколько раз за лето десятка два машин, фургонов и мотоциклов подъезжало к воротам. Дом наполнялся людьми всех оттенков коричневого. Гости шумно говорили, здоровались, обнимались, смеялись. Женщины в белых, жёлтых, голубых платьях толпились на бабушкиной кухне, готовя мясо, салаты, печенье и кофе. Дом наполнялся пряными и острыми запахами. Из залы, где ожидали мужчины, доносился аромат кофе, кашасы и сигарет. Дети, которые приезжали со старшими, носились повсюду: их никто не унимал. Эва бегала вместе с ними. Ей помнился мулат-подросток, который качал её на качелях, девушки-негритянки, со смехом заплетающие в косички её волосы, коричневый большеротый мальчишка, по виду – её ровесник, который запустил в неё перезрелой питангой, а когда Эва расплакалась, деловито вытер ей нос своей грязной майкой и подарил ракушку-бузио… Эва не очень-то задумывалась, что означают эти сборища на ферме и почему вечером из зала начинает доноситься глухой рокот барабанов. Ей ни разу даже в голову не приходило посмотреть, что делается в доме, когда всходит луна и кроны гуяв и питангейр становятся серебряными. Впрочем, к тому времени она и так уже всё знала об ориша.

Девочкой Эва просто слушала бабушкины истории-патакис[23]: о Йеманже, Матери Моря, доброй ко всем, которая спасла братьев Ошумарэ и Обалуайе, брошенных их матерью Нана Буруку. О Шанго, повелевающем грозами и бурями, – неистовом Шанго, которого регулярно доводили до белого каления собственные жёны. Об Огуне, хозяине войны и железа, сумрачном и сильном воине, которого боятся все, а больше всех – его младший брат Эшу, хитрец и негодник. О смелой воительнице Йанса, чей крик заставляет врагов трепетать. О ласковой и нежной Ошун, которая вертит мужчинами как хочет. Об угрюмой, несчастной Оба, влюблённой в собственного мужа… Об африканских божествах, которые приплыли в Бразилию четыреста лет назад в вонючих трюмах португальских каравелл вместе с насмерть перепуганными чёрными людьми. Ориша остались вместе с этими несчастными в чужой земле и разделили с ними все их горести. Бабушка рассказывала об этом так, будто ориша были её соседями или близкими знакомыми: добродушно, посмеиваясь, иногда с осуждением, иногда одобрительно. Эва знала, что ориша можно о многом попросить, и если правильно это сделать, то желания твои сбудутся. Йеманжа любит рыбу и моллюсков, учила бабушка, и, если подарить Матери Вод всё это – будешь счастлива в своей семье. Ошун дарят украшения, Эшу – сигары и кашасу, воины Шанго и Огун без ума от мяса, а некоторые вещи – НЕКОТОРЫЕ, понимаешь, Эвинья? – требуют и жертвенных петушков, и голубей, и волшебных раковин-каури. Эва морщилась, бабушка смеялась: с тёмно-коричневого лица блестели крепкие белые зубы.

«У каждого человека свой святой, малышка Эвинья, – говорила она, моя в миске чёрную фасоль и одновременно приглядывая за кофе на плите, – Мою святую ты знаешь…»

«Да, Йеманжа, – важно говорила Эва, поглядывая на керамическую статуэтку высокой чёрной женщины в голубой юбке и белой блузке, стоящую в углу бабушкиной спальни. – А кто – моя?»

«Эуа, конечно! – бабушка смеялась и ловила в фартук соскользнувший со стола початок кукурузы, – Эуа, самая красивая из ориша!»

«Самая красивая – Ошун!» – обиженно возражала Эва.

«Ничего подобного! Эта Ошун – просто шлю… Ой, боже! – бабушка поспешно шлёпала себя ладонью по губам, и Эва не осмеливалась спросить: то ли она не хотела ругаться при маленькой внучке, то ли боялась оскорбить святую. – Эуа совсем другая! Она была так прекрасна, что к ней женихи съезжались со всей округи! Они уже начали убивать друг дружку за неё! Бедная Эуа была так расстроена! Ей это ничуть не льстило, понимаешь? Ей нравилось только шить и рисовать, расписывать глиняные горшки, ткать пёстрые ткани… Всё в её руках становилось волшебным! Всё превращалось в красоту! Эуа плакала днём и ночью, видя, что мужчины потеряли разум и сражаются из-за неё! И ей совсем не хотелось выходить замуж за победителя: попробуй поживи с убийцей нескольких человек! Рано или поздно он и тебя саму убьёт, вот увидишь! Пообещай мне, девочка моя…»

«Я никогда не выйду замуж за убийцу нескольких человек!» – торопливо обещала Эва.

«Умница! – удовлетворённо кивала дона Энграсия. – Ну так вот, Эуа поняла, что надо остановить это безобразие. Выйти, что ли, в самом деле хоть за одного, чтобы остальные угомонились… И она вышла к женихам и велела им прекратить драку: она сейчас решит их проблему. Все замерли как вкопанные и не могли отвести глаз от прекрасной, сияющей, как утреннее солнце, девушки. А она возьми да превратись в лужицу воды! Солнце согрело её, и вода-Эуа вознеслась на небо, к своему брату Ошумарэ. Вот там ей стало хорошо! Ошумарэ любит сестру и ни в чём ей не мешает! Эва делает ткани из радужных нитей и рисует на облаках закат. Посмотри, как красиво у неё выходит! – бабушка махала рукой в окно, где по листьям питангейр стекали розовые и золотые лучи заката, и почему-то вздыхала. И спохватывалась. – Так мы будем пить кофе или нет? Сколько можно болтать о пустяках?!»

Они пили кофе – крепкий, чёрный, сладкий, невероятно вкусный, а для себя бабушка добавляла в угольную жидкость капельку кашасы, – ели тающее во рту печенье, и несколько штук бабушка непременно несла на голубой тарелке Йеманже. Эва смотрела в тёмное, улыбающееся лицо богини и старалась представить себе Эуа – красавицу, которой были неинтересны все мужчины на свете, потому что она любила рисовать. Гипсовая статуэтка Эуа стояла на полке рядом с другими ориша. Все святые дружно жили в доме бабушки, все изображения их стояли на алтаре рядом. И только Нана Буруку не было среди них.

Был лишь один вопрос, на который бабушка не давала ответа любимой внучке: почему мама никогда не приезжает на ферму? Почему так неохотно отпускает к доне Энграсии внучку? Почему брезгливо морщится всякий раз, когда Эва пытается рассказать о своих каникулах у бабушки? Дона Энграсия лишь тяжело вздыхала и обещала:

– Когда-нибудь, малышка, ты всё узнаешь и всё поймёшь. Не спорь с матерью. Мать – она всегда мать… Делай то, что она просит. Скоро ты вырастешь и сможешь заниматься чем угодно – но до этого ещё нужно дожить. Не ссорься с Нана, она… Она может сделать тебя несчастной.

И Эва знала, что так оно и есть.

Она хорошо помнила тот сырой и душный вечер полгода назад, когда дождь то заливал город потоками воды, то переставал, давая воде испаряться и зажигаться то там, то тут над крышами короткими радугами. Эва возвращалась домой из «Ремедиос»: сначала на трамвае, потом пешком. До дома оставалось пройти два квартала, когда из-за угла, чуть не сбив её, вылетел грузовик. Девушка с испуганным воплем прыгнула на тротуар. Грузовик остановился, завизжав тормозами. Он показался Эве военным: выкрашенным в камуфляжные цвета, обшарпанным, с открытым кузовом, с которого свисал грязный брезент. И тёмная мулатка, выскочившая из кабины, тоже была одета в военную форму. Не захлопывая за собой дверцы, она решительно шагнула на тротуар, и изумлённая Эва поняла, что молодая женщина направляется прямо к ней.

– Здравствуй, Эвинья, – поздоровалась она, отбрасывая с хмурого лица заплетённые в косички волосы.

– Здравствуйте, синьора… – растерянно ответила Эва, точно зная, что никогда прежде не видела этой особы.

– Ты меня не знаешь. Я – Йанса, родственница твоей бабушки Энграсии.

– Я очень рада…

– Бабушка послала меня к тебе. Она хочет, чтобы ты приехала как можно скорей. Сегодня же! – сказала незнакомка и, отвернувшись от остолбеневшей Эвы, побежала к грузовику.

– Подождите! Дона Йанса, постойте! – отчаянно закричала ей вслед Эва, бросаясь вдогонку. Но грузовик уже газанул и, подняв веер брызг, исчез за поворотом. И Эва успела только подумать о том, что эта стройная, гибкая женщина и в самом деле похожа на Йанса – ориша битвы и ветров, хозяйку мёртвых. И ещё о том, что заходить домой уже некогда.

Как во сне, Эва добралась до остановки автобуса, который подъехал лишь через два часа и долго трясся с пассажирами вдоль побережья по ухабистому шоссе, перерезанному тенями пальм и мангровых деревьев. Последние километры Эва ехала в автобусе уже в сумерках, одна-одинёшенька. Водитель высадил её у дороги, уходящей в заросли, осведомился, встретит ли её кто-нибудь, не дождался ответа, озабоченно вздохнул, развернул автобус и уехал. Эва неуверенно пошла по пустой дороге. Ей никогда не доводилось так поздно ходить одной по лесу. И, хотя она знала, что здесь редко бывают люди, а хищников нет совсем, сумерки пугали её. Дорогу перечёркивали лунные полосы; изредка из зарослей доносились крики птиц. Эва шла вперёд, слушая звук собственных шагов. Она знала, что заблудиться здесь нельзя, что дорога тут одна и рано или поздно упрёшься в ворота бабушкиной фермы, – но от страха у неё зуб на зуб не попадал. И поэтому, увидев неподвижно стоящую на обочине мужскую фигуру, девушка чуть не завопила от ужаса. Страх стиснул горло. Эва застыла, готовая спрыгнуть с дороги и бежать через заросли прочь.

Незнакомец меж тем не спеша повернулся к ней. В темноте Эва не видела его лица, но голос, позвавший её по имени, был совсем молодым.

«Эвинья? Привет! Не пугайся, я от твоей бабушки! Она меня послала тебя встретить!»

Низкий, мягкий голос незнакомца слегка успокоил Эву. Ей даже показалось, что она слышала его прежде. Они с этим парнем встречались, вероятно, в доме бабушки… Было темно, но Эва сумела разглядеть, что на её неожиданном провожатом – рваные джинсы и растянутая майка, мешком висящая на широких, мускулистых плечах. В полном молчании они шагали по дороге. Незнакомец шёл бесшумной, развалистой походкой, курил сигарету за сигаретой, на Эву не смотрел, – но ей уже не было страшно.

Вскоре вдали показались освещённые окна фермы. К изумлению Эвы, дом был полон народу, и у ворот стояло десятка полтора машин и мотоциклов. Когда она вошла, навстречу ей сразу же бросились женщины:

«Эва! Эвинья! Какое счастье, ты приехала! Ты совсем одна?! Как же ты узнала?»

«Где бабушка, что с ней?» – не отвечая, встревоженно спрашивала она. Её провели в дом. Там, в спальне, освещённой десятком свечей, на своей огромной кровати лежала дона Энграсия. Эва кинулась к ней.

«Бабушка!»

«Малышка Эвинья, любовь моя… – Голос бабушки был едва слышен и дрожал от нежности. – Ты приехала, родная, какое счастье… Не надо плакать, моя девочка. Ничего страшного не случилось: я просто умираю. Не плачь, малышка, я ведь прожила хорошую жизнь! Мне девяносто четыре года, можешь в это поверить? Хватит… ей-богу, хватит. Я так устала! И мне так давно пора… Ты получила телеграмму от Осаина? Как твоя мать отпустила тебя одну так поздно?»

«Я ничего не получала! – сквозь слёзы вскричала Эва, – Мне сказала дона Йанса! Она… – Девушка осеклась, увидев, каким странным блеском сверкнули бабушкины глаза из-под морщинистых век. Стоявшие вокруг женщины ахнули, отшатнулись. Несколько из них подняли руки в ритуальном жесте.

«Йанса пришла к тебе сама? – прошептала бабушка. – Вот это честь для меня на старости лет… Как она была одета, девочка?»

«В… военную форму…» – совсем испугалась Эва.

«Но как же ты добралась совсем одна, малышка? – Бабушкин голос стал едва слышным. Женщины с тревогой склонились над ней, но она слабым, нетерпеливым движением отстранила их и впилась блестящими глазами в лицо внучки. – Господи, как же ты ехала сюда? Одна? Ночью? В темноте?!»

«Меня встречал какой-то парень! Сказал, что от тебя! – Эва умолкла, внезапно осознав, что бабушка не могла послать за ней никого: она ведь даже не знала, что внучка приедет! И Эва смогла только растерянно пробормотать под испуганными взглядами всех присутствующих:

«Он встретил меня… на дороге… И провожал до самых ворот! Он же вошёл сюда вместе со мной! Вы все видели его! Такой… самый обыкновенный парень! Чёрный! Джинсы рваные… и красная майка…»

«Эшу! Эшу…» – нестройно разнеслось по комнате. Эва в ужасе схватила морщинистую, сухую руку бабушки и прижала её к своей груди. Бабушка закрыла глаза, улыбнулась. Пробормотала:

«Благодарю тебя, Эшу, проказник этакий…» – и закрыла глаза. Эва, разрыдавшись, уткнулась головой в её одеяло.

«Не время, малышка… Не время! Мне осталось мало, совсем немного… Я знаю, что твоя мать будет против… Но ты должна быть счастлива! И меня больше ничего не держит. Скоро ты встретишься с другими… Они придут. Они никогда не оставят тебя, что бы там ни говорила Нана! А если тебе придётся плохо – всегда зови Эшу! Ты знаешь как, я учила тебя. Эшу придёт и поможет, хоть он и негодник, каких свет не знает. А пока… пока… ступай.»

В соседней комнате зарокотали барабаны – громко, призывно. Низкий мужской голос затянул: «Одойя, Йеманжа, одойя…» – и чёрные женщины увели Эву туда, где пульсировал ритм и качались в такт с барабанами фигуры. И она пришла в себя лишь утром, оказавшись на широкой кровати бабушки. И, не раздумывая, осталась на бдение у тела, на похороны и поминки.

Ни мать, ни отец не прибыли попрощаться с бабушкой. Эва ничуть этому не удивилась. Гораздо больше её поразило то, что, когда она вернулась домой, пропустив четыре школьных дня, ожидая чудовищного скандала, мать вдруг обняла её прямо на пороге и долго прижимала к себе. Эва застыла – в самом искреннем ужасе. Никогда в жизни доне Нана в голову не приходило приласкать дочь. Даже в Эвином детстве мать не сажала её к себе на колени, не гладила по голове, не обнимала. И сейчас Эва чувствовала себя так, будто на неё накинулся с объятиями совершенно чужой человек.

Но это всё же была её мать, и Эва терпеливо вынесла её прикосновение. Тем более, что всё кончилось так же внезапно, как и началось. Мать жёстко отстранила, почти оттолкнула дочь от себя, осмотрела её с головы до ног и обычным своим резким голосом сказала:

– Выглядишь ужасно. Что ты там делала? Надеюсь, не играла в макумбу? Какая дикость все эти бдения! Теперь нужно как-то продавать дом, землю… Такая морока! Иди, ложись в постель.

И Эва поняла, что ей это в самом деле нужно. Она провела четыре дня на ногах, засыпая урывками на несколько часов, разговаривала с людьми, слушала истории, утешала других, плакала сама – но ни разу не почувствовала усталости или недомогания. Но сейчас, после неожиданных объятий матери, девушке показалось, что из неё выдернули стержень. Разом навалилась смертельная тоска, сердце стиснуло болью, закружилась голова, перед глазами поплыл туман… Кое-как удерживаясь за стену, Эва доплелась до своей спальни и, не раздеваясь, рухнула на неразобранную постель.

Лучше ей не стало. Всю ночь и целый день Эва пролежала на кровати, глядя в потолок и мучаясь от приступов головокружения. Мыслей, казалось, не было ни одной: она не могла думать даже о бабушке. Не было горя, не было отчаяния. Не было вообще ничего – словно из неё вынули и рассудок, и волю. При мысли о том, что надо встать, снять грязную одежду, что-то поесть, к горлу подкатывала тошнота. Дверь была заперта. В комнату к Эве никто не входил.

На другой день стало ещё хуже. Вместо равнодушия подступила тяжёлая, давящая тоска. День будет идти за днём, горько думала Эва, глядя в потолок. Каждый день она будет делать несколько набросков в альбоме. Рисовать акварелью. Лепить никому не нужные фигурки. Зачем? Зачем ей делать эти бессмысленные глупости? Бабушка учила её совсем не тому, не тому… Самые лучшие её статуэтки, может быть, купят американские туристы – и поставят на полку в своём офисе как экзотический сувенир. Неужели стоит тратить на это жизнь, молодость, время? А её рисункам и вовсе не суждено увидеть свет – ведь она даже не самая лучшая в студии… Да и разве можно зарабатывать на жизнь неумелыми картинками? Если бы она была Микеланджело или Веласкесом… Или хотя бы Ди Кавальканти! Она – Эва Каррейра, рядовая бездарность, которая тратит время на уродцев из гипса и глупую мазню! Нужно попросту выбросить их все. Избавиться от бумаги, красок, карандашей, как от ненужного хлама – и заняться, наконец, настоящим делом! Слёзы ползли по вискам, противно затекали в уши, но Эва не меняла позы. Лишь к вечеру, когда лежать на спине стало уж совсем невыносимо, она с огромным трудом попробовала перевернуться на бок – и сдавленно охнула. Что-то больно ужалило ей на бедро. «Это в кармане… в джинсах,» – словно сквозь сон подумала Эва.

Собственная рука казалась страшно тяжёлой, пальцы – негнущимися. Несколько раз Эва бросала попытки забраться в собственный карман и вытащить оттуда предмет, так мешавший ей. Голова кружилась всё сильней, отчаянно жгло виски, и Эва поняла: сейчас её вырвет. Из последних сил она просунула пальцы в тесный карман брюк и вытащила… камень. Гладкий камешек с ноготь величиной, с одной стороны – серый, с другой – молочно-белый. Похожий на кофейное зерно с продольной чертой посередине.

Тошнота пропала – как не было. Исчезло головокружение. Горькое отчаяние выпало из сердца, словно булавка. Эва торчком села на постели. Испуганно осмотрелась, словно ожидая увидеть свою боль рядом, в нескольких шагах. Но комната была по-прежнему пуста, жалюзи – опущены. За окном шелестел дождь. А на столе лежал гладкий серо-белый камень, от которого – теперь Эва отчётливо это чувствовала – пахло опасностью, как пролитым бензином на заправочной станции. Казалось, камешек – живое существо, который смотрит на перепуганную девушку так же насторожённо, как и она на него. «Я должна его убить,» – вдруг поняла Эва. Осмотрелась. И сразу сообразила, что самое лучшее орудие для убийства – металлическая статуэтка Огуна, давным-давно подаренная бабушкой. Эва решительно взяла Огуна за голову, замахнулась – и ударила по кошмарному камню тяжёлым основанием статуэтки.

От грохота, казалось, разломился письменный стол. От камешка осталась горстка коричневой пыли: он оказался скатанным из глины. Эва смахнула её на пол – и рассмеялась сквозь слёзы, которые тут же высохли – словно их не было.

Все тяжёлые мысли мгновенно показались дурным сном. Эва вскочила и босиком прошлась по комнате в ритме самбы. Доплясав до стола, привычно вытащила из папки лист акварельной бумаги. Через мгновение её карандаш уже бегал по шероховатой поверхности, и на листе начали появляться черты бабушки – такой, какой дона Энграсия была в молодости, – дочери Йеманжи, красавицы-негритянки, самой обольстительной мастерицы «святых» во всей Баие.

Эва не помнила, когда в последний раз работала с таким увлечением. Карандаш сменили краски, и уже через два часа портрет бабушки в чудесном бело-голубом платье и синем тюрбане был готов. Бабушка улыбалась. Казалось, она вот-вот поднимется и протянет к ней обе руки с широкой улыбкой: «Эвинья, девочка моя!» И Эва, разглядывая портрет, подумала, что, кажется, это – одна из лучших её работ.

За окном всё так же шелестел дождь. Эва подумала, что не худо бы его прекратить хоть на час. Она знала, что сумеет это сделать. Так было всегда: стоило ей вслух подумать о том, что дождь скоро закончится – и он кончался, как по заказу. Маленькой Эва однажды спросила у матери: что бы это значило? Дона Нана пожала плечами:

«Обычное совпадение! Что ты о себе мнишь, хотела бы я знать?»

Эва о себе ничего не мнила. Но «совпадением» время от времени пользовалась – и всегда успешно. Вот и сейчас она подошла к открытому окну, сказала вслух: «Пусть дождь перестанет, пожалуйста!» – и через несколько минут ливень превратился в редкие капли, от которых вздрагивали пёстрые листья кротона под окном, а над площадью встала огромная радуга. Держа в руке свой рисунок, Эва села на влажный подоконник и подставила лицо солнцу, пробившемуся сквозь лёгкие, набежавшие с моря облака. На душе было легко и радостно. Девушка тихо рассмеялась, потянувшись под тёплыми лучами… и нечаянно выпустила из рук портрет бабушки.

Ахнув, Эва свесилась с подоконника – и увидела, что рисунок поймал в полуметре от обширной лужи какой-то парень, сидевший на мотоцикле. Внимательно рассмотрев картинку, он покачал головой – и поднял весёлые, наглые глаза на Эву.

Это был самый обычный чернокожий парень, на вид – ровесник Эвы. В его широкоскулой, большеротой физиономии девушке почудилось что-то неуловимо обезьянье – и отчего-то очень знакомое. Но Эва могла поклясться, что не встречалась с этим парнем никогда. Увидев в окне Эву, он помахал рисунком и рассмеялся, сверкнув белыми, крупными зубами.

– Э, детка, это здорово! Подари его мне, а?

– Во… возьми… если хочешь, – согласилась Эва, понимая, что всё равно, пока она сбежит по лестнице вниз, этого бандита и след простынет. Но почему-то ей даже не было жалко удачного рисунка. В конце концов, всегда можно нарисовать другой! Ещё лучше!

– Что – серьёзно? – Парень недоверчиво поднял брови, ухмыльнулся. – Ну, спасибо!

– Да зачем он тебе?

– Классные сиськи и задница! – со знанием дела сообщил он. – Как у моей бабки, ей-богу! Подарю матери, обрадуется!

И, прежде чем изумлённая Эва успела сказать ещё что-нибудь, парень заржал, взмахнул рисунком как флагом – и с треском сорвал мотоцикл с места.

Когда озадаченная Эва перестала размышлять о случившемся, за окном снова собрались тучи, а в прихожей послышался деловитый стук каблуков. Через мгновение в комнату Эвы вошла мать.

– Эва, ты не спишь? Я вижу, тебе лучше. Отлично, тогда ты в состоянии меня выслушать. – Лицо доны Каррейра было обычным – спокойным, холодноватым. – Я полагаю, что тебе больше нечего делать в студии «Ремедиос». С завтрашнего дня я не плачу за твои уроки рисования. Они ничего тебе не дают, мешают заниматься делом и забивают голову пустяками! Ты и так много времени думаешь о ненужной ерунде, и… В общем, я так решила. Завтра ты пойдёшь на курсы подготовки в университет: это необходимо для твоей будущей карьеры. Уже давно пора начать этим заниматься: ты знаешь, как трудно получить высшее образование. Чтобы стать хорошим юристом, нужно много и тяжело трудиться! Я убеждена, что ты со мной согласишься: ты умная девочка. Можешь выбросить весь этот мусор прямо сейчас – или подожди утра, когда придёт горничная. В любом случае…

Эва сложила руки на груди. Прямо посмотрела в тёмные, холодные глаза женщины, которая называлась её матерью, и спокойно сообщила, что она, Эва, останется в студии «Ремедиос». И, разумеется, не пойдёт ни на какие курсы, поскольку не намерена пять лет учиться юриспруденции.

Мать изменилась в лице. Это было так страшно, что Эва невольно отшатнулась к стене. Она ждала знакомого приступа тошноты и ужаса – но его не было. Не было. Не было!

– Ты будешь заниматься тем, чем я велю, – своим знаменитым, бесцветно ровным голосом, пугавшим самых смелых её конкурентов, сказала дона Каррейра. – Неблагодарная девчонка! Ты забыла, что ни гроша в этой жизни не заработала сама? Что всё в этой комнате, всё, что на тебе надето, всё, что ты ешь, – моё? Что у тебя нет никакого права выбирать, что тебе хочется? Мне решать, чем ты будешь заниматься, потому что я, я плачу за это! Ты поняла меня?

Эва улыбнулась и кивнула. Головокружение не наступало. Страх исчез. И внутри неё взорвался горячий фонтан радости, когда на лице матери мелькнуло изумление. Эва повернулась к доне Каррейра спиной и, не говоря ни слова, сняла с себя брюки, футболку, бюстгальтер и трусики. Мать молча, недоверчиво наблюдала за ней.

Закончив раздеваться, Эва легла было на кровать, но тут же вскочила.

– Извини, я забыла: кровать тоже твоя.

Эва легла на пол. Тут же встала.

– Ах да, и пол этот тоже твой! Ну, тогда… – Она взобралась на подоконник и обеими руками распахнула створки окна настежь.

– Эва! – раздался за спиной резкий голос матери. – Перестань валять дурака! Слезай! Безмозглая истеричка! Тебя увидят соседи! Полиция!

Не отвечая, Эва смотрела вниз, на залитую дождём улицу. Туда, где час назад скалил зубы чёрный парень в красной линялой майке. Потом подняла глаза на затянутое тучами небо. Никогда в жизни она не чувствовала такого спокойствия, умиротворения и уверенности в том, что всё идёт как надо. Она ничего больше не боялась. Тошнота и боль в висках больше не имели над нею власти. Мерзкий камень, который мучил её три дня, превратился в сухую пыль. Эва по-прежнему осталась художником. Её лучший рисунок сегодня будет висеть в кухне или спальне незнакомой женщины, которой сделал подарок сын – нахальный уличный мальчишка. И Эва понимала, что больше никто и никогда не отнимет у неё воли самой решать за себя. Даже если у неё остался всего один миг этой жизни. Капли дождя касались её лица, словно ласково звали с собой, и Эве казалось, что она вот-вот поймёт их шелестящий, лукавый язык. Она уже готова была сделать шаг с подоконника, когда в дверь позвонили.

Дона Каррейра бросила на пол сигарету. Нагнулась, подняла с пола скомканную одежду, швырнула её в лицо дочери – и пошла открывать.

Эва на всякий случай оделась – но не выходила из комнаты всё время, что в квартире был чужой человек. Эйфория от собственного безумного поступка уже улеглась, и сейчас девушка умирала от любопытства: кто этот гость, с которым мать разговаривает в гостиной приглушённым голосом? Все деловые встречи дона Каррейра проводила в офисе. К ним домой никогда никто не приезжал…

Через полчаса в прихожей хлопнула дверь. Эва метнулась к окну и увидела, что из дома выходит молодой мужчина в белом полотняном костюме, с деловой папкой и лэптопом под мышкой. У тротуара его дожидался серебристый «форд». «Должно быть, курьер из «Луар», что-то срочно подписать!» – догадалась Эва.

Гость открыл дверцу машины, поднял голову – и они с Эвой встретились глазами. Это был молодой мулат лет двадцати пяти, чем-то смутно знакомый девушке. Она неуверенно улыбнулась. Мулат взмахнул рукой, улыбнулся ей в ответ, сел в машину и уехал.

Вечером мать снова зашла в комнату Эвы. Сухим голосом объявила, что вырастила подлую истеричную тварь, которая не способна ценить то, что для неё делают родители. Впрочем, она, дона Каррейра, не врач и не гипнотизёр. Она не умеет лечить невротичек и психопаток. Но если понадобится – сдаст свихнувшуюся дочь в психушку: пока она имеет на это право. До этого события остались считанные месяцы, так что Эва покуда вольна заниматься ерундой – но не рассчитывать ни на деньги, ни на подарки. В этом месте Эва чуть не рассмеялась: она никогда не просила у матери денег. Очевидно, мать тоже вспомнила об этом, поскольку холодно добавила:

– На краски и на гипс не получишь тоже! Ни единого гроша! Лепи своих уродцев из собственного дерьма, истеричка!

Эва улыбнулась, прямо глядя в лицо матери и понимая, что услышала серьёзную угрозу. Дона Каррейра вышла из комнаты, хлопнув дверью на всю квартиру. Впервые на памяти Эвы мать была выведена из себя и почти утратила самообладание. Она даже грубо выругалась! И Эва не знала – радоваться ли этой своей победе – или ожидать беды.

Ночью она не спала. Сидела на подоконнике, смотрела на полную луну над крышами города, думала. Едва дождавшись рассвета, сложила в сумку последние оставшиеся у неё статуэтки – Йеманжу, Огуна, Шанго и Эшу – сунула туда же папку с рисунками, застегнула «молнию», оделась и бесшумно вышла из квартиры.

На площади Пелоуриньо было полным-полно магазинчиков для туристов, но все они в этот ранний час были ещё закрыты. Эва шла по безлюдному кварталу, вглядываясь в витрины. Сумка оттягивала руку, а ночная уверенность в себе постепенно сходила на нет. С чего она взяла, что её «уродцев» кто-то захочет выставить в своей витрине – да ещё даст за это денег? Сколько времени ей придётся ходить от магазина к магазину, предлагая свои статуэтки – и видеть снисходительные улыбки, выслушивать отказ за отказом?.. Всё же она – не бабушка, она не занималась «святыми» целую жизнь, её не знают во всех магазинах Баии… И, если вспомнить, никто не говорил ей, Эве, что она хорошо делает это. Никто, кроме бабушки и местре Осаина. Да, пожалуй, вчерашнего бандита на мотоцикле…

Размышляя, Эва не особенно следила за дорогой и зашипела от боли, внезапно ударившись лбом о распахнутую дверь. Маленький магазинчик с вывеской «Мать всех вод» открылся первым на улице. Жалюзи на витринах были подняты, а внутри кто-то деловито копошился. Потирая лоб, Эва напомнила себе, что попробовать-то хоть раз всё-таки стоит, поудобнее перехватила сумку – и вошла внутрь.

В крошечной лавке было пусто. Большая, в метр вышиной, статуя Ошала в белых одеждах встретила Эву у входа, как домашнее привидение. Повсюду – на полках, на низеньких стойках, на столе и у кассы – стояли изображения ориша. Некоторые – гипсовые, некоторые – вырезанные из дерева или сделанные из меди или серебра. Эва увидела и несколько керамических, которые на первый взгляд были ничуть не лучше её собственных. Приободрившись, она поставила сумку на пол и хлопнула в ладоши.

– Здравствуйте! Доброе утро!

Никто ей не ответил. И Эва подскочила от неожиданности, когда за её спиной вдруг раздалась мелодичная трель звонка. Трезвонил телефон возле кассы – старый-престарый, с треснувшим диском и трубкой на проволочном шнуре. Тут же послышался мягкий звоночек на верхнем этаже: там явно сняли вторую трубку. Сонный мужской голос рявкнул: «Женщина, почему от тебя нет покоя с самого утра?..» Но продолжения Эва не услышала, потому что из глубины лавки появилась хозяйка.

Это была невысокая, слегка располневшая негритянка лет пятидесяти в потёртом голубом платье. По подолу платья бежал узор из синих и белых ракушек. Монументальную грудь венчал кулон из раковины-бузио. Было очевидно, что женщина недавно поднялась с постели: её лицо было ещё сонным, курчавые волосы небрежно заколоты гребнем, в руке была чашка недопитого кофе. Но растерянной Эве она улыбнулась широко и радушно, показав ряд прекрасных зубов, и вокруг глаз негритянки появились сеточки весёлых морщин. Невольно девушка подумала, как хороша была, вероятно, эта женщина в молодости.

– Доброе утро, дочь моя! Что ты хочешь мне показать?

– Статуи святых, сеньора! – выпалила Эва, донельзя обрадованная тем, что не нужно ничего объяснять. – И… и рисунки. Я недавно этим занимаюсь, но, может быть, вам они понравятся…

Она расстегнула сумку и принялась выставлять свои статуэтки на низенький столик у кассы. Негритянка с любопытством следила за ней, поставив на табуретку свою чашку. Подойдя, она осторожно взяла в руки Йеманжу, затем – Огуна. Некоторое время с любопытством рассматривала их. Потом дотронулась до гипсового Эшу, который хохотал во весь рот, показывая на что-то пальцем, и тоже широко улыбнулась. Затем начала перебирать акварели. Эва стояла не шевелясь, боясь даже вздохнуть. И вдрогнула, когда негритянка подняла на неё взгляд и мягко сказала:

– Мне нравится твоя работа, дочь моя. Сколько ты просишь за своих «святых»?

– Я… я не знаю, – растерялась Эва, которой даже в голову не пришло выяснить действующие цены. – Сколько вам будет угодно, сеньора!

– Должно хватить на краски, да? – рассмеялась хозяйка. Взглянула на изумлённую девушку смеющимися глазами, полезла рукой за пазуху и извлекла свёрток мятых денег. Не пересчитывая, протянула их все Эве.

– Я могу заплатить вот столько. Ты принесёшь ещё?

– Конечно… – прошептала она. Не глядя взяла деньги, сунула их в карман школьной юбки. Ещё не веря в то, что всё получилось так легко и просто, шагнула к дверям. – Спасибо, сеньора, до свидания…

– До свидания, Эвинья!

Дверь лавочки закрылась. На улице вовсю палило солнце, но с моря уже тянулись тучи. Поглядывая на них, Эва побежала на остановку трамвая: нужно было не опоздать на уроки. И всю дорогу до школы она неотступно думала об одном: откуда хозяйке лавки известно её имя?

С тех пор прошло полгода. С матерью они больше не разговаривали, и Эва испытывала от этого только облегчение. Раз в месяц она приходила в лавку «Мать Всех Вод». Статуэток больше не приносила: делать их было негде, дона Каррейра никогда не позволила бы дочери устроить в комнате мастерскую. Но десяток акварелей с видами Старого города или изображениями ориша уходили за неплохие для Эвы деньги. Иногда она перебрасывалась с хозяйкой парой слов, иногда угощалась предложенным кофе. Кофе напоминал Эве о бабушке: он был таким же крепким и сладким и даже пах точно так же: корицей и перцем. Каждый раз, напившись этого кофе, Эве хотелось разрыдаться от одиночества. Но плакать было глупо. Бабушки больше нет. Чудесная ферма со старым манговым деревом и качелями в глубине сада давно продана. А ей, Эве, остались только статуэтки ориша и ласковый взгляд хозяйки магазина. И запах кофе.

Чёрного парня с обезьяньей физиономией она ещё несколько раз встречала в их квартале: видимо, он жил неподалёку. Иногда он курил на углу в компании таких же уличных королей в бейсболках козырьками назад. Иногда орал во всю глотку ругательства, скандаля с хозяином фруктовой лавчонки. Иногда дремал, развалившись на скамейке и подставив солнцу улыбающееся лицо. Однажды Эва увидела его в небольшой роде[24] на перекрёстке: парень вертелся как волчок, крутя сальто и взлетая в воздух на три метра. Увидев Эву, он ловко прошёлся колесом, встал на одну руку, а другой послал девушке страстный воздушный поцелуй. Другие капоэйристы расхохотались. Смущённая Эва поторопилась ускорить шаг. Иногда ей казалось, что где-то она видела прежде эту забавную большеротую физиономию и широкую ухмылку. Но где – не могла вспомнить, как ни старалась.

Обо всём этом Эва рассказывала своей новой подруге Ошун, сидя за столиком кафе. Говоря, она удивлялась самой себе: откровенность перед первой встречной была ей совсем не свойственна. Но Ошун слушала так жадно, так внимательно смотрела на Эву большими чёрными глазами, так сочувственно говорила: «Боже, ай, боже, сестрёнка… Что же было дальше?!» – что умолчать о чём-то было просто невозможно. Когда же Эва упомянула серо-белый камешек в своём кармане, Ошун ахнула на всё кафе и, вытаращив глаза, прижала пальцы к губам.

– Ты правильно сделала, дорогая, что убила его! – серьёзно сказала она, придвигая к Эве очередную порцию мороженого. – Это – бузио Нана Буруку. Ты ведь знаешь, кто она такая? Э-э, малышка… Ты ведь чёрная, как я! Ты всё должна знать о «святых»!

Эва улыбнулась, подумав, что рядом с эбеновой красавицей Ошун она, Эва, кажется просто сливочным мороженым. Ну, хорошо, не сливочным – карамельным… Разумеется, Эва слышала о Нана Буруку, которая соблазнила мужа своей сестры Йеманжи и увела его из семьи. Но это знала любая чёрная девчонка в Баие, а бабушка… Эва только сейчас поняла, что бабушка не рассказывала ей ни одной патаки о Нана Буруку. И статуэтка этой святой не жила на полке доны Энграсии.

– Нана ведь… не очень добрая? – припомнила Эва. – Её не любят?

– Она знает всё про всех! – наморщив нос, сообщила Ошун. – Всё! Про всех! Даже то, что человек сам про себя не знает! Представляешь? Кто в здравом уме будет её любить?!

– А… бузиос?

– Ну-у, бузиос Нана – вообще страшное дело! Тебе подсовывают одну такую – и ты уже не хозяйка своей голове! Делаешь, что от тебя хотят, или ещё того хуже – выпускаешь на волю собственное дерьмо!

– Как это? – осторожно переспросила Эва.

Ошун в ответ фыркнула и помахала рукой, словно отгоняя сигаретный дым.

– Дочь моя, в каждом из нас, хочешь-не-хочешь, есть по три кило какашек! Но нормальный человек своему дерьму хода не даёт, вот как! А с бузиос Нана Буруку дерьмо стартует сразу же! Да-а, не успеешь оглянуться, – а ты уже извозилась сама и облила всё вокруг! И после не понимаешь, как это вышло и почему ты вдруг оказалась такой дурой, оскорбила кучу народу и натворила столько бед! Ты просто умница, что избавилась от этой дряни! Это, знаешь ли, не каждый может!

– Но… кто же мне подложил её? И зачем? – вконец растерялась Эва. Ошун, склонив кудрявую голову к плечу, внимательно смотрела на неё.

– Я не знаю, дорогая. Честно. Но ты всё сделала правильно. Почаще проверяй теперь шмотки и сумку. Если кто-то начал это с тобой делать – не успокоится! Наплевать, что полгода прошло! Такие вещи добром не кончаются! Будешь лимонад? Угощаю, пока меня не выкинули с работы!

Дни шли за днями. Дважды в неделю Ошун появлялась в студии «Ремедиос». Врывалась в мастерскую на всех парусах, сбрасывала за ширмой платье, взлетала на постамент – и замирала в заданной позе. Скрипели карандаши, шуршали пастель и уголь, восхищённо улыбались юноши, пренебрежительно поджимали губы студентки… Эва, сделавшая уже несколько эскизов, начала работать акварелью: подруга представала на её картине ориша Ошун, танцующей перед своим мужем Шанго. Женская фигура удалась ей превосходно, но вот с Шанго Эве никак не удавалось справиться.

– Не похож, – однажды вдохнула Ошун, стоя перед её работой. Лицо её сделалось печальным, и огорчённая Эва поняла: подруга не врёт.

– Как-нибудь покажу тебе его.

– Кого? Шанго?!

– Ага, – легко пообещала Ошун, – Только дождусь, когда он будет в настроении. С ним, знаешь ли, сложно иногда… Не дай бог подвернуться под горячую руку!

Поражённая Эва молчала, не зная, верить ли сказанному. Так уверенно и непринуждённо об ориша говорила только бабушка… А Ошун, явно не заметив её смятения, предложила:

– Может, пойдём сегодня на пляж? Останови дождь, дорогая!

– Что?.. – испугаласьЭва.

– Прекрати до-ождь! – растягивая слова, повторила Ошун. И рассмеялась, глядя в ошеломлённое лицо подруги. – Не знаешь как?! С ума сойти, до чего тебя довела эта ведьма… Ну, хоть пожелай, чтобы он закончился! Тебе что – нравится болото на улице посреди весны?

Эва на всякий случай пожала плечами. И тихо сказала:

– Пусть закончится этот ливень…

Через четверть часа, когда подруги вышли из студии, дождя уже не было. Булыжные мостовые начали просыхать, а небо над лохматыми пальмами квартала сияло, как начисто отмытое.

– Ну вот, уже солнце… – начала Эва – и осеклась, внезапно заметив, что подруга не слышит её. Лицо Ошун было непривычно хмурым и даже встревоженным. Сдвинув тонкие брови, она смотрела на то, как улицу пересекает толстая негритянка лет тридцати в красном платье с аляповатыми жёлтыми цветами. Женщина торопилась, тяжело дышала и направлялась явно к ним. На ногах у неё красовались разбитые шлёпанцы, на одном из которых не хватало полоски. Растрёпанные курчавые волосы были кое-как стянуты пластмассовой заколкой. С виду это была точь-в-точь уличная продавщица кокосов.

– Что с тобой? Ошунинья? Ты её знаешь?

Ошун, не отвечая, быстрым шагом двинулась навстречу негритянке. Та остановилась посреди улицы, чуть не попав под мотороллер, хозяин которого щедро обругал её. Эву поразило робкое, несчастное выражение лица чёрной женщины. Ошун подошла к ней вплотную; не поздоровавшись, воинственно опустила руки на бёдра, и Эва поняла, что вот-вот грянет скандал. Но толстая негритянка покачала головой, попятилась и заговорила: тихо, просительно, осторожно касаясь пальцами запястья Ошун. До Эвы не доносилось ни слова, но она отчётливо видела слёзы в больших и печальных глазах женщины. Эве показалось неприличным стоять и таращиться на чужой серьёзный разговор. И она потихоньку ушла.

На другой день, появившись в студии, Ошун обиженно спросила:

– Куда это ты вчера смылась, дорогая? Я тебя звала, кричала полчаса на всю улицу! Договорились вместе идти на пляж, а ты?!.

– Мне показалось, что ты… что у тебя важное дело… с той сеньорой.

– Важное дело? С кем?! – расхохоталась Ошун. – Обычные пустяки! Вот что: сегодня, наконец, пойдём купаться!

Они сели в трамвай и отправились на пляж. Там устроились под огромным зонтом, купили мороженого, манго, лимонада. До самого вечера плескались в тёплой воде, болтали, хохотали, засыпали друг дружку песком и жарились на солнце. И всё же Эве показалось, что Ошун не так беззаботно весела, как обычно. По временам на прекрасное лицо подруги словно набегало облако. Но едва Эва собиралась с духом, чтобы спросить, что случилось, как Ошун снова улыбалась и звала её купаться.

С пляжа Эва ушла встревоженной. Дома нехотя прочитала что-то к завтрашней контрольной по истории Бразилии – и села рисовать. Но, как только она закончила наносить бирюзовый фон на шершавую бумагу, в дверь квартиры позвонили. Недоумевая, кто бы это мог быть так рано, Эва вытерла о тряпку руки, откинула со лба волосы и пошла открывать.

За дверью стояла мать в своём офисном костюме, с папкой документов в руках и с озабоченным выражением лица.

– Эва, ты уснула?! Сколько можно звонить? – раздражённо спросила она, отстраняя озадаченную дочь с дороги и быстро проходя внутрь. – Неси сюда! Да осторожнее же, болван!

Последнее относилось уже не к Эве, а к парню, тащившему вслед за матерью какую-то коробку. Коробка была большой и явно тяжёлой: носильщик сгибался под её тяжестью. Пробираясь мимо Эвы, он повернул голову в красной бейсболке и нахально подмигнул ей. Эва тотчас узнала его. Это был тот самый чёрный мальчишка, которому полгода назад она подарила портрет бабушки. Тот, кого она время от времени встречала на перекрёстке. Эва растерянно улыбнулась, попятилась, уступая дорогу, – и в этот момент мать, развернувшись к парню с какими-то указаниями, толкнула его в плечо. Коробка угрожающе накренилась. Парень неловко перехватил свой груз, испуганно выругался, теряя равновесие. Дона Каррейра, покачнувшись на каблуках, уцепилась за его майку, – и всё это вместе полетело на пол, визжа, гремя и ругаясь непристойными словами. Картонная коробка, рухнув, распалась на четыре части. Внутри оказался белый пластиковый кулер. По его корпусу змеилась трещина в форме трезубца.

– Паршивец! Болван! Идиот безрукий! – кричала мать, разглядывая сломанный каблук туфли от «Макаренас» и порванные колготки. – Зачем берёшься нести, если не можешь ничего удержать в руках! Наверное, вещь теперь разбилась! Пошёл вон, пока я не заставила тебя за неё платить! Хорошо ещё, что магазин даёт гарантию и… Ты ещё здесь, мерзавец?!

Парень поднялся на ноги, морщась и потирая ушибленное плечо. Было видно, что ему очень больно. Тем не менее, встретившись взглядом с Эвой, он усмехнулся и скорчил до того забавную гримасу, что девушка невольно улыбнулась в ответ. И тут же заметила, что мать смотрит на неё в упор: холодно и зло.

– Вон отсюда, потаскуха!

Эва повернулась и ушла. Она даже не обиделась. Вместо обиды в голове скребло недоумение: зачем матери понадобился кулер? В их квартире он был совершенно не нужен. В офисе компании «Луар» этих кулеров было сколько угодно на каждом этаже. Даже если один из них вышел из строя, доне Каррейра не было никакой нужды заниматься покупкой нового лично. Достаточно было отдать распоряжение технической службе…

Эва проснулась среди ночи в холодном поту. Вокруг гремели, обрушиваясь на камни, шурша по гальке, волны невидимого океана. «Я перекупалась?..» – растерянно подумала девушка, осматриваясь в темноте и не понимая: почему шум волн не пропадает, а, напротив, становится только громче? Более того: в него начало вплетаться какое-то странное шуршание, похожее на шум, с которым осыпается песок. Эва потянула за шнурок выключателя – и дико завопила. По потолку и стенам её комнаты, по столу, по папкам с рисунками, между баночками с краской ползали какие-то мелкие чёрные насекомые. На глазах перепуганной девушки их становилось всё больше и больше. Жучки, как рассыпанные зёрна мака, заполняли комнату. Пола уже не было видно под ними. Дрожа от отвращения, Эва попыталась прогнать их свёрнутым рулоном акварельной бумаги. Но мерзкие жучки всё лезли и лезли из-под балконной двери. Понимая, что пора спасаться, Эва прямо в ночной рубашке выбежала на балкон – и зашлась новым воплем, увидев там Ошун. Подруга лежала на полу, запрокинув голову. Чёрные жучки ползали по её лицу, появляясь из полуоткрытого рта, деловито перебираясь через тускло блестящие зубы, срываясь и падая с точёного подбородка… Задыхаясь от ужаса, Эва кинулась назад в комнату… и открыла глаза.

Она лежала в своей постели. Никаких насекомых не было. Комнату наполнял палевый лунный свет. Балконная дверь была слегка приоткрыта, и ветер колыхал прозрачную занавеску. Эва, дрожа и держась за стену, кое-как дошла до кухни и долго, стакан за стаканом, пила холодную воду из-под крана.

Понемногу ей удалось успокоиться. Умывшись и уговаривая себя, что это был всего лишь ночной кошмар и завтра она увидит в студии живую и весёлую Ошун, Эва вернулась в постель.

Она уже начала дремать, когда услышала телефонный звонок. Пищал айфон матери, оставленный на столике в прихожей. Изумлённая Эва посмотрела за окно – там уже розовело небо над крышами. Она встала. Бесшумно, на цыпочках прошла к полуприкрытой двери. Она услышала, как мать вышла из спальни и взяла трубку, как, произнеся короткое приветствие, замолчала. И молчала так долго, что Эва даже подумала, что разговор давно закончен. Но, когда она уже была готова потихоньку вернуться в постель, послышался резкий крик матери. Злой крик, отчётливо прозвучавший в предутренней тишине спящей квартиры:

– Ты родила себе дерьмо и собрала в подол чужое! Они все – подонки, все до единого! Не только этот! Твой старший ещё пятнадцать лет назад ничего не стоил! Приходил побираться к отцу! Да, побираться! Тайком от тебя! Что – ты не знала этого? Не знала?! Брось, ты же сама посылала его! Будь ты проклята, шлюха, побирушка, набитая дура! Ты всё заслужила, всё, всё! Всё!

Послышался удар брошенного на стол айфона. Нервный стук удаляющихся шагов. Ошеломлённая Эва постояла ещё немного. Затем потихоньку отошла от двери. Сердце гулко стучало в висках. Ни разу за все свои восемнадцать лет она не слышала, чтобы мать так кричала. «Кто же это позвонил ей? Кто?..»

В «Ремедиос» Эва примчалась, не чуя под собой ног от беспокойства. Но к началу занятий Ошун не пришла. Студенты были удивлены: никогда прежде их натурщица не опаздывала. Сердце Эвы забухало, как отбойный молоток. Она достала краски, бумагу, раскрыла мольберт. Но волнение мешало дышать, и через пять минут Эва, извинившись, выскользнула из студии на улицу.

И сразу же увидела Ошун. Она стояла у края тротуара, и её обнимал молодой мулат с дредами до плеч. Он сидел на чёрно-красном мотоцикле, который показался Эве знакомым. Озадаченная девушка приблизилась – и вдруг поняла, что мулат вовсе не обнимает Ошун, а держит за шею жёстким захватом, а в другой его руке – узкое лезвие.

Эву словно окатило кипятком. Заголосив во всё горло: «Отойди от неё, скотина!!!» – она набросилась на парня, вцепилась в его сильную, словно налитую каучуком руку и впилась в неё зубами. Мулат, зло выругавшись, отшвырнул Эву так, что та, не удержавшись на ногах, упала на мостовую, – но зато Ошун удалось вырваться. Она, как кошка, отскочила от мотоцикла и, взмахнув сжатыми кулаками, пронзительно закричала:

– Вы сошли с ума! Вы все! И Оба, эта жирная дура! И Эшу! И ты! Я же шутила! Шутила, просто шутила! Неужели она не поняла?! Неужели вы все не поняли?!

– Не прикасайся к ней! – завопила и Эва. Мулат мрачно, без капли испуга скользнул по ней сощуренными зелёными глазами. Мельком Эва отметила, что он невероятно красив. Затем парень что-то тихо и жёстко сказал Ошун (Эва не расслышала его слов), сложил и сунул в карман нож, прыгнул на мотоцикл – и унёсся прочь, в зыбкое, дрожащее марево раскалённого города.

Эва бросилась к подруге:

– Ошун! Ты цела? Что он тебе сделал? Кто это?

Ошун сидела на тротуаре, обхватив голову руками и мерно раскачиваясь взад и вперёд. Чёрные кудри скользили между её пальцами, шевелясь, как живые. Эва торопливо уселась рядом, обняла подругу за плечи. Та подняла голову. Губы Ошун были закушены добела. Из-под дрожащих ресниц бежали слёзы.

– Ошун! Да что же это такое! Я вызываю полицию! – Эва выхватила из сумочки телефон.

– Нет!!! – хрипло вскричала подруга, хватая её за руку, – Нет! Нельзя! Не надо!

– Но как же… – беспомощно начала Эва. Ошун вскочила, осмотрелась.

– Пошли отсюда! Да скорей же, Эвинья! Остальных мне только не хватало…

Не дожидаясь, она бросилась прочь. Вскоре её жёлтое платье уже мелькало на перекрёстке. Не задумываясь, Эва помчалась следом.

На трамвае они добрались до пляжа, где ещё вчера так беззаботно купались и объедались мороженым. Солнце скрылось, затянутое тучами. От жары не осталось и следа. Океан был серым, холодным. Волны, – высокие, полные угрозы, – вздымали увенчанные пеной головы и с тяжким грохотом обрушивались на берег. Ошун сбросила платье, оставшись в золотистом купальнике, и ничком бросилась на песок. Донельзя встревоженная Эва присела рядом.

– Ошун… дорогая… Кто был этот парень? Что он хотел от тебя?

Подруга не отвечала. Ветер, налетающий с моря, шевелил её волосы. Эва осторожно погладила Ошун по плечу. И внезапно поймала себя на мысли, что согласилась бы на всё – даже на нападение незнакомого бандита с ножом – лишь бы быть хоть вполовину такой же красивой, такой весёлой, такой лёгкой…

«Почему Ошун такая – а я нет? – внезапно подумалось ей. – Почему меня никто не любит? Никто, кроме бабушки, но она уже умерла… Что со мной не так?..»

– Ты рехнулась, дорогая, разве можно такое думать? – проворчала Ошун, рывком садясь на песке и отбрасывая с лица волосы.

– Что?.. – потрясённо переспросила Эва.

– Ничего! Ты дура! А твоя мамаша – просто сука! Она не любит никого на свете, и ты здесь вообще ни при чём! Перестань сходить с ума, Эвинья: твоя шлюха-мать того не стоит! И ты вовсе не одна, уж поверь мне! – Ошун криво усмехнулась, погладила Эву по плечу. – Скоро ещё собакой взвоешь от этих засранцев! О-о, я-то знаю!

– Я что – говорила вслух?.. – помолчав, осторожно спросила Эва.

– Конечно, – помедлив, улыбнулась Ошун. И, глядя в её заплаканные, вспухшие глаза, Эва поняла, что подруга врёт. И по спине холодными коготками снова пробежал страх.

Ошун села на песке, подстелив под себя измятое платье, обхватила руками колени и уставилась на море. Она уже не плакала – но спокойное отчаяние на её лице напугало Эву ещё больше. Она вдруг подумала о том, что до сих пор ничего не знает о своей подруге. Где живёт Ошун, кто её родители, чем подруга занималась до того, как стала натурщицей в «Ремедиос» – ни о чём этом они никогда не говорили…

Ошун тем временем пристально разглядывала своё предплечье. Эва проследила за её взглядом и вздрогнула: на шоколадной коже подруги надулось тёмное пятно величиной с большую монету. Оно было похоже на укус насекомого.

– Тебя кто-то укусил?

Ошун, не ответив, вскочила и кинулась к морю. Эва не пошла за ней и сидела около получаса, просеивая песок сквозь пальцы и глядя на то, как подруга стоит по колено в воде и налетающие волны раз за разом окатывают её с головой. Это было похоже на какой-то странный разговор с невидимым собеседником, и Эва чувствовала: вмешиваться не стоит.

Наконец, Ошун вернулась: мокрая с головы до ног, с убитым лицом. Когда она села, почти упала на своё скомканное платье, Эва увидела ещё два вспухших укуса: на спине, между лопатками, и на шее. Ещё недавно, когда Ошун убегала к воде, их не было!

– У тебя ещё два…

– Я знаю, – Ошун подняла голову. Долго, пристально смотрела в лицо Эвы полными слёз глазами. Когда та уже встревожилась всерьёз, тихо сказала:

– Умоляю тебя, дорогая: отыщи Оба. Отыщи эту дуру. И скажи своему брату, что я не хотела этого, чёрт возьми! Оба не сделала бы так, если бы не Эшу! Он виноват во всём! Он, а не я!

– Ошун! – завопила Эва, умирая от страха. Она была уверена, что подруга сходит с ума, или же накурилась маконьи[25], или мастерски морочит ей голову, или… – Опомнись! У меня нет никакого брата! Эшу… Оба… Это же имена ориша!

– О! А говоришь, что не знаешь, – криво усмехнулась подруга. Придвинувшись, взяла в мокрые, холодные ладони лицо Эвы. – Я хотела всё сделать сама, но теперь не успею. Передай Эшу, что он – сволочь! Просто сволочь, и больше никто! Был и остался! И… извини, мне пора. Да… Возьми вот это: может статься, поможет. И не бойся ничего. Слышишь, что бы ни случилось – не бойся! Ты в самом деле не одна.

Ошун сняла с шеи жёлтый, расшитый золотым бисером амулет и бросила его на колени подруги. Вскочила и торопливо, дёргая бретельки намокшего платья, принялась одеваться. Эва испуганно следила за ней, не пытаясь остановить. На груди и под коленкой Ошун тем временем появились ещё два пятна. Самое первое, на предплечье, уже наливалось болезненной чернотой. «Может, она чем-то заражена?» – подумала Эва, и по спине пробежал мороз.

– Не бойся, дорогая, – сипло, без улыбки сказала Ошун, стоя перед ней. – Ты не заразишься. Это только для меня одной. Отыщи Оба. И не забудь: Эшу просто сукин сын. Никогда не верь ему, он врёт как дышит!

– Ошун! – уже ничему не удивляясь, закричала Эва, – Где мне найти Оба? Где найти Эшу?!

– На перекрёстке… – послышался слабый, как шелест волн, голос. Увязая в песке, с босоножками в руках, Ошун шла от неё прочь – похожая на ожившую чёрную статуэтку в облаке высыхающих волос. Солнце, выглянув из-за облака, на миг ослепило Эву. Она сморгнула, вытерла набежавшие слёзы – а когда снова подняла взгляд, Ошун уже не было… Нужно было идти домой и готовиться к вечеринке.

…Так и не достучавшись в магазин «Мать всех вод», Эва с тяжёлым сердцем отправилась в школу. Оттуда поехала в студию «Ремедиос» и высидела занятие по композиции, впервые в жизни показавшееся бесконечно долгим и скучным. Ошун не пришла, и Эва ничуть не удивилась этому. Тяжесть в груди становилась всё мучительней. Возвращаться домой смертельно не хотелось, но больше пойти было некуда.

Несмотря на дождь, Эва не села в трамвай. Идя по мокрому городу, мимо раноцветных церквей, старых домов, тележек с фруктами и шумных стаек туристов, она то и дело замедляла шаг, украдкой осматриваясь на каждом перекрёстке. Втайне она надеялась, что увидит на улице… хоть что-то. Ошун. Чёрного парня с обезьяньей фииономией. Толстую печальную негритянку в разбитых шлёпанцах. Красно-чёрный мотоцикл. Эва была бы рада даже зеленоглазому бандиту с дредами! Но исполосованные дождём перекрёстки города Всех Святых были пусты.

Впрочем, возле самого дома Эве встретился знакомый белый кулер. Агрегат гордо венчал гору хлама в кузове отъезжающего от мусорных баков грузовика. Эва сразу узнала его по трещине в виде трезубца на пластиковом боку. Значит, мать всё-таки выбросила его, мельком подумала она. Зачем только было покупать… Но грузовик уже скрылся за углом, и больше о судьбе кулера девушка не думала.

Едва войдя в прихожую, Эва почувствовала запах. Странный запах, не имевший ничего общего с лёгким ароматом средства для ухода за мебелью или духами матери «Кензо». Это был запах горящих свечей, кофе, кашасы, перезрелых фруктов. У Эвы гулко заколотилось сердце. Последний раз она вдыхала эту пряную, горячую смесь на ферме бабушки, при самом начале макумбы. Такому запаху просто нечего было делать здесь, в квартале Рио-Вермельо, в дорогой и стильной квартире семьи Каррейра! Как заколдованная, Эва поставила рюкзак на пол и пошла на этот запах. Скорей… скорей! Вслед за сладким ароматом маракуйи, за горьким запахом кофе, за манящим душком кашасы – туда, где гулко стучит атабаке и отзывается ему агого[26]! Туда, куда вот-вот сойдут ориша… «Бабушка…» – как во сне, пробормотала Эва, – «Это ты? Неужели ты?!.»

В спальне родителей царил полумрак. Плотные жалюзи были опущены. Стол матери, очищенный от документов, карандашей и телефонов, сиял полированной поверхностью. Горело множество свечей, освещая раскинутую на столешнице цепь опеле[27]. А вокруг стола двигалась в ритуальном танце белая фигура. Эва замерла в дверях. Сердце жарко подпрыгнуло от радости: ей показалось, что она в самом деле видит бабушку. Но что-то сразу показалось Эве неправильным, и, вглядевшись в кружащуюся фигуру, она догадалась. Бабушка никогда не надела бы этих бело-лиловых одежд. Никогда не спустила бы на лицо фиолетовой вуали, не взяла бы в руки ритуальной метлы из конского волоса. Бабушка служила Царице вод Йеманже. А перед алтарём танцевала сейчас Нана Буруку – недобрая ориша тайных мыслей и знания. А то, что показалось Эве цепью опеле, было ожерельем Нана – серебристо-белыми бузиос. Одну из них Эва накануне разбила, превратив в сухую пыль. А ещё одну нашла в кармане своих джинсов полгода назад. Через три дня после смерти бабушки.

– Мама?.. – потрясённо позвала Эва. Нана Буруку остановилась. Медленно обернулась. И Эву отбросило к стене ледяной волной ужаса.

Безусловно, в лилово-белых ритуальных одеждах была её мать. Это была её высокая, по-девичьи стройная фигура. И резкий жест, с которым она сорвала с лица вуаль, был знаком Эве. Чёрные выпрямленные волосы упали на лицо доны Каррейра. Она недовольным движением отвела их. Эва увидела мёртвое лицо. Белые, пустые глаза. Огромный акулий рот. И длинные, гнилые зубы, выпиравшие из этого рта.

Эва хотела закричать. Но из горла вырвалось только жалкое, придушенное сипение. Мать двинулась было прямо к ней своим обычным, деловитым шагом – но внезапно остановилась. По-змеиному повела головой налево, направо, словно потеряв дочь. Слепо заводила руками. И Эва вдруг поняла, на кого мать теперь похожа. На рыбу-барракуду, живущую в вечной подводной темноте. Теряя сознание, девушка привалилась к стене… и что-то вдруг потянуло её за шею – резко, требовательно. Амулет, расшитый золотым бисером, который накануне дала ей Ошун, бился и шевелился на груди. Эва так и не смогла понять – сама ли она высвободила его из выреза платья, или амулет выбрался сам. Перепуганная Эва сжала его в ладонях, но амулет настойчиво потянул её за собой – туда, где дёргалось, мерзко шипя и поводя руками, чудовище, ещё недавно бывшее её матерью.

– Чего ты хочешь? – онемевшими губами спросила Эва. Шнурок тянул всё сильнее, резал шею, Эве было уже по-настоящему больно. Но зато она поняла, что должна делать. И, одним движением смахнув на пол мерцающие бузиос, пронзительно закричала:

– Эшу! Ларойе, Эшу Элегба!

С грохотом растворилось окно. Сложились пополам сломанные жалюзи, зазвенело, посыпавшись на пол разбитое стекло. На подоконнике выросла высокая фигура. Кто-то чёрный, мокрый от дождя спрыгнул в комнату – и Эва узнала и эту бейсболку, и красную майку, и обезьянье лицо.

– Беги! – прорычал он. – Вон отсюда!

Свет свечей дрожал, отражаясь в каплях дождя на чёрной коже парня. Взмах могучей руки – и мать кубарем отлетела в комнату. Но она тут же вскочила, путаясь в одеждах, и кинулась на него – оскаленная, страшная. С яростным хрипом вцепилась парню в горло – и они покатились по полу. В комнате гремела, ломаясь, мебель, сиплое рычание чередовалось с яростным, злобным визгом. Чёрные тени метались по стенам. Падали свечи, и Эва успела подумать, что того гляди начнётся пожар. Но амулет на её шее всё вертелся, тянул шнурок – и не успокоился, пока Эва, повинуясь ему, не передавила ногами одну за другой все бузиос, докатившиеся до неё. Они шипели, как живые, под подошвами её босоножек.

– Всё, малышка? – услышала она насмешливый голос. – Хорошая работа!

Эва вскочила на ноги. Шею её больше ничего не терзало: амулет успокоился и висел на её груди невиннейшим бисерным мешочком, источая слабый запах цветов. Горки коричневой пыли – уничтоженные бузиос – тут и там лежали между упавшими свечами, раздавленными фруктами, опрокинутой мебелью и битым стеклом. Матери нигде не было видно. Несколько осколков стекла торчали в оконной раме, как зубы хищника, и Эва видела повисшие на них белые и лиловые лоскуты.

– Она вернётся, – деловито предупредил парень. – И я с ней не справлюсь. Бежим!

Он схватил Эву за локоть, дёрнул – и сам же остановился:

– Ещё не всё, дьявол?! Сколько же их всего?.. Проклятая ведьма!

– Я?.. – испугалась Эва. Но парень, не слушая, распластался на полу – и ловко вытащил из-под обломков жалюзи две уцелевшие бузиос.

– Вот так! – Подошва разбитой кроссовки превратила их в кучки пыли. Парень ухмыльнулся. Поднял единственную не погасшую свечу, весело забившуюся пламенем в его руке, и поднёс её к вороху рассыпавшихся бумаг на полу.

– Ну что, сестрёнка, – спалим тут всё к чертям? Повеселимся?!

– Не… не надо! – шёпотом взмолилась Эва, – Там, в другой комнате, мои краски! И рисунки!

– Да знаю, знаю… – поморщился он. – Ну, тогда – бежим!

– Но… кто же ты?

– Я – Эшу! – объявил он, с ухмылкой прикладывая два пальца к своей бейсболке. И тут же скорчил недовольную гримасу, – Женщина, ты будешь шевелить задницей? Или бросить тебя здесь?

На улице лил дождь. Чёрно-красный мотоцикл дожидался под навесом магазина. Эшу взгромоздился на него, кинув чуть не в лицо Эве мокрую кожаную куртку, и нахлобучил на голову шлем.

– Надевай! Садись! Поехали!

– А…

– Женщина, не выводи меня из себя! И прижмись к моей спине – да, да, очень крепко! Иначе грохнешься на землю и сломаешь хребет! Вот так! Держись!

Они неслись по вечернему мокрому городу, перерезая цветные пятна фонарей, пролетая мимо витрин, церквей и переулков. Редкие прохожие с воплями отскакивали к стенам домов, бранились вслед. Не обращая на них внимания, Эшу уверенно направлял свой мотоцикл, в конце концов лихо подрезал полицейскую машину – и юркнул в узкий проход между домами, не обращая внимания на несущийся ему вслед яростный рёв сирены. Полицейских Эва испугалась уже не на шутку. Но Эшу погнал мотоцикл какими-то тёмными ходами, немного попетлял в переулках, выскочил на пустынную площадь, пронёсся мимо вереницы огней – и снова вылетел на освещённые улицы. Эва чуть не свернула себе шею, оглядываясь, – но за ними никто не гнался.

Вскоре мотоцикл остановился. Это был квартал Нижнего города где-то за Меркадо, где Эве никогда не доводилось бывать прежде. Сырой ветер доносил из порта запахи бензина, соли и рыбы. Покачивались под дождём взлохмаченные листья пальм. Обшарпанные, старые дома, все в жгутах электропроводки, плетях бугенвиллей и огромных граффити, обступили маленькую площадь с дешёвыми магазинами. На углу виднелся лоток продавца кокосовых орехов. Чуть поодаль, за деревьями, проступали очертания заброшенной стройки. Откуда-то сверху, из открытого окна, рассыпалось самбой радио. В другом окне светился телевизор и надрывно вопил сериал. Два молодых мулата, с виду – копии Эшу, в драных джинсах и мешковатых футболках, прошли мимо. Один из них окинул беглым взглядом Эву, присвистнул сквозь зубы, что-то сказал приятелю – и тот громко расхохотался. Эшу слез с мотоцикла, не спеша развернулся к ним – и улыбки парней исчезли. Пробормотав что-то извиняющееся, то и дело оглядываясь через плечо, они почти бегом скрылись за углом.

Воздух был сырым и душным, но Эву знобило. Она судорожно закуталась в пропахшую кашасой, сигаретами и мужским потом куртку – но теплей не становилось. Эшу окинул её озабоченным взглядом. Отошёл к торговцу на углу – и вернулся с двумя кокосами и небольшой жакой[28].

– Садись. Ешь.

Эва растерянно оглянулась в поисках места, куда можно было бы сесть. Её спутник непринуждённо расположился прямо на краю тротуара, широко расставив ноги и жестом приглашая девушку сделать то же самое. Эва с опаской подобрала подол платья и присела. Эшу протянул ей кокос – а сам, разломив жаку, вгрызся в её золотистую мякоть, громко и со вкусом высасывая семена. Поймав взгляд девушки, он широко ухмыльнулся. Блеснули большие, перепачканные жёлтым соком зубы. Несколько капель упали на майку. Эшу не вытер их.

Никогда прежде Эва не встречалась с такими парнями. Молодые люди из её школы, из студии «Ремедиос», из семей сотрудников матери были хорошо одеты и прекрасно воспитаны. Они носили стильные костюмы от «Баленсиага» и «Хуго Босс». От них пахло изысканным парфюмом. На каникулы они уезжали в Европу или на острова. Они знали всё о биржевых новостях и курсе валют, имели собственных адвокатов, встречались с девушками своего круга, водили их в театры, дорогие кабаре и рестораны, дарили бриллианты и духи «Герлэн». Вероятно, ни один из этих юношей даже в страшном сне не смог бы увидеть себя сидящим на мокрой мостовой, возле старого мотоцикла, в заляпанной фруктовым соком майке и со спелой жакой во рту. Это был мир её подруги Ошун – мир бедности, вещей с распродажи, разбитых шлёпанцев, кашасы и дешёвых сигарет, чумазых детей, украденного электричества, неоплаченных счетов, уличной капоэйры, поножовщины и полицейских участков. Эва не знала, как вести себя в этом мире. И что сказать ухмыляющемуся парню с широкими плечами, который только что спас её от матери, она не знала тоже.

Впрочем, хотя бы один вопрос следовало задать.

– Кто ты такой? Откуда ты взялся?

– Я – Эшу! – медленно и невнятно (из-за жаки) повторил он. – Ты что, женщина, – забыла, кого позвала? Эшу всегда приходит первым! Он не опаздывает! Особенно когда зовёт такая красотка!

– Эшу – ориша! Святой!

Он только пожал плечами и взялся за вторую половину жаки. Откусил, спохватился, протянул плод Эве.

– Будешь?

– Не морочь мне голову! – всерьёз рассердилась она. Впрочем, сердиться, сидя на булыжной мостовой и стуча зубами от озноба, было крайне затруднительно. Эшу расхохотался, чуть не подавившись жакой. Чихнул, кое-как проглотил последний кусок. Вытер пальцы о джинсы – и решительно протянул руку к груди Эвы. Девушка в панике отпрянула – но Эшу просто вытащил из внутреннего кармана собственной куртки измятую пачку сигарет, подмигнул Эве так, что она залилась краской, и заявил:

– Конечно, надо было давно тебя ввести в курс. Бабки нет уже полгода: вполне можно было. Если бы это от меня зависело, то я бы не дожидался. Но Огун всегда осторожничает! Он сказал – надо постепенно, она – другая, может испугаться, пока подождём… Вот и дождался, придурок! Когда уже без тебя – никак!

– Кто такой Огун? – жалобно спросила Эва.

– Твой брат, – пожал плечами Эшу. Снова усмехнулся, – И я тоже.

– У меня нет никаких братьев!

– Ж-женщина! У тебя их шесть! Она что – в самом деле никогда тебе ничего не говорила?!

Эва беспомощно захлопала ресницами. Эшу только закатил глаза и пробормотал несколько непристойных ругательств.

– Но… но послушай… Почему я должна тебе верить? Я тебя видела несколько раз возле нашего дома, ну и что? Я знать тебя не знаю!

– Зато я тебя знаю! – Эшу явно начал терять терпение. – Тебе восемнадцать лет! Оканчиваешь школу! Твой папаша – хозяин «Луар», хотя на самом деле там командует Нана! Ты ходишь в студию «Ремедиос» и классно рисуешь! Твои «чудеса» принимают в магазине «Мать Всех Вод» на Пелоуриньо! Ты…

– Всё это можно было узнать, просто за мной проследив! – не сдавалась Эва. На это Эшу, в упор глядя на девушку сощуренными глазами, сказал:

– Полгода назад ты чуть не сиганула из окна, потому что твоя мамаша хотела запретить тебе рисовать. И если бы тогда не появился наш Марэ – я бы собрал тебя с асфальта тряпочкой! Кстати, ты роскошно выглядела нагишом на подоконнике! Мне пришлось срочно ехать менять трусы!

И тут Эва вспомнила его. И во рту мгновенно пересохло. И она, не сводя взгляда с чёрной ухмыляющейся физиономии напротив, шёпотом сказала:

– Ты бросил в меня питангой… Там, на ферме бабушки! Мне было восемь лет. Я заплакала, и ты вытер мне нос. Своей майкой. И подарил мне…

– …свою последнюю бузио, – ворчливо закончил Эшу. Но лицо его осветилось довольной улыбкой.

– Но… но… но почему же тогда раньше… никогда… Господи, ты правда мой брат?!

– Ещё какой! Самый крутой! – расхохотался Эшу. И тут же бросил обеспокоенный взгляд на ползущие по небу тучи. – Вот что, детка, мы сейчас с тобой поедем в одно место, ты там переночуешь и…

– А…

– Не спорь со мной, женщина! – рявкнул он. – Или, может, вернуть тебя домой? К мамочке?!

Эва содрогнулась, точно зная, что домой она не поедет.

– Но, Эшу… Скажи хотя бы, почему… Что случилось с мамой? Почему она стала… такая?

– Она всегда была такая, – с отвращением скривился Эшу. – Уж кто-кто, а ты знаешь.

– Но… зубы? Лицо? Голос?.. Это же…

– А, ты об этом… Так это не она сама. Это её аджогун[29].

– А бузиос… Эти бусины… – Эва вдруг ахнула и схватилась за волосы. – Что же это… Это, выходит… выходит, мама клала мне их? В первый раз, когда умерла бабушка… И второй раз – вчера… Но зачем?!

– Ошун разве не предупредила тебя? – нахмурился Эшу. – Эти бузиос из человека душу высасывают! Если держишь их при себе хоть пару минут, то уже не можешь ни решать что-то, ни думать, ни соображать! Становишься просто метлой в руках Нана! И метёшь так, как ей нужно! В первый раз твоя мамаша хотела, чтобы ты бросила рисовать. А пару дней назад решила выдать тебя замуж! И с бузио Нана в кармане тебе бы в голову не пришло спорить! Вспомни, в какое варёное тесто ты превратилась! Твоя мать умеет крутить чужими мозгами, нечего сказать. Но не твоими, нет! Ты всё-таки вырвалась! А теперь нам надо ехать. – Он резко поднялся, сел на мотоцикл и сердито обернулся к Эве:

– Долго тебя дожидаться? И прижимайся ко мне как следует, не то свалишься! Да – ПРЯМО СИСЬКАМИ! Что я с ними сделаю, по-твоему, с руками на руле?! Тебя что – никогда парни не катали?

Эва только помотала головой. Эшу издевательски свистнул, и через мгновение чёрно-красный мотоцикл сорвался с места.

Они снова полетели по переулкам Нижнего города, где Эва никогда не бывала прежде. На этот раз дорога была недолгой: всего несколько минут. Эва не успела даже испугаться ненормально быстрой езде – а Эшу уже остановил мотоцикл на пустой, безлюдной улице.

Взошла луна. В её тусклом свете Эва увидела старый двухэтажный дом, когда-то крашенный голубой краской. На облупившихся стенах темнели надписи и граффити. Входная дверь была полуоторвана и висела на одной петле, прижатая кирпичом. По стене вилась бугенвиллея, и её огромные белые цветы словно светились в сером свете. По одну сторону двери стояли четыре столика с перевёрнутыми стульями: уличное кафе. Рядом росло разлапистое манговое дерево, и несколько упавших плодов темнели внизу. У разбитых ступеней крыльца стоял мятый цинковый таз, полный кокосов. На забытой табуретке миловались две кошки. Эшу пристроил мотоцикл под деревом и потянул Эву за руку.

Внутри не было видно ни зги. Эва, спотыкаясь, покорно влеклась за своим провожатым. Сопротивляться и расспрашивать уже не было сил. Слишком много страшного и непонятного случилось с ней сегодня. От усталости ныли ноги. Ужасно хотелось упасть лицом во что-нибудь мягкое и уснуть без задних ног. Но Эшу продолжал тащить её за собой по невидимой, пахнущей кошками и испорченными фруктами лестнице. И остановился вдруг так резко, что Эва с разлёту уткнулась в его мокрую майку.

– Пришли.

Девушка растерянно осмотрелась. Вокруг по-прежнему было темно хоть глаз выколи. Где-то рядом, вероятно, была дверь, которую требовалось отпереть. Эшу, однако, не делал этого. Он стоял, прислонившись к стене, и закуривал сигарету. Красный огонёк неровно освещал его лицо. Казалось, Эшу о чём-то напряжённо, мучительно размышляет.

Довольно долго Эва ждала, не решаясь нарушить раздумья своего неожиданного знакомого. Затем осторожно спросила:

– Ты… потерял ключи?..

Эшу вздрогнул; в темноте смутно блеснули белки его глаз.

– Зачем мне ключи, детка? – серьёзно спросил он. Бросив сигарету, повернулся к невидимой двери. И, словно, наконец, решившись на что-то, ударил в неё кулаком.

Довольно долго внутри квартиры царила тишина. Затем послышались тяжёлые, шаркающие шаги. Кто-то подошёл вплотную к порогу и остановился. Эшу стукнул кулаком снова и прислушался. Мрачный женский голос из-за двери велел:

– Пошёл вон.

Шаги начали удаляться вглубь квартиры.

– Постой! – закричал Эшу, – Со мной Эва! Клянусь тебе, со мной Эвинья! Она здесь! Мне больше некуда её отвести! Она голодная! И до смерти испугалась! Впусти малышку – и я уйду, сразу же, клянусь!

В наступившей тишине был отчётливо слышен мокрый шелест листьев с улицы. Затем дверь отворилась. Эва и Эшу шагнули в темноту и пошли на жёлтое пятно света.

Кухня была огромной. На плите величиной с океанский лайнер стояли одновременно три кастрюли и сотейник, булькающий, как кратер вулкана. В духовке пёкся, по меньшей мере, плиоценский мегалодон. На полках стояла посуда: медная, начищенная до рыжего блеска, стальная, сверкающая, как зеркало, керамическая, расписанная во все цвета радуги, стеклянная, играющая искрами… Огромный стол был завален овощами, фруктами и зеленью, заставлен баночками и пакетами со специями, мукой, орехами, фасолью, клубнями маниоки, ямсом, початками кукурузы… Пахло крепким мясным бульоном, чем-то сладким, приторным и одновременно – острым. Эва растерянно остановилась на пороге… и невольно попятилась.

У плиты, сложив на груди руки, стояла чёрная женщина – та самая, которая позавчера подошла к Ошун у дверей «Ремедиос». Теперь Эва могла рассмотреть её с головы до ног. Негритянка не выглядела безобразно толстой – но фигура её была грубой, кряжистой, с большой, тяжёлой грудью и по-мужски широкими плечами. На ней красовалось всё то же розовое платье с жёлтыми цветами. Босые ступни, выглядывающие из-под измятого подола, тоже были некрасивыми: крупными, корявыми, с обломанными сизыми ногтями. Курчавые волосы хозяйки дома были небрежно закручены в узел на затылке. Правое ухо прикрывала какая-то странная повязка, которой в прошлый раз, – Эва помнила это точно, – не было. Зато глаза негритянки были прекрасны: огромные, влажные, чёрные, живые, как текучая смола. Они освещали грустное лицо женщины, делая его почти привлекательным.

– Доброй ночи, сеньора… – пробормотала Эва, не понимая, почему негритянка так пристально и жадно разглядывает её.

– Ты совсем устала, малышка. Садись за стол, – негромко сказала женщина – и сразу же отвернулась к плите. Взяла ложку с длинной ручкой и принялась помешивать в самой большой кастрюле. Затем достала керамическую миску, наполнила её до краёв и поставила перед Эвой.

– Ешь.

Фейжоада[30] пахла восхитительно. Эва, у которой с самого утра маковой росинки не было во рту, чуть не потеряла сознание от острого, душистого аромата. Варево в миске было густого, красно-коричневого цвета и поблёскивало чёрными бобами, странно напоминавшими в тусклом свете жуков.

– Спасибо… – поблагодарила Эва с набитым ртом. Хозяйка, обернувшись от плиты, ответила ей печальной улыбкой, – и только сейчас Эва вспомнила об Эшу. Скосила глаза на дверь, но на пороге уже никого не было.

Эва, заволновавшись, повернулась к хозяйке:

– Послушайте, я…

– Ни о чём не беспокойся, – отозвалась та, – Ты останешься здесь и выспишься. А завтра… Завтра будет завтра.

– Но… как же так? – растерянно спросила Эва. Без Эшу, к которому девушка уже начала привыкать, она чувствовала себя на чужой кухне одиноко и очень глупо. – Мне, наверное, надо идти домой… Я не должна… Я ничего не могу понять!

– Ты всё поймёшь. Поймёшь завтра. И уж куда тебе точно не надо – это домой. А сейчас надо есть и спать. У тебя ещё много дел, малышка Эва.

– Вы меня знаете? – Ответа не последовало, и Эва решилась спросить о другом, – Вы ведь знакомы с Ошун? С моей подругой Ошун? Вы подходили к нам тогда, у студии… Она придёт сюда… ко мне?

Ответа по-прежнему не было. Но Эва рискнула ещё раз:

– А как… вас зовут, сеньора?

– Оба[31], – глухо, стоя к ней спиной, отозвалась негритянка. Голос её был тяжёлым, глухим. И девушка почувствовала, что больше ни о чём спрашивать не нужно.

Через полчаса объевшаяся до полусмерти Эва лежала на железной кровати в маленькой комнате рядом с кухней. Оба застелила ей постель новой простынёй, согнала со стены парочку богомолов и пальмового жука, пожелала доброй ночи – и вышла. Оставшись одна, Эва ещё раз попыталась обдумать всё, что произошло сегодня. Но мысли расплывались, путались, неумолимо теряли очертания. «Ни за что не засну», – подумала Эва, поворачиваясь на бок. И – уснула мгновенно, не видя, как растёт в окне луна и мертвенно-синий её свет, входя в комнату, заливает стены и пол.

Эва проснулась от ужаса. Нахлынувший во сне страх вздёрнул её над подушкой, заставил прижаться к стене. Эва ещё не поняла, что случилось, но сразу же нащупала на шее амулет Ошун и лихорадочно осмотрелась. В пустой комнате, однако, не было ничего, кроме лунного света. Решётчатая тень от спинки кровати лежала на полу. Эва уже решила было, что ей приснился кошмар, – но из-за стены вдруг послышалось тихое, невнятное ворчание, услышав которое, девушка сразу же захотела выскочить в открытое окно. Но не было никакой уверенности в том, что существо, что сейчас ворочалось и вздыхало в кухне, не прыгнет следом за ней. Ворчание становилось всё громче, горестнее, словно кому-то было нестерпимо плохо. Решившись, Эва встала с кровати. Её вспотевшая ладонь судорожно сжимала амулет Ошун.

Кухня была залита лунным сиянием. Странное существо – жирное, похожее на оживший бочонок, с короткими, толстыми ногами, с редкими прядями курчавых волос – стояло посреди кухни. Эва остолбенела от страха, увидев на этой твари розово-жёлтое платье Оба. Но повязки на голове существа не было, и в лунном свете можно было точно разглядеть, что у него только одно ухо. Из чёрной дыры на месте второго бежала кровь, пятная каплями пол.

Тварь, несомненно, заметила Эву, застывшую в дверях. Но выпуклые, как у жабы, жёлтые, тусклые глаза скользнули по ней без всякого выражения. Бугристое, покрытое рытвинами и угрями лицо, лишь отдалённо напоминавшее Оба, исказилось в горестной гримасе. Из огромного рта вырвался полный страдания стон – и омерзительное существо дёргано, как прибитое тапком насекомое, запрыгало по кухне, налетая то на стол, то на раковину, то на плиту. На пол полетели кастрюли с едой, баночки со специями, тарелки и сковороды. Кухню наполнил звон и грохот. Пол вскоре скрылся под осколками, обломками, разлитой фейжоадой, рассыпанными овощами и хлопьями овсяной каши. Вскоре во всей кухне не осталось ни одного уцелевшего стакана, ни одной неразбитой миски. Стены были залиты супом, забрызганы, как кровью, красным соком, – а среди этого кривлялась, раскачивалась и всхлипывала коротконогая жирная тварь с кровоточащей ямой вместо уха. Окаменевшей от ужаса Эвы она словно не замечала. Наконец, сорвав со стены медный черпак, существо принялось яростно колотить по стенам, разбивая кафель. Кухню наполнил тонкий, пронзительный плач:

– Шанго! Шанго! Као кабьесиле, Шанго-о-о!

И тут кто-то сильно оттолкнул Эву в сторону. Она покачнулась, вскрикнула, схватившись за дверной косяк, – и мимо неё широкими злыми шагами прошёл Эшу. Осколки посуды хрустели под его кроссовками. Поскользнувшись на разлитом супе, он зашипел, схватил мечущееся в безумном танце существо за плечи, вырвал у него черпак и вышвырнул в открытое окно. В лунном свете Эве отчётливо была видна его взбешённая физиономия. Тварь тут же бросилась на Эшу, целясь в горло острыми когтями, но тот отбросил её на пол и резко обернулся к Эве:

– Уходи!

– Со… совсем?.. – одними губами спросила она.

– Уйди из кухни, дура! – рявкнул он, и перепуганная девушка кинулась в спальню. Там она взлетела на кровать, с головой закуталась в простыню и зажмурилась, судорожно сжимая в кулаке амулет Ошун. За стеной страшно ругался Эшу, бесновалось, закатываясь визгом, уродливое существо, – но пронзительные стоны и всхлипы мало-помалу заменялись обычным женским плачем. Луна ушла из окна, погас серебристый, неживой свет на стенах. Эва, скорчившись на кровати, боялась открыть глаза.

За стеной, наконец, наступила полная тишина. Эва напряжённо всматривалась в темноту, и, когда дверь в спальню открылась, вскочила и отпрянула к стене, выставив перед собой амулет.

– Это я, – проворчал из потёмок знакомый голос, и Эва обессиленно рухнула на постель. – Успокойся. Всё в порядке. Я его загнал на место.

Эшу вошёл в комнату, прикрыл за собой дверь. Встал у окна, спиной к Эве.

– К-к-кто это был? – стараясь не стучать зубами, спросила она. – Это ведь… это ведь Оба?

– Это её аджогун, – отрывисто ответил Эшу. Он определённо не был расположен к разговорам. Но Эва не собиралась сдаваться. Ей надо было разобраться во всём.

– Эшу, скажи, – кто этот аджогун? Куда ты его загнал?

– Это демон, – сказал он, так и не обернувшись. – У каждого он свой. Ты видела сегодня свою мамашу? Это был её аджогун. То, что жило внутри неё, в её голове, в её ори[32]. То, что живёт в каждом. Я могу его загнать обратно, сюда, – Эшу хлопнул себя по макушке. – Но уничтожить совсем – очень трудно.

– Но почему… почему он… оно… они… вообще… вылезают?! Я ничего такого раньше не видела! И Оба… Она же была нормальная, когда мы приехали! Что вдруг случилось? И как ты его прогнал?

– Ещё бы я его не прогнал! – хмыкнул Эшу – впрочем, не очень уверенно. Он достал из кармана джинсов пачку сигарет. Вытащил одну, медленно размял её в пальцах. Обезьянья физиономия парня была мрачнее некуда.

– Послушай, если ты мне ничего не расскажешь, то я… – решительно начала было Эва.

Эшу сунул так и не зажжённую сигарету за ухо и присел перед кроватью на корточки.

– Давай всё – завтра! – почти жалобно попросил он, заглядывая снизу вверх в лицо Эвы, – Завтра! А сегодня – спи, наконец, женщина! Я от вас устал!

Он протянул руку, коснулся лица девушки жёсткой, горячей ладонью, – и она уснула.

…И сразу же загремели барабаны. Тяжкий, глухой рокот вздымался волной, поднимая Эву к сверкающему звёздами небу, а внизу шевелился и дышал, ворочался, как живой, океан. Волны подходили всё ближе, и она увидела себя в воде – живой и тёплой, щекочущей тело тысячами пузырьков, миллионами рыб, которые косяками поднимались из зеленоватой глуби к ногам Матери всех вод, мириадами водорослей, оплетающих её колени и растущих между пальцами. Кипенно-белая пена кружевом лежала на её волосах, стекала по плечам.

«Йеманжа, одойя, аго, аго, аго…» – рокотали атабаке. Пели рыбы, шелестели волны, звенели звёзды. Раскинув руки и подняв мокрое от солёных брызг лицо к фиолетовому небу, Йеманжа поднималась из глубины – и пена сбегала по её груди, рыбы щекотали колени, шуршали раковины, с шелестом распускались водоросли… А далеко-далеко, на тёмном берегу, кто-то обиженный отчаянно плакал и звал её, и она знала: надо спешить.

Тёплый солнечный луч пополз по щеке Эвы, и девушка открыла глаза. Стояло раннее-раннее утро. Солнце едва поднялось, и мохнатые тени пальм за окном метили стену в том месте, где вчера тянулся лунный свет. А за стеной, на кухне, вдохновенно скандалили Эшу и Оба:

– Как тебе хватило совести прийти сюда, паршивец?

– При чём тут моя совесть, дура? Ты не понимаешь, что происходит?!

– Отлично понимаю! Отлично!

– И что? И что?!

– Мне всё равно! При чём тут я?

– Всё равно?! Ты видишь, что они уже лезут наружу? Да видела бы ты саму себя ночью! Напугала до смерти малышку, она к этому не привыкла! Я сам чуть не обоссался!

– Кто бы только мог подумать!!!

– Ну, послушай… Оба, перестань вопить, послушай меня. Ну, хорошо, не нужно было этого делать. Ладно, я виноват! Но я думал, это просто шутка! Ты же знаешь, какая Ошун сука!

– Я знаю, что она права.

– Дьявол, опять! Женщина! – До Эвы донёсся гулкий удар кулака по стене. – Ну что, ну что мне делать, чтобы ты меня послушала?! Ты понимаешь, что мы не справимся без тебя? Что Огуну нужны будем все мы? Чёрт возьми! Сколько лет ты просила, чтобы я привёл к тебе малышку?! Я привёл! Вот она! Дрыхнет за стенкой! А ты верещишь, как последняя идиотка, и ничего не хочешь соображать!

– Ты – её – привёл?! – Голос Оба сорвался. – Мерзавец! Нарочно дождался, когда я… когда я буду… вот такой, и… Эшу, что же ты за… Убирайся отсюда! Я ни за что не впустила бы тебя, если бы не Эвинья!

– Не впустила бы – меня?! – Короткий и злой смех. – Даже твой придурок муж не смог бы не впустить куда-то – меня! Если бы он вовремя разобрался со своим бабьём, ничего бы и не было! И эта сучка Ошун, и ты, дура! Одна только Йанса вовремя сообразила, чем это всё… Да положи свой черпак! Что ты им машешь, как мачете?! Сейчас отхватишь себе второе ухо и… Стой, что ты делаешь?! Проклятье, Оба! Женщина! Прекрати!!!

В кухне что-то грохнуло и со звоном покатилось по полу. Перепуганная Эва вскочила на ноги. Тут же спохватившись, что на ней ничего нет, кроме трусиков и лифчика, натянула на себя простыню. И вовремя: дверь распахнулась, и вошёл злой, как чёрт, Эшу. В одной руке он держал медную сковороду, другой зажимал ухо.

– Пр-роклятая ведьма… Ни о чём, кроме себя, не может думать… своими куриными мозгами… Ну что ты вытаращилась?! – вдруг заорал он на Эву. – Ничего интересного! Вставай! Собирайся! Пошли!!!

– Ку… куда? – пискнула она. Эшу, не ответив, яростно запустил в угол комнаты сковороду. Понимая, что сейчас безопаснее будет не спорить, Эва кое-как натянула измятое платье – и Эшу, грубо схватив девушку за запястье, потащил её прочь из дома. Как ни была напугана Эва, она заметила, что левое ухо парню надрали крепко и от души.

Утро занялось ясное, свежее – словно не было никакого ночного дождя. Листья мангового дерева возле кафе казались вырезанными из серебристого металла, тронутого розовым светом. Тротуар и пластиковые столики блестели от налёта росы. Но Эшу не успокоила радостная тишина утра. Свирепо сопя и бормоча под нос проклятия, он одним пинком завёл мотоцикл, толкнул девушку на сиденье, вскочил сам – и сорвал свою машину с места.

Эшу привёз Эву на маленький пляж рядом с портом. Ранним утром он был ещё пуст. Несмотря на чистое небо, волны поднимались нешуточные: мельком Эва подумала, что искупаться, скорее всего, не удастся. Эшу шлёпнулся на песок, хлопнул по нему ладонью, призывая Эву сделать то же самое. Физиономия его по-прежнему была злой и растерянной. Эва уже почти собралась с духом для того, чтобы спросить, что случилось, – но в это время порыв ветра донёс до неё бой барабана, осиное зудение беримбау и нестройное пение двух десятков голосов:

– Ie, galo cantou,

Ie, galo cantou, camara,

Ie, cocoroco,

Ie, cocoroco, camara…

У самой кромки воды, в нескольких шагах от них с Эшу мелькали полуобнажённые фигуры. Капоэйра, радостно подумала Эва, на миг забыв обо всём.

Эве всегда нравилась капоэйра. В школе её преподавали на уроках физкультуры наряду с футболом, бейсболом и спортивной самбой. Эва знала несколько базовых движений, могла отличить эшкиву от армада-ди-мартэлу – но этим её познания ограничивались. На пояс новичка она даже не стала сдавать, головокружительные сальто и прыжки её пугали. Но то, как это делают другие, вызывало отчаянное восхищение и зависть. И сейчас Эва во все глаза следила за пляжной родой – кругом из двух десятков человек, мерно раскачивающихся и хлопающих в ладоши. Рядом стояли и с улыбками наблюдали за игрой две белокурые девушки в шортах. По их незагорелым лицам и одинаковым синим сумкам с эмблемой отеля Эва определила американских туристок. Между блондинками стоял, обнимая их за плечи и с ленивой улыбкой говоря что-то на ухо то одной, то другой, высокий мулат в камуфляжных штанах. На плечи ему падали влохмаченные дреды. Майки на парне не было, и Эва машинально отметила великолепную мускулатуру его обнажённого торса. Американки явно были в восторге: одна из них осторожно провела накрашенным ноготком по мощной ключице мулата, улыбнулась. Парень в ответ поцеловал её в губы, небрежно пропустил между пальцами прядь светлых волос гринги – и снова уставился на игру.

Было видно, что это не просто школьный урок физкультуры на свежем воздухе, а жогу[33] настоящих профессионалов. В бешеном ритме мелькали руки и ноги, метались смуглые и чёрные, блестящие от пота спины. Бойцы, сменяя друг друга, взлетали в устрашающих сальто, крутились в воздухе как волчки, и каждое движение сопровождалось вдохновляющими воплями остальных. Крики перешли в радостный вой, когда в круг ворвался мулат в камуфляжных штанах, волоча за собой высокую негритянку в красном купальнике. Девушки-американки восторженно завизжали, захлопали в ладоши. Бойцы присели, пожимая друг другу руки, – и сразу же негритянка взвилась в невероятном кульбите, мазнув по лицу партнёра жгутом своих афрокосичек, – а мулат, молниеносно отклонившись от летящей ему в грудь пятки, откатился в сторону, не давая противнице даже сосредоточить на нём взгляд. Всё это происходило с такой страшной скоростью, что у Эвы остановилось дыхание. «Это же мастера! Наверное, школа Луа Раста! Или даже местре Бамбо[34]! Почему, ну почему я так не умею?!»

– Женщина, куда ты пялишь глаза? – вернул Эву в реальность мрачный голос Эшу. – С кем я разговариваю?

– И… Извини, – очнулась она. – Что ты хотел сказать?

– Все вы, бабы, суки, вот что, – хмуро сообщил он.

– Ты чем-то рассердил Оба? – постаралась не обижаться Эва.

– Не я! А твоя подруга! Эта шлюха Ошун! – Эшу вдруг сощурился и медленно, словно раздумывая о чём-то, улыбнулся.

– Послушай, а ты ведь можешь ей помочь! Угу, вот именно! Понимаешь ли, Ошун устроила одну нехорошую штуку. И обиделись очень многие, не только Оба. И надо теперь как-то всё улаживать! Может быть, ты попробуешь…

– Ошун, ты говоришь? – недоверчиво перебила Эва. – Значит, моя подруга что-то натворила – а за ухо отодрали тебя?

Эшу вскочил с перекошенным от ярости лицом. Замахнулся – и перепуганная Эва едва успела отпрянуть. Потеряв равновесие, она неловко опрокинулась на спину, на мокрый песок, – и тут же огромная волна накрыла её с головой. Закрутила, как пластмассовую крышечку от бутылки, оторвала от берега и поволокла в глубину.

Эва неплохо плавала – но сейчас, беспомощно бултыхаясь в бурлящей солёной каше, не могла даже удержать голову над поверхностью. Вспененная вода заливала уши и рот. Где-то наверху мелькнуло и пропало мутное пятно солнца. Зыбкая глубина, колыхаясь, обняла её, – а воздух в лёгких уже закончился. Понимая, что ни в коем случае нельзя глотнуть воды, Эва отчаянно замолотила руками и ногами. Страшно заломило грудь, потемнело в глазах… и в этот миг могучий толчок между лопатками выбросил её наверх, а чьи-то железные пальцы ухватили за волосы и потащили из воды. Оглушённая девушка не сопротивлялась.

Сильные руки осторожно положили её на песок. Эва, кое-как откашлявшись и отплевавшись, отбросила с лица намокшие пряди волос. Ещё тяжело, с трудом дыша, приподнялась на локтях. Прямо перед ней, загораживая солнце, стоял высокий мулат в камуфляжных штанах – теперь насквозь мокрых. Тот, который минуту назад показывал великолепную капоэйру. Тот самый, который вчера у дверей студии «Ремедиос» угрожал ножом её подруге Ошун. Только сейчас Эва узнала его.

Это был парень лет двадцати семи потрясающей красоты. Чёткие, жестковатые, словно вырезанные из чёрного дерева черты лица излучали опасность. Зелёные, чуть раскосые глаза напряжённо смотрели на Эву. Под тёмной, покрытой капельками воды кожей напрягались упругие мышцы. На руках вились разноцветные татуировки. Эва мельком разглядела одну из них: оскаленную морду ягуара, продирающегося сквозь кольца колючей проволоки.

– Эшу… – слабо позвала Эва, оглядываясь. Тот стоял у края воды в двух шагах. Физиономия его была донельзя смущённой.

– Послушай, детка, я вовсе не… – начал было он. Но мулат стремительно развернулся – и отвесил Эшу подзатыльник, от которого тот повалился на песок.

– Ты что стоял, придурок?! Она чуть не утонула!

Эшу вскочил, взвился в воздух, ударом пятки сбил мулата с ног – и они, сцепившись, покатились по песку. Эшу страшно ругался и отбивался изо всех сил, но мулат довольно быстро уселся на него верхом. Сквозь зубы, тяжело дыша, сказал:

– Нашёл время, честное слово, таскать сюда своих шлюшек…

– Шлюшек?! – завопил, брыкаясь, Эшу. – Кто бы говорил! Разуй глаза! Это наша Эвинья!

– Сестра?.. – Мулат изумлённо обернулся. Эшу тут же вырвался и вскочил на ноги. Озадаченная Эва на всякий случай тоже встала и одёрнула мокрое платье. Мулат подошёл вплотную. В его взгляде больше не было угрозы. В зелёных глазах, как солнце в густых зарослях, мелькала усмешка.

– Сестрёнка! Ты меня совсем не помнишь? Я – Ошосси[35]!

– Мой брат Ошосси! – встрял Эшу. – Мастер капоэйры! Звезда секс-туризма! Эти гринги просто с ума по нему сходят! Он скоро попадёт в путеводители по ночной Баие и…

– Заткнись, – буркнул Ошосси, не сводя внимательного взгляда с Эвы.

– Я вас помню, – тихо сказала она. – Вы… ты качал меня на качелях на бабушкиной ферме. И ещё ты вчера чуть не зарезал мою подругу Ошун. И я тебя укусила…

Ошосси вытаращил глаза. Улыбка пропала с его лица. Одна из блондинок капризно окликнула его, но он даже не обернулся.

– Дьявол, так это ты была вчера?! Я тебя совсем не узнал!

– Где Ошун сейчас? – осмелев, спросила Эва. – Она жива? Здорова?

– Жива, – пробурчал Ошосси. – Но не совсем здорова. И не смотри на меня так, гатинья[36], я к ней пальцем не прикоснулся! Просто… просто был вчера злой. Хотел напугать. И всё.

– А кто?! Кто к ней прикоснулся? – приступила к нему Эва, разом почувствовав, что сейчас самое время задавать вопросы. Но Ошосси только рассмеялся, показав безупречно ровные, белые зубы. Через плечо Эвы спросил насупленного Эшу:

– Как ты её уговорил?

– «Уговорил»?! – Эшу шлёпнулся на песок, зачерпнул горсть мокрого песка и прижал к левому уху, которое, видимо, до сих пор горело. – Да я её спас в последний момент! И не гогочи, она тебе сама подтвердит! Её мамаша уже разложила свои бузиос! Десять штук! Тебе это ни о чём не говорит?

– Что?.. – Ошосси на миг задумался – и вдруг, ударив кулаком по песку, выругался:

– Проклятая шлюха! Для всех нас?!

– Да, для всех! Никого не забыла! Но Эвинья была умницей. Передавила их все.

Ошосси взглянул на Эву с одобрительным интересом. Затем снова повернулся к брату:

– Послушай, наверное, нам теперь надо… Да что там с ухом у тебя? – Эшу не ответил, и Ошосси, помолчав, осторожно спросил, – Что – Огун приехал?

– Нет ещё, – с явным облегчением отозвался Эшу. – Это Оба. Я отвёл к ней ночевать малышку, ну… и… вот. С этой толстой дурой сейчас невозможно разговаривать! Чуть сковородкой меня не убила! А потом вцепилась в ухо!

– Ну… – усмехнулся Ошосси. – Её, знаешь, можно понять. С Ошун у них обычные бабьи разборки, но ты-то зачем вписался? Вы с Оба всегда хорошо ладили!

В ответ Эшу виртуозно выругался, швырнул горсть песка в море и, отвернувшись, умолк. Эва задумчиво посмотрела на него – и вздрогнула от голоса Ошосси:

– Йанса, ты виделась с Шанго?

Эва обернулась. Высокая негритянка в красном купальнике, которая несколько минут назад играла на песке вместе с Ошосси, стояла рядом. Приглядевшись, Эва увидела, что Йанса – не негритянка, а каброша[37], но очень тёмная, темнее Ошосси. От неё исходил острый, тягучий запах не то горького мёда, не то пряностей. Длинные афрокосички с вплетёнными красными и коричневыми терере[38] были сплошь вываляны в песке. К мокрому от пота телу тоже прилипли песчинки. Йанса была не особенно красива: слишком круто очерченные скулы, слишком выступающие вперёд губы, слишком широкий нос с резко вырезанными ноздрями, в одну из которых была вдета серёжка – рубиновая капелька. Глаза – золотистые, как у животного, с ярким белком – смотрели в упор, внимательно и холодно. И, глядя в эти глаза, Эва вспомнила и её тоже. Эта молодая женщина (тогда на ней была военная форма) полгода назад спрыгнула перед ней с подножки грузовика.

– Здравствуйте, – осторожно сказала Эва. – Я помню вас, дона. Мулатка скупо улыбнулась:

– Надо же… Молодец, что пришла. Огуну теперь будем нужны все мы.

– Это – Йанса! – объявил Ошосси, обнимая мулатку за плечи и притягивая к себе. Та спокойно отвела его руку, но Ошосси это ничуть не смутило.

– Наша Йанса! Сержант «Планалту»[39]! Гордость седьмой мотопехотной бригады! Лучший мастер капоэйры на всю Баию! Наследница местре Бамбо! На днях, кстати, открывает свою школу в Барракинье!

– Ты всё-таки нашла деньги? – живо заинтересовался Эшу. – Откуда?

Йанса нахмурилась. Недовольно покосившись на Ошосси, сказала:

– Кого ты слушаешь, малыш? Нет никаких денег, нет никакой школы… И не будет. Я вовращаюсь в «Планалту» на днях.

– Нет, гатинья, не вовращаешься, – ласково возразил Ошосси. Йанса молча, в упор посмотрела на него – и Ошосси отвёл глаза. Глядя на встрёпанные барашки волн, хмуро спросил:

– Так ты нашла Шанго?

– Я знать не знаю, где он, – сквозь зубы отозвалась Йанса. – Я его не видела с прошлой макумбы.

На мгновение наступила тишина. Эшу, взмахнув ногами, совершил полоборота вокруг своей оси и с бешенством уставился на безмятежную Йанса.

– Ты сошла с ума, красотка? Ты же знаешь, что…

– Что я знаю? – тихо перебила его Йанса – но от ненависти, звенящей в её голосе, у Эвы пробежали по спине мурашки. – Что я знаю?! Шанго приходит когда хочет! В голове у него сейчас одна Ошун! Обо мне он вспоминает, только когда получает себе на голову неприятности! О да, тогда нужна Йанса! Тогда без Йанса никуда! Она убьёт кого угодно, разнесёт полгорода и вытащит его! А он сразу же побежит обратно к своей потаскушке и будет смотреть, как она вертит задницей! О чём я буду его спрашивать?! Шанго сейчас злой, как собака! И если я сунусь к нему с вопросами, он просто даст мне в глаз!

– В жизни не поверю, что ты не ответишь, – заметил Эшу тоном делающего комплимент.

– Отвечу, но что пользы?! – взвилась Йанса. Косички её взлетели ураганом, и Эшу резво откатился в сторону. Эва заметила, что даже Ошосси слегка отодвинулся. – Разве с ним можно разговаривать? Только эта потаскуха Ошун может вить из него верёвки! А к корове Оба он ходит жрать! А я нужна, когда случаются заварушки! И… и почему я вообще должна облегчать ему жизнь?!

– Ты же знаешь почему, – вкрадчиво сказал Эшу. – Сейчас нужны вы все. Все – и ты, и Оба, и Ошун, и ваш муж…

– Неужели Оба согласилась? – сощурилась Йанса, резко вытирая с щеки налипший песок.

– Согласится, – уверенно сказал Эшу, стараясь не замечать ехидного взгляда Ошосси. – Ты же знаешь, она ради Шанго сделает всё.

– На кого она теперь похожа без уха? – с почти искренним участием спросила Йанса, но жёлтые глаза её злобно горели.

– Её это не портит, – заверил Эшу.

– Да там же нечего портить! – прошипела Йанса. Круто развернулась и пошла вдоль кромки воды. Мужчины проводили её взглядами.

– Она и пальцем не пошевелит, – убеждённо сказал Ошосси, пропуская между пальцами песок. – Она до сих пор зла на Шанго. И на Ошун, конечно… Что они все в нём находят – никогда не мог понять. – Он зевнул и лёг на спину.

– Но ты-то не откажешься? – сквозь зубы спросил Эшу, – Я думаю, что будет чем заняться. Нужна макумба, а на макумбе нужны мы все! Аджогунов становится слишком много. Они не слушаются, лезут отовсюду. Я не помню, чтобы такое было раньше!

– Кстати, не могу понять, отчего, – протянул Ошосси. – Почему ты ничего не можешь сделать? Аджогуны – это же по твоей части! Для чего вдруг понадобились все мы? Раньше ты сам прекрасно справлялся, малыш.

– А сейчас не могу! Эта сука Нана словно с цепи сорвалась! Сам видишь – малышка Эвинья всё-таки утекла у неё из рук! Больше никого не осталось! Все бузиос растоптаны, это верно! Но даже без них она на многое способна! В кои-то веки у неё появилась возможность свалить нашу мать! Неужели, ты думаешь, Нана не воспользуется?!

Ошосси покачал головой, отвернулся. Хмуро, сквозь зубы сказал:

– Мама совсем плоха. Не отпирает дверей. Не выходит, ни с кем не хочет разговаривать. Я пробовал – она не открыла. Йанса стучала битый час – то же самое. Марэ тоже приезжал и звонил – бесполезно! Она даже телефон вырвала из провода! Огун вот будет со дня на день… Может, у него получится? Хотя тоже вряд ли.

– Почему? – разворачиваясь к брату, спросил Эшу. Эва даже удивилась тому, какой острый, жадный интерес внезапно зажёгся в его глазах. – Почему ты думаешь, что у Огуна не выйдет? Мать всегда его слушала…

Ошосси молча махнул рукой, глядя в сторону. Эве показалось, что он смущён. Эшу ждал, не сводя с брата прищуренных глаз. Но тот молчал. Затем медленно, словно нехотя, выговорил:

– Лучше бы Огун не приезжал, честное слово. Он убьёт Шанго. Просто убьёт. Им вообще нельзя встречаться.

– Без Шанго ничего не выйдет! – нервно напомнил Эшу.

– После того, что он сделал, я на него даже смотреть не смогу! – с отвращением сознался Ошосси.

– Я тоже. Но без него макумба не имеет смысла, – процедил сквозь зубы Эшу. – А если дойдёт до битвы, то без Шанго незачем и начинать. А он прячется. И, кроме Ошун, никто его не уговорит. А на кого Ошун сейчас похожа – сам знаешь. Она боится даже в зеркало себя увидеть, не то что мужу показаться… В общем, я оставлю Эвинью у братьев и поеду дальше. Кстати, разговаривать с Марэ лучше тебе.

– Это почему ещё? – ровным голосом спросил Ошосси. Эшу в ответ изобразил идиотскую улыбку и захлопал ресницами, как диснеевская Белоснежка. Ошосси без лишних слов размахнулся – но Эшу стремительно откатился за большой камень и оттуда проникновенно попросил:

– Ошосси, брат мой, постарайся для семьи! Не пожалей ни-че-го!

Какое-то время можно было с уверенностью утверждать, что Ошосси сейчас убьёт младшего брата. Однако, покосившись на Эву, он сдержался и только буркнул:

– Дурья башка… Ладно, я подъеду к ночи. У меня всё равно к нему дело.

– Ну вот и я говорю, – Эшу, высунувшись из-за камня, откровенно ухмылялся. – Резинки у тебя есть, или одолжить?

Ошосси в ответ произнёс три непечатных слова, заставивших Эву покраснеть. Лёгким прыжком капоэйриста вскочил на ноги из положения лёжа и пошёл по узким, уже почти смытым волнами следам Йанса. Эва молча смотрела ему вслед.

– Какие у него странные татуировки… – медленно сказала она.

– Тюремные.

– Ошосси… сидел в тюрьме? Но за что?

– За наркоту. За убийство матери.

– К… как? – Эву кинуло в холодный пот.

– Ну-у-у, это же было не нарочно, – серьёзно пояснил Эшу, – У него семейка была та ещё… Все торговали наркотой. Ошосси уже в восемь лет спускал дурь в порту американским морякам, а в шестнадцать его вся Барракинья знала! И вот, однажды пришла приличная партия героина, которую ждали серьёзные люди. Ошосси принял её и спрятал у себя дома. А эта потаскушка – его мать – нашла! Тут же продала за плёвую цену – очищенный героин, пять килограмм! Можно было взять в тысячу раз больше, но у старой шлюхи, понимаешь ли, горели трубы! И, конечно, она тут же напилась до полусмерти. Ошосси приходит домой, видит насмерть пьяную мамашу и свой развороченный тайник! А через час за «товаром» должны были прийти очень плохие парни! Ну, и что было делать пацану? Растолкал мать, начал задавать вопросы… – Эшу вздохнул. – Видимо, слишком сильно задавал. Соседи услышали вопли, побежали за полицией. Ты представляешь, КАК надо было орать, чтобы в Барракинье позвали легавых?! Те приехали, конечно, но… мамаша уже не дышала. Ошосси её швырнул на пол, а она грохнулась виском об угол. Неудачно. Ну и всё, с концами… Ошосси забрали в участок, а оттуда – в тюрьму.

– Сколько он просидел? – зачем-то спросила Эва.

– Четыре года. Вышел по амнистии к президентским выборам. За воротами тюрьмы его встретили я и Огун. И отвели к нашей матери. И он остался. Вот и всё… Эй, женщина, куда ты глядишь?!.

В следующий миг Эву окатило с головой, и огромная волна, торжествующе зашипев, отползла обратно в море. Ругаясь и отжимая под хохот Эшу свои вновь вымокшие кудряшки, Эва вдруг вспомнила, как чуть не утонула полчаса назад. Её вытащил Ошосси. Ошосси – а не Эшу, который стоял в двух шагах…

– Ты боишься воды? – спросила она, отбрасывая за спину слипшиеся волосы. – Или не умеешь плавать?

Эва тут же поняла, что спросила что-то не то: смех Эшу словно отхватили ножницами. Его губы дрогнули, словно он собирался выругаться. Но Эшу промолчал, а испуганная Эва не решилась повторить вопрос.

– Нам пора ехать, – наконец, мрачно сказал он. – И я хочу жрать.

– Хорошо… А скажи мне, почему…

– О-о, женщина, прошу тебя как брат, – заткнись, наконец! Как вы мне надоели все!

И Эва покорно умолкла.

Эшу привёл её в маленький ресторанчик у пляжа. Они сели за столик на веранде, сплошь оплетённой цветущей каттлеей. Фиолетовые, с нежно-розовыми серединками цветы качались в проёмах между источенными жучком и влагой столбами. К ним, жужжа, слетались пчёлы. Солнце, поднявшись высоко в небе, палило вовсю.

Эшу вытянул ноги чуть не до середины солнечной веранды и широко улыбнулся:

– Сейчас поедим. И сразу поедем.

– Послушай… – Эва запнулась, выбирая слова. – Я сделаю всё, что ты хочешь… Но ведь я имею право знать? Объясни – почему я? Что я могу для вас сделать? Вы ведь… Ты… и Оба, и Йанса, и Ошосси… вы ведь… не люди? Вы – ориша?

– Это всё фигня.

– Но ведь вы же можете такое, чего я не могу! Вы можете всё, что хотите! Разве нет? Так зачем же…

– Чему тебя только учила наша бабка? – зевнул Эшу. – Вспоминай, кто ты такая?

– Я – Эва Амелия Дориза Каррейра!

– Ты – Эуа. Дочь Ошала и Нана Буруку.

– Эшу, – осторожно заговорила Эва, – Ты ошибаешься. Это не так. Я никогда не участвовала в макумбе! Я не впускала в себя святую! Я не Эуа, и я ничего не умею!

– Женщина, ты умеешь всё! – Эшу снял с ветки каттлеи большого зелёного богомола, посадил на стол и забавлялся, нападая на него пальцем. Богомол размахивал лапами, с ненавистью глядя на палец Эшу холодными злыми глазами. – Ты можешь всё! О, Дидинья, спасибо, ставь сюда… – он принял из рук подошедшей официантки – сонной негритянки в голубом застиранном платье – огромную тарелку с мокекой[40] и вторую – с жареной рыбой. – Малышка, бери что хочешь и ешь!

– Послушай, не морочь мне голову! – зашипела она, как только Дидинья вернулась к стойке. – Объясни – что я могу?

– Позови нам дождь, что ли, – предложил Эшу, придвигая к себе тарелку. – Жара такая, что дышать нечем!

Эва растерянно уставилась на него. Эшу преспокойно уплетал мокеку и на девушку не смотрел. Она взглянула в сквозной проём между листьями и цветами каттлеи, на белую, слепящую полосу пляжа, на синий океан. «Дождь? Как было бы хорошо! Да, пусть сейчас пойдёт дождь! Пусть пойдёт дождь!»

Могучий удар грома, прокатившись по тростниковой крыше веранды, заставил задребезжать бокалы на столе. Дидинья за стойкой испуганно взвизгнула, кинулась к дверям, уставилась на небо. А там, как в кино, уже клубились сизые тучи. С океана разом, словно её сдёрнули, сошла синева. Ветер взвихрил песок, погнал по влажной прибрежной полосе комки сухих водорослей. Свежий, остро пахнущий солью порыв ворвался на веранду, опрокинул пустой стакан из-под лимонада-гуарани (Эшу едва успел поймать его), взметнул скатерть, растрепал непросохшие волосы Эвы. Каттлея затрепетала всеми побегами, роняя на пол фиолетовые лепестки. С электрическим треском ударила молния – и океан отгородился от потрясённой Эвы миллионами радужных нитей, в которых дрожало и искрилось солнце.

– Святая дева!.. – хрипло вырвалось у неё. Пол у столика покрылся брызгами и опавшими цветами. Песок шуршал и темнел под тысячами вкрадчивых лапок. Эва с ужасом смотрела на Эшу, а тот, откинув голову, беззвучно смеялся.

– Но послушай… Я всегда думала, что это просто совпадение… Ведь этого не может быть… Да перестань хохотать, бессовестный! Это ведь ты устроил? Да?!

– Ничего подобного! Я не могу! Это по части Эуа!

– А что же ты тогда можешь?

– Я-то? – переспросил Эшу многозначительным тоном. Не спеша развернулся вместе со своим стулом к стойке. Там Дидинья, сосчитав кассу, запирала деньги в железный сейф в стене. Негритянка уже захлопнула массивную крышку, повернула ключ, вытащила его… и дверца вдруг со скрипом открылась.

Дидинья вытаращила глаза. Недоверчиво повертела в руках ключ, потрогала дверцу. Пожав плечами, снова закрыла сейф, повернула ключ, – и дверь снова отворилась. Выругавшись на всю веранду, Дидинья яростно захлопнула дверцу, навалилась на неё плечом, с силой несколько раз повернула ключ, выдернула его из замка, швырнула в ящик под стойкой. Удовлетворённо вытерла руки о подол платья… и дверь снова, щёлкнув, отворилась!

«Всё верно… – ошеломлённо подумала Эва. – От Эшу Элегба не бывает замков…»

Мгновение Дидинья не шевелилась. А затем развернулась в зал и с истошным воплем: «Эшу, хватит валять дурака!» – со всей силы запустила в парня керамической миской – по счастью, пустой. Эшу жестом опытного бейсболиста поймал миску, аккуратно поставил её на край стола, встал и пошёл к стойке. Схватил кинувшуюся на него с кулаками негритянку в охапку, уложил её на стойку и, не позволяя Дидинье одёрнуть задравшееся выше бёдер платье, с увлечением принялся её целовать. Негритянка, пыхтя и ругаясь, пыталась освободиться. Немногочисленные посетители смеялись, аплодировали.

В конце концов Дидинье удалось дотянуться одной рукой до мокрого полотенца на краю стойки и от души хлестнуть им Эшу по спине. Тот, смеясь, выпрямился, отпустил официантку. Немедленно получил ещё раз полотенцем – на этот раз по физиономии, насмешливо поднял обе руки и, позволив, наконец, возмущённой Дидинье скрыться на кухне, вернулся за стол. Как ни в чём не бывало, вытащил сигареты, закурил.

– Ты успокоилась, женщина? Или ещё позвать парочку аджогунов и устроить с ними капоэйру? И почему это людям всегда нужен дешёвый цирк?!

– Но… как же так? – Потрясённая Эва смотрела на то, как капли дождя вколачивают в песок фиолетовые лепестки. – Если всё так… как ты говоришь… Если всё так просто – почему Ошосси не мог выйти из тюрьмы, когда хотел? Почему Оба плачет у себя на кухне? Почему Йанса уезжает в Бразилиа? Что случилось с Ошун?!. А тут… дождь…

– Дождь – это пустяк, – грустно сказал Эшу, – Малышка, если бы мы могли всё – мы бы горя не знали! А сейчас – задница за задницей, как по заказу! И неизвестно, когда это кончится!

– Расскажи мне всё с самого начала, – решительно попросила Эва, ставя локти на стол. – Я готова вам помогать, но я должна знать.

– Детка, да ты сама всё знаешь! – закатил глаза Эшу. – Ну – ладно, ладно… Поехали с самого начала. Кто была первая жена Ошала – ты помнишь?

– Йеманжа, богиня всех вод и моря! Мать всех ориша!

– Правильно. Йеманжа. Или Жанаина. Наша мать. Жена Ошала. – Эшу жестом заставил Эву закрыть рот и продолжил. – Она родила ему Огуна и Шанго, наших старших братьев. И мать говорит, что у них всё было прекрасно, пока не влезла эта шлюха – её сестрица. Нана Буруку. Твоя мать. Ну что ты так на меня смотришь? Ты не знаешь, что у твоей бабушки Энграсии было две дочери? Жанаина и Нана?

Эва слышала об этом впервые в жизни. И о том, что у отца до матери была ещё одна семья, не знала тоже. И сейчас, глядя в насмешливую физиономию Эшу, девушка смогла только пробормотать:

– Но почему мне не рассказывали? Ни мама, ни отец, ни бабушка?

– Потому что твоя мать – злобная стерва, – хмуро сказал Эшу. – Она не постеснялась увести мужа у родной сестры и отца у сыновей.

– Может быть, она его полюбила? – растерянно предположила Эва. И под издевательский смех Эшу вспомнила, что никогда не видела, чтобы отец обнимал свою жену. Чтобы мать целовала мужа. Сеньор и сеньора Каррейра не ездили вместе в отпуск, не отмечали в ресторане дату своей свадьбы, отец не дарил матери цветов и украшений, Эва не заставала их по утрам обнимающимися в постели. Они даже никогда не разговаривали ни о чём, кроме работы!

– Нана никого не любит, детка, вот что! – отсмеявшись, пояснил Эшу. – Она для этого слишком умна. Слишком видит всех насквозь: все людские кишки, всю нашу грязь. Как любить того, кто для тебя – стеклянная банка с дерьмом внутри? Но Ошала понадобился Нана для её дел. А она была ему нужна для бизнеса: у него никогда не было таких мозгов, как у Нана! До неё «Луар» была захудалой строительной конторой! Строила бараки для сезонных работяг из сертанов[41]! Впрочем, тебя тогда ещё и в проекте не было… В общем, их общий бизнес пошёл в гору – а наша мать осталась без мужа, с двумя пацанами на руках.

– Отец ничего не давал ей?

– Может, и давал, – презрительно скривился Эшу. – Только мать не брала. Они с бабкой прекрасно справлялись сами. Потом мать забрала к себе ещё и Ошосси. И ещё кое-кого. В конце концов все дети Нана оказались у Жанаины! Даже Оба!

– Оба?! Она… тоже?.. – У Эвы уже не было сил удивляться.

– Оба – старшая дочь Нана. И, по-моему, даже наша бабка не знала, от кого Нана её родила. Одно известно: это был здоровый чёрный жеребец. И скорее всего, не дурак пожрать. Наша Оба уродилась вся в него.

– Но почему же… – Эва изо всех сил сдерживала слёзы. – Почему бабушка не рассказывала мне ни о чём? Я же помню вас всех! Помню тебя, помню Ошосси! Помню Оба! Я видела вас летом на ферме! Вы приезжали на макумбу вместе с другими! Почему бабушка не говорила мне, что у меня есть братья? И сестра? Я ведь так хотела, чтобы у меня хоть кто-то был! Мама меня никогда не любила! У отца никогда не было времени! У меня была только бабушка и то – на каникулах!

– Вот поэтому бабка тебе ничего и не говорила, – мягко пояснил Эшу, поглаживая руку Эвы. – Она боялась за тебя. Нана пригрозила ей, что если ты хоть что-нибудь узнаешь о тётке и её детях, то больше никогда не приедешь на ферму. Она запретит. И бабушка тебя никогда больше не увидит. Нана просто так не бросалась словами. И бабка знала, что с доченьки станется. Куда ей было деваться? В общем, бабка поклялась, что ты ни о чём не узнаешь до самой её смерти. Она не виновата, малышка. Она думала только о твоём счастье. Ты могла остаться вообще без единого близкого человека! Тебя бы отправляли на все каникулы в спортивный лагерь для деток богачей! Может, оно и неплохо, конечно, но…

Слезы всё-таки брызнули. Эва шёпотом прошептала: «Прости…» и, неловко скомкав ресторанную салфетку, уткнулась в неё лицом. Значит, у неё были… были братья и сёстры, была настоящая семья, где все любили друг друга. Где не было поджатых губ, холодных взглядов, слов, режущих как бритва, одиночества, страха, отчаяния, тошноты…

– Не плачь, детка, – негромко сказал Эшу. – Так или иначе – мы здесь. И ты теперь с нами. Рано или поздно это случилось бы. Мы-то все знали про тебя! И, когда бабка умерла, ждали только случая! Вспомни, сколько времени я ошивался у твоего дома!

– Ты… куда… дел… мой рисунок? – всхлипывая, спросила Эва.

– Подарил матери! – ухмыльнулся Эшу. – Висит у неё в спальне! Она в самую красивую рамку вставила, которая на продажу была! Сама увидишь, когда… – он вдруг осёкся, перестал улыбаться. Отвернулся к окну. Долго молчал, постукивая пальцами по столу. Затем медленно, так и не посмотрев на Эву, сказал:

– В конце концов мы бы просто привели тебя к матери. И ты осталась бы, как все мы. Но на днях случилась одна нехорошая штука. Ты ведь видела Оба? Между нами говоря, неплохая баба, добрая… но корова коровой. И дура набитая. Сплошное разочарование для родной мамаши!

– Почему? – тихо спросила Эва, хорошо знавшая, что такое быть маминым разочарованием.

– Ну подумай сама, женщина! – вдруг рассердился Эшу. – Совсем молодая Нана рожает чёрт знает от кого страшную чёрную девку! Смотрит на неё, вздыхает и думает: эта уродина никогда не выйдет замуж, и слава богу. Передам ей всё, что знаю сама, всему научу, на старости лет сдам ей дела и вздохну спокойно. И – началось! Наша Оба всё детство света не видела! Лучшая школа, языки, занятия, какие-то тренинги, семинары, курсы – ей на пляж некогда было сходить! Никаких подружек, никаких танцулек, никаких парней! Тотальный контроль по всем направлениям, чуть что – «ты неблагодарная дрянь, не ценишь маминых стараний»!

Эва только тяжело вздохнула.

– А потом случилось то, что случилось! Вот Оба – шестнадцать лет! Вот как-то она выходит из дома, чешет, как хорошая девочка, на свои компьютерные курсы, качает задницей в три обхвата! Вот сзади едет на машине наш Шанго и орёт на всю улицу, что никогда в жизни не видел такого роскошного дирижабля! И не хочет ли сеньорита пойти с ним в бар, или в кино, или в мотель, или?..

– И что – Оба пошла?! – поразилась Эва.

– Ещё бы, – пожал плечами Эшу. – Ей никто в жизни такого предложения не делал! А Шанго умеет заморочить голову, когда хочет… Оба сразу же свихнулась! И когда Нана спохватилась, старшая дочурка уже дёрнула прочь из дома! Бросила школу, бросила курсы, не взяла с собой из дому ни реала, ни одной тряпки… – Эшу покачал головой, вздохнул, – Только по тебе она всё время убивалась. Шанго даже хотел тебя украсть от родителей – но Оба не согласилась. Ты совсем малявка была, только испугалась бы до смерти. Да и наша мать его бы после этого задушила!

– А… чем занимается Шанго? – осторожно спросила Эва. Эшу вытаращил глаза:

– Ты что – никогда городских новостей не смотришь?! Криминальную хронику?

– Нет… Но…

– Шлюхи, контрабанда, торговля оружием, – обстоятельно перечислил Эшу. – Ну, про банду «Молнии Шанго» хоть слыхала? Которые полицейский фургон в Бротасе на днях захватили? В газетах даже было!

– Так это?..

– Так точно, мой старший брат! – гордо подтвердил Эшу. – Представляешь, какое на Оба сокровище свалилось?

«Караул…» – подумала Эва, тщательно удерживая на лице выражение вежливой заинтересованности. За всю свою жизнь она не была знакома ни с одним гангстером…

– Нет, они неплохо жили, между прочим! У девчонки пророс кулинарный талант, мы все к ним обедать бегали! И ведь никто Оба раньше готовить не учил! Она брала рецепт из Интернета, как-то его переворачивала, что-то там добавляла – и получалось такое, что язык можно было проглотить! Как это в ней Нана не разглядела – ума не приложу!

– Просто не хотела видеть, и всё, – невесело улыбнулась Эва. Эшу искоса взглянул на неё, неопределённо кивнул.

– Ну, надо сказать, Шанго всё же не совсем оказался скотиной. Понимал, что без него девчонка пропадёт. Купил ей дохлую пиццерию, и Оба за два месяца из неё сделала конфетку! Самое посещаемое заведение в Бротасе! Ей-богу, Оба тогда даже похорошела! Поставила новые столики, навела чистоту, взяла двух негритянок на подхват, – но готовила всегда только сама! К ней даже туристов водили, ага! Ой, какое было акараже[42], а мокека какая!.. И Шанго каждый вечер сидел дома – никогда такого не было! И даже дурить меньше стал. И лет пять всё было тихо и спокойно. А потом… потом Шанго встретил Йанса! Она тогда только начинала служить – у Огуна под началом, между прочим! Они перебрасывались на базу в Алагоасе через Баию, по пути заехали к нашей матери. Шанго увидел этого мотопехотинца с буферами первого сорта… ну и всё! Хлопнул дверью и ушёл к ней!

– Оба… очень расстроилась?

– Расстроилась?! Первым делом она таблеток наглоталась, вот что! Еле откачали в больнице! Наша мать неделю там сидела с ней, уговаривала, обещала, что Шанго вернётся… Так, кстати, и вышло через пару лет. Йанса – ведь это Йанса! Она не собиралась сидеть в четырёх стенах и варить кашу! Она всегда в самых жарких местах! Поступает приказ – и наш сержант подрывается и летит на базу в Рио или Сан-Паулу! Или вообще в Колумбию по контракту! Не позвонив мужу! Шанго на стену лез, орал, махал пистолетом, но ничего не мог с ней сделать. А потом… – Эшу вздохнул, потёр кулаком лоб.

– Потом он как-то раз напился, озверел и полез к ней. Йанса не захотела. Шанго не понял, попробовал силой. Порвал на ней платье, лифчик, наставил синяков… И очень это всё оказалось зря! Йанса психанула, вырубила его с ноги, примотала альпинистским шнуром к кровати, позвонила нам – и уехала к месту прохождения службы! Когда Шанго проспался, жёнушка уже сидела в «вертушке» в полной выкладке и летела на тренировочную базу! – Эшу вздохнул. – У-у, мать его тогда чуть не убила… А Шанго даже ничего не мог вспомнить! Колотил кулаками по всему, что под руку попадалось, и вопил, что он пальцем не мог прикоснуться к Йанса! Но кто ему поверил… Поправить дело уже нельзя было. Йанса – гордая девочка. Больше года Шанго пытался её вернуть, но она и слушать ничего не хотела. Наконец, брат понял, что бесполезно, плюнул – и вернулся к Оба. Фейжоаду жрать… Оба, конечно, только рада была. Более-менее всё успокоилось. И вдруг год назад мы с Шанго и с Ошосси заваливаемся в ночной клуб в Ондине – и Шанго видит там эту красотку в её жёлтеньком платьишке! Эту чёртову куклу Ошун!

Эшу помолчал – и его физиономия медленно разползлась в ухмылке.

– Ну, что тебе сказать, сестрёнка… Ошун – она, конечно, да… Я сам тогда полчаса челюсть под столом искал. Даже Ошосси слегка тряхануло. А Шанго перед бабами никогда устоять не мог… на них всю жизнь и горит, придурок! И ладно бы ещё была обычная шлюха: надоела бы ему через неделю! И вернулся бы обратно к Оба! Так нет! Запал всерьёз! Понимаешь – модель! Натурщица! Картины с этой потаскухи пишут! Танцует на сцене – и не в стриптиз-баре, а в мюзик-холле! Собирается в сериале сниматься! Конечно, Шанго с ума сошёл! Дома вовсе перестал появляться, жрать ходил к матери… Бабки просто рекой утекали! Кабаки, шмотки, цацки… Даже машину ей купил, да Ошун её тут же разбила! А Оба… Оба чуть не рехнулась. Сначала целый год ревела, забросила бизнес, подсела на какие-то таблетки. А потом ей с чего-то вштырилось поговорить с Ошун! Не выдумала ничего умнее! Поговорить! С Ошун!!!

– И подкараулила её возле нашей студии? – шёпотом спросила Эва. Эшу кивнул. Глядя в стол, ожесточённо сказал:

– Ведь могла бы эта сучка и не издеваться! Она ведь всё равно уже победила… да и победа большого труда не стоила! Что Оба могла против неё?.. Так нет, надо было ещё и раздавить эту несчастную дуру! Оба совсем потеряла гордость, начала плакать перед ней, спрашивать, что Ошун сделала такое с её мужем, какое она знает колдовство… Колдовство! Буфера роскошные, круглая задница и ноги от ушей – вот и всё колдовство! Каждому ясно! Так эта гадина Ошун решила, понимаешь ли, пошутить! И отвечает: всё очень просто, я отрезала себе кусок уха и положила в суп для мужа! Это, типа, колдовство моей прабабки-гаитянки! Прабабка однажды сварила такое гумбо для моего прадеда – и он до смерти не отходил от её юбки! – Эшу грязно выругался, – Понимаешь, когда звучат позывные «приготовить» и «сварить» – Оба теряет последние мозги! И вот…

– Подожди, – перебила его Эва. – Но при чём тут тогда ты?

– Я?.. – Эшу поднял на неё исполненный святой невинности взгляд. – Ты что, с ума сошла? Я – ни при чём! Абсолютно! Я же тебе битый час толкую, что это Ошун…

– Эшу! – с нажимом произнесла Эва, глядя в его заметавшиеся глаза. – Оба вчера не хотела пускать тебя в дом! Вы ссорились! Она кричала, что ты мерзавец и… Эшу, куда ты встал? Сядь немедленно! Положи сигареты, потом покуришь! За что она тебе ухо надрала, отвечай!

– Перестань вопить, женщина, люди кругом! – взмолился Эшу, кидая отчаянный взгляд по сторонам. Но маленький ресторан был пуст, и он успокоился. Сел. Пряча глаза, проворчал:

– Ну, что «Эшу»! Что всегда Эшу… будто больше под рукой нет никого! Чуть чего – сразу же Эшу… Ну, она позвонила мне после этого!

– Оба?

– Угу… А у меня, между прочим, дела! Я жду нужных людей! С минуты на минуту могут позвонить! А она несёт в телефон весь этот бред насчёт уха и спрашивает – правда это или нет? А я что?.. Я и вообразить не мог, что в такую чушь вообще можно поверить! Сразу понял, что Ошун пошутила, решил ей подыграть… И говорю серьёзным голосом – правда, конечно! Гаитянцы вообще с другими бабами не спят! А гаитянки все с одним ухом ходят! Зайди на Ютуб, Обинья, взгляни сама!

– И Оба поверила?.. – одними губами спросила Эва. Эшу только сокрушённо кивнул головой. Исподлобья взглянул на Эву, явно готовясь отражать упрёки. Но Эва не могла сказать ни слова, и Эшу хмуро продолжил:

– В Ютуб она не полезла, конечно. Сразу же наточила нож для мяса и… и отхватила себе ухо! Психопатка несчастная! Ну-у, что тут началось! Кровотечение! Остановить невозможно! В доме никого, через пять минут вся кухня в крови, а ещё жара стоит… ой! Хорошо хоть хватило ума самой испугаться и вызвать «скорую»! Швы, наркоз, капельница, вся прочая хрень… Позвонили Шанго. Он приехал и так орал, что больница тряслась! Кричал, что Оба – идиотка, что что у Ошун оба уха на месте и все это видят, что она просто пошутила, что он не ест супы с бабьими ушами… Под конец так хлопнул дверью, что стекло вылетело!

Эшу помотал головой, отгоняя тяжёлые воспоминания. Покосился на Эву, вздохнул.

– Мать, когда узнала об этом, вопила целый день! На всех, кто под руку попадался! Всю посуду в кухне переколотила! Мы с Ошосси домой сунуться боялись! Но она понеслась-таки в порт, нашла меня там… – Эшу, морщась, поскрёб затылок. Помолчав, продолжил:

– …вынесла все мозги и отправила искать Шанго! А где я могу его найти?! На звонки он не отвечал! Я весь вечер по Нижнему городу носился, будто своих дел не было! Нашёл Шанго в конце концов у шлюх в Бротасе! Пьяного в стельку! Пока растряс, пока уговорил ехать домой, – уже была ночь. Приехали – мать спит с телефонной трубкой в руках! Не будить же было, знаешь ли! Мне бы сразу по второму кругу досталось… ну и Шанго тоже жить хотел. Мы с ним потихоньку сели во дворе, достали кашасы… один стакан, другой… и я вырубился. На голодный желудок кашаса, понимаешь, круче героина! А этот гад Шанго… он… он поднялся к матери! И… и… у-у, дьявол, скотина, с-сукин сын! – Эшу вдруг яростно ударил обоими кулаками по столу. Опрокинулся стакан, зазвенела посуда, тонкая струйка пролитого гуарани побежала по салфетке. Из кухни выглянула испуганная рожица Дидиньи.

– Что? Что сделал Шанго? – одними губами спросила Эва. Эшу, не отвечая, отвернулся. И вдруг, увидев что-то за окном, вскочил.

– Сиди здесь! – бросил он – и не оглядываясь вышел из ресторана под дождь. Эва изумлённо проводила его взглядом. В висках тревожно закололо. С минуту девушка боролась с собой. Затем встала и побежала за Эшу.

Они стояли возле мотоцикла Эшу. Их было семеро: чёрные джинсы, чёрные кожаные куртки, высокие ботинки – обычный байкерский прикид. Но в руках у них были бейсбольные биты.

Спина покрылась липким потом. Эва спряталась за дверной косяк. Подумала, что нужно звонить в полицию или хотя бы позвать кого-то… и в этот миг увидела Эшу. Вернее, не его, а красно-чёрный вихрь, вылетевший из-за угла.

Что и говорить, дрался Эшу мастерски, и это была настоящая капоэйра! Двое из «байкеров» повалились сразу же, сбитые пушечными ударами пяток. Но остальные кинулись на Эшу, рыча, как уличные собаки. Вскоре по площадке перед рестораном, сшибая велосипеды и самокаты, катался клубок. Эва смотрела, как Эшу поднимается раз за разом – оскаленный, злой, с горящими яростью глазами, – расшвыривая «байкеров». Но тех было слишком много, и они сползались к нему снова и снова, как крысы к мышеловке. Казалось, их становится всё больше, и Эва никак не могла понять, откуда они берутся. «Он один, он не справится… – мелькнуло в голове. – Почему никто не вмешается, не вызовет полицию?» Вокруг не было ни души. А Эшу уже не мог подняться, и сразу четверо навалились на него, визжа и рыча. Один из нападавших неподвижно лежал у крыльца, запрокинув голову. Эва посмотрела в его лицо – и беззвучно завопила от ужаса, зажимая руками рот. Лица у байкера не было. Не было даже глаз. Плоская серая бугристая масса. «Аджогун… Это аджогун!» Крыльцо ресторана закачалось перед её глазами, и Эва тяжело осела на песок.

И в этот миг перед рестораном, истошно завизжав покрышками, остановилась красная «тойота». Дверца распахнулась. Из машины вылетела Йанса с обломком арматуры в руке. Подняв серебристый прут над головой, она закричала – и Эве показалось, что грозовые тучи, превратившись в камни, разом грохнулись на землю. Это был не крик, а удар грома, обвал в горах, приближение цунами и обрушившийся небоскрёб разом. С крыши ресторана поползла пальмовая кровля. Сорванная завеса из каттлеи, шурша, съехала на песок. Повалились несколько припаркованных мопедов. Эва, зажмурившись, зажала уши. А Йанса уже кинулась в схватку. Её прут замелькал, как серебряный меч, и Эва лишь ещё раз успела увидеть её жёсткое лицо с золотистыми беспощадными глазами. А затем сознание подёрнулось чернотой – и всё исчезло.

… – Ну, что такое, женщина?! Вставай, вставай! Уже всё!

– Да что ты её трясёшь, идиот? Пусти, я сама… Почему она вообще здесь оказалась?!

– Потому что дура, как все вы! Я велел ей не высовываться!

– Я хотела только помочь… – пробормотала Эва, открывая глаза. Она лежала на крыльце ресторана, голова её покоилась на пахнущих водорослями коленях Йанса, а перед ней на корточках сидел Эшу. Его разорванная майка двумя красными лоскутами свисала с плеч. Насупленная физиономия была перепачкана кровью.

– Ты жив? Ты в порядке? Их было так много…

Эшу закатил глаза. Встал и, взяв с перил ресторана бутылку минеральной воды, принялся умываться из неё. Вытираясь остатками майки, мрачно спросил у Йанса:

– Теперь ты видишь, что дела плохи? Они даже не ждут ночи! И их всё больше становится! Нужна макумба! Нужны все! Нужен Шанго – любой ценой!

– Вижу, – процедила Йанса. Бережно помогла Эве сесть и повернулась к Эшу:

– Живо увози её отсюда! Или хочешь, чтобы я?..

– Я сам! А ты найди, наконец, Шанго! После будете собачиться, если ещё…

Кулак Йанса просвистел в миллиметре от его головы. Эшу отпрянул. Эва испуганно вскрикнула. Йанса выпрямилась, молча смерила обоих жёлтыми глазами. Подняла с земли свой прут, вернулась в машину, и через мгновение красная «тойота» вылетела со стоянки.

– Это она нарочно, – спокойно сказал Эшу, прикладывая к ссадине на лбу мокрый камень. – Злится, конечно… И имеет право. Но Йанса – свой парень, не подведёт. И сделает всё, что в её силах. Ладно, женщина, иди к Дидинье, возьми у неё пластырь: мне глаза заливает… И вели, чтоб не вздумала в полицию звонить! Забирать, кроме меня, уже некого!

Эва убежала в ресторан. Там охающая Дидинья выдала ей пластырь, вручила вдобавок таблетку аспирина и пообещала никуда не звонить. Увидев аспирин, Эшу уныло проворчал, что лучше бы налили кашасы за счёт заведения, позволил Эве залепить себе рассечённую кожу на лбу и, как был без майки, с обнажённым торсом, взгромоздился на мотоцикл:

– Поехали, женщина! Сама видишь, что творится!

– Подожди. Ты не дорассказал мне.

Эшу скорчил гримасу, – мол, не до того сейчас, – но Эва упрямо напомнила:

– Ты сам говорил, что я должна всё знать. Что сделал Шанго, когда поднялся пьяным к матери?

– Он… – Эшу надел свой чёрный шлем. – Он сделал то, что… не мог делать с ней. То, что однажды почти сделал с Йанса.

– Что?! – Эве показалось, что она ослышалась. – Он что… прикоснулся… оскорбил… изнасиловал… свою мать?!

– Он не дошёл до конца, – сказал Эшу. Голос его из-под шлема звучал глухо, незнакомо. – Но порвал на ней платье. И ещё что-то. Я выволок его оттуда, дал пару раз по морде… Но я тоже был пьян. И вырубился вслед за ним. А когда очнулся – Шанго уже не было.

Эшу надвинул глубже шлем и, едва дождавшись, пока Эва сядет ему за спину, сдёрнул мотоцикл с места.

Снова ветер свистел в ушах. Оглушённая услышанным, Эва машинально прижималась к обнажённой, горячей спине Эшу (сама она замёрзла через две минуты после выезда с пляжа), пыталась думать о его словах, – но мысли путались. Бандит и сутенёр Шанго чуть не изнасиловал собственную мать. Неудивительно, что Эшу не хотел рассказывать об этом. Неудивительно, что все они так взвинчены. Неудивительно, что их мать заперлась в доме и никому не открывает дверь… «И теперь Шанго прячется… ещё бы! И все они злы на него, и никто не хочет его видеть – а без него не выйдет макумбы! Господи, что же тут можно сделать? И… что случилось с моей Ошун? Где она сейчас?»

Напряжённо размышляя, Эва не сразу заметила, что Эшу вытворяет на дороге какие-то странные вещи. Мотоцикл то вихлялся, как пришлёпнутая мухобойкой оса, то убыстрял, то сбрасывал ход, то кидался в сторону, подрезая летящие по соседним полосам машины… Забеспокоившись, Эва оглянулась.

И сразу же увидела чёрные байки.

Их было семь, и они неслись по шоссе, выстроившись классической тевтонской «свиньёй». Семь «харлеев», мощных, огромных, двигались ровно и стремительно, как танки, преследуя лёгкую «ямаху» Эшу. Тот петлял как заяц, дважды бросался прямо под колёса огромного трейлера, из кабины которого коренастый негр в синей футболке тряс кулаком и сыпал отборной бранью, – но расстояние между «харлеями» и «ямахой» неуклонно сокращалось.

«Может быть, я умею летать? – лихорадочно соображала Эва, вцепившись в Эшу, – Если я – ориша, как они все, то должна, наверное… Может быть, я сейчас взлечу вместе с Эшу и мотоциклом? Ну, пожалуйста, пусть мы взлетим, пусть мы взлетим!!!»

Через полминуты стало ясно, что мольбы бессмысленны: «ямаха», хоть убей, не желала становиться «боингом». «Харлеи» неслись за ними след в след: Эва, оглядываясь, уже видела серые безглазые лица в прорезях шлемов. Один из преследователей выдвинулся вперёд и вот-вот должен был сравняться с их мотоциклом. Эшу снова круто вильнул и понёсся вровень с трейлером, прячась за его огромными колёсами.

«Туман! – вдруг жарко выстрелило в висках у Эвы. – Должен лечь туман! Плотный! Густой! Это же почти что дождь… Нам нужен туман! Туман!»

Грязно-белая завеса сгустилась мгновенно, едва Эва подумала о ней. Дорога огласилась скрежетом, грохотом, воплями водителей, яростными сигнальными гудками. Сразу несколько машин, потеряв дистанцию, врезались друг в друга. Трейлер, которым они прикрывались, превратился в смутную тень. Эшу, дёрнув мотоцикл, выровнял его, согнал на обочину, свернул на едва заметную просёлочную дорогу – и понёсся, набирая скорость, по невидимому пути сквозь непроглядные белесые хлопья.

Проехав около километра в тумане, мотоцикл начал тормозить.

– Молодец, женщина, а теперь убирай эту кашу! Я не вижу, куда ехать!

«Пусть не будет тумана!» – подумала Эва. Ничего не изменилось. К ней повернулась обозлённая черная физиономия в шлеме.

– Ну?! До ночи будем тут стоять?!

– Прости… У меня… не получается…

– Сосредоточься, – тихим от бешенства голосом попросил Эшу, – и Эва испугалась по-настоящему.

«Хочу, чтобы не было тумана… Пусть исчезнет этот туман! Да уйди же ты, растворись! Не слушается…»

– Эшу, я стараюсь! Но он никуда не девается!

– Тогда попробуй позвать брата! Он поможет! Ну! «Арроробой, Ошумарэ[43]!»

И Эва, не раздумывая, вскричала в голос:

– Арроробой, Ошумарэ! Арроробой!

И сразу же тучи начали расходиться у неё над головой серо-жёлтыми, дымными клубами. Лоскут влажного, синего неба становился всё шире, разрастался, ширился – и вот его уже перерезала цветная, играющая семицветным блеском полоса. И брызнуло миллионами сверкающих искр солнце.

– Й-й-йес, ты крутая! – восхитился Эшу. Вздыбил мотоцикл – и полетел сквозь разлетающийся туман на одном колесе, навстречу сияющей дуге. «Сейчас всё-таки взлетим… или я свалюсь», – подумала Эва. Эшу, словно прочитав её мысли, бросил через плечо:

– Закрой глаза, быстрей доберёмся!

Никакой логики в этом предложении Эва не нашла, но недавний опыт показал, что лучше слушаться. И она зажмурилась. Мотоцикл ревел, грохотали колёса, бил по опущенным векам красный слепящий свет – и сквозь шум до девушки отчётливо доносился весёлый смех Эшу.

Наконец, мотоцикл остановился.

– Ты не заснула, детка? Открываем глазки, идём домо-о-ой!

Эва осторожно приоткрыла один глаз. Затем вытаращила оба. Изумлённо спросила:

– Мы… правда ехали СЮДА?!

Эшу сдёрнул с головы шлем, усмехнулся. И привычным жестом достал сигареты, пока Эва оглядывалась вокруг.

Они находились в Верхнем городе, в богатом квартале, примыкающем к Пелоуриньо. Белый дом в старинном колониальном стиле утопал в зелени. Над черепичной крышей поднимали растрёпанные головы пальмы, шелестели пёстрые купы кротонов. Из банановых зарослей раздавались крики птиц. Вся зелень искрила и играла каплями выпавшего дождя. Наружная веранда была ограждена ажурной деревянной решёткой. Белая занавеска чуть покачивалась на сквозняке. Эшу открыл ногой резную калитку и уверенно зашагал по дорожке из гладкой гальки к открытой двери.

– Эшу! Куда ты? Разве нас… сюда пустят?

Он даже не обернулся.

Дверь дома была открыта. На пороге стоял молодой человек в белых шортах и белом свободном балахоне. Когда Эва подошла ближе, то увидела, что это – светлый мулат лет двадцати пяти. Он протянул Эшу руку, но при этом неотрывно смотрел на Эву.

– Доставил, – коротко сообщил Эшу, хлопая ладонью по протянутой ему узкой руке. – Спасибо, что вмешался с туманом: малышка уже истерику начала. Дождь у неё шикарно получается, а вот туман – пока что не особо… Эвинья, детка, вот это – наш Марэ. Ошумарэ. Твой брат. Между прочим, кровный. Вся вот эта халупа – его собственная, так что чувствуй себя как дома!

– Эшу, замолчи! – смутилась Эва. Мельком обратив внимание на стальные пандусы на крыльце – словно для детской или инвалидной коляски, она подумала – для чего это?.. А мулат уже сбежал по ступенькам ей навстречу. Эва остановилась, растерянная, – но Марэ бережно взял-приобнял её за плечи, всмотрелся в лицо и низким, красивым голосом сказал:

– Эвинья, наконец-то! Могли бы и поторопиться!

Эшу ухмыльнулся, выронив сигарету. Эва невольно улыбнулась тоже – и сразу же ей стало легко и спокойно. От Марэ шла непоколебимая уверенность и покой. И Эва сразу увидела, как он похож на их отца. Те же тонкие, чёткие черты лица, тот же высокий лоб, те же глаза цвета кофе-эспрессо. Но в глазах Марэ не было ни горечи, ни усталости, ни грусти. Они были радостными и ясными.

– Это ты тогда приехал к матери? – спросила Эва. – Когда она хотела забрать меня из студии? Ты явился, когда я уже была готова прыгнуть в окно!

– Ты помнишь эти сиськи над Рио-Вермельо, а? – встрял Эшу. – Я тогда чуть не умер!

– Заткнись, пошляк! – с отвращением сказал Марэ. – Что-нибудь, кроме сисек, у тебя в голове держится?

– Нет! – искренне и весело сознался Эшу. Марэ, не удостоив его взглядом, сказал Эве:

– Я просто вынужден был тогда вмешаться. Иначе Нана сломала бы тебя. Она в этом мастер.

– Но как у тебя получилось? – спросила Эва, глядя на него во все глаза. – Почему мама тогда тебя послушала?

– Не меня, – улыбнулся Марэ. – На меня ей так же наплевать, как на всех остальных. Я просто привёз ей ноутбук нашего Обалу. И показал, как ему будет легко перевести деньги со счетов фирмы «Луар» на счёт первой попавшейся благотворительной организации. Наша мать прикинула вероятный процент потерь – и решила, что оставить тебя в покое будет меньшим убытком.

– Как вы смогли бы это сделать? – недоверчиво спросила Эва. – У матери лучшая служба безопасности в Баии!

– А Обалу – лучший хакер в Бразилии! – уверенно сказал Марэ. – Ты сама увидишь, когда… Эшу, ты останешься поесть? Или выпить?

– Есть не хочу, выпить – давай, – распорядился Эшу. – Где Обалу?

– Сидит в Интернете, как всегда.

– С Ошун – это его работа?

Марэ, разом перестав улыбаться, кивнул. Помолчав, хмуро сказал:

– И не надейся, он ничего не станет исправлять. Ты к нему сейчас вообще не суйся, не то тоже получишь… что заслужил.

– Очень нужно, – проворчал Эшу. Марэ протянул ему запотевшую бутылку пива. Взглянув на неё, Эшу поморщился:

– А чего-нибудь покрепче? Никогда в этом доме нет кашасы!

– Среди бела дня, и ты за рулём?..

Эшу в ответ очень вульгарно выругался.

– Сам ты педик, – легко бросил Марэ и снова повернулся к Эве:

– Малышка, здесь ты у себя дома. Ни о чём не беспокойся, отдыхай… или сперва поешь?

– Детка, проводи меня! – попросил Эшу, идя с бутылкой к дверям. По пути он не глядя сдёрнул со спинки стула чёрную футболку. Эва успела разглядеть логотип: переплетённые D и G.

– Она же очень дорогая! – осторожно сказала она, когда они с Эшу оказались на крыльце одни. – И… не твоя.

– У этих ребят такого барахла до фига, – объявил Эшу, натягивая футболку. Она оказалась ему мала, он поморщился, поводя крепкими плечами, скорчил рожу. – Мне же не ехать с голым брюхом через весь город! Послушай, детка, здесь тебе нечего бояться. Нана сюда не дотянется: она побаивается Обалу. Твоя задача – его уговорить! Нашёл время изображать мстителя! Пусть вернёт в норму Ошун, слышишь? В том виде, в каком она сейчас, на неё даже родная мать не захочет смотреть! Не то что Шанго! Ошун должна стать такой, какая была! И прийти на макумбу! И привести с собой Шанго! Понятно?

– По… понятно… Но… – Эва не могла даже представить, как будет убеждать в чём-то неведомого Обалу. Но Эшу явно не был расположен давать объяснения.

– Всё, я поехал! Если что – зови! Знаешь, как!

Сказал – и пошёл своей раскачивающейся походкой к калитке, едва видной за широкими банановыми листьями. Эва проводила его растерянным взглядом. За эти дни она более-менее привыкла к Эшу, и вот… снова одна. Братья… снова братья? Да ещё кровные? Как с ними себя вести? В растерянности Эва медленно поднялась по ступеням крыльца.

Когда она вошла на веранду, оказалось, что Марэ стоит в дверях, держась обеими руками за притолоку, и улыбается.

– Пойдём, Эвинья, покажу тебе дом: он твой.

И Эва послушно пошла следом.

Вскоре её тревога улеглась. Большой, тенистый, очень чистый дом пришёл, казалось, из её снов. Он был очень похож на ферму бабушки – хотя у доны Энграсии, конечно же, не было денег на сверкающую сантехнику, громадные, от пола до потолка, окна и полы из шероховатых плит цвета какао, по которым так приятно было ступать босыми ногами. Этот дом был больше и дороже их квартиры на Рио-Вермельо! В огромной кухне сверкал белый, как айсберг, холодильник, сияли хромированные краны, блестели микроволновка, кофеварка, посудомоечная машина. Чуть слышно гудели встроенные кондиционеры. На выбеленных стенах висели картины, возле каждой из которых Эва останавливалась надолго, не в силах совладать с восхищением. Сюжеты картин были, на первый взгляд, незатейливы. Танцующая жрица кандомбле с метёлкой из перьев в руках. Толстая, усталая негритянка, сидящая на ступенях церкви с ящиком кокосов на коленях. Взлетевшие в закатный воздух на берегу моря капоэйристы. Футбол на пляже: клубок белых, чёрных, коричневых тел и золотистое ядро мяча, похожее на солнце. Две смуглые девушки, купающиеся под водопадом. Чёрный старик в растянутой тельняшке, благодушно слушающий радиоприёмник в лодке… Это было то, что каждый день жило на улицах и пляжах их города. Простые люди, повседневные сцены, которые можно было увидеть в Баие днём и ночью. Но из каждой картины так било жизнью, счастьем и спокойной мудростью, что трудно было отвести от них взгляд.

«Я никогда не смогу так… – думала Эва, тщетно силясь сглотнуть ком в горле. – Никогда…»

Марэ молча шёл за ней от картины к картине. Под конец осторожно сказал:

– Это мои работы. Тебе нравится?

– О… Очень! – едва справившись с голосом, прошептала Эва. – Неужели это всё ты?!

– Ну… Конечно.

– Ты же… ты же настоящий… ты даже великий художник! Святая дева!

Марэ, к изумлению Эвы, страшно смутился. Растерянно улыбнулся, пробормотал невнятную благодарность. Эва не сводила с него недоверчивых глаз:

– Ты что, сам этого не знаешь?

– Знаю… наверное… – совсем смешался Марэ. – Но так, как ты, ещё никто мне не говорил! То есть, говорили братья, конечно… Но они ведь не понимают ничего! Сама суди, какой из Эшу художественный критик! «Крутяк, шикарная задница!» – вот и всё. А если задницы нет, то и не крутяк… В общем, спасибо, сестрёнка! Мне это, правда, очень важно!

Марэ говорил искренне, это было видно. Эва удивлённо смотрела на его смуглую, растерянную, как у ребёнка, физиономию:

– Тебе ведь это, наверное, и специалисты говорили?

– Пять лет назад я выиграл премию штата, – сознался он таким голосом, будто был в чём-то виноват, – и получил работу в «Сарайва». Думаешь, на какие деньги построен этот дом? Ну, конечно, и ребята мне помогли, Огун и Шанго, – но я за пять лет вернул все долги!

– А сейчас чем ты занимаешься?

– Тем же самым. Рисунки к книгам, художественное оформление… Сейчас готовлю иллюстрации к десятитомнику Жоржи Амаду. Юбилейное издание, заказ Академии, страшно ответственно! Хочешь, покажу?

Эва с готовностью кивнула.

– Здравствуй, Эвинья! – вдруг раздался у неё за спиной тихий, хрипловатый голос, и Эва подпрыгнула от испуга. «Ещё один мой брат… Обалу,» – вспомнила она, глядя, как в комнату медленно вкатывается инвалидное кресло. Вот, значит, для чего нужен был пандус на крыльце…

Это был тёмный мулат с широкими плечами человека, часто ходящего на костылях. Его волосы были заплетены во множество коротких торчащих косичек, из-за чего голова Обалу напоминала морского ежа. Если Марэ был копия отца, то Обалу страшно походил на мать. Это были резкие, жёсткие черты доны Нана Каррейра – но при этом напрочь лишённые её холодной притягательной красоты. Обалу был откровенно уродлив. Его плоское лицо пестрело крупными безобразными рябинами, словно брат Эвы пережил чёрную оспу. Чёрные, большие, длинно разрезанные, очень умные глаза внимательно и без улыбки смотрели на Эву. На коленях Обалу лежала толстая книга.

– Я ему говорю: прочитай, прежде чем рисовать! – подкатывая на своём кресле к самому столу и хлопая по нему книгой, сказал он. Скосив глаза на название, Эва увидела, что это «Дона Флор и два её мужа» Жоржи Амаду. – Так ведь нет… Злится, кричит, что лезу не в своё дело! Мешаю! Эвинья, может быть, ты вправишь ему мозги?

– Да?! А когда прикажешь читать?! – взвился Марэ. – Всего месяц на предварительные эскизы! И текущую работу никто не отменял! «Сарайва» стоит над душой! «Эстрелу» требует презентацию, которую ещё в марте должен был сдать! «Тодо ливро» обрывает телефон! Что, надо было всем отказать? И стоять с тобой и с шляпой у входа на пляж? «Подайте двум сиротам-инвалидам»? Тьфу, все кругом умные! Читай ему… Когда?! Еле-еле успел фильм посмотреть!

Эва с тревогой посмотрела на Обалу, испугавшись, что тот обидится. Но он только улыбнулся, блеснув некрасивыми, кривыми зубами. И развернул кресло к Эве.

– Ты пришла к нам, наконец, сестрёнка. Можно, я тебя поцелую? Тебе не будет… неприятно?

– Конечно, можно, – Эва подошла. Наклонившись, обняла Обалу и сама первая поцеловала его. От него пахло терпким соком алоэ, крепкими сигаретами и немного – мужским потом. Сухие и тёплые губы коснулись её щеки. И Эва спокойно, словно они были знакомы сто лет, спросила:

– Отчего ты такой?

– Таким родился, – пояснил он. – Нана, когда увидела меня в роддоме… бр-р-р… В общем, на руки она меня так и не взяла.

– Обалу забрала из роддома Жанаина, – вмешался Марэ. – Все знали, что такой сын – наказание для Нана. За то, что она увела отца из семьи.

– Но получилось, что наказан ты, а не она! – возмущённо прошептала Эва, проводя ладонью по косичкам Обалу. – Ведь это же… разве справедливо?

– Знаешь… – Брат продолжал смотреть на неё, улыбаясь всё шире. – Я себя никогда не чувствовал наказанным. Особенно в доме матери. Если бы она меня не взяла, я бы просто умер в больнице. Такие, как я, не выживают. По крайней мере, у нас, в Бразилии. А она…

– Мать его выходила, это точно, – пояснил Марэ, и Эва уже знала, что, говоря «мать», оба брата имеют в виду Жанаину. – Продала машину, свои украшения, сдала полдома туристам. И на эти деньги целый год таскала его по врачам и покупала лекарства. Сама научилась делать массаж. Ну, и сеу Осаин[44] здорово помог! И ведь выжил же брат, а все врачи говорили – и года не протянет! Конечно, многого не исправить… но Обалу – лучший айтишник на всю Баию! И классный хакер!

– Не пугай сестру! – сурово вмешался Обалу.

– Я её пугаю?! – возмутился Марэ. – Она уже видела Ошосси, Йанса и этого засранца Эшу! Думаешь, после них её тобой напугаешь?!. И я уже рассказал, как ты чуть не разорил фирму «Луар» полгода назад!.. Так вот, мать его сумела-таки вылечить и пристроила учиться – потому что из всех нас Обалу был самый головастый! В школу, конечно, ему было нельзя. И мать искала учителей, которые приходили на дом. Сама делала с ним задания, добилась, чтобы он сдавал экзамены экстерном… Парни, конечно, тоже помогали. Шанго тогда уже имел неплохие деньги, и Огун вернулся из армии. Ну, а потом пришёл я и…

– А ты почему ушёл от ма… от Нана?

– Я не уходил, – улыбнулся Марэ. – Когда родилась ты, меня отдали в интернат. Хотя Оба, – она тогда ещё жила дома, – умоляла оставить меня. Ей уже было двенадцать, она клялась, что сможет присматривать за нами обоими… Но Нана решила, что трое детей в одном доме для неё окажется слишком утомительно. Нет, интернат, конечно, был очень хороший. Там учили рисовать, и платила Нана всегда вовремя… – Марэ вдруг умолк. Эва поразилась жёсткой гримасе, скользнувшей по его красивому, доброму лицу.

– Нана приехала ко мне всего один раз. Один! Потом только звонила и жаловалась, что совсем нет времени. Потом перестала и звонить. А вместо неё по выходным всегда приезжали Жанаина, Оба или парни. Когда я подрос, то уже сам уезжал к ним на все каникулы. В пятнадцать лет выиграл грант на обучение в художественной школе в Сан-Паулу. Уехал туда на три года – но на все праздники всегда возвращался к нашим! А потом мне здорово повезло: получил хорошую работу, заработал кучу денег, купил вот этот дом – и сразу же забрал к себе Обалу! Без него тут было как-то… пусто.

– Мы бы ни за что не ушли, – словно извиняясь, пояснил Обалу. – Но дома у матери невозможно работать! Ни мне, ни Марэ! Ты же художник, сестрёнка, ты сама знаешь, как это, – когда «пошла картинка» и надо срочно её поймать. А там… Там… Куча народу в доме с утра до ночи – друзья, знакомые, соседи! Туристы! Полиция! Все хотят есть! Шанго и Огун орут друг на друга! Мать бегает за Эшу с тряпкой! Ошосси приходит от… с ночи и вопит, что хочет спать, а не дают! Оба приезжает – сразу начинает греметь кастрюлями! У Йанса радио трещит, капоэйра прямо во дворе… Повеситься же можно нормальному человеку! – Обалу вдруг прикрыл глаза и широко, во весь рот улыбнулся. – Там так здорово, что я всё время хочу вернуться!

– Ну и возвращайся! – слегка обиженно дёрнул плечом Марэ. – Я тебя отвезу, когда захочешь!

– И бросить тебя тут одного? – усмехнулся Обалу, – Эвинья, он ведь, когда работает, – ничего не ест по неделям! Не отходит от своего стола, ни о чём не думает, ничего не соображает! Если бы не я – даже пиццы бы себе заказать не смог! Так бы и умер от голода за мольбертом! Как я могу довести до такого надежду нации?

– Заткнись, болван! – велел Марэ, но на его лице снова была улыбка. – Ты уже пил лекарство? Нет?! Эвинья, ты слышала? И вот этот человек говорит, что я забываю поесть! Тебе доктор велел не пропускать ни одного раза! Как таблетки от беременности! Иди сейчас же… нет, я сам принесу! Идиот! Я эту Кику уволю! Сколько раз было сказано: приносить синьору лекарство по часам! А она под самбу задницей крутит на кухне! Кика! Иди сюда! Нет, пошла вон, я сам!

Эва вполуха вслушивалась в перепалку братьев. Мысль её работала, просеивая память, как муку в решете. Вот она, маленькая, лежит в гамаке у бабушки на ферме, жалуется на вредных мальчишек, которые обижают её в школе. Бабушка серьёзно слушает. Помешивая ложкой в кастрюле с супом, задумчиво говорит:

«Пройдёт время, Эвинья, и ты встретишь своих братьев. Они защитят тебя!»

«У меня нет никаких братьев! – сердится Эва. Ей кажется, что бабушка разыгрывает её. – Ты что, не знаешь, что я одна?!»

«Ты встретишь их, малышка, обещаю.»

«Но, бабушка!..»

«Не задавай мне вопросов, любовь моя. Просто поверь. Дети Йеманжи не оставляют своих. Никогда.»

«А моя мать бросила всех своих детей, – в смятении размышляла Эва. – Сначала – Обалу, который родился безнадёжно больным. Потом – Марэ, которого она отправила в интернат, чтобы не путался под ногами. Потом – Оба, которая не оправдала её надежд. Потом – я… Из меня тоже не получилось того, что ей было нужно. И мама собралась выдать меня замуж и избавиться…»

Подумав так, Эва даже удивилась: почему она не чувствует обиды на мать? Лишь короткая горечь осколком резанула по сердцу. «Просто я никогда её не любила, – пришёл в мысли простой и ясный ответ. – Я любила бабушку. Только её одну. А мать… Её никогда не было рядом. И если она говорила со мной – то лишь для того, чтобы сделать больно. Она ведь не хотела детей. Но зачем же тогда рожала?»

– Отец настоял, – сказал вдруг Марэ. – Боялся, что она уйдёт. Думал, что, если будут дети, – Нана останется с ним. Отец без неё – ничто. Все его коммерческие операции, все проекты, все конкуренты, которых… не стало, – это всё она, Нана Буруку. Без неё рухнет весь бизнес, уйдут деньги. Отец это знает. Он сделает всё, что хочет Нана. Он боится её.

Эва ошеломлённо уставилась на него.

– Откуда ты знаешь, о чём я думала?

Марэ, не отвечая, осторожно покосился на брата.

– Я тебе говорил, чтобы ты не смел делать этого? – спокойно спросил Обалу своим тихим голосом. К изумлению Эвы, Марэ виновато заморгал.

– Я не хотел… Это случайно, правда! Эвинья, честное слово, я сам знаю, что это нельзя…

– Ты читаешь мои мысли? – растерялась Эва.

– Я… их чувствую, – сокрушённо признался Марэ. – Я стараюсь блокировать… но не всегда получается. Ты ведь моя сестра, и мы оба – дети Нана… к сожалению. Некоторые способности даются от рождения, и… Эвинья, не смотри на меня так! Я правда больше не буду!

Наступившая после этих слов тишина была такой глубокой, что стало слышно щебетание птиц в манговых деревьях за окном. Марэ, опустив голову, смотрел в пол. Обалу барабанил пальцами по колесу кресла. Эва растерянно, ещё не веря в услышанное и не зная что сказать, разглядывала наброски в альбоме, попавшемся ей под руку. Один из рисунков вдруг показался ей знакомым. И ещё один, и ещё… Удивившись, она пролистала альбом Марэ к самому началу.

На каждом рисунке был Ошосси. Ни с чем нельзя было спутать эту мускулистую фигуру, небрежный поворот головы на крепкой шее, большие, чуть раскосые глаза, ленивую улыбку, жёсткое, безупречной красоты лицо… Поражённая Эва всматривалась в рисунки до тех пор, пока не почувствовала, что альбом мягко, но настойчиво вытягивают у неё из рук.

– Позволь, Эвинья… Я совсем про это забыл, – хрипло сказал Марэ. Эва, уже готовая извиниться, повернулась, взглянула в тёмные, полные смущения и боли глаза брата… и вдруг почувствовала, как растворяется в этих глазах. Исчез сияющий солнцем день, большая комната, белые стены… На короткий миг она перестала быть Эвой – и стала своим братом Ошумарэ. Со всеми его мыслями, сознанием, воспоминаниями. С сокровенными мечтами и тайными желаниями. С тем, что никогда никому не рассказывают.

…Вечер, веранда, розовые лучи солнца, сочащиеся сквозь ветви питангейр. Подросток Марэ сидит на полу, подвернув под себя ногу, копирует в блокнот изображение мраморного Аполлона из развёрнутого журнала по искусству. Его карандаш быстро-быстро бегает по бумаге. Слышно, как подъезжает и останавливается возле дома машина, хлопают дверцы. Затем доносятся голоса: Эшу, который хохочет как сумасшедший, и чей-то ещё, незнакомый, едва слышный. Марэ, заинтересовавшись, откладывает карандаш.

– Ты дурак?! – смеётся Эшу, – Идём! Ты же есть хочешь! Тебе ночевать надо где-то! Идём, говорю! Сейчас Огун запаркуется, тоже придёт! Эй, Марэ! Марэ! У нас суп остался? Да иди ты в дом – до ночи тебя уламывать?!

Прицельным пинком Эшу вталкивает кого-то на веранду – и перед Марэ возникает высокий мулат лет двадцати. Его лицо ошеломительно, невозможно красиво: его не портят даже торчащие «голодные» скулы. Курчавые, сильно отросшие волосы торчат во все стороны «рожками». Зелёные, чуть раскосые глаза смотрят настороженно. Несмотря на его худобу, заметно, что сложению парня позавидует любой олимпийский бог.

Встретившись взглядом с Марэ, мулат хмурится. Обернувшись, тревожно спрашивает Эшу:

– Дона Жанаина знает про меня? Она разрешит?

– Какая я тебе «дона», малыш? – раздаётся крик матери со второго этажа. – Идите на кухню, ешьте! Я сейчас спущусь!

Марэ, наконец, приходит в себя, встаёт, протягивает руку. Не сразу справляется с собственным голосом.

– Здравствуй. Я – Ошумарэ…

Парень отшатывается. Сквозь зубы хмуро предупреждает:

– Не подходи ко мне, у меня вши. – Помолчав, добавляет. – Я – Ошосси. Привет. Я сюда ненадолго…

– Мама, дай бритву, Огун ему сейчас срежет шерсть на голове! – вопит тем временем Эшу, с грохотом взлетая по лестнице на второй этаж. – Им там, в тюрьме, керосина даже жалко для людей! И он ещё теперь будет жрать две недели не переставая! Так Огун сказал!

– Не дам никакой бритвы! – волнуется наверху Жанаина. – Ещё чего: они «срежут»! Да вы парню уши отхватите! Я сейчас всё сделаю сама! Ошосси, малыш, поешь – и сразу же в ванную!

Ошосси ещё раз окидывает внимательным взглядом Марэ. Осторожно, стараясь не задеть плечом, обходит его и, повинуясь весёлым призывам Эшу, идёт на кухню. Марэ зачарованно смотрит ему вслед. Журнал с мраморным Аполлоном на развороте забыт на полу…

…Раннее, ясное утро. Пустая кухня, залитая солнечным светом. Ошосси, уже с отросшими дредами, в одних узких плавках, сидит на подоконнике. Зевая, недовольно спрашивает:

– Долго ещё? Я хочу спать! Всю ночь, как жеребец… А теперь ещё и ты! Приспичило!

– Пожалуйста, ещё немного! – просит Марэ, лихорадочно чиркая карандашом по бумаге. – Скоро уйдёт свет! Ну вот, ты же опять неправильно сидишь! Не так! Подними голову, ещё немного… Да нет же!

Он встаёт, подходит к Ошосси, берёт его за подбородок, поворачивая к окну. Затем, помедлив, опускает руку ему на плечо. Ошосси медленно-медленно разворачивается. Взгляд его тяжелеет, зелёные глаза становятся почти чёрными. Марэ этого не замечает: он стоит, опустив веки, губы его дрожат.

Очень осторожно Ошосси берёт Марэ за запястье и снимает его руку со своего плеча. Встав с подоконника, идёт к двери. Застывает на пороге. Не оборачиваясь, говорит:

– Ещё один такой раз – и я врежу тебе, брат. Я – мужчина, запомни.

…Ночь – тёмная, безлунная. Запах пота, приторно-сладких женских духов, перегара, дешёвых сигарет. Запах идёт от Ошосси: он спит одетый, ничком лёжа на неразобранной постели. Марэ проходит в комнату. Чуть слышно ступая, идёт к кровати. Садится, потом очень осторожно ложится рядом с Ошосси. Тот спит мёртвым сном пьяного. Марэ прижимается к нему, замирает. Плечи его чуть заметно вздрагивают.

На рассвете, бесшумно поднявшись, Марэ идёт к дверям. Ошосси, глубоко вздохнув во сне, переворачивается на спину, свободно размётывается по постели. Марэ, стоя на пороге, смотрит на него не отрывая глаз… Чернота. Провал. Беспамятство.

Через минуту перепуганная Эва сидела в кресле, прижав ладони к пылающим щекам, и бормотала:

– Боже мой… Марэ, я совсем не хотела… Я… никогда этого не делала раньше… Я не знала, что это так просто… Я даже не думала, что могу… Почему?!

– Потому что ты Эуа. Ориша. И наша сестра, – невозмутимо пояснил Обалу – в то время как Марэ стоял, отвернувшись к стене. Казалось, ситуация забавляет Обалу – но, взглянув на брата, Эва увидела в его глазах горечь. – Ты можешь это делать с нами. С Марэ и со мной. С Оба – уже нет, у неё другой отец. Но… не злоупотребляй этим, сестрёнка. Это опасно. Нельзя надолго впускать в свою голову чужое ори. Может очень плохо кончиться. Даже если умеешь с этим обращаться. Марэ, а ты имей в виду: она слишком быстро учится!

– Больше никогда! – искренне поклялась Эва. – Марэ! Ты слышишь меня? Ни за что на свете! Это вышло нечаянно, клянусь!

– Слышу, малышка. – Марэ повернулся к ней, и Эва с невероятным облегчением увидела, что он улыбается, хоть и грустно. – Я сам виноват. Забудем об этом. И поговорим о том, что ты – голодная. Ведь это так?

Эва совсем не была голодна: мокеки в пляжном ресторанчике ей хватило надолго. Но, стремясь избавиться от страха и неловкости, она живо закивала, и Марэ увлёк её на кухню. Эва думала, что Обалу отправится с ними, но тот без единого слова скрылся в своей комнате.

– Может, и к лучшему, – заметил Марэ, заглядывая в холодильник. – Он сейчас сильно не в духе. И просить его вылечить Ошун бессмысленно. Обалу очень любит Оба. Он был вне себя, когда узнал про эту историю с отрезанным ухом. И поклялся, что не оставит это так. И наслал болезнь.

– Болезнь?..

– Ты же видела сама! – удивился Марэ. И Эва вздрогнула, вспомнив тёмные, вздутые холмики на шоколадной коже подруги.

– Но… это же были прыщи! Просто прыщи!

– Это было только начало, – вздохнул Марэ. – И Обалу не передумает. Он добрый парень, но… но не к тем, кто забавы ради издевается над другими. Ты должна его понять. У этой дуры Ошун с рождения было всё то, чего никогда не было у Обалу. Красота, здоровье, друзья, любовь… Брат был бы счастлив иметь хоть десятую часть всего этого! И когда Ошун так обошлась с Оба… Он не выдержал, просто сорвался. И уверен, между прочим, что абсолютно прав! И… да, чёрт возьми, он прав! Эвинья, я действительно не знаю, чем тут помочь.

До конца дня Обалу больше не появился из своей комнаты. Эва познакомилась с Кикой – босоногой девчушкой-служанкой, кинувшейся ей на шею с такими радостными воплями, словно тоже приходилась ей по меньшей мере кузиной. Кика накормила её пиццей и мороженым с манго и холодным лимонадом. Потом Эва ушла купаться в бассейн – огромную голубую чашу во дворе под пальмами, – и Кика весело составила ей компанию: было видно, что ей в этом доме очень многое позволено. Потом служанка отправилась готовить ужин, а Эва до самого вечера просидела в мастерской Марэ. Тот работал над иллюстрациями и попросил Эву почитать ему вслух «Дону Флор». Эва раскрыла роман и принялась за чтение. Время от времени ей казалось, что Марэ, сосредоточившись на работе, совсем её не слышит. Эва умолкала, но тут же раздавался негодующий возглас: «Дальше, сестрёнка!» И она продолжала читать о похождениях весёлого игрока и бабника Вандиньо, приводившего в отчаяние свою добродетельную супругу, которая любила его больше жизни.

Опомнились они с Марэ только тогда, когда в окно заглянула луна. Брат показал Эве её спальню: белую комнату с широкой кроватью, гамаком, ванной и лёгкими занавесками на огромном окне. На стене видела, разумеется, картина Марэ: обнажённая мулатка, очень похожая на саму Эву, купалась в ручье под луной. С минуту Эва стояла, любуясь на своё изображение. Это можно было делать не зажигая ночника: луна била в окно серебристым холодным лучом. В саду сонно стрекотали цикады. Пора было ложиться спать. «Только бы не проснуться дома, – со страхом подумала Эва, стягивая через голову платье. – Я умру сразу же. Нельзя показывать такие сны!»

По стене спальни полоснул луч фар. Эва изумлённо вглянула на часы. Они показывали полночь. Подумав, она вновь надела платье. Не зажигая света, на цыпочках подошла к окну и осторожно отодвинула занавеску.

Внизу, на галечной площадке перед крыльцом, виднелся старый «пежо». Рядом с ним стоял Ошосси. Лунный свет окатывал его с ног до головы. Напротив стоял Марэ. Спрятавшись за занавеской, Эва видела его огорчённое лицо.

– Зачем ты возвращаешь мне эти деньги? – негромко спросил он. – Я же сказал, что даю не взаймы, а просто так! Пусть они останутся у тебя! Тебе же было нужно…

– Больше не нужно, – Ошосси сказал это отрывисто, почти грубо, глядя мимо Марэ в темноту сада. – Я пустил их в оборот ненадолго, вот и всё. Теперь могу вернуть. Если тебе нужны проценты, то…

– Не обижай меня. Я этого не заслужил.

Ошосси промолчал. Затем сквозь зубы сказал:

– Будет лучше, если Огун об этом не узнает.

– Он не узнает.

– Тогда – пока. Увидимся на макумбе. – Ошосси подбросил на ладони ключи от машины и развернулся, так и не посмотрев на Марэ. Тот молча провожал его глазами. Ошосси уже открыл дверцу «пежо», когда Марэ, словно решившись на что-то, быстрыми шагами спустился с крыльца.

– Ошосси! Подожди!

– Чего ещё?

– Огун не узнает, я клянусь, но… – Марэ помедлил. – Но знает мама.

Ошосси ничего не сказал, но даже Эва испугалась, увидев, как изменилось его лицо. Марэ же и вовсе попятился.

– Мать?.. – очень тихо спросил Ошосси. – Она знает? От кого?

– Не от меня, клянусь! Она позвонила мне сама! В ту ночь, когда Шанго… когда всё это случилось. Позвонила и спросила, правда ли это – что ты опять связался с наркотиками… Ошосси! Не смотри на меня так! Ей мог рассказать об этом кто угодно! Любой портовый дурак, любая проститутка! Любая дура-соседка! Она ругала меня целый час! Всё спрашивала, зачем я дал тебе эти деньги…

– И… что же ты ей сказал? – Ошосси стоял, чуть ссутулившись, как готовое к прыжку животное.

– Что я люблю тебя, – хрипло ответил Марэ. – И я не мог тебе отказать. Ты же всё знаешь сам, Ошосси, любовь моя!

Тот молчал. Марэ приблизился. Робко, почти умоляюще положил ладони ему на плечи. Заглянул в красивое, окаменевшее от ярости лицо.

С минуту Ошосси стоял не двигаясь. Затем очень осторожно взял Марэ за запястья и отвёл его руки. Медленно сказал:

– Я очень тебе благодарен.

Он вернулся к машине, сел за руль и повернул ключ зажигания. Глухо зарычал двигатель.

– Но почему?! – закричал, перекрывая шум, Марэ. – Почему последняя потаскуха-гринга может это делать с тобой, а я – нет?! Почему, Ошосси, скажи мне!

Не ответив, Ошосси дал газ. Свет фар прыгнул по банановым листьям – и исчез.

Марэ поднял голову. В упор взглянул на Эву в окне блестящими от слёз глазами. Улыбнулся и негромко сказал:

– Иди спать, сестрёнка.

Эва отошла от окна и опрометью сбежала вниз.

Марэ стоял на том же месте, глядя в тёмный сад. Когда Эва подошла к нему, брат молча обнял её за плечи и притянул к себе. Какое-то время они вместе смотрели на то, как луна ныряет из облака в облако, гоняя по саду пятна голубого света. Затем Марэ медленно, словно раздумывая, выговорил:

– Наверное, это всё из-за нас тогда случилось.

– Из-за вас с Ошосси? – осторожно переспросила Эва.

– Из-за нас с Обалу, – поправил он. И, взглянув на застывшее лицо брата, Эва отчётливо поняла, что не нужно больше упоминать Ошосси.

– Когда умерла наша бабушка, Нана решила сломать тебя. Сломать окончательно. Помнишь её бузио у тебя в кармане? Помнишь, что творилось с тобой в те дни, что делалось у тебя в мыслях? Бабушки больше не было на свете, и некому было остановить Нана. Она собралась сделать всё, чтобы её последний ребёнок не ушёл к Жанаине. Ты должна была остаться и выполнять то, что она прикажет: по-другому Нана не представляет себе отношений между людьми. Но мы с Обалу тогда вмешались. Мы и подумать не могли, что ты, такая малышка, справишься сама! Справишься с бузио Нана Буруку! Справишься с ней самой!

– Я бы ни за что не справилась, – искренне возразила Эва. – Ты же видел – я была готова выпрыгнуть в окно!

– Это и значит «справилась», – с улыбкой пояснил Марэ. – Ты сама сумела найти бузио! Избавиться от него! И понять, что для тебя лучше смерть, чем чужая воля! Нана никак не могла этого предвидеть и страшно разозлилась. Думаю, впервые в жизни её колдовство не сработало! А тут ещё и мы с нашими угрозами… Нана отступилась… на время. Она очень умна. Она знает, когда лучше сдать назад и выждать. Но потом собралась с силами – и вот, сейчас… – Марэ умолк. Чуть погодя осторожно сказал:

– Эвинья, я вовсе не хочу тебя пугать. Но дела плохи, совсем плохи. Впервые наша мать не хочет видеть никого из нас. А без неё…

– Но Жанаина же придёт на макумбу? – напомнила Эва. – Эшу говорил, что ради этого всё и делается!

– Может, и придёт. Если там будет Шанго, и мама захочет с ним… поговорить, – Марэ вздохнул, и Эва поняла: шансы на то, что Жанаина пожелает увидеть оскорбившего её сына, весьма невелики. – Впрочем, говорить тут не о чем. Постараемся сделать то, что в наших силах. Ступай спать, сестрёнка.

Эва поднялась в свою комнату, взобралась в гамак. Долго не могла заснуть. Луна величаво шествовала по небу, заливая листья деревьев снятым молоком. Щёлкала в саду ночная птица. Ей отзывались слабым треском цикады. Голубые полосы света ползли по потолку, и Эве показалось, что она совсем ненадолго задремала под шелест листьев в саду.

Она очнулась от странных звуков, доносящихся из-за стены. Стонала женщина, рычал мужчина. Довольно быстро Эва сообразила, что именно там происходит. «Марэ кого-то привёл?» – изумилась она. И тут же поняла, что звуки доносятся из спальни Обалу. Вконец растерявшись, Эва подумала, что нужно укрыться с головой и спать: не её дело, как проводят ночи взрослые братья. Но хриплый от страсти голос женщины вдруг показался ей настолько знакомым, что её словно крючком выдернуло из гамака и вынесло в коридор.

Если бы комната Обалу была заперта, Эва наверняка вернулась бы в постель. Но дверь оказалась полуоткрытой, и из щели выбивался странный, зеленоватый свет. Он вздрагивал и мерцал, словно экран невыключенного телевизора. Невыносимо пахло серой. Женщина зашлась хриплым стоном: «Милый, милый, любовь моя…» – и Эва больше не сомневалась. Послав ко всем чертям воспитание и манеры, она распахнула дверь…

…и чуть не умерла от ужаса. Насекомые волной хлынули ей под ноги: блестящие, чёрные, шуршащие жёсткими крыльями, огромные тропические тараканы. Эва, захлебнувшись воплем, отпрянула к стене. Запах серы хватал за горло, бил в ноздри. Тараканы разбегались из-под ног, словно чёрным лаком заливая плитки пола. А в комнате, в зеленоватой, дымящейся полумгле шевелилось и ворочалось что-то ещё. Превозмогая отвращение, Эва подняла взгляд.

Женщина, которая извивалась и стонала на развороченной постели, была, несомненно, Ошун – и в то же время не она. Это была безупречная грудь Ошун, её тонкие руки, её точёные ключицы, её изящная, длинная шея – сколько раз Эва рисовала это всё в студии! И волосы, которые чёрной охапкой испанского мха свесились с постели на пол, тоже принадлежали подруге. Но запрокинутое лицо с жёлтыми пустыми глазами и безгубым ртом-щелью не могло быть лицом Ошун! И зелёные клубы дыма, которые окутывали это чудовищное лицо, не были светом телевизора!

Увидев Эву, тварь повернула голову, – и огромный рот её расползся в отвратительной ухмылке. Блеснули острые зубы. Никогда Эва не видела в человеческом рту столько зубов! Стараясь не упасть в обморок, Эва заставила себя поднять взгляд на мужчину.

Сидящее верхом на «Ошун» существо было во сто раз безобразнее Обалу. Чёрное, худое, покрытое гноящимися язвами тело напоминало обтянутый кожей скелет. Провалившиеся ямы слепых глаз скрывались под струпьями. В редких, слипшихся косичках копошились насекомые. Существо стискивало женщину в страстных объятиях – а из его открытого, беззубого рта вылезали тараканы. Вылезали не спеша, отряхивались от тянущейся гнойной слизи, падали с покрывала – и присоединялись к другим. Стены внизу уже были чёрными от снующих насекомых. Существо рычало и захлёбывалось. Невнятные, хриплые слова вырывались из обмётанных болячками губ. Покачнувшись от ужаса и омерзения, Эва схватилась за дверной косяк, сползла на пол. Женщина лукаво помотала головой (из волос её тоже посыпались тараканы), рассмеялась – и со свистом втянула в себя зелёный дым. Жёлтые глаза её сверкнули. Аджогун Обалу со стоном, полным невыносимой боли, содрогнулся – и рухнул ничком на постель.

Отчаяние и страх вздёрнули Эву на ноги. Она кинулась к окну и, стараясь не смотреть на хихикающую ведьму, рванула занавеску. И в голове яростным боем ударили барабаны. И рокот атабаке заполнил маленькую комнату, заставив задрожать пол и завибрировать стены. И луна, холодная, мощная, всё сносящая на своём пути, – хлынула в окно.

– Ларойе, Эшу Элегба! Ларойе!!!

В лунном столбе выросла знакомая фигура. Эшу, расставив ноги, стоял на подоконнике. Физиономия его была перекошена от злости. Одним прыжком он оказался в комнате, вскинул руки – и тараканы, наползая друг на друга, опрокидываясь, кинулись прочь.

– Доволен, сукин сын?! – прорычал Эшу, бросаясь к постели. – Доволен, сволочь?! Этого ты хотел?!. – Он вдруг осёкся на полуслове, и по лицу его пробежала недоверчивая тревога. – Дьявол, Обалу! Обалу! Ты жив?! Чёр-рт, только этого не хватало… Пошла вон, потаскуха, пока я не!..

Раздалось короткое, злое шипение – и словно сквозняк метнулся по комнате, дёрнув занавеску. Когда Эва решилась открыть глаза, дьявольской женщины уже не было в комнате. Беспомощное, покрытое язвами существо корчилось среди смятых простынь, и его трясло с головы до ног.

– Он умирает? – шёпотом спросила Эва.

– Ещё нет, слава богу! – отрывисто отозвался Эшу, стоящий на коленях у постели. – Но эта гадина высосала из него почти всю…

– Кровь?

– Аше[45]! Так, что делать-то теперь?.. Эвинья! – Эшу вдруг прыжком вскочил на ноги. – Ты – его сестра! Ты можешь поделиться своей аше! Моя не годится: будет только хуже! Давай, детка, давай скорее: иначе наш Обалу сдохнет! Доигрался, кретин! Это же надо было – позвать к себе иабу!

– Кого?..

– Дьяволицу! Сто раз ему говорил: сними лучше шлюху в Барракинье, Шанго хоть табун тебе приведёт – так нет! Ему нужно Ошун! А если Ошун не даёт, так хотя бы иабу с её рожей! А эти ведьмы превратятся в кого угодно, лишь бы насосаться чужой аше! Я его предупреждал, и что?!. Эвинья, ну что ты стоишь? Живо, бери его за руку!

– А…

– Да быстрее же, дур-р-ра!

Эва, превозмогая ужас, схватила перепачканную гноем, горячую руку существа. Оно слабо застонало, вдрогнуло.

– Держись, скотина! – заорал на него Эшу. – Может, успеем ещё…Эвинья, давай, давай, давай, ради бога!!!

Эва неловко сжала запястье Обалу… и почти сразу же что-то мягкое, тёплое и живое зашевелилось в ней. Горячие волны спустились из головы, поднялись от сердца, слившись, потоком устремились в её правую руку – ту, которая сжимала запястье умирающего. Короткий укол… мягкая боль… тишина, тишина… Запах йода и водорослей… Далёкий, чуть слышный бой барабанов на морском берегу… В ночных облаках – лукавое лицо луны… Белая светящаяся струя сливается с густо-зелёной, зыбкой, дрожащей, переплетает её тонкими нитями, поднимает – и превращается в неё…

– Вот и всё! Видишь, детка, – это как отлить! Ничего страшного! Особенно когда кровные брат и сестра! – Эшу смотрел на неё, ухмыляясь, но в расширенных глазах его ещё стоял страх. Затем он покосился на неподвижно лежащее поперёк постели существо. – Эвинья, вставай. Голова кружится? Это ничего, пройдёт сейчас. Идём отсюда, пусть Обалу придёт в себя.

Луна по-прежнему светила на полную мощь в открытое окно. Тараканов нигде не было видно. Шумно вздохнув от облегчения, Эва прикрыла дверь и прошла дальше по коридору к комнате Марэ. Неужели он ничего не слышал?

Едва заглянув в комнату другого брата, Эва поняла, что не ошиблась. Марэ безмятежно спал в наушниках, сидя за столом и уронив голову на последний эскиз. Подойдя, Эва вытащила один наушник, и по комнате поплыла мягкая мелодия «Девушки с Ипанемы». Марэ сонно пробормотал что-то, сморщился, улыбнулся – но глаз так и не открыл.

– Ну, посмотрите вы на него! – проворчал вошедший следом Эшу. – Хоть весь дом обвались – нич-чего не услышит! Заткнёт уши – и рисует свои картинки!

– А у него тоже есть аджогун? – тихо спросила Эва, пытаясь вообразить себе демона Марэ. Почему-то ничего не представлялось.

– Есть, но Марэ сам шикарно справляется, – усмехнулся Эшу. – Моя помощь никогда не требовалась. Вы с ним, когда рисуете, по-моему, вообще класть на всё хотите! А на аджогунов собственных – в первую очередь! Везёт вам! С вами поэтому и Нана ничего не может сделать.

Эва подумала – и поняла, что это в самом деле так. И потихоньку вернулась за Эшу в комнату старшего брата.

На смятой постели сидел Обалу – прежний Обалу. Сидел не двигаясь, с поникшими плечами и опущенной головой. При виде этой сгорбившейся фигуры Эва почувствовала, как у неё сжимается сердце. Она посмотрела на Эшу. Тот, не отвечая на её взгляд, подошёл вплотную к кровати. Резко спросил:

– Ты вылечишь жену Шанго, или нет?! Пожалей мать, сволочь! Она не виновата, что ты спишь и видишь, как бы поиметь Ошун! Да если это дойдёт до Шанго – он тебе переломает последние кости, ублюдок! Ты вообще соображаешь, что творишь? Если бы не Эва – эта ведьма-иаба высосала бы тебя досуха! И ты бы сдох прямо на ней! Даже не кончив! А настоящая Ошун тебе никогда не даст! – Эшу издевательски оскалился. – Так она никому из нас не даст, дорогой мой! Никому – кроме Шанго! Думаешь, если бы была хоть какая-то возможность её оттрахать, – я бы ждал?! Или Ошосси? Или Огун? Или ещё пол-Баии?! Но Ошун – женщина Шанго, мой красавчик! Научись с этим жить! Совсем рехнулся, – трахать иабу! Скажи спасибо сестре!

Обалу поднял голову. Взглянул в обозлённую физиономию Эшу большими, печальными глазами, чуть слышно сказал что-то. Эшу в ответ коротко выругался сквозь зубы. Взлетел на подоконник – и исчез.

Эва подошла к кровати. Обалу сидел всё так же: не двигаясь, не поднимая головы. Она села рядом. Помедлив, нашла в темноте руку брата – сильную, горячую, чуть дрожащую.

– Ты молодец, – едва слышно сказал Обалу. Видно было, что каждое слово причиняет ему боль. – Ты всё сделала правильно. Ещё бы чуть-чуть – и… Спасибо, Эвинья. Ступай спать.

– Можно, я посижу с тобой? – осторожно спросила она. Обалу не ответил. Эва подумала о том, как невыносимо ему будет сейчас остаться наедине с самим собой. И с аджогуном, которого Эшу сумел прогнать – но не уничтожить.

– Ты любишь Ошун?

Нет ответа.

– Она об этом знает?

Нет ответа.

– Она посмеялась и над тобой тоже?

– Нет, нет, нет! – хрипло вырвалось у Обалу. – Никогда… Она всегда жалела меня. Жалела, пойми! Лучше бы смеялась… лучше бы издевалась…. Лучше бы называла уродом! Я и есть урод! Но урод – это хотя бы мужчина! Над мужчиной можно смеяться! Можно его злить, можно с ним играть, можно его любить… А я… я… Я просто связка переломанных костей.

– Но за что ты изуродовал её?

– За то, что она никогда не будет моей… Молчи, молчи, Эвинья, я знаю, что ты думаешь! Да, я урод… ничтожество… я сделал подлость… пусть… Но я не мог больше терпеть! Ошун очень слаба сейчас. Иаба, которую я позвал, без труда стала похожей на неё… – Голос Обалу всё больше тяжелел, прерывался. Голова опускалась всё ниже. Пальцы до боли, судорожно сжимали руку Эвы.

– Почему я такой? Почему?! Другие рождаются здоровыми, а я… Проклятый урод, калека! У меня никогда не будет женщины… не будет любви… не будет детей… Ничего… Почему?.. Если бы только можно было… Если бы только можно… Если бы я мог не рождаться, если бы кто-то меня спросил тогда – хочешь?.. Разве я сказал ей неправду?! Разве это был обман?!

– Кому? – не поняла Эва. – Кому ты это сказал? Когда?

– Матери… Два дня назад, – чуть слышно сознался Обалу.

– Жанаине?..

– Она позвонила мне среди ночи. Плакала… Ругала меня на чём свет стоит, требовала исправить то, что случилось… то, что я сделал с Ошун! Но я же ничего не знал! Я ещё не знал о том, что натворил Шанго! Я начал кричать на неё в ответ… сказал, что всё сделал правильно! И что лучше бы Жанаина бросила меня в роддоме! Что я проклинаю эту жизнь, которую она мне дала! И что такие, как я, должны умирать, а не жить, мучиться и мучить других! Эва, Эвинья, я же ничего не знал!

– Не надо, не надо, не надо… – шептала Эва, глотая слёзы и неловко обнимая плечи Обалу свободной рукой. – Всё можно исправить… Ты вылечишь Ошун. Мать всё поймёт, она же любит тебя… и я тоже люблю. Всё пройдёт, и всё будет хорошо. Утром взойдёт солнце, аджогуны уйдут, у тебя есть я… Я, твоя сестра… И буду всегда. Мы же вместе, правда? Навсегда… Ты всегда можешь взять мою аше… Давай я помогу тебе лечь. Я сумею! Вот так…

– Ты ведь… никому… не скажешь… об этом?..

– Никому. Никогда. Успокойся.

Обалу так и заснул: уткнувшись в колени сестры, судорожно всхлипывая и вздрагивая всем телом во сне. А уже под утро, когда луна ушла из окна и розовый рассвет зажёг каждую каплю росы на листьях сада, уснула и Эва.

Эву разбудил тёплый солнечный луч, упавший на лицо. Она лежала в постели Обалу, прикрытая простынёй. В комнате никого не было. За окном пели птицы. На подоконнике искрился налёт росы. В листве манговых деревьев розовели плоды. Высунув руку в окно, Эва оторвала три, оделась и, прижимая спелые манго к груди, спустилась вниз.

Братья обнаружились на кухне – и, видимо, только что имели неприятный разговор. Обалу хмуро смотрел в стену. Его тёмное, угрюмое, покрытое оспинами лицо казалось совсем отталкивающим. Марэ, стоя к нему спиной, варил кофе, двигая турку по плите так, будто переключал скорости броневой машины. Однако, увидев на пороге Эву, оба дружно улыбнулись.

– Проснулась, малышка? – добродушно спросил Марэ. – Будешь кофе? Кика испекла булочки. Поешь – и поедем.

– Куда? – Разрезая манго, Эва осторожно посмотрела на старшего брата. Обалу, поймав её взгляд, тут же отвёл глаза. Не глядя принял протянутую Марэ чашку кофе, протянул длинную, как у обезьяны, руку, взял со стола половинку манго и молча впился в него зубами.

– На макумбу, конечно. Съедутся все наши.

У ворот дожидалась машина – белый фургон «форд». Марэ ловко, привычно пересадил на переднее сиденье брата, загрузил в обширный багажник его кресло. Затем вытащил из-за двери большую синюю спортивную сумку и протянул её Эве:

– Вот… Я с утра посылал Кику в супермаркет. Это для тебя.

– Что это? – испугалась Эва, уже ничего хорошего не ожидающая от всякого рода сюрпризов. Марэ слегка смутился:

– Ну-у… женщинам ведь много чего обычно нужно! Я понимаю, что тебе лучше было бы выбрать всё самой, но у нас совсем нет времени. Через час начнётся страшная жара. Когда вернёмся, ты сможешь походить по магазинам, а пока что…

Сидя в прохладном салоне машины в ожидании, пока Марэ откроет ворота, Эва расстегнула сумку. Там оказалось несколько лёгких платьев, джинсы, парусиновая куртка, пять комплектов нижнего белья, две ночные рубашки, теннисные туфли, кроссовки, пляжные шлёпанцы, несколько баночек с кремами, шампунь – и даже прокладки. К изумлению Эвы, вся одежда была правильных размеров.

– Спасибо, Марэ! – искренне поблагодарила она, когда брат, вернувшись в машину, сел за руль и «форд» мягко выкатился на дорогу. – Как ты угадал размеры?

– Я же художник всё-таки, – улыбнулся он в зеркало. – А косметику потом выберешь сама! Уж в этом я точно ничего не понимаю!

Эва рассмеялась. Марэ, выводя «форд» на автостраду, покосился на сидящего рядом брата, но Обалу не ответил на его взгляд. Эва, поколебавшись, придвинулась к переднему сиденью и осторожно положила ладонь на плечо Обалу. Тот, помедлив, накрыл пальцы сестры корявой ладонью. Не оборачиваясь, сказал:

– Я сделаю то, что ты хочешь, Эвинья, – и тут же, повернувшись к Марэ, враждебно предупредил, – Не смей лезть к ней в голову! И ко мне тоже!

– Я и не собирался… – растерянно пробормотал Марэ. Помедлив, включил радио, и салон «форда» огласился стрекочущей самбой.

Они ехали по автостраде минут сорок. Довольно быстро Эва начала узнавать места: именно здесь проходил автобус, на котором она ездила к бабушке. Ещё через полчаса они свернули на широкую дорогу, идущую под зарослями мангровых деревьев. Эва уже не сомневалась, что они едут в городок Санту-Амару, на краю которого стояла бабушкина ферма. Но когда «форд» миновал три сросшиеся гуявы, нырнул в лес, проехал через заросшую папоротниками и лианами площадку для танцев и подкатил к знакомым деревянным воротам, которые никогда не удавалось толком запереть, Эва вцепилась в плечо Марэ:

– Это же дом бабушки! Разве его не продали?

– Ещё чего! – возмутился Марэ, глуша мотор. – Наш дом? Продавать?!

– Но… мама говорила…

– Нана ещё и не то бы сказала, лишь бы ты здесь больше не появлялась, – вздохнул Марэ. – За домом следит сеу Осаин. Да ты же с ним знакома!

В полном недоумении Эва уставилась на старые ворота – которые, словно только этого и дожидаясь, начали со скрежетом открываться. К машине вышел высокий чернокожий старик с совершенно белыми волосами и бородой. На нём были старые шорты цвета хаки и жёлтая, застиранная футболка. Изрезанное глубокими морщинами лицо улыбалось. И Эва сразу же узнала эти сощуренные, смеющиеся глаза цвета остывшего пепла. И с визгом выскочила из машины:

– Ой! Сеу Осаин!!! Здравствуйте!

Старик открыл ей объятия, и Эва оказалась в его руках: сухих, сильных, пахнущих корой деревьев, травами и табаком. Бабушкин друг совсем не изменился за те полгода, которые Эва не видела его.

– Вы здоровы… с вами всё хорошо… Вы здесь, какое счастье… О-о, а мама сказала, что вы уехали к детям в Ресифи!

Старик молча гладил её по волосам. Затем, слегка отстранив, осмотрел Эву с головы до ног, удовлетворённо сказал: «Ты вылитая Энграсия, дочь моя, можно с ума сойти!» – и пригласил всех в дом.

Пока мужчины возились у открытого «форда», выгружая кресло и перенося в него Обалу, Эва не удержалась и помчалась в сад. «Не может быть! Не может быть!» – стучало в висках. Но приходилось верить своим глазам: бабушкин сад стоял на своём месте и ничуть не изменился. Всё так же шелестели ветвями кротоны, питангейры и манго. Всё таким же развесистым было старое, давно не дающее плодов какаовое дерево. Всё так же взбиралась по стволам пальм сизая лиана-хойя. И старые, заботливо выкрашенные зелёной краской качели Эвы, на которых когда-то качал её подросток Ошосси, свисали с толстой ветки платана. По стволам деревьев бесшумно скользили пучеглазые гекконы. Дряхлая черепаха безмятежно грелась в солнечных лучах, пробивающихся сквозь кроны деревьев. Над ней прыгали и дрались птицы. Эва присела на качели, качнулась раз, другой, запрокинув голову и подставив лицо солнечному лучу. По спине тёплыми мурашками побежало счастье. Наконец-то она была дома!

И внутри дома всё осталось таким же: поднятые жалюзи, полосы солнца на дощатом полу, зеркало в резной ореховой раме на стене, комод с фигурками святых, статуя Йеманжи с младенцем на руках и кружка чистой воды перед ней, кровать с тканным из полосок материи покрывалом, фотографии на стенах… И даже старые игрушки Эвы всё так же валялись в деревянном ящике. И её книги лежали на полке, и карточка, где Эва в школьной форме гордо улыбалась в объектив, стояла на стареньком радиоприёмнике. И бабушкины спицы торчали из клубков шерсти в коробке на подоконнике. И полосатая кошка сидела под столом, вылизывая себе лапу.

Сеу Осаин накрывал стол для кофе. Ему помогал Марэ. Обалу сидел возле полки с книгами и, протягивая руку то за одним, то за другим томом, раскрывал их и пробегал глазами строки. Его лицо было по-прежнему сумрачным, он избегал встречаться глазами с Эвой и братом.

– Малышка, моё печенье, конечно, хуже, чем пекла Энграсия… – Сеу Осаин поставил на стол керамическое блюдо с тёплым шоколадным печеньем – точь-в-точь таким же, как делала бабушка, – Но, может, тебе тоже понравится.

Эва застонала от счастья и немедленно сунула одно печенье в рот.

Конечно, оно оказалось другим. В привычном шоколадном вкусе появилось что-то остро-травяное, пряное, душистое, незнакомое – но такое притягательное, что Эва с наслаждением проглотила печенье и потянулась за следующим, даже не глотнув кофе.

– Замечательно, сеу Осаин! Оно очень вкусное! Вы научите меня?

– Ты испечёшь своё, малышка, – широко улыбнулся старик, доставая сигареты. Он уже успел прикурить от протянутой Марэ зажигалки и сделать первую затяжку, когда Эва спросила:

– Но как же это получилось? Когда бабушки не стало, разве этот дом не продали?

– Продали, – с готовностью кивнул сеу Осаин. – Мне.

Эва вытаращила глаза. Марэ тихо рассмеялся, глядя на неё. Старик улыбался тоже, невозмутимо дымил сигаретой.

– Но… сеу Осаин… Ведь это ферма… много денег… Разве у вас?..

– У меня, конечно, их не было. Но твои братья и тётка сделали всё, чтобы ферма Энграсии не ушла в чужие руки. Она теперь принадлежит всем нам. – Старик улыбнулся, показывая крупные желтоватые зубы, – И сегодня здесь наконец-то снова будет макумба!

– Она будет, даже если не найдётся Шанго? – уточнила Эва. Сеу Осаин вздохнул. Помолчал, ероша ладонью седые курчавые волосы. Тяжело выговорил:

– Ума не приложу, как мог мальчик такое натворить… Это не укладывается в моей старой голове. Но макумба будет, да. Дети Йеманжи воззовут к своей матери. Я слышал, что Нана Буруку превзошла саму себя, желая отомстить сестре. И Эшу больше не может сдерживать аджогунов. Невовремя, надо сказать, Шанго наломал дров. Очень невовремя…

– Разве Шанго сам не понимает этого? – осторожно спросила Эва. – Он ведь должен знать, что дела плохи! Что братья не справляются без него! Что он нужен здесь!

– Он всё понимает, Эвинья, поверь мне, – грустно улыбнулся старик. – Шанго вовсе не глуп. Но он стыдится того, что сделал. Он боится встречи с братьями. Он не может посмотреть в лицо матери. И будет прятаться до последнего, как енот в норе. И, право, его можно понять. Только наша красавица, Ошун, ещё могла бы…

– Ошун! – Только сейчас Эва вспомнила о подруге. – Она ведь здесь? У вас?

Старик печально кивнул. Эва решительно вскочила:

– Я хочу её увидеть!

Занавески в дальней спальне на втором этаже были задёрнуты, и в комнате стоял зеленоватый полумрак. На широкой кровати у стены кто-то лежал, скорчившись и с головой завернувшись в покрывало. Эва на цыпочках пересекла комнату. Осторожно присела на край кровати. Набрала в себя воздуха и тихо-тихо спросила:

– Ошун, это ты?

Кокон из покрывала пошевелился – и замер.

– Ошун, это я, Эва. Тебе очень плохо?

Послышался чуть слышный, горестный стон. Затем покрывало медленно поползло в сторону. Появились спутанные чёрные волосы, затем – коричневый, влажный от пота лоб… и Эва чудом подавила крик.

Прекрасное лицо Ошун пестрело страшными гнойными язвами вперемежку с чудовищными прыщами. Даже Обалу показался бы сейчас красавцем рядом с ней. Глаза набрякли потрескавшимися струпьями. Длинные ресницы слиплись от гноя. Сухие, потрескавшиеся губы были покрыты желтоватыми чешуйками.

– Боже… Ошун! Что с тобой?!

– Это всё твой брат… – прошептала она. – Это твой брат… О-о… лучше бы тогда Ошосси разрезал мне лицо!

Тяжело перевернувшись набок, Ошун зарылась встрёпанной головой в покрывало. Плечи её затряслись.

– Зачем он это сделал? Зачем?! Я знаю, что они все тебе наговорили! Про меня! Я шлюха, я эгоистка, я думаю только о себе… Шанго повёлся на красивые сиськи… Я не шлюха, не шлюха! И я люблю его! И я не виновата, что красивее, чем эта дура Оба! Я не отнимала у неё мужа, он ушёл сам! Есть вещи, знаешь ли, поважнее, чем мокека с креветками!

– Есть, – согласилась Эва.

– Ну, так скажи своим братьям это! – взвилась Ошун. – Скажи, что я ни в чём не виновата! Что Шанго сам выбрал меня! Никто не смеет называть меня шлюхой! Твои братья ненавидят меня, потому что ни с одним из них я бы не легла в постель! А больше всех – Обалу, бессовестный урод! А эта ведьма Йанса сама похожа на мужика! Ей бы только сцепиться с кем-нибудь и исколотить полгорода под собственные вопли! И Оба, толстая корова… Проклятые дуры, они завидуют, завидуют мне всю жизнь! Ну скажи – разве это справедливо?! – Ошун расплакалась, уронив изуродованное лицо в ладони. Эва молча смотрела в окно. Когда же рыдания рядом уже готовы были перейти в истерику, она сдержанно сказала:

– Несправедливо было так обойтись с Оба. Зачем тебе это понадобилось? Ведь это подло… Шанго всё равно остался бы с тобой. Ты красивее Оба, она не могла тебе помешать. Так зачем было нужно так издеваться?

– Эвинья! Эвинья! – Ошун повернулась к подруге, и Эва едва удержалась от того, чтобы не зажмуриться: таким чудовищным было приблизившееся к ней лицо. – Клянусь тебе жизнью: это была шутка, просто шутка! Мне в голову не могло прийти, что Оба всерьёз поверит в ТАКОЕ!

Изумлённая Эва смотрела на подругу во все глаза. Она не сомневалась, что сейчас Ошун не врёт.

– Ну подумай сама: кто в здравом уме поверит в то, что можно привлечь мужчину супом с собственным ухом?! Я знала, что Оба – дура, но… но не настолько же! – Ошун содрогнулась, – Самой, своими руками отхватить себе ухо и сварить его мужу на обед?! Ну, ответь мне, что у неё в голове? Мозги? Или её собственная фейжоада?!

Эва не нашлась что сказать.

– Ты же всё видела сама! Ты же была при этом! Оба потеряла последнюю гордость! Пришла прямо к студии, дождалась, пока я выйду! Я еле уговорила её зайти в кафе, чтобы не скандалить на улице прилюдно! Она принялась там реветь, залила своими слезами и соплями весь стол, спрашивала меня – что я делаю, чем привораживаю Шанго? Что мне было отвечать? Подвести её к зеркалу – и самой встать рядом?! Я сказала эту чушь про ухо просто, чтобы она отвязалась! Я уверена была, что после этого Оба пошлёт меня ко всем чертям, встанет и уйдёт! А она… она поверила! – Ошун нервно рассмеялась, всплеснула руками, – Боже мой, она совсем сошла с ума! Со мной никогда в жизни такого не было! Ты мне не веришь?

– Отчего же, – тихо сказала Эва. – Верю.

Ошун не почувствовала в её голосе иронии. Стиснув ладонями виски, она со стоном закачалась из стороны в сторону:

– Как, ну как можно так жи-и-ить?! Бросил мужчина, подумаешь! Он один на свете, что ли? Как можно всю свою жизнь стелить под мужскую прихоть?! Да если бы Оба захотела, только захотела! Она ведь вовсе недурна! Не красавица, конечно, но… добрая всё-таки и здорово готовит… я так никогда не смогу, правда… Могла бы завести себе хоть десяток жеребцов! И ни один не ушёл бы по собственной воле!

– Ей не нужен десяток, – вздохнула Эва. – Ей нужен Шанго.

– Тут уж я ничем не могу помочь, – жёстко отозвалась Ошун. – Шанго – мой! И он не слушается никого. Тем более – своих женщин.

С минуту обе девушки молчали. Ошун, обхватив голову руками, смотрела в пол. Эва наблюдала за серым геккончиком, который пробрался из сада и неторопливо, поводя острой головкой, исследовал подоконник. Наконец, Ошун спросила:

– Что хочет взамен Обалу? – Эва взглянула на неё непонимающе, и подруга, жалко поморщившись, пояснила, – Сеу Осаин может вылечить что угодно. Но он не сумеет снять заклятье, наложенное другим ориша. Только вдвоём они могут меня избавить от этого кошмара!

– Ты знаешь, где прячется Шанго? – осторожно спросила Эва. И испугалась: обезображенное лицо подруги на глазах стало серым. Отшатнувшись, Ошун прижала ладони к потрескавшимся губам:

– Шанго… прячется?.. Боже, ЧТО ОН НАТВОРИЛ?!

– Так ты ещё не слышала?..

– Отку-у-уда?! – завопила Ошун так пронзительно, что глазастый геккончик в панике свалился с подоконника в сад. – Откуда я могу знать? Я уже два дня валяюсь здесь и гнию заживо! Что он наделал, этот бандит, что, что, боже мой?! – она вцепилась обеими руками в волосы и бурно разрыдалась. – Я знаю, о-о-о, я знаю… Он кого-то убил! Пьяным – он – кого-то – убил!!! Я знала, что этим когда-нибудь кончится! Я знала, что стоит мне отвернуться – и… А-ай, что же делать теперь, что же дела-а-ать…

– Ошун, успокойся! Ради бога, перестань! – взмолилась Эва. Но Ошун даже не слышала её – она рыдала самозабвенно, то роняя всклокоченную голову на колени, то запрокидываясь всем телом назад. В конце концов перепуганная Эва закричала:

– Заткнись, идиотка! Он никого не убивал!

Дикие вопли стихли мгновенно. Ошун всем телом развернулась к подруге. Вьющаяся прядь волос прилипла к её мокрому лицу.

– Нет?.. – шёпотом спросила она. И столько отчаянной надежды было в её голосе, что Эва чуть не расплакалась сама.

– Нет, нет, нет! Клянусь! Но Шанго пропал, и все его ищут! Потому что отовсюду лезут аджогуны!

Ошун протяжно хлюпнула носом. Недоверчиво посмотрела на Эву вспухшими глазами.

– Аджогуны?.. Бр-р, мерзость… Они очень опасны, если их не контролировать. Но при чём тут Шанго? Аджогуны – дело Эшу!

– Я не знаю, – честно сказала Эва, – Эшу сказал мне, что…

– Эшу врёт как дышит! – перебила её Ошун. – Шанго может натворить много чего, но он не в силах выпустить аджогунов! Это какая-то чепуха!

– Все говорят, что Шанго тяжело оскорбил свою мать… – осторожно начала Эва. Ошун подняла брови.

– Свою мать? Дону Жанаину?! Шанго?! – и, свистящим, отрывистым шёпотом сказала, – Никогда в это не поверю! Ни-ког-да!

Наступила тишина. Солнечное пятно, проскользнув под занавеской, медленно ползло по полу к босым ступням обеих девушек.

– Послушай, Эвинья… Мой Шанго – не святой. Он занимается плохими делами, его боятся, он… он, наверное, не очень хороший человек… так уж вышло, да, ничего не поделать! Но свою мать… Шанго никогда бы не смог даже сказать ей плохое слово! Даже в ссоре! Даже пьяным! Этого просто не мо-жет быть!

– Ошун, послушай, но Шанго же всё-таки пропал! Он пропал сразу же после того, как… как сделал… то, что сделал. И никто не может его найти!

– А дона Жанаина? – вдруг перебила её Ошун, – Что она говорит? Она ведь может всё это остановить! Когда Йеманжа призывает Шанго, он не может не прийти!

– Дона Жанаина ничего не говорит, – созналась Эва. – Она заперлась в доме и никого не хочет видеть.

– Господи… – пробормотала Ошун. – Жанаина – заперлась?! И что, даже Эшу не впускает?.. Да-а, плохи дела… – Она вдруг вскочила с кровати и требовательно спросила, – Где Обалу? Он приехал? Он здесь? О-о-о, я его сейчас убью просто!!!

Эва ещё не успела ответить – а Ошун уже замоталась в покрывало и стремглав вылетела из спальни. Эва побежала следом.

Оказалось, что на ферме уже полно народу. С большой веранды была вынесена плетёная мебель, и музыканты, усевшись вдоль стены кто на табурет, кто на перевёрнутый ящик, постукивали по барабанам. Из кухни шёл запах крепкого кофе. Некоторые лица смутно казались Эве знакомыми. Она неуверенно здоровалась – и получала в ответ широкие улыбки, вопросы о здоровье и учёбе, благословения… Было очевидно, что все здесь помнят её. По дому, смеясь, бегали дети. Во дворе негромко толковали между собой женщины. Увидев Эву, они дружно повернулись, и их лица осветились улыбками:

– Малышка Эвинья, здравствуй! Наконец-то ты здесь!

– Здравствуйте… – неуверенно ответила она, ища глазами кого-нибудь из братьев. И срау же увидела Ошосси. На нём была те же камуфляжные штаны, в которых Эва встретила его вчера на пляже, и зелёная футболка. Он стоял возле питангейры, под которой кипел на углях котёл. Зажав в углу рта сигарету, Ошосси сосредоточенно следил за тем, как сеу Осаин осторожно всыпает в кипящую воду истёртые в порошок травы и скрученные сухие листья. От варева остро и свежо запахло чем-то очень знакомым Эве.

– Твоя бабушка делала это намного лучше, – словно угадав её мысли, проговорил сеу Осаин. – Но и я ещё кое на что гожусь. Сейчас попробуем полечить нашу красавицу…

– А где Ошун?

– Она с Обалу. Разговаривают. Не беспокойся. Скоро увидишь их обоих. – Старик повернулся к Ошосси. – Малыш, Огун приедет?

Тот только неопределённо пожал плечами и отвернулся, глядя на собравшихся в круг возле качелей детей. Кто-то уже стучал по перевёрнутому ящику, кто-то хлопал в ладоши: капоэйра началась. Эва невольно улыбнулась, глядя на то, как Эшу приседает в кокоринье вместе с девочкой лет десяти. Вдвоём они прошлись колесом, мелькнув в воздухе босыми грязными пятками. Затем Эшу приземлился на одну руку, а девчушка лихо села на шпагат и сразу же взлетела в угрожающей армаде. Эва видела, что Эшу играет в десять раз медленней, чем может, позволяя маленькой партнёрше показывать всё своё мастерство. Юные капоэйристы то и дело разражались восторженным писком. На мгновение Эва поймала лукавый взгляд Эшу и поняла, что эта детская игра забавляет его ничуть не меньше, чем ребятишек рядом.

Около распахнутых ворот уже стояли несколько машин и мотоциклов, а вскоре на дороге появилась ещё одна. Красная «тойота», подняв пыль, резко затормозила у самых ворот. Йанса в форме войск «Планалту» вышла из неё и молча подошла под благословение сеу Осаина. А следом за ней из машины выбралась Оба в новой блузке, пенящейся кружевами, и розовой юбке с пышными оборками. Повязки на её голове больше не было, изувеченное ухо закрывали распущенные волосы. Только сейчас Эва рассмотрела, какие густые и пышные кудри у её старшей сестры.

Не обращая внимания на обращённые к ней взгляды, Оба одну за другой достала с заднего сиденья «тойоты» три огромные кастрюли, обвязанные полотенцами.

– Куда их поставить, сеу Осаин? Здесь акараже, ватапа и мокека для всех.

– Дочь моя, как я рад тебя видеть! – мягко сказал тот, целуя Оба в лоб. Та, ответив слабой улыбкой, обняла старика. Подошли Ошосси и Марэ, Оба расцеловалась и с ними. Краем глаза Эва заметила Эшу. Тот сидел на корточках поодаль, смотрел в землю, смолил сигарету. Клубы дыма скрывали его лицо.

– Святая дева – мокека! Ры-ы-ыбная… – застонал Ошосси, втянув носом воздух. И страстно запел в ритме танго, – Она мне снится по ноча-а-ам! Она терзает мою гр-у-удь!

Он подхватил Оба в охапку и закружил её по двору. Грянули нестройные аплодисменты, засмеялись женщины.

– Перестань, дурак! – вырвавшись, невольно рассмеялась Оба, и Эва заметила, что она почти хорошенькая, когда улыбается, – Ты меня уронишь, и случится землетрясение!

– Поздоровайся с сестрой, Эвинья, – послышался у Эвы за спиной голос сеу Осаина, и она вздрогнула. Оба взглянула на неё большими грустными глазами. Неуверенно протянула обе руки.

– Я помню тебя, – сказала Эва, подходя к ней.

– Ты не можешь меня помнить. – В чёрных, огромных глазах Оба стояли слёзы. – Ты была совсем крошечная…

– Ты готовила мне какао. И жарила пирожки. И ты подарила мне куклу, Амаранту. Она цела до сих пор. Сидит в моём рюкзаке, прячется от матери. – Эва улыбнулась. – Могу показать хоть сейчас.

Оба всплеснула руками, разрыдалась – и Эва оказалась намертво притиснутой к её обширной, горячей груди. Она обняла старшую сестру в ответ и прошептала в массу её густых, курчавых волос:

– Я убью твоего мерзавца мужа, Обинья! И никому не позволю тебя обижать! Никогда!

– Он – не мерзавец… нет… Но спасибо, спасибо, спасибо тебе…

А последним к воротам подкатил огромный чёрный джип. Из него неторопливо вышел такой же огромный и чёрный человек с некрасивым, иссечённым шрамами лицом и бритой наголо головой. Он был на голову выше всех мужчин во дворе. Тёмно-синяя футболка обтягивала широченные, бугрящиеся шарами мускулов плечи. Внимательные, глубоко посаженные глаза быстро, словно сканируя, осмотрели заполненный народом двор. На поясе гиганта висела кобура, а на сиденье джипа Эва, приглядевшись, увидела чёрную куртку, под погоном которой виднелся свёрнутый берет батальона военной полиции Рио-де-Жанейро. «Терминатор…» – подумала она.

Весь двор взорвался приветственными криками:

– Огун! Огун! Приехал Огун!

Первой подбежала Оба – и кинулась на шею прибывшему. Огун бережно обнял её. Следом подошли и тоже обнялись с братом Ошосси и Эшу, за ними – Йанса.

– Идём, это Огун! – Выбежавший из дома Марэ с широкой улыбкой потянул Эву за руку. – Огун! Вот наша сестра!

Гигант смерил растерявшуюся Эву острым взглядом. Улыбнулся. Со вздохом сказал:

– Значит, сестра? Проклятье… как жаль!

– Не тебе одному! – заржал Эшу.

– А ты – заткнись! – распорядился Огун, и к изумлению Эвы, Эшу послушался. Огун сгрёб младшего брата за плечи, жестом подозвал Ошосси, и втроём они, тихо говоря о чём-то, отошли к веранде. До Эвы донеслось только: «Его нет нигде…» – и короткое, полное ярости, ругательство Огуна.

А потом пришла ночь – чёрная, тёплая, полная запахов жасмина, кофе, сигар и кашасы. Грохотали барабаны, и тяжёлый бой атабаке нёсся вверх, к щербатой луне и пляшущим вокруг неё звёздам. Насекомые тучами летели на свет керосиновых ламп, стоящих по углам утоптанной площадки. Низкие голоса пели, взывая к ориша. Рокочущая мелодия нарастала, ширилась, заполняя маленький сад.

– Ларойе, Эшу Элегба! – звали голоса. Эва стояла вместе со всеми, хлопая в ладоши и раскачиваясь, чувствуя, как поднимается изнутри, к самому сердцу, волнующий жар, как волна за волной накатывает на неё свобода. Что-то выпрастывалось, высвобождалось из неё, рвалось на волю, расправляя крылья. Гром барабанов, ритмичные хлопки, раскачивающиеся фигуры, платья женщин, тени, тени, мечущиеся на земле… блестящие глаза, неподвижная луна в бархатно-чёрном небе… Ларойе, Эшу!

И конечно, он пришёл. Пришёл первым, как и полагается, – чтобы отворить ворота остальным. Эва видела его – могучего, огромного, чёрного, выше дома и пальм, в развевающейся красно-чёрной накидке, пляшущего так, что сотрясался сад. Эва вместе со всеми приветствовала ориша, склоняясь в поклоне – и не успевала размышлять о том, откуда она помнит всё это. От танца Эшу трепетали звёзды в небе, и барабаны гремели так, что земля, казалось, вот-вот треснет и задымится, как в первый день творения. Отворились врата, и ориша сошли на землю, чтобы приветствовать смертных.

Сделав своё дело, Эшу исчез – и вот уже явился Обалуайе: печальное существо, закутанное в пучки соломы, скрывающей его изуродованное тело. Он ступал по кругу с опаской, будто по выжженной земле, и никто не видел его лица. Не успел он закончить свой танец – осторожный и медленный, – как появился Осаин-врачеватель в своей зелёной, как лесной покров, накидке – и танец его был быстрым и лёгким, словно рябь на воде ручья. Осаин и Обалуайе поклонились друг другу с уважением, как равные, – и две женщины ввели в круг Ошун. Она шла склонившись, закрывая лицо. Обалуайе подошёл к ней, насильно взял за руки, отведя их, – и измученная женщина простёрлась перед ним ниц. Подошёл Осаин, подняв руки, – и барабаны зашлись устрашающим громом. Вот и ступка Осаина, и его знаменитая травяная метёлочка: в дрожащем воздухе остро и свежо запахло горечью. Осаин взмахнул метёлочкой: несколько брызг упали на лицо Эвы. Душисто-горький дождь окропил всю фигуру Ошун – и она подняла голову. И это была уже не изуродованная, несчастная женщина, а смеющаяся, прекрасная ориша любви в золотом платье. И ни рябинки, ни единого нарыва не было на её сияющем лице. Ошун полетела по кругу в танце, и облако её чёрных волос неслось за ней, и люди, склоняясь, приветствовали её, и звенели браслеты, и трепетал лёгкий, беззаботный смех.

Остановившись перед Эвой, Ошун взяла её за руку.

– Рирро, Эуа! – послышался её ясный голос – и под бой барабанов, волнами текущий сквозь неё, Эва вошла в круг.

– Као кабьесиле, Шанго! Одойя, Йеманжа! – призывали голоса. Но площадка была пуста. Ни царицы моря Йеманжи, ни неистового хозяина молний Шанго не появлялось в круге.

… Вечернее солнце гасло над старым бабушкиным садом. Широкие лучи тянулись между стволами питангейр, переползали через качели, окрашивали в розовый цвет кружева на платье старой тряпичной куклы Амаралины. В глубине сада жалобно пела жаба-каруру. Ей отзывался щёлканьем старый сердитый тукан. А с открытой веранды пахло кофе, сигарами и печеньем. И бабушка, как всегда, сидела в своём плетёном кресле с чашкой в руках. И Эва кинулась к ней, и бабушка, смеясь, раскинула руки, ловя её в объятия:

– Эвинья, девочка, любовь моя…

– Бабушка… Ой, как я рада, бабушка!

– Не плачь, моя малышка. – Бабушка, смеясь, смотрела в её лицо чёрными, как сливы, глазами. – Больше не о чем плакать. Ты всё сделала как нужно. Ты нашла свою семью и своих братьев! И теперь я могу спокойно уйти.

– Не уходи! Пожалуйста! Я так скучала без тебя!

– Так уж вышло, малышка.

– Но почему?! Почему ты не забрала меня к себе? Почему я не могла уйти к Жанаине?

– Потому что меня угораздило родить двух дочерей, непохожих, как земля и вода… – Дона Энграсия тяжело вздохнула, задумалась. – Нана была умнее всех в семье. Хотела учиться – и я отдала всё, что у меня было, чтобы платить за школу и университет. Хотела жить как богатые белые люди – и ушла из дома при первой же возможности. Хотела выйти замуж за белого парня… но увидела мужа своей сестры и решила, что так окажется много выгоднее. И не просчиталась, нет! Но все её дети оказались не такими, как ей хотелось. И ушли один за другим. Потом подросла ты – и сразу же начала рисовать! Самые худшие опасения Нана сбылись! Я едва смогла настоять на том, чтобы ты приезжала ко мне на ферму. Но твоя мать сказала: день, когда ты понакомишься с Жанаиной и всем её отродьем, будет последним днём, когда я тебя увижу, моя Эвинья. Что мне было делать? Я позвала Жанаину, мы поплакали с ней вместе… и согласились. Ты приезжала ко мне, и я отдыхала сердцем. Теперь меня нет – и я свободна от всех клятв. Твои братья рядом с тобой навсегда. Но помни: твоя мать ещё не сдалась. Она не может терпеть, если что-то выходит не так, как ей нужно. Будет тяжело, будет трудно. Сумей выдержать, моя малышка. Не забывай: я всегда с тобой, что бы ни случилось. Я и твоя семья.

– Ты знаешь, что случилось с Жанаиной? Почему Эшу не может справиться с аджогунами? Где Шанго? Что всё это значит? Бабушка! Ты же сейчас там, где нет никаких тайн!

Бабушка снова вздохнула. Долго молчала. Медовые лучи погасли, сад наполнился тенями, и налетевший ветерок раскачал качели. Жаба в саду умолкла. Подняв голову, Эва увидела, как в сиреневом небе робко, по одной загораются звёзды.

– Жанаина оскорблена, обижена. Она не спустилась на макумбу – и Нана теперь торжествует, да! Ей нужен разлад в семье сестры. Ей нужны эти ссоры между братьями, обман и злые насмешки, все людские пороки, вся грязь и темнота из глубины наших душ. То, что мы прячем от самих себя, то, чего стыдимся, – кровь и жизнь для Нана Буруку… Но ты, моя Эвинья, – просто умница! Ты справилась со своей матерью. Ты не позволила себя затоптать. Ты утешила Ошун. Ты успокоила Оба: теперь она не одна в этом мире. Ты вытащила из ямы Обалу. Ты помогла им всем… и поможешь ещё не раз. И это получится у тебя.

– Но почему я?..

– Потому что Эуа – это вся красота мира. Это тёплый дождь – и красивые капли на листьях. Это цветы – и облака на рассвете. Это твои рисунки. Это всё, что помогает людям жить, несмотря на грязь внутри них. Это то, что даёт силы идти вперёд, понимаешь? Помоги своим братьям. Они должны помириться – все. И должны быть вместе – тоже все. Тогда Нана ничего не сможет сделать. Всё, что у неё есть – это знание. Знание всей людской изнанки – грязной, скользкой, мерзкой. Она видит каждого человека насквозь. Она может поднять муть в любой душе. И поэтому уверена, что владеет миром. Но это не так, девочка моя, нет, не так! В человеке много грязи, это правда, – но в нём есть и солнечные лучи, и сверкающий дождь, и тёплая земля. Не забудь этого.

– Никогда, бабушка, никогда…

– И непременно отыщите Шанго! Без этого негодника у Огуна ничего не выйдет, пусть он даже не надеется! Ведь всю жизнь ссорятся из-за пустяков! И ни один из них не сильней другого! Может, в этом всё и дело?..

– Шанго не спустился на макумбу. Это значит, что он… на самом деле?.. – Эва не могла выговорить этих слов и беспомощно посмотрела на бабушку. Та вздохнула, глядя на гаснущее в ветвях питангейр солнце.

– Этому мальчику сейчас очень тяжело. Но знай, Эвинья: есть ещё один сын Жанаины, которому в сотню раз хуже, чем Шанго.

– Который из них? – Эва схватила морщинистую, тёплую руку бабушки, прижалась к ней щекой. – Бабушка, скажи мне – кто? Я должна ему помочь? Что мне нужно делать? Бабушка!

Дона Энграсия молчала. Фиолетовые тени уже скрыли её лицо. Бледные лунные пятна наползали на веранду, и Эва поняла: времени осталось совсем немного.

– Бабушка! Я ещё увижу тебя?

– Всегда, моя малышка. – Кресло уже было пустым, чуть покачивалось, и лунный свет прыгал по его плетёной спинке. – Всегда, когда ты только захочешь. Всегда. Будь сильной, моя Эвинья. Я с тобой… с тобой… с тобой!

Блёклый рассветный луч осторожно пробирался по стене бабушкиной спальни. Эва лежала на огромной кровати, укрытая цветным покрывалом. В глазах ещё не погас сон, и лицо бабушки стояло перед ней как живое – чёрное, морщинистое, доброе и печальное. Эва закрыла глаза, надеясь уснуть снова, чтобы ещё раз, хоть на миг, увидеть бабушку… Она полежала несколько минут, но сон не возвращался. Вздохнув, Эва откинула покрывало и спустила ноги с кровати. Осторожно ступая, пошла к дверям.

Дом казался пустым, спящим – но с кухни уже доносился слабый звон посуды и тихое пение Оба. Эва, обрадовавшись, повернула было туда – но в это время мимо, не заметив её, на кухню прошёл Эшу. Эва забеспокоилась: как бы опять не вышло потасовки. Дождавшись, пока брат войдёт в кухню, она бесшумно шагнула следом и украдкой заглянула внутрь.

Оба, стоя у плиты, держала над огнём джезву. Она больше не пела. Эшу сидел за столом.

– Это для меня, Обинья? – послышался его вкрадчивый голос.

– Для всех. Бери, если хочешь. – Налив кофе в чашку, Оба не глядя поставила её на стол. Эшу вытянул руку. Не тронув чашки, осторожно накрыл ладонью пальцы Оба.

– Прекрати, паршивец! – рявкнула та, вырвавшись и плеснув остатками кофе из джезвы на пол. – Вон отсюда! Сейчас надеру и второе ухо!

– Если тебе будет легче – давай. – Физиономия Эшу была грустной и серьёзной. – Я заслужил.

– Да что это за проклятье?.. – растерялась Оба. – Эшу! Убирайся из кухни!

– Детка, поверь, я не хотел. Я думал пошутить, только пошутить! Кто же знал, что так получится… Послушай, женщина! – вскочив, вдруг заорал он так, что Оба попятилась к плите. – Я не могу, когда ты сердишься на меня, слышишь?! Я виноват – ну так оторви мне ухо совсем! Стану таким же, как и ты! Тогда ты успокоишься?! Оба… Оба! Ну во-от, опять, сколько же можно… Сестрёнка, не плачь. Оба, клянусь тебе, я больше не буду! Я просто скотина, я знаю! Ещё хуже твоего мужа!

– Оба вы хороши! – Оба отвесила Эшу могучий подзатыльник мокрой от слёз ладонью. Тот безмолвно стерпел наказание. И молчал, отвернувшись к стене и мрачно сопя, пока Оба, давя всхлипы, вытирала лицо полотенцем. Эва в тени коридора боялась даже пошевелиться.

Аккуратно расправив сырое полотенце на спинке стула, Оба горько вздохнула. Вытряхнула сигарету из лежащей на столе пачки. Эшу, не оборачиваясь, щёлкнул своей зажигалкой. Оба прикурила.

Некоторое время в кухне царила тишина, нарушаемая только посвистыванием птиц в саду. Затем Оба, глядя в окно, тихо сказала:

– Успокойся, малыш. Ты не так виноват. И Ошун тоже. В конце концов, ни с кем, кроме меня, ваша шутка бы не прошла. Я всегда была жирной уродиной. И последней дурой. Тут уж ничего не поделать.

Эшу молчал, угрюмо глядя в стену. Оба, подойдя, подала ему свою сигарету. Он взял. Жадно затянулся. Осторожно поднял глаза на Оба. Та улыбнулась. Повторила:

– Успокойся, малыш.

– Прости меня, – шёпотом попросил он.

– Некому тебе хорошенько всыпать, вот что…

– Некому?! – Эшу вдруг бросил сигарету, повалился на колени и, рванув обеими руками майку на груди, взвыл, – О-о-о, женщина, да, да, накажи меня! Накажи меня скорей, я плохой мальчик, я так люблю, когда ты меня наказываешь!!! Я вижу это во сне каждую ночь, о-о-о!!!

Оба в панике отскочила к раковине, опрокинув джезву, стакан воды и пару пустых чашек. Испуганно вытаращила глаза. Затем охнула, всплеснула руками, – и расхохоталась:

– Эшу! Клоун! Ну что с тобой поделать?!

– Так-то лучше, детка! – ухмыльнулся и Эшу, пружинисто вскакивая на ноги. Оба, ещё смеясь, трепанула его ладонью по курчавым волосам. Он в ответ бережно поцеловал ей запястье, крутнулся на пятках – и пошёл из кухни своей мягкой походкой, прихватив по пути сигарету и чашку остывшего кофе. Эва, понимая, что Эшу пройдёт мимо неё, зажмурилась и постаралась превратиться в бесплотную тень. Когда она открыла глаза, брата уже не было, а на кухне Оба, гремя тарелками, вполголоса пела какую-то самбу. Эва хотела войти к ней, но в это время со двора послышался звонкий голос Ошун: та что-то торопливо, нервно говорила, споря с Эшу. Эва кинулась к окну, но во дворе уже никого не было: она услышала только удаляющийся треск мотоцикла.

Эва пошла в глубь дома. Из большой комнаты слышались негромкие мужские голоса. Соломенная занавеска на двери была задёрнута. Эва, остановившись за ней, заглянула в щель.

– Зря ты их отпустил, – с досадой говорил Ошосси, меря босыми ногами комнату и ероша обеими руками лохматые дреды. Огун, сидящий в одних шортах на полу, спиной к Эве, – гора мускулов, блестящая чёрная кожа, крутой затылок, – что-то хмуро ответил. Ошосси резко развернулся, взмахнув рукой:

– Вот не надо этого! «Кто его удержит»… Мать его удержала бы, вот что! А она не пришла! И вся макумба пошла прахом! Теперь что же… Теперь – только битва!

Ошосси отвернулся к окну и замер, держась обеими руками за раму. Огун не спеша поднялся, с хрустом потянулся, закинув руки за голову. Нащупав на полу свою скомканную футболку, натянул её и достал сигареты.

– От Марэ всё равно мало толку, – услышала Эва его низкий, тяжёлый голос. – От Йанса пользы будет во сто раз больше. И Оба теперь поможет. Она, когда хочет, становится круче всех нас. А мы… Мы ведь всегда дрались втроём! Я, ты и Эшу! Может быть, справимся и сейчас?

– Ты не хочешь видеться с Шанго, – не оборачиваясь, сказал Ошосси.

– Не хочу! – От рыка Огуна закачалась занавеска, и Эва невольно отпрянула от неё. – Не хочу! И когда найду – убью! Посмотри, какую кашу он заварил! А после – слинял, поджав хвост! С-скотина, никогда не умел ни пить как мужчина, ни отвечать за своё дерьмо… Что он сделал с матерью, как он смог?! Пусть он был трижды пьян – как он смог, спрашиваю тебя?!

– Как смог… Так же, как и раньше! Спроси об этом Йанса!

– Вот-вот, Йанса! Вроде бы мог тогда хоть чему-то научиться! И запомнить, наконец, что напиваться ему нельзя! Потому что пьяным наш король Шанго ничего не соображает! Так нет! Всё такой же, гад! – Огун метнулся от стены к стене, как дикое животное в клетке. – И я ещё должен быть рад его видеть?!

– Я тоже не буду счастлив при встрече, – сдержанно сказал Ошосси. – Но без него, боюсь, всё же ничего не выйдет. Честное слово, с его бабами договориться куда проще! Шанго даже не спустился на макумбу!

– Конечно, – уже спокойнее сказал Огун, тоже подходя к окну. – Ты бы спустился после такого?.. Да и чёрт с ним. Хуже, что не пришла мать. Я не помню случая, чтобы её не было на макумбе, когда зовёт Эшу!

– Если по чести, то виноват не один Шанго, – осторожно сказал Ошосси, усевшись на подоконнике так, что Эва сразу поняла: он готов, чуть что, выпрыгнуть наружу. – Все мы, так или иначе… Мать просто устала, чего уж там. Шанго не может разобраться со своими жёнами. Ошун и Эшу издеваются над Оба… Ну, хорошо, хорошо, они не хотели, но ведь вышло-то то, что вышло! И Обалу тоже не должен был так поступать с Ошун! Кстати – наказать Эшу он побоялся! Хотя мог бы, чёрт возьми!

– Брось. Эшу получил своё.

– Что он получил? – презрительно сощурился Ошосси. – Оба оттаскала за ухо? Так ему не восемь лет, и он не с уроков сбежал!

– Оба сильнее его. Если бы она вздумала отомстить по-настоящему, то Эшу пришлось бы очень плохо. Он об этом знал, – сквозь зубы проворчал Огун. – Ты вот что… Расскажи-ка мне лучше про колумбийцев. И про то, КАК это дошло до матери.

Ошосси резко поднял голову. Эва увидела: он всерьёз испуган.

С минуту в комнате стояла мёртвая тишина. Огун с непроницаемым лицом смотрел в стену.

– Так ты знаешь?.. Д-дьявол… Огун, я всё помню. Я обещал ей… и тебе… Я и не собирался, честно!.. Но, понимаешь, брат… как же тебе объяснить… Подвернулось очень выгодное дельце, вот! Большая партия из Колумбии. Чистый товар и по грошовой цене, – потому что колумбийцы очень нервничали. У них уже висели на хвосте… ваши. Эти ребята торопились сбросить товар хоть за бросовую цену, чтоб хотя бы не в убыток… Большой Жу позвонил мне и сказал, что всё решают минуты. Ну, что – я должен был отказаться?..

– Кто тебе дал денег? – вместо ответа пророкотал Огун. Ошосси молчал.

– Кто, я спрашиваю?

– Но… я думал, ты знаешь… Разве не он рассказал тебе?..

– Кто?! Отвечай!

– Марэ… Огун! Клянусь тебе, он ничего не знал!

– Не знал? Не знал?! – Огун ударил гигантским кулаком по стене так, что посыпалась штукатурка и ветвистая трещина зазмеилась от пола до потолка. – Он не знал, что деньги нужны тебе только для одного?! Дьявол, Ошосси! Засранец! Чего стоит твоё слово?! Ты забыл день, когда вышел из тюрьмы? Ты забыл всё, что там с тобой делали четыре года?! Ты забыл, как выл у нашей матери в коленях и клялся, что больше – никогда, ничего, ни за какие миллионы?!

– Я помню… Но пойми же…

– Этот педик отдаст тебе всё, что у него есть! Вместе с домом, машиной и родным братом! Отдаст только за то, чтобы ты ему… Чёр-рт, Ошосси, так ты это всё-таки делаешь?! Этому дерьму ты научился в тюрьме?! Мало тебе американок?! Жирных туристок, которым ты вставляешь за деньги?!

– Привяжи язык: в доме сестра! – ощетинился Ошосси.

– Ты о сестре вспомнил?! – Огун, казалось, стал ещё выше: тяжёлая масса гнева, мускулов и ярости. – Ты берёшь деньги у Марэ – и ясно, чем будешь расплачиваться! Невысока же цена твоей задницы, чибунго! Загоняешь колумбийскую наркоту в порту! Ставишь под удар всю семью! Да, ставишь, гадёныш, я ещё помню эти обыски! И полицию у матери в доме! Мало ей Шанго! И всё ради чего?! Сколько ты наварил на этом деле?! Отвечай!

– Сто двадцать кусков! – взвился Ошосси, который после «чибунго» сделался пепельно-серого цвета. – Сто двадцать кусков! И все они пойдут Йанса! И ты, сеу полковник, можешь хоть обосраться тут со своим…

– Йанса?.. – На миг Огун, казалось, растерялся.

– Йанса, – сквозь зубы подтвердил Ошосси. – Ты знал, что она собирается назад в Бразилиа? В «Планалту»? Потому что здесь для неё нет дела!

– Значит, все эти разговоры о школе капоэйры…

– Огун!!! Йанса лучший местре в городе – но для своей школы нужны деньги! Много денег! Аренда, реклама, инструкторам платить, налоги… Ты что, на облаке живёшь, полковник?! Денег у неё нет и не было! И её опять несёт в армию! Она только там чувствует себя человеком! Особенно после того, как этот гад Шанго её бросил! Йанса – не Оба! Она не будет варить фейжоаду и таскать Эшу за ухо, а потом ему же вытирать сопли! Ей надо…

– Йанса не примет от тебя денег! Она знает, откуда они взялись! Ей не нужно, чтобы ты снова сел на нары!

– Лучше я пойду на нары, чем она – на войну! С нар возвращаются!

– Сукин сын, – тихо сказал Огун, дёргая пряжку своего ремня. – Я сейчас тебя просто…

– Ну давай, бей, бей, если хочешь, давай! – заорал на весь дом Ошосси, с грохотом прыгая с подоконника на пол. – Если справишься! Только дело уже сделано! Колумбийцы давно у себя дома! Наркота вовсю продаётся в порту! Я уже отбил деньги Марэ! И даже вернул их ему! Пока ты наводил порядок в Рио, сеу полковник! Уже ничего не изменить, понимаешь, ты?! И не тебе… нет, не тебе меня судить! – он вдруг коротко, странно рассмеялся. И этот смех показался Эве страшнее, чем всё, что она только что услышала в этой комнате.

– Ты тоже не святой, Огун! Вспомни, зачем ты ходил к своему отцу! Зачем ты ходил к нему пятнадцать лет назад?! Мать знает об этом! Ей рассказали! Совсем недавно! Она плакала как безумная в ту ночь!

– Кто ей сказал? – Огун спросил это тихо. Очень тихо, но Ошосси тотчас умолк.

– Брат… – голос его дрогнул. – Послушай…

– Я спрашиваю тебя. Кто ей сказал? – Огун не повышал голоса. Ошосси прижался спиной к стене.

– Я… Я не знаю. Это было ночью. После того, как Шанго… сделал то, что сделал. Эшу не мог с ним справиться. Мы вдвоём выволокли его на двор, я дал Шанго по морде, и он отключился! Эшу тоже был пьян и вырубился следом. Мать заперлась. А я сидел внизу… Ждал. Огун, прошу тебя…

– Продолжай!

– Ночь почти прошла. Мать позвонила кому-то. Долго говорила. Я слышал, что она плачет. Сначала я не хотел… Потом взял трубку. Ту, внизу…

– Помню. Дальше.

– Ну и… услышал. Они говорили о тебе.

– С кем она говорила? Отвечай! – вдруг рявкнул Огун. – С кем? С мужчиной или женщиной?!

– Я… я не понял… Было не разобрать…Ты же знаешь, снизу всегда плохо слышно… Огун! Я правда не понял! Я клянусь!

Наступила тишина. Огун медленно, как ожившее каменное изваяние, развернулся к брату. Эва не видела его лица, – но его видел Ошосси. И вжался в стену так, словно надеялся раствориться в ней. Эва успела заметить смертный ужас в его широко раскрытых глазах.

Но ничего не произошло. Огун молча повернулся и вышел из комнаты. Он прошёл мимо застывшей Эвы, не заметив её. Ошосси закрыл глаза и буквально съехал по стене на пол. Эва увидела, как его трясёт. И бросилась к нему.

– Уже всё… всё! Ошосси! Успокойся, он ушёл! Хочешь кофе? Или воды? Или курить?!

– Не дай ему уехать, – не открывая глаз, сказал Ошосси. Его лицо было покрыто бисеринками пота. – Без него нам конец.

Не задумываясь, Эва выбежала из дома.

Чёрный джип уже трясся и рокотал. С веранды за ним с изумлением наблюдали Оба и Марэ. Эва кубарем скатилась с крыльца, промчалась через двор и кинулась наперерез джипу, когда тот уже трогался с места.

– Огун! Подождите, Огун!

Джип остановился, завизжав тормозами, в полуметре от неё. Огун вылетел из машины, яростно хлопнув дверцей.

– Ты в своём уме, дочь моя?! – От его бешеного рычания по волосам Эвы пробежал сквозняк.

– Подождите, – повторила она, всхлипывая от страха. – Не уезжайте… Что мы все сможем без вас?

Некрасивое, иссечённое шрамами лицо Огуна застыло. Он опустился на подножку джипа. Не глядя, протянул руку. Перепуганная Эва, повинуясь этому жесту, подошла ближе.

– Почему ты говоришь мне «вы», малышка? – негромко спросил Огун. Голос его уже был обычным, спокойным. – Я твой брат.

Эва осторожно присела рядом. Огун обнял её тяжёлой рукой за плечи, и девушка, разом обессилев, прижалась к нему. Зачем-то спросила:

– Вы… ты воевал?

Он кивнул.

– Где?

– Колумбия, Венесуэла, Эквадор… Много где, – Огун странно усмехнулся. – Этот гад Шанго говорит, что я такой же убийца и бандит, как и он.

– Но… это ведь не так?

– Не знаю. Наверное, так.

Эва молчала, не зная, что сказать. Затем, осторожно нащупала руку Огуна. Шёпотом попросила:

– Не уезжай… Разве мы справимся сами?

Он молча покачал большой головой. Бережно сжал в ладони пальцы сестры. Усмехнувшись, сказал:

– Ты ведь даже не знаешь, во что ввязалась, малышка.

– Я уже разобралась, – тихо возразила Эва. – Дона Жанаина… ваша мать обижена на Шанго. Но то, что он сделал, было лишь последней каплей, – так?

Огун заинтересованно покосился на неё. Медленно кивнул.

– До этого случилось ещё много чего, – слегка осмелев, продолжила Эва. – Шанго и его… женщины. Эшу и Ошун, которые обидели Оба. Ошосси… дал слово и не сдержал его. Обалу изуродовал Ошун. Марэ дал денег Ошосси, зная, на что они пойдут.

– Все дети вели себя плохо, – с хмурой усмешкой подытожил Огун. Эва тихонько погладила его по плечу.

– И… ты тоже?

– Я не думал, что мать знает, – после долгого молчания хрипло сказал он. – Это было давно. Я не понимаю, кто… Кто и зачем захотел сделать ей… так больно. Через столько лет.

Эва почувствовала, что больше ни о чём спрашивать не надо. По крайней мере, сейчас. «Мы поговорим потом, – подумала она. – Он мой брат. И мы поговорим обо всём после. Если он захочет. А сейчас…»

Стрекочущий, как пулемёт, грохот двигателя разорвал тишину. Мотоцикл Эшу, дёргаясь и виляя, ворвался на земляную площадку перед домом, остановился и медленно, словно живой, начал заваливаться набок. Эва успела заметить, что за рулём – Ошун: зарёванная, растрёпанная, с оскаленными от напряжения зубами. Эшу сидел сзади, обхватив Ошун за талию и тяжело, всем телом навалившись на неё. Платье Ошун было испачкано чем-то бурым, похожим на жидкую грязь.

Огун вскочил, чуть не опрокинув собственный джип. Эва едва успела вывернуться у него из-под руки. А от дома уже летел Ошосси. Но не он, а Огун поймал Эшу, тяжело рухнувшего с мотоцикла. Ошун неловко спрыгнула сама. Переднее колесо мотоцикла ещё крутилось. Кружевной подол платья намотался на него, и Ошун, потеряв равновесие, с криком упала на землю. Судорожно дёрнув подол, оторвала его по колено – и разрыдалась.

Было очевидно, что Эшу здорово досталось. Всё его лицо было залито кровью, уже успевшей запечься. На шее и груди чернели глубокие, тоже сочащиеся кровью царапины. От майки остались одни лохмотья. Ошосси, держа голову брата на коленях, со страхом разглядывал его.

– Чёрт… Эшу… Кто тебя так? Куда вас носило?!

– Ничего, – проворчал тот, вытирая кровь с разбитых губ и зло морщась. – Перестань, напугаешь сестру… Где Огун? Послушай, убери отсюда баб! Ошун цела, она просто испугалась! Эвинья, иди отсюда, здесь не на что смотреть!

Разумеется, Эва никуда не ушла. И вместе с Оба, выбежавшей из дома с кастрюлей тёплой воды и полотенцем в руках, вытирала кровь с лица Эшу, заливала страшные царапины водородной перекисью и перетягивала бинтами. Но кровь не останавливалась, шла всё сильнее и гуще. В конце концов Ошун унеслась за калитку и через минуту появилась снова – в сопровождении встревоженного сеу Осаина:

– Несите сюда! Обалу, мальчик, ты поможешь мне!

Все сгрудились на кухне. В большой кастрюле закипала вода. Обалу, серьёзный и сосредоточенный, бросал в неё какие-то зёрна, считая их про себя. Сеу Осаин, хмурясь, растирал в корявых ладонях сухие листья, и те, упав в кипяток, выбрасывали вверх клубы зеленоватого пара. Отвар в кастрюле тоже на миг стал зелёным, затем – тёмным, густым. Сеу Осаин зачерпнул его черпаком, перелил в миску. Через несколько минут, когда варево слегка остыло, Обалу выплеснул его прямо на грудь Эшу. Эва зажмурилась с придушенным воплем: отвар на вид был невероятно горячим.

– Спокойно, женщина… – проворчал знакомый голос. Осторожно приоткрыв один глаз, Эва увидела, что Эшу уже сидит, опёршись спиной о стену, и хмуро улыбается. Глубокие раны на его шее и груди превратились в тонкие красные полоски.

В дверях, как статуи, застыли Ошосси и Огун.

– Где ты был? – пророкотал старший брат, и с лица Эшу пропала улыбка.

– Ну чего ты орёшь?.. Искал Шанго…

– Нашёл?

– Нашёл, – Эшу мрачно посмотрел в лицо Огуна. – Он у иаб.

– И вы влезли туда?!

– Не кричи ты, – буркнул Ошосси, – Ему и так попало.

Огун пристально посмотрел на него. Отвернулся с подчёркнутым отвращением, коротко сплюнув сквозь зубы на пол. Ошосси дёрнулся, словно от удара, но промолчал.

– Перестаньте, нашли время! – послышался презрительный голос. В комнату вошла, на ходу вытирая полотенцем мокрые косички, Йанса. Капли воды ещё блестели на её кофейной коже. Огун посторонился, пропуская её. Сквозь зубы сказал:

– Ты видишь, что сделали эти твари?

– Вижу, – хмыкнула она. – Надо было ума лишиться, чтобы сунуться к иабам! Что Шанго делает у них? Они же всегда были на ножах!

Никто ей не ответил. Йанса задумчиво прошлась по комнате, разделяя свои косички ладонью и словно не замечая, что все мужчины в комнате смотрят на неё. Её тёмно-красное платье прилипло к ещё влажному после душа телу, соблазнительно очерчивая небольшую крепкую грудь и крутые бёдра. Но, вглядываясь в лица своих братьев, Эва не увидела ни на одном из них похотливой гримасы. Даже Эшу, приподнявшись на локте, смотрел на Йанса серьёзно и выжидающе.

– Думаю, он решил, что там вы его точно не достанете, – медленно сказала Йанса. – Надо сказать, умно придумано. Никому из нас и в голову бы не пришло туда заглянуть. Хуже только в аду… и то ещё неизвестно.

– Прид-дурок! – в сердцах выругался Ошосси. – Они же не выпустят его! Он же должен понимать, что иабы не дают защиты! Они берут аше – и всё! Эшу! Там можно что-то сделать?

– Нет, – коротко ответил тот. – Мужчине – ничего. Ошун открыла для меня двери, но её сразу же узнали, и… Я едва успел её оттуда выкинуть – и они налетели все разом! Шанго там, но я не смог к нему войти.

– А почему, кстати? – вдруг удивилась Йанса. – Ты – ты! – не смог войти?! Никогда не поверю! Что с тобой происходит, малыш?

Все взгляды уткнулись в Эшу. Тот, не отвечая, закрыл глаза и прислонился к стене. Йанса вопросительно посмотрела на Огуна. Тот пожал плечами.

– Ладно, надо что-то решать, – отрывисто произнесла Йанса, окидывая жёстким взглядом сумрачные мужские физиономии. – Нужно вытащить Шанго оттуда… если он ещё жив, конечно. Полковник, не рычите! Шанго в полной заднице, если пошёл прятаться к иабам! Он виноват, да… Но смерти он не заслужил.

– Ты уверена? – тихо спросил Огун, глядя в янтарные глаза Йанса. Та, подумав, кивнула. И вдруг усмехнулась, по-звериному вздёрнув верхнюю губу:

– Пусть лучше его убьёте вы, полковник, чем эти твари!

– Значит, едем, – помедлив, хмуро сказал Огун.

– Еду, – поправила его Йанса. – Мужчина туда не войдёт никогда – это раз. Тем путём, которым хотел войти Эшу, теперь тоже идти нельзя – это два. Я попрошу эгунов[46]. Они не смогут мне отказать.

– Огун, она права, – решился подать голос Ошосси. Но старший брат даже не обернулся к нему.

– Ты пойдёшь туда одна?!

– Перестаньте! – поморщилась Йанса. – Я делала и не такое! Кстати, мне будет нужна ещё одна женщина. – Золотистые глаза вдруг уткнулись в Эву. – Чтобы открыть двери.

– Нет, – дружно, громко и убеждённо сказали Огун, Ошосси и Эшу.

– Нет! – яростно крикнул Обалу.

– Нет… – покачал головой сеу Осаин. Йанса пожала плечами:

– Не драться, нет. Только открыть двери. Без этого всё бессмысленно. Мне иабы не отопрут. Они меня очень хорошо помнят.

– Я поеду с тобой, – сказала Оба, тяжело поднимаясь с колен. – Я всё-таки… всё-таки тоже женщина.

– Что за чушь?! – раздался звонкий, испуганный голос, и в комнату ворвалась Ошун. – Поеду я! Только я! Там мой муж! Йанса, ты должна…

– Детка, ты только что была там! – В голосе Йанса звенело такое презрение, что Ошун захлебнулась на полуслове. – И тебя они знают, как облупленную, – это уже адресовалось Оба, – Ни вам, ни мне не откроют дверей. Впрочем, ладно… Справлюсь как-нибудь.

– Остановитесь, сержант! – загремел Огун.

– Я пока ещё на гражданке, полковник! – отчеканила ему в лицо Йанса. – Пропустите меня!

Огун молча шагнул в сторону, освобождая дверь.

– Подожди! – негромко окликнула её Эва. – Если я могу помочь…

Через полчаса красная «тойота» неслась в город. Эва сидела на переднем сиденье рядом с Йанса. Та казалась совершенно спокойной, курила, подпевала радио и не сводила глаз с дороги.

– Ничего не бойся, – говорила она невнятно из-за сигареты в углу губ. – Иабы по-настоящему опасны только для мужчин. И то не для всех. Женская аше им не нужна. Но Шанго прежде отлично с ними ладил.

– А потом?

– А потом решил, что они слишком много себе позволяют… для обычных шлюх. Лезут в бизнес, отжимают деньги, не выполняют обязательств… кстати, это всё правда. Ссора была громкая, весь город трясся! Я не хочу хвастаться, но без меня он тогда вряд ли бы выкрутился… Какое-то время жили тихо: иабы боялись Шанго, он тоже не хотел лишний раз ворошить дерьмо. А теперь, когда прищемило шары, его понесло прямо к ним! Вот только как надолго его хватит? У Шанго много аше, она очень сильная… но всему бывает конец! – Йанса вдруг выругалась так, что Эве захотелось зажать уши. – Кто бы мог подумать! С этими кровопийцами ему теперь спокойнее, чем в одном доме с полковником! И его, чёрт возьми, можно понять!

– Может быть… тогда ничего не нужно делать? – осторожно спросила Эва. Йанса повернула к ней искажённое злостью лицо.

– Если ничего не сделать, дочь моя, Шанго просто сдохнет! Без капли пользы для семьи! Это не-ра-ци-о-наль-но!

Больше Эва не рискнула открыть рот.

В молчании они доехали до Баии, и красная «тойота» запетляла в грязных переулках. Вскоре Йанса остановила машину возле старого, полуразрушенного дома, из стен которого торчала дранка и арматура. Небрежно захлопнула дверцу, даже не заперев её, и дальше они пошли пешком. Эва не решилась спросить, не боится ли Йанса оставлять здесь дорогую машину. Чеканный профиль мулатки и желвак, по-мужски дёргающийся под её скулой, отбивали всякую охоту задавать вопросы.

Улицы становились всё уже, дома – всё грязнее. Из окон кричало радио, слышалась мужская брань, детский плач, женские визгливые причитания. На улице, на вынесенных стульях и на разбитых ступеньках сидели усталые чёрные женщины в линялых платьях, мужчины в растянутых грязных майках. Навстречу попадались молодые мулаты со скользкими взглядами, неприятно ощупывающими Эву. То и дело мимо проносились стайки чумазых, кое-как одетых детей. Йанса, ничего не замечая, не слыша свиста и сальных комплиментов, отпускаемых ей вслед, целеустремлённо неслась вперёд. Эва почти бежала за ней, умирая от страха: никогда прежде ей не приходилось бывать в этих кварталах. О жизни здесь она слышала только в теленовостях. Неужели ещё два дня назад она, Эва Каррейра, сидела в студии «Ремедиос», срисовывала акварелью натюрморт с кувшином и беспокоилась только об одном – куда пропала её подруга?..

Наконец, Йанса остановилась. Они стояли в узком тупике, где, кроме них, не было ни души. Серые стены домов выглядели слепыми. Не слышалось ни музыки, ни криков: даже воздух казался загустевшим, как тёплая кукурузная каша. Прямо перед ними высилась куча строительного мусора, из которой торчали доски, проволока, ржавые полосы железа. Йанса деловито ввинтилась в этот хлам, оттащила в сторону кусок жести, отбросила несколько ящиков – и, выпрямившись, жестом подозвала к себе Эву. Та подошла – и увидела чёрную дыру, уходящую вниз.

Видимо, на лице Эвы всё же отразилось что-то, потому что Йанса отрывисто сказала:

– Дочь моя, я всё понимаю. Это страшно. И мне, ей-богу, некогда будет там с тобой возиться. Ты можешь подождать меня в машине.

– Нет. – Эва старалась, чтобы её голос не дрожал. – Только скажи, что я должна делать.

– Позже. Сейчас – просто иди за мной. Это один из путей, который охраняют эгуны. Они знают меня, но ты должна держаться чётко за моей спиной, в моей тени. Шаг в сторону – и будет совсем плохо. Так что думай сама. И, конечно, никаких разговоров. Задача ясна?

Эва кивнула. Во рту было сухо и горько.

– Тогда вперёд. – Йанса села на край дыры и соскользнула вниз. Эва ожидала удара о землю, но из темноты не донеслось ничего. Она помедлила немного. Затем тоже уселась на земляной край. Глубоко вдохнула – и спрыгнула.

Вокруг была тьма. Кромешная, непроглядная. Казалось, и свет, и звуки растворились в ней без следа. Эва чуть не завопила от ужаса, почувствовав прикосновение жёсткой, горячей ладони Йанса. И вдруг поняла, что видит её. Мулатка стояла перед ней, положив ладони на бёдра. Её жёлтые глаза странно светились. А вокруг стояла всё та же густая, липкая темнота.

Йанса повернулась к Эве спиной. Жестом показала, чтобы та встала позади. Молча подняла обе руки вверх, слегка разведя их ладонями в стороны. И медленно-медленно пошла вперёд – прямая как струна. Даже от её косичек веяло напряжением. Эва испугалась: никакой тени Йанса не было видно, под ногами была всё та же тьма. Но делать было нечего, и она осторожно сделала шаг, затем – другой. Ничего не произошло. И Эва потихоньку пошла вслед за мулаткой.

Она заметила их не сразу. Сначала просто казалось, что тьма вокруг странно движется, словно собираясь в комки, как мука в закипающей канжике[47]. Комья были тоже тёмными, и Эва не могла понять, как она видит их в этой мгле. Постепенно сгустки тьмы вытягивались, принимая очертания сутулых человеческих фигур. Они были выше Эвы, выше Йанса, выше даже Огуна. Они неподвижно стояли вдоль пути, полускрытые тьмой, – без лиц, без глаз. Время от времени Эва слышала глухое, тихое ворчание. Изредка медленно поднималась огромная рука, приветствуя Йанса, – и та, чуть повернув голову, отвечала кивком царственной особы. Напряжение и воля по-прежнему шли от мулатки волной, и Эва, ступая босыми ногами след в след, торопилась за ней. От ужаса трудно было дышать. Казалось, ещё шаг – и она непременно споткнётся, упадёт под ноги странным, жутким сгусткам, едва напоминающим человеческие фигуры, – и тогда… Но Йанса неуклонно двигалась вперёд – и Эва шла следом в темноте и безмолвии.

Неожиданно мулатка остановилась так резко, что Эва налетела на неё – и почувствовала, что крепкое плечо Йанса всё в поту.

– Всё. – Голос её провучал негромко и буднично. – Мы пришли. Ты молодец. Сильно испугалась?

Эва, не в силах говорить, только кивнула.

– Не бойся, обратно пойдём другим путём… если получится. – Йанса подняла руку, и Эва увидела на низком потолке неровный квадрат, очерченный яркой голубой краской. Через мгновение она осознала, что это люк, а голубая краска – просачивающийся свет.

– Видишь? Мы пришли снизу, через владения эгунов. Сейчас, дочь моя, ты поднимешься и постучишь. Они откроют: иабы очень любопытны. Тебя они не знают, так что бояться нечего. Постарайся отвлечь их внимание. Попроси у них маконьи, это для них понятно. Они захотят денег, вот, возьми. – Мятый бумажный комок ткнулся в руку Эвы. – Постарайся не показывать страха. Все наши чувства для них смешны, они будут хохотать, но на страх среагируют мгновенно. И тогда я могу не успеть. Попробуешь?

Эва подумала, что после эгунов её уже вряд ли удастся сильно напугать, и кивнула.

– Отлично. Сейчас они насосались аше и расслабились. Это хорошо. Но, если поймёшь, что пора отступать, – вот ключ от машины. Ты умеешь водить?

Впервые в жизни Эва вспомнила добром свои занятия в автошколе. Она машинально сжала в ладони плоский ключ.

– Да.

– Хорошо. И последнее – не геройствуй. Это правда очень опасно. Ты – человек гражданский, тебе нужно отступить без потерь. Обо мне не беспокойся: я вырвусь в любом случае. Думай только о себе, понятно? И если я прикажу бежать – беги!

– Да.

– Тогда – пошла! – Йанса вдруг легко, словно мужчина, подняла её на руки, вскинула себе на плечи – и Эва стукнулась головой о крышку люка. Звук раздался глухой и звонкий, словно ударили в таз. А затем сверху раздалось какое-то копошение. Крышка отскочила – и в лицо Эвы ударил свет.

Меньше всего она ожидала увидеть перед собой обычную комнату – грязную, почти без мебели. У стены стояла продавленная тахта, на которой кто-то тяжело ворочался. Рядом темнела деревянная лестница на второй этаж. Окно было закрыто переломанными жалюзи, из-под которых и сочился свет, после подземелья показавшийся Эве нестерпимо ярким. Пахло тяжёлой серной вонью, к которой примешивался незнакомый Эве сладковатый запах. Превозмогая дурноту, она отбросила со лба волосы и подняла голову.

Их было несколько. Они сидели и лежали на полу комнаты, не сводя с Эвы блёклых, круглых глаз. Помня ту иабу, с которой развлекался минувшей ночью Обалу, Эва была уверена, что дьяволицы окажутся прекрасны. Но её сверлили любопытными взглядами странные существа с худыми, паучьими руками и ногами, серой бугристой кожей, слипшимися волосами, падающими на бледные, тонкие уши. Одна из иаб вдруг выбросила вперёд нескладную руку и дотронулась до плеча Эвы. Прикосновение было холодным и липким. Эва отпрянула. Существа громко захохотали. Эва глубоко вдохнула. В голове вдруг зазвучал спокойный, деловитый голос Йанса: «Никакого страха! Любые другие эмоции!»

– Ради Бога, маконьи… – жалобно заныла она. – Девочки, пожалуйста… Я умираю…

– Деньги есть? – послышался писклявый, как у ребёнка, голос.

– Ко-неч-но…

Круглый тусклый глаз (другой был закрыт сальными прядями) внимательно, с ног до головы рассмотрел гостью, затем, с таким же вниманием – смятую купюру в её пальцах. Цепкие пальцы дёрнулись, пытаясь схватить деньги, но Эва успела убрать руку. Послышалось разочарованное ворчание.

– Сначала маконьи… Я умираю… – Эва неловко откинулась на край люка, словно нечаянно не давая одной из иаб его закрыть. Та недовольно оттолкнула девушку скользкой рукой. Но Эва не подалась. Иаба, приблизившись, обдала её тошнотворным серным дыханием. Угрожающе зашипела сквозь оскаленные зубы. Эва почувствовала, что сейчас потеряет сознание. «Бабушка! Бабушка, я больше не могу!..»

Грохот раздался в тот миг, когда иабе уже почти удалось отодвинуть Эву от люка. Дом затрясся, крышка полетела в окно, сорвала жалюзи, пробила стекло – и Йанса в столбе солнечного света выросла на краю люка, огромная и страшная. Вокруг её головы ореолом стояли вздыбившиеся косички. Эва кубарем откатилась к стене – но иабы, забыв о ней, с крысиной быстротой метнулись вверх по лестнице. Их тонкие паучьи ноги резво перебирали ступеньки. Крик Йанса, казалось, заставил дрогнуть стены:

– Шанго!!! Као, Шанго!!! Као кабьесиле, Шанго!!!

И тут иабы хлынули все разом: похожие на крыс, скрипящие, визжащие пронзительными голосами. Оскаленные лица-морды с жёлтыми выпирающими зубами потянулись к Йанса. Иаб было, наверное, полсотни, – но в руках Йанса уже было тяжёлое мачете. И густая кровь плеснула на грязные стены – раз, другой, третий…

– Као, Шанго!

Никто не отзывался. В косички Йанса вцепились десятки когтистых ручек. Зарычав, мулатка мотнула головой, взмахнула мачете – и её отрезанные волосы упали на пол вместе с воющими и корчащимися тварями. Но другие уже сыпались с лестниц, появлялись из боковых коридоров. Эвы иабы не замечали: их безумные птичьи глаза видели, казалось, только Йанса. Та отбивалась направо и налево, неистово крича. Вся кожа мулатки уже была покрыта глубокими порезами, по лицу бежали вишнёвые струйки крови, и мачете сверкало, как обезумевшая молния.

– Као кабьесиле, Шанго!!! – Полный боли и ярости крик потряс дом, как раскат грома. Эва поняла, что в этот вопль Йанса вложила последние силы. «Она сейчас упадёт! Я должна…» Собрав остатки самообладания, Эва начала подниматься. Мёртвая иаба шлёпнулась ей на колени, обдав вонью, слизью и коричневой тёплой кровью. Эву замутило от отвращения, и она с ужасом поняла: сейчас её вырвет, и она ничем не поможет Йанса… Не сможет даже спуститься вниз… даже завести машину…

Отшвырнув от себя верещащих иаб, Йанса упала. Тут же вскочила, поудобнее перехватив мачете. С силой, до боли стиснула руку Эвы.

– Вставай! Не время! Наверх!

Впоследствии Эва так и не смогла вспомнить: на своих ли ногах она поднялась по лестнице, или её волоком втащила туда Йанса. Ступени были крутыми, скользкими от крови и слизи. В конце тускло светилось пятно света. Они кинулись прямо к нему. Йанса с грохотом захлопнула за собой дверь и прижалась к ней спиной.

– Шанго! О-о-о, нет… Дьявол, дьявол!!!

Чёрный гигант лежал на полу комнаты, запрокинув голову. Шанго был таким же огромным, как и Огун: Эва сразу поняла, что имела в виду бабушка, когда говорила, что ни один из них не сильнее другого. Чудовищные мускулы бугрились под кожей цвета горького шоколада. Мощные ключицы и широченная грудь напоминали киль корабля. Но Шанго был не так тяжёл, как Огун, лучше сложен. Ни одного шрама не пересекало его жёсткую, полную грубой чувственности физиономию с крупными губами. Его могучий торс был обнажён – и весь покрыт глубокими длинными порезами, сочащимися кровью. Грязные джинсы были расстёгнуты и чуть приспущены – вместе с трусами. Эва поспешно отвернулась.

– Боже, девочка, чего ты там не видела? Чем, ты думаешь, он тут с ними занимался?! – Йанса держала дверь, содрогающуюся от ударов. – Делай! Где твоя аше? Ты его сестра! Ты сможешь!

– Но… не по матери… Только по отцу…

– Неважно! У меня не выйдет вообще! Давай, я долго так не смогу: их очень много! Постарайся, может быть, ещё получится!

Эва упала на колени рядом с Шанго. И сразу же поняла, что ничего не получится. Его рука была мёртвой, холодной. Остановившиеся глаза под полуопущенными веками уже не видели ничего.

– Йанса, но он…

– Давай же, дочь моя!!!

Вдрогнув от её отчаянного крика, Эва неловко схватила руку Шанго. Глубоко вздохнула, зажмурилась… и время остановилось. Эва не видела больше ни грязных стен, ни липкого пола, не слышала визга и истошных воплей. Так же, как вчера ночью, в спальне Обалу, живая теплота шевельнулась под сердцем, дрогнула – и пошла, неудержимо потянулась вверх, к плечу, затем вниз, по руке, вливаясь в неподвижную, тяжёлую мужскую кисть в её мокрых от страха ладонях. Рука Шанго слабо дрогнула. Не открывая глаз, Эва видела, как её розовая, сияющая аше густеет, оплетается красно-белыми нитями, становится тяжёлой, упругой, жгучей. Ещё немного… ещё… ещё!

– Ты кто, красотка?

С невероятным трудом Эва разлепила веки. Шанго сидел на полу, всё ещё держа её за руку. Чёрные, блестящие, словно агат, глаза смотрели на Эву в упор. Взгляд их был сонным, ленивым. Ничуть не испуганным. Казалось, Шанго ещё не понял, что произошло.

– Натяни штаны, жеребец! – словно сквозь туман, пробился к ним громовой приказ Йанса. – Вставай, мы уходим! К стене, дочь моя! Я отпускаю дверь!

Эва бросилась к стене… и не успела. Иабы ворвались в комнату, разом забив её чуть не до потолка. Сквозь их вонючий, царапающийся поток Эва кинулась к дверям. Ноги скользили по склизкой шерсти, шевелящимся телам. Хриплые стоны-угрозы летели вслед, цепкие когтистые лапки цеплялись за одежду. Но Эва упрямо, спотыкаясь и падая, спускалась по ступенькам вслед за Йанса и Шанго. Она уже была на середине лестницы, когда визжащая тварь кинулась, оскалив кривые зубы, прямо ей в лицо. Эва едва успела поднять руку – и от острой боли в предплечье чуть не рухнула на пол. Раздалась хриплая мужская брань, мимо глаз Эвы пролетел ядроподобный чёрный кулак – и иаба с тошнотворным шмяком ударилась о стену. На штукатурке осталось смердящее сине-красное пятно. Отвернувшись от него, Эва понеслась дальше.

Они были уже внизу. Мачете Йанса сверкало, поражая последних иаб. Огромная рука Шанго схватила Эву за плечо и послала вперёд, как бейсбольный мяч. Она сразу оказалась у входной двери и из последних сил упёрлась обеими руками в шершавые доски с чешуйками отслоившейся краски. Дверь подалась, – и Эва вылетела на улицу, под благословенный солнечный свет. И сразу узнала тупик со слепыми стенами. И кинулась к красной машине, стоящей на углу, на бегу нащупывая в кармане ключ.

Никогда прежде Эве не приходилось водить «тойоту». Но даже мысли об осторожности не было в голове, когда она подала машину задним ходом к крыльцу дома, перед которым уже расползалась лужа крови. Йанса, поскользнувшись в этой луже, с проклятием выбежала наружу. Следом нёсся Шанго. Легко, как щепку, подняв валяющуюся на мостовой дверь, он запустил её внутрь дома, сопроводил этот полёт грязнейшим ругательством – и вслед за Йанса прыгнул в машину. Эва нажала на газ – и с ужасом увидела, что мулатка вытаскивает из-под сиденья автомат.

– Не… не надо…

– На всякий случай, – процедила Йанса, выставляя блестящий ствол в окно. Щёлкнул предохранитель. Короткая очередь прошила землю перед дверью, и пронзительные вопли иаб словно отхватило ножом. «Тойота» взвизгнула покрышками и рванулась вперёд.

Эва судорожно цеплялась за руль. Обшарпанные дома, куски неба между ними, пальмы, лотки и киоски, перепуганные лица слились в одну сплошную полосу. Эва сигналила как сумасшедшая, без перерыва, отчётливо понимая, что, если она задавит человека, ей останется только утопиться в море. Несколько раз ей приходилось тормозить так резко, что машину заносило. А когда сзади послышалась полицейская сирена, Йанса спокойно сказала:

– Поменяемся, дочь моя. Марш назад. Ты просто молодец.

Полуоглушённая Эва кое-как сползла с водительского места, дёрнула заднюю дверцу и упала в пропахшее кровью и серой нутро машины – на колени своего брата Шанго.

Обратной дороги Эва не помнила: милосердное забытьё поглотило её. Гремели барабаны, сотрясая землю, и снова океан, тяжко рокоча, подходил к её ногам. Пели зелёные глубины моря, звенели водоросли, раковины раскрывались, как женские губы, и белая пена плясала на гребнях волн, источая терпкий запах йода. Барабаны сливались с шумом волн, и Эва тянулась к воде, понимая: что-то спрятано там, в прохладной светящейся глубине, среди утонувшего мерцания звёзд, – что-то, что никто, кроме неё, не сможет поднять… «Одойя, Йеманжа! Одойя, звезда моря, утешение страдающих, тепло и покой мятежной души… Одойя, царица океана, пошли нам твои волны, протяни нам твои руки, исцели наши грешные сердца… Одойя, одойя, одойя, Йеманжа!!!» Тяжёлый грохот волн. Бой барабанов, древняя дрожь океанского дна…

… – Да жива она, говорят вам! Эшу, перестань орать! Ничего страшного! Просто много аше ушло на этого засранца!

Сердитый голос Йанса пробился в сознание Эвы словно сквозь плотную подушку. Веки казались склеенными. Голова гудела колоколом. С огромным трудом разлепив глаза, Эва обнаружила, что её держит на руках злой, как сатана, Эшу, и его майка темна от крови.

– Где это ты? Эшу! Опять?!

– Это твоя кровь, дура, – буркнул он. – Ну-ка, пойдём отсюда: пусть Осаин посмотрит…

– Нет… нет! – Эва разом вспомнила всё и, коротко охнув от боли в распухшем запястье, соскользнула с рук Эшу на землю. – Где Йанса? Ей было в сто раз хуже, она…

– Она уже в доме. Ушла зализываться. Всё хорошо.

– А… – Эва осеклась на полуслове. Потому что Шанго, о котором она собиралась спросить, стоял в двух шагах от неё, небрежно привалившись к красной «тойоте». Стоял неподвижно, скрестив на груди руки, – огромный, чёрный, как вечерняя тень, скрывающая его лицо. Тяжёлая угроза шла от Шанго волной. Из-под полуопущенных век тускло светились белки. До Эвы доносилось его дыхание – отрывистое, частое, как у животного. Шанго молчал. Молчали и остальные.

– Малышка, пойдём, – раздался над ухом Эвы негромкий голос Эшу. – Не надо на это смотреть…

Эшу не успел увести сестру: по крыльцу уже спускался Огун. Его массивная фигура на миг загородила пылающий между деревьями шар солнца.

– Ну? – негромко спросил он, подходя к брату. – Опять бабы вытянули тебя из заварухи?

– Я их об этом не просил, – нагло ответил Шанго. Он не отшатнулся, когда Огун приблизился, и даже не изменил позы. И, когда Огун ударил его в лицо, не упал – лишь слегка качнулся назад. Только второй удар отшвырнул Шанго на капот машины, а третий – бросил на землю.

– Огун!!! – послышался истошный вопль. Из дома вылетела Ошун. Растрёпанные волосы липли к её мокрому от слёз лицу. Стоящий у крыльца Ошосси попытался было поймать её, но Ошун ловко увернулась и бросилась к машине. Тоненькая, лёгкая, она проскользнула под рукой Огуна и кинулась к Шанго.

– Отойди от него! Отойди, Огун! Это мой муж! Ты к нему не прикоснёшься, пока я жива! Ты убьёшь его только вместе со мной!

– Не мешай, девочка, – почти спокойно попросил Огун. Ошун в ответ залилась слезами – и распласталась по лежащему ничком Шанго, как морская звезда.

– Никуда… Никуда… Я никуда не пойду, нет!

– Снова спрячешься за женщиной? Как всегда? – ровным голосом спросил Огун. И тут же Ошун со сдавленным криком откатилась в сторону, а Шанго вскочил на ноги. Лишь на мгновение закатный свет упал на его физиономию – уже залитую кровью из рассечённой брови. Такого отчаяния и бешенства Эва не видела на человеческом лице никогда.

Ошун, вскочив, как кошка, снова приникла к мужу. Но Шанго не глядя, одним рывком отодрал её от себя и швырнул в руки Ошосси. Тот вскинул рыдающую женщину себе на плечо и исчез с ней в глубине дома. А Огун замахнулся снова.

Больше всего на свете Эве хотелось закрыть глаза и исчезнуть. Чтобы не видеть, как Огун с окаменелым лицом бьёт снова и снова, поднимая громадный, как чугунный молот, кулак. Как Шанго шатается под этими страшными ударами, падает и безмолвно встаёт, вытирая кровь, снова падает и снова встаёт. Эшу, Ошосси, Марэ и Обалу смотрели на это как заколдованные – не двигаясь, не пытаясь вмешаться. «Огун же убьёт его… Что можно сделать? Кричать?!» Эва попыталась крикнуть, но из стиснутого судорогой горла вырвался лишь беззвучный писк.

– Хватит! – послышался вдруг чей-то вопль. Эва вздрогнула. Огун опустил кулак. Медленно, словно не веря своим ушам, повернулся.

Кричал Эшу. Огун, тяжело дыша, смотрел на него. В глазах его стояла неутолённая ярость. Костяшки пальцев были разбиты в кровь.

– Хватит?.. – хрипло переспросил он.

– Пожалуй. – Эшу не спеша подошёл к старшему брату, присвистнул – и ухмыльнулся. – На что Шанго будет годен завтра после твоих кувалд? Не забудь, Йанса его вытащила для дела! Калечить его сейчас не время… Остынь, короче.

Шанго тем временем, шатаясь и держась за дверцу машины, силился подняться на ноги. Наконец, ему это удалось. Разбитое лицо Шанго было в крови. Из раскрывшихся порезов на груди и спине тоже сочились вишнёвые ленты. Огун сделал шаг в сторону, освобождая брату дорогу. На его лице было написано беспредельное отвращение.

Шанго прошёл мимо братьев, не подняв глаз. Когда он шагнул в дом, солнце погасло, и на маленький двор мгновенно, словно занавес, упали сумерки. И Эва наконец-то смогла горько расплакаться в горячих руках Эшу.

– Всё, детка, всё… – повторял он, и Эва удивлялась: отчего так дрожит его голос. – Надо же было тебе на это таращиться! Ты же видела: все бабы ушли, даже Йанса… Это же было справедливо, Эвинья… Всё, хватит реветь, не разбивай мне сердце! Нужно завязать твою царапину… Тьфу, мать нас всех поубивает потом из-за тебя! Идём в дом, не выводи меня! Мало мне будто всех этих придурков…

Ночью над фермой поднялась огромная рыжая луна. В саду запела каруру. Чуть слышно шелестели листья питангейр. На большом столе стояла остывшая фейжоада: никто не хотел её есть. За столом сидел Эшу, хмурый и злой. Опустив голову и постукивая по скатерти пальцами, он о чём-то тяжело думал. Эве было странно видеть его таким. Марэ расположился в плетёном кресле у крыльца, неторопливо чиркал карандашом в своём блокноте. Ошосси сидел спиной ко всем на нижней ступеньке крыльца, курил одну сигарету за другой, молчал. Огуна не было. Об Оба напоминал звон посуды на кухне, но вскоре смолк и он. Шанго закрылся в одной из внутренних комнат. Час назад оттуда вышел сеу Осаин и объявил, что в завтрашнем сражении Шанго участвовать сможет. «Как это Огун ему челюсть не своротил?» – проворчал Эшу, и никто не ответил ему. Заплаканная Ошун попыталась было пробраться в комнату мужа, но сразу же с визгом вылетела оттуда, сопровождаемая громоподобным рычанием. Было очевидно, что ни Огун, ни Шанго никого не хотят видеть. Сейчас нарыдавшаяся до икоты Ошун спала, свернувшись клубком в гамаке. Эва, измученная, уставшая до полусмерти, сидела за столом рядом с Эшу, морщилась от дёргающей предплечье боли и мечтала только об одном: добраться до постели.

Из темноты сада к веранде приплыл красный огонёк сигареты: пришла Йанса. Сеу Осаин хорошо знал своё дело, и о страшных порезах, нанесённых иабами, напоминали лишь тонкие запёкшиеся царапины на руках и шее мулатки. Опершись на перила, Йанса окинула сощуренными глазами невесёлое общество на веранде, остановила взгляд на Эве и чуть заметным движением бровей попросила её выйти. Эва тихо поднялась и спустилась с крыльца. Никто ни о чём не спросил её – лишь Ошосси не глядя подвинулся, давая сестре пройти.

– Что-то случилось? – встревоженно спросила Эва, оказавшись вместе с мулаткой возле освещённых луной ворот. Там ещё стояла криво запаркованная, с открытой дверцей, красная «тойота», и полосы крови Шанго темнели в лунном свете на её помятом капоте. Эва постаралась встать так, чтобы не видеть их. Йанса, заметив это, усмехнулась краем губ.

– Как ты себя чувствуешь, дочь моя?

– По-моему, хорошо. – Эва взглянула на своё предплечье, которое Эшу два часа назад старательно и неумело обмотал бинтом. – Уже всё заживает. Тебе, должно быть, гораздо хуже! И… и Шанго тоже.

– Я – привыкла, а ему – поделом, – отмахнулась Йанса. – Послушай… Ты не могла бы зайти к Огуну?

– Что?.. – растерялась Эва. – Так поздно? Но зачем?

– Затем, что от меня в таких делах никакого толку, – с досадой пояснила Йанса. – Оба ещё могла бы… Но эта дура напилась кашасы, наревелась в кухне до полусмерти и уснула! Ты бы знала, чего мне стоило удержать её, когда тут… – не договорив, Йанса резко махнула рукой на пятна крови и умолкла. Молчала и растерянная Эва. Она так и не поняла, зачем ей нужно идти к Огуну, но, глядя в хмурое лицо Йанса, боялась об этом спросить.

– Хорошо, – неуверенно согласилась она. – Но…

– Полковник может быть пьян, – деловито предупредила Йанса. – Но не бойся, он тебя не обидит. Огун даже пьяным держит всё под контролем… особенно себя самого.

Час от часу не легче…

– Но что же мне ему сказать?

– Дьявол, детка, скажи что хочешь! Просто поговори с ним! – взорвалась Йанса. Лунный свет блеснул в её сузившихся глазах. – Тебя он наверняка не выгонит! Посиди с ним, и всё. Да, если удастся, – скажи, чтобы не… Даже не знаю, как объяснить! – Она с досадой отвернулась, но Эва успела поймать короткий взгляд мулатки, брошенный в сторону дома.

– Они с Ошосси поссорились всерьёз, а это сейчас ни к чему, – мрачно сказала Йанса, затягиваясь сигаретой. – Психанули, наговорили друг другу лишнего… В общем, два идиота. Все мы сейчас на нервах, сама понимаешь. Если получится, скажи Огуну, что Ошосси… ну, в общем… не хотел его обижать.

– Может быть, Ошосси сам?.. – робко спросила Эва. Йанса посмотрела на неё, как на сумасшедшую.

– Соваться к Огуну – сейчас? Ошосси?! Да полковник ему башку разобьёт! Тем более, есть за что!

Эва только вздохнула. Йанса с сердцем швырнула недокуренную сигарету в заросли и повернулась, чтобы уйти. Но вернулась с полпути: красная искорка в кустах не успела даже погаснуть.

– Скажи ему, что Ошосси не… То есть, у них с Марэ не было ничего. Никогда. И не могло быть. Я это знаю лучше всех, поверь. – И она исчезла в тёмных дебрях сада беззвучно, как ночное животное.

Некоторое время Эва смотрела на насмешливо кривящуюся в ветвях питангейр луну. Затем вздохнула и, чувствуя, что сна уже нет в одном глазу, побрела к дому.

Из-под закрытой двери комнаты пробивалась полоска света. Подойдя, Эва робко постучала. Ответа не последовало. Умирая от страха, она нажала на ручку двери – и та подалась. Уверенная, что сейчас раздастся такой же бешеный рык, какой выгнал сегодня Ошун из комнаты Шанго, Эва осторожно вошла внутрь.

Она сразу же поняла, что Йанса не ошиблась: на бабушкином столе, рядом с керамической статуэткой Йеманжи, стояла пустая бутылка из-под кашасы. Огун сидел, отодвинувшись от жёлтого круга лампы, и его огромная фигура в тени казалась бесформенной. Белки глаз тускло блеснули из полумрака.

– Что случилось, Эвинья? – негромко спросил он. – Я нужен?

– Нет. Всё в порядке. – Эва прикрыла за собой дверь. – Уже поздно. Почему ты не ложишься?

– Надо бы, – согласился Огун, не меняя позы. Эва, подойдя, села за стол рядом с ним. Её обдало могучей волной перегара и табака. Огун не глядя накрыл ладонью её пальцы, но продолжал смотреть в сторону. Эва видела: брат о чём-то напряжённо думает.

– Где Эшу? – вдруг спросил он.

– На веранде… Кажется, ещё не спит. Позвать его?

Огун покачал головой. Поднял бутылку кашасы, с сожалением посмотрел на мутный осадок на её дне – и отправил «покойника» под стол. К облегчению Эвы, новой бутылки на столе не появилось.

– Неплохо бы Эшу об этом спросить… Очень бы неплохо, – вполголоса, словно говоря сам с собой, произнёс Огун.

– О чём? – не поняла Эва.

– О том, кто рассказал матери… – Огун не договорил. Но Эва сразу вспомнила несколько отрывистых фраз, брошенных им утром, когда они вместе сидели на подножке джипа. И осторожно сказала:

– Разве Эшу знал об… этом?

Огун пожал плечами. Медленно выговорил:

– Этот паршивец обычно всё знает. Но он бы не стал молчать. Столько лет?.. Нет…

– А что ты сделал тогда? Почему… – Эва осеклась на полуслове, отчётливо понимая, что этот большой, сильный и опасный человек, который внезапно оказался её братом, вряд ли будет с ней откровенным. Огун действительно ничего не ответил, и в полутёмной комнате надолго повисла тишина. Две тени – огромная и маленькая – скрещивались в пятне света, на которое из открытого окна летели и летели неутомимые мотыльки.

– Мне было восемнадцать лет… Сопляк, – вдруг сказал он, не поворачивая головы: Эва даже не сразу поняла, что Огун обращается к ней. – Окончил школу… хотел учиться дальше. Работал в порту всё лето, как последний сертанежо[48], но все деньги отдавал матери. Она тогда лечила Обалу, платила кредит за дом, Эшу собиралась в школу загнать… Да просто есть каждый день что-то надо было! И я тогда подумал… подумал… Какой же придурок был, ей-богу! – Огун умолк, опустив голову к самой столешнице. Большой белый мотылёк сел на его судорожно сжатый кулак. Испуганно вздрогнул и метнулся к лампе. Эва боялась даже вздохнуть.

– И я подумал: почему нет? Отец ведь никогда не давал матери денег. Да она бы их и не приняла. Но ведь он знал, что все мы – есть! Что всем надо жрать и учиться! Что у нас с Шанго одна пара ботинок на двоих, а у Эшу их вообще нет! Я подумал: может, отец сможет оплатить мою учёбу? Хотя бы подготовительные курсы, а дальше я попробую сам… И я собрался и пошёл к нему. В Верхний город, прямо в офис. Помню, дождь тогда шёл… – Огун снова умолк, потянулся к кашасе, которой больше не было на столе. Не найдя бутылки, коротко выругался.

– Иди спать, малышка. Луна уже садится.

– Он… не дал тебе денег? – тихо спросила Эва.

– Он даже не вышел ко мне. Его секретарша сказала… Дьявол, как же это?.. Сказала так: «К сожалению, сеньор, ваша просьба не может быть удовлетворена. Я весьма сожалею.» И улыбнулась, проклятая шлюха! – Он вдруг кинул быстрый взгляд на Эву. Та, не понимая, что означает этот взгляд, молча, взволнованно смотрела на него. Огун странно усмехнулся. Опустил глаза, и лицо его снова стало похожим на каменную африканскую маску.

– И я ушёл. И сразу понял, почему мать не принимала от него ни гроша. И… никогда в жизни мне так паскудно не было! Как будто я пришёл продать душу дьяволу, а он сказал: оставь себе своё дерьмо, оно ничего не стоит! – Огун передёрнул плечами. Эва видела: и сейчас, пятнадцать лет спустя, он всё ещё не может избавиться от боли и позора того дождливого дня.

– Ну, и… всё. Домой идти я не мог, ушёл болтаться по улицам. Увидел плакат о вербовке в мотопехотные войска – и сразу пошёл на пункт. Вечером уже собирал вещи. Ну-у, что дома началось!.. Мать так плакала! Кричала, что вырастила убийцу, готового стрелять в людей за деньги. Но… Мне было восемнадцать. Думал – послужу пару лет, заработаю кучу денег, вернусь, ещё успею в университет… И я уехал. Долго не приезжал. Не сразу стал писать. Звонить вообще не мог. Потом началась каша в Боливии, потом нас перебросили на базу в Венесуэлу… Я прибыл в Баию, когда получил первое звание: уже в ВОРЕ[49]… Заранее не предупредил, боялся. – Огун улыбнулся, вздохнул. – Мать была дома, мыла пол. Ну, сперва отхлестала меня по морде мокрой тряпкой и обозвала последними словами. Потом заплакала, потом – усадила кормить… Пару недель я побыл дома, потом уехал обратно.

– Почему ты не остался в Баие?

– Потому что бойцы ВОРЕ стреляют на поражение в таких, как мой брат Шанго, – невозмутимо пояснил Огун. – Я решил, что всё-таки лучше будет заниматься этим в Рио. И вот… прекрасно обошёлся без университета. Наверное, и к лучшему. Иди спать, малышка. Скоро утро.

Эва поднялась. Обошла сзади стул Огуна. Встав за спиной брата, обняла его за плечи. Он вздрогнул, словно от удара, и на мгновение Эве показалось, что Огун сейчас отстранит её. Но он медленно откинулся назад, и от тяжести головы брата, улёгшейся ей на грудь, у Эвы заломило ключицы. Она осторожно, чуть касаясь, погладила его по колкому ёжику волос. Огун закрыл глаза. Задумчиво сказал:

– Ты похожа на нашу мать, малышка. Не на свою.

«Слава богу», – подумала Эва. Вслух же спросила:

– И никто не знал об этом?

– Я бы застрелился, если б кто-то узнал, – не открывая глаз, ответил Огун. – Мать пробовала после расспрашивать, отчего меня понесло в армию. Но я ничего ей не говорил. Я бы просто умер, если… Нет, никто не знал. И я не могу понять, откуда…

– Мало ли что… Столько лет прошло, – тихо напомнила Эва.

– Она плакала! – ожесточённо возразил Огун. – Ошосси сказал, что она плакала всю ночь! Какая-то сволочь рассказала ей! Через столько лет! Без всякой нужды: ведь уже ничего нельзя было исправить! Просто так, чтобы добавить боли! А этот засранец Ошосси ещё…

– Не сердись на него, – тихонько попросила Эва. – Он не хотел. Наговорил глупостей со злости, только и всего. А насчёт Марэ – всё неправда.

– Это он тебе сказал? – недоверчиво спросил Огун.

– Йанса. Она тоже расстроена.

– Ну, ей лучше знать, – помолчав, буркнул он. – А Ошосси… всё равно засранец! Он у меня ещё получит…

– Ты тоже оскорбил его.

– Дьявол! Детка! – Огун развернулся вместе со стулом и мрачно уставился на сестру. – Да ты ещё хуже матери!

– Поговори с ним. Сейчас не время ссориться. Иди прямо сейчас, всё равно не ложишься.

– Ну-у… он уже спит, – нехотя возразил Огун. – А я совсем пьяный.

– Ты не пьяный. А Ошосси не спит, – Эва выглянула в открытое окно и показала Огуну на красный огонёк на крыльце. – Подумать только – у него ещё сигареты не кончились?!.

Огун упрямо не поднимал головы. Эва присела на подоконник. Из сада на неё пахнуло свежим предрассветным ветром.

– Поговори с Ошосси. Ты же старший. Ты умнее. Ты же знаешь, он бы сам пришёл к тебе, но… Я думаю, ему просто очень стыдно и…

– Кому-кому стыдно? – ухмыльнулся Огун. – Ошосси?!. Малы-ышка…

Эва беспомощно пожала плечами, не зная, что ещё сказать. В тот момент, когда она уже была уверена в том, что миссия её провалилась, Огун тяжело поднялся с места. Покачнулся, неловко ухватившись за спинку стула. Взглянув на Эву, буркнул:

– Это не кашаса! Просто… долго сидел. Вот.

– Конечно! – согласилась она. Огун ещё раз внимательно, без улыбки посмотрел на неё. Сгрёб со стола полупустую пачку сигарет, сунул её в карман и не спеша вышел из комнаты.

Оставшись одна, Эва присела за стол. После того, как она несколько минут удерживала в объятиях Огуна, у неё ломило всё тело. Подперев голову руками, Эва пыталась думать об услышанном. У неё не укладывалось в мыслях, что её отец мог вот так… Да, наверное, он не любил своих старших детей. Вероятно, не любил и её, Эву. Просто не мог – как инвалиды не могут ходить, а старики – заниматься любовью. Но он оплачивал учёбу Эвы в школе и студии искусств. Покупал ей вещи, одежду, книги, давал карманные деньги… Отчего он не захотел заплатить за учёбу своего старшего сына? Почему он даже не вышел к нему, передав отказ через секретаршу? Что заставило его так небрежно сломать жизнь молчаливому, сумрачному парню, который впервые попросил его о чём-то? Ответ копошился где-то на дне сознания Эвы. Она была уверена, что знает, может вспомнить, что ей известно то, чего не может знать Огун… Но мозг вот-вот готов был отключиться от усталости и напряжения. «Надо найти Йанса… – в полудрёме вспомнила Эва. – Надо сказать ей, что всё в порядке. Огун с Ошосси, может, и не помирятся сегодня, но… Но Огун теперь хотя бы знает…» Из последних сил Эва заставила себя встать из-за стола. Задела ногой пустую бутылку и, не поднимая её, потащилась к дверям.

Ошосси и Огун стояли у ворот. Солнце ещё не вставало, и фигуры братьев, облитые предутренним светом, казались вырезанными из чёрного дерева. Огун что-то тихо и яростно говорил, подкрепляя каждое своё слово ударом кулака по перекладине калитки. Из калитки сыпалась труха, жалобно поскрипывали петли. Ошосси молчал, глядя в сторону. Физиономия его была злой и виноватой. Наконец, Огун умолк, треснув напоследок несчастную калитку так, что она сорвалась с петли и поникла, как сломанное птичье крыло. Ошосси опустился на колени, начал прилаживать старую петлю на место. Огун помог ему, придержав перекладину. Дождался, пока брат поднимется на ноги, легонько хлопнул его по спине и, обхватив за плечи, увлёк за собой к дому.

Эва проводила их глазами. Медленно вернулась к веранде, на которой уже никого не было. Только Эшу, сидящий верхом на перилах с потухшей сигаретой в зубах, встретил её усталым взглядом.

– Почему ты не спишь? – хмуро спросил он.

– А ты? – Эва, не дождавшись ответа, села на полу, подумала: «Посижу минутку и пойду искать Йанса…» – и тут же уснула мёртвым сном.

Эва проснулась спустя три часа в гамаке на веранде – и никак не могла вспомнить, кто и когда перенёс её сюда. Было душно, словно перед дождём. Сад стоял тихий, не шевелящий ни одним листом. Небо затянулось тучами. Ни один солнечный луч не лежал на плитах патио. Не пели птицы. Мертвенная, тяжёлая тишина. Эва прислушалась: даже с кухни не доносилось ни звука. Окончательно встревожившись, она вылезла из гамака и, шлёпая босыми пятками по полу, побежала на кухню.

Разумеется, Оба была там. Разумеется, она варила кофе. Медный кофейник был опорожнен уже наполовину: Ошосси, стоявший возле стола в одних трусах, наливал тёмную дымящуюся жидкость в две огромные кружки.

– Гатинья, это я беру себе и Огуну. Остальным тут хватит?

– Бери сколько нужно, я сварю ещё, – не оглядываясь, странно гнусавым голосом отозвалась Оба. Ошосси вышел, не сводя глаз с кружек в своих руках. Проходя мимо Эвы, мельком наклонился и поцеловал её в лоб. Эва озадаченно отшатнулась, открыла было рот – но Ошосси уже не было рядом.

Оба была немилосердно зарёвана, и от неё несло перегаром ничуть не слабей, чем ночью – от Огуна. Спутанные волосы были кое-как закручены в узел. Но кофе, как убедилась Эва, плеснув себе в кружку из кофейника, был по-прежнему великолепным: густым, крепким, без остатка прогоняющим утренний сон.

– Спасибо. Где все?

– Готовятся, – Оба выглянула в окно. – Скоро всё начнётся.

– Я должна буду… тоже? – Эва тщетно старалась скрыть дрожь в голосе.

– Нет. Конечно же, нет. Не ты и не Ошун, – грустно улыбнулась Оба, наливая кофе в ещё одну кружку. – Битва – не для вас. Разве что подпустишь дождичка в конце… чтобы смыть кровь.

– Но я смогу увидеть?..

– Конечно. От такого не отвернёшься. – Оба вдруг повернулась к ней, и Эву поразил её измученный, потухший взгляд. – Послушай, малышка… Не могла бы ты… Если тебе, конечно, не… не трудно…

– Конечно, могла бы, – торопливо заверила Эва. – Оба, пожалуйста, ты только не плачь! Что мне сделать?

Две тяжёлые слезы одна за другой выкатились на щёки Оба, и кофейник задрожал в её пальцах. Кофе перелился через край, тёмные капли западали на пол.

– Отнеси это Шанго, – сдавленно попросила она, подталкивая кружку Эве. – Здесь всё, как он любит: кофе, кашаса и тростниковый сахар.

Эва неприязненно подумала, что Шанго вполне мог бы спуститься за кофе сам, как и все остальные. Очевидно, мысли эти промелькнули у неё на лице, потому что Оба чуть слышно сказала:

– Не сейчас. Не после вчерашнего… и вообще всего. Он не выйдет до последнего. И никого к себе не пустит. Меня он просто выкинет за дверь. Даже Ошун побоялась… а я её уже просила.

– Оба, ну разве можно так!.. – не выдержала Эва. – Неужели он того стоит?!

Оба только пожала плечами и неловко вытерла мокрую дорожку на щеке. Серьёзно сказала:

– Я буду всю жизнь молиться, чтобы у тебя оказалось не так, малышка.

Смущённая Эва встала и обняла её. Сестра в ответ погладила её по волосам.

– Оба, но ведь меня он вышвырнет тем более!

– Думаю, нет, – без улыбки сказала Оба. – Ты же как-то успокоила вчера Огуна. А мы все боялись даже сунуться к нему.

– Но… – Эва умолкла на полуслове. И, подавив вздох, взяла со стола пахнущую кофе и кашасой кружку. Платье на ней со вчерашнего дня было грязным, перепачканным бурыми полосами крови и ещё чем-то, о чём Эве не хотелось даже вспоминать. Значит, если на нём через минуту окажется и чудесный кофе Оба – всё равно терять нечего. Подбодрив себя таким образом, Эва отправилась наверх.

Дверь была закрыта. На стук никто не ответил. Эва храбро нажала на ручку и вошла. Ей сразу же открылась потрясающая картина: полностью обнажённый Шанго лежал навзничь на кровати и без всякого выражения смотрел на неё из-под полуопущенных век.

Эва пулей выскочила за дверь. Кофе в кружке отчаянно качался – но не пролился. Переждав немного, Эва осторожно спросила:

– К тебе можно? Я просто принесла кофе!

В ответ раздалось невнятное бурчание. Угрозы в нём Эва, однако, не услышала и, помедлив, всё же решилась войти.

Шанго не переменил позы и не потрудился прикрыться. Эва, стараясь не смотреть в его сторону, прошла вдоль дальней стены, поставила кружку на подоконник.

– Оба просила это принести.

– Спасибо, – послышался тягучий, низкий голос. – Ты кто такая, детка?

– Твоя сестра Эва. Ты видел меня вчера… у иаб.

– Что?.. – Голос Шанго изменился. Огромная рука цвета горького шоколада метнулась в сторону свисающих со спинки кровати джинсов. Эва быстрей, чем хотела бы, засеменила к выходу. В конце концов, она отнесла кофе, и теперь можно спокойно…

Он легко и просто поймал её в двух шагах от двери. И Эва сразу поняла, что вырваться из этих железных рук не смог бы даже Кинг-Конг. Шанго сел на кровати, одной рукой удерживая перепуганную Эву у себя между колен (к счастью, джинсы уже были на нём), а другой прихватывая с подоконника кружку кофе. Только сейчас Эва смогла как следует рассмотреть последнего из своих братьев. «Что же они все в нём нашли? Йанса, Оба, Ошун? Особенно Ошун?!»

Перед ней было тёмное, жёсткое лицо с широко расставленными глазами и крупными, чуть вывернутыми губами, ещё вчера поразившее её своей грубой, почти наглой чувственностью. После страшных побоев Огуна через бровь Шанго тянулась незажившая багровая ссадина. Тяжёлая челюсть была заметно вздута, и это только усиливало устрашающее впечатление. Эва застыла, боясь пошевелиться. А Шанго в упор разглядывал её чёрными, блестящими глазами, и по разбитым губам его расползалась ухмылка.

– Дьявол… А ты прекрасна! Малышка, будь я проклят, – потрясающие сиськи! Так, где там задница? Ты… ты почему в трусах?! К Шанго не входят в трусах, детка!

– Шанго! – По спине Эвы побежали мурашки. – Я же твоя сестра!

– Да ла-адно… – отмахнулся он, заводя свою огромную руку ей за спину. Впечатление было такое, будто между лопаток Эве ткнулась стальная вагонетка – и неумолимо поволокла её навстречу поезду. Ужас клином встал в горле. И Эва сделала единственное, что ещё можно было сделать: с силой ударила по руке Шанго, державшей кружку. Горячий кофе выметнулся ему на грудь и – разумеется! – на платье Эвы. Шанго заорал. Стальные тиски, державшие Эву, разжались. Она опрометью кинулась за дверь, провожаемая залпом грязных проклятий.

– Оба, прости, – выпалила она, ворвавшись на кухню, где сестра грустно мыла посуду. – Я… нечаянно опрокинула чашку. У тебя ещё осталось?..

Оба обернулась. Увидела Эву, и заплаканные глаза её расширились. Губы стали серыми. Из груди вырвался невнятный клёкот, как у рассерженной совы. Оба молча схватила со стола медный кофейник и кинулась вон из кухни. Вконец перепугавшись, Эва побежала за ней.

Оба ворвалась в комнату как ураган. Кофейник пушечным ядром полетел в голову Шанго. Раздался гулкий звук ударившего колокола, кофе хлестнул на стену и матрас. Оба, кинувшись на Шанго, могучим рывком сбросила его с кровати на пол:

– Мою сестру?! Мою сестру, сукин ты сын?! СВОЮ сестру?! Да что же ты за отродье! Что же ты за выродок! Что ты за мерзавец!!! Вот тебе! Вот ещё! Получай, извращенец, сволочь, проклятый бандит! – гремела она.

«Сейчас он её убьёт!» – в панике подумала Эва. Схватив первое попавшееся под руку, – бабушкин веник, – она кинулась на помощь сестре.

– Не мешай, Эвинья! – завопила та. И Эва поняла, что Оба действительно не нуждается в подмоге. Оседлав опрокинувшегося на спину Шанго, она ожесточённо наносила ему по физиономии удар за ударом. К огромному изумлению Эвы, Шанго не отвечал.

А по галерее уже застучали шаги, зашлёпали босые ноги. В комнату с грохотом ворвались Эшу и Ошосси. Последний на ходу натягивал штаны. Эшу даже не стал затруднять себя этим: его трусы держались на честном слове и мало что скрывали.

– Эвинья, что ты здесь делаешь, ты с ума сошла?! Ты заблудилась, что ли, в собственном доме?! Шанго… Это кто его там молотит? Наша Оба? Хм-м… – Эшу прислонился к дверному косяку, небрежно подтянул трусы, и его физиономия приняла глубокомысленное выражение, – Почему я не удивлён? Почему я даже не хочу спросить – за что?

– Заткнись! – рявкнул Шанго, приподнимаясь на локте и осторожно стряхивая с себя Оба. – Пошли вон, ублюдки! Ну, хватит, Обинья… ну, всё… Ты рехнулась! Я ничего такого… Эвинья, детка, я же пошутил! Вот тупые бабы…

Оба поднялась, тяжело дыша. Резко отбросила с лица волосы. Одёрнула высоко задравшееся на бёдрах платье. Подняла свой кофейник, который срикошетил от головы Шанго в дальний угол комнаты, заглянула внутрь и хрипло объявила:

– Ничего не осталось! Значит, обойдёшься! – и вышла из комнаты. Эва поспешно выбежала за ней.

На пороге Оба обернулась и, отчеканивая каждое слово, приказала:

– Огуну – ни слова! Ни слова!

Ошосси и Эшу кивнули молча и дружно, как солдаты. Кивнул и Шанго.

На кухне Оба долго переводила дух, опершись обеими руками о край посудной раковины. Эва тщетно пыталась налить себе воды. Руки дрожали, вода лилась через край стеклянного кувшина на потерявшее всякий вид платье. «Ну вот… не хватало только зареветь!»

– Как же… он… мне… надоел… – пробормотала Оба, забирая из рук сестры кувшин. – Дай, я сама… Ты не думай. Шанго в самом деле шутил. Он бы никогда…

– Шутил?! – вскричала, потеряв самообладание, Эва. – Оба, да ты просто… просто… Он чуть не изнасиловал собственную мать!

Оба не ответила. Выпив кувшин до дна, она поставила его на стол, вытерла мокрое от воды и слёз лицо краем полотенца. Выглянула во двор. Не оборачиваясь, сказала:

– Эва, малышка… Это всё только оттого, что ему сейчас очень страшно.

– Страшно? – не поверила своим ушам Эва. – Шанго боится битвы?!

– Нет. Битва – пустяк. В любой драке Шанго – как рыба в воде. Битва лишь порадует его. Он боится того, что будет потом. – Оба глубоко вздохнула и, повернувшись к сестре, внимательно осмотрела её с головы до ног. – Твоему платью конец. Я могу, конечно, попробовать отстирать – но мой кофе не отойдёт. Лучше сразу выбросить. Иди переоденься – и нам пора. Скоро всё начнётся.

Океан лежал перед ними – серый, гладкий, спящий. Исчезло солнце. Сизые тучи клубились и скручивались в небе, как живые, отражались в неподвижной, словно замёрзшей воде. Воздух был душным, густеющим на глазах. Всё тяжелее становилось дышать в этом тошнотворном, неестественном киселе. Эве казалось, что она совсем одна в этом неживом месте. «Аго…» – попыталась было позвать она. Но осеклась, не зная, кого хочет звать. «Почему же ничего не начинается?..»

Что-то защекотало ей ногу. Эва опустила глаза. Краб, маленький, чёрный блестящий, трогал её палец клешнями – и смотрел на неё человеческими глазами. Эва застыла от ужаса, не смея даже отшвырнуть нахальную тварь ногой. А второй краб тем временем уже взбирался по её платью, деловито цепляясь клешнями за ткань и не сводя с Эвы мёртвого взгляда. Опомнившись, она сбросила его – и краб рассыпался в вонючую пыль у её ног. Подняв взгляд, Эва увидела, что целая волна крабов атакует прибрежные камни. «Они лезут из океана! Всё началось…»

Они поднимались из неподвижного моря – ряд за рядом. Странные твари, похожие друг на друга лишь глазами – неживыми и тусклыми. Серые и чёрные лица, некоторые – почти человеческие, некоторые – похожие на уродливых насекомых с жвалами и щупальцами, некоторые – точь-в-точь иабы в липкой шерсти, с жёлтыми крысиными зубами. Они поднимались в полосах шевелящегося тумана. Склизкие комки водорослей падали с их ног, щупалец и волос. Их было столько, что у Эвы перехватило дыхание. Океан чернел и кипел, выбрасывая из себя всё новых и новых аджогунов. Пляж шевелился от множества тел, идущих на приступ.

– Ларойе, Эшу! – вскричала Эва, вспомнив, наконец, кто хозяин и сторож этого чудовищного воинства. – Ларойе!

Но голос её застрял в липком воздухе, не пробившись сквозь него ни единым звуком. Что-то тёмное и скользкое мазнуло её по лицу, оставив на щеке полосы слизи. Эва в страхе закрыла лицо руками и…

Чудовищный грохот потряс пляж. Эшу – ориша Эшу в своей красно-чёрной накидке, огромный, чёрный, заслонивший своей тенью прибрежные скалы, поднял обе руки – и его оглушительный крик снёс в море крабов с человеческими глазами. А рядом с ним уже горели зелёные глаза охотника Ошосси, который стоял по колено в кишащем море аджогунов, натянув свой лук.

– Оке аро, Ошосси! – грянуло над океаном. – Огун, йе!

И, подняв глаза, Эва увидела, что клубящееся небо потемнело ещё больше от сонма летящих, как эскадрильи, тварей. Тысячи перепончатых крыльев вспарывали липкий воздух. Скрежетали пронзительные голоса, щёлкали зубы, клювы, челюсти – а глаза всё равно были человеческими, давно мёртвыми и затянутыми плёнкой. Одна за другой твари разбивались о грудь Ошосси, оставляя на ней кровавые полосы. Одна за другой они падали, превращённые в окровавленные комки его стрелами. А за спиной Ошосси уже стоял, прикрывая его, Огун. Огун, заслоняющий небо и солнце, со свирепой гримасой на иссечённом шрамами лице. Огун, хозяин войны и железа, король ориша, рядом с которым казались детьми его могучие братья. Два мачете были в руках у Огуна. Два свистящих луча, разрывающих воздух, крошили в кровавую кашу отвратительные тела, клешни и лапы.

– Арроробой! Ошумарэ! – загремел Огун – и демоны дружной волной, вереща в смертельном ужасе, отхлынули назад. Эва приподнялась, чтобы увидеть, что же смогло напугать их больше Огуна. И, ещё не разглядев, услышала грозное шуршание чешуи. Чудовищная анаконда ползла по пляжу, медленно и неотвратимо, как смертный час, давя своим телом разбегающихся в панике тварей. «Арроробой, Ошумарэ!» – воззвала Эва, поднимая руки в полузабытом ритуальном жесте. – «Арроробой, мой брат!»

Змея чуть повернула голову, взглянула карим живым и умным глазом, величественно отвернулась – и снова поползла к океану, с угрозой поднимая гигантскую плоскую голову и гоня перед собой завывающую от ужаса толпу демонов. Но из океана лезли и лезли новые аджогуны – словно солёная вода сама, капля за каплей, превращалась в них.

И в этот миг расступились тучи. И клубами поползли прочь за горизонт, обнажая жёлтое, дымящееся небо. И раздавшийся удар грома слился с яростным криком Шанго, и он явился – освещённый синими вспышками молний, громадный, как цунами, чёрный и страшный, словно спираль смерча. Голубые электрические искры бегали по его обнажённому телу.

– Као кабьесиле! – В воду полетели обломки скал. В сияющем мече Шанго одна за другой отражались молнии. Их фиолетовые сполохи носились по пляжу, скручиваясь в клубки, и от хохота Шанго дрогнули даже неподвижные волны. Земля пошла глубокими, змеящимися трещинами. В них с шелестом устремился песок – и орущие, судорожно цепляющиеся за края впадин твари. Шанго давил их ногами, пробираясь между трещинами к братьям, и меч его свистел, рассекая стаи мечущихся демонов. На грубом, чувственном лице Шанго застыла улыбка. Эва поняла: он наслаждается боем. Вот он вскинул руку, свободную от меча, – и ещё одна молния сверкающим лезвием вонзилась прямо в океан. Водяной столб поднялся, вертясь и разбрызгивая хлещущие брызги, от земли до неба, закручивая в себя мириады аджогунов, – и с рёвом обрушился обратно. И воинственный клич Шанго слился с этим сокрушающим грохотом.

– Эпаррей, Йанса!

А по берегу уже разнёсся оглушительный крик – и Йанса, примчавшаяся на битву в тёмно-красном, цвета свежей крови одеянии, понеслась вдоль кромки волн: неукротимая, неистовая, сносящая всё на своём пути. Мачете её мелькали ярче молний Шанго. Там, где она пролетала, оставалась лишь полоса мёртвых тел, крови и коричневой слизи.

Но из океана уже, хихикая и кривляясь, наползая одна на другую, щурясь гноящимися глазами, лезли иабы. В воздухе запахло серой. Эва больше не видела ни Огуна, ни Ошосси, ни Эшу. Только Шанго продолжал сражаться, стоя по пояс в содрогающейся, визжащей каше, и молнии синими столбами плясали вокруг него. Йанса с криком неслась к нему на помощь с другого конца пляжа, сокрушая на своём пути остатки скал, – но Эва видела: она не успеет.

И в этот миг ураган обрушился на берег – чёрный, свистящий, поднявший в воздух камни, воду, демонов и иаб, – и даже Йанса, пошатнувшись, чуть не сбилась с ног. Это мчалась Оба – огромная Оба, задевающая всклокоченной головой тучи. Глаза её светились, как клочки неба в разрывах облаков, и взметнувшееся платье заслонило молнии Шанго, а от громовых раскатов её крика в океане появилась бурлящая воронка.

– Оба, ширэ! – приветствовал её Шанго. И нож Оба сверкнул, рассекая чёрные тучи, один, и другой, и третий раз. Она двинулась на иаб, как сходящая с гор лавина. Стрекочущая стая мерзких созданий беспорядочно хлынула в океан. На берегу ещё копошились аджогуны, но мёртвых было уже больше, чем живых, и оставшиеся бежали от надвигающейся Оба в океан, огрызаясь и визжа от страха на ходу. Ещё раз оглядев берег, Эва увидела, что Огун, Ошосси и Эшу сражаются спина к спине, отбиваясь от озверевших в панике летучих демонов, которые, прежде чем исчезнуть в пучине, старались полоснуть поглубже когтями, впиться зубами. Йанса, неистово вопя, повергала их в дымящиеся трещины. Шанго, хохоча так, что всплёскивались волны, крушил камни, на которые в ужасе пытались взобраться уцелевшие иабы, и сыпал молниями им вдогонку. Повернувшись, он вдруг посмотрел на Эву: чёрные, блестящие, опьянённые битвой глаза, сверкающие голубые белки, искажённая от бешенства и наслаждения физиономия, – и заорал, повергая в океан последние скалы:

– Рирро, Эуа!!!

И Эва поняла, что теперь она входит в битву. И, вытянувшись звенящей струной на вершине горы, простёрла в клубящееся небо руки: «Дождь! Пусть пойдёт дождь!»

И дождь пошёл – шелестя всё сильней, топоча по песку тысячами мягких лапок, смывая кровь и слизь. Он уносил в трещины трупы, комки водорослей, расколотые панцири и оторванные щупальца. Целые потоки дождя низвергались на пляж, и Эва никак не могла понять, откуда они льются. Откуда – если тучи уже разошлись, выпустив на свободу мокрое, сверкающее голубизной небо, в котором тут же зачертили птицы. И исчезали трещины в земле, и улеглась, оставив после себя лишь барашки на волнах, чудовищная воронка, и погасли молнии. И змея-Ошумарэ поднялась на хвосте, закачавшись перед самым лицом Эвы, – и стала прозрачной, дрожащей от воды, сверкающей семицветьем радугой. И благословенный бой барабанов ударил в голове Эвы, и она упала на мокрый песок. И, теряя сознание, уже знала: всё закончилось…

…Белые-белые стены. Серая безликая офисная мебель. Стол со стеклянной крышкой, кресла на колёсиках. Огромное, от пола до потолка, окно. Постер на стене: перекрещённые серо-бело-лиловые полосы – в металлической рамке. Журчащий кулер у дверей. Было очень тихо, и именно из-за этой непривычной тишины Эва не сразу узнала рабочий кабинет матери. Таким он мог быть только в выходной день. Впрочем, у сеньоры Нана Каррейра никогда не было выходных.

Открылась белая дверь, вошла мать – в своём лавандовом костюме, белой блузке, туфлях на шпильках, с причёской из чёрных выпрямленных волос, уложенных волосок к волоску, с айфоном в руках. Подойдя к столу, привычно положила айфон так, чтобы видеть экран. Села, взглянула на дочь.

– Ну, как? Было весело? Эва?

Эва молчала.

– Надеюсь, теперь, когда ты всё увидела своими глазами, ты успокоишься?

– Я не понимаю тебя, – осторожно сказала Эва. За годы жизни с матерью она научилась прятать свои эмоции и сейчас старалась, чтобы голос её звучал ровно. – Я и так спокойна.

– Да? Зачем же ты полезла в этот балаган?

– Зачем ты скрывала от меня мою семью? – вопросом на вопрос ответила Эва. Мать молча смотрела на неё тёмными, холодными глазами. Эва не отводила взгляда. И сама не понимала, почему ей больше не страшно.

– Твоя семья – это я и отец, – не повышая тона, сказала мать.

– А моя тётя? Мои братья? Моя сестра?

– Послушай, Эва, ты умная девочка. Я это знаю с твоего рождения. – Мать вытащила сигареты, не спеша прикурила, затянулась, глядя в окно. – Всё, что я делала – я делала только ради твоего блага. У тебя было всё для того, чтобы ты была счастлива. Ты училась в престижной школе. Ездила в Америку и Европу. Тебе покупали всё, что ты хотела. Тебе даже не мешали заниматься чепухой с красками! У тебя впереди – блестящее будущее, карьера, деньги. С твоим умом и моей помощью ты легко достигнешь успеха. И я не могу понять, почему…

– Я тебе очень благодарна, – повысив голос, оборвала её Эва. В глазах матери мелькнуло изумление: никогда прежде дочь не решалась перебить её. – Но я хочу знать: почему я не была знакома со своей тётей и её детьми. Между прочим, половина из них – твои. Как так вышло?

– Боюсь, что это – не твоё дело, – спокойно сообщила мать. – Но ты права. Лучше я тебе расскажу всё как было. Я – а не это отребье, которое ты зовёшь своими братьями. Видишь ли, есть женщины, которым вовсе не нужно рожать детей.

– Это ты?

– Это моя сестра Жанаина. Йеманжа, если тебе так угодно. – По тонким губам Нана скользнула брезгливая улыбка. – Дети ей, к сожалению, совершенно не даются. Таким набитым дурам, как она, лучше вообще делать аборты. Впрочем, у неё лишь два сына. Старший – этот армейский обрубок, Огун. Что ты в нём нашла привлекательного, не понимаю. Ограниченный, тупой, озлобленный наёмный убийца…

– Он не всегда был таким. – Эва из последних сил держала бесстрастный тон. – Вспомни, он хотел учиться, но отец…

– Учи-иться? Огун?! – Дона Нана расхохоталась так, что уронила сигарету, и Эва, никогда прежде не видевшая мать смеющейся, испугалась по-настоящему. – Я знаю, девочка моя, что он врал тебе недавно! Поверь, всё это не так. Учиться Огун никогда не собирался: у него не хватало для этого мозгов! Спроси у него или Жанаины, когда ей надоест жалеть себя за закрытыми дверями, – каких трудов ему стоило окончить обычную школу? Нет, Эвинья, никакой университет Огуну не был нужен! Там была замешана какая-то девчонка. Самая обычная негритянка с круглым задом, вот и всё. То ли она вляпалась в грязную историю, то ли просто захотела поехать на каникулы в Рио или Сан-Паулу… Нет-нет, кажется, там было всё всерьёз, и парень хотел даже жениться! Но как можно жениться, если некуда привести жену и даже нормальной работы нет? И я ему просто сказала…

– Ты? Так это сделала ты?

– Ещё не хватало мне отвлекать твоего отца на такие глупости! – раздражённо пожала мать плечами. – Я тогда была его секретаршей и обязана была отвечать и за его распорядок дня, и за встречи, и за звонки… и за то, чтобы никто его не беспокоил, да-да! Таких, знаешь ли, было очень много, – тех, кто считал, что раз у дона Каррейра есть деньги, то он их должен отдать. Тем, кто сам не способен заработать ни копейки, почему-то всегда хочется чужих денег! Да, я вышла к этому парню и сказала, что на свою свадьбу и семейную жизнь мужчина должен заработать сам. И я уверена – отец повторил бы ему то же самое! Но его в тот день не было в городе и…

– Ты слишком много на себя взяла, мама.

– Не более, чем имела право взять, – заверила Нана, и Эва видела: мать совершенно искренна. – Я отгораживала твоего отца от этих волнений, связанных с Жанаиной и её выродками…

– Это был его сын.

– Мальчик не удался, – отчеканила Нана. – Изменить его было нельзя. Он ушёл в армию, затем – в военную полицию… Что ж, вероятно, там ему самое место.

– А та девушка? Что с ней стало?

– Понятия не имею. – Нана, прищурившись, смотрела в лицо дочери. – Ну? И почему у тебя трясутся губки? Заметь, я говорю чистую правду! В отличие от Огуна, которому эту правду стыдно было открыть младшей сестрёнке! – Мать с таким нескрываемым сарказмом произнесла последние слова, что Эва почувствовала мурашки на спине. – Прошло пятнадцать лет – а он всё не может понять, что отец не обязан был водить его по жизни за ручку!

– Ты не стала водить ни Обалу, ни Марэ, – вполголоса сказала Эва. – Ты просто бросила их обоих.

– Не смей оскорблять меня, девчонка! – Холодные глаза матери сузились. – Я поступила так с полного согласия твоего отца! Уж это были наши с ним дети, и он имел право обойтись с ними так, как считал нужным! Обалу родился беспомощным уродом! Я убеждена, что таким нечего делать на земле!

– Но это ведь был твой ребёнок!

– Эвинья! Тогда это был просто покрытый язвами котёнок с тонкими кривыми ножками! И милосерднее всего было бы дать ему умереть! – отрезала мать. – Такие, как он, если выживают, – мучаются всю жизнь и мучают других! Ну-ка, вспомни, как он обошёлся с Ошун! Я знаю, он хотел её до смерти, бедный мальчик, – с того самого дня, как Шанго привёл её в дом! Да они все её хотели: девчонка в самом деле хороша! Но она любила своего бандита и, к её чести надо сказать, даже не смотрела в сторону других. Тем более, его братьев. И Обалу при первой же возможности… Подлое, злобное, изуродованное создание! Испортить проклятием божественную красоту женщины, которая сторонится его! Да ещё прикрыть это высокой целью – мол, он всего лишь отомстил за страдания Оба! Хотя Эшу был прав: Оба сама во всём виновата! О таких, как она, все и всегда вытирают ноги.

– Ты и её вышвырнула из дому.

– Я не терплю неблагодарности, – сухо сказала мать. – И ещё больше не терплю глупости. Что, собственно, я сделала не так? Оба захотела уйти из дома – я её отпустила. Разумеется, мне было жаль, что все мои усилия пропали даром. Из этой коровы ничего не вышло. Рыдать над грязной плитой, брошенная мужем, может любая дура. Ничего интересного в этом нет. Оба получает сейчас по заслугам… и, между прочим, было очень забавно наблюдать, как Ошун и этот мерзавец Эшу разыграли её.

– Это был не розыгрыш, а неудачная шутка. Они очень жалели об этом…

– Кто жалел? Эшу?!. – Мать с притворной усталостью взялась за виски. – Эвинья, в твои годы пора уметь разбираться в людях! Эшу делает только то, что ему выгодно и за что ему не придётся отвечать! Надо признать, способности у парня имеются… Но голова абсолютно пустая, и немудрено.

– Марэ, кажется, получился у тебя довольно удачным, не так ли? – в тон матери спросила Эва. – Он умён, он хорошо учился, он мог оправдать твои надежды.

– Он их и оправдал.

– Зачем же ты отдала его в интернат?

– Да именно за этим! – Мать, наконец, рассердилась. – Затем, что, учась дома, он никогда не смог бы стать тем, что он есть! Это ваша «Ремедиос» очень мало чего стоит, должна тебе сказать! Живопись теперь делается в компьютере, это – новые программы, новые технологии, компьютерная графика и дизайн… Восемнадцать лет назад это всё только начиналось! Единственный достойный факультет был в Сан-Паулу! И я сделала всё, чтобы отправить сына туда.

– И забыла о нём.

– Это он обо мне забыл, – без особого огорчения призналась Нана. – Я приехала к нему однажды… Между прочим, ты представить себе не можешь, чего мне это стоило – на все выходные бросить дела, перекроить расписание, найти «окно»… Но я тоже не всё на свете могу, знаешь ли! Во всяком случае, эти разговоры об искусстве мне скучны, а притворяться в мои годы смешно! Я видела, что Марэ не о чем со мной говорить. А раз так – зачем тратить время? Я оплачивала обучение, переводила ему столько денег, сколько требовалось, он ни в чём не нуждался и…

– Почему Жанаине нашлось о чём с ним говорить?

– Потому что эта сучка готова была на всё, чтобы сманить моих детей! – с нескрываемой ненавистью выговорила мать. – Всегда изображала из себя святую мать семейства! Ах, Жанаина, ах, сама доброта, ах, сколько у неё детей, она живёт только ради них! Наша мать носилась с ней как дурак с яйцом… за что она её любила – непонятно! Я, а не она, пробивалась в жизни как могла! Я училась, шла напролом, не спала ночами, делала подлости – да, да, и хотя бы не стесняюсь в этом признаться! Я знала, что буду жить так, как я хочу! Гордиться своей жизнью! Ни у кого ничего не просить! И дети мои вырастут успешными людьми, а не отбросами на улицах Баии! А Жанаина всю жизнь торговала безделушками для туристов – и скакала на макумбе! Нечего сказать, прекрасное занятие для умной и достойной сеньоры! Посмотри на её детей! Что из них вышло путного? Огун, эта тупая армейская сошка! Шанго – уголовник, бандит, сутенёр! Ошосси – торговец наркотиками, пляжный «кот», чибунго! Эшу… это совсем уже… бр-р-р! Это же самое худшее, что может получиться у женщины! Таких детей надо стыдиться, как венерической болезни! Любить их – значит любить собственную беспомощность, некомпетентность, лень, глупость! Ты не согласна со мной? – Эва молчала, и мать торжествующе продолжала, – А что же мои дети? Ты говоришь, я всех их бросила! Но почему же из них выросли достойные люди? Марэ – знаменитый художник, его рвут на части издательства Рио и Сан-Паулу! Обалу – компьютерщик от Бога, он ведь начал зарабатывать ещё раньше брата, мозг у него золотой, это мои гены! Ты – потрясающе умна, и твоя карьера будет невероятной, я всё для этого сделаю! Если ты, конечно, вытравишь из себя эту идиотскую сентиментальность…Ты вся в мою покойную мать!

– Какая досада, правда? – задумчиво спросила Эва.

– Ужасная, – не почувствовала иронии Нана. Взяла новую сигарету, аккуратно прикурила от блестящей «Зиппо».

– Единственное, чего я не могу понять, – зачем ты связалась с ними. Ты умна – и это не комплимент, а факт. Ты не могла не увидеть, что это за шваль. Ну, допустим, Ошун смогла произвести на тебя впечатление: она это умеет. Но ведь по Эшу всё сразу было понятно! И тем более, по этой дуре Оба! Почему ты так легко позволила использовать себя, девочка моя?

– Это моя сестра… и мой брат…

– Пф-ф, «брат»… «сестра»… Почему же они появились лишь тогда, когда им что-то от тебя понадобилось? Где они были до сих пор? Ты не задавала себе этот вопрос? – с ласковым ехидством спросила мать.

– Они не появлялись, потому что ты этого не хотела. Так сказала бабушка.

– Бабушка… Ох уж наша мать… Ты можешь себе представить человека, способного запретить что-то Эшу? Или этому извращенцу Шанго?!

Эва молчала, глядя через плечо матери в синее окно. Стараясь не тревожить поднявшийся в горле комок, спросила:

– Это ведь ты недавно рассказала Жанаине про Огуна? О том, что он приходил к отцу просить денег пятнадцать лет назад?

Да, сказать это вслух стоило. Хотя бы для того, чтобы увидеть, как с идеально накрашенного лица матери сбегает торжествующая маска. Впрочем, дона Каррейра не была бы самой собой, если бы позволила чувствам задержаться на лице дольше двух секунд.

– Прекрасно, моя девочка! Ты ещё умней, чем я думала! Когда ты это поняла?

– Когда разговаривала с ним. Он сказал, что Жанаине стало всё известно в ту ночь, когда Шанго…

– Трахнул собственную мать, – с удовольствием выговорив вульгарное слово, закончила Нана.

– Именно, – подтвердила Эва. – Это было в пятницу, под утро. Ты разговаривала на кухне по телефону. Я проснулась. И услышала…

– Ты подслушивала мой разговор с сестрой?

– Любая информация полезна, не так ли? – пожала плечами Эва. – Ты кричала… Сейчас, дай вспомнить… «Ты родила себе дерьмо и собрала в свой подол чужое! Они все – подонки! Твой старший сын ещё пятнадцать лет назад приходил побираться к отцу за твоей спиной! Если ты об этом не знала, то теперь будешь знать!» И что-то ещё, что я забыла.

– Браво, браво, – не меняясь в лице, повторила мать. Глаза её светились ледяным, мертвенным блеском, напомнив Эве об аджогунах. – У тебя отличная память, Эвинья. Кажется, именно это я и говорила. Неужто после этого Жанаина переосмыслила свою жизнь? И наконец-то сняла розовые очки? Боюсь поверить… Впрочем, лучше поздно, чем никогда.

Эва встала. Потянулась, передёрнула плечами. Подошла к окну, за которым был виден порт. Глядя на белоснежный американский лайнер, входящий в акваторию, сказала:

– Ведь это ты рассказала ей о том, что Обалу изуродовал Ошун. И что Ошосси снова связался с наркотиками. И о том, что деньги на это дал ему Марэ. Тебе хотелось добить сестру, не так ли?

Это уже был чистой воды блеф, но по молчанию матери Эва поняла, что не ошиблась. И, не оборачиваясь, продолжала:

– Ты подрезала Жанаине последнюю жилу. Она не могла вынести столько боли сразу. Это было уже невыносимо.

– Перестань говорить языком из сериалов! – скривилась мать. – Я сказала ей только правду – и ничего, кроме правды! А что ещё я должна была говорить, если Жанаина впервые за пятнадцать лет позвонила родной сестре? Вся в слезах, рыдая и захлёбываясь, как последняя истеричка? Я, знаешь ли, не сливной бачок для чужих соплей! И мне вовсе не хотелось тратить своё время на её вопли и причитания! Да ещё среди ночи, когда я банально хочу спать! И имею на это право! В конце концов, Жанаина сама этого хотела! И получила по заслугам! И даже не смогла выдержать удар! Заперлась, закрылась, оставьте меня все, кидания, бросания… тьфу, мерзость какая! И всё сразу пошло наперекос!

– Аджогуны начали появляться из-за этого?

– Аджогуны получили свободу, потому что Эшу не мог больше справляться с ними! – Мать, казалось, взяла себя в руки и снова сделалась иронически спокойной. – И не может до сих пор. И заметь – вся эта тупоголовая банда до сих пор не спросила его – почему? Йеманжа никогда не отвечала за запертые двери! Она никогда не сдерживала аджогунов и прочую нечисть! Это – епархия Эшу! Почему Огун не способен это сообразить? Не вышибли же ему в фавелах Рио последние мозги?!

– Я… не понимаю, что ты хочешь сказать, – пробормотала Эва. Теперь ей на самом деле стало страшно.

Мать вздохнула. Тщательно загасила сигарету в стеклянной пепельнице. Подняла на Эву тёмные, холодные глаза.

– Подумай, моя Эвинья. У тебя хватит ума всё понять. И постарайся прекратить это… не нужное тебе знакомство. Ты, я думаю, уже сама видишь, чего стоит всё это отребье. Они ничего не смогут тебе дать. Ничего полезного от этого общения ты не получишь. Боюсь, только потеряешь. Кажется, Шанго уже пытался оказывать тебе знаки внимания? Хотя, может быть, тебе понравилось?.. Что ж, вполне можешь стать его четвёртой женой: кастинг продолжается… Однако, времени у меня больше нет. Поступай как знаешь: ты взрослая. Но прежде, умоляю тебя, сложи, наконец, два и два. И спроси у этого поганца Эшу, почему он не может спать уже третью ночь.

– У Эшу? Но…

Мать встала, оправила юбку, взяла со стола пачку сигарет, айфон и зажигалку. И, не оглядываясь, ушла за белую, гладкую дверь.

– …а теперь ещё и дождь этот! Невесть когда кончится! Приведите вы малышку в чувство, пусть разберётся! Марэ, может, ты попробуешь? Твоя аше подойдёт!

– Не надо. Это просто сон. Она сейчас очнётся.

Эва открыла глаза. Над ней были деревянные балки бабушкиной веранды. Она лежала в гамаке, прикрытая чёрной курткой Огуна, закрывающей её от плеч до пяток. Пахло сыростью. В саду шелестел дождь. Блёклое серое небо. Поникшие листья питангейр. Каруру не пела.

Первым Эва увидела Обалу. Брат сидел рядом в своём кресле, смотрел ей в лицо большими печальными глазами. В руках Обалу была дымящаяся кружка.

– Ты пришла в себя, малышка? Выпей.

Выбираться из-под куртки было холодно. Стуча зубами, Эва кое-как уселась в гамаке, взяла в ладони горячую кружку и, обжигаясь, принялась пить.

Это оказался не кофе, а незнакомый, густо-зелёный травяной настой с горьким запахом – впрочем, довольно приятный на вкус. Допив до конца, Эва почувствовала, что озноб отпускает её. И тут в памяти разом вздёрнулось всё. И кружка, выскользнув из её рук, покатилась по деревянному, влажному полу веранды.

– Обалу, а где все наши? Эшу, Огун, Ошосси? Шанго? Все живы?!

– Разумеется, малышка, – усмехнулся Обалу. – Все живы, и все здесь.

– Но почему тогда… – Эва осеклась. Взглянула на серую стену дождя, на грустное лицо брата. Шёпотом спросила:

– У нас ничего не вышло? Да? Аджогуны вернулись?

Обалу неопределённо пожал плечами, отвернулся. Вконец встревоженная Эва принялась выбираться из гамака.

Они все были здесь. Огун, Эшу и Ошосси расположились за столом. Марэ сидел на полу рядом с Ошун, одетой в новое, ярко-лимонное платье, но заплаканной. Йанса устроилась у дальней стены. Перед ней на старой футболке лежал разобранный автомат, и мулатка молча, сосредоточенно протирала масляной тряпкой каждую его деталь. Косички падали ей на лицо. Йанса не убирала их. Даже Оба была сейчас не на кухне, а здесь: стояла в дверях, вытирая руки неизменным полотенцем. Недоставало только Шанго. Никто не разговаривал, и Эва, переводя взгляд с одного хмурого лица на другое, не решалась задать вопрос.

Огун взглянул на неё через стол. Отвернулся. Медленно выговорил, глядя на стену дождя:

– Не пугайся так, малышка. Проблема пока решена – но это ненадолго.

– Но почему? – шёпотом спросла Эва. Ей и в голову не приходило, что после битвы, на которую возлагались такие надежды, может ещё что-то пойти не так. – Ведь мы сражались… И они… аджогуны… ушли!

– Они уходят и возвращаются, – устало пояснила Йанса, с лязгом опуская на тряпку жирный от масла приклад. – Беда в том, что они отступили в океан. Никто из нас не может добить их там. Никто, кроме Йеманжи. А Йеманжа так и не пришла.

– Она не спустилась на макумбу. Она не явилась на битву, – хрипло сказал Огун. – Она не хочет видеть никого из нас. И… И я не знаю, что теперь делать.

Над верандой повисло тяжёлое молчание – которое внезапно разорвал звук заведённого двигателя. Огун резко поднял голову:

– Это ещё что такое? У него здесь машина? Откуда она взялась?

– Я подогнал, – отозвался Эшу. Старший брат медленно повернулся к нему, и некоторое время можно было гадать: ожидает Эшу страшная насильственная смерть, или всё же пронесёт. Но Огун, так ничего и не сказав, высунулся с веранды прямо под дождь и заорал, спугнув стайку птиц с мангового дерева:

– Шанго!!!

– Бесполезно, – пробормотала Йанса, со щелчком загоняя затвор автомата на место. – Он сейчас свалит.

Огун решительно начал выбираться из-за стола. Он уже протянул руку за ключами от своего джипа, которые вместе с узким ключом от «тойоты» Йанса лежали в керамической миске с отбитым краем… но в это время шум двигателя стих. Через минуту на веранду поднялся совершенно мокрый Шанго. Эва увидела, что за ремень его джинсов заткнут пистолет, которого она раньше не видела. Ручейки воды сбегали по лицу Шанго. Красная футболка с белым зигзагом молнии на груди облепила плечи и торс. Эва невольно подумала: сколько же времени Шанго пробыл в саду под дождём?

– Не держи оружие под водой, идиот! – нервно сказала Йанса. Шанго прикрыл мокрый пистолет мокрым краем футболки.

– Огун, я уезжаю, – объявил он. – Я больше не нужен здесь.

– Уезжаешь? – не меняясь в лице, переспросил Огун.

– Я сделал всё, что мог! – В голосе Шанго появилась угроза. – Ты же не будешь спорить?

– Но ещё ничего не кончено. – Огун подошёл к нему. Теперь брызги дождя мочили и его футболку. – Ты сам всё видел и знаешь. Тебе надо ехать к матери!

– Мне? – очень тихо переспросил Шанго. – Мне? Сейчас?

– Что тебя удивляет?

Повисшую на веранде тишину можно было свободно резать ножом. Все взгляды были прикованы к окаменелой физиономии Шанго. Только Эшу смотрел в стол, слегка постукивая пальцами по соломенной скатерти, и лица его Эва не видела. «Я должна о чём-то его спросить… – вдруг вспомнила она. – Но о чём же? О чём?..»

– Я не поеду, – чуть слышно сказал Шанго. По его лицу пробежала судорога. – Не поеду.

– Что?.. – одними губами спросил Огун. Его брат сделал шаг назад… и вдруг, оскалившись, выдернул пистолет из-за ремня.

– Я не поеду, говорю тебе! – Пистолет взлетел к мокрой курчавой голове Шанго. – Я сделаю это, клянусь!!! Не веришь?

– Верю, – буднично сказал Огун, возвращаясь за стол. – Я бы тоже это сделал.

Шанго следил за братом глазами, не опуская пистолета. Не глядя, прорычал в сторону:

– Йанса, шлюха, назад, я всё вижу (мулатка с коротким шипением опустилась на место)! Ошосси, сядь, я никого не трону! Но я не поеду туда! Ясно вам? Нет! Эшу! Какого чёрта ты не можешь загнать на место аджогунов? Почему их столько? Почему они такие наглые? Ты же всегда неплохо управлялся, что происходит? Что с тобой, малыш?! Не высыпаешься ты, что ли?!

И тут словно вспышка сверкнула в голове Эвы. И она, повернувшись к столу, срывающимся от страха шёпотом спросила:

– Эшу! Почему ты не можешь спать? Почему… – И ещё одна догадка резанула по сердцу, и Эва закончила уже совсем чуть слышно, – Почему ты не спишь уже четвёртый день? Почему ты не можешь подойти к морю? С того дня, как Жанаина…

Страшный треск не дал ей закончить: это Эшу вскочил, опрокинув стул. Лишь на мгновение Эва встретилась с ним глазами, поймала полный ужаса и отчаяния взгляд. А затем красно-чёрная молния пронеслась через всю веранду и вылетела под дождь.

Мельком Эва увидела ошеломлённое лицо Ошосси, недоумевающее – Огуна. Ошун сидела, поднеся ладони ко рту, с круглыми от страха глазами. Йанса словно окаменела с автоматом в руках. Оба стояла зажмурившись, и губы её тряслись.

Мгновение на веранде было тихо – а затем к столу метнулся Шанго. Его огромная рука сгребла из керамической миски ключи от обеих машин и мощным броском отправила их далеко в сад. И Шанго кинулся прочь.

– Постой! – закричала Эва, выбегая за ним, – Шанго! Постой!

Он сидел в машине: огромном джипе с красно-белыми зигзагами на дверцах. Джип уже трогался с места, когда Эва рванула дверцу и в последний момент успела вскочить на переднее сиденье рядом с братом. Тот, казалось, даже не заметил этого. Утопил в пол педаль газа, и внедорожник, дёрнувшись, как живая, вылетел на дорогу – в конце которой едва виднелась точка мотоцикла.

Джип мчался по мокрой трассе в город. Его заносило на поворотах, отчаянно визжали покрышки. Редкие встречные машины, сигналя, шарахались к обочине. Эва сидела накрепко зажмурившись. Её мотало по сиденью, но она так и не решилась нащупать ремень и пристегнуться. Обезумевшее сердце колотилось, казалось, где-то в горле, не давая дышать. Изредка она взглядывала на грубый, словно наспех выбитый молотком из куска антрацита профиль Шанго – и от страха снова закрывала глаза.

«Зачем, зачем я погналась за ним? Что я смогу? Удержать его? Но как?! Кто удержит его после такого? Господи, где же Огун, Ошосси, Йанса? Может быть, хоть они…»

Но в глубине души Эва понимала: ни Огуну, ни остальным не остановить сейчас Шанго – повелителя молний.

– Шанго… – решилась, наконец, она открыть рот. – Пожалуйста… Не надо, пожалуйста…

Он даже не повернул головы. И до самого конца пути Эва молчала. Молчала, когда впереди, на прямой дороге замелькал, приближаясь, знакомый мотоцикл. Молчала, когда Шанго выжал до предела педаль газа и джип полетел, как ракета. Молчала, когда мотоцикл Эшу занесло и он на всём ходу вылетел на обочину в трёх шагах от пустынного, заштрихованного дождём пляжа. Шанго еле успел затормозить. Джип налетел прямо на мотоцикл, подмяв его под свой бампер, но Эшу уже не было на нём. Он во все лопатки, увязая в песке, летел через пляж. Шанго, выскочив из машины и на ходу выдёргивая из-за ремня пистолет, помчался следом. Эва сбросила шлёпанцы и босиком кинулась вдогонку.

Впоследствии Эва так и не смогла понять, как ей удалось догнать несущегося, словно гаубичный снаряд, Шанго. Но она успела вовремя. И в тот миг, когда Эшу, споткнувшись, упал и Шанго, коротко щёлкнув предохранителем, вскинул пистолет, Эва прыгнула на спину старшего брата. Кричать она не могла: голос пропал от ужаса. У неё получилось только, задыхаясь, жалобно прошептать:

– Шанго, ради твоей матери… Ради вашей матери… Ты не убьёшь своего брата!

Выстрел всё-таки грянул, далеко разлетевшись по воде, – но Эва уже знала: пуля летит не в голову скорчившегося на песке Эшу. Шанго уронил пистолет. Эва, разжав руки, соскользнула на песок. И тут же рядом с ней рухнул на колени Шанго. Она увидела его запрокинутое лицо, стиснутые, яростно оскаленные зубы.

– Шанго! Шанго! Всё, ради бога, всё… Успокойся… Всё позади, всё закончилось! Ты этого не делал… Ты не оскорблял мать… Это не ты… Понимаешь? Успокойся, всё прошло… Это был не ты!

Шанго не отвечал. Его била крупная дрожь. Из полусомкнутых губ вырывались короткие, отрывистые всхлипы. По лицу бежали капли дождя. Он замолотил по песку огромными кулаками, замотал головой, словно пытаясь сорвать с себя что-то: Эву обдало водопадом брызг. Наконец, сквозь зубы Шанго вырвался сдавленный рык, перешедший в хриплое, протяжное рыдание. Неловко отбросив ногой пистолет, Эва села на песок рядом с братом. Обняла его широченные плечи, притянула Шанго к себе – и он взвыл, содрогаясь всем телом, в её объятиях. С полосы гальки, приподнявшись на локте, на них безмолвно смотрел Эшу.

Эва не знала, сколько времени она и Шанго просидели рядом на мокром песке. Дождь не переставал. От сырости девушку уже начало знобить, и она тщетно натягивала на колени мокрый подол платья. Шанго же ничего не замечал. Он сидел неподвижно, до боли сжимая руку сестры. Улыбался, запрокинув к небу мокрое от слёз и дождя лицо. Эта слабая улыбка настолько не шла к его грубой, изуродованной недавними побоями физиономии, что Эва боялась на него смотреть. Боялась она и обернуться на Эшу, который, – она слышала, – никуда не ушёл. Минута шла за минутой, пустынный пляж заливало дождём – а они втроём сидели под этой хлещущей сетью и молчали. И Эва подпрыгнула от неожиданности, когда над берегом раздался звонкий и радостный крик:

– Шанго! Шанго!

Ошун, лёгкая и тоненькая, неслась через пляж, и выбившиеся из узла волосы реяли за ней, словно хвост кометы. Едва услышав её голос, Шанго вскочил. И ждал, протянув ладони, забыв убрать с лица облегчённую и недоверчивую улыбку. Ошун взлетела к нему на руки, прижалась всем телом, засмеялась, заплакала, обхватила курчавую, мокрую голову Шанго – и они вдвоём повалились на песок. И Эва успела только увидеть, как мощные руки цвета горького шоколада срывают с её подруги жёлтое платье.

А на дороге над пляжем видна была крыша чёрного джипа. И Огун уже спускался по дорожке из камней. Вскочив, Эва пошла ему навстречу.

– Всё в порядке, малышка? – отрывисто спросил он. – Сукин сын… Вот ведь сукин сын! Мы этот проклятый ключ от моего джипа искали битый час! Зачем ты за ним помчалась?!

– Он мог убить…

– Мог, – подтвердил Огун. – Ещё как мог.

– Всё хорошо! – торопливо заверила Эва. – Все живы! Шанго и Ошун уже…

– …трахаются, – мрачно закончил Огун, покосившись туда, где, скомканные и отброшенные, лежали жёлтое платье и красно-белая футболка. – Вот на что у него всегда хватает сил, так это…

Наклонившись, он поднял с песка пистолет Шанго, осмотрел его, поморщился и сунул себе за ремень. Затем вытащил телефон.

– Оба! Перестань реветь! Живы, говорят тебе! Шанго жив! И малышка жива! И… этот тоже жив. Не знаю почему. Не могу спросить, Шанго занят. Нет, очень занят. Нет, я не попробую! Потом, детка, клянусь тебе, потом… Я сейчас приеду! Так, передай кому-нибудь трубку… – и зарычал уже совсем другим тоном, – Ошосси! Твою мать, сделай с ней что-нибудь! Возьми у Обалу таблетки! Дай воды! Пусть Йанса… Ключи ищет до сих пор? Ну-ну… Всё нормально, никто никого не убил! Нет, это не я! Малышка всё прекрасно разрулила! Да, буду через полчаса! Успокой Оба, говорят тебе! Выкрутился опять этот гадёныш! – Огун выключил телефон и посмотрел на сестру. – Поедем домой, Эвинья.

– Поезжай, – помедлив, сказала она. – Я… я, наверное, останусь.

Она заметила, что Огун даже не взглянул в ту сторону, где на галечной полосе сидел Эшу. Но лицо его застыло.

– Не знаю, что тут можно сделать. – Повернувшись, он медленно пошёл по песку к машине. Эва побежала следом.

– Послушай… Что стало с той девушкой?

– С какой? – не оглядываясь, спросил он.

– С той, на которой ты хотел жениться. А вместо этого ушёл в наёмные войска.

Огун остановился, и Эва тут же пожалела о сказанном, увидев, как дрогнуло его лицо.

– Кто тебе это сказал? – ровным голосом спросил он.

– Моя мать, – пробормотала Эва. – Это она рассказала обо всём Жанаине. Я думала, ты сам догадаешься. Ведь больше никто не хотел бы сделать вашей матери больно… Это было в ту же ночь, когда Шанго… то есть, Эшу… Жанаина была совсем одна. И позвонила сестре, с которой не говорила много лет. Это была ошибка. Моя мать никому не может помочь. Она даже никогда не пробовала. И… знаешь… Наш отец даже не знал, что ты приходил к нему тогда.

– Вот как? – усмехнулся Огун. Он казался спокойным, но Эва видела, как дёргается желвак на его разрубленной узловатым шрамом скуле.

– Вспомни – ты ведь не видел его в тот день! Не говорил с ним! К тебе вышла его секретарша – моя мать. А отца даже не было в Баие. И он ничего не знал.

– Теперь это уже не важно, – после долгого молчания сказал Огун. – Я не буду мстить женщине. Да… всё и не так уж плохо в конце концов вышло. Армия – это не конец света.

– А та девушка? Ты… разлюбил её? Ты не искал её потом?

– Эта девушка вышла замуж за моего брата, – пожал плечами Огун. – Глупо мне было вмешиваться, верно?

– Оба?.. – одними губами спросила поражённая Эва. – Оба?!.

Огун не ответил ей. И не обернулся. Медленно, увязая в песке, пошёл к машине. Эва молча смотрела ему вслед. Она дождалась, пока Огун сядет в джип и тронет его с места. Проводила глазами чёрную точку, уносящуюся по шоссе. Поёжилась, только сейчас осознав, что совсем озябла в насквозь промокшем платье. Подумала: «Пусть кончится этот дождь…» – и подняла руки.

Тучи разошлись, выпустив из себя, словно луч прожектора, сияющее солнечное лезвие. Тёплая волна света залила пляж, заиграла бликами на мокрой гальке, запрыгала на зазеленевших волнах. Голубой парус неба надулся над океаном, гоня последние, растрёпанные клочки облаков, и вечернее солнце окатило Эву с ног до головы, заставив задрожать от наслаждения.

– Как тепло-о… – простонала она, падая как подкошенная на песок. Только сейчас Эва почувствовала, как устала, как ноет после железных объятий Шанго каждая косточка и как слиплись от дождя, став похожими на овечью шерсть, волосы. Она сердито встряхнула кудряшки обеими руками. Покосилась на дальние камни, из-за которых по-прежнему раздавались смех, стоны и рычание. Аккуратно расправила на солнце жёлтое платье и красную футболку с белыми молниями. Улыбнулась. Посмотрела на полосу гальки.

Там уже не было Эшу. И Эва пошла по цепочке его следов, идущих берегом океана. Над головой её пронзительно кричали чайки, и лёгкие волны бежали и бежали из зелёной глубины. Но они не могли дотянуться до глубоких, полных отчаяния следов: Эшу так и не подошёл к воде.

Он сидел на перевёрнутой лодке в самом конце пляжа. От его майки поднимался чуть заметный парок, на лопатках она уже была сухая. Эва, подойдя, присела у него за спиной и подставила лицо солнцу. Сидеть на ребристом, облепленном засохшими водорослями и ракушками боку лодки было неудобно, но снова опускаться на песок не хотелось.

Некоторое время они сидели не разговаривая. Платье Эвы тоже начало исходить паром и понемногу отлипло от коленей и бёдер. Было тихо. Лишь крики чаек и чуть слышный шелест волн разбивали молчание.

– Уходи, – наконец, послышался сорванный голос Эшу. – Уходи.

– Что ты будешь делать?

Он не ответил. Открыв глаза, Эва увидела, что Эшу по-прежнему сидит к ней спиной.

– Я не могу уйти, – как можно мягче сказала она. – Ведь проблема осталась.

– Я всё решу сам.

– Как?

Тишина.

– Почему так вышло? – решившись, спросила Эва. Она была уверена, что Эшу не ответит ей. Но он ответил.

– Потому что я был пьян. И Шанго тоже, но я – сильнее. Мы сидели в тот вечер вдвоём у матери. Она была злая на нас обоих. Из-за Оба. Мы даже и соваться к ней не пробовали, знали: ей нужно время. Мать всегда так: сначала молчит, потом кричит. Проорётся – и всё. Мы хотели наутро… А пока достали кашасы, выпили. Шанго быстро вырубился. Я – сначала тоже. Но потом… Потом взошла луна. И я проснулся. И поднялся наверх.

– Эшу, – очень осторожно спросила Эва. – Ты понимал, что делаешь?

– Я был пьян, – сдавленно повторил он. – Но я… я… я всегда этого хотел.

– Хотел… свою мать?!.

– Они нашли меня у церкви. – Голос Эшу делался всё тише, срывался в хриплый шёпот, и Эва поневоле придвигалась ближе, чтобы слышать каждое слово. – Они нашли меня двадцать лет назад у церкви Розарио-дос-Претос – Огун и Шанго. В ящике из-под орехов. Замотанным в юбку. И я ту юбку уже обоссал сверху донизу, и Шанго не хотел брать меня на руки. Тогда Огун выкинул эту тряпку, завернул меня в свою майку – и они унесли меня домой, к матери. И она сказала, что теперь у них будет ещё один брат. И всё. Она… она не делала никакой разницы. Между мной и ими. И лучше неё я никого не знал. Ни одной девки, ни одной шлюхи, – никого. В десять лет я уже знал, что никакая другая женщина… никогда… Никто не будет лучше неё.

– Эшу, но это же…

– Я знаю!!! – рявкнул он, вдруг развернувшись к ней всем телом, и Эва, потеряв равновесие, съехала со скользкого бока лодки на песок. – Я всё знаю! Не надо мне ничего говорить! Что ты мне скажешь такого, чего я не знаю?!

Эшу отвернулся. Эва осторожно поднялась на ноги. В горле стоял горький комок.

– Никогда… Слышишь – никогда! Ни разу в жизни я её не оскорбил! Ты мне веришь?

– Да…

– Но я был пьян. И поднялся к ней. И… И… И я не знаю, понимаешь ли ты, я не знаю, что со мной сделалось! Что я – раньше не напивался, что ли?! Да мы с Шанго… бр-р… Со мной что-то случилось. Я даже не помню, что говорил ей… Она сперва смеялась, потом – плакала! Кажется, уговаривала меня… Матерь божья, я не помню, ничего не помню! Я даже не помню, как порвал на ней платье! Но я не дошёл до конца… нет… Слава богу, пришёл Шанго и выкинул меня оттуда! И мы с ним свалились с лестницы… и подрались внизу… и Ошосси растащил нас, и… – Эшу не договорил. Опустил голову на скрещённые руки, застыл. Молчала и потрясённая Эва.

Луч солнца сделался кроваво-красным, а тени вытянулись до самой воды, когда Эшу заговорил снова.

– Утром я проснулся – и сразу вспомнил всё. И чуть не подох. Надо было, конечно, подняться к матери, но… но я не смог. Я не мог, понимаешь?! Я хотел, клянусь, но… было так страшно… и паскудно. Шанго спал, я его не мог даже растолкать: он всегда так… После пьянки ничем не добудишься! Я боялся остаться. И ушёл. И встретил Ошосси. И… и сказал, что…

– Ты сказал, что это сделал Шанго, – медленно закончила Эва. – И Ошосси тебе поверил. И остальные поверили тоже. И сам Шанго поверил, потому что… потому что пьяным всегда делал страшные вещи. И после ничего не мог вспомнить.

Молчание Эшу подтвердило её догадки.

– Но на что же ты рассчитывал? Ведь сама Жанаина знала, кто…

– Я ни на что не рассчитывал, – хрипло сказал Эшу. – Я просто хотел сдохнуть. И чтобы ничего этого не было. И чтобы меня тоже не было.

Снова тишина. Крики чаек, шелест набегающих волн. Солнце падало за город на холмах.

– Из-за этого ты не можешь войти в море?

– Да, – обречённо подтвердил Эшу. – Мать не пускает меня.

– И не можешь справиться с аджогунами?

– Да. И я не понимаю: почему этого так долго никто не замечал? Даже Йанса… А она очень умная баба. Может, и сообразила бы, если б не эти выкрутасы Ошосси и Марэ. Тоже вот вовремя умудрились, ублюдки…

– Но почему же ты не спишь по ночам?

Эшу вдруг повернулся к ней. Это было лицо смертельно, безнадёжно уставшего человека. Серые, потрескавшиеся губы. Опущенные, дрожащие веки, белые, высохшие полоски от слёз на щеках.

– Спать? Сама бы попробовала…

– Попробовала – что?

Вместо ответа Эшу встал и дёрнул Эву за руку.

Сумерки наступили внезапно, словно щелчком выключив солнце. Пляж потемнел. На нём по-прежнему не было ни одного человека. Довольно долгое время они молча шли по влажной полосе песка, и Эва даже испугалась, когда Эшу вдруг резко свернул от воды в сторону каменной гряды, которую уже заливал лунный свет. И сама луна висела над океаном: ущербная, рыжая, насмешливо кривящаяся. По воде бежала сияющая полоса, и Эве казалось, что вот-вот Йеманжа появится на ней, – в платье из морской пены, украшенном раковинами и водорослями, с распущенными волосами, по которым струится вода… Но лунная дорожка была пустой.

Возле камней темнота была угольно-чёрной. Эва споткнулась о пластиковый край старого пляжного лежака. Ощупав лежак руками, она присела на его край. Пляж до самого прибоя расстилался перед ней – пустой, мертвенно-белый от лунного света. Эве стало жутко.

– Зачем мы здесь?

Эшу не ответил. Он сосредоточенно искал в песке камни, складывая их в кучу. Собрав десятка полтора, он растянулся на лежаке, положив голову Эве на колени. Каким-то задним чутьём она почувствовала, что лучше не возражать, и некоторое время они оба не шевелились и не разговаривали. Чуть слышно шелестело море. Изредка со стороны порта доносились гудки. На мгновение Эве показалось, что Эшу уснул. Но, стоило ей шевельнуться – и белки глаз тревожно блеснули из темноты.

– Уже здесь?

– Кто? – недоумевая, переспросила Эва. И сразу же поняла – кто.

Она появилась из-за камней, осторожно ступая по песку маленькими, худыми ступнями. Угловатая девчонка-негритянка лет четырнадцати на вид. Худая, некрасивая, с большим животом. В измятом линялом платьице на перекрученных бретельках. Её спутанные волосы перехватывала на затылке аптечная резинка. Это была самая обычная девчушка, и Эва не сразу поняла, почему так напрягся, вжимаясь в её колени, Эшу. Он был страшно, до судорог испуган.

– Что с тобой? Это же просто…

Он не ответил. А девчонка тем временем нескладно опустилась на песок, поджав под себя ноги, и повернула к ним грустное обезьянье личико. С чёрными ямами вместо глаз.

За эти дни Эва успела привыкнуть ко многому. Но при виде этого мёртвого полудетского лица ей захотелось вскочить, завизжать и кинуться сломя голову прочь. Только прерывистое дыхание Эшу и его дрожащая рука, сжимавшая её ладонь, не позволяли ей сделать это.

– Это… аджогун? Твой аджогун?

– Да, – чуть слышно сказал Эшу, прижимаясь к Эве, как ребёнок. – Она приходит каждую ночь. Это моя мать.

– Что?..

– Настоящая.

Чёрная девчонка сидела спокойно, не шевелясь, не издавая ни звука. Мёртвые, пустые глаза смотрели на них. Личико хранило робкое, почти просящее выражение. Эва смотрела на неё не отрываясь, скованная ужасом. А девчонка вдруг неловко приподнялась и переместилась на шаг вперёд. Эшу отпрянул, чуть не опрокинув лежак и Эву вместе с ним. Судорожно нашарив рядом с собой камень, запустил им в негритянку. Та, встала, без особого испуга отошла в сторону. Снова села на песок.

– Ну вот, – хрипло сказал Эшу. – И как тут спать?

Эва молчала, не сводя взгляда с мертвоглазой твари. Тварь так же пристально смотрела на неё. В какой-то миг Эве показалось, что проклятая девчонка улыбается – но это была лишь игра лунного света. Вот она снова поднялась и подошла на несколько шагов. Эва бросила в неё камнем. Аджогун неспешно отошёл и уселся на песке.

– Послушай, но почему?.. Почему ты ничего не можешь сделать? Ты же…

– Я – Эшу, – закончил он, и в его голосе было столько горечи и насмешки, что Эва умолкла на полуслове. – Я – хозяин демонов, я закрываю перед ними врата. Помню я всю эту фигню с макумбы… Но это – мой собственный аджогун. Она всегда приходила, понимаешь?

– Но как же?..

– Мне было лет семь, когда она первый раз пришла к нам, эта Силва. Она тогда была ещё жива. Я сначала знать не знал, кто она такая. Думал – сумасшедшая… Или потаскуха Шанго: за ним тогда они уже бегали. Она приходила в наш квартал, стояла у ворот и смотрела на меня. А потом как-то стало известно…ну, что… в общем, что Силва – моя мать. Вроде в тюрьме она сидела, что ли… После того, как бросила меня. Ей было-то лет тринадцать, когда я родился! Понятно, что она испугалась! И кормить ребёнка ей тоже было не на что. Да их же полгорода таких! Потом она обокрала какого-то гринго, туриста, и её посадили. И вот она явилась! Кто ей только рассказал про нас, этой шлюхе! Она пришла прямо в наш квартал, к нашему дому! Пришла, стояла и смотрела на меня! И потом приходила так чуть не каждую неделю! Даже сейчас не пойму – чего ей было нужно?! Даже не заговорила со мной ни разу! Даже не подошла!

– Может, она хотела тебя забрать?

– Да сейчас!.. Пошёл бы я с ней, как же! Куда бы она меня забрала? Ей самой было нечего жрать! Сосала матросне в порту, вонючая… – Эшу отвратительно выругался, косясь на неподвижную фигурку на песке.

– И таскалась так полгода, наверное! Мать несколько раз разговаривала с ней. Они сидели у нас на кухне и ревели вдвоём. А я, между прочим, не знал, куда деваться! Весь квартал был в курсе, кто эта Силва такая! Все знали, к кому она приходит! Надо мной все пацаны ржали! Никогда я столько не дрался, сколько в те дни! Всем бил морду в кровь! Уходил из дома на рассвете, приходил – ночью! Сбегал, как только видел её платье у ворот! А потом… Да пошла ты, сука!!! – заорал Эшу, внезапно вскакивая с лежака и запуская в безмолвную тварь на песке огромным булыжником. Камень ударил мёртвую по голове, она опрокинулась на бок. Чуть слышно, рассерженно зашипела, отползла в сторону. Снова села, поджав под себя худые, как спички, ноги. Луна светила ей в лицо, но тени на песке не было.

– А потом Шанго начал повсюду говорить, что это он трахнул её… восемь лет назад.

– Что?! – не поверила своим ушам Эва.

– Ну-у… это же Шанго! Ты же его видела. Всегда скотиной был. Ему нравилось меня бесить. – Эшу криво усмехнулся. – А я ведь поверил, понимаешь? Шанго в тринадцать лет уже перетрахал пол-Барракиньи! И вообще-то вполне мог… Ты понимаешь?! Мой старший брат мог оказаться моим папашей! И весь квартал только об этом и говорил! – Эшу умолк, тяжело дыша. Эва молча смотрела на него.

– Ну, конечно, нашей матери сразу же рассказали… Ой, что бы-ыло! – Эшу зажмурился. – Она кинулась звонить Шанго на мобильник! Звонила целый день! Наконец, вытащила его с серьёзной разборки! Велела срочно явиться домой! И – выпорола его бельевой верёвкой прямо во дворе! На глазах у меня, моих друзей и всех соседей! Шанго так испугался, что даже не орал. Зато мать вопила, как портовый буксир, и заливалась слезами. И заставила его поклясться её же жизнью, что он всё врал насчёт Силвы. Шанго после этого месяц дома не появлялся! Жил у шлюх в Бротасе. Потом вернулся, конечно… И ему ещё повезло, что Огун был в армии, а то бы… бр-р… – Эшу передёрнул плечами. – После этого Силва перестала приходить. Совсем. Шанго мне потом сказал, что перетёр с ней это дело. Я сперва думал, что он её убил. Но Шанго сказал – нет… Просто велел, чтобы духу её не было в нашем квартале, и всё. У него же тогда уже была банда, его все боялись.

– И… больше ты её не видел? Я имею в виду – живой?

– Видел, – хрипло сказал Эшу. Голос его вдруг изменился так, что Эва испугалась. – Видел. Мне было уже тринадцать, я шёл вечером по пляжу – и вдруг увидел её. Сначала даже не понял, подумал – пьяная… Она лежала на песке. И стонала. Держалась за живот. От неё здорово несло кашасой. Но она вся горела. И была в соплях и слезах. Её рвало. Меня она не узнала. Я подумал – дело плохо. Какой-нибудь аппендицит или типа того. Надо было, конечно, кого-то позвать…

– Ты не позвал?

– Я ушёл. Ушёл и не приходил домой неделю. Боялся, что мать поймёт… И мечтал, что эта сука Силва, наконец, сдохнет и я её никогда больше не увижу! А через месяц кто-то сказал мне, что она и правда умерла. Что её нашли мёртвой на пляже. И… И, в общем, всё.

– Ты… кому-нибудь говорил об этом?

– Нет.

Наступило молчание. У Эвы стоял ком в горле. Даже аджогун в нескольких шагах уже не пугал её. В конце концов, его просто можно было отогнать камнем… Тяжёлая, горячая голова Эшу лежала у неё на коленях.

– А потом она стала приходить. Я спать не мог, потому что эта мразь являлась и усаживалась напротив! И сидела вот так целую ночь! И уходила, только если мать садилась со мной. Вот как ты сейчас сидишь. Понимаешь?! Мать могла её отогнать. И ни о чём меня не спрашивала. Потом я вырос, научился сам управляться… Думал, больше никогда этой гадины не увижу! – Эшу умолк, протянув руку за очередным камнем.

– А что будет, если она подойдёт? – осторожно спросила Эва. И сразу пожалела об этом: Эшу содрогнулся.

– Не… не знаю. Я её никогда не подпускал. Несколько лет она не появлялась, я уже думал – всё! А три дня назад, после того, как… в общем, когда всё это случилось… Силва снова пришла. И я понял, что… что… ну, что мне конец. – Эшу, не открывая глаз, усмехнулся дрожащими губами. – Никто из наших ничего не знал. Сказать им я не мог. Все искали Шанго. А я… Я не знал, что мне делать! Мать меня не прощала, я чувствовал это. И эта тварь приходила каждую ночь. И аджогуны совсем обнаглели. Я попробовал помириться с Оба. Я нашёл тебя и привёл к нашим. Я подсказал Ошосси, где взять денег… и не смотри на меня так! Не было, не было у него ничего с Марэ! Наш педик не такой дурак, чтобы покупать чью-то задницу за деньги! Ему нужно всё по любви… тьфу! Я, в конце концов, устроил так, чтобы Ошун вылечилась!

– Но… я думала…

– Нет, ты, конечно, умница. Ты отлично управилась с Обалу. Но кто привёл тебя к братьям? Я! И… и я так ждал, что мать спустится на макумбу! Она ведь всегда приходила, макумба без Йеманжи ничего не стоит! Я звал её… но она не пришла. Тогда я нашёл Шанго! Хотя какое там «нашёл»… я же знал, где он! Всё-таки я Эшу, нет путей, сокрытых от меня, и всё такое! Пролезть к иабам я, конечно же, не смог, но Йанса справилась прекрасно! Да Шанго и сам был рад, я думаю. Нельзя же всю жизнь прятаться. И по Ошун он скучал… И битвы не пропустил бы ни за что.

– Огун избил Шанго. Тебе не стыдно было, когда…

– Было… Что толку-то? – сквозь зубы огрызнулся Эшу. – Дьявол, Эва! Эва!!! Эвинья!!! – вдруг заорал он, и девушка, вздрогнув, вскочила с лежака.

Тварь уже сидела почти у их ног, задрав худенькое личико с провалами глаз. Мокрые волосы липли к костлявым плечам. Эва, содрогаясь, принялась одну за другой бросать в неё пригоршни песка:

– Пошла вон! Убирайся! Уходи отсюда!

Девчонка вскочила. На её лице появилось недовольство, но она всё же отошла на несколько шагов и села там, мрачно оскалившись гнилыми обломками зубов. Эшу нервно, отрывисто рассмеялся:

– Молодец… Нельзя надолго отворачиваться от неё. Слушай, почему она тебя боится?

– Н-не знаю… – растерялась Эва. Эшу больше ничего не сказал. И до самого рассвета лежал молча, неподвижно, уткнувшись лицом в колени Эвы. Мёртвая не уходила, сидела поодаль, время от времени вставая, чтобы сделать шаг вперёд. И Эва, схватив очередной камень, запускала им в неживую тварь.

Луна ушла за холмы Верхнего города. Небо над морем стало цвета сухого асфальта. Тени на песке начали таять, растворяться. Мёртвая мать Эшу закрыла свои пустые глаза. Поднялась, аккуратно отряхнула платье и, не оглядываясь, ушла. Как только волосы её скрылись за каменной грядой, пляж залило солнцем.

Эшу глубоко вздохнул. Поднялся, с хрустом потянулся, поскрёб обеими руками голову. Искоса взглянул на Эву, которая старалась незаметно растереть ноющие колени.

– Ну что, женщина… Тебе пора домой, спать.

– Подожди, – тихо сказала Эва. – Попробуй ещё раз. Попробуй войти в море.

– Эви-инья… – кисло поморщился он. – Ничего же не выйдет!

– Что ты потеряешь?

Эшу молча передёрнул плечами. Стянул майку, сбросил джинсы и пошёл к воде.

Джинсы были чудовищно грязные, и Эва подняла их, чтобы отряхнуть. Но смотрела при этом на брата, застывшего на мокрой полосе песка. Солнце заливало его розовым сиянием. Было очевидно: больше Эшу не сделает ни шагу. Вздохнув, Эва встряхнула его джинсы – и поздно заметила, что взяла их неправильно: карманами вниз. На песок посыпались сухие косточки плодов, презервативы, сигареты, пакет с маконьей, комочки бумаги, латунный кастет, начатая пачка жвачки, смятые деньги, сложенный нож – и камешек. Гладкий овальный камешек размером с женский ноготь. Серый с одной стороны и молочно-белый – с другой.

Эва взяла в руки бузио Нана Буруку. Долго-долго смотрела на него. Бузио, казалось, пристально и холодно смотрит на неё в ответ.

Вернулся Эшу.

– Ну? Ты же видишь… Бесполезно! – Он потёр глаза, криво усмехнулся. – Я здорово напортачил, Эвинья. Уже ничего нельзя исправить. Мать никогда меня не простит. А парни – тем более… Ну, а тебе надо ехать домой! Огун, наверное, дёргается…

И тут он увидел бузио на ладони Эвы. Вытаращил глаза. И попятился.

– Это… Откуда это?!

– Из твоих штанов…

Лицо Эшу сделалось серым. Он испуганно переводил взгляд с Эвы на камешек.

– Но… Чёрт! Откуда? Бузио Нана? У… у меня?! Откуда?!

– Помнишь – три дня назад? – тихо спросила Эва. – Прямо перед тем, как… всё случилось? Ты помогал моей матери втащить в дом кулер?

– Да…

– Помнишь, как она поскользнулась и толкнула тебя?

– Д-да… – И тут он всё понял. И, зажмурившись, застонал сквозь стиснутые зубы, – С-с-с-су-у-ука… Но зачем? Зачем?!

– Она на всё бы пошла, чтобы уничтожить вашу мать, – безжизненно сказала Эва, кладя бузио на плоский, выглаженный волнами камень. Эшу молча поднял другой камень, размахнулся – но Эва поймала его за руку.

– Нет! Не сейчас! Жанаина должна его увидеть!

– Значит, это… он был со мной… той ночью… То, что творилось у меня в башке… Это из-за него?! Аджогуны… И всё, что вышло… и… Так! – Эшу прыжком взвился на ноги и принялся лихорадочно натягивать джинсы. – Эва, поезжай на ферму! Я тебя сейчас посажу на рейсовый до Санту-Амару и…

– Мы поедем вместе, – тихо сказала Эва.

– Э-э… ты с ума сошла? – нахмурился Эшу. – Нет, я ухожу! У меня дела! И не спорь! Мне нельзя туда! Ты хоть соображаешь, что из меня сделает Огун? А Шанго ему поможет с удовольствием, да-да! В кои-то веки не будут спорить!

– Мы не поедем на ферму. – Эва смотрела, как солнце поднимается над водой, пронизывая её насквозь, до зеленоватого золота на дне. – Мы пойдём к твоей матери.

– Ну, нет!

– Да.

– Эвинья…

– Я пойду с тобой. Я буду с тобой, сколько понадобится.

– Но… это… нет… Эвинья… бесполезно же…

– Это всё, что мы можем. – Эва взяла брата за плечо, насильно развернула к себе. – Эшу, пойми же… Ты бы никогда не сделал того, что сделал, если бы не бузио. Разве это не так?

– Не знаю, – не поднимая глаз, отрывисто сказал Эшу. – Я… правда не знаю, детка.

– Зато я знаю. Идём.

Он молчал. Но, когда сестра с силой потянула его за руку, всё же пошёл за ней.

Солнце ещё не успело нагреть асфальт и булыжники, когда они сели в первый утренний трамвай. Вагон был почти пуст: лишь на заднем сиденье похрапывали два пузатых типа в белых рубашках-поло – судя по всему, заблудившиеся туристы. Эва смотрела в окно, борясь с накатывающей дремотой. Ракушка Нана лежала рядом с ней на сиденье: Эва не решилась долго держать её в руках. Эшу сидел рядом, тяжело сгорбившись и глядя в пол.

В молчании они вышли из трамвая на пустынную улочку, ведущую на холм. Пошли, держась за руки, как влюблённые, по узкому тротуару вдоль кафе, магазинов и киосков. Всё было закрыто: даже продавцы кокосовых орехов ещё не устанавливали свои тележки. Пальмы покачивали под утренним ветерком растрёпанными головами. Проехал разноцветный туристический автобус. И вот, наконец, мелькнула впереди выцветшая бело-синяя вывеска «Мать Всех Вод» над магазинчиком сувениров. Выкрашенная голубой краской дверь была закрыта. Рядом стояла припаркованная машина – белый «мерседес» – который почему-то показался Эве знакомым, но размышлять об этом было некогда.

У порога Эшу вдруг остановился как вкопанный.

– Не пойду!

– Эшу! – умоляюще сказала Эва, понимая, что он в самом деле вот-вот развернётся и уйдёт, – и что она, спрашивается, сможет сделать? – Пожалуйста! Я ведь с тобой!

– Да что мне с того? – огрызнулся он. – Это мои дела! Отвяжись, не выводи меня!.. Ты видишь, что дверь заперта?

– Ты можешь её открыть!

– Не могу! Не буду!

– Эшу!

– Всё, женщина, я ушёл!

Он выдернул ладонь из пальцев Эвы, глубоко засунул руки в карманы рваных джинсов и, не оглядываясь, зашагал вниз с холма мягкой походкой капоэйриста. Эва в отчаянии посмотрела на него, дёрнула за ручку двери – и чуть не опрокинулась навзничь: дверь оказалась не заперта.

– Эшу!!!

Он оглянулся. И изменился в лице, глядя на приоткрывшуюся дверь. Не давая брату опомниться, Эва вновь схватила его за руку и увлекла в тенистый полумрак дома. Почти бегом они пересекли пустой магазинчик, чудом не опрокинув гипсовую, в человеческий рост статую Ошала в белых одеждах, напугали кошку, с воем вылетевшую на улицу, задели допотопный телефон, по которому Ошосси той страшной ночью слушал разговор двух сестёр, – и Эва потащила Эшу, упиравшегося, словно мальчишка, вверх по узкой деревянной лестнице. Старые ступени угрожающе скрипели. Перила грозили проломиться. В солнечном луче плясали ополоумевшие пылинки.

– Нет! – хрипло, уже с настоящей угрозой сказал Эшу, оказавшись перед маленькой дверью наверху. Но Эва уже толкнула эту дверь и шагнула внутрь.

Она сразу же увидела отца. Он стоял спиной к ней – высокий, широкоплечий, с подтянутой, несмотря на возраст, фигурой. Утреннее солнце, входившее в распахнутое окно, играло в его курчавых, наполовину седых волосах, на смуглых плечах: дон Каррейра ещё не надел рубашку. На скрип двери он не обернулся.

Жанаина сидела на развороченной постели, обхватив руками колени, в длинной, старомодной ночной рубашке небесного цвета, с белым кружевом по подолу, напоминающим морскую пену. Чёрные, с нитями седины, вьющиеся и густые волосы были откинуты за спину. Под голубой тканью рубашки очерчивались груди – тяжёлые, уже провисшие груди рожавшей и кормившей женщины. Ноги – неожиданно худые и изящные, с тонким браслетом из синих и белых бусин на левой щиколотке, – скрещивались на смятом одеяле. Рядом с ней, на стене, в рамке из морских ракушек, висел нарисованный Эвой портрет бабушки Энграсии: юной, прекрасной, в сине-белом наряде Йеманжи.

Жанаина повернулась к двери раньше, чем это сделал отец, – и на её лице появилась слабая улыбка. Сеточка морщин легла возле глаз – пронзительно-синих, молодых и насмешливых.

– Эвинья, девочка моя! Наконец-то!

Отец обернулся. Эва встретилась с ним взглядом. С недоумением подумала про себя: почему она ничего не чувствует, глядя сейчас на чужого человека, которого восемнадцать лет называла отцом?

– Эва! Что ты здесь делаешь? – спокойно, не повышая голоса, спросил он. Эва заметила и оценила отцовское самообладание. И ответила ему в тон:

– Я пришла к своей тёте.

– Жанаина, ты обещала мне…

– Ты взял с меня слишком много обещаний, Ошала, – низким, задумчивым голосом сказала она. – Но все их я исполнила. Я никогда не звала к себе эту мою дочь.

– Эва – не твоя дочь!

– Все твои дети рано или поздно становятся моими.

– Ты не посмеешь!..

– Боже, почему ты такой болван?.. – с искренним сожалением спросила Жанаина, глядя на мужа так, словно видела его впервые. – Всё уже решилось без меня! Без нас с тобой! Клянусь, я ничего не делала. Сам знаешь, мне в эти дни было не до того… – Она снова улыбнулась, на этот раз без всякого лукавства. В синих глазах мелькнула горечь.

– Уже утро, Ошала, – устало сказала Жанаина. – Тебе пора заняться своими делами. Бизнес не ждёт, не так ли? Уходи.

– Жанаина, мы не закончили! – В голосе отца зазвенел металл. – Мы…

– Закончили давным-давно, – безмятежно перебила она. – Тебе нечего мне сказать. Ступай и оставь меня с моей дочерью. Я много раз говорила тебе: ты напрасно вынуждаешь Нана рожать детей. Она не знает, что с ними делать и для чего они нужны. Нельзя просить у человека то, чего у него нет. Ступай. Уже утро. Ко мне пришли мои дети.

Отец стоял неподвижно. Эва не видела его лица. Жанаина встала, сняла со спинки дряхлого стула белый пиджак и протянула мужу. Тот взял его, не сводя с женщины взгляда. Та улыбнулась – мягко, без гнева, без сожаления. И отвернулась к окну. И стояла, глядя на улицу, пока «мерседес» дона Каррейра не скрылся на вершине холма в розоватой утренней дымке.

– Всё это время он приходил к тебе? – тихо спросила Эва.

– Да, бывал иногда, – не оборачиваясь, отозвалась Жанаина. – Что ж… Он мой муж.

– Муж?..

– Ошала никогда не просил у меня развода.

– Но…

– …и не захотел жениться на твоей матери. Не подумай, что я горжусь этим, дочь моя. – Отвернувшись от окна, Жанаина внимательно и грустно посмотрела на Эву. – Мне никогда не хотелось делать больно Нана. Она всё же оставалась моей сестрой… хотя ей было на это наплевать. Мы обе были совсем молодыми, когда она решила, что сможет воспользоваться моим мужем во много раз лучше, чем я. Что она получит от Ошала… как же она тогда сказала?.. двести пятьдесят процентов прибыли, – в то время как я не смогла даже «отбить себестоимость». И тут она оказалась права. Что ж… Для Нана всё, что происходит здесь и здесь, – Жанаина лёгким движением коричневой руки коснулась поочерёдно своей груди и развороченной постели, – не имеет никакого значения. Значит, и боли причинить не может.

– А тебе? – тихо спросила Эва. – Тебе разве не было больно?

– Только в тот день, когда он ушёл. – Жанаина улыбнулась, вздохнула. – Пойми, Эвинья, когда у женщины есть дети – ни один мужчина уже не может причинить ей боль. Даже если очень захочет и очень постарается. Только дети могут разрезать сердце пополам. И с этими половинками в руках ты даже не заметишь никакого мужского свинства.

И тут Эва вспомнила, зачем она здесь. И обернулась – уже понимая, что Эшу рядом нет.

Но он был там. Стоял, прислонившись к дверному косяку и низко опустив голову. До Эвы доносилось его хриплое, отрывистое дыхание.

– Ты не представляешь, что началось после того, как ты закрылась в доме, – Эва, не глядя нащупала горячую, дрожащую руку брата. – Была макумба. Была большая битва! Мы загнали аджогунов в океан. Оба помирилась с Ошун. Обалу снял своё проклятье. Йанса не едет в Бразилиа…

– Это устроил Огун?

– Нет, Ошосси. И Марэ тут ни при чём! – поспешила добавить Эва. – И… И… И мой отец даже не знал, что Огун приходил к нему тогда! – Она поняла по изменившемуся лицу женщины, что та догадалась, о чём идёт речь, но всё же добавила, – Тогда, пятнадцать лет назад. Отец ничего не знал! Это всё сделала На… моя мать. Ты мне не веришь?

– Верю, – пробормотала Жанаина. Губы её дрожали. – Она могла… Проклятая шлюха!

– И Эшу… Он не мог сдержать аджогунов. И спать не мог тоже. И не смел просить у тебя прощения. И… ему было очень плохо. Я нашла в его кармане вот это. – Ракушка Нана, влажная и горячая после вспотевшей ладони Эвы, легла на стол. – Она была при нём в ту ночь. Её подложила Нана. Эшу не знал… И вот, мы здесь. И… и твоему сыну есть что сказать тебе, – неловко закончила Эва, вдруг сообразив, что ей давно пора удалиться. – Я спущусь вниз, наверное… Надо же открыть магазин!

Рука Эшу вдруг так стиснула её пальцы, что Эва снова испугалась. И, стараясь не морщиться от боли, спросила шёпотом:

– Мне остаться с тобой?

Не ответив, Эшу выпустил её руку и, впервые подняв глаза на мать, сделал шаг вперёд. И Эва как можно незаметнее скользнула за дверь.

Она тихо спустилась по лестнице в пустой магазин. Постояла там немного, разглядывая статуэтки ориша. Улыбнулась, увидев среди них Шанго с мечом в красно-белом одеянии и красавицу Ошун в струящемся золотистом платье, стоящих рядом. Эва тихо рассмеялась, глядя на них, осмотрелась – и принялась одну за другой поднимать жалюзи.

Солнечный свет хлынул в витрину, заплясал по полу, стенам, цветной керамике. А на улице, возле тротуара уже парковались два джипа, белый фургон «форд» и красная «тойота». И дети Йеманжи всей ватагой высыпали из машин, и Ошосси с Огуном вытащили из фургона инвалидное кресло, а Шанго вынес на руках Обалу. «Интересно, наверх его поднимать они будут тоже на руках?» – подумала Эва.

В этот миг мимо неё прошелестела голубая ночная рубашка, и Жанаина – босая, с распущенными волосами – как девочка, пронеслась к дверям. И распахнула их настежь. Стоя у тёмной лестницы, Эва видела, как Шанго первым шагает к матери – и обхватывает её, такую маленькую рядом с ним, огромными ручищами цвета горького шоколада. Следом подошёл Огун и, грубовато оттеснив плечом брата, просто подхватил мать на руки. За ним кинулись Ошун, Йанса и Оба. Ошосси небрежно сбросил Обалу в его кресло и, не обращая внимания на его сердитый крик, сам двинулся к матери. Но Жанаина, с негодующими воплями высвободившись из объятий старших сыновей, устремилась к Обалу, успев по пути обнять Марэ… Они перегородили всю улицу, и какой-то мотороллер уже возмущённо засигналил им. Гигант Шанго неспешно развернулся и смерил водителя внимательным взглядом. Тот немедленно сдал назад и ретировался в переулок.

«Это надолго», – подумала Эва. Глубоко вздохнула, только сейчас вспомнив, что не спала целую ночь. И медленно, цепляясь за перила и останавливаясь на каждой ступеньке, начала подниматься.

Эшу спал, растянувшись на постели матери. Безмятежный храп сотрясал занавески и заставлял трепетать герань в ящике за окном. Эва улыбнулась. Села рядом. Тщательно отряхнула свои босые, испачканные в песке ноги. Осторожно подвинула Эшу к стене, прилегла рядом. И через минуту тоже спала – крепко и спокойно, свернувшись клубком на смятой простыне.

Дона Нана Каррейра вернулась домой после напряжённого рабочего дня в десятом часу вечера. Дочь уже была у себя: из её комнаты доносились странные звуки. Дона Нана недоумённо прислушалась: ей показалось, что в комнате Эвы кто-то заколачивает гвозди. Затем её взгляд упал на коридорный коврик. Там, рядом с плетёными босоножками дочери красовались огромные шлёпанцы и такие же огромные разбитые кроссовки. Дона Нана нахмурилась. Швырнула на столик в прихожей сумочку, сбросила туфли и быстрыми шагами пошла в комнату дочери.

Эва укладывала вещи. Уже были собраны краски, кисти, книги, баночки с растворителями и лаками, и сейчас Эва стояла со статуэткой Йеманжи в руках, задумчиво прикидывая, как устроить её в заполненной доверху сумке. За ней с интересом наблюдал Шанго. Он сидел на подоконнике, заслонив своей огромной фигурой весь оконный проём. Ошосси расположился на полу рядом с сумкой и осторожно пытался собрать рассыпавшуюся пачку акварельных карандашей.

– Что происходит, Эвинья? – холодно спросила дона Нана. Эва выпрямилась. Осторожно передала статуэтку Ошосси.

– Я собираюсь.

– Позволь спросить, куда?

– Я ухожу.

– Уходишь? – насмешливо подняла брови дона Нана. – Что за бред? Куда ты собралась? Ты влюбилась? В кого-то из этих двух уголовников? Да будет тебе известно, что…

– Это мои братья.

Дона Нана скривилась и с нарочитой брезгливостью передёрнула плечами. Убедившись, что ни на дочь, ни на «уголовников» это не произвело никакого впечатления, ледяным тоном спросила:

– У тебя, конечно, есть собственный дом? И работа? И средства к существованию? Не забудь, моя дорогая, что абсолютно всё в этой комнате куплено мной или отцом. Всё, что у тебя есть…

– … лежит в этой сумке, – спокойно закончила Эва. – Я не воровка, мама. Я не беру чужого. Да – и, конечно же, я не выйду замуж. Ни за сына дона Маскареньяса, ни за сына дона Мендонсы, ни за сына дона Гедеса.

Быстрыми шагами подойдя к шкафу, дона Нана убедилась, что все вещи дочери – на месте.

– Так ты уходишь на содержание к… братьям? Нечего сказать, достойно!

Шанго угрожающе зарычал. Ошосси, которого, казалось, происходящее лишь забавляло, тронул его за плечо и скучающе взглянул на дону Нана зелёными сощуренными глазами.

– Мне предложили работу в одном магазине сувениров на Пелоуриньо. Покупателей слишком много, и владелица не справляется одна.

– И на эти гроши ты намерена снимать жильё?

– Я буду жить с сестрой.

– Она об этом, надеюсь, знает?

– Оба сама предложила мне. И очень обрадовалась, когда я согласилась. Ей нужна иногда помощь на кухне.

– Прекрасно! – саркастически бросила мать. – Ты станешь торговкой и будешь жить у кухарки! Под покровительством шайки бандитов! Ничего иного я и не ждала! Эва, я ошиблась в тебе: у тебя совершенно пустая голова!

– Мне очень жаль, мама.

– Но вот ещё один вопрос! – Дона Нана, казалось, вдруг успокоилась. – Чем ты будешь платить за университет?

– А я не буду за него платить, – Эве, наконец, удалось устроить Йеманжу в сумке, но молния, хоть убей, не застёгивалась, и лукавое лицо Матери вод в обрамлении струящихся волос оказалось наверху. – Думаю, я поступлю в Академию художеств в Сан-Паулу. Я уже отправила туда свои работы.

– Девочка моя, ты слишком много о себе мнишь! – жёстко оборвала её мать. – Ты неплохо малюешь картинки, но для Академии художеств нужно…

– Ответ уже пришёл. Я вызвана на собеседование.

Наступила тишина. Нана машинально вытащила из кармана пиджака пачку сигарет, сунула одну в рот. Шанго, откровенно ухмыляясь, протянул ей зажигалку. Его ухмылка стала ещё шире, когда дона Каррейра с отвращением отстранила его руку. Ошосси с вежливо безразличным выражением лица крутил в пальцах карандаши.

– Эвинья, хватит глупостей, – наконец, резко сказала мать. – Разложи вещи на места, ты остаёшься дома. Я не затем столько лет вкладывала в тебя деньги, чтобы позволить тебе всё пустить под откос! Немедленно, я сказала…

– Мама, ты забыла, – напомнила Эва, отбирая у брата карандаши. – Ошосси, что ты делаешь? Оставь, пожалуйста, ты уже два сломал… Мне восемнадцать лет. Я совершеннолетняя. И оставаться здесь не входит в мои планы. – Она помолчала, глядя на то, как бледнеют скулы матери, а рот превращается в жёсткую нитку. – Ничего не поделаешь: я оказалась нерентабельным проектом. Нельзя заниматься тем бизнесом, в котором ничего не смыслишь. Будут лишь убытки и неоплаченные счета.

– Ты ещё пожалеешь, мерзавка, – холодно процедила мать, отходя с сигаретой к окну и решительным жестом сгоняя с него Шанго. – Ты ещё вернёшься и…

– Ты же знаешь, что нет, – почти мягко сказала Эва, беря сумку.

– Я немедленно звоню отцу! – почти выкрикнула дона Нана, выхватывая из сумки мобильный телефон, как пистолет. Шанго уважительно поднял похожие на лопаты ладони. Не удостоив его взглядом, дона Нана нервно набрала номер и выпалила:

– Ошала! Твоя дочь сошла с ума и уходит из дома! – и затем долго-долго молчала, слушая отрывистый мужской голос в трубке и глядя на солнечную улицу. Затем в телефоне послышались короткие гудки. Дона Нана подчёркнуто аккуратно выключила мобильник. Обернулась – но ни дочери, ни её спутников в комнате уже не было.

Эпилог

Сезон дождей закончился в ноябре, и пляжи Баии снова заполнились народом. Найти место на песке даже вечером оказалось невозможно, и Эва устроилась в чьей-то пустой, привязанной у самого края пирса лодке. Вечерний свет заполнял её всю, словно заливая нежным фруктовым соком. Загорать, впрочем, было уже поздно. К тому же солнце загораживал сидящий на пирсе Эшу, который жевал истекающую соком гуяву.

– Хорошо, что вырвалась хоть на выходные! – ворчливо сообщил он, дрыгая босой ногой в воде так, чтобы брызги летели точнёхонько на Эву. – Наша Оба неделю не могла прореветься, когда ты улетела в Сан-Паулу! Ещё бы: в кои веки кого-то можно было кормить без перерыва с утра до ночи! Как только она тебя не превратила в бочонок за месяц – ума не приложу! Огун у неё живёт всего неделю – и его, по-моему, уже катать по двору можно!

Эва попыталась представить своего старшего брата, которого катают по двору. Ничего не получилось.

– Огун снова улетает?

– Да, через три дня. Какая-то заварушка в Рио, и без него опять никак.

– Йанса летит с ним?

– Не… Она сейчас вся в своей школе. Нашли здание в Ондине, непонятки с налогами, Обалу разбирается, а Ошосси путается у него под ногами. А Йанса зовёт меня инструктором. Представляешь – МЕНЯ?!

– Пойдёшь?

Эшу только закатил глаза.

– Кстати, я нашёл твою Габриэлу, – небрежно сообщил он, выплюнув в море недоеденную гуяву. – Живёт в Рио с каким-то патлатым мулатом, у которого галерея. Я поглядел – ничего особенного, наш Марэ сиськи круче рисует, но, может, я чего не понимаю… Про тебя она помнит! Визжала, как полоумная, и висла у меня на шее, когда я сказал, что ты – моя сестра! Поедешь к ней?

– Боже! – Эва почувствовала, как радость подступает к горлу. – Поеду, конечно! Эшу, спасибо, спасибо!

– Спаси-ибо… – недовольно передразнил он. И вдруг спрыгнул с пирса прямо в лодку, которая закачалась так, что Эва с испуганным визгом свалилась на её дно.

– Эшу! Мы же утонем, что ты делаешь?! – завопила она. И через мгновение испугалась ещё больше. – Эшу! Да что же это… Ты пьян, что ли, опять? Эшу! Эшу, что ты?.. Ты же мой брат!

– Ты же знаешь, что нет… – страстно промурлыкал он, обхватив Эву сзади и положив голову ей на плечо. Сильные коричневые руки тем временем уверенно путешествовали по её груди. – Ты же знаешь, что меня нашли в мусорном баке… на Пелоуриньо…

– В ящике из-под орехов у церкви Розарио-дос-Претос! – разгневанно напомнила Эва, тщетно пытаясь вырваться из этих крепких, пахнущих сигаретами и гуявой объятий. – Эшу, мы утонем! Прекрати немедленно!

– Женщина, у нас н-нет… общ-щих… р-родителей…

– Я знаю! Но… Эшу-у, остановись… Эшу… Ну что из этого может получиться?..

– Ничего хорошего, – ухмыльнулся он, целуя Эву в губы так, что оставалось только умолкнуть. Мягко покачивалась на розовой воде лодка. Скрипели уключины. Откуда-то издалека доносился, приближаясь и нарастая, бой барабанов. Океан дышал и колебался. Над ним поднималась луна – золотая луна баиянской ночи. И Звезда моря Йеманжа уже появилась на сверкающей дорожке в окружении рыб и крабов, и подол её платья украшали раковины, а по волосам вились водоросли. Мать Вод улыбалась, а значит – всё было правильно. Даже то, что не кончается хорошо.

Примечания

1

Ориша – «святые». Божества афро-бразильской религии кандомбле, корни которой – в мифологии западноафриканских народностей йоруба, наго и других. Ориша олицетворяют различные явления природы, виды деятельности людей и духовные сущности.

2

Макумба – богослужение в кандомбле. Обряд, во время которого ориша спускаются к людям и воплощаются в Дочерях Святых, входящих в транс.

3

Йеманжа (Жанаина) – божество моря, олицетворение женского и материнского начала.

4

Нана Буруку – древнейшая ориша, божество разума и знания. Согласно мифологии, владеет глиной и водой, из которых были сотворены первые люди.

5

Ошала (Обатала) – старейшее божество кандомбле, согласно мифологии – отец всех ориша, олицетворение мудрости, морали и справедливости.

6

Огун – сын Йеманжи, мужское божество войны и металла.

7

Шанго – сын Йеманжи, божество грома и молний, а также возмездия и справедливости.

8

Рио-Вермельо – квартал в приморской части бразильского города Баия (штат Салвадор)

9

Эуа (Эва) – женское божество пограничных состояний, превращений, любых трансформаций, а также дождя. Считается покровительницей творческих профессий.

10

Амаралина – богатый приморский район Баии.

11

Кайпиринья – крепкий коктейль из кашасы или рома, лайма и тростникового сахара

12

Эшу – мужское божество-трикстер, хозяин замков, дорог и перекрёстков. Классический «возмутитель спокойствия».

13

Бузиос – раковины-каури, традиционно испольуемые для гадания в кандомбле

14

Илди Сильва (род. 1986 г.) – бразильская актриса, звезда сериалов «Время женщин», «Тропический рай», «Гнездо жёлтого дятла». Уроженка штата Салвадор.

15

Ошун – женское божество любви, молодости и красоты. Одна из жён Шанго.

16

педераст

17

Кашаса – тростниковая водка

18

Беримбау – музыкальный инструмент для аккомпанемента в капоэйре

19

Фейжоада – популярное на севере Бразилии блюдо из чёрной фасоли и любых видов мяса.

20

Сеу – разговорное сокращение от «сеньор»

21

Гринго – название белых иностранцев в Бразилии

22

Тейю – большая ящерица

23

Патакис (patakis) – мифы-истории о жизни и похождениях различных ориша в кандомбле.

24

Рода – круг, в который становятся участники капоэйры – борьбы-танца с элементами акробатики.

25

Маконья – марихуана

26

Атабаке, агого – традиционные инструменты, большой барабан и вид погремушки, использующиеся на макумбе.

27

Опеле – цепь с раковинами бузиос (каури), используемая для предсказания судьбы в гадании Ифа. В Африке вместо каури традиционно используются половинки скорлупы орехов опеле, отсюда название.

28

Жака – тропический фрукт с жёлтой, сладкой мякотью и съедобными зёрнами.

29

Аджогун – демон в мифологии йоруба. В кандомбле означает тёмное, сумеречное начало в человеке, все негативные стороны личности. По традиции, аджогуны подчиняются Эшу.

30

Фейжоада – популярное в Бразилии блюдо из чёрных бобов и разных сортов мяса.

31

Оба – ориша «неспокойной воды», олицетворение мужского начала в женщинах, женской физической силы. Одна из жён Шанго, отвергнутая им ради Ошун.

32

Ори – сознание, внутренний мир человека

33

Жогу – игра

34

Местре Бамбо, местре Луа Раста – известные основатели школ капоэйры в Баие.

35

Ошосси – мужское божество охоты, преследования, тайных лесных мест.

36

Гатинья – киска

37

Каброша – мулатка с тремя четвертями негритянской крови

38

Терере – бусы, вплетённые в волосы.

39

«Планалту» – боевой корпус войск специального назначения, главная база – в Бразилиа.

40

Мокека – острое блюдо из рыбы или морепродуктов с кокосовым молоком.

41

Сертаны – внутренние засушливые районы Бразилии

42

Акараже – вид пирожков или пончиков из фасоли, жаренных в пальмовом масле

43

Ошумарэ – мужское божество радуги. Согласно мифологии – брат Эуа и Обалуайе, божества болезней.

44

Осаин – мужское божество леса и лекарственных растений, покровитель врачей

45

Аше – внутренняя энергия, динамическая сила, аналог души в кандомбле

46

Эгуны – духи предков в религии ифа и кандомбле. Согласно мифологии, подчиняются Йанса.

47

Канжика – молочная каша из тапиоки или кукурузной муки.

48

Сертанежо – здесь: наёмный рабочий из сертанов, внутренних засушливых районов Бразилии

49

ВОРЕ – батальон специальных полицейских операций, бразильский спецназ. Входит в состав военной полиции штата Рио-де-Жанейро. Специализируется на операциях в фавелах, ликвидации бандитских группировок, освобождении заложников и т. п.

Content

Анастасия Туманова
Дети Йеманжи

Эпилог

Примечания