Анастасия Туманова

Жёны Шанго

Пролог

Ночное море тихо шевелилось, накатывая на песок. Баиянская ночь была черна как бархат, и Город Всех Святых спал на своих холмах. Спали деловые люди – даже во сне волнуясь об индексах и котировках биржи. Спали торговцы, беспокойно ворочаясь и вспоминая о неуплаченных налогах и сомнительных сделках. Спал мёртвым сном рабочий народ: портовые парни, рыбаки, женщины с табачных фабрик, водители, грузчики, официантки, торговки с Модело-Меркадо. Засыпали после тяжёлой ночи проститутки: кто – в обнимку с последним клиентом, кто – в одиночку, раскинувшись на благословенно пустой кровати, кто – под боком у своего посапывающего, как невинный младенец, «кота»… Спали дети, спали влюблённые, спали уличные музыканты, спали бандиты, наркоторговцы, артисты кабаре. Спали макумбейрос[1], спали Дома Святых, – и сами ориша[2], облетев напоследок спящий город в ладонях холмов, засыпали кто где – в объятиях друг друга и в одиночестве, в лесных зарослях и в усталом океане, в облаках среди капель дождя и радуг – и в рыбачьей лодке, забытой на пляже.

– Эвинья, красотка, любовь моя…

– Эшу[3], ради бога… Я хочу спа-ать…

– Опять?!. Женщина, ну сколько можно? Скоро утро, а она всё хочет спать!

– Но я же только что заснула… Эшу, пожа-а-алуйста… – Не договорив, Эва[4] повернулась на живот, подсунула руку под голову. Спутанные кудри скользнули ей на лицо.

Эшу сердито вздохнул. Осторожно, едва касаясь, провёл пальцами по спине девушки. Но Эва уже спала, по-детски поджав под себя ногу и чуть посапывая во сне.

– Храпишь, как портовый грузчик, детка! – мстительно сообщил Эшу – но ответа не дождался. Засвистев сквозь зубы, Эшу выбрался из лодки и уселся на её борту, спустив в воду босые ноги. Из глубины чёрного моря побежали светящиеся пузырьки. Огромная луна висела над крышами города, заливая их снятым молоком. Небо на востоке ещё не светлело, и море сливалось с небом, отражая затейливые цепочки созвездий. Глядя на них, Эшу улыбнулся. Стянул майку, собираясь искупаться, – но по воде до него донёсся чуть слышный бой атабаке[5]. Эшу замер, вслушиваясь в рокочущий ритм. С его лица исчезла улыбка. Медленно-медленно, словно ожидая выстрела в спину, он обернулся.

Большой «БМВ» остановился возле входа на пляж. Открылась дверца. Из машины не спеша вышла женщина в белом льняном платье с лиловым поясом. Поля большой шляпы скрывали её лицо.

– Ларойе, Эшу Элегба! – негромко позвала она. – Аго, ларойе…

Некоторое время было тихо. Затем из темноты послышалось шуршание песка. Эшу не спеша шёл по пустой набережной, засунув руки в карманы рваных джинсов. Майки он так и не надел.

– В чём дело, тётушка? – нахально уставившись на даму, спросил он.

– Не смей так называть меня, – холодно отозвалась Нана Буруку[6]. Эшу широко ухмыльнулся, по-мальчишечьи откинулся назад всем телом, засвистел.

– Моя Эва с тобой?

– Она спит.

– Нашла с кем спутаться, шлюшка… – пробормотала сквозь зубы дона Нана, вытаскивая из пачки сигарету. Эшу, щёлкнув зажигалкой, поднёс ей огня. Почти вежливо попросил:

– Не смей оскорблять мою сестру.

– Твою – кого?.. Ты соображаешь, что говоришь, мой мальчик? – зажав в губах сигарету, осведомилась Нана. Эшу молча, без улыбки смотрел на неё. Лунный свет бился в его сощуренных глазах.

– У нас с Эвиньей нет общей крови.

– Кому, как не мне, это знать! – усмехнулась Нана. – Но ты назвал её сейчас сестрой! Сестрой! – после того, как вы две недели разбрасывали по ночам песок на пляже! Что творится у тебя в голове, малыш?

– Моя голова – не твоя забота, тётушка.

– Любая голова – это забота Нана Буруку. – Насмешливая нотка в голосе женщины была едва слышна. – Ты помнишь, что я создала все головы на свете? И нет ори[7], закрытого от меня?

Ответа не последовало. Нана медленно пошла по пустой набережной, и Эшу, помедлив, тронулся следом. Их тени скрестились в лунном свете на баиянской мостовой.

– Что тебе на самом деле нужно от моей дочери, малыш? Я ведь не дура и многое могу понять. Моя Эва оказалась рядом с тобой… не в самый лучший твой день, верно? Ты не смог держаться с ней как мужчина. Ты вывалил в её колени всё своё дерьмо пополам с соплями… фу! Моя дурочка дочь, впрочем, приняла это всё за чистую монету – ну что ж, она ещё очень молода. И только поэтому…

Сигарета вдруг выпала из пальцев Нана. Тонкий каблук её туфли застрял в щели между камнями и сломался. Взмахнув руками, женщина упала на асфальт. Сумочка Нана отлетела в сторону, и Эшу, наклонившись, небрежно поднял её. Он не протянул руки, чтобы помочь женщине встать. Его улыбка превратилась в оскал. Нана попыталась было вскочить – но камень под её рукой подвернулся, и она снова упала навзничь.

– Уважай меня, Нана Буруку, – тяжёлым от бешенства голосом сказал Эшу. – Я – ориша. Я – Эшу Элегба. Что-что, а изгадить тебе жизнь я смогу. И сделаю это с таким удовольствием!..

– Только это… Только это ты и можешь, щенок! – пробормотала Нана. – Хорошо, успокойся… Успокойся. Дьявол с тобой! Я хочу подняться.

Эшу сунул в рот сигарету из пачки Нана, зажёг её. Глубоко затянулся, наблюдая за тем, как женщина встаёт на ноги и с проклятиями осматривает сломанный каблук и перепачканное платье. Затем Нана Буруку огляделась вокруг.

Знакомой баиянской набережной больше не было. Не было тёмных силуэтов пальм, полосы пляжа, луны, города на холмах. И даже невидимое море не вздыхало неподалёку. Мостовая под ногами, правда, осталась та же – но теперь она разбегалась во все стороны десятком дорог. Дороги уходили в темноту, терялись в тумане.

– К чему это всё, малыш? – спокойно спросила Нана Буруку.

– Ты никогда не выйдешь из моих перекрёстков, если я тебя не выпущу. Не ссорься с Эшу. Выбирай выражения, когда говоришь со мной… тётушка. И – береги себя. Я ведь ещё не мстил тебе. За то, что ты сделала с моей сестрой, моей матерью, братьями. И со мной.

Нана смотрела на него в упор. В её тёмных и холодных глазах не было страха.

– Малыш, дело вовсе не во мне, – почти мягко сказала она. – Я знаю твою силу. И уважаю её. Но мстить мне за собственные косяки очень глупо, согласись. Ты в самом деле считаешь, что ни в чём не был виноват?

Эшу молчал. На лице его лежала тень.

– Я не отбираю у тебя Эву. Как бы ни сложилась её жизнь, ко мне дочь уже не придёт. Ей-богу, Жанаину не нужно учить, как сманивать моих детей! Но и к тебе Эва не вернётся тоже.

– Не тебе это решать.

– Малыш, женщина не должна видеть позора своего мужчины. Ты же всё понимаешь сам. Иначе не назвал бы Эвинью сестрой. Она видела и слышала от тебя то, чего не должна была видеть и слышать. По крайней мере, если ты рассчитывал на её любовь. И уважение.

– Я – её мужчина, и останусь им! – хрипло, с угрозой сказал Эшу.

Нана негромко рассмеялась.

– Эшу, мальчик… Если бы ты не был подкидышем, я сказала бы, что ты – копия моя дура-сестра! Верни нас на пляж – и ты увидишь: наступит утро, и Эва даже не вспомнит о тебе. Через несколько часов у неё самолёт в Сан-Паулу. Она возвращается в университет. К тем делам, о которых всегда мечтала. К своим рисункам, к своим занятиям, к своим «чудесам». Видит бог, я никогда не могла этого понять, но… ничего другого моей дочери не нужно! Ни один мужчина не заменит ей всей этой чепухи. Не заменят даже деньги. И уж тем более не заменишь ты. Что ты можешь ей дать? Что – кроме того, что растёт между ног у любого жеребца?.. Вы славно позабавились этим летом, ты слегка раскрасил её каникулы… Кстати, спасибо за то, что избавил Эву от девственности. Уж что-что, а такое ты умеешь. Но на этом – всё. И не скажу, что мне очень жаль.

– Ты не можешь этого знать, – глядя в землю, сказал Эшу. Улыбка Нана стала почти сожалеющей.

– Идём, малыш, – сказала она. И закрыла глаза.

Через мгновение они снова были на набережной. Луна побледнела, небо стало перламутровым, и над крышами города уже расходилось сияние. Море лежало ровное, гладкое, как зеркало. Над ним кричали чайки. Со стороны порта послышался пронзительный гудок буксира. Нана присела на влажный от росы парапет. Эшу, стоя рядом, напряжённо смотрел в её лицо.

– Ты глядишь не туда, – не открывая глаз, сказала Нана. – Сейчас проснётся Эва.

Эшу повернулся. Лодка у кромки волн была вся залита золотисто-розовым светом. Растрёпанная, вся в свалявшихся кудряшках голова девушки поднялась из неё. Потягиваясь, Эва села на дне лодки, сонно огляделась. Вполголоса позвала:

– Эшу… Эшу!

Никто не отозвался. Эва подождала немного. Затем улыбнулась, пожала плечами. Потянулась за своим рюкзаком, достала из него слегка помятый блокнот и огрызок карандаша. Пристроив блокнот на колене, принялась набрасывать облака над морем и голубой парус рыбачьей лодки, идущей с Итапарики. Она работала сосредоточенно, увлекаясь с каждой минутой всё больше, терпеливо отбрасывая за спину спутанные волосы. Эшу не сводил с неё глаз. Его коричневое, некрасивое, большеротое лицо не выражало ничего.

Закончив рисунок, Эва некоторое время рассматривала то, что получилось. Затем убрала блокнот с карандашом в рюкзак, закинула его на плечо, сунула ноги в шлёпанцы и не спеша пошла к выходу с пляжа. Вскоре её кудряшки и белое платье мелькали уже на Авенида Океаника. Она не оглянулась.

– Вот и всё, малыш, – негромко сказала Нана. – Через два часа Эвинья будет в аэропорту. О тебе она даже не вспомнит. Оставь в покое мою дочь – и я обещаю взамен не трогать Йеманжу[8]. И всю вашу семейку.

– Ты не тронешь больше мать? – глядя в светлеющее небо, спросил Эшу. – И братьев? Твоё слово, Нана Буруку?

– Да, моё слово, – медленно сказала Нана. – Мало чести мне играть с вашей бандой выродков. Это иногда забавно, не скрою, – но выгоды ни-ка-кой! Я больше не встану на пути Йеманжи. И хочу, чтобы вы не лезли в мои дела. Особенно твой старший брат Огун[9].

– С Огуном я ничего не смогу поделать, – усмехнулся Эшу. – Но за Эвинью больше не беспокойся. Ты предложила выгодную сделку. Мне это подходит. Всегда к твоим услугам, тётушка!

Он приложил два пальца к бейсболке, улыбнулся и, глубоко засунув руки в карманы, зашагал прочь.

Оставшись одна, дона Нана удовлетворённо улыбнулась и пошла к машине. Оказавшись в двух шагах от своего БМВ, она сунула руку в сумочку, ища ключи… и вдруг растерянно выругалась.

Сумка оказалась пуста. Ни ключей от машины, ни кредитных карточек, ни внушительной пачки наличных, ни мобильного телефона в ней не было. Лишь сложенный носовой платок издевательски показывал белый уголок из атласного кармашка.

– Эшу, сукин сын! – завопила Нана Буруку, швыряя сумочку наземь. В ответ ей послышался тихий и весёлый смех. Но набережная была безлюдна.

Эшу, сунув руки в карманы и методично поддавая мыском шлёпанца кусок старой кокосовой скорлупы, шагал по Верхнему городу. Узкие улочки уже просыпались. Распахивались ставни домов, шуршали шины автомобилей и мотоциклов, слышались голоса торговцев фруктами. Уже открылись несколько уличных кафе, и в воздухе пахло кофе. Мимо Эшу пробежала стайка смеющихся девушек в пляжных платьях, пролетел мотороллер, осёдланный толстой негритянкой с корзиной рыбы на багажнике, проехал, громыхая, грузовичок. Возле сигаретного киоска заспанный мулат мыл мостовую из шланга: несколько холодных капель упало на лицо Эшу. Лёгкий ветерок приподнимал листья пальм. По ясному, словно тоже вымытому небу неслась кружевная вереница облаков. Летнее солнце заливало желтые, розовые и фисташковые стены старых домов. Со стороны церкви Розарио-дос-Претос раздавался перезвон колоколов.

Внезапно Эшу остановился. Прислушался. Приподнял брови. Из голубого дома в конце улицы отчётливо доносились женские вопли. Покачав головой, Эшу ускорил шаг.

Крики приближались. Они неслись из окон второго этажа над магазинчиком «Мать Всех Вод». Внизу, прислонившись к стене, стоял и дымил сигаретой Ошосси[10] – высокий мулат цвета кофе с молоком, красивый, как порномодель. Вся поза Ошосси выражала безразличие. Длинные дреды падали ему на лицо.

– Почему мать кричит? – подойдя, спросил Эшу. – Весь квартал подняла!

– Это ты? – лениво спросил Ошосси, подняв голову. – Лучше не суйся пока наверх. Слышишь, как Шанго[11] достаётся?

– Что стряслось?

– Как обычно. Ночью приезжали легавые, что-то искали…

– Нашли?

– Нет, конечно. Но перебудили всю округу и напугали мать. Пора бы им привыкнуть, что Шанго ничего не держит здесь, – так нет…

Женские вопли тем временем набирали обороты.

– Убирайся к чёртовой матери из дома, паршивец! И не смей оставлять деньги: я знаю, откуда они у тебя! Почему тебя всё время ищет полиция?! У меня бизнес, туристы, магазин! Сюда приходят люди – и что они видят? Что они видят, отвечай?! Полицейскую машину у дверей и твою бандитскую морду! За какие грехи мне только послали такого сына! Уйди с глаз, пока я тебя не убила своими руками! И если ещё хоть раз ко мне приедут искать тебя, или оружие, или маконью, или… Пошёл вон, бессовестный! И чтобы духу твоего здесь больше не было! Сил моих нет! И никаких больше денег от тебя! Ни реала! Для панели я уже стара – значит, просто издохну с голоду!!!

Грохот, звон, отчаянная мужская ругань – и из дверей на мостовую вылетел Шанго: двухметровый чёрный гигант в порванной на плече футболке с красно-белым изображением Че Гевары. Вслед ему вынеслось истошное проклятье, вихрь смятых банкнот и голубой шлёпанец. Деньги разлетелись по мостовой. Шлёпанец просвистел над головой Шанго и был пойман взметнувшейся рукой Эшу. Взвесив тапочек в руке, Эшу воззрился на старшего брата с вежливым недоумением:

– Что такое, дорогой мой? Уроки не сделал?

В ответ раздался яростный рык. Огромный кулак рассёк воздух в миллиметре от носа Эшу – но тот привычной эшкивой[12] ушёл от удара, расхохотался и присел на корточки, чтобы собрать разлетевшиеся деньги. Шанго, тяжело дыша, шлёпнулся рядом на тротуар и зашарил руками по карманам в поисках сигарет.

Ошосси, подойдя, протянул брату пачку «Seleta».

– Ты зачем сюда явился? – с нескрываемым удивлением спросил он. – Ты же знал, что ночью были легавые!

– Ну-у… узнать, как дела.

– За этим мог бы мне позвонить.

Шанго только что-то проворчал сквозь зубы.

– Поезжай в Бротас[13] и сиди тихо пару дней, – посоветовал Эшу. – Мать скоро отойдёт. Каждый раз ведь одно и то же!

– Скоро? – хмыкнул Ошосси. – В прошлый раз она два месяца слышать о нём не хотела! Если бы не приехала Эвинья и не уболтала её…

– Ты тоже хорош! – огрызнулся Шанго. – Что это за гринга?

– Гринга?..

– А, так ты ещё не знаешь, красавчик?! Она явилась вчера прямо в магазин к матери! И вопила на весь квартал, что ты разбил ей сердце, сделал ребёнка и спёр пятьсот долл…

– Что-о?! – взвился Ошосси. – Пятьсот?! Мой тариф – двести, и не больше! Если гринга красивая – то сто! А эта, между прочим, могла бы заплатить и триста с её отвисшей задницей! Вот зараза… подумать только… Никакой благодарности! Вот и работай по совести после такого!

– Откуда твои шлюхи знают, где ты живёшь?

– Думаешь, я им визитки оставляю? Понятия не имею, как она дозналась! Может, в отеле рассказали… Больше не придёт, не беспокойся!

– Не беспокоиться? Мать завелась на весь день, а отвечать пришлось мне!

– То есть, легавые из-за меня приезжали?..

Шанго в ответ выругался, швырнул окурок на тротуар. Искоса взглянул на Эшу.

– Слушай, малыш, потолкуй с мамой! Тебя она послушает. Мне она даже рта открыть не дала! Я знать не знаю, что хочет полиция: это вообще не мои дела! И Амаралина[14] – не моя территория! Меня там даже не было той ночью! Скажи ей это всё!

– Что мне за это будет? – вкрадчиво осведомился Эшу.

– Не борзей, сопляк! – обозлился Шанго.

– Ну и разбирайся сам! – Эшу увлечённо подкидывал на ладони голубой шлёпанец. – Давай, поднимись к матери, отнеси ей тапку… А то, может, ещё не все соседи услышали, как мама тебя любит!

Шанго поднялся. Выражение его грубо вырубленной физиономии цвета горького шоколада не предвещало ничего хорошего, и Ошосси словно случайно опустил руку ему на плечо. Эшу же продолжал как ни в чём не бывало забавляться со шлёпанцем.

– Ладно, чего ты хочешь? – буркнул Шанго, прислоняясь к стене.

– Вот так бы сразу! – Шлёпанец взлетел высоко в воздух, приземлился на макушку Ошосси, срикошетил в плечо Шанго и снова оказался в руках Эшу. – Хочу ту мулатку, Андрезу, из Ресифи! Твою новенькую!

– Андрезу?! – вскинулся Шанго. – Ты свихнулся? Андреза стоит пять сотен! Эта малышка – для понимающих клиентов! Она такое умеет, что тебе незачем и знать! Чёрта с два, не получишь!

В ответ Эшу торжественно вручил брату шлёпанец и красноречиво кивнул на открытое окно второго этажа.

– Ну, хорошо. Ладно. Чёрт с тобой, – сдался Шанго. – Но не сегодня: Андреза занята. Подходи завтра к вечеру в Бротас, я позвоню.

– Договорились, – Эшу прыжком вскочил на ноги. – Всё, я пошёл к маме.

– Деньги ей отдай, – проворчал Шанго, засовывая в карман брата смятую пачку банкнот. – За аренду платить в пятницу.

– Не беспокойся, – раздалось уже из-за двери.

– Чёрт знает что… – Шанго сердито разглядывал порванную футболку.

– Эшу её уломает, – уверенно сказал Ошосси. – Если не он, то вообще никто. Эвинья ведь улетает сегодня.

Шанго кивнул. Вынул из кармана ключи от машины и, крутя их на пальце, направился к огромному джипу, запаркованному в двух шагах.

– Куда тебе ехать? В Барракинью? Залезай.

Ошосси уже открыл переднюю дверцу, когда Шанго спросил:

– Как у тебя с моей Йанса[15]?

Ошосси замер. Очень медленно, глядя на облака над крышами, спросил:

– Что тебе до Йанса?

– Ну-у… – Шанго небрежно повернул ключ зажигания, и мотор джипа зарокотал. – Йанса, как ты помнишь, моя жена. Мне хочется, чтобы у неё всё было хорошо.

– Йанса – твоя жена? А кто же тогда Ошун[16]?! – ощетинился Ошосси. – Может, вспомнишь ещё и Оба[17]?! Может, у тебя хватит смелости спросить у Огуна, хорошо ли Оба с ним?

– Хватит, – с усмешкой заверил Шанго. – Жёны Шанго всегда остаются его жёнами. Даже если развлекаются с другими. Не забывай этого, брат. Так ты едешь, или нет?

Ответом послужил удар двери, от которого затрясся джип. Шанго широко ухмыльнулся, показав белые, крупные зубы. В боковом зеркале он увидел серое от бешенства лицо Ошосси и, расхохотавшись, сорвал машину с места.

Для туристов было ещё слишком рано, и в сувенирном магазинчике «Мать Всех Вод» царила пустота и прохлада. Пахло кофе и сигаретами. Допотопный телефон с треснувшим диском молчал. В витринах теснились статуэтки ориша. На беленых стенах висели догонские и геледские маски, ритуальное оружие, дешёвые акварели с видами Баии в рамках из ракушек. У дверей, встречая посетителей, стоял гипсовый Ошала[18] в белых одеждах. Эшу, проходя мимо, скорчил Отцу всех ориша страшную рожу. Миновав статуэтку Огуна с поднятым мечом, вежливо приложил два пальца к бейсболке. Заметив рядом воительницу Йанса, серьёзно поклонился. С улыбкой помахал рукой печальной Оба и сделал неприличный жест в сторону Шанго. Повертевшись среди витрин с картинками, илеке[19], бусами и связками амулетов, заметил, наконец, то, что искал: небольшую статуэтку ориша Эуа – тоненькую девушку-мулатку в розово-белом платье, с мечтательной улыбкой на губах. Эшу долго стоял рядом с ней. Затем нежно, едва касаясь, провёл пальцем по шоколадной спине Эуа. Усмехнулся. И, не оглядываясь больше, прошёл мимо – к лестнице, ведущей на второй этаж.

Наверху было тихо. Аромат кофе усилился, к нему примешался лёгкий дух фасолевых акараже[20]. Эшу уверенно тронулся прямо на запах. Остановился в дверях кухни.

Мать в старой ночной рубашке, с кое-как прихваченными гребнем волосами, варила кофе. Утро, входя в раскрытое окно, обдавало фигуру Жанаины золотистым светом. На старой чугунной сковороде шипело и пузырилось пальмовое масло.

– Это ты, малыш? – не оборачиваясь, спросила она. – Садись завтракать.

Эшу улыбнулся. Подойдя, поцеловал мать в щёку, сел за стол, взял протянутую ему чашку кофе.

– Где тебя носило? – спросила Жанаина, перебрасывая горячие акараже в керамическую миску. – Что же это такое, опять подгорели… И как это у нашей Оба получается?.. Теперь вот только выбросить!

– Ещё чего! – возмутился Эшу. – Дай сюда все, я съем!

Умяв шесть штук пирожков подряд, он облегчённо откинулся на стену, допил кофе и с довольной улыбкой взглянул на мать. Та, стоя у окна, курила, смотрела на просыпающийся квартал. Затем притушила сигарету о стену и сунула окурок за ухо.

– Сколько раз я тебе говорил так не делать! – сурово сказал Эшу, вставая и забирая у матери сигарету. – Кто тебя вообще этому научил?!. Ты их хоть гаси до конца! Когда-нибудь спалишь и волосы, и уши!

– И слава богу! – в сердцах отозвалась Жанаина. – Хотя бы нечем будет слушать сплетни о моих сыновьях! Куда уехал Шанго?

– К Ошун, конечно, – осторожно ответил Эшу. – Куда же ещё? Ты зря беспокоишься, мам: в Амаралине – это не его работа, точно. Шанго всю ту ночь был у себя в Бротасе с Ошун! Позвони ей: она подтвердит…

– Святая дева! Эта девочка подтвердит всё, что Шанго ей скажет! – Жанаина сердито взмахнула кружкой, и кофейная гуща плеснула на пол. – Как только меня угораздило нарожать столько бандитов!

– Ну-у, мам, ничего подобного… Легавым лишь бы кого скрутить, разве они будут разбираться? Если бы Шанго напортачил в Амаралине, он бы смылся из города, а так… Ну, сама подумай! С чего бы ему тогда наутро являться к тебе? Чтобы схлопотать тапком по заднице? Вот уж радость-то… Особенно когда не виноват…

– Кто не виноват – Шанго?! – снова вскипела Жанаина. – Да от него только отвернись!.. И от вас всех тоже! Почему какие-то белые девушки постоянно ищут здесь Ошосси? Что я должна им говорить – что мой сын потаскун? И что у меня уже наверняка сотни три внуков в Америке? И в Европе столько же? Неужели там не осталось подходящих мужчин? Неужели мой Ошосси один должен работать за весь земной шар?! Кстати, почему мне рассказали, что он болтается по порту с маконьей[21]?

– Брехня! – абсолютно искренне сказал Эшу. – Он знает, что Огун его убьёт. Никакой маконьи, мам. И уже давно. Если что, я бы знал.

– Ты? Почему тебя два дня держали в участке?!

– Поду-умать только! – закатил глаза Эшу. – Меня? В участке? И ты этому поверила? И вот эта женщина – моя мать!

– Где Эвинья?

– У Марэ, где же ещё! Собирает вещи! Сегодня улетает! Позвони, она тебе скажет, что я был с ней все эти дни! С ней – а не в участке!

– Я с ума с вами сойду, вот что! – Жанаина швырнула пустую кружку в раковину, села за стол и запустила обе руки в растрёпанные волосы. – Когда это всё кончится? Что мне – пить таблетки от нервов, как гринги? Или вообще пойти к врачу? Кто успокоит мою старость?!

– Марэ, конечно! – пожал плечами Эшу. – Он из нас всех самый приличный! Он зарабатывает, его рвут на части издательства, он окончил университет, у него куча денег… Да, кроме него, Обалу, Огун и… и Эвинья же ещё! Тебе мало, женщина?! У тебя четверо умников на трёх засранцев! Ты же в шикарном плюсе, мам! Все соседи тебе завидуют! У них-то выросла одна шпана!

Жанаина, не выдержав, расхохоталась. Эшу тоже усмехнулся. Сел на пол у ног матери, положив голову ей на колени.

– Хочу спать…

– Так ложись, малыш. И спи спокойно до вечера. – Жанаина погладила курчавую голову сына. – Ты весь в песке. Зачем опять ночевал на пляже? Не мог дойти до дома?

– Не злись на Шанго, – попросил Эшу. – Это в самом деле не его косяк, легавые ошиблись. Ничего, если он зайдёт к тебе завтра?

– Да до завтра он ещё сто раз что-нибудь натворит!

– Но ты же его уже отходила тапком в кредит! Значит, счёт будет по нулям!

Жанаина только вздохнула. Несколько минут на крохотной кухне царила тишина.

– Ты грустишь, малыш. Что у тебя с моей Эвиньей? Вы не поссорились? Почему не ты везёшь её в аэропорт?

– Потому что мой байк не выдержит её чемоданов! – Эшу не поднимал головы с колен матери, и голос его звучал глухо. – А у Марэ огромная тачка! Не беспокойся, мам. Я приеду прямо к самолёту, мы с Эвой простимся. Взять тебя с собой?

– Куда? На твой мотоцикл?! Мои годы уже не те! – Жанаина помолчала. – Не переживай. Эвинья вернётся на каникулы. Ей надо учиться: она такая же, как Марэ. Она жить не может без всего этого. Но это не значит, что…

– Конечно, мам. Ничего это не значит. Я пойду посплю, хорошо? – Эшу поднялся на ноги. Жанаина продолжала пристально, чуть тревожно смотреть на него снизу вверх. Эшу терпеть не мог этот взгляд матери.

Снизу донёсся спасительный перезвон дверного колокольчика, английская речь.

– Слышишь? Вон твои любимые грингос! – пряча облегчение, усмехнулся Эшу. – Спустись, продай им всех наших святых. А я пойду спать. Благослови меня, Йеманжа, звезда моря, любовь моя! – запел он, и Жанаина только махнула рукой. И, как была в ночной рубашке, не спеша пошла к лестнице.

Оставшись один, Эшу вытащил из кармана деньги старшего брата и бросил их на кухонный стол. Затем достал содержимое сумочки Нана Буруку: пачку американских долларов в банковской упаковке, ключи от машины, кредитные карточки, золотое кольцо, телефон и медную цепь опеле[22]. Кольцо, кредитки и ключи Эшу сунул обратно в карман. Из телефона вытащил сим-карту, выбросил её в окно. Деньги, освободив от обёртки и взяв себе две купюры, прибавил к тем, что дал Шанго. Взял в руки цепь с восемью прикреплёнными к ней половинками ореховых скорлупок, покачал её на пальце.

– Опеле Нана Буруку, – медленно сказал он. Усмехнулся. Подумав, сунул цепь в задний карман и ушёл в спальню. Через пять минут Эшу уже лежал ничком на незастеленной кровати матери, и узкие солнечные лучи, пробиваясь сквозь закрытые жалюзи, полосовали его спину. Но Эшу этого не чувствовал: он спал.

Штат Пернамбуку, фазенда Дос-Палмас, 1661 год.

Барабаны гремели. Глухой рокот пронизывал ночь. Лунный свет входил в окно сияющим столбом, просеиваясь сквозь москитную занавеску. Дон Луис Фернандо Гимараэш да Силва, владелец фазенды Дос-Палмас, морщился и вертелся во сне, стараясь скрыться от назойливого луча. Но луна была беспощадна. В конце концов Луис чихнул, выругался и открыл глаза.

Что-то было не так: он сразу понял это. Что-то не так с этой душной ночью, с этим безумным рокотанием в голове, с лунным столбом – и с пустотой рядом. Половина кровати была пуста. Мечи не было!

Луис вскочил, сорвав москитный полог. Голубовато-белая от луны стена спальни качнулась перед глазами, и большое распятие на ней, казалось, вот-вот сорвётся. В спальне не было мебели, кроме огромной кровати, и спрятаться здесь было попросту некуда.

– Меча! – почти жалобно позвал Луис. Тут же устыдившись этого тона, окликнул привычно – властно и жёстко, – Меча!

В ответ – ни звука. Барабаны били всё сильней, и, наконец, Луис понял, что мучило его ещё сильнее, чем внезапное, ничем не объяснимое исчезновение Мечи. Барабаны не должны были стучать этой ночью!

Когда-то на фазенде Дос-Палмас негритянские погремушки вообще были запрещены. На этом настояла мать дона Луиса. Набожная и благочестивая дона Мария Розалва Гимараэш да Силва жёстко пресекала все танцы, обряды и служения среди чёрных рабов. Язычество нужно было выбивать и выжигать из негров, считала она, ради их же собственного блага! Все рабы семьи Гимараэш были, благодаря усилиям этой святой сеньоры, крещены – и по воскресеньям даже допускались к кресту Господню. Им читались и растолковывались псалмы и Евангелие! В хижинах висели дешёвые распятия и стояли изображения Мадонны и святых! Дона Мария не намерена была губить свою душу поощрениями дикарских обрядов, которые почему-то упорно не вытравлялись из чёрных голов.

Её супруг, дон Карлос Гимараэш да Силва, не считал нужным тратить время на богоугодные дела. Это был жестокий, сильный и смелый человек, который прибыл на землю Пернамбуку с первыми португальскими переселенцами. Всю жизнь дон Карлос защищал свои акры сахарного тростника, дом и семью то от индейцев, то от голландцев, то от тех и других вместе – когда мерзавец Вандербург объединился с северными племенами против португальцев. Вместе с капитаном Альбукерки португальцы-плантаторы вели партизанскую войну, вытесняя из сердца Пернамбуку проклятую Вест-Индскую компанию. Они сражались за Порту-Калву, и дон Карлос своими глазами видел, как вздёрнули изменника Домингоса Калабара (а чего ещё было ждать от мулата?), как горели склады голландского сахара, как падали под пулями предатели-индейцы. Понадобилось несколько лет упорной партизанщины, чтобы оттеснить голландцев на побережье – подальше от тростниковых плантаций. В этой войне прошла вся жизнь дона Карлоса. Тридцать лет он не раздевался по ночам и каждый вечер клал рядом с постелью заряженные пистолеты. Негры были для него имуществом, которое следовало защищать наравне с домом и землёй. Стремление супруги вселить в чёрные сердца благочестие приводила бесстрашного фазендейро в недоумение. Право же, смешно делать из рабочей скотины добропорядочных христиан! Никто ведь не подводит ко кресту коров и лошадей! Никто не крестит в купели собак или кошек! Ну так и чёрных стоит оставить в покое – из них всё равно не выйдет людей. Это всё равно что учить Евангелию мартышек: и бессмысленно, и богохульно. К тому же рабы мрут на плантациях, как мухи! Не успеешь окрестить какого-нибудь Самбо, – а он, глядишь, и подох, не окупив даже потраченных на него денег! Мулы – и те работают дольше! Так к чему же тратить святую воду на негров, которые созданы Господом для работы – и более ни для чего?

Дону Марию приводило в отчаяние легкомыслие супруга. Разумеется, черномазых нельзя ставить на одну доску с человеком – кто с этим поспорит? Но они же умеют говорить! Они могут мыслить и понимать слова – значит, являются существами разумными! Дона Мария даже допускала существование у рабов души, – и, следовательно, чувствовала себя ответственной за их спасение. Рабы фазенды Дос-Палмас не должны были после смерти попасть в ад, нет! Дона Мария была женщиной сильного характера – под стать мужу. Дети и прислуга боялись её как огня. Сеньора Гимараэш поклялась остаток своей жизни положить на искоренение негритянских верований. Дон Карлос по-своему любил жену и позволил ей делать всё, что угодно. Главное, чтобы супруга не вздумала заботиться об его собственной душе – а с черномазыми пусть забавляется как знает…

Доной Марией были приняты самые жёсткие меры. Песни и танцы в хижинах рабов были запрещены. Напрасно чёрные работники, тараща глаза и прижимая руки к груди, объясняли, что в барабанном бое нет ничего дурного и что сеу[23] Христу, возможно, барабаны даже понравятся! Напрасно они клялись, что танцы – это просто танцы, а не служение чудовищным идолам, нет-нет, как можно, сиа[24] Мария, ведь мы же крещёные и любим белого бога! Барабаны и погремушки были бежалостно сожжены. Та же судьба постигла грубо сделанных из жирной речной глины идолов, имена которых дона Мария даже не решалась произнести, чтобы не осквернить свой язык. Было объявлено, что виновных в проведении безбожных обрядов ждёт мучительное наказание.

Дона Мария была крепка в своём слове: по спинам рабов гуляли плети, ежедневно на палящем солнце, привязанные к столбам, мучились по нескольку человек, решившихся скрыть в своих хижинах изображение африканских божков. Но полностью искоренить ересь доне Марии удалось лишь после того, как трое рабов умерли после жестоких истязаний. Их застали за вонесением почестей отвратительному идолу по имени Огун. С этим именем на губах, с исхлёстанными спинами и раздутыми от солнечного жара головами они и умерли, привязанные к столбам, – тупые, неблагодарные твари… Дон Карлос, потерявший разом трёх сильных и здоровых работников, был весьма недоволен, но супруга оказалась полностью удовлетворена. Она исполнила свой долг перед Мадонной, да святится имя Её!

С того дня на фазенде не слышалось больше ни барабанов, ни песен. Рабы молча работали от рассвета до заката и молча валились спать по ночам. Изредка дона Мария появлялась в хижинах и пыталась заставить негров петь те псалмы, которым она их учила. Но вскоре она убедилась, что черномазые болваны тупы до отвращения: они не способны запомнить даже нескольких слов Святой молитвы и повторить божественную мелодию! Вероятно, её супруг был прав: рабочий скот нельзя научить ничему человеческому…

Когда родился крошечный Луис, сеньоре Гимараэш было уже за сорок и молоко уже не приливало к её груди. В доме появилась Долорес – чёрная кормилица-нянька. Дона Мария долго сомневалась: можно ли приложить белого младенца к груди чёрной рабыни? Сомнения её разрешил супруг:

«Дорогая, вы же пьёте молоко коров? Чем хуже негритянское? То же самое, я думаю! Вряд ли оно навредит младенцу… да ещё такому крепкому, как наш Луис!»

Дона Мария скрепя сердце положилась на мужской разум – и поручила младенца кормилице. Собственный ребёнок Долорес, чёрненькая девочка, была отдана в хижины, и всё молоко доставалось крошечному хозяину фазенды. Долорес, казалось, восприняла разлуку с дочерью как должное, не проронив ни слезинки и заставив хозяйку в очередной раз задуматься: есть ли душа у этих животных, которые не плачут, даже расставшись с детёнышами? Может быть, все эти годы она сражалась за пустоту?

Шли годы. Продолжалась война, индейские набеги, нападения голландцев, мятежи рабов, наводнения, ураганы, жёлтая лихорадка. Отчаянно росли цены на негров: голландские галеоны патрулировали воды побережья, перехватывая португальские корабли с «чёрным деревом». Трудно было вывозить сахар. В джунглях росли киломбуш – поселения беглых рабов, от которых тоже было немало неприятностей. Но дон Карлос умел защищать свою землю. Двое его старших сыновей погибли во время ночного налёта чёрных тварей – но захватить фазенду бывшим невольникам не удалось: они отступили в джунгли. Малыш Луис рос среди выстрелов, запаха пороха и плавящегося в пожарах сахара, воплей и проклятий рабов, пушечных залпов. Долорес носилась за маленьким господином по комнатам дома, гуляла с ним по берегу реки, учила молитвам. Чёрная нянька всегда была добра к нему, но Луис её не любил: мальчика пугал холодный проблеск белков в глазах Долорес и её плотно сжатые, никогда не улыбающиеся губы.

Долорес была очень умна: это вынуждена была признать даже дона Мария, научившая негритянку читать, производить четыре арифметических действия и петь псалмы. На Долорес держался весь дом, она могла заменить дону Марию и на кухне, и в прачечной, и в детской. Чёрные служанки боялись её больше, чем хозяйку. Все службы в домашней часовне Долорес выстаивала за спиной сеньоры, держа её чётки и молитвенник. Она хорошо и правильно говорила по-португальски. И лишь однажды, проснувшись среди ночи, десятилетний Луис услышал из уст своей няньки другой язык и другие слова.

Он тогда тяжело выздоравливал после ужасной лихорадки, чуть не утянувшей его в могилу. Долорес не отходила от постели молодого сеньора, обтирая его душистой водой, давая лекарства, переворачивая с боку на бок и творя молитвы Иисусу и Святой Деве. Что из всего этого помогло, неизвестно, – но на восьмой день болезни мальчик заснул среди влажных простыней: весь в поту, ослабевший и измученный.

Он проснулся от бьющего в лицо лунного луча и бормотания рядом с собой. Это невнятное ворчание напугало его так, что Луис сжался от ужаса в постели и с минуту безуспешно пытался убедить себя в том, что в дом пробрался енот. Но бормотание было всё же человеческим, и в конце концов юный хозяин фазенды свесил голову с постели.

Долорес спала на полу, у самой его кровати. Ничего удивительного для Луиса в этой картине не было, но глаза чёрной няньки – белые, остановившиеся, совершенно мёртвые в лунном луче, – заставили его похолодеть.

В свои десять лет Луис видел мёртвых людей не раз и ничего страшного в этом зрелище давно не находил. Но он точно знал: мертвецы не бормочут и не стонут. Их руки и ноги не дёргаются. Они не могут шевелить губами, изгибаться, ловить воздух скрюченными пальцами. Почему всё это делала Долорес, его верная Долорес, – он не понимал. И тех слов, которые со свистом и отрывистыми вздохами вырывались из её губ, Луис не понимал тоже. Это был не португальский язык – но другого Долорес, выросшая на плантации в доме фазендейро, не знала!

– Долорес… – огромным усилием поборов ужас, позвал мальчик. – Долорес!

Негритянка вдрогнула и замерла. Веки её, затрепетав, опустились. С лица исчезло выражение безумия. Теперь это было обычное, усталое лицо рано постаревшей женщины.

– Сеньор?.. – пробормотала она и села на полу. – Что угодно молодому сеньору?

– Что с тобой? – севшим от страха голосом спросил Луис, на всякий случай отодвигаясь к стене. – Что ты делала только что?

– Прошу прощения, сеньор?.. – На заспанном лице Долорес было только почтительное изумление – и более ничего. – Что угодно сеньору?

– Перестань лгать! – Луис попытался придать голосу властные и жёсткие интонации своего отца. – Не отпирайся, я видел сам! Ты лежала с закаченными глазами и бормотала заклинания!

– Святые угодники с вами, сеньор! – Долорес вскочила на ноги. Не замечая испуга мальчика, торопливо ощупала его с ног до головы, коснулась лба, заглянула в глаза. – Неужто у сеньора снова жар? Неужто вернулась лихорадка? Вы бредите, я сейчас позову сеньору!

– Не… не надо, – пробормотал Луис. Долорес так искренне расстроилась и так испугалась за него, что он уже и сам начал сомневаться: не привиделся ли ему этот кошмар в лунном свете?

– Я всё-таки позову синьору… – колебалась Долорес. – Такие сны, как у юного сеньора, – не к добру! Пусть сеньора закажет мессу, пусть отец Мигуэль прочтёт все молитвы…

– Не-е-ет! – взмолился Луис, который терпеть не мог отца Мигуэля и его бесконечные проповеди. – Не хочу! Мне просто приснился плохой сон! Долорес, ничего не надо рассказывать! Я уже почти ничего не помню! Не тревожь попусту мать!

Долорес опустилась на колени рядом с кроватью. Луна светила ей в спину, и лицо казалось сплошным чёрным пятном. Луису на миг опять стало жутко.

– Вы же ничего не помните, сеньор, – мягко сказала негритянка. – Вы ничего и не можете помнить – ведь ничего же не было, правда? Ваша старая Долорес просто спала. Может быть, что-то бурчала во сне, но ведь и собаки ворчат, когда спят, правда?

– П-п-правда…

– Ну, так и забудьте об этом! Вы ещё нездоровы, молодой сеньор. Как сказано в Писании, «не убоюсь ночных страхов и стрелы, летящей днём»! Аминь.

– Аминь, – повторил, как заколдованный, Луис. Долорес улыбнулась, ласковым движением заставила его лечь, чуть коснулась шершавой ладонью лица мальчика – и он уснул.

С той ночи прошло двадцать пять лет. Почему сейчас дон Луис Гимараэш вспомнил о ней? Давно нет на свете ни его отца, убитого в очередной стычке с голландцами, ни матери – благочестивой доны Марии, которую свела в могилу всё та же лихорадка. Долорес ещё жива, и на ней по-прежнему держится весь дом. Она ворчит иногда:

«Неужели сеньор так и не возьмёт в дом хозяйки? Неужели не женится? Я ведь не вечна, сеньор! Скоро старуха Долорес уйдёт в землю, и что станется с хозяйством? С вашим домом? На кого я всё брошу? На эту дуру Мечу? Ах, сеньор, ну что же здесь смешного?!»

Ничего смешного в словах старой негритянки, конечно же, не было. Просто Луис улыбался всякий раз, когда слышал имя Мечи.

Он получил Мечу и её мужа в уплату карточного долга год назад. Владелец соседней фазенды, толстый и одышливый дон Рамирес Гарсиа, играл с ним ночь напролёт в макао – а наутро вынужден был признаться, что оплатить долг ему нечем.

«Вы же сами понимаете, дон Луис, – до продажи сахара денег нет! Можете подождать до конца сезона под моё честное слово? А впрочем… Хотите взять негров? Двух? Плюс их щенок, но это уж не в счёт: он всё равно издохнет со дня на день.»

Луис справедливо возразил, что, несмотря на взлетевшие цены, на пятьсот крузейро можно купить пятерых, а не двух черномазых.

«Да вы только взгляните на них! – уговаривал дон Рамирес. – Клянусь Мадонной, они стоят гораздо больше! Я думал оставить эту пару в подарок сыну, когда он вернётся из Европы, но карточный долг – дело святое… Идёмте же, мой дорогой, взгляните на то, что я вам предлагаю!»

Луис согласился лишь из вежливости. Но старик, усмехаясь в усы, подвёл его к сараю, возле которого, привязанная за ногу к столбу, со спутанными запястьями, вся в пыли и крови, совершенно обнажённая, лежала Меча, – и он пропал.

Ей было, вероятно, не больше двадцати. Движением кнутовища дон Рамирес приказал ей подняться. Негритянка выполнила приказание, морщась от боли: она была сильно избита. Огромные, чёрные, мокрые глаза испуганно смотрели на белых людей. На рассаженных губах запеклась кровь. Всё лицо было в серой пыли и потёках слёз. Рядом с ней, раскинув руки, навзничь лежал чёрный мальчик лет четырёх.

– Эта обезьянка бешеная? – не узнавая собственного голоса, спросил Луис. Тёмные глаза негритянки, казалось, пронизали его насквозь. Дикая, сумрачная красота чёрного, как обсидиан, лица сводила с ума. – С ней будет трудно поладить?

– Отдайте её на плантацию: она сильная, как буйвол, – усмехнулся дон Рамирес. – Не смотрите, что худа: я видел, как она работает.

– Отчего же так исхлёстана?

– Рвалась к мужу… будто ума лишилась! Он у меня тут же, в сарае сидит, и вот с ним, честно предупреждаю вас, придётся быть осторожнее. Сущий ягуар!

Луис заглянул в сарай. Чёрный гигант, закованный в тяжёлые цепи с кандалами, вглянул на него из угла, мрачно блеснув белками глаз. Луису против воли стало жутковато.

– Они понимают человеческий язык?

– Да, полностью! – заверил дон Рамирес. – Их привезли сюда пять лет назад и всему выучили. Они работали у дона Секейра, а потом их перекупил я. И вот теперь, если вы согласитесь…

– Зачем мне бешеный негр на плантации? – сквозь зубы спросил Луис, уже зная, что согласится на сделку. – Я не спорю, он здоровый, сильный… вы ведь позволите зубы посмотреть? Слов нет, безупречное животное, и мускулы отличные… да-да… Золотой берег, надо полагать?

– Он самый, мой друг. По крайней мере, дон Секейра мне клялся…

– Но если эти дьяволы закусывают удила, их можно убить – но работать они не станут! Сдохнет мне назло на столбе с содранной до костей шкурой – и я окажусь в убытке!

– Ну, не мне вас учить, как дрессировать скотину! – усмехнулся дон Рамирес. – Так что же, друг мой, – берёте? Или подождёте с уплатой до урожая?

– Урожая может и не быть… – протянул Луис. – Сами видите: дожди не торопятся. Пожалуй, возьму, вы правы. Но красотке этой на плантации совсем не место!

– Хотите взять в дом? Честно говорю: она ничего не умеет! Не хотелось бы, чтобы вы думали, будто я всучиваю вам негодный товар! – заволновался дон Рамирес. – На плантации ей цены нет, а в доме будет только мешаться под ногами! Впрочем, смотря зачем берёте…

– Как её зовут? – уже не заботясь о вежливости, перебил Луис.

– Меча.

– Что ж, дон Рамирес, – будем считать, что мы договорились! Меча!

Негритянка не подняла головы, и Луису пришлось повторить уже с угрозой:

– Меча!

Она посмотрела на него в упор, и на миг ему снова стало страшно от этой невыносимой, жгучей красоты. Но почти сразу же Меча повернулась к мужу, которого в этот миг как раз выводили из сарая, и хрипло, умоляюще проинесла несколько слов на непонятном, певучем языке. Луис никогда ещё не слышал в женском голосе столько нежности. «С ума сойти! Иногда они так напоминают людей…» – мысленно поразился он. И ещё больше удивился, когда увидел, что глаза чёрного гиганта блестят так же горестно и горячо, как у Мечи: он даже, казалось, не замечал, как Луис ощупывает его мускулы и заглядывает в зубы.

– Я распоряжусь снять с тебя цепи, если будешь вести себя смирно, – предупредил его Луис. – Но если попытаешься бежать – сразу же пристрелю.

– Не беспокойтесь, сеньор, – ответил негр хриплым, низким голосом, не сводя взгляда с жены.

– Как тебя зовут?

– Жу.

Семейную пару доставили на фазенду Дос-Палмас. Мечу Луис, как и обещал, взял в дом, Жу отправил на плантацию. Они расстались как будто спокойно, без воплей и слёз, и Луис подумал: возможно, ему и не придётся калечить девчонку. Он привык ломать строптивых невольниц, свято помня завет отца: негры должны чувствовать железную руку, иначе с ними сладу не будет. И, десять лет управляя своими плантациями, Луис знал, что это правда. Но уродовать такую красоту казалось кощунством.

Мечу отмыли, привели в порядок, ворчащая Долорес выдала ей простое платье из хлопка-сырца и повела к хозяину.

– Сеньор, конечно, может не слушать меня, но для чего сеньору эта ведьма в доме? Что она умеет, если пять лет возилась с тростником? Только перебьёт всё на кухне, а посуда покойной сеньоры стоит в пять раз дороже, чем эта чумазая! Даже толком не помоет пола! У неё ещё и мальчишка! Весь в язвах, воняет и помрёт не сегодня-завтра! Зачем она его только сюда притащила!

– Поди вон, – сказал на это Луис. Когда за старой служанкой закрылась дверь, он лёг на кровать и велел Мече снять с него сапоги. Это было исполнено. Затем, повинуясь жесту хозяина, Меча безмолвно стянула с себя платье и стояла – прямая, тонкая, как вырезанная из чёрного дерева статуэтка, с плотно сжатыми губами и опущенным в пол взглядом.

– Ты и впрямь хороша, – небрежно сказал Луис, чувствуя, как у него перехватывает дыхание. – Иди сюда. Будешь покорна – будешь жить без боли. Ты понимаешь меня?

Меча кивнула – и осторожно легла рядом с хозяином на накрахмаленную простыню.

Долорес сетовала напрасно: новая служанка оказалась послушной. Она быстро всему училась и вскоре уже носилась по дому с тряпкой и ведром, таскала воду из реки, помогала на кухне, двигала тяжёлые утюги, легко освоила готовку и неутомимо стирала и крахмалила бельё. Сын её, к общему изумлению, выжил, исцелился от язв и оказался красивым и сильным мальчишкой, страшно похожим на мать. А ночью, когда над фазендой поднималась луна и от негритянских хижин доносились грустные, тягучие напевы на непонятных языках, Меча приходила в спальню и ложилась рядом с хозяином. И делала всё, что он приказывал ей: старательно, покорно, безучастно. Но ни разу Луис не почувствовал отдачи: Меча оказалась холоднее, чем воспитанница кармелитского монастыря. Изумлённый этим (прочие его чёрные наложницы были куда горячее), Луис поневоле начал думать, что Меча скучает по мужу. Жу на плантации работал как мул, за семерых, и надсмотрщик Фелипе доносил, что проклятый негр ведёт себя прилично: просто не к чему придраться.

«К чему вам, сеньор, нужны причины? – усмехался Фелипе – полукровка-мулат с жутковатым взглядом узких глаз, – Если нужно убить собственного негра – повод искать незачем!»

«Убить работника стоимостью три сотни крузейро? – цедил сквозь зубы Луис. – Я не настолько богат, друг мой!»

«Так продайте его, сеньор, и дело с концом! – ухмылялся мулат. – За такого мула кто угодно заплатит и четыре сотни! Ваша красотка тут же перестанет тосковать!»

Луис уже подумывал о том, чтобы послушаться Фелипе. Но в самом начале сезона дождей два десятка рабов, расчищавших лес под новую плантацию, отравили собак, перебили надсмотрщиков и сбежали в джунгли. Выяснилось, что главой мятежа был Жу.

Луис был вне себя. Нечего было и думать о том, чтобы отыскать беглецов: дождь лил стеной, соваться в мокрые заросли шесть часов спустя после побега было бессмысленно. Но досада и бешенство раздирали его изнутри. Разумеется, проклятые черномазые и прежде бежали с плантаций: такое было всегда. Пойманных беглецов ждали побои и мучительная смерть. Но те, которым удавалось скрыться, бежали в киломбуш – и негритянские поселения в сердце дождевого леса росли и росли. Добраться до них было невозможно. Проклятые черномазые обнаглели настолько, что даже устраивали нападения на фазенды, отбивая негров десятками и уводя их с собой. Среди плантаторов всё чаще велись разговоры о том, что пора бы обратиться в капитанию, призвать войска и придушить эту обезьянью вольницу в лесу. Но правительству, занятому войной с голландцами, было не до деревень беглых негров.

Тем не менее Луис вместе со своими людьми несколько часов упрямо продирался сквозь джунгли по наспех проделанной убежавшими рабами тропке. Но в глубине леса эта тропка попросту оборвалась: нигде больше не было видно ни перерубленных мачете лиан, ни сорванных листьев, ни сломанных веток. Проклятые негры словно убежали по кронам деревьев, как обезьяны! А на последний сломанный сук, словно в насмешку, был нацеплен браслет из красных и белых бусин. Увидев его, чёрные невольники словно разом посходили с ума, попадали на колени и забормотали на разные голоса непонятные молитвы. Как ни был взбешён Луис, он всё же прислушался – и услышал в потоке хриплых, невнятных звуков то и дело повторяющееся слово «шанго». Что это такое, он, разумеется, не стал выяснять. Выругался, хлестнул с досады плетью по первой подвернувшейся под руку чёрной спине и велел поворачивать назад. Пока надсмотрщики бранью и ударами поднимали рабов с земли, он думал о том, что хорошее во всей этой истории только одно: Меча забудет мужа.

Так и вышло. Узнав о том, что Жу не пойман, Меча повеселела мгновенно. Впервые за полгода Луис увидел её улыбку: ясную, широкую, как у ребёнка, открывающую блестящие белые зубы. А потом пришла их первая ночь – горячая, жаркая, страстная. И Меча так прижималась к нему, так целовала и так шептала: «О, сеньор мой, мой сеньор, я умираю, я люблю вас…», что Луис чуть с ума не сошёл. На другой день он даже пошёл на безумную глупость: отменил порку тех рабов, которые знали о побеге и не донесли надсмотрщикам. Разумеется, это было опрометчиво, но Меча так просила его об этом… Луис не смог ей отказать, и ни один негр на плантации не был наказан в тот день.

Дни шли за днями, одна ночь сменяла другую. Меча, казалось, изменилась полностью. Она не выглядела больше ни печальной, ни испуганной. Днём она по-прежнему бегала по дому с тряпками и вёдрами, без устали стирала, крахмалила и гладила, готовила для рабов (к господскому столу её не подпускала Долорес) – а по ночам в постели сводила Луиса с ума. Прежде по его дому крутилось не меньше трёх чёрных наложниц – теперь же ему не был нужен никто, кроме Мечи. Луис перестал ездить к соседям, просиживать ночи за макао и мадерой. Как можно было истратить на карты целую ночь – драгоценную ночь в чёрных и горячих, как тростниковая патока, объятиях Мечи? Как можно было столько времени не видеть её?..

«Она совсем околдовала вас, сеньор… – бурчала по временам Долорес. – Эдак вы никогда не женитесь! Берегите свою душу от греха, дон Луис, вот что я вам скажу! Не дело белому господину так терять голову от чёрной дурёхи! Это всего лишь негритянка, грязная и глупая!»

Но Луис только смеялся и приказывал старой служанке замолчать.

Мальчишка Мечи, разумеется, остался при ней. Луис собирался было отдать его в негритянские хижины – но Меча упросила оставить ей ребёнка. Луис согласился на это без особой охоты, злясь на себя и чувствуя в глубине души, что старуха Долорес права: нельзя давать чёрной наложнице столько воли. Но Меча так радовалась, так прижимала к себе сына, так жарко возносила молитвы Мадонне! Луис только диву давался: как она хорошо выучилась молиться, как доверчиво припадала ко кресту по воскресеньям, с какой готовностью принимала причастие… Луис не находил такого религиозного рвения не только у других своих рабов, но даже у себя самого! Наполовину в шутку он подарил Мече две статуэтки – Мадонны с младенцем и святой Барбары. Мадонна была в золотистом платье, святая Барбара – в красно-белом одеянии. Увидев их, Меча чуть не лишилась чувств и так жарко, со слезами и благословениями, благодарила своего господина, что Луис даже почувствовал неловкость.

Но никакая благочестивость не уменьшила страсть Мечи. Их ночи оставались прежними: полными тягучей страсти, нежных слов, острых, как душистый перец, ласк, блеска тёмных глаз и шёпота губ: «Сеньор, сеньор мой, сердце моё, моя любовь…» За целый год Меча не наскучила Луису – и каждая их ночь была как первая. Сын Мечи бегал по двору фазенды с ватагой разномастных детишек, из которых половина была сыновьями и дочерями хозяина. Меча окрестила его, научила молитвам, по воскресеньям прилежно подводила к кресту. Мальчишка был сообразительный, верховодил сверстниками, рос сильным и ловким, но силой своей никогда не пользовался: его никто не обижал. Пора было уже отправлять парня на плантацию: таскать связки срубленного тростника, – но Луис не хотел расстраивать Мечу. В конце концов, дела на фазенде и так шли неплохо.

Однажды Меча очень осторожно попросила хозяина разрешить игру на барабанах в хижинах рабов.

«Ведь в этом нет ничего дурного, мой сеньор! Это просто барабаны, просто погремушки! Вы можете убедиться сами: ничего плохого! Неужели я стала бы просить вас о чём-то, что не понравилось бы Господу? Вы же знаете: все здесь возносят молитвы сеньору Христу и доне Марии! Если бы вы разрешили это, ваши рабы без конца поминали бы вас в молитвах…»

На молитвы черномазых Луису было абсолютно наплевать, но ему хотелось порадовать Мечу. Поразмыслив, он разрешил барабаны и пляски по воскресеньям, чем вызвал у Мечи такой всплеск благодарности, что они вдвоём три дня не вылезали из постели. В глубине души Луис надеялся, что матушка на небесах не предаёт его за это анафеме. Чтобы унять свою совесть, он сам однажды пришёл посмотреть на пляски рабов. Всё было так, как он и думал: обезьяньи прыжки под беспорядочный грохот. Отвратительно, спору нет, – но ничего безбожного. И Луис успокоился.

Каждый вечер Меча ставила на стол у их постели стакан вина. Луис удивлялся: почему обычная мадера после прикосновения Мечи начинала пахнуть мёдом, перцем и чем-то ещё, непонятным, острым и свежим, как кожа самой Мечи?.. Почему её вкус делался странным?

«Ты, верно, хочешь меня отравить?» – смеясь, спрашивал он.

«Как страшно шутит сеньор… – невольница прижималась к нему горячим, гибким телом, чуть слышно смеялась. – Сеньор совсем не любит свою Мечу, совсем ей не верит… Разве Меча не знает, что её ждёт после смерти сеньора?»

Да, она знала. И Луис верил ей.

… И вот – сегодня среда, Мечи нет рядом, смятая постель пуста, а в окно врывается барабанный бой! Луис вскочил. Машинально нащупав рядом с собой ружьё, принялся вспоминать, что они с Мечей делали перед сном. Что… То же, что и всегда! Пили вино, смеялись, любили друг друга… Потом он уснул, уронив голову на горячую, влажную от пота грудь негритянки, уснул под её тихий смех и бормотание молитвы. И вот теперь – сидит один в спальне и смотрит на пустой стакан, из которого пил вино перед тем, как опрокинуть хохочущую Мечу на постель… Стакан! Святая Мадонна!

Протянув руку и сам удивляясь непослушности пальцев, Луис взял стакан и убедился – не тот. Меча приносила вино всегда в одном и том же стакане – тонкого, мутного венецианского стекла. Этот же был глиняный, грубый, с отбитым краем. На дне его ещё оставалось вино. Луис понюхал его. Терпко пахло мадерой. И только. Ни свежей горечи, ни привычной уже остроты не было. Это было самое обычное вино. А за окном сходили с ума барабаны, и глухой, угрожающий рокот пронизывал слух Луиса. И страх, животный страх иглой входил в сердце.

«Меча!» – позвал он одними губами, чувствуя испарину на спине. И судорожно сжал вспотевшей ладонью ружьё, когда дверь со скрипом приоткрылась и…

– Сеньор Луис! – На пороге стояла Долорес. – Проснитесь, сеньор!

Тут уже Луис испугался не на шутку. Впервые Долорес осмелилась без зова войти в хозяйскую спальню.

– Что случилось? – Он старался говорить как можно небрежнее. – Ты сошла с ума? Где Меча?

– Эта ваша Меча! – воздела руки старуха. – Эта Меча, будь она проклята! Я всегда говорила, что она еретичка и ведьма! Я говорила это сеньору сотню раз, но разве сеньор будет слушать? Эта Меча делает с вами что хочет, и вот!… Вот!!! Где она теперь?! Если бы я не осмелилась подменить вино…

– Ты подменила мадеру?..

– Да, сеньор, да простит Господь мою душу! Я это сделала! Я давно уже чуяла, что эта потаскуха колдует над вами! Вы слышите, что творится в хижинах? Вы слышите эти бесовские барабаны? Это служение дьяволу, чёрному дьяволу, вот что это такое! Сеньор! Сеньор, куда же вы идёте один?! Я сейчас разбужу Фелипе и других! Постойте, ради Пресвятой Девы! Сеньор, это же может быть опасно! Дон Луис, ради вашей покойной матери!..

Долорес была трижды права. Но Луис не думал об опасности. Он вылетел на веранду, под холодный и страшный лунный свет, скатился по крыльцу. И широкими шагами, сжимая ружьё, двинулся к темнеющим у края тростникового поля хижинам.

Барабанный бой приближался. Луису казалось, что от этих звуков вибрируют земля и небо, и всё тело его тоже пронизывала дрожь. Он шёл всё быстрей. Всё ближе были негритянские хижины, и Луис уже видел: ветхие домики освещены не луной. Красноватый свет факелов дрожал на тростниковых крышах, метались в сполохах огня чёрные фигуры. Он уже отчётливо различал голоса, выводящие странный, гортанный напев:

– Оро ейе, Ошун, оро ейе…

И Меча была там. Да, она была там – тонкая и лёгкая, чёрная, как ночь вокруг неё, в своём жёлтом холщовом платье, в серебряных браслетах, которые он, Луис, дарил ей, босая и без тюрбана… Как она танцевала! Как билась, сплетаясь в одно целое с барабанным ритмом, как изгибалось её тело, как взлетали руки, как блестели глаза!.. Луис невольно замер в двух шагах от дьявольского действа. Никто не замечал его в густой темноте, и он смотрел, как заворожённый, на то, как пляшет и кружится Меча. Гортанный напев становился всё быстрее, ритм учащался, заставляя дрожать сухую землю, метались огни факелов, громче становились голоса, Меча плясала всё быстрее – и вот… Луис попятился.

Дона Луиса Фернандо Гимараэша да Силва нелегко было напугать. Ему было одиннадцать лет, когда вместе с отцом, братьями и надсмотрщиками он отражал индейский налёт. Отравленная стрела тогда оцарапала плечо Луиса, и отец ножом вырезал заражённое место. В тринадцать лет Луис с отцом и соседями совершал набеги на поселения голландцев, жёг склады с сахаром Вест-Индской компании. В пятнадцать лет он участвовал во взятии Порту-Калву и получил первое серьёзное ранение в грудь, от которого не оправился бы, если бы не Долорес. Но то, что Луис увидел сейчас, выбило ледяную испарину на его спине и стиснуло горло первобытным ужасом. Он не был пьян, не спал, не жевал дурманящей индейской травы. Но при этом отчётливо видел, как Меча застыла посреди освещённой площадки, изогнувшись и запрокинувшись всем телом назад так, что вот-вот, казалось, упадёт. И медленно распрямилась под торжествующий многоголосый вой. И это была уже не Меча.

В ней, казалось, прибавилось добрых четыре локтя роста. Сильнее и крепче стала фигура, круче – бёдра, тяжелее – грудь. Волосы ореолом поднялись над головой, переливаясь в свете луны и факелов, искрясь светляками и звёздами. Глаза… Как сияли её глаза, источая золотистый, манящий свет! Как сверкали в призывной улыбке зубы! Над землёй, мешаясь с дымом факелов, потянул свежий запах реки и водяных цветов. Сразу несколько женщин простёрлись ниц, склонились в поклоне мужчины. «Ошун, Ошун, Ошун!» – понеслись приветственные возгласы. Против своей воли Луис почувствовал нестерпимое влечение к этому дьявольскому, адскому созданию, в которое превратилась его Меча! «Святая дева, Спаситель, к ногам вашим припадаю…» – из последних сил воззвал он пересохшими губами. Вскинул ружьё. И выстрелил.

… В трёхстах километрах и в трёх с половиной веках от фазенды Дос-Палмас, в городе Сан-Салвадор-да-Баия, чёрном городе Всех Святых, в квартале Бротас ориша Ошун вдрогнула и проснулась.

Сан-Паулу, наши дни

… – Таким образом, мы не можем с уверенностью назвать год и даже век рождения кандомбле в Бразилии! Письменных источников не осталось – вернее, их не было вовсе. Чёрных рабов привозили на побережье страны в трюмах португальских кораблей. Это были главным образом йоруба: жители современной Нигерии и Конго, частично – народы наго, эдо и хауса из Бенина и Ганы. Для португальских завоевателей чёрные люди были, как вы знаете, животными, которых можно научить работать, – и только.

Дон Жантос остановился, чтобы перевести дух. На его коричневом лбу каброша[25] блестели крошечные бисеринки пота. Собравшиеся вокруг студенты благоговейно ждали, когда легендарный профессор продолжит лекцию. Огромное помещение выставочного зала университета Сан-Паулу было полно народу. Час назад состоялось торжественное открытие ежегодной ноябрьской выставки студенческих работ факультета искусства. Выставка традиционно посвящалась Дню национального самосознания и герою Зумби Дос Палмарис[26]. На белых стенах висели картины. На постаментах высились скульптуры, статуэтки и инсталляции. Группы людей бродили по мраморным плиткам пола, осматривая экспонаты и взволнованно переговариваясь.

– Многие продолжают считать так и сейчас, профессор! – раздался голос из толпы студентов. Профессор Жантос грустно улыбнулся, поправив на запястье известный всему университету браслет из агатовых и нефритовых бусин.

– Безусловно, молодой человек. Ведь и идеи Гитлера многим поначалу казались здравыми – до тех пор, пока национал-социализм не показал Европе своё истинное лицо! Но, как говорится, отними у человека его злобность, глупость и страх перед теми, кто на него не похож, – и он перестанет быть человеком и сделается святым… Более того, такой подход к людям может оправдать любую жестокость. Наша страна поднялась на плечах чёрных рабов, на их слезах и страданиях. Всё, что йоруба смогли привезти с собой в чужую землю – это учение Ифа[27]: их религия, образ жизни, принятие мира, связь с природой и стихиями… Это то, что не позволило народу йоруба без следа исчезнуть на чужой земле: ведь о никакой ассимиляции в те времена не могло быть и речи! Индейцев обратить в рабство португальцам не удалось: коренные жители Америки вымирали целыми племенами в неволе. А йоруба не только выжили, но и умудрились в нечеловеческих условиях пронести своё религиозно-философское учение практически без изменений до сегодняшнего дня. И это в ультракатолической стране, какой являлась на протяжении трёх веков Бразилия! Где даже подозрение в поклонении языческим идолам каралось страшно и жестоко! Где бывшие граждане государств Ндонго[28] и Иле-Ифе[29] ежедневно рисковали жизнью, сохраняя верность своим богам! Из великой культуры Ифа родились кандомбле и капоэйра, гордость Бразилии! Кто здесь сможет назвать основное отличие кандомбле от западноафриканской философии Ифа? Сеньорита Каррейра, прошу вас! Вы ведь из Баии, насколько я помню? Если так, то вы должны всё знать о кандомбле!

По толпе студентов прокатился негромкий смех. Все обернулись на девятнадцатилетнюю мулатку с серьёзным лицом, которая, откинув за спину вьющуюся копну волос, спокойно ждала, пока шум уляжется.

– Благодарю вас, профессор, – с улыбкой сказала Эва Каррейра, дождавшись тишины. – Я полагаю, что главное отличие кандомбле от учения Ифа – в слиянии йорубанских верований с католической религией. Чисто внешнем слиянии, разумеется. Африканцам насильно навязывали католичество – у них не было возможности сопротивляться. И поэтому Мать Всех Вод Йеманжа спряталась за Святой девой. Ошала, отец всех ориша, стал Иисусом Христом. Эшу Элегба – святым Антонием, Обалуайе, хозяин болезней – святым Лазарем, воин Огун – святым Михаилом из-за меча в его руках, охотник Ошосси с его стрелами – святым Себастьяном, а ориша молний и гнева Шанго сделался святой Барбарой…

Снова смех прокатился по аудитории.

– Но это-то как можно объяснить, Эвинья? – насмешливо спросил Даниэл да Вита. – Думаю, ты ошибаешься! Шанго стал женщиной и не обиделся?

– Поверь мне, нет, – серьёзно ответила Эва. – Видишь ли, святую Барбару обыкновенно изображают в красно-белом одеянии. Красное и белое – это цвета Шанго, параллель очевидна для посвящённых. Так что католические святые стали обычным прикрытием! Чёрная рабыня могла без помех молиться в своей хижине перед статуэткой Девы Марии: для неё это была Жанаина, Йеманжа, Звезда моря! А пляски во славу Огуна сделались капоэйрой! Для белых хозяев это были всего лишь дикие языческие танцы – а для рабов они стали боевым искусством, и если бы не оно – никакие киломбуш и государство Палмарис не могли бы возникнуть! И герой Зумби Дос Палмарис, который, по легенде, был сыном чёрной рабыни от ориша Шанго…

– Дон Жантос, да уймите же нашу учёную даму! – со смехом обратился Даниэл к профессору. – Боюсь, нас ждёт ещё одна лекция, а дело идёт к вечеру!

– Продолжайте, сеньорита Каррейра, прошу вас, – спокойно попросил профессор. Но Эва, смутившись, умолкла. Несколько студенток, слушавших её с большим интересом, сердито заворчали на Даниэла. Тот отмахнулся со скучающим видом, отбросил со лба каштановую прядь волос. Одна из девушек восхищённо вздохнула. Даниэл чуть заметно улыбнулся.

– Что ж, тем не менее, блестящий ответ, – невозмутимо подытожил дон Жантос. – Я и сам не сказал бы лучше. Превосходно, сеньорита! О божественном происхождении легендарного Зумби мне, например, ничего не известно!

– На этот счёт и нет никаких официальных данных, – улыбнулась Эва. – Это просто патаки[30] с холма Мата-Гату… одна из сотен сказок Баии.

– Я просто вынужден поставить вам автоматический зачёт по моей дисциплине, – шутливо поклонился профессор. И обратился ко всей аудитории сразу, – Насколько мне известно, здесь, на выставке, присутствуют несколько работ сеньориты Каррейра! Покажите нам их, Эва, прошу вас!

– Ни… ничего особенного… – Эва, захваченная врасплох, страшно смутилась. – Цикл «Сыновья Йеманжи»… Они стоят вон там, в скульптурном зале.

Толпа студентов под предводительством профессора устремилась в соседний зал. Рядом с Эвой остался лишь Даниэл.

– Ну, я это всё уже видел сто раз, так что извини, любовь моя, – не побегу, – насмешливо сказал он.

Эва молча кивнула. И зашагала вслед за товарищами.

Те уже стояли, плотно окружив длинный постамент с пятью статуэтками примерно в полметра высотой. Первым обращал на себя внимание Огун – гора мускулов, чёрное, суровое, некрасивое лицо, недобрый взгляд, тёмно-синяя накидка. Чуть поодаль король грозы Шанго поднимал свои мачете, похожие на молнии. Рядом с ним, опустив лук и наложенную на тетиву стрелу, лениво поглядывал поверх голов зрителей охотник Ошосси. За его спиной высился в белой одежде Ошумарэ – мужчина и женщина одновременно, хозяин радуг и дождей. И рядом с ним, как тень, стоял повелитель хворей и болезней – сумрачный Обалуайе в соломенной накидке, скрывающей изуродованное тело.

По толпе студентов пронеслись вздохи восхищения.

– Эва, но это же чудесно! Они как живые, Святая дева… Как будто ты с ними знакома! У тебя были натурщики? Потрясающе, профессор, правда же?

– Вы уверены, дочь моя, что у Огуна должны быть тёмно-синие одежды? – озадаченно спросил дон Жантос. – Насколько я знаю…

– О да, в Ифа цвета Огуна – зелёный и чёрный! На Кубе и на Гаити это до сих пор так. Но у нас в Баие, и во всей Бразилии, – всё-таки тёмно-синий, – улыбнулась Эва. – Вспомните форму нашей полиции! Ведь все они – дети Огуна и носят его цвет!

Засмеялись все – кроме самой Эвы, которая внезапно перестала улыбаться.

– А… где же Эшу? – с удивлением спросила она, разглядывая статуэтки. – Вот здесь ещё вчера стоял мой Эшу! Я сама ставила его!

– Не пугайся, Эвинья! Твоего Эшу купила я, для отца! – раздался резкий девичий голос, и Ана Мендонса, распорядительница выставки, быстрыми шагами подошла к студентам. Высокая и надменная, угольно-чёрная студентка последнего курса сама казалась жрицей какого-то строгого божества.

– Папа ведь их коллекционирует! У него есть изображение даже из Бенина, весь дом в этих Элегба и… И вот спасибо тебе большое, да-да! Я теперь не могу спокойно зайти к отцу в кабинет! Твой Эшу расселся там на полке и смотрит на меня так, будто я забыла надеть платье! Как тебе это удалось, дочь моя, – не понимаю…

Тут Ану позвали с другого конца зала, и она удалилась – величественная, как фрегат под всеми парусами. Эва растерянно посмотрела на товарищей. Поспешно спросила:

– А вы видели инсталляции нашего Даниэла? Во-он там, у дальней стены, целых четыре! «Человек в мире машин», «Женщины», «Энкарнасьон» и…

Несколько человек вежливо покосились в указанном направлении, но ни один не тронулся с места. Профессор Жантос не стал даже оборачиваться, увлечённо изучая статуэтку Огуна. Краем глаза Эва увидела застывшее лицо Даниэла.

Через полчаса студенты покинули выставку и весёлой, гомонящей толпой выкатились на залитый солнцем университетский двор. Стоял конец ноября, тёплый и ласковый. Не за горами были экзамены, каникулы, свобода, Рождество.

– Эва! Эва! Сеньорита Эва Каррейра!

Эва, идущая рядом с насупленным Даниэлом, обернулась. За ней через весь двор бежала Ана Мендонса.

– Эвинья, я забыла тебя спросить: почему ты до сих пор не выставила свои картины?

– Ана… – тяжело вздохнула Эва, – Ну сколько, ей-богу, можно…

– Я знаю, что говорю, дочь моя! Посмотри, какой успех у статуэток! Там твоего Огуна, между прочим, уже покупает профессор Жантос! И ругается, как портовый грузчик, что у него нет с собой достаточно денег! Уже велел мне никому его не продавать, снять с выставки, и завтра с утра он его заберёт! Это настоящий успех, моя дорогая! Непременно принеси мне картины, я ещё успею их выставить!

– Нет, Анинья, – тихо, но решительно возразила Эва. – Акварели я выставлять не буду.

– Но по-че-му?! – воздела к небу руки Ана. – Они же прекрасны! Я видела своими глазами! Ты же знаешь, какая я вредная, я никого не хвалю просто так! Я тебе ещё месяц назад сказала, что «Шанго, спорящий с Йанса» – это шедевр! Да, шедевр, и не спорь, дочь моя! Я его тогда сфотографировала и показала отцу – и он до сих пор не верит, что тебе всего девятнадцать лет!

– Анинья, хватит, ты свихнулась! – Эва боялась даже посмотреть на стоящего рядом Даниэла.

– Да, да, конечно, и папа тоже свихнулся! – парировала Ана. – И весь выставочный комплекс «Андраде» в упор не видит, что их председатель – полоумный!

– Ана, это моё решение. Статуэтки неплохи, я согласна… но живопись ещё незрела. Я не готова её выставлять, – упрямо повторила Эва. – Когда почувствую, что можно, – сама принесу тебе всё, что у меня есть. Обещаю. Но не сейчас.

Ана в упор посмотрела на неё. Эва спокойно выдержала этот взгляд.

– Что ж, как знаешь, – пожала плечами сеньорита Мендонса. – Но запомни: с твоей стороны это страшная глупость! Страшная!

– Не сердись, – Эва примирюще коснулась её локтя. – Я ценю твою заботу. Передай мою благодарность дону Мендонса.

Ана величаво кивнула и, расправив подол платья цвета ванильного мороженого, удалилась в сторону студенческого кафетерия.

– По-моему, она скоро перестанет влезать в свои любимые белые одежды, – тихо сказал Даниэл. – Тебе не кажется, что наша Ана просто глупа как индюшка? И высокомерна до смешного?

Эве так вовсе не казалось. Более того, она терпеть не могла, когда Даниэл начинал вести себя подобным образом. Эва напомнила себе, что Даниэла можно понять: Ана ни слова не сказала об его инсталляциях, на которые автором возлагалось столько надежд. А поддержка всесильного дона Мендонса, председателя общества «Андраде», пришлась бы Даниэлу весьма кстати. Эва об этом знала. Она попыталась промолчать, но Даниэл был настроен на ссору и не дал сбить себя с курса.

– Ты, впрочем, умница, что не отдала акварели на выставку. Я ничего не скажу про твои статуэтки, они вполне добротно сделаны, но живопись, любовь моя, – это всё же не твоё. Ты ведь сама понимаешь, что они беспомощны, вторичны, технически слабы… Себя показывать надо с самой лучшей стороны! Не давай повода над собой смеяться, Эвинья! Поверь мне, я люблю тебя и хочу оградить от неприятностей. Мир искусства очень жесток, а ты слишком наивна…

– Я понимаю, Дан, – грустно сказала Эва. – Я ведь послушалась тебя.

– Но как, однако, ты здорово подлизалась к дону Жантосу! Вот что значит нащупать профессорского любимого конька!

– Даниэл, но это уж слишком! – Эва ещё надеялась всё свести к шутке. – При чём тут коньки?..

– Только не делай вид, что ты не знала! Мало того, что вы с ним почти земляки – он ведь из Ресифи – так у него ещё две диссертации на тему кандомбле! Я ещё вовремя вмешался, иначе вы с ним проговорили бы до глубокой ночи, а все остальные мучились, слушая этот околонаучный бред!

– Отчего же бред?..

– Эвинья, девочка моя! Ты меня просто пугаешь! – рассмеялся он. – Кандомбле – это негритянская секта, и ничего более! Ты же не веришь всерьёз в то, что некое божество спустится с небес, войдёт в своего адепта… как ты говорила – иалориша? – и будет лично разбираться с болячками его тётушки или плохими отметками детей в школе? Ты же не веришь, что если на Рождество кинуть в море черепаховый гребень и вылить флакон духов, то Йеманжа поможет тебе выйти замуж? Эвинья, ты ведь студентка! Современная образованная девушка! Надеюсь, ты хотя бы чёрных петухов не режешь в честь Эшу… или кто их там просит? Чёрт, надо будет в самом деле прочесть эту чушь хотя бы к зачёту…

Эва шла рядом, улыбаясь спокойно и безразлично. Это выражение лица было выучено ею ещё давным-давно, в раннем детстве. Оно называлось: «Не дай маме заметить, что тебе больно». Дона Каррейра никому не прощала уязвимости, и тем более – собственной дочери. Эва не виделась с матерью больше года, но привычка прятать свои чувства никуда не делась. И слава богу, с горечью подумала она.

– Видишь – там? – Эва показала на голубую, обшарпанную церквушку колониальных времён, у стрельчатого входа в которую суетились несколько старух в чёрном. – Рискни-ка сейчас подойти к этим сеньорам. И скажи им, что смешно и нелепо верить в то, что некое божество по имени Иисус Христос живёт на небесах и интересуется их проблемами. И выслушивает их молитвы. И требует для себя пышных церковных служб и даров. А ещё скажи, что принимать внутрь чьё-то тело и кровь – обычное людоедство, а не таинство Святого Причастия! А заменять это тело и эту кровь на хлеб и вино – или лицемерие, или детская игра! Интересно, успею ли я вызвать полицию до того, как эти благочестивые сеньоры разорвут тебя в клочья?

– Но, Эвинья, как же ты можешь сравнивать?.. – озадаченно спросил Даниэл. – Ведь католичество – всё же государственная религия…

– …и это не делает её лучше и вернее кандомбле, – пожала плечами Эва. – Хочу ещё тебе напомнить, что Огун был царём государства Иле-Ифе, а Шанго вёл войны в Ндонго в те времена, когда сеньора Иисуса ещё и в проекте не было! И кандомбле не нанесла миру и сотой доли того вреда, которое причинило христианство! А уж если считать по числу приверженцев, то учение Ифа до сих пор объединяет, так или иначе, большую половину Африки. Тогда как католичество…

– Я понял тебя, Эвинья, – перебил её Даниэл, даже не пытаясь скрыть досаду. – Ты сумасшедшая – не меньше нашего профессора. Так тот хотя бы из научного интереса, а ты… Неудивительно, что тебе отдали чуть не ползала на выставке! Безумие всегда привлекательно! Дон Мендонса наверняка будет в восторге!

– Послушай, но ведь мы выставляемся вместе! – Эва из последних сил старалась не заплакать. – Дон Мендонса приедет завтра! И ты сможешь поговорить с ним о своих инстал…

Но Даниэла уже понесло всерьёз. В эти минуты его красивое лицо делалось бледным и жёстким, губы складывались в нитку, и Эва чувствовала, что её начинает подташнивать. Точно так же её когда-то до полусмерти пугала мать.

– Ну, уж уволь меня от этого, детка! Лебезить перед отцом этой наглой выскочки, которая каждое своё слово считает истиной в последней инстанции?!

– Ана вовсе не глупа…

– Эви-инья! Я понимаю, что ты чувствуешь себя ей обязанной! Ведь она так нахваливает твои работы! Но ты ведь всё-таки художник, детка! Нельзя же так откровенно пресмыкаться перед власть имущими!

– Дан, прошу тебя, прекрати!

Но тот и не думал останавливаться. Не замечая того, что на них оборачиваются прохожие, Даниэл встал перед Эвой, вынуждая её остановиться тоже. Голубые глаза парня, когда он злился, превращались в два кусочка льда из коктейля. Когда-то Эве это нравилось…

– Послушай, мы ведь с тобой не чужие люди! Я ценю твоё искусство, Эвинья, но ведь ты же не станешь отрицать, что всё это – самый настоящий китч? Ярмарочный товар? Поделки для туристов? Ты же и начинала как мастерица «чудес», не так ли? Работала на продажу?

– Но что же в этом…

– То, что дешёвая статуэтка в сувенирном магазине ещё не есть искусство, моя девочка! У тебя совершенно нет вкуса, вот что! Ты никогда не замечала той грани, перед которой надо остановиться! Твои статуэтки – это стилизация под дешёвую баиянскую керамику, и только! Твои картины – просто красивая натура! И не спорь, я видел эту твою «Ошун на берегу реки»! Дешёвый постер на стену в офис, вот что это такое! Африканский «наив», помноженный на роскошную внешность модели! Ты говорила тогда, что работала с настоящей натурщицей, и я делал вид, что верил, но… Но ведь мы оба знаем, что на такую натурщицу у тебя попросту не хватило бы денег! Женщина с такими данными не стала бы позировать студентке-первокурснице! Это всего лишь…

Даниэл умолк на полуслове, заметив вдруг, что Эва не слушает его. Она смотрела через его плечо и улыбалась. Недоумевая, парень обернулся. И – потерял дар речи. Впрочем, вместе с ним этот дар утратила вся улица. Дорожное движение встало. Два грузовика на углу чуть не столкнулись, воздух наполнился резкими сигналами и гневными воплями водителей. Полицейская машина остановилась посреди пешеходного перехода, и из неё высунулись четыре головы в фуражках. Продавец фруктов уронил ящик с апельсинами, оранжевые шары покатились по асфальту и тут же были расхватаны ловкими мальчишками. А виновница этого столпотворения не спеша переходила улицу, пробираясь между отчаянно сигналящими машинами и помахивая ладошкой восхищённым зрителям. Ветерок приподнимал её жёлтое платье, обнажая стройные шоколадные ноги в золочёных босоножках. Позвякивали серебряные браслеты, облако волос падало на хрупкие точёные плечи. И, глядя на эту чёрную красавицу, Даниэл понял, что пресловутая картина Эвы была лишь бледной копией оригинала.

– Так это в самом деле?.. – хрипло начал он, оборачиваясь к Эве. Но той уже давно не было рядом. Она неслась к чёрной девушке с истошными воплями:

– Ошун! Ты здесь? Почему? Что случилось? Что-то с ребятами? С тётей?!

– Ай, ничего, Эвинья, ничего! – Беззаботный смех негритянки выбил испарину на спине Даниэла. – Клянусь тебе, всё прекрасно! Всё замечательно! Неужели я не могу просто приехать навестить тебя?

– Но ведь через две недели я сама бы приехала! Скоро же каникулы! А ты летела из Баии по самой жаре! Ошун, Ошун, как же я рада тебя видеть! – Эва кинулась на шею подруге.

– Ну-ну, незачем реветь, моя радость! – Ошун, как всегда, легко прочла её мысли. – Всё хорошо, правда же! Я так рада обнять тебя, девочка моя!

– Так это правда? – вернул Эву в действительность растерянный голос Даниэла. – Эта сеньорита – твоя модель? Ты меня не представишь?

Эва и Ошун обернулись к нему одновременно. Даниэл увидел тёмное, прекрасное лицо, ровную полоску белых зубов, огромные чёрные глаза с лукавым блеском. Запах влажных цветов и речной свежести, идущий от эбеновой красавицы, кружил голову. Асфальт предательски уходил из-под ног.

Эва смотрела на парня с грустной улыбкой. Удивлялась про себя: почему даже сейчас она не чувствует ничего, кроме горечи?

– Ошун, это Даниэл да Вита, мой… друг. Дан, это Ошун. Жена моего брата.

– Вот как? – Даниэл явно пытался взять себя в руки и вернуть свой обычный иронический тон. – Что ж, мне очень приятно, сеньорита! А мы с Эвой как раз говорили о том, кто позировал ей для её последней картины! Видит бог, я отдал бы всё, что у меня есть, за такую прелестную натурщицу!

– Да у тебя же ничего нет, малыш, – безмятежно сказала Ошун, глядя на Даниэла сощуренными глазами. Эва знала: это выражение лица подруги не предвещает ничего хорошего. Она вдруг сообразила: Ошун наверняка слышала, как они с Даниэлом ругались… Да что Ошун – вся улица слышала!

– Ошун, прошу тебя, идём, посидим где-нибудь… Тебе надо отдохнуть.

– Сию минуту, моя дорогая! – Ошун и с места не двинулась, продолжая внимательно разглядывать Даниэла. Тот явно почувствовал себя не в своей тарелке.

– Уверяю вас, вы ошибаетесь, сеньорита! Сколько вы берёте в час? Я готов заплатить…

– Да нечем, нечем тебе платить, мой сладкий! – Ошун зевнула, снова улыбнулась, показав сияющую подкову безупречных зубов. – Кредитная карточка – отца, квартира – отца, машина – тоже, и за учёбу платит папочка… Свой у тебя только бананчик – да и тот не самый лучший… Что такое, Эвинья? Ты станешь спорить? Ты забыла, что такое настоящее мужское копьё?! Не-е-ет, пора возвращаться в Баию, пока ты не превратилась тут в сушёную грингу!

– Синьорита, что вы себе… Как вы смеете! – оторопел Даниэл.

– С-с-смею, радость моя! – Улыбка пропала с лица Ошун. Негритянка по-мужски выдвинула вперёд нижнюю челюсть, подобралась, словно для драки. «Вот что значит три года жить с Шанго!» – подумала Эва. Но даже в гневе Ошун была прекрасна, и Эва поймала себя на мысли, что любуется ею – вместе с толпой, собравшейся рядом. А подруга как будто не замечала сгрудившихся вокруг людей. Её тонкий палец с накрашенным ногтем угрожающе рассекал воздух перед самым носом Даниэла:

– Ты, дешёвка! Папин сынок! Выплюнутая жвачка! Гроша не заработал сам, ничего путного не сделал и даже не нарисовал! Ты знать не знаешь, что такое на свете жить по-настоящему! Я ни черта не понимаю в этом вашем искусстве, – но в тот дом, где стоит «чудо» нашей Эвы, приходит счастье! Приходит – и остаётся, слышишь, ты, кусок дерьма?! А ты кого обрадовал в своей жизни? Кому принёс радость? Эти твои инса… исту… истула… Дьявол, Эвинья, как надо сказать?!.

– Ин-стал-ля-ции… Замолчи, ради бога, на нас смотрят!

– Да-да-да!!! Ты на днях присылала фото, и я чуть с ума не сошла! Смотрела сверху, снизу, крутила во все стороны! Поняла, что я круглая дура, пошла к Шанго! Он послал меня к чёрту! Тогда я поехала к Оба! Она тоже сказала, что ничего не понимает! Мы поймали с ней такси и подались к нашему Марэ: уж он-то должен знать! Ну и что? Только выбросили на ветер пять реалов! Марэ посмотрел на эти кривульки, засмеялся и сказал, что это… ну, как же… Тьфу, будь проклята моя безграмотность, надо было школу оканчивать!.. В общем, это всё гроша не стоит и просто… просто… ерунда из проволочек с какашкой сверху! Взрыв в пляжном туалете на Барра, вот что!

Толпа грохнула хохотом. Даниэл онемел. А Эвинья почувствовала, что не может сдержать смеха: ведь последняя инсталляция Даниэла под пафосным названием «Человек в мире машин» в самом деле напоминала проволочную пирамидку. С неудобоваримым предметом наверху.

– Всё, Эвинья, хватит тратить время! Идём отсюда! – Крепкие пальцы подруги ухватили Эву за руку выше локтя и решительно повлекли сквозь смеющуюся толпу. Даниэл что-то кричал им вслед, но ни Эва, ни Ошун не обернулись.

– Зачем тебе понадобился этот слизняк? – требовательно вопросила Ошун, когда подруги выбрались из толпы и, пройдя несколько переулков, оказались перед фонтаном. – Я ведь не хотела вмешиваться в твои дела! Шла за вами от самого университета и ждала, когда твой дружок перестанет над тобой издеваться! Или когда ты сама дашь ему по морде и пошлёшь куда подальше! И что?! Всё равно пришлось влезть и разобраться самой! Почему ты позволяешь так обращаться с собой, девочка моя?

Эва только вздохнула, понимая, что Ошун права. Но год назад, когда её приняли в знаменитый университет Сан-Паулу, назначив стипендию штата, когда её работами заинтересовались специалисты, когда Даниэл, красавец-старшекурсник, подошёл к ней в студенческой столовой и сделал несколько комплиментов её рисункам, а потом пригласил в кафе под завистливыми вглядами других девушек… Никогда прежде на Эву не наваливалось столько счастья! Никогда жизнь не казалась такой радужной, лёгкой и безоблачной! К тому же, впервые за все её восемнадцать лет, рядом не было матери и некому было отравлять Эве каждый миг жизни. Она влюбилась в Даниэла сразу же, в тот же вечер. Целый месяц они были неразлучны, а потом Эва собрала свои книги и вещи и переехала из студенческого общежития в квартиру Даниэла.

Даниэл был младшим отпрыском знаменитой семьи да Вита: отец – театральный режиссёр, мать – известная актриса, старшая сестра – кинокритик… Дан учился на последнем курсе университета и имел свою квартиру с огромной мастерской, где нашлось место и для керамики Эвы, и для её мольберта и красок. И снова каждый миг казался наполненным счастьем: ведь впервые Эву кто-то любил! Впервые кто-то восхищался ею, говорил, как она красива, какие у неё тонкие руки и как прекрасна её грудь, как замечательна её гладкая кожа баиянской мулатки цвета кофе с капелькой молока! Впервые она просыпалась рядом с мужчиной, который даже во сне не хотел выпускать её из рук и бормотал, не разжимая объятий: «Эвинья, любовь моя, куда ты? Останься со мной, не пойдём сегодня на лекции, будем целый день в постели…» И Эва оставалась! И они занимались любовью до вечера, а потом шли в театр или в ресторан, Даниэл покупал ей розы и орхидеи, приглашал танцевать – и не хотел верить в то, что Эва не умеет, отчаянно ревновал её ко всем мужчинам вокруг и обещал, что на каникулы они вместе поедут в Европу. Эва верила и ждала.

Однако, в Европу Даниэл уехал с родителями.

«Ты не представляешь, малышка, какой нудный мой старикан! – с улыбкой сказал он Эве накануне отъезда. – Чтобы тебе поехать со мной, ты должна быть, по меньшей мере, моей женой! И то уже лет десять! Ты ведь простишь меня? Не будешь сильно скучать?»

Эва лишь улыбнулась в ответ, никак не показывая захлестнувшей сердце горечи. Она восемнадцать лет прожила с матерью. Она хорошо умела прятать обиду.

В ту ночь, когда Даниэл улетел в Париж, Эва так и не уснула. То лежала в постели, кажущейся такой широкой, то бродила по квартире, тоже странно пустой и огромной. И в сердце тоже было пусто, и в голове билась одна и та же мысль: «Хочу домой… домой… домой…»

Домой, в Баию. В город разноцветных церквей, раскинувшийся на холмах. К заливу Всех Святых, к белым пляжам, по которым бегают дети всех цветов и оттенков, узким улочкам квартала Рио-Вермельо и площади Пелоуриньо. К капоэйре на песке, бою атабаке и зудению беримбау, к самбе, которую пляшет шестилетняя чёрная малышка прямо на асфальте под ритмичное кваканье гитары и агого, к сертанежу[31] из каждого окна. К белым, ничем не примечательным Домам Святых, где по вечерам открывается террейро[32] и ориша спускаются к своим детям… Как давно она не была на макумбе, она – Эуа, ориша Луны, дождя и превращений, мать тех, кто не живёт без творчества? Как давно не входила в дом своей тётки Жанаины – Йеманжи… Там, в Баие, ориша живут среди смертных и сами, как смертные, любят, ненавидят, ссорятся и воюют, делают глупости и совершают подвиги – всё, как у тех людей, что обращают к ним свои мольбы. Бесшумно меря босыми ногами пол, Эва вспоминала тётю, братьев, свою старшую сестру Оба… И, конечно же, Эшу – уличного пацана с вечной ухмылкой на обезьяньей физиономии, драчуна, вруна и бабника, для которого не было закрытых дверей и запретных дел. Каждый раз, вспоминая Эшу, Эва чувствовала, что улыбается. Эшу был ей братом – и не братом тоже… Он таскал Эву по тайным закоулкам города, где она, сама баиянка, не была ни разу в жизни. С ним Эва ела ватапу[33] в крошечном рыбацком кафе на пляже и пила лучший в мире кофе. Он показал ей безлюдный пляж, скрытый от туристов густыми мангровыми зарослями, где за целый день так и не появилось ни одного человека. Он учил её капоэйре. Он в конце концов и стал её первым мужчиной – в пустой рыбачьей лодке, в объятиях тёмной, как бархат, баиянской ночи с лунными бликами на воронёной глади моря. И Эва до сих пор помнила ту душную ночь, воду, чуть слышно плещущую о борт лодки, нетерпеливый и страстный мужской шёпот, горячие губы, жадно исследующие её плечи и грудь, полные нестерпимой нежности слова, поцелуи, поцелуи, поцелуи – и незнакомую горячую дрожь, идущую из самой глубины тела… Они заснули под утро в объятиях друг друга – а на рассвете Эва проснулась в одиночестве. Море и пляж были пустыми, солнце едва показало свой край из-за холмов. Эва оделась и отправилась домой. Эшу оставил её одну, не приехал даже проводить в аэропорт, – но не обижаться же было, в самом деле, на этого бандита?.. Когда полгода спустя Эва вернулась на каникулы в Баию, Эшу в городе не оказалось, и никто, даже его мать, не знал, где он. Эва ничуть этому не удивилась: Эшу – он и есть Эшу. Но она улыбалась всякий раз, когда вспоминала о нём.

С этой улыбкой на губах Эва и вошла в мастерскую. Зажгла свет. Сняла влажную ткань с комка глины. И, привычно отделив ладонью кусок, уселась с ним прямо на пол. Так всегда работала её бабушка – мастерица «чудес» дона Энграсия, научившая любимую внучку всему, что умела сама. Над этой её «рыночной манерой» всегда смеялся Даниэл, но сейчас Эве это было всё равно. Ладони ритмично разминали глину. В ушах, нарастая, гремели баиянские барабаны. «Кто придёт первым?» – спросила у самой себя Эва. Спросила просто так: ведь первым всегда приходил Эшу.

К рассвету глиняный Эшу уже сидел на краю стола: с сигаретой в ухмыляющемся рту, в сбитой на затылок бейсболке, в майке, спущенной с плеча – такой, каким запомнила его Эва. Она улыбнулась ему в ответ. Сходила в кухню за кофе – и отделила от глиняной массы ещё один кусок.

Эва не помнила, чтобы когда-то работала с таким упоением. Шли каникулы, не нужно было ехать в университет. Даниэла не было дома, и никто не тащил её то в гости, то в ресторан, то в постель, то в театр… День сменял ночь, на кухне время от времени закипал кофе, в мусорном ведре росли пустые бутылки из-под воды, есть Эва совсем не могла, – а на столе рядом с Эшу появлялись Огун, Шанго, Ошосси, Ошумарэ… Эва едва находила час-другой для сна – и, проснувшись, снова бросалась к куску глины. Последним из рук её вышел Обалуайе – её брат Обалу с изуродованным телом и безобразным лицом, ориша всех болезней. Когда Эва поставила ещё влажную статуэтку на край стола, в окно заглянула голубая луна, а из-за спины послышался негромкий голос:

– Рирро, Эуа…

Она обернулась, ничуть не удивлённая. Её брат Ошумарэ сидел на подоконнике и, улыбаясь, смотрел на неё своими мягкими глазами цвета кофе эспрессо.

– Марэ? Ты здесь? – слабо улыбнулась она. – Как хорошо, что ты пришёл…

– Эвинья, так нельзя, – с упрёком сказал Марэ, подходя к ней. – Я знаю, мы оба с тобой сумасшедшие, но – так нельзя! Я из-за тебя целую неделю не могу спать! Чем ты так занята? Вот это?.. Боже мой…

Он подошёл к столу и, удерживая чуть живую Эву за талию рядом с собой, принялся рассматривать статуэтки.

– Господи, Эвинья… Мне даже страшно! Это ты сама… Сестрёнка… это сделала ты?!

– Совсем плохо? – испугалась Эва.

– Плохо?! Это прекрасно! Я и подумать не мог, что… Наша бабушка была лучше всех, но вот это… Боже, как жаль, что она этого не увидит!

Марэ долго не сводил взгляда со статуэток. Затем вдруг повернулся к сестре и нахмурился.

– Но… ты же отдала им всю свою аше[34]! Как ты держишься на ногах, Эвинья?! Я сначала не хотел вмешиваться: сам иногда так работаю… Но Обалу в эти дни просто с ума сходил! Он ведь твою ори чувствует ещё лучше, чем я! Он замучил меня: иди к сестре, она себя угробит, она не знает меры, вы с ней оба полоумные… И вот – я здесь! И вовремя, похоже! Сядь в кресло! Закрой глаза, расслабься… Сейчас пойдёт.

Эва слабо улыбнулась, протягивая брату руку. И аше Марэ – сияющая, радужная – сразу же вошла в её ладонь и поднялась выше, к сердцу и голове, наполняя всё тело светом и силой. И – словно не было этих дней непрерывной работы, усталости, сна урывками, торопливых глотков остывшего кофе, головокружения…

– Боже, как хорошо… – прошептала Эва, глубоко вздыхая и откидывая голову на спинку кресла. Марэ, усевшись рядом на полу, с мягкой улыбкой смотрел на сестру.

– Нельзя так загонять себя, малышка. Наша с тобой аше – лучшая, но ведь и она может закончиться.

– Почему – лучшая? – сонно спросила Эва, закрыв глаза. – Я думала, самая лучшая – у Шанго…

– У него – самая сильная. Может из могилы поднять. Очень многое может наша мать. У Ошун тоже прекрасная аше, но нашим воинам – Огуну, Ошосси, Эшу – она ни капли не годится. Но вот наша с тобой – просто универсальная! Думаю, это из-за радуг и дождя. Вода, свет и воздух есть во всём на земле. Без них ничто не может жить…

– Эшу однажды попробовал поделиться со мной своей аше, – задумчиво вспомнила Эва. – И мне было… немного плохо.

– Немного?! Эшу что – с ума сошёл? – вознегодовал Марэ. – Вот болван! Это всё равно что запивать таблетки кашасой! Впрочем, что с него взять… Отдыхай, Эвинья. Ты сделала потрясающие вещи, но теперь нужно поспать. И обещай, что завтра пойдёшь в кафе и закажешь кучу еды! Ты, надеюсь, не на диете, как все эти вяленые паулисты? Ты же баиянка, держи форму!

– Нет… – Веки уже слипались. – Марэ… Не уходи… Я хочу ещё с тобой… поговорить…

Эва уснула на полуслове, с улыбкой на губах. Марэ поднялся. Ушёл в глубину квартиры, вернулся с лёгким пледом, прикрыл сестру.

– Мы ещё поговорим с тобой, сестрёнка, – негромко пообещал он. Ненадолго задержался у стола, глядя на фигурки ориша и восхищённо покачивая головой. Затем вышел на балкон, где уже меркла ночь и таяли над крышами небоскрёбов звёзды, аккуратно прикрыл за собой дверь – и исчез.

Когда Даниэл вернулся из Европы, Эва покрывала статуэтки цветной глазурью. Увидев в дверях мастерской возлюбленного, она повернула к нему лицо – исхудалое, напряжённое, перепачканное краской. В курчавых, кое-как стянутых в узел волосах Эвы торчали кисти.

– Ты?.. Здравствуй… Мне осталось совсем немного…

– Эвинья, я дома! – изумлённо сказал Даниэл. – Ты скучала?

– Конечно. Иди отдыхай, я скоро… – Не договорив, Эва повернулась к керамическому Огуну и вытащила из волос очередную кисточку. О том, что её любимый вернулся домой, она вспомнила лишь поздним вечером. То, что Даниэл, кажется, обиделся, поняла лишь два дня спустя.

… – Эвинья, я расстроила тебя? – встревоженно спросила Ошун, присев на каменный край фонтана и потянув задумавшуюся Эву за руку. – Ты совсем замутилась, красотка! Что такое, а? Неужто ты всерьёз любишь это надутое чучело? Неужто на весь Сан-Паулу не нашлось ничего лучше? Стоило уезжать из Баии! Там такого добра полны помойки! Впрочем… Впрочем, не мне тебя учить, да уж! – Ошун вдруг запустила обе руки в волосы и с ожесточением сказала, – Я сама замужем за таким разбойником, что застрелиться хочется!

– Ошун! – Эва тут же забыла обо всех обидах и горестях. – Всё-таки что-то случилось? Ты приехала не просто так? Шанго снова что-то натворил?

– Ай, девочка, твой брат постоянно что-то творит! Не хочу даже портить тебе настроение… – Ошун, отвернувшись, зачерпнула воды из фонтана, плеснула себе в лицо и поморщилась. – Ужас какой! Пахнет бензином! Как вы тут живёте, несчастные?!. Так! – она развернулась к подруге и свирепо уставилась на неё. – Когда ты последний раз вспоминала, кто ты такая? Устрой-ка нам дождик – и уйдём отсюда!

– Куда?.. – растерялась Эва.

– Живо дождь, сестра, говорят тебе! Тьфу, чему вас только учат в этом трижды протухшем университете!

И Эва поняла, что именно это ей сейчас и нужно. И на мгновение сжала в ладонях влажное от пота ожерелье на своей груди – подарок брата. Это было украшение из перламутровых пластинок, изображавших радугу, которую держали в пастях две свернувшиеся змеи – символы Ошумарэ. Эве показалось, что бронзовые змейки тепло и живо шевельнулись в её ладонях. И она тихо позвала:

– Арроробой, Ошумарэ… – и шёпотом приказала, глядя в смеющееся лицо Ошун, – Дождь! Пусть пойдёт дождь!

И сразу же дымчато-золотистые тучки сошлись в блёклом небе над площадью, на глазах набрякли густой синевой. Налетел свежий ветер, от которого захлопали полотняные навесы уличных кафе. Затрепетали, показывая серебристую изнанку, листья пальм. Со стуком прокатились по асфальту несколько мохнатых кокосов, сброшенных с лотка торговца. Тяжёлые капли застучали по горячему асфальту, заставили вскипеть воду в фонтане. Эву обдало свежестью. Ошун, вся мокрая, хохочущая, в облепившем фигуру жёлтом сарафане, с прилипшими к лицу волосами, вскочила на край фонтана и, опасно балансируя, протянула руку Эве:

– Давай ко мне, сестрёнка! Ты просто…

Но удар грома заглушил её слова, а сама Ошун, не удержавшись на скользком краю каменной чаши, неловко соскользнула прямо в фонтан. Брызги поднялись столбом, а когда Эва прыгнула следом, водяная метель скрыла обеих девушек от любопытных прохожих. Из вихря капель послышался весёлый призыв Ошун:

– Рирро, рирро, Эуа! – и всё стихло. В фонтане больше никого не было. Дождь стучал по асфальту и мутными потоками бежал вниз по улице. В небе кружились тучи.

Когда Эва открыла глаза, рядом не было ни каменных домов, ни фонтана. Вместо горячего асфальта под ногами влажно хлюпал мох. Наверху сходились, закрывая небо, могучие ветви деревьев-гигантов, сплошь перевитые лианами. Пахло сыростью, прелым листом. Отовсюду доносился гомон птиц, изредка прерываемый воплями обезьян. Зеленоватые лучи солнца тут и там пронизывали сплетения листьев и ветвей, играя на каплях испарений и туманясь во влажном воздухе. Огромный тукан сел на узловатую ветку в двух шагах от Эвы и, балансируя клювом, с любопытством уставился на девушку. Рядом протопал с чрезвычайно озабоченным видом рыжий муравьед, и Эва поспешно убрала руку. Муравьед, неприязненно скользнув по ней похожими на чёрные бусины глазами, скрылся в зарослях папоротников. Где-то рядом слышался шум воды, в котором Эве почудился негромкий смех. Улыбнувшись, она смахнула с лица липкую паутинку (сердитый красный паук резво убежал в листву), встала (ноги по щиколотку утонули в буроватом мхе) и позвала:

– Ошун!

– Иди ко мне! – весело раздалось в ответ.

Ошун ждала её, сидя на поваленном стволе дерева возле воды. Это был небольшой ручей, бегущий между мшистыми камнями. По берегам его бродили, забавно кивая, маленькие белые птицы. Ручей образовался из небольшого водопада, падающего в каменистую чашу. Луч солнца, прорываясь сквозь листву, время от времени заставлял воду искриться и играть над зеленью короткими радугами. И на душе у Эвы стало легко и спокойно.

– Люблю это место, – промурлыкала Ошун, выскальзывая из платья, под которым у неё, как обычно, не было белья. – Приглашаю тебя сюда. Приходи, когда захочешь. Это моё царство. Знаешь, в Африке есть целая река – Ошун… Ошун – это любовь… Я родилась там давным-давно, когда камни были молодыми…

– А в России есть целая река под названием Амур[35], – задумчиво процитировала Эва. Но подруга уже не слышала её: она ловко прыгала с камня на камень, приближаясь к водопаду. Птицы разлетались со звонким щебетом из-под её ног. В панике лезли на мокрые камни разноцветные, похожие на эмалевые броши лягушки. Нехотя поднимались в воздух огромные бабочки. Что-то громко плеснуло в ручье и ушло на глубину.

Эва не пошла за подругой и сидела на наклоненном стволе добрых полчаса, глядя на то, как Ошун плещется под водопадом, рассыпая вокруг себя снопы искр и радужных капель. На это зрелище можно было смотреть бесконечно, и Эва знала: любой мужчина в Бразилии отдал бы полжизни (а то и всю!), чтобы хоть раз увидеть, как купается в водопаде ориша Ошун. И Эва уже видела, какой будет её следующая картина: полная золотисто-голубого света, свежей зелени, птичьего писка и криков жаб, тихого плеска воды и бормотания камней. И от этой эбеново-чёрной, блестящей кожи, волос, похожих на испанский мох, неповторимых изгибов стройного тела, переплетённых рук, сияющей улыбки застынет в благоговении каждый… И пусть Даниэл сколько угодно говорит, что это дешёвый китч!

– Эвинья, очнись! Куда ты опять «ушла»?!

Вздрогнув, Эва увидела, что Ошун уже сидит рядом с ней, болтая ногой в воде, и широко улыбается, а на плече у неё сидит большая синяя бабочка.

– Ух, как ты на Марэ похожа, когда вот так… – Ошун изобразила застывший взгляд и загадочную улыбку. – Не пойдёшь купаться?

– Я и так уже вся мокрая, – Эва внимательно посмотрела на подругу. – Так что же всё-таки случилось?

– Проклятье! – Бабочка в ужасе сорвалась с плеча Ошун и метнулась в лес, а сама Ошун сердито уставилась на подругу. – Я что – не могу просто так увидеться с тобой? И воздать по заслугам тому ничтожеству, что заморочил тебе голову?! Считай, что Эшу попросил меня об этой услуге!

Вспомнив об Эшу, Эва невольно улыбнулась.

– Как у него дела?

– Понятия не имею: не видела его с последней макумбы.

– А у Шанго?

– И его не видела!

Эва резко развернулась. Ошун пристально всматривалась в своё отражение в ручье.

– И ведь всегда, всегда пропадает, когда он больше всего нужен… – пробормотала она, с досадой отбрасывая за спину мокрую прядь волос. – Разве это мужчина? Чёртов сукин сын… Когда-нибудь попрошу у Йанса автомат и перестреляю всех его потаскух! И плевать, что после этого в Баии не останется женщин!

– Шанго ни на кого не мог променять тебя! – изумлённо сказала Эва. – Если он и пропал, то скоро вернётся!

– Ещё бы он не вернулся! – пожала плечами Ошун. – Но ведь как невовремя это всё!..

Она умолкла, и встревоженная Эва убедилась: подруга всерьёз расстроена.

– Меня зовут издалека, – наконец, тихо казала Ошун, пригоршней черпая воду из ручья и наблюдая за тем, как прозрачные капли сочатся между её пальцами. – Меня зовут из такой дали, что я боюсь туда идти. Я ещё не понимаю, кто это, но чувствую, что я должна…

– Как это? – осторожно спросила Эва.

– У тебя такого никогда не было? Дьявол, детка, ты же ориша! Тебя тоже могут позвать в любой миг – и ты придёшь, потому что для этого создана! Это же просто! Любой из нас делает это!

– Я знаю, но…

– Я боюсь, – вполголоса повторила Ошун, поворачиваясь к Эве и глядя на неё расширившимися, полными слёз глазами. – Мои сны замучили меня, и я боюсь! А Шанго столько времени нет рядом! И я просыпаюсь одна! Одна в пустом доме, в пустой постели, чёрт возьми! Зачем мне нужен муж, если я сплю одна?!

– Я сегодня же вернусь в Баию, – помолчав, мрачно пообещала Эва. – Найду Шанго и оторву ему… Всё оторву!

– Не надо, его «всё» мне ещё сгодится! – Ошун грустно улыбнулась сквозь слёзы.

– Но ведь по части снов от Шанго всё равно никакого проку, – осторожно заметила Эва. – Он только испортил бы всё! Если хочешь, я займусь твоей аше…

– Может быть, я и попрошу тебя об этом, – медленно сказала Ошун, вглядываясь в воду ручья. – Может быть, сестрёнка. Если пойму, что не могу сама…

– Это опасно? Кто зовёт тебя и куда ты собралась? – Ошун молчала, и Эва неуверенно спросила, – Может быть, поговорить с Жанаиной?

– Не хочу её тревожить, – отмахнулась Ошун. – Она опять расстроится из-за Шанго, а что мать с ним может сделать? Ему не десять лет, чтобы выпороть его как следует! Тем более, что Жанаина уезжает в Рио: там начинаются дни Йеманжи, и без неё никак[36].

– Если хочешь – вернёмся в Баию вместе. И там уже решим, как быть.

– Нет… нет, Эвинья. – Ошун снова улыбнулась, посмотрев на подругу из-под мокрых ресниц. – Я попробую справиться сама. Ведь мы отвечаем за тех, кто надеется на нас. Они же не знают, что нам снятся точно такие же сны. Но если… если ты понадобишься мне… Если мне нужно будет пройти между временем и мирами и вернуться назад…

– Я сделаю всё, что могу, – твёрдо сказала Эва. – И, если нужно, пойду с тобой.

Ошун молча обняла её мокрыми руками. Эва почувстовала, что подруга дрожит. И испугалась уже по-настоящему.

– Ошун! Не плачь! Послушай меня…

– Ты не дашь мне поносить твоё ожерелье? – вдруг спросила Ошун, принуждённо улыбаясь дрожащими губами. – Ужас какое красивое! Марэ понимает толк в таких вещах… Хотя бы ненадолго, а, Эвинья?

– Носи, сколько захочешь! – Эва сняла ожерелье и вложила в холодные, мокрые пальцы Ошун. Та улыбнулась, повесила перламутровых змеек на шею…

… и Эва открыла глаза. Она сидела на краю фонтана. Над Сан-Паулу поднималось ясное, свежее утро. Тут и там на асфальте темнели лужи после ночного дождя. Ошун рядом не было. Поодаль владелец маленького кафе, крепкий мулат в вылинявшей майке и обрезанных джинсах, поднимал жалюзи с витрины. Эва встала, расправила непросохшие складки платья и пошла к кафе. Хозяин обернулся и, вежливо подавив зевок, улыбнулся первой посетительнице:

– Хорош дождичек был ночью, а, сеньорита? Хоть можно стало вздохнуть! Вам эспрессо?

– Да, пожалуйста. – Эва села за столик. Ожидая кофе, она печально думала о том, что после такой чудовищной ссоры ей вряд ли стоит оставаться в квартире Даниэла. О том, что Ошун, конечно же, права. О том, что через две недели начинаются каникулы, и искать квартиру на такой короткий срок смешно. Вероятно, можно попроситься в общежитие, Ана Мендонса поможет это устроить… А сейчас, как ни крути, надо было отправляться на лекции.

Входя в университетские ворота, Эва сразу же увидела на ступенях лестницы высокую фигуру в светлом костюме. Даниэл курил, нервно ходя взад-вперёд и не замечая, что спешащие на занятия студенты то и дело толкают его. Эва остановилась. Она почему-то не ожидала встретиться с любовником так быстро, и неприятное чувство царапнуло сердце. Девушка уже собралась было незаметно выскользнуть за ворота и скрыться – но Даниэл увидел её. И, бросив сигарету мимо урны, торопливо зашагал навстречу. На его лице была написана искренняя тревога и раскаяние.

– Эвинья! Девочка моя! Наконец-то! Где ты была целую ночь? Я тебя искал, обегал полгорода, позвонил всем, даже в полицию! Где ты была? – и, не дожидаясь ответа, стиснул её в объятиях. – Эвинья, я просто мерзавец, я всё понял, прости меня! Ради бога, малышка, прости меня! Я так тебя люблю…

– Даниэл, перестань, на нас смотрят… – смутилась Эва, глядя на то, как с весёлыми и понимающими улыбками на них обернулось несколько человек. – Хватит… как можно… Да выпусти же меня! Иди на лекцию, у вас уже началось!

– Я шагу не сделаю, пока ты меня не простишь! – тихо сказал Даниэл, утыкаясь в её плечо. – Без тебя я ничто. Просто пустое место! Я не могу остаться без тебя.

Растерянная Эва машинально обняла парня. На мгновение ей послышался рядом звонкий и весёлый смех Ошун, но, когда девушка обернулась, рядом никого не было.

Штат Пернамбуку, фазенда Дос-Палмас, 1661 год

Лишь на рассвете Луис собрался с силами для того, чтобы пойти и взглянуть на Мечу. Он целил ей в сердце – вернее, не ей, а тому исчадию ада, в которое она превратилась, – но рука всё же дрогнула. Дьявольское создание рухнуло наземь под отчаянные вопли негров – и тут же стало прежней Мечей: стонущей от боли, зажимающей окровавленное плечо. Луис стоял рядом и смотрел на неё. Если бы его собственные рабы сейчас накинулись на него – он не смог бы даже рук поднять в свою защиту… Но серые от ужаса негры сбились в кучу в углу сарая, и никто даже звука не издал – пока от дома не прибежали надсмотрщики во главе с Фелипе.

Сейчас Фелипе расхаживал, гремя сапогами, взад и вперёд по веранде, и рычал сквозь зубы:

– Пусть хозяин простит мою дерзость, но он просто ума лишился! Один! Пойти туда! Никому ничего не сказать! А если бы Долорес не перебудила нас и не погнала следом? Вас бы просто разорвали в клочья! Я вам столько раз говорил, что эта Меча – ведьма!

Ничего подобного Фелипе никогда не говорил: он бы попросту не осмелился. Но Луис не перебивал его. Он сидел в плетёном кресле, ёжась от непрошедшего озноба, тянул вино прямо из бутыли – и не чувствовал его вкуса. Он понимал, что не имеет права, не должен показывать свой постыдный испуг – но в глубине души трясся как заяц, вспоминая золотистые, прекрасные, устремлённые на него глаза существа, в которое превратилась его Меча.

– Ты знал об этом? – Луис постарался, чтобы голос его звучал холодно и властно, как всегда. – О том, что они творят по ночам?

Фелипе даже вздрогнул. Торжественно перекрестился, вынул из-за драного ворота рубахи крохотное распятие на шнуре и смачно поцеловал его толстыми губами.

– Клянусь спасением своей души, сеньор! Если бы я только знал! О, если бы я знал!.. – Узкие глаза метиса хищно блеснули, и Луис сразу же поверил ему.

– Но, послушай, ведь эти барабаны гремели на всю округу! От них тряслась земля! В будний день они запрещены! Как вышло, что никто из нас их не услышал?

Коричневое, рябое лицо надсмотрщика осталось непроницаемым.

– Если мне позволено будет сказать…

– Да говори же, наконец, дьявол тебя возьми!.. – взорвался Луис. Бутылка опрокинулась. Гранатовая струйка медленно поползла по доскам пола.

– Пусть сеньор не примет мои слова за дерзость. Но вы слишком много воли дали этой Мече. Чёрная обезьяна должна знать своё место. И тогда не будет никаких неприятностей!

Разумеется, Луис знал это и сам. И понимал, что чёртов мулат прав. Но отчего-то ему до смерти хотелось ударить кулаком в это рябое, жестокое лицо.

Фелипе, очевидно, почувствовал что-то в настроении хозяина и продолжать не стал. Помолчав, сдержанно спросил:

– Как прикажете поступить с чёрными?

– Как всегда. Но не до смерти. Скоро сезон.

– Понятно, сеньор.

– Все эти их барабаны, погремушки и идолов – сжечь к дья…

– Уже, сеньор.

Только сейчас дон Луис понял, откуда этот запах гари в сыром предрассветном воздухе. Громадным усилием воли он заставил себя встать. Страх всё ещё держал Луиса за сердце, и главное теперь было – не покориться ему.

– Куда направится сеньор? – осторожно спросил Фелипе, глядя на то, как хозяин не спеша спускается со ступеней веранды. Луис не ответил ему.

Мулат догнал своего господина уже у сарая.

– Может быть, мне лучше пойти с вами, сеньор?

Остановившись, Луис смерил его холодным взглядом.

– Привяжи язык. Мне ещё не нужна охрана, когда я вхожу к связанной негритянке.

Фелипе отстал. Луис сам снял тяжёлый засов с двери сарая и вошёл внутрь.

Меча лежала у стены, связанная, как свиная колбаса. Солнце уже поднялось, его блёклые лучи пробились сквозь щели в крыше. Противно зудели москиты. Влажно чавкнули под сапогом прелые стебли прошлогоднего тростника. Луис постоял немного, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте. Затем хрипло позвал:

– Меча!

Она не шевельнулась. Луис молчал, чувствуя, как снова поднимается из недр души страх, с которым он не мог совладать.

– Меча, посмотри на меня!

Она с усилием перекатилась на бок, охнула. Повязка, охватывающая её плечо, набухла от крови.

– Хочешь, я развяжу тебя?

Видит бог, он сделал бы это. Сделал бы, несмотря на то, что Меча могла вцепиться ему в горло. Сделал бы, стоило ей только попросить. Заплакать. Взмолиться о пощаде. Хоть чем-то показать, что перед ним – прежняя Меча, его Меча, которую он целовал как безумный в жаркой постели, сходя с ума от запаха её кожи, от блеска белков, от тихого смеха… Но она лежала неподвижно, прижавшись щекой к вонючей тростниковой подстилке, и смотрела на него остановившимися сухими глазами. И в глазах этих не было даже страха.

– Почему, девочка? – Луис закрыл за собою дверь и подошёл вплотную к Мече так, что его сапоги оказались рядом с её лицом. – Я всегда был добр к тебе. Ты не мучилась тяжёлой работой. Тебе было позволено многое. Я тебя… Я разрешал тебе то, чего не должен был разрешать. Почему ты лгала мне?

– Я никогда не лгала сеньору, – тускло отозвалась она.

– Но ты клялась, что любила меня!

– Сеньор приказывал говорить это. Я исполняла волю сеньора.

– Ты молилась Мадонне и Сыну Божьему!

– Сеньор приказывал им молиться.

– Но ведь… ты давно забыла всю эту дикарскую ересь! Ты отреклась от неё, Меча! Ты приняла крещение! Ты католичка, ты подходила ко крес… – Луис осёкся, увидев, как губы негритянки расползаются в странной усмешке. И страх снова окатил его ледяной волной. Он не знал, как поступить, как разговаривать с этой чужой, незнакомой Мечей.

– Я умру, сеньор, так уж вышло, – спокойно сказала она. – Эта сука Долорес помешала мне. Но я воззвала к Ошун и Шанго…

– Не называй этих дьявольских имён!

– Эти имена звучали на берегах жёлтой реки в городе Иле-Ифе, когда вашего трусливого Христа ещё не было на свете, – всё тем же безучастным голосом перебила его Меча.

– Ты обезумела… Меча, ты рехнулась! – Не помня себя, Луис ударил рабыню сапогом в лицо. На тростниковую гниль брызнула кровь.

– Ты всегда лгала мне, проклятая ведьма! Зачем? Зачем, зачем?!

Она ответила что-то – невнятно, из-за рассаженных губ. Луис с силой приподнял Мечу, несколько раз тряхнул за плечи, чувствуя острую радость от того, что ей больно.

– Почему ты лгала мне, чёрная сука?!

Меча молча закрыла глаза.

Луис отбросил её к стене. Вскочил, чувствуя, как дрожат руки, и отчаянно желая убить сам себя за эту постыдную трясучку. Как, когда, в какую трижды проклятую ночь он допустил, чтобы эта ведьма так овладела им? Почему он даже не заметил этого? Неужто так сильно их африканское колдовство?!

– Как же ты могла молиться? – Он вдруг вспомнил статуэтки Святой Барбары и Мадонны в каморке Мечи, перед которыми его служанка так доверчиво и горячо простиралась ниц. Сколько раз он наблюдал за нею незамеченным, изумляясь тому, что этот красивый зверёк испытывает, похоже, совсем человеческое религиозное чувство… – Как же ты могла молиться Мадонне? Святой Барбаре?! Проклятая еретичка! Ты же… – Луис умолк на полуслове, увидев, что Меча не слушает его. Она бормотала незнакомые слова изуродованными губами, не замечая, как ползёт по подбородку вишнёвая струйка крови. И Луис вновь испугался, понимая, что Меча творит заклинания.

– Закрой свой рот, проклятая ведьма! Не смей поносить имя Христа! Каким глупцом, каким безумцем я был… Чёрная сука, потаскуха, гадина! – Он наносил ей удар за ударом сапогами с коваными подошвами, и Меча, вся в крови, корчилась у его ног, а Луис всё не мог остановиться. – Ты умрёшь завтра! И твой щенок будет подыхать рядом с тобой! И пусть другие чёрные твари увидят, как я поступаю с теми, кто порочит имя Христа и справляет в моём доме дьявольские службы! Клянусь, ты проклянёшь день, когда осмелилась солгать мне! И час, когда появилась на свет!

Внезапно Меча, зарычав, вцепилась зубами в его ногу. Но прокусить кожаное голенище сапога ей оказалось не по силам. Луис отбросил её к стене – окровавленную, орущую на непонятном языке, воющую, как камышовый кот. Сапог был невредим, но сердце… Сердце болело как никогда в жизни – так, словно он навсегда лишился любви женщины. Луис развернулся – и вышел под серое, затянутое хмарью небо. Облака сгущались. За мангровыми зарослями, далёкий, рокотал гром.

Баия, наши дни.

– Местре[37] Йанса, там к вам пришла какая-то дона! – выпалил запыхавшийся мальчишка, врываясь во внутренний двор школы капоэйры. – Говорит, что срочно!

Ни барабаны, ни беримбау[38] не умолкли ни на миг. Внутри роды[39] продолжали ритмично двигаться два бойца. Йанса, напряжённо следившая за поединком, даже не обернулась. Пандейру[40] в её руках отбивал ритм.

– Жозе, попроси её подождать! Мы закончим через пять минут.

Йанса вошла в круг, передав пандейру одному из учеников, «разбила» пару, и через мгновение её косички вихрем взлетели над кругом капоэйристов.

– Гильермо, смотри! Ау… Кабеса… Бенсау – и только тогда уходишь в защиту на довороте! Не раньше, иначе удар выходит смазанным, и… ну вот! Гильермо! Ты будешь следить за партнёром или… – Йанса осеклась на полуслове, поняв, что Гильермо уже не способен ни за чем следить. И не только он – все остальные парни, включая семилетнего Жозе, застыли с одинаково идиотскими выражениями улыбающихся рож, повернувшись к дверям – туда, где, прислонившись к косяку, стояла Ошун.

«Тренировке конец», – подумала Йанса. Вслух же сказала:

– Гильермо, продолжайте без меня. У меня важное дело.

– Я ведь попросила тебя подождать! – с досадой сказала она пять минут спустя, садясь рядом с Ошун на хлипкий стульчик уличного кафе. – Совсем недолго!

– Я не могу ждать! – с сердцем отозвалась Ошун.

– Я ведь уже говорила тебе: с Шанго всё в порядке, – Коричневое лицо Йанса напоминало деревянную маску. – Не беспокойся, дорогая: всё как обычно. Какая-то шлюха, он поехал за ней в Масейо, только и всего. Оба я тоже уже позвонила. Не волнуйся ни о чём, скоро Шанго явится назад.

– Да плевать я на него хотела! – безмятежно сказала Ошун, постукивая ногтем по бокалу с гуараной[41]. – Мне нужна ты. Мне нужно уйти к эгунам[42].

Йанса повернулась к ней. Её лицо ещё хранило бесстрастное выражение, но широкие брови недовольно сошлись на переносице.

– Рассказывай, – коротко велела она.

… – Ты в своём уме, дочь моя? – поинтересовалась Йанса, когда Ошун, умолкнув, спрятала лицо в ладонях. – Ты же всё понимаешь сама! Нам нельзя переходить из мира в мир. Нельзя вовращаться к мёртвым. Нельзя помогать мёртвым! Они не должны вмешиваться в дела живых. И ориша лишь почитают эгунов, но не служат им. Ты просишь меня о невозможном, Ошун!

– Я знаю, – устало сказала та. – Но меня зовут оттуда! Зовут день за днём, ночь за ночью! Как я могу отказать? Ты – хозяйка эгунов и можешь…

– Да что же ты за дура! – раздражённо вырвалось у Йанса. – Я не хозяйка духам предков! Какой хозяин может быть у тех, кого давно нет на земле? Я могу лишь успокоить их, если ты хочешь. И они оставят тебя в покое.

– Но…

– По-другому никак, девочка. Ты же всё понимаешь сама, – сухо повторила Йанса. – Нельзя выполнять просьбы эгунов: они давно канули во время!

– Я знаю! Знаю! Но почему меня зовут?! Почему раз за разом я слышу молитву моей дочери?! Я ничего не могу поделать! Я боюсь спускаться на макумбу здесь, потому что меня ждут совсем в другом месте! В месте, которого больше нет!

– Хочешь, перебирайся пока ко мне, – задумчиво предложила Йанса. – Я попробую помочь.

– Лучше разреши мне уйти туда…

– Ошун! Ты же знаешь, что – нет! – вспылила Йанса. – Пойми, красотка, нельзя делать всё, что взбредёт тебе в голову! Мир эгунов не будет подстраиваться под твои капризы! Это не те придурки, которые сворачивают шеи на улице, когда ты идёшь мимо! Это опасно! Если бы Шанго был здесь, он ни за что не пустил бы тебя!

– Но его нет! – закричала Ошун, шлёпнув ладонью по столу. Полупустой бокал опрокинулся, гуарана струйкой побежала по скатерти, полилась вниз, на жёлтый подол платья Ошун. Йанса наблюдала за ней с оттопыренной нижней губой и выражением невероятного презрения на лице.

– Но это же – Шанго, чего же ты хотела? Успокойся, дочь моя. Сходи на пляж. На дискотеку. Развлекись. Но не вздумай с кем-нибудь переспать, иначе Шанго тебя убьёт, когда вернётся. Это всё ненадолго, поверь мне. И прошу тебя – не делай глупости. В мире эгунов тебе нечего делать. Я и сама без крайней нужды не спускаюсь к ним. А с Шанго всегда так…

– Не смей ничего говорить про моего мужа! – Из глаз Ошун брызнули слёзы. – Не смей давать мне советы! Ничего удивительного, что Шанго бросил тебя! Что ему было с тобой делать, чем заняться?! Ты сама как мужик! Только и умеешь, что драться и орать! Сушёный богомол, деревяшка! Как только Ошосси спит с тобой?! – Вскочив, она швырнула на скатерть десять реалов и вихрем вылетела из кафе. Йанса проводила её задумчивым взглядом. Не спеша допила свой горький чёрный кофе. Достала сигареты и недовольно поморщилась, обнаружив, что забыла где-то зажигалку.

Хозяин кафе торопливо выбрался из-за стойки и чиркнул спичкой.

– Не принимайте к сердцу, местре, – осторожно сказал он, когда Йанса прикурила и жадно втянула в себя дым. – Женщины – они такие… Моя Зилда – добрая баба, но в некоторые дни к ней лучше и не приближаться!

Йанса скупо усмехнулась. Поблагодарила коротким кивком, поставила на стол упавший бокал и, не оглядываясь, вышла из кафе в слепящую декабрьскую жару.

Ошун неслась вниз по улице, глотая слёзы и задыхаясь от ярости. Подол платья жёлтым парусом развевался за ней, открывая выше колен стройные ноги. Босоножки стучали по брусчатке захлёбывающимся барабанным боем. Она не слышала восхищённых свистков и возгласов ей вслед. Когда какой-то мулат с улыбкой вытянул руку, пытаясь задержать её, Ошун, оскалившись, зашипела на парня так, что он испуганно шарахнулся к стене. Она была так зла, что не замечала ползущего за ней белого «БМВ», и доне Каррейра пришлось обогнать её и коротко посигналить.

– Ошун, девочка моя! Что стряслось?

Ошун остановилась. Вгляделась в женщину за рулём. Узнав её, перевела дыхание и хрипло сказала:

– При моём уважении, дона Нана, – вас это не касается.

Та усмехнулась. Пригласила:

– Садись, я довезу тебя.

– Спасибо. Мне недалеко.

– Сядь в машину, Ошун, – повторила Нана Буруку. – Я знаю, кто и откуда зовёт тебя.

В салоне БМВ работал кондиционер, пахло духами. Ошун непринуждённо расположилась на преднем сиденье, обхватив колено ладонями. С вызовом взглянула в аккуратно накрашенное лицо светлой мулатки напротив.

– Что вам угодно, дона Нана?

– Я знаю, что происходит, дочь моя, – спокойно повторила Нана. – И хочу тебя попросить не соваться в это дело. Я лично заинтересована в нём и прошу тебя не вмешиваться. Та, что позвала тебя из мира мёртвых, не вправе решать ни своей судьбы, ни судьбы других.

– Я тоже заинтересована в этом деле! – вздёрнула подбородок Ошун. – И… прошу вас о том же!

– Почему бы тебе не заняться своей личной жизнью, Ошун? – задумчиво спросила дона Нана, постукивая ногтями, выкрашенными в лавандовый цвет, по кожаному ободку руля. – Ты опять свободна и пока ещё не поняла, какое это счастье, – но скоро поймёшь. Шанго – всего-навсего бандит, убийца и сутенёр. Ты легко могла бы найти себе кого-нибудь поприличнее… и сейчас самое время этим заняться! Ты очень красива, дочь моя, но совершенно не способна этим пользоваться. Если хочешь, я могу познакомить тебя с богатыми и влиятельными людьми. В этом городе их много. Ты могла бы…

– Благодарю вас, – перебила Ошун. – Я справляюсь со своей жизнью сама.

– О, я вижу! – Сарказмом доны Нана можно было резать листовое железо. – Беда твоя в том, что ты глупа… и это, к сожалению, на всю жизнь. Не вмешивайся в мои дела, девочка. Тебе нечего делать в мире эгунов. Всё давно решено, и не тебе менять то, что свершилось давным-давно. Йанса – тупая драчунья, но она сказала тебе чистую правду. Оставь в покое мёртвых и не переходи моей дороги. Ты знаешь, как это опасно.

Ошун молчала, с ненавистью глядя в бесстрастное лицо Нана Буруку.

– В Рио начались дни Йеманжи, – Нана скучающе выглянула в тонированное окно. – Моя сестра, надо полагать, уже там?

– Уехала вчера.

– Невовремя, надо сказать. Она могла бы остановить тебя. Мозгов у Жанаины никогда не было, но…

– У доны Жанаины есть мозги! – запальчиво возразила Ошун. – И Йанса – не тупая драчунья! И я не шлюха! И мой Шанго – вовсе не…

На этом месте Нана, не выдержав, расхохоталась. Ошун смотрела на неё, плотно сжав губы, дрожа от ярости.

– Ты позабавила меня, девочка! – Всё ещё смеясь, дона Нана аккуратно вытерла уголком бумажной салфетки глаза. – Всё же мой тебе совет: позвони Жанаине и расскажи ей обо всём этом. Вот увидишь, она в тот же день примчится из Рио, наплевав на собственный праздник, и вцепится в тебя изо всех сил! И никуда не отпустит! В конце концов, не могу же я одна всем заниматься!

– Я не стану беспокоить дону Жанаину, – сквозь зубы сказала Ошун. – Я просто буду делать то, что считаю нужным. И не смейте оскорблять мою семью! Вы не стоите даже подошвы вашей сестры, вот что! Неудивительно, что дон Ошала так мечтает вернуться к ней!

– Замолчи, мерзавка, – тусклым голосом приказала Нана Буруку, и Ошун поняла, что перегнула палку. Ей стало страшно. Не желая показать этого, она фыркнула и отвернулась. Некоторое время в салоне машины висела наэлектризованная тишина.

– Что ж, Ошун, я предупредила тебя, – наконец, негромко произнесла дона Нана. – Я сделала всё, что могла. Видит бог, я не хотела войны с тобой, но ты не оставляешь мне выбора. Кстати, почему на тебе ожерелье моей дочери Эвы? Ты не только проститутка, но ещё и воровка?

Ошун молча открыла дверцу и, не оглядываясь, вышла из машины.

Ночью Ошун проснулась от ужаса. И сразу же увидела пасадейру[43].

Она была не особенно большая и, как все эти твари, бесформенная. Если бы не тускло светящиеся зеленоватые глаза, Ошун приняла бы её за полураспустившийся моток верёвок. Пасадейра сидела на груди Ошун, склонив к плечу всклокоченную, всю в спутанных колтунах голову, и разглядывала свою жертву. Между тонкими, полураскрытыми губами виднелся бледный, похожий на слизня язык. Большой рот чудовища был растянут в безумной усмешке. Сквозь этот рот смутно просвечивала повисшая в окне луна.

– Пошла вон, – машинально велела Ошун – забыв, что если пасадейра уже здесь, то ни напугать её, ни даже просто пошевелиться не получится.

– Шанго, као кабьесиле… – шёпотом воззвала она. Разумеется, никто не отозвался.

Пасадейра внимательно наблюдала за ней. Её худые, как лапы богомола, руки упирались костлявыми кулаками в грудь Ошун. Тварь знала свою власть. Она понимала, что от неё не вырваться. И сейчас тянула время, забавлялась, разглядывая беспомощную жертву. От её рук по груди Ошун пополз холод. Дьявол, дьявол, почему?!. Как она посмела, эта сушёная устрица из предутренних сумерек?! Как у неё хватило наглости явиться к ориша?.. Кто её послал, кто дал ей силы?

Пасадейра словно почувствовала её мысли. Улыбнулась ещё шире (нижняя челюсть, казалось, вот-вот отвалится), высунула язык, наклонилась и лизнула лицо Ошун. Язык был ледяным – и шершавым, как напильник. Ошун застонала от бессилия, судорожным движением попыталась сбросить пасадейру. Разумеется, ничего не вышло: тварь только захихикала и стиснула её острыми коленями, усаживаясь поудобнее. Из последних сил, едва ворочая окаменевшим языком, Ошун позвала:

– Ларойе… Эшу… Элегба! – и тут же со страшным облегчением почувствовала: помогло. Пасадейра в панике скатилась с кровати, зашуршала, спотыкаясь, к стене, с крысиным визгом всосалась в щель под дверью – и исчезла.

– Что случилось, детка? Слишком много кофе на ночь? – Эшу стоял на подоконнике, отодвигая локтем занавеску. – Откуда взялась эта мерзость?

Ошун, не отвечая, натянула на себя простыню. Эшу ухмыльнулся, засвистел и, усевшись на подоконнике поудобнее, полез за сигаретами.

– Дьявол, детка, как ты прекрасна! Да сними же эту тряпку!

– Иди к чёрту! – Ошун поспешно замоталась в простыню. – Пользуешься тем, что Шанго нет, засранец?

– А как же! – ухмылка Эшу стала ещё шире. – Пусть не будет дураком! Кстати, ты знаешь, что у тебя за порогом лежит эбо[44]?

– Эбо?.. – Ошун торчком села в постели. Простыня упала на пол, но на этот раз Ошун даже не заметила этого.

– Не бойся, я его уже убрал, – Эшу небрежно помахал в воздухе каким-то бесформенным клубком с кулак величиной, – Та-ак, что у нас тут?

В ладони его словно сам собой появился складной нож, щёлкнула кнопка. Ошун завопила от страха, когда лезвие с коротким шуршанием вспороло эбо. На пол посыпались перья, бусины разной величины, осколок зеркала. Зеркало треснуло от удара, распалось на три части. Эшу деловито присел рядом с ним на корточки.

– Ты смотри, а?… Кто-то не хотел, чтобы ориша Ошун пустилась в путь! Очень сильно не хотел! Ты не смогла бы даже выйти из дома, любовь моя! А ещё и пасадейра… Малышка, что происходит? Если хочешь, я поищу Шанго и скажу ему…

– Нана Буруку, – пробормотала Ошун. – Это она… Йанса не додумалась бы до такого!

Эшу поднял голову. С его лица пропала ухмылка.

– Йанса? Нана? Что ты сделала им обеим? С Йанса вы вроде бы неплохо ладили…

Ошун подняла с пола простыню, тщательно обмоталась ею. Сердито сказала Эшу:

– Закрой рот, паскудник! Это всё не твоё! Хочешь кофе?

Вскоре они вдвоём сидели на маленькой кухне. Ошун приготовила и разлила кофе. Эшу тянул его с явным удовольствием, время от времени подливая в чашку кашасы из большой бутыли. Но Ошун, погрузившись в свои мысли, почти не прикасалась к своей чашке. На лбу её то и дело появлялись морщины, брови хмурились. Глядя на неё, всё больше хмурился и Эшу.

– Ошунинья, я не могу на это смотреть, – серьёзно сказал он, одним глотком допивая кофе. – Такая красивая женщина не должна думать о плохих вещах!

– Не гони ерунду, сладкий… – пробормотала Ошун. Подумала ещё с минуту. И – вдруг вскинула голову так резко, что узел её волос распался и густыми вьющимися прядями рассыпался по обнажённым плечам. Эшу, отставив чашку, остановившимися глазами смотрел на это чудо. Ошун коротко, чуть презрительно усмехнулась.

– Эшу, ты поможешь мне?

– Ну-у-у… Одно слово, детка, – и я весь твой!

– Перестань валять дурака! – взорвалась она. – Всё серьёзно! Серьёзно как никогда! Мне страшно! Мне очень страшно, но я должна, понимаешь ли ты, – должна! Меня зовут из мира эгунов! Ты откроешь мне дверь?

– Шутишь? – Улыбка пропала с физиономии Эшу. – Эгуны – по части Йанса! Если она не позволила, то… Так ты ЭТОГО от меня хочешь? Не-е-ет, детка, на такое я не подпишусь! – Эшу решительно встал из-за стола. – Ты хоть понимаешь, что из меня сделает Шанго, когда вернётся? А Йанса?!. Ей вообще лучше не попадаться под горячую руку!

– Им незачем об этом знать. – Ошун тоже поднялась. Её простыня снова соскользнула на пол. – Шанго здесь нет. Он с другой женщиной. Он забыл обо мне, я не нужна ему больше!

– Да брось ты, – сипло сказал Эшу, не сводя взгляда с пленительных, округлых, чёрных, как две обсидиановые чаши, грудей Ошун. – Какие другие женщины?.. Он вернётся через пару дней и…

– Мне хватит этого времени. Твой брат ничего не узнает. Ведь ему никто не скажет! – Ошун улыбнулась Эшу широко и нежно, глядя в упор блестящими глазами.

– Шанго меня убьёт, – убеждённо повторил Эшу, делая шаг к Ошун.

– Ведь ты поможешь мне, малыш? Правда? – Лёгкие, тёплые ладони легли ему на плечи. Дыхание Ошун пахло влажными цветами. Полуоткрытые губы напоминали ночную ипомею. Волосы, вьющиеся, как испанский мох, падали на спину, бежали по груди. Эшу закрыл глаза, сглотнул, шумно выдохнул. Хриплым, сорвавшимся до шёпота голосом сказал:

– Всё, что ты хочешь, детка… Всё, что ты хочешь!

Через полчаса луна спряталась за перекладину окна, и в комнате стало темно. Эшу курил, раскинувшись поперёк кровати. Его полуприкрытые глаза смутно поблёскивали в темноте. Ошун сидела рядом, прислонившись спиной к стене, и, запустив обе руки в волосы, сосредоточенно размышляла.

– Иди ко мне, красотка, – пригласил Эшу, потягиваясь. Ошун не шевельнулась. Было очевидно, что мысли её далеко.

– Эй, малышка! Уже что – всё? До утра ещё часа два! – Ошун не ответила, и Эшу, помолчав, хмуро спросил, – То есть, я хуже, чем твой Шанго?

– Разумеется, малыш, – равнодушно ответила Ошун, встряхивая волосы и тянясь за бутылкой на столе. – Хочешь пить?

Эшу презрительным жестом отверг крошечную бутылочку минеральной воды и ушёл на кухню. Вернулся с огромным чайником и принялся ожесточённо тянуть воду из носика, роняя капли на голый живот. Одновременно он пытался что-то сказать, и это нечленораздельное, очень рассерженное бульканье в конце концов заставило Ошун рассмеяться.

– Оставь в покое чайник! Что ты говоришь?

– Я говорю, что нечего тебе делать одной у эгунов, – повторил Эшу, ставя чайник на подоконник. – Это и впрямь опасно. Йанса потом поотрывает нам головы. И мне, и Шанго: за то, что не уследил за тобой. И будет, между прочим, права.

– Ей тоже незачем об этом знать, – Ошун вдруг уставилась на пол. – Бог мой, а это ещё что такое?

– Где? – Эшу повернулся всем телом. Увидев цепь опеле, лежащую у ножки кровати, сперва нахмурился, потом усмехнулся, – А… Это моё. Выпало, должно быть, из штанов…

– Твоё? – Ошун подняла цепь. – Но ты никогда не занимался этим! Откуда у тебя опеле?

Эшу неопределённо пожал плечами.

– Ты умеешь с ней обращаться? – Ошун заинтересованно покачивала на пальце медную цепь. – Посмотри, она не такая, как наша! Это не бузиос, а настоящая опеле, из Африки! Как на ней гадают, Эшу? Ты можешь сделать мне предсказание?

– Опомнись, детка: я не бабалаво[45]! – рассмеялся он, садясь рядом на постель и притягивая Ошун к себе. Но та упрямо высвободилась.

– Но ведь без тебя не начинается не одно гадание! Рядом с опон[46] Ифа[47] всегда стоит голова Эшу!

– Отлично, я здесь вместе с головой! – хмыкнул он. – У тебя есть опон?

– Висит в кухне на стене. Принеси, сладкий! И пакет с тапиокой тоже!

Эшу, ухмыляясь, вышел из спальни. Вернулся минуту спустя, небрежно помахивая деревянной тарелкой с плоским дном. На краях тарелки были грубо вырублены насечки.

– И что с ней делать?

– Ставь сюда и садись напротив! Иросун[48] у меня, конечно, нет, но мука тоже подойдёт.

Теперь они вдвоём сидели на смятой постели. Ошун с серьёзным лицом посыпала доску тапиоковой мукой и взяла в руки цепь. Эшу, сидя напротив, улыбался, но было видно, что происходящее нравится ему всё меньше.

– Детка, это вообще-то не игра! Тем более, что…

– Никак, тебе страшно, малыш Эшу? – Глаза Ошун насмешливо блестели. – Давай, делай свою работу! Открывай путь для Ифа! Сколько раз нужно бросить цепь?

– Шестнадцать, дура! Даже этого не знаешь! У тебя всё равно ничего не вый… Так, сколько скорлупок смотрит вверх, сколько – вниз?

– Дьявол, я не вижу… Так, семь – так, и одна – так… Теперь?

– Давай снова! Но ведь ты не знаешь ни одного эсе[49]! И я тоже! Какой в этом смысл, если…

– Не мешай! Теперь – пять – так и три – так…

Через минуту Ошун начертила на мучной пыли шестнадцать рядов чёрточек и задумчиво уставилась на них.

– И в самом деле – что теперь? Бабалаво знают эти эсе сотнями… а я и одного не вспомню! И хоть бы в голову что-то пришло! Глупая вещь: бузиос гораздо лучше и…

– Не оборачивайся, – вдруг изменившимся голосом сказал Эшу, глядя широко раскрытыми глазами за спину Ошун. – Ни в коем случае не оглядывайся, детка! Ифа здесь!

Ошун облизала пересохшие губы. Эшу крепко, до боли сжал её запястье. Глаза его были опущены, лицо казалось непривычно серьёзным. Луна била в окно, и за спиной Ошун отчётливо виднелся согбённый силуэт Ифа. Его жёлто-зелёные ниспадающие одежды казались в лунном свете голубыми. Старое, лукавое и мудрое лицо не то улыбалось, не то морщилось в печальной гримасе.

Не поднимая взгляда, Эшу пробормотал приветствие. Ифа деловито кивнул. Простёр иссохшие руки над головой Ошун – и та, чуть откинув голову, блестя белками закатившихся глаз, нараспев заговорила низким, незнакомым голосом:

– Дорога длиною в семь лет подходит к концу. Дети Шанго и Ошун воссоединятся в день большого дождя. Эуа не родила этот дождь, но только она остановит его. Охотник укажет путь воину и поведёт детей Шанго мимо восставшей воды. В этот день начнётся дорога сына Шанго, которых спасёт столько жизней, что тысячи лун люди будут помнить его звезду! Десять лет среди врагов учат мудрости. Выросший среди гиен познаёт их повадки. Слёзы матери ничего не значат, они высохнут в день встречи. Старший сын вернётся к родителям, когда сам уже не будет преж… – голос Ошун прервался на полуслове, и она, обмякнув в руках Эшу, неловко, боком повалилась на смятую постель. Эшу вскинул голову – но Ифа уже не было рядом.

Ошун открыла глаза. Молча села на постели, обхватив руками обнажённые плечи.

– Ничего себе, детка! – Эшу покрутил головой. – Ты произнесла такое длиннющее эсе, что я и не запомнил!

– А я вот помню всё, – тихо сказала Ошун, стискивая ладонями ожерелье на своей груди. – Да… Теперь я точно знаю, что должна идти. День большого дождя… Дождя, который родит не Эуа… Шанго и Ошун должны соединиться… Но при чём здесь охотник?

– Ошосси никогда не будет играть в такие игры! – поспешно заверил Эшу. – Чихать он хотел на это всё! И Йанса не пустит его к эгунам!

– Она и меня не хотела пускать, – улыбнулась Ошун, вставая и натягивая платье. На шею поверх ожерелья Эвы она надела цепь опеле. – Эшу, я дала тебе то, что ты хотел. Теперь разочтёмся. Услуга за услугу. И пусть исполнится предсказание Ифа!

Эшу мрачно молчал. Почесав затылок, пробормотал:

– Дьявол, мать меня просто придушит! И Огун тоже… И Шанго… И Йанса… Детка, может, ещё подумаешь?

Но Ошун не слушала его. Она подошла к открытому окну и взглянула в светлеющее небо.

– Открой мне дверь, Эшу Элегба!

Эшу торопливо натянул джинсы, сунул в карман скомканную майку. Одним прыжком вскочил на подоконник, крепко взял Ошун за руку – и они растаяли в прохладном предрассветном воздухе города Всех Святых.

– Мерзавка! – сквозь зубы процедила дона Нана, глядя в экран своего рабочего компьютера. На мониторе виднелось распахнутое окно спальни и силуэты Ошун и Эшу, стоящих на подоконнике. – Проклятая шлюха… И ведь додумалась, дрянь! Что хочет, делает с ними всеми, потаскуха! Не дай бог, и в самом деле вмешаются Шанго и Ошосси! Только этих двух уголовников мне не хватало!

Дверь открылась, появилось испуганное лицо секретарши.

– Дона Каррейра, вы звали?..

– Нет! Впрочем, подождите, Мария… – дона Нана задумалась. Секретарша терпеливо ждала, застыв у двери.

– Мария, вы летите в Сан-Паулу.

– Завтра, дона Каррейра?

– Сегодня. И чем раньше, тем лучше. Эконом-класс, бизнес-класс – всё равно. Закажите билет. Торопитесь же! У вас очень мало времени. После того, как уточните рейс, зайдите ко мне, и я скажу, что вы должны сделать.

Штат Пернамбуку, фазенда Дос-Палмас, 1661 год

Всё было напрасно. Она не успела…

Слёзы давно высохли, но липкий пот всё лился и лился по лицу и спине, противно щекотал между грудями. От него саднили раны, плечо просто разрывалось от боли, и Меча глухо стонала, уткнувшись лицом в связанные руки. По крыше сарая шуршал дождь. Капли просачивались сквозь стебли тростника, падали на обнажённую спину женщины. Она не пыталась откатиться. Мелко вздрагивая, думала об одном: она не успела, не успела, не успела… Ошун не услышала её, не приняла подношений. Барабаны смолкли, не передав в джунгли послания для Мбасу. Кто теперь поможет ей – ей, Алайя, дочери оони[50] из священного рода Одудуа, чей долгий и тяжёлый путь оказался ненужным?

Её мать служила Нана Буруку в городе Иле-Ифе – далёком и свободном Иле-Ифе, в который не осмеливались вторгаться чуждые народы. И, однажды ночью, услышав в храме Ифа повеление своей ориша, мать вскрикнула и упала без чувств. А наутро, когда солнце ещё не тронуло крыш домов, она налила в калебас воды, положила в сумку сушёное мясо, фрукты и раковины каури и разбудила старшую дочь.

Алайя было тогда пятнадцать лет, и ей в голову не пришло ослушаться матери. Крадучись, они прошли через спящий дворец, и Алайя поняла, что ни отец, ни слуги, ни домочадцы ничего об этом не знают. Ни один человек не остановил их на улицах, и женщина с девушкой бспрепятственно вышли за стену города.

Они шли много-много дней. Шли через саванну и джунгли, пробирались по высохшим руслам рек, пересекали равнины, поросшие шелестящей травой в человеческий рост. Иногда ночами Алайя слышала, как ревут охотящиеся львы, но ни один хищник за много дней не пересёк их пути. Давно кончилась вода в калебасе, и они пили из лесных ручьёв и ели коренья и листья, а несколько раз Алайя удавалось поймать рыбу. В саванне было много съедобных насекомых, и голод не мучил путешественниц. За две луны пути мать почти не разговаривала с Алайя. Её сморщенное чёрное лицо было похоже на маску. Они прошли земли йоруба, хауса, эдо, амбунду, не заходя в города и деревни. И уже за пределами земли Ндонго на них напали воины незнакомого Алайя племени. Двух женщин не избили, не оскорбили, не изнасиловали. Их просто загнали в большой дом, битком набитый другими пленниками. А через неделю всех вместе вывели наружу – и Алайя завопила от ужаса, впервые в жизни увидев человека с белой кожей и светлыми, как вода, глазами. Она была уверена, что за ними явились аджогуны[51]. Но мать оставалась всё так же каменно спокойна, и только её чёрное лицо было теперь пепельно-серым.

Их связали и загнали в огромную лодку: Алайя и в голову не приходило, что лодки могут быть такими. В её тёмном и вонючем нутре помещалось почти триста человек! Начался долгий путь по солёной воде, и всё, что происходило с ними во время этого пути, Алайя по сей день видела в кошмарах по ночам. В брюхе лодки было темно и тесно, воняло людским потом, испражнениями и болезнями. Еды давали мало. Негде было даже выпрямить ноги. Люди умирали один за другим, их выволакивали наверх, и первыми словами, выученными Алайя на чужом языке, были «карамба» и «кашору прету[52]».

Мать умерла через полторы луны пути. Умерла, в отличие от других, добровольно: просто перестала есть и пить. Перед кончиной она сказала дочери:

«Алайя, ты дочь великого человека и не должна предаваться отчаянию. Я ухожу. Но тебя не ждёт смерть. Тебя ждут тяготы и потери, но Ифа написал их на твоём пути, и не в твоей воле отказаться от него. Что бы ни случилось с тобой – знай: это желание Ифа. Я завершаю свой путь и уже слышу голоса эгунов. Нана Буруку не в чем меня упрекнуть: я выполнила её волю. Выполни и ты волю своей ориша. Ты – дочь Ошун, никогда не забывай об этом. Прощай. Не плачь. Запомни: с нами происходит лишь то, что должно произойти.»

После этого мать легла, закрыла глаза и через несколько минут перестала дышать. Вечером белые люди выволокли её тело наверх.

Алайя не смогла выполнить последнюю волю матери: она рыдала и вопила так, что судорога крутила всё тело, и Мбасу – огромный воин из народа амбунду едва удерживал её своими скованными руками. Держать Мбасу без цепей белые аджогуны боялись. Он был вождём из легендарного рода царя Шанго, и, когда воинов амбунду брали в плен, понадобилось восемь человек, чтобы скрутить Мбасу – уже раненого… В ту же ночь Алайя стала женой Мбасу и впервые за много-много дней услышала смех своей ориша – Ошун.

К счастью, её и Мбасу не разлучили в чужой земле, продав одному хозяину. Довольно быстро Алайя сообразила, что белый человек не умеет ничего из того, что умел любой мальчишка в Иле-Ифе. Белые люди знать не знали, как входить в чужое ори! Они не понимали, что значит аше и как обмениваться ею! Они никогда не впускали в себя священную силу своих богов! Они не знали гадания Ифа! Всё, что было нужно белым, – нелепое бормотание перед их слабыми богами. Выучиться этим пустякам ничего не стоило. Алайя с трудом душила в себе горький смех, когда белый жрец в чёрных одеждах с важностью объяснял ей, что первое, чему бог научил людей – «Не убей!» Как же так, хотела вскричать тогда Алайя, как же так?! Почему вы совсем не чтите своего бога, почему не слушаетесь его? Почему возносите ему молитвы и падаете ниц пред его идолом, а сами, сами!.. Лжив белый бог, лживы те, кто служит ему: они лгут друг другу до самой смерти и поэтому боятся друг друга. Но не так, всё не так в весёлом и грозном мире ориша, который великий Олодумаре создал для любви! Если ты служишь ориша, ты должен быть верен ему – и в горести, и в радости. Белые не понимают этого: они лгут своему богу так же, как лгут всем вокруг и самим себе.

Оказавшись на плантации тростника, Алайя очень быстро поняла, что нужно делать для того, чтобы тебя не избивали. Она уже была беременна, но до самых родов работала, срезая тростник, наравне с мужчинами, а, родив, отдыхала лишь пару часов. Белым аджогунам не нужны были ни жизнь, ни здоровье рабов: выгодней было купить новых, чем пытаться сохранить живыми старых. Но у Алайя было крепкое здоровье и покровительство Ошун. Она выжила.

Когда их с Мбасу продали другому хозяину и разлучили, Алайя от отчаяния утратила веру. Она решила, что поступит так же, как её мать. В конце концов, ведь только глупые белые люди не умеют умирать, когда хотят! А если ей всё равно придётся уйти, почему бы не прихватить вместе с собой белого человека, который взял её в свою постель? Алайя знала свою силу. Знала, что ей хватит нескольких мгновений, чтобы перервать зубами горло хозяина. Но Ошун пришла к ней в ту ночь и была не на шутку рассержена. Что это вздумала её дочь? Совершить убийство?! Дочери Ошун рождаются для любви и радости! Им запрещено забирать жизни! Перепуганная Алайя простёрлась ниц перед ориша и поклялась исполнить её волю. С той ночи она прилежно служила белому хозяину, и тот ни разу не заметил в её глазах ненависти.

А потом Мбасу удалось бежать. Алайя была так счастлива, что не могла даже говорить и мысленно благодарила свою Ошун, великого Шанго и охотника Ошосси, сомкнувшего лес вокруг беглецов. Алайя знала: муж не забудет о ней. Знала, что в джунглях есть целые деревни беглых рабов, что там чёрные люди живут свободно и счастливо. В негритянских хижинах об этом говорили шёпотом, оглядываясь по сторонам. Именно тогда Алайя пришло в голову добавить в вино хозяина порошок фагара, чьи неприметные семена прибывали из Африки в одежде и волосах чёрных людей и прижились повсюду в чужой земле. Это растение давало напитку чуть заметную горечь, и Алайя приложила все усилия, чтобы в постели хозяин думал о чём угодно – только не о странном привкусе вина. И уж тут Ошун была на её стороне! В ту ночь Алайя служила своей ориша так, как никогда прежде. Белый аджогун, насытившись ею, рухнул без чувств на постель. И тогда Алайя, никем не замеченная, выбралась в окно и пошла в хижины рабов.

Её послушались: о киломбу в лесу слышали все. Всем хотелось избавиться от боли и мучений. Все хотели быть свободными. И в эту ночь, впервые за много лет, над плантацией грянули барабаны макумбы! И ориша спустились к своим детям: неистовый Шанго в красно-белых одеждах, смеющаяся Ошун, суровый воин Огун и охотник Ошосси, и воинственный крик Йанса заставил трепетать проснувшихся надсмотрщиков. И слабым отзвуком отозвались им из леса барабаны киломбу. Не было чёрного человека, который не знал бы языка нгома[53]: и йоруба, и эго, и хауса пользовались им, передавая новости через леса и саванны.

Мулаты-надсмотрщики, разумеется, понимали, что происходит в негритянских хижинах по ночам. Но они смотрели на макумбу сквозь пальцы, отлично зная: на фазендах, где чёрных людей в пять-шесть раз больше, чем белых, следует быть осторожными и не перегибать палки. Серьёзную опасность представлял лишь Фелипе, всецело преданный хозяину. Но порошка фагара у Алайя хватило и на него.

Барабаны из хижин взывали к джунглям каждую неделю – и киломбу отвечала. Нгома говорили о том, что Мбасу помнил и жену, и сына, и оставленных на плантации друзей. Он просил повременить. Он хотел освободить рабов не только фазенды Дос-Палмас. Его воины были наготове, в киломбу насчитывалось больше двух сотен молодых мужчин, которые горели жаждой отомстить и рвались в бой. Но Мбасу недаром был вождём. Он ждал. Ждал времени дождей, когда вздувшиеся реки отрежут сразу несколько фазенд от побережья. Когда война, которую белые ведут друг с другом, будет занимать их гораздо более, чем беглые рабы в глубине джунглей.

Однажды Мбасу неожиданно пришёл сам. Пришёл прямо на фазенду, забыв о страшной опасности, и Алайя до сих пор помнила ночь, которую подарила им Ошун – ночь, полную лунного света и шорохов, сонного писка птиц, шелеста листьев, пряного запаха цветов. Сильные, горячие руки Мбасу сжимали её тело, и дыхание его обжигало кожу, и от радости хотелось кричать и плакать. Рабыня Меча умерла в ту ночь, и принцесса Алайя воскресла, родившись заново, как Ошун из жёлтого речного потока. Как ей хотелось тогда уйти вместе с мужем в сырую глубину джунглей, остаться с ним там, где отвратительные белые руки никогда больше не прикоснутся к ней… Алайя знала: стоит ей лишь только попросить Мбасу… Но она была дочерью своего отца, и великие оони йоруба, народа Ифе, смотрели на неё глазами солнца и луны, и сама Ошун не ждала от неё женской слабости. И Алайя заперла свои мысли и желания. И не заплакала, прощаясь с мужем в предутренней мгле. Она понимала: слишком много людей дорого заплатят за её беспечность. Слишком многие навсегда останутся в цепях, умрут под плетьми на палящем солнце, а дети их будут сражаться за протухшие объедки с хозяйскими собаками, а если не погибнут от голода и болезней – станут рабами. Она, Алайя из священного рода Одудуа, не должна допустить этого. Она дала клятву своей Ошун: выдержать всё и дать своим людям свободу и достоинство. Даже тем из них, кто родился в неволе и не смог узнать, что значат эти слова. Она воззвала к Ошун, и та услышала её. И муж Ошун, Шанго, великий и неистовый вождь, владыка молний, должен был помогать Мбасу.

И вот теперь всё пропало. Алайя не знала, что было тому причиной. Почему хозяин проснулся и пришёл на макумбу – хотя должен был спать всю ночь до рассвета? Она ведь столько раз усыпляла его прежде… Но он проснулся – и Алайя не знала почему. Может быть, его слабый, лживый, трусливый Христос наконец-то собрался с силами и понял, что истинный воин должен сражаться, а истинный бог – помогать тем, кто доверил ему свою жизнь? Может быть, она сама второпях спутала порошки? Может, вино оказалось недостаточно крепким?..

И вот теперь Алайя корчится на полу, спутанная ремнями. Губы её разбиты, горит раненое плечо, а её сын, её Зумби, тот, кого с рождения посвятили Шанго, тот, в ком жила ори повелителей Иле-Ифе… Зумби умрёт завтра, как раб, умрёт у неё на глазах. Её мальчик, принц Иле-Ифе, с её глазами и непреклонным духом Мбасу. И Ошун не захочет помочь, потому что она не получила всего, что ей причиталось. Макумба была прервана, дочери ориша завтра будут мучиться на столбах. Некому будет зажечь травы и сделать Ошун подношения. Никто не разбросает каури, чтобы узнать будущее. И будущего не станет тоже. Завтра солнце погаснет для Алайя и маленького принца Иле-Ифе. Алайя знала, что нужно сделать для того, чтобы утром её нашли мёртвой. Но Зумби – ребёнок, он ещё не может воззвать к эгунам! Она не оставит его здесь одного… нет!

Отчаяние придало Алайя сил. Она огляделась. Вокруг не было ничего, что она могла бы предложить в дар Ошун, не оскорбив её. Сырые стены в потёках влаги, липкий земляной пол, тростниковые стебли, собственная кровь… Всё это не годилось. Алайя крепко зажмурилась, не позволив себе плакать. Жена Мбасу не должна рыдать, не убедившись, что сделано всё возможное. Она не может отчаиваться, даже когда нет надежды. Алайя судорожно втянула в себя влажный, тёплый воздух. Подождала, когда чуть стихнет боль в сломанных рёбрах. И запела: сперва тихо, а потом всё громче. Запела молитву к Эшу, прося его открыть врата, и к Ошун, умоляя о помощи.

По сараю пробежал сквозняк, и Алайя тотчас умолкла. Это был Эшу, на которого ни в коем случае нельзя было смотреть: особенно сейчас, когда он стоял у неё за спиной. Она ощущала покрывшейся мурашками кожей горячее дыхание ориша. Затем Эшу рассмеялся: коротко и низко. Алайя не могла поднять рук в ритуальном благодарственном жесте и сделала то, что советовали в этом случае Матери: открыла своё ори, вообразила себя – сильную, свободную, здоровую, – на берегу жёлтой реки Ошун в земле Ифе. В своём ори люди делают то, что им угодно, и ориша видят это. Увидел и Эшу. И, хохотнув напоследок ещё раз, ушёл.

А следом за ним спустилась Ошун. Ещё не открыв глаз, Алайя услышала её весёлый смех и перезвон браслетов, и от радости чуть не остановилось дыхание: она всё-таки пришла! Она здесь, её прекрасная и весёлая Ошун! Алайя улыбнулась потрескавшимися губами. Прошептала:

– Оро ейе, Ошун! Прости меня… У меня нет для тебя тыквы, нет цветов, нет бананов… Нет золотистой каши… Нет даже каури! Я не успела ничем угостить тебя, но ты… ты всё равно здесь! Я не страшусь умереть, но мой сын! Мой сын, мой Зумби!..

Ошун склонила над ней прекрасное лицо, и звонкий голос ориша вошёл в сердце Алайя:

– Дочь моя, не тревожься ни о чём! Я знаю твою жертву и ценю её. Ты будешь жить. Твой сын будет жить. Твой муж останется невредим. Это обещаю тебе я – Ошун, исток жёлтой реки в царстве Иле-Ифе, я – сияние и свет, я – игра солнца на тёплой воде!

Сияющие глаза ориша приблизились к лицу Алайя. Золотистое тепло заполнило её ори. Алайя слабо, благодарно вздохнула – и лишилась чувств.

Баия, наши дни.

– Благодарю вас, Мария, вы прекрасно справились. Это именно то, что мне было нужно. Поезжайте домой, отдохните. Сегодня вы мне больше не нужны.

Секретарша улыбнулась и вышла. На столе доны Каррейра остался лежать большой свёрток из коричневой упаковочной бумаги.

Спустя полчаса Нана Буруку вернулась к себе домой в Рио-Вермельо. Сумочку и папку с документами она оставила в машине: руки женщины были заняты свёртком. Осторожно положив его на столик в прихожей, дона Нана сбросила туфли, скрылась в ванной, оттуда крикнула прислуге, что та может быть свободна на целый вечер, дождалась хлопка входной двери – и вышла из ванной босиком, переодетая в свободное бело-лиловое платье.

Через несколько минут на полированном столе в спальне стояли два десятка свечей, и от яычков пламени по потолку прыгали тени. Одним взмахом ножа дона Нана рассекла бечёвку, спутывающую свёрток, и та соскользнула на пол. Следом шуршащим комком отправилась бумага. На столе оказались две керамические статуэтки – Шанго, поднимающий свои мачете, и Ошосси с луком, опущенным вниз. Отойдя на два шага и сощурив глаза, дона Нана оценивающе посмотрела на статуэтки.

– Да… Ты действительно талантлива, моя Эвинья. Это надо признать, – задумчиво проговорила она. – Кто бы мог подумать… Столько сил вложить в обычные «чудеса»! Расточительно, девочка, весьма расточительно… и неосмотрительно. Что ж – тем лучше. Право, Эва, стоило бы тебе поменьше любить твоих братьев! Уж кто-кто, а эти двое ни капли того не заслуживают.

Керамический Шанго смотрел на неё со стола – в упор, мрачно и яростно, словно понимая, для чего он оказался здесь. Дона Нана вышла в кухню – и тут же вернулась с тяжёлым металлическим молотком для отбивания мяса. Язычки свечей, дёрнутые сквозняком, затрепетали, грозя погаснуть, и по лицу Шанго заметались рыжие сполохи. Дона Нана медленно переложила молоток в правую руку и шагнула к столу.

Дважды она поднимала молоток – и дважды опускала его под упорным, бешеным взглядом Хозяина молний. Наконец, выругавшись, Нана Буруку швырнула своё орудие на диван.

– Эвинья, будь ты проклята… Ты дала ему свою аше! Нельзя же так, девочка моя! – пробормотала она сквозь зубы. – Это всего лишь глина, как же можно… Сумасшедшие люди эти художники! Впрочем… – Дона Нана на миг прикрыла глаза, и по лицу её скользнула жёсткая улыбка.

– Впрочем, можно и без крайностей. Слишком много окажется хлопот. Не хватало ещё, чтобы Огун потом взялся мстить. А если ещё и Жанаина разойдётся!.. Да, пожалуй, это всё пока ни к чему. Обойдёмся малым.

Дона Нана взяла со стола свечу и принялась капать фиолетовым воском себе в ладонь. Воск был горячим, женщина морщилась, но терпеливо ждала. Набрав полную пригоршню, она вернула свечу на место, покачала воск в ладони, дожидаясь, пока он слегка загустеет. Поднеся руку к губам, нараспев проговорила заклинания. И, подойдя к столу, плотной фиолетовой массой запечатала неистовые, жгучие глаза Шанго. За окном ударила молния, распоров сверху донизу дымные тучи, но Нана даже не повернула головы.

– Вот так, мой дорогой мальчик, – спокойно сказала она. Потушила свечи, забрала с дивана молоток и, не оглядываясь, вышла из комнаты, в которой теперь пахло гарью и отчаянием.

– Эй, детка! Ошу-ун! Я дома!

Никто не отозвался. Квартира была пуста. За открытым настежь окном шелестел дождь, с подоконника капало на пол. Шанго захлопнул за собой дверь, стянул мокрую майку, бросил её в угол. Ещё раз позвал: «Ошун!», но ответа не было.

Шанго зашёл в кухню. Увидев две пустые чашки из-под кофе, полбутылки кашасы и окурки «Bacana» в блюдце, недовольно нахмурился. Заглянул в ванную, прошёлся по комнатам. Заметив развороченную постель, нахмурился ещё больше. Недоумённо воззрился на опон, забытую на простыне. На подносе ещё видны были следы тапиоковой муки, от сырости собравшиеся комочками. На столе лежал мобильный телефон Ошун. Шанго взял маленькую «нокию» в руки и увидел, что она разряжена.

Квартира выглядела так, словно Ошун выбежала на минутку в магазин. Но что-то тревожно скребло Шанго изнутри, с каждым мигом царапаясь всё больней. Наконец, он понял, в чём дело: он не чувствовал запаха жены. Того свежего запаха речной воды и влажных цветов, который всегда шлейфом тянулся за Ошун и надолго оставался там, где она жила. Сейчас запаха не было и в помине.

Встревожившись, Шанго вышел на балкон. Увидел соседку, развешивающую на соседнем балконе бельё.

– Привет, София! Не видала моей потаскухи?

– Явился, наконец? – буркнула София, расправляя цветастую наволочку. – Жрать захотел, или совесть проснулась?

– Да ла-адно тебе… Где Ошун?

– Не знаю. У тебя надо спросить!

– К ней кто-то приходил?

– Да говорят тебе, не знаю! Я же работаю! А Ошун не видела со среды!

– Серьёзно? – нахмурился Шанго. – Уже четыре дня? Она ничего тебе не говорила?

– Ни словечка! – мстительно сообщила София. – Смотри, Ошунинья ведь может и не вернуться! Ей тут уже всё рассказали, всё-всё, можешь мне поверить! Позвони в Ильеус её матери! Думаю, Ошун там и окажется!

– Фигня, – отмахнулся Шанго. Но вернувшись в квартиру, сразу же вытащил телефон.

– Эшу, где моя Ошун? Как это «делает, что хочет»?.. Что значит: «где тебя носит»?! Я в Баие! Да, приехал только что! И мне нужна Ошун! Найди мне её, малыш, и… Что-о?! Ну, попадись мне только!..

Шанго в сердцах швырнул телефон на постель… и в этот миг горячая боль плетью хлестнула его по глазам. Шанго почувствовал, что ослеп. От страха вспотела спина. Он невольно ухватился за спинку кровати, не понимая, что происходит. «Жара не смертельная… Ничего не пил… Что за?..»

Но боль схлынула так же внезапно, как и подступила. Жгучая темнота в глазах растаяла. Постепенно вернулось зрение. Шанго судорожно перевёл дыхание. Потёр веки. Встал. Подошёл к зеркалу. Озадаченно спросил у своего отражения:

– Какого чёрта?..

Ответить самому себе Шанго было нечего.

Оба открыла глаза – и сразу поняла, что день будет особенным. Раннее солнце наотмашь било в открытое окно, играя радугой в каплях ночного дождя на подоконнике. Висящая на стене напротив картина младшей сестрёнки – «Оба, спустившаяся на макумбу» – полыхала карминными, терракотовыми и розовыми красками. Полюбовавшись на саму себя, Оба в который раз грустно признала, что оригиналу до портрета далеко. Из зеркала на неё сонно взглянула чёрная толстуха с помятым лицом и усталыми глазами. Встрёпанные со сна кудри буйной львиной гривой стояли над головой. Оба решительно прихватила их гребнем, натянула платье и отправилась в кухню.

Там, как обычно, всё было на своих местах. Сияли медные, отчищенные до огненного блеска сковороды. Бастионами высились сверкающие кастрюли. Отдраенная решётка большого гриля рассыпала искры по стене. Светилась арктической белизной плита, и серебристо поблёскивала огромная, чуть не с ванну размером, раковина. Идеальный порядок нарушал только сонный Эшу, который сидел на подоконнике и сердито зевал.

– Где кофе, женщина? – не поздоровавшись, спросил он.

– Что ты здесь делаешь, малыш? – удивилась Оба, включая плиту и вынимая пакет с кофейными зёрнами. – Что-то натворил? Дона Жанаина выставила из дома? Могу ей позвонить, если хочешь…

– Детка, ну за кого ты меня принимаешь? Что я такого могу сделать? – поморщился Эшу. – Матери нет: она в Рио и не скоро вернётся… Кофе будет?

Оба рассмеялась. Задумалась. Продолжая размышлять о чём-то, обжарила кофейные зёрна в сковороде, смолола их вручную в старинной серебряной кофемолке, и вскоре сказочный запах поплыл по кухне.

– Акараже вчерашние, малыш, но если хочешь…

– Плевать! Давай сюда! Все! – Эшу выхватил у Оба тарелку с пирожками. – Дай кофе… ум-м-м… шпашибо… Никто! Никто, кроме тебя, моя богиня! Ещё одно такое акараже – и я на тебе женюсь! Два мужа – это же лучше, чем один?

Оба улыбнулась. Когда хвалили её стряпню, у неё всегда поднималось настроение. А сегодняшний день и так обещал быть чудесным. Во-первых, ей наконец-то починили плевавшийся кипятком старый бойлер. Во-вторых, накануне позвонила дона Лаура из «Бенту» и зарезервировала кафе на целый вечер для группы американских туристов. В-третьих… Оба вздохнула. Подумала о том, что насчёт этого «третьего» ещё неизвестно – счастливое оно или нет.

Эшу почувствовал смену её настроения. Поставил недопитую кружку с кофе на подоконник. Подошёл и решительно обнял Оба за обширную талию.

– Что такое? Оба? Любовь моя? Кто посмел обидеть такую красотку? Кому надоело жить на свете? Кто хочет иметь дело со мной?

– Не валяй дурака! – фыркнула, невольно рассмеявшись, Оба. – Поел – убирайся из кухни! Впрочем, нет… Раз уж ты здесь – поедешь со мной на рынок.

– НЕ-Е-ЕТ!!! – взвыл Эшу.

– Да! – Оба бросила ему ключи от машины. – Иди – заводись! И не вздумай сбежать! Мне что – самой таскать корзины по всему Модело? К тому же мне нужна черепаха, а она тяжеленная!

– Что? – Эшу изменился в лице. – Шанго?.. Ты… Дьявол, детка! Ты ждёшь сегодня Шанго?!

– Не твоё дело! – Оба, наконец, рассердилась всерьёз. – Иди заводись!

Казалось, Эшу вот-вот швырнёт ключи на пол. Но он сдержался и молча вышел.

Они вернулись к полудню. Эшу, за всё утро не сказавший ни одного слова, принялся перетаскивать пахнущие морем корзины на кухню. Оба ушла переодеться. На ходу крикнула двум девушкам-мулаткам, отмывающим столы кафе после завтрака:

– Теа, Ясмина, у нас сегодня вечером полный автобус грингос, так что сейчас закрываемся! Идите отдыхать, а в девять вы обе будете мне нужны!

– Да, дона Оба! – весело пропищали те, – Вам помочь?

– Ну уж нет! Нечего путаться у меня под ногами! Марш на пляж!

Помощницы, хихикая, выбежали за дверь.

Поднявшись в кухню, Оба убедилась, что корзины с продуктами аккуратно поставлены на пол, а Эшу исчез. С облегчением вздохнув, она надела фартук и первым делом вытащила из корзины огромную живую черепаху. Жареная черепаха – то, что больше всего на свете любил Шанго. Её первый муж Шанго, который сегодня вечером непременно придёт к ней. Оба всегда знала заранее обо всех его визитах. И от счастья пополам с безутешной горечью саднило сердце.

Работа на кухне закипела. Мылись в лимонной воде моллюски, чистилась гора рыбы, жарились огромные розовые креветки, поблёскивали в тазу сизым, холодным блеском мидии. Пятикилограммовый пакет тапиоковой муки был вскрыт, и на гигантской сковороде жарились блинчики. Огромная бутыль дэндэ[54] гордо высилась на столе, солнце било сквозь окно прямо в неё, и жёлтый блеск пятном ложился на плиты пола. На плите дымились сразу три кастрюли – с козиду[55], сарапателом[56] и гордостью Оба – мокекой[57] из моллюсков. На другой плите тушилась черепаха, распространяя по всему дому острый запах моря и специй. В духовке доходили банановые болиньос[58]. Воодушевлённая Оба была готова накормить всех голодных туристов города Баии! Готовка всегда успокаивала её, придавала уверенности и поднимала настроение.

Но именно сегодня, как назло, неудачи сыпались одна за другой. К возмущению Оба, добрая половина моллюсков оказалась протухшей – а ведь она так тщательно отбирала их, и продавец был давно знакомый, проверенный! Потом вырвался из рук огромный пакет с мукой! Желтоватая пыль осыпала всю кухню, осев в кастрюлю с бульоном и безнадёжно испортив его. Духовка невероятным образом оказалась включённой на триста градусов вместо положенных ста восьмидесяти, и, не спохватись вовремя Оба, её чудесные болиньос превратились бы в угольки! Наконец, сломалось лезвие любимого ножа! Когда же пачка соли не с того ни с сего решила свести счёты с жизнью и ухнула с полки прямиком в кипящую мокеку, Оба не выдержала и завопила:

– Эшу! Паршивец! Прекрати немедленно!

В ответ – тишина. Оба вывернула в раковину испорченную мокеку и, похожая в клубах пара на восставшую из ада фурию, с размаху грохнула об стол кастрюлей.

– Почему ты лезешь не в своё дело?! Убирайся вон из моей кухни! У меня сегодня целый автобус туристов! Предзаказ! От уважаемых людей! А ты!..

– «Тури-истов»… – передразнил знакомый голос, и Эшу возник в дверном проёме с привычной сигаретой в зубах. В лицо ему немедленно полетела сырая отбивная. Эшу ловко уклонился, и кусок мяса, как летающая тарелка, унёсся в коридор. Оба рухнула на табуретку и разрыдалась.

– Ты не должна впускать Шанго! – наставив на неё указательный палец, свирепо заявил Эшу. – Он просто бесится от того, что вернулся домой и не нашёл там Ошун! И будет сейчас делать глупость за глупостью, как обычно! Матери же нет! Останавливать его некому! А на тебя Шанго наплевать! И всегда было плевать! И ты, любовь моя, прекрасно это знаешь! Даже твоя роскошная задница тебя не спасёт! И вся эта жратва на плите – тоже! А Огун…

– Не говори мне про Огуна! – завопила Оба. – Ни слова, засранец! Да какое ты имеешь право вмешиваться?!.

– Имею! Потому что вы мне надоели, шлюхи!

– Я – шлюха?.. – Оба так растерялась, что даже не сразу нашлась что ответить, и только всплеснула руками. – Я?..

В свой ответный свист Эшу вложил всё возможное презрение.

– Да что же это за!.. – не находя больше слов, Оба схватила со стола поварёшку. – Убирайся отсюда! Почему все находят себе дела на моей кухне?!

Эшу стремглав вылетел за дверь. Оба понеслась следом.

Пять минут спустя оба вернулись. Эшу тихо смеялся, подбрасывая в ладони захваченную в бою поварёшку. Оба тяжело дышала, вытирала пот.

– Святая дева! Моя черепаха!!! Фу-у-у… – Она с грохотом перетащила с плиты на стол дымящийся сотейник и устало обернулась к Эшу. – Послушай, малыш, оставь меня в покое. Хотя бы сегодня. Ты же видишь – дел невпроворот и…

– …и Шанго того гляди явится, – ухмыльнулся он.

– Это тебя не касается! – снова вскипела Оба. – Не заставляй меня звонить твоей матери и портить ей праздник!

– А ты не заставляй меня звонить Огуну!

– Что?.. – задохнулась Оба. Чёрная от ярости, она медленно развернулась к Эшу. Слёзы её разом высохли.

Эшу попятился.

– Детка, детка, ну что такое?.. Успокойся… Я же пошутил!

– Если ты это сделаешь, я отрежу тебе голову вот этим ножом, – тусклым голосом поклялась Оба, взяв со стола огромный тесак для разделки мяса. Эшу опасливо покосился на него.

– Очень нужно… Не больно и хотелось! Но, Обинья, ведь это же, ей-богу, не совсем окажется честно…

Оба молча повернулась к нему спиной. Вскоре услышала сердитый стук удаляющихся шагов. Невесело усмехнулась, когда испачканный пылью кусок сырого мяса просвистел мимо её уха и влажно шлёпнулся о стену, оставив на ней красное пятно. А снизу уже доносился встревоженный щебет Ясмины:

– Дона Оба, дона Оба! Туристы приехали, вон автобус! Что подавать сначала?

– Да чтоб им всем лопнуть! – с чувством выругалась Оба. – Дочь моя, встречай! Рассаживай! Принеси гуарану, фрукты, бригадейрос, доставай салаты, я сейчас спущусь! Будь прокляты все грингос: почему их никто не кормит у них дома?!

– Батальон ВОРЕ[59], третье подразделение, сержант Перейра, слушаю!.. Кого? Полковник сейчас на учениях, что передать? Срочно?.. Брат? Семейное дело? Минуту, сеньор, я постараюсь что-нибудь сделать… – Юный сержант опустил трубку на стол и вылетел из штабного помещения на двор. – Полковника де Айока к телефону! Срочно, Баия на проводе!

Через несколько минут Огун вошёл в маленькую комнату и сразу же словно заполнил её всю своей огромной фигурой.

– Что случилось, сержант? Мне сказали – брат из Баии…

Перейра почтительно кивнул на телефонную трубку, по-прежнему лежавшую на потрескавшейся, в нескольких местах прожжённой сигаретами столешнице. Огун взял трубку.

– Слушаю… Эшу? Ты очумел? – Голос полковника был очень спокойным. Но весь батальон знал, что таится за этим спокойствием, и сержанту Перейре на миг захотелось быть где-нибудь очень далеко отсюда, на задворках родного Фейру-де Сантана.

– Сколько раз тебе говорить – звони вечером на мобильный, а не средь бела дня в штаб батальона! Здесь расположение войск, а не бар в Бротасе, раздолбай!.. Что?

Из трубки раздавались возмущённые вопли. Как ни прислушивался сержант Перейра, он не мог разобрать ни слова. Полковник ничего не отвечал. Затем так же молча опустил трубку на рычаг. Его чёрное, некрасивое, изрезанное шрамами лицо не выражало ничего.

Глубоко заполночь в маленьком кафе наконец-то стало тихо. Счастливые и объевшиеся туристы уехали, воздав должное великолепной стряпне хозяйки. Как ни расстраивалась Оба, мокека получилась всё равно высший класс, и на дне глубокой кастрюли почти ничего не осталось. Под стрёкот экскурсовода съели подчистую и фейжоаду из чёрных бобов («Обратите внимание, господа, когда-то это была простая еда рабов с плантаций, а ныне ни один праздник в Бразилии не обходится бе фейжоады!») и ватапу из рыбы («Если у кого-то аллергия на пальмовое масло, лучше взять что-нибудь другое!»), и козиду, которое, на взгляд Оба, всё же было передержано, и сарапател, и мунгунсу, и сладости… Видя, что гости довольны, Оба потихоньку послала Ясмину в соседний переулок – и вскоре наспех собранный ансамбль громыхал на жестяных банках, гитаре и сипатом аккордеоне, а Зе Эспенандос, вытаращив чёрные глаза, пел своим ужасным, сиплым басом самбу. Слова были собственного сочинения Зе, невероятно похабные, но грингос всё равно не понимали ни слова и веселились вовсю. Вскоре вся улица танцевала, Теа и Ясмина кружились с американцами, и даже самой Оба пришлось покачать бёдрами под бешеные аплодисменты гостей.

Проводив автобус, Оба с девушками вымыли посуду, оттёрли столы, затянули плёнкой и убрали в холодильники оставшуюся еду, и хозяйка, наконец, отпустила своих измученных помощниц. Оставшись одна, она сварила кофе, положила на блюдце последний чудом уцелевший бригадейру и присела у стола, глядя на восходящую луну. И не обернулась, когда за спиной скрипнула дверь и в кухню вошёл Шанго.

– Доброй ночи, девочка моя.

– Здравствуй. Хочешь есть?

Можно было и не спрашивать: он всегда хотел… Шанго привычно устроился за огромным столом. Лениво, добродушно смотрел из-под тяжёлых век, как Оба ставит на стол еду.

– Черепаха?

– Да.

– Ты знала, что я приду? – усмехнулся он. И улыбка эта мгновенно вспорола сердце Оба. Словно не было этих лет без него… Но лгать она не умела совсем, всю жизнь проклиная себя за это. И сейчас тоже ответила правду:

– Знала, конечно. Как не знать?

Шанго ухмыльнулся ещё шире и принялся за еду. Оба отошла к раковине. Она принялась было мыть посуду, но руки отчаянно дрожали, и тарелки со стаканами дребезжали так, что Оба в конце концов испугалась. Выключив воду, она вытерла руки полотенцем, села напротив Шанго. Тот на миг перестал жевать, внимательно взглянул через стол на перепуганное лицо Оба, покачал головой – и придвинул к себе мокеку.

Через четверть часа все тарелки опустели. Шанго издал малоприличный, но благодушный звук, вытер жёлтые от пальмового масла губы, блаженно откинулся на стену.

– Дьявол, детка… Я тебя люблю! Ну кто ещё может приготовить такое? Эти грингос должны на руках тебя носить! Почему твоё заведение ещё не в путеводителях?

– Мало места, мало красоты… – пожала плечами Оба. – Туристам надо, чтобы было красиво. И никакой галеры[60] на улицах. И так чудо, что дона Лаура привезла этих…

– Им теперь будет что рассказать дома, – заметил Шанго. – Никого ведь не обчистили? Не отобрали телефоны? Я просил ребят, чтобы промышляли сегодня подальше…

– Так это ты устроил? Спасибо.

Шанго снова улыбнулся. Его чёрные, блестящие, широко расставленные глаза безотрывно смотрели на Оба. О, как она знала этот взгляд, от которого у неё кружилась голова!

«Держись! – приказала себе Оба, стискивая руки под скомканным полотенцем. – Держись! Он больше не твой. И никогда не был твоим, запомни это, наконец!»

– Уже ночь. – Голос преступно дрогнул, и Оба чуть не застонала от собственного бессилия. Собравшись с духом, закончила, – Тебе пора. Пока доедешь до Бротаса…

– Я останусь, – решил он, не открывая глаз. Оба помолчала минуту. Встала и сунула ноги в шлёпанцы. Шанго сонно, без капли удивления взглянул на неё.

– Куда?..

– Пойду к Дорминье, у неё свободная комната.

– ?..

– Я помню, что это твой дом. Я не могу просить тебя уйти. Могу только уйти сама.

– Детка, ты в своём уме? – недовольно спросил Шанго. – Куда ты собралась на ночь глядя? И не смей меня оскорблять! Я когда-нибудь гнал тебя отсюда? Здесь всё твоё! И всегда останется твоим!

– Спасибо тебе.

– Ну и какого тогда чёрта?.. – Он широко зевнул, потянулся так, что хрустнули кости, и встал, чудом не опрокинув стол. – Хватит болтовни. Иди ко мне, Обинья!

Оба осталась сидеть с закрытыми глазами. Когда тяжёлые, горячие руки Шанго легли ей на плечи, она сдавленно попросила:

– Не делай этого.

– Почему? – искренне удивился он.

– Перестань. Ступай прочь. Не заставляй меня…

– Не заставлять – что?..

– Я могу ударить тебя.

Он лишь рассмеялся в ответ. Оба молча встала. Чувствуя, как вся её сила собирается внутри, под сердцем, в тяжёлый кулак, повернулась к Шанго.

– Детка, зачем же так? – лениво, без капли испуга спросил он. – Я люблю тебя.

«И ведь он не врёт,» – ошеломлённо подумала Оба.

Вслух же сказала:

– Это правда, что Ошун ушла?

С лица Шанго словно сдёрнули улыбку.

– Ушла! Куда она денется, эта шлюха? Вернётся!

– Иди домой и жди её. А меня оставь в покое. – Выговорив это, Оба неожиданно почувствовала прилив радости. «Я сумела… Я справилась! Сейчас он уйдёт и…» И при этой мысли Оба ощутила такую острую, саднящую тоску, что сразу поняла: рано она обрадовалась…

Шанго тоже всё понял. И не стал терять времени. Оба оглянуться не успела – а уже оказалась намертво притиснутой к широченной, горячей груди. Мгновенно пересохло горло. По спине скачками понеслись мурашки… Шанго всё ещё имел над ней власть, и больше всего на свете Оба хотелось забыть обо всём, прижаться к нему, крепко обхватить руками эти твёрдые от мускулов плечи – и будь что будет… «Эвинья… – почти в полуобмороке подумала она, сама не зная, почему вдруг вспомнила о младшей сестрёнке. – Девочка приедет со дня на день… Что она подумает? Ей будет больно… за меня, за Огуна, за Ошун… Нет!»

– Нет, – чуть слышно сказала она вслух, чувствуя, как это коротенькое слово распиливает её пополам, словно тупым ножом. – Нет, Шанго. Этого не будет. Нет.

– Нет? – Короткий смешок. – Отчего – нет, детка? Я могу поклясться, что Огун ничего не узнает. Кто ему расскажет? Кто в твоём квартале такой смелый?

– Перестань. Ступай домой. Ничего не будет. – Оба наконец-то открыла глаза. Собравшись с духом, тихо сказала. – Ты ведь думаешь лишь о себе. Так было всегда. Ты не изменишься. Если сейчас ты останешься – хорошо будет только тебе одному.

– Ты обижаешь меня, малышка, – без улыбки сказал Шанго. – Вспомни все наши ночи. Тебе есть в чём меня упрекнуть?

– О, нет! Но… – Оба умолкла. Она никогда не была сильна в объяснениях. Да и никакие слова не могли убедить Шанго. Он ждал, по-прежнему обнимая её, глядя в лицо блестящими от похоти глазами, и Оба знала: надо продолжать сражаться.

– Потом будет очень плохо. Мне. Огуну. Ошун. Твоей матери. Всем нам, всем – кроме тебя. И я этого не сделаю. Нет. Уходи, прошу тебя.

– Ты просто дура, – презрительно сказал Шанго, выпуская Оба из рук. – И всегда ею была. Я не беру женщин силой. Твоя задница – не единственная в Баие, любовь моя!

– Я знаю. Уходи.

Он молча повернулся и вышел. До Оба донёсся бешеный хлопок двери. Затем яростно, зло завёлся мотор автомобиля внизу. Взвизгнули шины – и всё стихло.

Некоторое время Оба стояла не двигаясь. Затем несколько раз глубоко вздохнула, закрыла лицо руками, неловко опустившись на табуретку. Горло давила горькая судорога. Слёз не было.

Оба не знала, сколько времени она просидела на кухне, глядя на голубую в лунном свете крышу дома напротив. Из оцепенения её вывел неоновый сполох фар, метнувшийся по стене кухни. «Кто-то приехал?» – удивилась Оба, выглянув на улицу. Там ещё было темно, но какая-то птица уже по-утреннему пробовала голос в ветвях баньяна под окном. Фары погасли. Хлопнула дверь машины. Резко скрипнула ступенька лестницы. Оба успела лишь встать и вытереть лицо полотенцем – и в кухню вошёл Огун.

– Ты?.. – ошеломлённо спросила Оба. – Боже… что случилось?!

– Ничего, – коротко ответил Огун.

«Я убью Эшу,» – бессильно подумала Оба.

– Может быть, ты решил, что… – начала было она – но Огун не дал ей закончить. Просто подошёл – и обнял её. От него пахло потом, бензином, крепкими сигаретами, машинным маслом. И Оба поняла, что сейчас разревётся.

Этого ни в коем случае нелья было допустить.

– Пусть Эшу больше никогда не показывается мне на глаза! – заявила она, гневно глядя снизу вверх в непроницаемую физиономию Огуна. – Он сошёл с ума! И ты тоже! Сорвался с места, гнал весь день и полночи – из-за чего?! Шанго был здесь – ну и что? Ну и что, Огун? Разве я не дала тебе слова? Ничего не было! И не могло быть!

– Я знаю. Можешь ничего не говорить.

– Да?.. – Оба попыталась усмехнуться, но получился лишь жалобный всхлип. – Ты знаешь? Подумать только! Но, скажи на милость, почему же ты тогда здесь?

– Не хотел, чтобы ты оставалась одна. Однажды я уже оставил тебя. Что вышло?

И этого Оба уже не вынесла. И тяжело обвисла в его руках, задыхаясь от сухих рыданий. Огун обнял её, прижав к широкой, обтянутой синей футболкой груди, под которой тяжело и часто бухало сердце.

– Ты хочешь меня задушить?

– Не тебя, девочка. Нет. Не тебя. – Он усмехнулся. – От тебя я хочу другого.

– Когда угодно, – сквозь слёзы прошептала Оба, обхватывая дрожашими руками его плечи. – Сколько хочешь. Всегда… Всегда!

Над городом Всех Святых поднималось золотистое, свежее утро. С минуты на минуту должно было начаться традиционное пляжное шоу школ капоэйры, и туристические автобусы подъезжали к пляжу Барра с самого рассвета. Несмотря на ранний час, повсюду уже гремела музыка. Слышался смех, разговоры, изумлённые и радостные возгласы, пение. То и дело щёлкали фотоаппараты, жужжали камеры. Экскурсоводы озабоченно размахивали флажками и надрывали глотки, созывая своих подопечных, потерявшихся в весёлом и пёстром море баиянцев, которые тоже пришли взглянуть на капоэйру. Погода была безветренная, море лежало гладкое, розовое, в лёгких рябинках. В пенном прибое копошились голые дети, чуть вдалеке летал футбольный мяч, а у кромки воды уже слышалось зудение беримбау, хлопки в ладоши и ритмичный стук барабанов.

Йанса нервно мерила песок босыми ногами, прижимая к уху телефон. За её перемещениями пристально наблюдали «Дети Йанса», сидевшие и лежавшие на песке.

– Ну что, местре? – наконец, решился спросить кто-то.

– Ничего… Дьявол! – выругалась Йанса. – Отключён! Убью, как только явится! Каждый раз одно и то же! Он же знает, что без него – бесполезно начинать… – она сердито мотнула головой в сторону стайки американских девушек-туристок, стоявших поодаль и с интересом наблюдавших за подготовкой к шоу. – Гринги приходят смотреть только на него! Уже раз двадцать спросили, будет ли Ошосси! А он ни о чём не думает! На всё всегда плюёт… потаскун! Говорила же: возвращайся к четвергу!

– Так может, начнём без него? – вкрадчиво спросил Эшу, который, сидя на песке, помогал завязывать пояс хихикающей чёрной девчушке. – Маринья, ради бога, стой спокойно, – не то в самом деле начну щекотать!.. Йанса, ну ты же знаешь Ошосси: в голове дыра… Ничего страшного, завис у какой-нибудь ш… у друзей в Ресифи! И забыл зарядить телефон! Наверняка будет с минуты на минуту!

Йанса не глядя отмахнулась. Её янтарные глаза смотрели вдаль, на голубеющую дымку над морем. Стиснутый кулак мерно, как хвост разъярённого хищника, постукивал по бедру. За этим движением напряжённо следила вся школа. «Не завидую Ошосси…» – пробормотал кто-то.

– Ладно, местре, – негромко сказал Эшу. – Не сходи с ума. Убьёшь моего брата потом. А сейчас пора начинать: люди ждут. Я поиграю вместо него, намного хуже не будет.

– Хорошо, – решилась Йанса. – Тогда вперёд. Эшу, только, ради бога, без фокусов!

– Ну о чём ты, детка? – усмехнулся Эшу. – Я всегда к твоим услугам!

Йанса с силой, крепко провела ладонями по лицу, – и повернулась к друзьям с улыбкой:

– Ну что же, дети мои, – работаем!

Глухо ударил атабаке. Зачастил контрритмом, перебивая его, пандейру. Высокое, гнусавое пищанье беримбау заставило обернуться пляжную толпу. У кромки воды образовался круг из ритмично раскачивающихся и хлопающих в ладоши капоэйристов. Столпившиеся за их спинами туристы с восторгом смотрели на то, как первыми врываются в роду дети. Гибкие малыши, мелькая в утреннем солнце коричневыми, угольно-чёрными и оливково-смуглыми спинками, крутились колесом, угрожающе взмахивали ногами, с лёгкостью уходили от выпадов друг друга, срывая восхищённые аплодисменты. То и дело мелькали вспышки фотоаппаратов, голубели экраны айфонов. Всё громче, всё сильнее грохотали барабаны, и песня неслась над пляжем:

– Ie, viva minha mestre, camara,

Ie, viva minha mestre – Yansan,

Ie, que me ensinou, camara!

Общий смех и бурные хлопки вызвало появление в роде Эшу. Он ворвался в круг в драных, мокрых от морской воды джинсах, таща за собой Маринью. Девчушка взвилась в воздух в угрожающем сальто, сделала молниеносный выпад пяткой – и Эшу с притворно испуганной гримасой едва успел уйти в защиту. Взлетев над песком, Эшу пронёсся над головой маленькой партнёрши, счастливо избежал удара в грудь, змеиным движением проскользнул на животе под ногой Мариньи – и дальше они играли вместе, нападая и уклоняясь, падая на песок – и взлетая над ним, вызывая одобрительные крики друзей и восхищённо-испуганные ахи туристов.

Маринья сердито стиснула зубы, ускорила темп. Эшу ухмыльнулся, принимая вызов. Девчушка превратилась в чёрно-белый вихрь, обрушив на партнёра каскад ударов, от которых Эшу едва успевал обороняться. Наконец, он пропустил удар пяткой в плечо, откатился в сторону, дёрнул Маринью за ногу – и они вдвоём полетели на песок.

– Это не по-настоящему! – заголосила Маринья, – Эшу! Так нельзя! Это нечестно!

– Всё честно! – завопил и Эшу. – Почему ты не «ушла»?! Где была твоя негачива[61], э? Кто повернулся спиной? К Эшу не поворачиваются спиной, дочь моя!

– Ну, и кому тут десять лет? – пробормотала Йанса, видя, как Эшу и Маринья с упоением скандалят на весь пляж, размахивая руками перед носом друг у друга. – Эшу, успокойся! Не доводи ребёнка до слёз! Маринья, иди сюда, вытри нос, не позорь школу! Сейчас выйдешь играть со мной!

Вокруг роды «Детей Йанса» собралась огромная толпа. Мужчины поднимали на плечи девушек с фотоаппаратами и телефонами, детей пропускали вперёд. Теперь шоу вели взрослые капоэйристы, и Йанса, зная, что всё будет безупречно, позволила себе ненадолго отвернуться в сторону моря. Через несколько минут она должна была вступить в игру и отчаянно старалась взять себя в руки, но в горле бывшего сержанта мотострелкового корпуса «Планалто» стоял горький ком. Две слезы предательски выкатились на щёки. Лёгкий морской ветерок тут же высушил их.

– Спасибо, Йеманжа… – чуть слышно пробормотала Йанса. – Где твой сын? Где этот мерзавец? Как он мог, боже, как он только мог… – Она зажмурилась, желая изгнать из памяти тёмное, жёсткое, ошеломительно красивое лицо Ошосси, который поклялся быть рядом с ней вечно. Хорошо зная цену этой пляжной трепотне, Йанса попросила Ошосси лишь об одном: быть рядом с ней в день шоу капоэйры. При одном только виде Ошосси – мулата Ошосси с его великолепным сложением, божественной мускулатурой и зелёными, всегда лениво сощуренными глазами, – туристки-гринги теряли последние мозги. Когда Ошосси врывался в роду со своим соло, над пляжем неизменно стоял страстный женский визг. На другой день в школу «Дети Йанса» толпами приходили женщины, желая видеть «того потрясающего мулата с дредами» – и цены на билеты шоу взлетали до небес. И вот – шоу в разгаре, а этого паршивца нет как нет!

Неожиданно Йанса почувствовала: что-то изменилось. Барабаны теперь звучали по-другому. Из них ушла лёгкость и веселье, радостный стрёкот уличной самбы. Теперь атабаке бил глухо, угрожающе, в боевом ритме. Недоумевая, Йанса обернулась – и прямо перед лицом её мелькнул холодный металл мачете.

Йанса кинулась в сторону, ушла в эшкиву, отбила мачете ногой – и только сейчас разглядела того, кто напал на неё. Разумеется, это был Шанго – и, разумеется, он не собирался ждать, пока Йанса опомнится. Второй мачете немедленно устремился к голове Йанса, свистнув прямо над её волосами. Отрезанная косичка с двумя красными терере[62] упала ей под ноги. Йанса взлетела в воздух штопором, вызвав восхищённый вой туристов, – и выбитый из руки Шанго мачете воткнулся в песок.

– Боже, они что – настоящие? – изумлённо спросила толстая блондинка в пляжном парео.

– Шанго, ты свихнулся? – Йанса кубарем прокатилась у него под рукой. – К чему это здесь?! Напугаем туристов!

– Брось, девочка! – расхохотался он, блеснув зубами. – Покажем этим грингос настоящую капоэйру! Только мы с тобой! Как прежде!

Йанса не успела ни отказаться, ни согласиться: в капоэйре ни к чему долгие размышления. Выдернув из песка мачете Шанго, мулатка вскинула его над головой – и в воздухе засверкали сияющие молнии.

Йанса знала, что Шанго не сильней её в капоэйре и гораздо тяжелее – но невольно почувствовала восторг, видя, как он легко и стремительно, не останавливаясь ни на миг, носится вокруг неё. В мачете Шанго отражалось солнце, посылая пучки света в глаза мулатке, и она тщетно пыталась увернуться от этих слепящих зайчиков. Шанго смеялся: этот тяжёлый, грубый смех пульсировал в висках Йанса. Обозлившись, она, наконец, выбила мачете из его руки, далеко отшвырнула свой собственный, ускорила ритм до невероятной быстроты, надеясь вымотать партнёра – но Шанго легко принял и этот бешеный темп. И песня звучала уже в честь Повелителя молний:

– Ie, volta do mundo,

Ie, volta do mundo, camara,

Com as bencaos de Xango!

Кешада[63] – бенсау[64] – банда де коста[65] – армада[66] – армада – армада! Йанса и Шанго превратились в два урагана: один – цвета горького шоколада, другой – кофе-мокко с вихрем из афрокосичек. Туристы вопили от восторга. «Дети Йанса» машинально отбивали ладонями ритм, барабаны захлёбывались боевым рокотом. И Йанса так и не поняла: самой ли ей удалось, наконец, загнать Шанго в море, где он, подняв столб брызг, повалился на спину – или же он просто поддался ей.

– Вставай! Придурок! Откуда ты только взялся? – отрывисто сказала она, протягивая руку. И слишком поздно сообразила, что всё-таки попалась. Шанго, недолго думая, дёрнул её на себя, подхватил как пушинку, посадил себе на плечи – и триумфально вынес из воды под шквальные аплодисменты всего пляжа. Поняв, что проиграла по всем пунктам, Йанса решила хотя бы не выглядеть полной дурой – и широко улыбнулась, позируя фотоаппаратам.

– Ты совсем рехнулся! – накинулась она на Шанго, оказавшись наедине с ним в фургоне-трейлере «Детей Йанса», запаркованного возле пляжа. Внутри фургона валялись маты, «лапы», старые штаны и пояса, барабаны и беримбау, упаковки с водой, бутылки с кашасой и прочие необходимые для капоэйры вещи. Тонкие лучики солнца просачивались сквозь щелястый потолок, стекая по коричневой груди Шанго. Он жадно тянул воду из пластиковой бутылки и что-то невнятно, благодушно ворчал, приводя Йанса в ещё большее бешенство.

– Что ты говоришь? Отлепись от бутылки, я ничего не понимаю!

– Почему ты бесишься, детка? – выливая остатки воды себе на голову, рассмеялся он. – Ты же меня победила!

– Ты… ты соображаешь хоть что-нибудь?! – задохнулась от ярости Йанса. – Кругом были туристы! Дети! Куча бестолкового народа! А тебе приспичило выпендриваться? Показывать боевую капоэйру?! Заруби себе на носу: капоэйра – это игра!

– Капоэйра – это смерть, – возразил Шанго, ставя пустую бутылку на пол и с удовольствием проводя мокрыми руками по лицу. – А ты – просто офигенная!

– И… ди… от… – простонала Йанса, зная, что спорить с ним бесполезно. – Твоё счастье, что никто не пострадал! Впрочем, не тебе бы пришлось за это расплачиваться! Это я буду отвечать, если в «Тарде» напишут, что «Дети Йанса» используют боевые мачете и смертельные приёмы на шоу для туристов! Меня и так обвиняют в том, что я учу не игре, а уличному бою! Как будто одно мешает другому! Ты бы ещё бритву в пальцах ног попробовал!

– Я её потерял неделю назад на пляже, – с искренним сожалением сознался Шанго. – Но, по-моему, и так неплохо вышло. Брось, детка, вся капоэйра начиналась на улице – так и скажешь газетчикам! Местре Паштинья, между прочим, и все анголейрос[67]…

– Заткнись! – взорвалась Йанса. – У нас теперь будет куча неприятностей! Мало того, что Ошосси не явился – так ещё и это!

– Да ладно, – отмахнулся Шанго. – Грингос просто кипятком ссали от восторга! Мы с тобой сделали их отпуск! Где ещё они смогут ТАКОЕ увидеть? Они же не болтаются вечерами по Мата-Гату[68] – и правильно делают! Никто даже не заметил, что Ошосси нет! Детка, неужели я оказался хуже, чем он?

Лицо Йанса окаменело. Резким движением она откинула свои косички за спину. Глухо спросила:

– Зачем ты пришёл сюда? Если ищешь Ошун, то её здесь нет. И быть не может. Она никогда не интересовалась капоэйрой.

Шанго молчал. Йанса упорно смотрела в пыльную стену фургона. Не сводя взгляда с чешуек старой краски, она чувствовала: вот Шанго подходит… Вот останавливается у неё за спиной. Вот смотрит в упор. По спине Йанса побежали предательские мурашки.

– Прекрати, – не оглядываясь, чуть слышно сказала она. – Прекрати, Шанго. Зачем?..

Горячее дыхание обожгло её плечо.

– Детка, ты прекрасна… Ты разбиваешь моё сердце!

– Оставь этот бред для Ошун, – собрав всё своё самообладание, едва смогла выговорить Йанса. То, что Шанго по-прежнему имел власть над нею, привело её в такое бешенство, что перед глазами заплясали зелёные молнии. – Она ушла, и ты сходишь с ума, не зная, что вытворить ей назло! Дурак… Ты ведь столько раз горел на таких вещах! Мог бы уже чему-то научиться! Потом ведь очень трудно будет всё залатать!

– Чем зашивать рваньё, лучше его выбросить! – хмыкнул Шанго, и его тяжёлые руки легли на плечи Йанса. – Ошун ушла, и дьявол с ней! Ты же здесь, любовь моя?

– Нет!

– Да. – Он подошёл вплотную. Легко, едва касаясь, провёл пальцем по обнажённой спине Йанса, – и она, не совладав с собой, закрыла глаза. Жар ударил в голову, сладкая судорога пробежала по позвоночнику. Она ничего не могла поделать, ничего, – и Шанго знал это…

Почти теряя сознание, Йанса стиснула зубы. Из последних сил чуть слышно сказала:

– Убирайся, сукин сын. Я ничего не забыла. Убирайся, будь ты проклят!

Шанго ничего на это не ответил. Молчание длилось минуту. Другую. Наконец, озадаченная Йанса обернулась – и увидела Ошосси, стоявшего на ступенях фургона. Солнце било ему в спину. Он стоял и смотрел на своего брата – а Шанго смотрел на него. По физиономии Повелителя молний расплывалась широкая издевательская ухмылка – та самая, за которую пол-Баии страстно мечтало застрелить Шанго из-за угла.

Йанса превратилась в каменное изваяние. И смотрела в стену фургона до тех пор, пока Шанго, засвистев сквозь зубы непристойную песню, не вышел вон. Йанса не видела, задел ли он плечом Ошосси, но знала: именно так и было. При мысли о том, что произошло бы в этом фургоне, войди Ошосси хоть на пять минут позже, её охватила паника.

– Где тебя носило? – скрывая смятение, отрывисто спросила Йанса. – Мы ждали до последнего! Не хотели без тебя начинать! Я звонила тебе полночи и всё утро! Где ты был, раздолбай?!

– На трассе авария. – Голос Ошосси был, казалось, обычным – ленивым, растягивающим слова. – Водитель уснул за рулём. Наш автобус впилился в дерево. Я сначала помогал вытаскивать тех, кого побило… Потом приехали легавые и «скорая». Я шёл пешком по автостраде всю ночь. Телефон разбился, так что… вот. Не успел к утру, прости. Но ребята мне сказали, что всё прошло нормально, да?..

– Ты сам-то цел? – резко повернулась к нему Йанса. Только сейчас она увидела глубокую, запёкшуюся кровью царапину на лбу Ошосси и несколько полосок пластыря, пересекающих вытатуированного ягуара на его плече.

– Какое тебе до меня дело, местре? – с кривой усмешкой спросил Ошосси. Повернулся – и вышел из фургона под слепящий солнечный свет.

Оставшись одна, Йанса беззвучно выругалась, зажмурилась – и съехала по стене фургона на пол.

Над Верхним городом поднималась тревожная красная луна. Сумерки ложились на чистые, выметенные улицы, на высокие заборы с электрической проволокой наверху, через которые не могла перебраться уличная шпана. Лунный свет пятнал белые стены дорогих особняков. В тёмных ветвях манго и гуяв сонно попискивали птицы. Где-то играла негромкая музыка.

Вверх по улице ехал, вихляясь из стороны в сторону, старый побитый «пежо», выкрашенный в камуфляжные цвета. Кое-как добравшись до конца улицы, «пежо» криво запарковался у калитки в кованой решётке, окружавшей большой дом в колониальном стиле. Из машины старательно выбрался Ошосси. Покачнувшись, неловко ухватился за калитку. Та беззучно отворилась.

– С-совсем с ума посходили… – пробормотал Ошосси. Задрав голову, заорал на весь квартал, – Марэ-э!!! Вы будете двери запирать, или нет?! Кругом ворьё!

Некоторое время было тихо. Затем на балконе второго этажа показалась высокая фигура в белых шортах.

– Ошосси?.. Боже мой… Что ты кричишь? Перебудишь соседей! Поднимайся! Ты что, пьян? С ума сошёл – ездить по городу в таком виде… Куда смотрела Йанса? Держись, не падай, я сейчас! – Марэ исчез.

Ошосси криво усмехнулся и привалился плечом к калитке. Дреды упали ему на лицо, он не убрал их.

Через несколько минут Ошосси сидел в большой кухне, широко расставив ноги и хрипло дыша. Марэ, стоя у окна, с тревогой смотрел на него.

– Не беспокойся, – хрипло сказал Ошосси, не поднимая головы. – Пол я тебе не заблюю.

– Заблюёшь – вытрем, – коротко отозвался Марэ. – Что стряслось? Совсем плохо?

– С чего ты взял?

– Раз уж ты здесь… – Марэ помолчал. – Что-то не вышло на шоу? Почему у тебя лоб разбит? Влез в драку? – Ошосси не отвечал, и Марэ, помедлив, спросил, – Йанса знает, где ты?

– Йанса?.. – Ошосси поднял голову, и его взгляд выбил испарину на спине Марэ. – Йанса плевать, где я. Она слишком занята. Я останусь здесь сегодня ночью?

– Конечно. – Марэ не сводил с него глаз. – Ложись где захочешь, места много…

– Рядом с тобой будет лучше всего. – Ошосси тяжело поднялся, удерживаясь за край стола. На губах его прыгала неприятная усмешка. Зелёные сощуренные глаза вызывающе уткнулись в Марэ. Тот молча, без улыбки смотрел в ответ.

– Ну, красавчик мой? – хрипло позвал Ошосси, не отводя взгляда. – Ты же всю жизнь до смерти этого хотел! Вот – я здесь! И мы, между прочим, теряем время!

Марэ подошёл к нему вплотную. Осторожно взял в ладони лицо Ошосси, и тот почувствовал, как дрожат эти тёплые, крепкие ладони. Ошосси закрыл глаза. Ладонь Марэ скользнула по его щеке, по спутанным дредам. Задержалась на плече. Ошосси ждал. Ждал минуту, другую. Третью. Наконец, не поднимая глаз, грубо буркнул:

– Ну? Что дальше? Куда девался твой стояк?

– Он на месте. И всегда будет на месте. – Голос Марэ звучал очень ровно. – Ты знаешь: у меня это навсегда. Но не сегодня. Нет. И не так.

– Другого раза может и не быть, – хрипло, почти с угрозой выговорил Ошосси. – В другой раз я не буду таким пьяным, малыш!

– И зачем мне нужен этот перепих по пьяни? – Короткое молчание. – Любовь моя, что тебе сделала Йанса?

Ошосси поднял голову. Уставился на Марэ полными ненависти глазами. Тот смотрел спокойно, грустно. Чуть заметно улыбался.

– Хочешь мне врезать?

– И тебе… – процедил сквозь зубы Ошосси. – И ещё кое-кому… Только не стану пачкать рук. Пошёл вон!

– Ты в моём доме, Ошосси, – напомнил Марэ.

– Значит, я пойду вон. И… идите вы все к дьяволу…

– Успокойся. Останься. Можешь переночевать. Если хочешь, я дам тебе своей аше. Сразу станет легче, и…

– Подавись ей, чибунго… – Ошосси, покачиваясь, тронулся к двери. На пороге остановился. Не оборачиваясь, зло предупредил. – И больше шанса у тебя не будет, придурок.

– Я знаю, – мягко согласился Марэ. – Оставайся здесь, ты задавишь кого-нибудь. Или врежешься в столб.

– Все спят… и столбы тоже, – многозначительно поднимая палец, сказал Ошосси. – Я один, как дурак, во всей Баие… А ты, – палец уткнулся в грудь Марэ, – Ты – предатель, вот что!

– Да постой же ты! – вышел из себя Марэ. – Болван пьяный! Разнесёшь машину и разобьёшься сам! Я позвоню Йанса, она заберёт тебя!

В ответ раздалось ругательство такой выразительности и силы, что Марэ не решился настаивать. Шатаясь, Ошосси добрался до лестницы, очень аккуратно спустился с неё и, не оглядываясь, вышел за дверь. Вскоре заворчал мотор, жёлтый всплеск фар окатил дорожку из плит у калитки. Коротко взвизгнули покрышки – и всё стихло.

Марэ молча смотрел в темноту за окном. На руку его, судорожно сжимающую край подоконника, взобрался жук-носорог и торжественно пополз по предплечью, слегка царапая кожу жёсткими ножками. Марэ не смахивал его. И вздрогнул, когда за спиной послышался низкий, скрипучий голос:

– Почему нет, брат? Я было приготовился спать всю ночь изо всех сил…

– Дурак, – не оборачиваясь, сказал Марэ. Рядом прошуршали колёса инвалидного кресла. Обалуайе подкатился к подоконнику и протянул длинную руку в окно, к ветке манго.

– Достань мне вон тот…

Марэ молча оторвал спелый плод, протянул брату. Тот, оторвав крепкими зубами лоскут кожуры, впился в манго. Невнятно сказал:

– По-моему, ты зря отказался. Это сукин сын Ошосси в одном прав: другого раза не будет. Йанса чем-то здорово его довела. Впрочем, он должен был понимать: жёны Шанго до смерти – жёны Шанго…

Марэ не ответил.

– Ну, хочешь, я нашлю на него сифилис? Или триппер хотя бы?

– Ничему тебя жизнь, я вижу, не учит, – ровным голосом заметил Марэ.

Теперь уже замолчал Обалу, сердито откусывая от манго кусок за куском и не замечая желтого сока, капающего ему на колени.

– Мы с тобой никому не нужны, брат, – глядя в тёмный сад, сказал Марэ. – Тут уж ничего не поделать.

– Это я никому не нужен, – усмехнулся Обалу. – А ты – просто дурак. Дался тебе наш Ошосси… Что в нём особенного? Обычный «кот». На любом пляже в Амаралине таких ведро за минуту можно набрать. Твой последний натурщик, этот Винсенте, между прочим, глаз с тебя не сводит. Чем он хуже? – не могу понять…

– Замолчи, пожалуйста. И иди спать. Незачем нам ссориться из-за моих… глупостей. – Марэ незаметно вытер глаза ладонью, пристально всмотрелся в сияющий над крышами города лунный боб. – Скорее бы приезжала Эвинья… Я скучаю. А ты?

– Кстати, уж если ты вспомнил Эвинью… Взгляни-ка сюда. – Обалу быстро пробежал пальцами по клавиатуре лежащего у него на коленях ноутбука. Марэ безучастно наблюдал за его действиями.

– Это же дайджест «Сарайва». Ну и что? Они пришлют мне его в конце месяца. С каких это пор ты интересуешься новостями иллюстрационного дизайна?

– Посмотри на вот это. – Обалу остановил на экране фотографию небольшого акварельного рисунка. – И скажи, что я не сошёл с ума. Ты видишь подпись художника? Подожди, я увеличу…

Цветной рисунок, играя прозрачными красками, засветился на мониторе. Марэ недоверчиво сощурился. Прочитав надпись в углу фотографии, покачал головой:

– Но этого не может быть… Обалу! Или это ошибка, или…

– Ошибки нет. – Обалу деловито скролил ленту. – Посмотри, их тут десять штук. Ты их помнишь? Помнишь, брат?

Марэ молчал. Затем глухо выговорил:

– Я уверен: сестра ничего об этом не знает.

– Значит, придётся ей рассказать.

Ошун сидела посреди влажной, сочащейся запахами, исходящей щебетом птиц и воплями обезьян сердцевины леса. Был полдень, но солнечные лучи не проникали сквозь крышу из переплетённых сучьев, лиан и листьев, и под деревьями царил зеленовато-золотистый полумрак. Мелкие белые цветы, свисающие на тонких стебельках с ветвей корявого дерева, казались светящимися в этой влажной полумгле. В метре от головы Ошун большой тукан качался на лиане, балансируя громоздким красно-жёлтым клювом и неловко перехватывая кожистую плеть короткими лапками. Его круглый чёрный глаз с любопытством наблюдал за Ошун. Стая обезьян-саймири, щебеча и хихикая, словно волосатые эльфы, переметнулись с дерева на дерево, и вниз посыпались перезрелые плоды. Один из них мягко разбился о плечо Ошун, и та машинально стёрла с кожи жёлтую, текучую мякоть.

Ошун сидела на обомшелом стволе дерева, лежащем поперёк лесной реки. Желтоватая вода, полная травинок, листьев, мёртвых и живых насекомых, полусгнивших плодов и веток, неслась вперёд, с монотонным журчанием теряясь в чаще. Ошун опустила ногу в тепловатую воду. Вымученно улыбнулась. Ей до ужаса, до смертельного страха не хотелось делать то, что она должна была сделать. Но тянуть время дальше не было никакого смысла.

Ошун глубоко вздохнула. Закрыла и открыла глаза. Передёрнула плечами и сняла с шеи ожерелье Эвы – перламутровую радугу, которую держали в пастях бронзовые змеи. С надеждой подумала:

«У меня ведь может и не получиться! Ошун не занимается дождями, это дело Эуа… Если ничего не выйдет, я просто вернусь домой, только и всего! Я ведь сделала всё, что могла!»

И тут же мысленному взору Ошун предстала связанная, избитая, грубо брошенная на влажный глиняный пол Алайя. Её храбрая дочь, которая ни разу за годы страданий не нарушила обета, данного своей ориша… Вскинув руки с зажатым в них ожерельем и подняв лицо к живому потолку из ветвей и листьев, Ошун отчаянно вскричала:

– Рирро, Эуа! Арроробой, Ошумарэ! Я, Ошун, дочь Олодумарэ, я, Ошун с берегов жёлтой реки, я, жена Шанго, умоляю вас о дожде! Пусть он пойдёт! Пусть потоки побегут по лесу, пусть поднимется река! Эуа, Ошумарэ, аго!

Тяжёлая капля шлёпнулась ей на лоб. Ошун умолкла, уронив руки и вся дрожа. Другая капля упала на её обнажённую спину. Третья и четвёртая скользнули в волосы и побежали сквозь их густую массу, щекоча кожу, как маленькие насекомые. Пятую Ошун поймала в подставленные ладони, напугав тукана, который поспешно свесился вниз и ловко, помогая себе клювом, улепетнул по ветвям прочь. А из глубины леса уже шло нарастающее, как тревожный шёпот, бормотание дождя. Поверхность ручья покрылась рябью. В ней тут и там появились спирали течений. С набрякших листьев уже бежали потоки воды, и весь лес постепенно наполнился шумом, стуком и шелестом.

Ошун отбросила за спину мокрые волосы. Повесив перламутровое ожерелье на шею, дождалась, пока вода в ручье поднимется до берегов, – и легко соскользнула с бревна в мутно-жёлтый поток. Бурлящая, пенящаяся река понесла её вниз, через лес. Ошун раскинула руки по поверхности воды, глубоко вздохнула и улыбнулась.

– А теперь… Теперь мне нужен Ошосси!

Штат Пернамбуку, фазенда Дос-Палмас, 1661 год

– Сеньор, проснитесь! Проснитесь, ради всего святого!

Луис открыл глаза. За окном шумел дождь. Перед лицом маячила серая от страха физиономия Фелипе. Сообразив, что если уж Фелипе осмелился ворваться в хозяйскую спальню, значит, происходит что-то из ряда вон, Луис торчком сел в постели.

– Ты рехнулся, собачий сын? Что стряслось?

– Река поднялась, сеньор. Наводнение, сеньор. Вода уже здесь, сеньор.

– Что?.. – глупо переспросил он, глядя в расширенные от ужаса глаза мулата. – Ты пьян? Какое наводнение?

И сразу же он понял, что Фелипе прав. Дождевые потоки за окном гремели, как пушки королевской флотилии. Откуда мог взяться ТАКОЙ дождь посреди сухого сезона, Луис не понимал.

– Сеньор, это началось ночью, и с каждым часом только хуже делается! Река вышла из берегов! Вода идёт и идёт: во дворе уже выше колена! Нужно уходить к побережью, сеньор, через час уже может быть поздно! Я не помню, чтобы вода поднималась так! Это колдовство, сеньор, вот что это такое!

– Ты с ума сошёл! – заорал Луис, отвешивая мулату оплеуху, от которой тот полетел на пол. – Я шагу не сделаю со своей земли! Что за дьявол наслал этот ливень?..

– Это не дьявол, сеньор, – с торжественным ужасом произнёс Фелипе, осеняя себя крестным знамением. – Это ваша ведьма Меча. Я предупреждал сеньора ещё…

И снова сильный удар сбил его с ног. Приподнявшись на локте и вытирая кровь с разбитых губ, мулат упрямо прошептал:

– Это всё сделала Меча… Вы сами видели её волшбу, сеньор. Она ведьма, она сделала это своим колдовством. Прикажите, сеньор, только прикажите, – и я убью её!

Луис молчал, чувствуя, как сжимается в горле горький комок.

«Господь наш Иисус, Пресвятая дева, Мадонна, зачем вы оставили меня? В чём я согрешил, чем провинился? Откуда взялся этот дождь в декабре?! Бежать к побережью? В капитанию, в Ресифи? Бежать, как испуганный пёс, из-за нескольких капель воды?! Ну уж нет!»

– Я не сделаю и шагу с моей земли, – глухо повторил он. И мимо съёжившегося надсмотрщика вышел из спальни.

Фелипе догнал хозяина уже на веранде.

– Я прошу прощения, сеньор, но шестеро чёрных подохли. Из тех, что занимались бесовскими играми позавчера. Вы приказали…

– Я же велел не калечить!

– Разумеется, сеньор, всего по полсотни ударов… И привязали к столбам. Но столбы ночью подмыло, они упали в воду, и черномазые захлебнулись. Остальных мы поснимали, я запер их в сарае. И вот теперь они там орут! И как бы… как бы не разнесли двери! Это колдовство, сеньор, клянусь Мадонной! Проклятое чёрное колдовство! Ваша Меча! Только прикажите, я зарежу её щенка у неё на глазах, и она сразу же снимет чары!

– Заткнись! – рявкнул Луис, и Фелипе, наконец, повиновался. Стоя на влажных досках крыльца, они вдвоём смотрели на залитый жёлтой водой двор. На заборе сидели перепуганные куры. Голые негритята пробирались по пояс в воде, отлавливая чудом не захлебнувшихся поросят. С холма неподалёку доносилось жалобное мычание: туда работники согнали коров и мулов.

– Это ненадолго, – шёпотом сказал Фелипе. – Дождь не кончается. Один дьявол знает, что случилось с этой рекой в лесу… Убейте Мечу, хозяин. Или отпустите её вместе с её ублюдком. Мы погибнем.

В конце галереи появилась Долорес. Она была такой же, как всегда: в накрахмаленных юбках, в фиолетовом тюрбане над широким некрасивым лицом. При виде неё дон Луис немного пришёл в себя. Что ж, наводнение, убытки… Это всегда может случиться в этом проклятом краю. Тростник, разумеется, погибнет, урожая не будет. Значит, придётся продать негров и, возможно, какое-то золото, чтобы дотянуть до следующего сезона. Не будет же этот дождь идти неделю!

– Полагаю, нам конец, сеньор, – сдержанно сообщила Долорес. – Вы слышите, что завывают эти несчастные?

По спине Луиса вновь поскакали мурашки. Из последних сил стараясь выглядеть таким же спокойным, как старая негритянка перед ним, он подошёл к краю веранды и прислушался. Из сарая неслось слаженное пение пяти десятков глоток:

– Оро ейе, Ошун… Оро ейе, Ошун, аго, аго, аго…

– Что это? Я ведь запретил! Фелипе! Немедленно иди туда и наведи порядок!

– Вы приказали, и я пойду, – хрипло ответил мулат. – Но они разорвут меня на части. Они кричат, что это гнев Ошун.

– Кого, чёрт возьми?!.

– Я… Я не знаю, сеньор…

– Вр-рёшь! – зарычал Луис, одним ударом отбрасывая надсмотрщика на перила галереи. – Ты знаешь! Твоя мать была такой же чёрной сукой, как эти, которые сейчас голосят в сарае! Ты вырос в этих хижинах! Ты не можешь не знать! Что это за Ошун?!

– Я не знаю, сеньор, пощадите… – прошептал разбитыми губами Фелипе, падая на колени, и Луис понял: проклятого мулата можно убить, но он не сознается.

– С-скотина… Встань! Приведи сюда Мечу!

Надсмотрщик исчез. Сидя на мокрых перилах веранды, Луис в каком-то спокойном отчаянии думал о том, что все старания его покойной матери и его самого пропали даром: чёрных не перекроить. Они подходили ко кресту, слушали проповеди, на них тратили Святые дары – и вот… По ночам на его фазенде творилось чудовищное колдовство! Языческие обряды! Не хватало только, чтобы это дошло до соседей… Даже этот сукин сын Фелипе – и тот… А Долорес? Неужто и она?.. Нет, только не Долорес!

Не время сейчас думать об этом, приказал он себе. Языческие бредни – всего лишь бредни, они выбиваются кнутом, не его негры первые, не его – последние. И даже убытки – не самое страшное. Гораздо хуже то, что он один на фазенде с десятком перепуганных надсмотрщиков и двумя сотнями свихнувшихся черномазых. Из-за этой проклятой воды он, Луис, не сможет даже послать Фелипе в капитанию и попросить солдат! Да даже если и смог бы… Когда посланный вернётся, от фазенды останутся одни уголья, а негры сбегут в лес! Луис глубоко вздохнул. Перевёл дыхание. Напомнил себе, что дом отца крепок, а замки – надёжны. Что сжечь его под таким ливнем будет почти невозможно. Что внутри полно оружия, пороха и пуль, и он сможет отстреливаться из дома до конца. Что, чёрт возьми, Гимараэши никогда не были трусами – иначе не приплыли бы сюда через океан на скорлупках каравелл, вооружённые мушкетами, призрачной надеждой на удачу и собственной жадностью! И что, как бы ни повернулись теперь события, живым он, дон Луис Гимараэш да Силва, не сдастся кучке чёрных обезьян! И гори в преисподней эта их Ошун!

Со стороны крыльца послышался мерный грохот: это Фелипе волочил за собой по ступенькам связанную Мечу. Когда он швырнул её на пол перед хозяином, Меча не удержалась на ногах и повалилась на колени. Луис шагнул к ней. С неожиданной для самого себя болью вгляделся в обезображенное побоями, вспухшее лицо с заплывшим глазом и кровавой ссадиной в углу рта. Изорванное платье тоже было в засохших потёках крови. Чёрный мутный глаз смотрел на Луиса почти безразлично.

– Меча, ты умрёшь, – хрипло сказал он, когда Фелипе почтительно отошёл к крыльцу. – Но скажи мне… Скажи, чтобы облегчить перед смертью душу… Это и впрямь твоё колдовство?

Если бы она разрыдалась, испугалась, принялась умолять, поклялась, что ни в чём не повинна, – Луис не ответил бы за себя. Но Меча лишь усмехнулась краем изуродованных губ. И снова с кошмарной ясностью Луис увидел то, что поднялось перед его глазами недавней ночью: столбы огней по углам утоптанной площадки, грохот барабанов, вой полусотни глоток и та дьявольская, нестерпимо прекрасная, нечеловеческая тварь, которой обернулась Меча… его Меча!

– Позовите своего сеньора Христа, дон Луис, – сказала Меча равнодушным голосом человека, приготовившегося к смерти. – Если он сможет столковаться с Ошун… Но навряд ли. Ошун – жена Шанго, царя царей. Мужчины, видя её, сходят с ума. Она не терпит рядом с собой трусов. Ей не о чем будет говорить с вашим Иисусом.

– Тебе самое время вспомнить Господа нашего, – едва удерживаясь от того, чтобы задушить эту ведьму, процедил сквозь зубы Луис. – Потому что ты сейчас можешь молить только о милосердии.

Со двора донёсся пронзительный крик. И Луис, и Меча обернулись на него. Негритянка увидела, как надсмотрщик волочит на верёвке её сына, захлестнув его петлёй за горло, как щенка. Хрипло, коротко вскрикнула – и глаза её закатились.

Баия, наши дни

Ущербная луна, садясь, висела над самым морем. Серебристые блёстки покачивались на чёрной воде, сияющей дорожкой убегая к горизонту. На рейде стоял, сверкая огнями, большой американский лайнер. Рыбачьи лодки, вытащенные на берег, напоминали спящих доисторических животных. Остро пахло водорослями и морской солью. Песок в лунном свете казался голубым.

Вдоль кромки воды, шатаясь, шёл Ошосси. Невидимые волны, тихо шипя, заливали его следы. Ошосси шёл медленно и неутомимо, бормоча себе под нос невнятные проклятия. В конце концов он споткнулся о выступающий из песка камень, выругался и повалился ничком. Сел. С руганью выплюнул прилипшие к губам песчинки. Запустил обе руки в дреды. Уставился на лунную дорожку.

Рядом чуть слышно прошуршал песок. Пахнуло свежестью, цветами. Ошун, подобрав под себя подол платья, молча села рядом с Ошосси.

– Что ты здесь делаешь, девочка? – хрипло, без удивления спросил он. – Пришла купаться? Шанго знает, где ты?

– Не знает и знать не хочет, – отмахнулась Ошун: из темноты блеснула улыбка.

– Он… он у Йанса?

– Понятия не имею, знаешь ли. Всё может быть.

Ошосси продолжал смотреть на лунную дорожку. Затем сквозь зубы спросил:

– Если я убью Шанго, ты сильно будешь плакать?

– Да брось, охотник… Ты знаешь, сколько народу хочет его убить? – усмехнулась Ошун, вытягиваясь на песке и закидывая руки за голову. Подол её платья задрался, обнажив одно колено. Ошосси мельком вглянул на него – и уже не мог отвести глаз. Куда-то разом пропал хмель, в голове стало ясно, а сердце подскочило к самому горлу.

– Мне нужна твоя помощь, охотник Ошосси, – медленно, нараспев сказала Ошун. Зубы её сияли в широкой улыбке, из-под полуопущенных ресниц лукаво блестели белки глаз. Бретельки платья сползли с плеч, открывая грудь до самых сосков, и лунный свет бесстыже скользнул в ложбинку между двумя обсидиановыми холмами. Ошосси почувствовал, как пересохло во рту.

– Почему я?.. – голос Ошосси сорвался, когда он положил ладонь на обнажённое, серебристое от лунного света колено Ошун. – Почему не Шанго?

– Потому что его нет! – Из темноты послышался беспечный смешок. – И ждать, когда он объявится, мне уже некогда. Я сделала всё, что в моих силах. Но лесные тропы – это твоё царство, Ошосси, король джунглей. Ты пойдёшь со мной? Ты сделаешь то, о чём я попрошу?

– Да, детка, – хрипло сказал он. – Я сделаю.

– Даёшь слово?

– Даю…

– Чем же тебе заплатить, охотник? – кокетливо спросила Ошун, приподнимаясь на локтях. Ответом ей было нарастающее мужское ворчание. Ошун расхохоталась, падая на песок и запрокидывая голову. Луна бросилась ей в лицо. Сильные, горячие руки стиснули бёдра Ошун, и голова Ошосси, упав в ложбинку между обсидиановыми грудями, выгнала оттуда этого нахала – лунный свет.

В двух кварталах от пляжа, в Рио-Вермельо, в своей квартире Нана Буруку напряжённо всматривалась в брошенные на стол бузиос. В её широко открытых глазах бились язычки свечей. Тени скакали по потолку, падали на лицо Нана, делая его похожим на древнюю, мрачную маску. Шестнадцать бузиос, брошенные на полированную поверхность стола, складывались в изображение натянутого лука.

– Проклятая потаскуха… – процедила Нана, смешивая ракушки ладонью, и свечные язычки забились так, словно собирались улететь. – Шлюха! Можно было это предвидеть! Но кто бы мог подумать, что Ошосси!.. Впрочем, все они друг друга стоят, дети Йеманжи… Надо торопиться: скоро рассвет!

Аккуратно собрав в ладонь ракушки и ссыпав их в матерчатый мешочек, Нана взяла одну свечу и подошла с ней к невысокой этажерке в углу комнаты. Там, на низкой полке, стояли статуэтки ориша: Шанго, голова которого по-прежнему была залита сиреневым воском, и Ошосси, который, опустив свой лук, лениво смотрел на Нана зелёными, сощуренными глазами.

– Мальчик, ты вынуждаешь меня сделать это, – почти мягко сказала Нана, и огонь свечи тускло сверкнул в её глазах, – Не надо было тебе спать с женщиной своего брата. Не надо было слушать Ошун. Она просто шлюха, а ты просто был пьян. Обычное дело. Но ты дал Ошун слово и, насколько я тебя знаю, захочешь его сдержать. Глупо выполнять пьяные обещания… но ты никогда и не был умён. До моего Марэ тебе далеко, тут уж ничего не поделать… Марэ один из вас всех способен соображать. Он – и моя Эвинья. Их, видишь ли, воспитывала я, а не моя дура-сестра. Так что прости меня, мальчик: я делаю то, что в моих силах. Как жаль, что я не успела купить Огуна… Но, думаю, это ещё можно исправить. И тогда всё окажется совсем просто.

Поставив на этажерку свечу, Нана сняла с шеи кожаный шнурок с золотым кулоном. Кулон она, небрежно сорвав, отбросила в сторону, а шнурком крепко обмотала руки Ошосси. Улыбнулась, погасила свечу. И вышла из комнаты.

Полчаса спустя Нана остановила свой «БМВ» возле пляжа на Барра. Оставив босоножки в машине, женщина босиком спустилась по каменной дорожке на песок и пошла вдоль полосы воды, стараясь не подходить близко к волнам. В лунном свете ей были отчётливо видны две фигуры, спящие в объятиях друг друга. Подойдя вплотную, Нана брезгливо поморщилась. Наклонившись, подняла с песка скомканные, перекрученные джинсы Ошосси. Сунула в задний карман маленький плоский свёрток и быстро, не оглядываясь, пошла прочь.

Вернувшись в машину, Нана набрала на мобильном телефоне короткий номер и отрывисто спросила:

– Полицейский участок Барра? Считаю своим долгом, офицер, сообщить следующее…

Полчаса спустя белый «БМВ» доны Нана остановился на пустынной площади Пелоуриньо перед магазином «Мать Всех Вод». Тёмная фигура выскользнула из машины, открыла дверь магазина и исчезла внутри. Через несколько минут Нана вернулась, села за руль, и БМВ, бесшумно тронувшись с места, исчез в темноте.

Ошосси проснулся перед самым рассветом, когда луна ушла и на пляже было темно хоть выколи глаза. Страшно болела голова. Песок казался холодным, колол кожу, словно иглами. Разом вспомнился минувший день – и минувшая ночь тоже. На душе сделалось так же отвратительно, как и в желудке, и Ошосси даже обрадовался тому, что Ошун рядом с ним спала мёртвым сном. Рассыпавшиеся волосы скрывали её лицо. Ошосси на ощупь нашёл джинсы, натянул их. Выплюнул заблудившиеся во рту песчинки, жалея, что вместе с ними не может выплюнуть горький привкус, – и, оглядевшись в темноте, наугад пошёл к выходу с пляжа.

На набережной горел единственный фонарь, под которым стояла полицейская машина с погашенными фарами. Тщетно вспоминая, где он запарковал свой «пежо», Ошосси прислонился к парапету, зашарил руками по карманам в поисках сигарет – и в эту минуту в глаза ему ударил резкий свет.

– Полиция штата Салвадор. Вы – Ошосси де Айока?

– Он самый, – изумлённо ответил Ошосси, отворачиваясь от фонаря. – Зачем же светить в лицо, офицер? Что я сделал?

– Не шевелись! – Жёсткие ладони уверенно обшарили его, выдернули из заднего кармана джинсов плоский пакет и с силой толкнули в спину:

– Марш в машину, сукин сын!

На рассвете мобильный телефон на столе разразился отрывистыми гудками. Спящая Оба зашевелилась, отбросила с лица волосы, испуганно ахнула, взглянув на часы, – а Огун уже вылетел из постели.

– Дьявол, Эшу! Ты в своём уме?! Что случилось? – Телефон вдруг дрогнул у него в руках. Огун перехватил его, неловко нажав кнопку громкой связи, и голос Эшу заверещал на всю квартиру:

– Дрыхнешь?! Ошосси взяли на пляже с наркотой! И ещё три кило нашли у матери в доме! Приезжай!!!

– При всём моём уважении, сеньор полковник, – ничего не могу сделать. – Начальник отделения полиции в Барракинье, пожилой мулат с усталыми глазами, внимательно смотрел на сидящего напротив него Огуна. Тот, казалось, занимал своей громадной фигурой в чёрной форме войск ВОРЕ весь маленький кабинет. Жёсткое лицо Огуна, как обычно, было неподвижным.

– Ваш брат был арестован с пакетом героина в кармане – более двухсот грамм. Это превышает допустимую норму для личного употребления. При обыске в доме его приёмной матери, сеньоры де Айока, было найдено ещё три килограмма. Чистый, качественный героин, общей стоимостью более семидесяти тысяч американских долларов. Я просто выполнил свой долг.

– Безусловно, майор, – согласился Огун. – Что говорит брат?

– Как и все они, отрицает всё на свете, – пожал плечами майор. – Никаких объяснений не даёт. На допросе заявил, что всё это видит впервые, что пакет ему подбросили, что он никогда ничем подобным не занимался… в общем, ничего нового. Вы ведь сами всё понимаете, сеньор полковник. Я уверен, вам в Рио ежедневно приходится заниматься подобными вещами.

– Вы правы, – снова согласился Огун. Начальник участка посмотрел на него почти участливо.

– Поверьте, сеньор полковник, я был бы счастлив оказать вам услугу! Я слышал о вашей службе в Рио и, признаться, восхищён последней операцией в Росинье[69]. О вас тут писали все газеты, у меня даже сохранились вырезки…

– Восхищаться нечем, майор, – чуть заметно поморщился Огун. – Я, со своей стороны, хотел бы вас поздравить с Тубарау Прету. Вы его взяли, наконец?

– Взяли… но, не скрою, по чистому недоразумению, – невесело усмехнулся майор. – Во время обычного рейда в порту. Надо отправлять Тубарау в Рио, а я всё никак не могу рискнуть. Бандиты совсем обнаглели, могут попросту отбить его по пути.

– Что ж, такова наша работа.

– В том-то и дело. Мне, право же, очень жаль, но… – Майор вздохнул, побарабанил пальцами по облезлой столешнице.

– Ведь ваш брат и прежде привлекался за торговлю героином! Десять лет назад он отбывал тюремный срок… Ведь это всё было, сеньор полковник! И никуда не делось!

– Я знаю, – сдержанно подтвердил Огун. – Но срок Ошосси мотал за убийство. Насколько мне известно, он давно уже не имеет дела с наркотиками.

– В самом деле? – Полицейский не сводил с него взгляда. – У нас есть сведения, что Ошосси де Айока год назад получил из Колумбии и весьма удачно реализовал в Баие огромную партию героина. Партия была таких размеров, что в порту даже упала цена на героин на несколько недель!

– У вас есть этому доказательства? – не меняясь в лице, спросил Огун.

– Если бы они были, ваш брат уже год сидел бы в тюрьме, – жёстко отозвался майор. – Но их не нашлось! Были лишь слухи и разговоры – как всегда в Баие.

– О чём же в таком случае речь, майор?

– О том, что сейчас этих доказательств у меня столько, что хватит на три тюремных срока! И даже из глубочайшего уважения к вам я не могу замять дело.

– Я не прошу у вас этого, – помолчав, сказал Огун. – И рассчитываю только на вашу добросовестность. От кого вы получили информацию?

– Поступил звонок от нашего агента.

– Могу я поговорить с этим человеком?

– К сожалению, нет.

– Вот как? Это штатный агент?

– Не совсем… – Майор помялся. – Честно говоря, это был анонимный звонок.

Огун выразительно поднял брови. В маленьком кабинете повисла тяжёлая тишина.

– Мне жаль, сеньор полковник, – наконец, с тяжёлым вздохом сказал майор. – Право же, очень жаль. Я счёл бы за честь оказать вам услугу. Но вы сами понимаете, что при наличии таких обстоятельств я не имею никакого права… Я обязан исполнять свой долг. Я очень сожалею, сеньор полковник.

– Я понимаю вас, – с непроницаемым лицом сказал Огун. – Разрешите мне увидеться с братом.

– Это, я полагаю, возможно. – Майор улыбнулся с заметным облегчением и поднялся из-за стола. – Будьте добры подождать здесь.

Начальник участка вышел из кабинета. Его не было около четверти часа. За всё это время Огун ни разу не пошевелился на шатком стуле и не отвёл взгляда от портрета президента Бразилии на шершавой стене, рядом с которым висел илеке Ошала: связка серебристо-белых бусин. Молодой полицейский, стоящий в коридоре у двери, то и дело заглядывал в щёлку. Он явно хотел что-то сказать знаменитому полковнику де Айока, – но, глядя на застывшую, словно обратившуюся в монолит фигуру Огуна, так и не решился это сделать.

Майор вернулся. На его смуглом морщинистом лице была растерянность.

– Я прошу прощения, сеньор полковник. Но ваш брат наотрез отказался от встречи с вами. Дословно он сказал: «Лучше сразу расстреляйте меня в камере». Я уговаривал его лично, но… безрезультатно.

– Благодарю вас, майор, – отрывисто сказал Огун. И поднялся, чудом не перевернув хлипкий стол из крашеной фанеры. – Прошу простить за отнятое время.

На лестнице его догнал молодой полицейский.

– Сеньор полковник! Полковник де Айока! Пожалуйста, подождите!

Огун остановился.

– Вы забыли свои сигареты! – юноша неловко отдал честь и протянул Огуну пачку «Bacana». – Вот…

– Спасибо, сержант.

– Всегда к вашим услугам, сеньор полковник! – радостно вытянулся молодой полицейский. – Я хотел бы сказать… Не примите это за дерзость, но… Я знаком с вашим братом Ошосси! Я занимаюсь капоэйрой у местре Йанса! Мне кажется… Я думаю, что… В общем, Ошосси никак не мог! То есть, раньше – да, он это делал, все знают, но сейчас… Местре Йанса никогда бы не допустила! Я, конечно, не могу знать наверняка, но… Мы бы все тогда знали, я думаю! В порту ведь ничего не скроешь! Денег у Ошосси как не было, так и нет, вот! Простите, сеньор полковник, я, должно быть, не то говорю, но… – Смешавшись окончательно, юный полицейский умолк.

С минуту Огун в упор смотрел на смущённого молодого человека. Затем молча кивнул, козырнул и вышел.

На улице ему ударил в лицо яркий солнечный свет. Огун успел только осмотреться – а к нему уже кинулись Оба, Йанса и Эшу.

– Ну, что, что, что?! Что там сказали легавые? Что за фигня с ширевом? Ты договорился, его отпустят? – завопил Эшу, отталкивая от Огуна женщин. Брат жестом заставил его замолчать и обратился к Йанса:

– Всё верно. Три кило дома и двести грамм на кармане.

На окаменевшем лице мулатки по-мужски дёрнулся желвак.

– Как ты могла об этом не знать, сержант?

– Я никогда не поверю в это, полковник, – едва разжимая губы, выговорила Йанса. – Никогда.

Огун перевёл взгляд на младшего брата:

– Где Шанго? Он должен быть здесь!

Эшу только пожал плечами, и, глядя в его злую и расстроенную физиономию, Огун понял, что брат не врёт.

– А Ошун? Что она говорит?

– Ошун пропала несколько дней назад, – помолчав, сказала Йанса. – И никто не знает, где она.

Серый туман наползал отовсюду. Его дымные клубы были похожи на щупальца. Братья сражались втроём, как всегда, – Огун, Ошосси и Эшу. В воздухе свистели мачете, и клочья колдовского тумана отползали прочь, не решаясь приблизиться к тройке воинов. Мутное пятно солнца едва проглядывало сквозь сходящиеся тучи. Щупальца боялись напасть, выжидая момента. Они сплетались и колебались, шипя, как клубок ядовитых змей. Вот одно из них тенью метнулось между бойцами и обвилось вокруг ноги Ошосси. Босая ступня охотника заскользила по мокрой глине, лук выпал из его рук, Ошосси упал – и дымные щупальца тут же утащили его прочь. Туман рухнул сразу же, густой завесой, и больше не видно было ни Ошосси, ни его братьев, – лишь отчаянный крик пробивался сквозь серый морок, и некому было помочь…

… – Эва! Эвинья, да проснись же! Эва, что случилось, что с тобой? Девочка моя! Да сколько же можно? Скоро утро!

Эва села на смятой постели. Сон ещё стоял в её расширенных глазах, от ужаса пересохло горло, и она тщетно силилась понять, кто это так отчаянно трясёт её за плечи.

– Эва, да что с тобой такое? – Даниэл испуганно смотрел ей в лицо. – По-моему, тебе нужно к врачу! Я серьёзно! Ведь это уже неделю продолжается! Что тебе снится? Ты кричала так, будто тебя режут!

– Из… извини, пожалуйста… – пробормотала непослушными губами Эва. – Я пойду на кухню… Посижу немного. Ты спи.

– Может быть, попробуем уснуть вместе? – игриво предложил Даниэл, отыскав под простынёй её грудь. Эва оттолкнула его. Вышло грубо, она сама это почувствовала, и Даниэл тут же надулся.

– Что ж, сходи, попей воды, – сухо посоветовал он. – А я ещё посплю, с твоего позволения.

Эва молча встала и ушла.

Она не стала зажигать света – тем более, что небо в окне уже серело. Кое-как поймав стаканом струю воды из-под крана (руки отчаянно дрожали), Эва присела на подоконник и попыталась привести мысли в порядок.

Бабушка всегда учила Эву доверять своим снам. «Слушай сны, Эвинья, наше ори говорит с нами через них! Только во сне человек может раскрыться до конца! Только во сне мы и беззащитны, и всемогущи одновременно! Сновидения не лгут, они предупреждают нас: не отворачивайся от них!»

«Попробуй отвернись от этого…» – с ожесточением подумала Эва, залпом проглатывая воду и выплёскивая при этом полстакана себе на колени. Уже неделю она не могла спокойно спать, раз за разом просыпаясь в холодном поту от чудовищных сновидений. До конца семестра оставались считанные дни, но Эва чувствовала: ждать нельзя. Плевать на экзамены: она должна вернуться домой, в Баию! Сны никогда не лгут.

Неделю назад, когда Эве приснился первый кошмар, она сразу же позвонила тёте и осторожно попыталась выяснить – всё ли хорошо в семье. Жанаина уже несколько дней находилась в Рио и уверила Эву, что дома, в Баие, все живы и здоровы. Ошун должна сниматься в рекламе кайпириньи, до чего же хороша эта малышка, почему её до сих пор не показывают в сериалах? Йанса и Ошосси готовят шоу капоэйры и уже две недели не могут говорить ни о чём другом. Огун звонил на днях, и у него всё благополучно. Оба процветает со своим рестораном и так устаёт, бедная, что даже похудела, а ей это ничуть не идёт. Эшу, как всегда, занимается бог знает чем, но из полиции его, слава богу, выпустили, потому что кому он там сдался, – и не было у них никаких свидетелей, не было! Её сыну не нужен нож, чтобы хорошенько подраться, вот так-то, и пусть полицейские не выдумывают того, чего сами не видели! Шанго… ну, Шанго как всегда. Что с ним можно поделать, мать ему не указ, и полиция не указ, и Огун тоже, и вообще ему на всех плевать! Когда-нибудь это кончится несчастьем, дай бог, чтобы не скоро, она всего лишь мать, и что она может?.. Эва поняла, что и у Шанго всё более-менее в порядке, и почти успокоилась.

И напрасно. Потому что ночью на неё снова обрушился кошмар. Тропический ливень хлестал по лесу толстыми струями, и её брат Шанго стоял на коленях в липкой глинистой жиже. Сквозь визг ветра и грохот дождя Эва слышала его яростное, бессильное рычание. Сизая глина сплошь покрывала голову Шанго, и освободиться от неё он не мог. Его отчаянная ругань перекрывалась торжествующим женским смехом, в котором Эве слышалось что-то неуловимо знакомое. В лесу падали деревья, ревела вышедшая из берегов река. Эва знала: ещё несколько минут – и вздувшаяся вода захлестнёт берег… Поскальзываясь на глинистых отломах, Эва бросилась к брату через сбивающие с ног водяные потоки, но женский хохот с лёгкостью отбрасывал её назад, а река подходила всё ближе… Эва проснулась от собственного вопля в объятиях Даниэла.

Теперь Эва испугалась уже по-настоящему. Беспокоить тётю ещё раз она не стала и вместо этого позвонила Оба. Выяснила, что с Шанго всё хорошо, он в Масейо с какой-то шлюхой, чтоб ему провалиться, ненасытному кобелю, уже и Ошун ему не годна!.. Ошун? Она снимается в рекламе и, слава богу, почти не убивается: ещё не хватало!

– Когда ты приедешь, радость моя, я каждый день вижу тебя во сне! – спрашивала сестра. – Сколько можно учиться, ничего хорошего в этом нет: мне ли не знать! Приезжай, Эвинья, я приготовлю лучшую ватапу на свете! Сходим на капоэйру, полежим на пляже, встретим Дни Йеманжи… Мне так скучно без тебя!

И снова Эва смеялась, благодарила, обещала и старалась спрятать тревожные нотки в голосе. Оставалось позвонить только матери, но Эве было легче умереть, чем сделать это.

Вечером она долго не ложилась. Дождалась, пока уснёт Даниэл, разобиженный её нежеланием заниматься любовью, и осторожно расставила на столе возле постели свечи, сопроводив их бабушкиным заговором. И, почти успокоенная, уснула.

Но ночь оказалась ужасной! Сны накатывали один за другим. Страх то петлёй хватал Эву за горло, то отпускал, заставляя дрожать от льющегося по спине пота. Кошмарные видения сменяли друг друга. Эва видела то Ошун, тонущую на середине жёлтой, бурлящей реки, то Шанго, залитого кровью, то Огуна, лежащего навзничь, неподвижно, с разбитой головой, то Эшу, летящего в пропасть вместе с лавиной камней, то незнакомую негритянку с лицом, обезображенным побоями, со связанными ремнём локтями, то группу чёрных людей, продирающихся сквозь тропический лес с мачете в руках, то незнакомого белого человека с искажённым страданием лицом… Эву спас рассвет, ворвавшийся в комнату со свежим сквозняком и затушивший свечи.

Сказав Даниэлу, что она приедет в университет ко второй паре, Эва методично обыскала всю квартиру, включая входные двери и окна с наружной стороны, перетрясла все свои вещи, заглянула за шкафы, обшарила каждый уголок. Всё было напрасно: в квартире не нашлось даже самого крошечного колдовского амулета. В полной растерянности Эва сварила кофе и уселась с чашкой на пол посреди разгромленной комнаты. Может быть, Даниэл прав? Может, она просто переутомилась и слишком много думает и читает перед экзаменами? Может, очередной страшный сон – это всего лишь сон? Студентка Эва Каррейра, вероятно, успокоилась бы на этом. Но внучка мастерицы «чудес» доны Энграсии, дочь Нана Буруку и племянница Йеманжи, ориша Эуа знала: кошмарных снов не бывает. Бывает чужой злой умысел или отчаянное послание из глубины собственного ори. Но кто мог желать ей зла? В глубине души Эва понимала: такое под силу лишь кому-то из её родни. Кому-то из ориша.

Кошмары возвращались ночь за ночью. Даниэла так пугало то, что происходило с любовницей, что он в конце концов перебрался спать в кабинет («Не могу слушать, как ты кричишь и бормочешь на африканских языках!»). Эве стало от этого только легче. Она не знала, что ей делать. Посоветоваться было не с кем. Пугать тётю и братьев, у которых в кои-то веки всё было хорошо, отчаянно не хотелось. В университете на лекциях отчаянно тянуло в сон, и Эва литрами пила чёрный кофе, опасаясь, что уснёт посреди лекции и проснётся, истошно вопя на языке йоруба заклинания против злых духов. Голова, казалось, была набита тёплой ватой, слова преподавателей и друзей почти не пробивались через неё. А чудовищные сны не оставляли её в покое.

И вот сейчас Эва снова сидела на кухне, дрожа от озноба, ждала рассвета и глотала, не чувствуя вкуса, обжигающий кофе. Чтобы хоть немного успокоиться, она взяла свой смартфон, совсем заброшенный ею на этой неделе, и принялась просматривать непрочитанные сообщения. Их оказалось больше полусотни. Ставя зелёные галочки, Эва методично удаляла сообщения одно за другим. Секретариат университета – письмо о том, что её курсовая работа засчитана… Студенческий клуб – программа праздника по случаю каникул… Фирма косметики – формальное поздравление с окончанием учебного года и сногсшибательное предложение… Подруга – из Рио… «Ты совсем пропала, что случилось, я видела твои акварели на сайте университета и думаю, что ты могла бы…» Габриэла, милая Габриэла, прости, всё – потом… Сообщение от банка о зачислении на счёт трёх тысяч реалов… Что? Эва недоумённо поморщилась. Открыла сообщение. В самом деле: банк «Сан-Паулу-Экономику», на её счёт перечислены деньги, три тысячи… Растерянная Эва взглянула на дату. Деньги были получены несколько дней назад. Но откуда?.. Звонить в банк и выяснять было ещё рано. Встревоженная Эва продолжила скролить сообщения – и тут же наткнулась на длиннющую СМС от Аны Мендонса – куратора университетской выставки. Подумав, Эва открыла письмо.

«Дочь моя, у тебя нет совести! Проверь свои пропущенные звонки, я уверена – все они от меня! Я понимаю, что экзамены отнимают уйму времени, но почему я должна носиться по этажам корпуса и искать тебя?! Что ж, настоящим письмом уведомляю глубокоуважаемую сеньориту Каррейра в том, что все её статуэтки проданы! Проданы в один день! Более того – в один час! Это успех, моя дорогая, настоящий успех! Какое счастье, что я успела забрать для папы хотя бы твоего Эшу! Ошумарэ и Обалуайе купил коллекционер из Сержипи, я тебе уже рассказывала о нём. А профессор Жантос с боем отхватил Огуна! Вечером хотел купить и Шанго, прибежал с деньгами – а уже всё! Шанго и Ошосси купила какая-то сеньорита – между прочим, из твоей Баии – и не торговалась! Отправляю тебе копию чека, а банк со дня на день переведёт сумму…»

Далее Эва читать не стала: внизу письма Аны белел квадратик: фотография чека. Сердце отчего-то бухнуло тяжело и тревожно. Похолодевшим пальцем Эва ткнула в снимок, тот раскрылся. На экране появилась знакомая эмблема фирмы «Луар», принадлежавшей её матери. Смартфон выпал из рук Эвы и, обиженно пискнув, выключился.

С минуту Эва сидела неподвижно, уставившись в окно, за которым наливались ранней подсветкой облака. Затем вскочила. Залпом допила остывший кофе. Оделась, схватила сумку, сунула в карман смартфон и, не обращая внимания на испуганные вопросы проснувшегося Даниэла, вылетела за дверь.

Через полчаса Эва вбежала во двор университета. Было ещё совсем рано, но девушка только порадовалась этому, зная, что Ана всегда приходит одной из первых. Не прошло и четверти часа, как у ажурной ограды замелькала знакомая внушительная фигура в белом платье и сеньорита Мендонса величественно вплыла в ворота.

– Эвинья! – обрадовалась она. – Наконец-то! Ты получила хоть одно моё…

– Да-да, я всё получила, спасибо, прости, что не ответила сразу. – В качестве оправдания Эва вытащила свой смартфон со свежей трещиной поперёк экрана. – Видишь, он еле жив и почти сошёл с ума! Надо бы купить новый…

– Примерно то же самое говорил о тебе Даниэл да Вита всю эту неделю, – усмехнулась Ана. Эва вымученно улыбнулась:

– Он тоже собирается купить новую?..

– Выглядишь неважно, – не ответив на вопрос, нахмурилась Ана. – Что стряслось?

Эва глубоко вздохнула. Подумала о том, что уже не имеет значения, сочтут ли её полоумной или нет.

– Анинья, мой Эшу в кабинете твоего отца ещё цел?

– Разумеется! – пожала плечами Ана. – Цел и прекрасно себя чувствует! Отец постоянно показывает его гостям, все сначала смеются, а потом… умолкают. Ты действительно талант, дочь моя! Я хотела передать тебе приглашение отца…

– Ана, мне нужно забрать Эшу.

– Что?! – завопила Ана так, что несколько студентов, проходящих мимо, шарахнулись в сторону и со страхом уставились на обеих девушек. – Забрать Эшу?! Ты в своём уме?! Да отец не позволит никогда! Послушай, девочка моя, так нельзя! Статуэтка продана! Тебе перечислена весьма приличная сумма! Ты сама выставила его на продажу! Так порядочные люди не поступают, скажу я тебе!

– Анинья, я понимаю, что это неприлично с моей стороны, – устало сказала Эва. – Я готова вернуть деньги. И самого Эшу я надеюсь вернуть дону Мендонса через… через несколько дней. Но он нужен мне сейчас. Это очень важно. Ему… грозит опасность, – и, взглянув в округлившиеся глаза Аны, сказала, – Можешь считать меня сумасшедшей, как хочешь. Но отдай мне Эшу. Обещаю, после он вернётся.

– Надеюсь, – после долгой паузы холодно сказала Ана. – Кстати, если в самом деле такая спешка, – едем прямо сейчас. После я не смогу, у меня зачёт.

Через час Эва сидела в такси с завёрнутым в платок Эшу на коленях: в сумку он поместиться не пожелал. Такси неслось к Ларго-до-Паисанду, и Эва надеялась, что застанет профессора Жантоса дома. Ана ни о чём её не расспрашивала и лишь, вручая Эшу, сухо проронила:

– Теперь ещё мне объясняться с отцом. Надеюсь, дорогая, ты знаешь, что делаешь.

«Если бы я знала…» – думала Эва, глядя на мелькавшие мимо здания и тротуары. До Ларго-до-Паисанду было около сорока минут езды. Знаменитые городские пробки уже начались, и Эве даже думать не хотелось о том, что будет, если она опоздает.

Вихрем взлетев по старой лестнице на четвёртый этаж, Эва затрезвонила в дверь. Ей открыла молоденькая горничная.

– Вы к дону профессору, сеньорита? Прошу прощения, но он не принимает зачётов дома! Это распоряжение самого дона профессора, и он сейчас очень занят…

Из гостиной донёсся негромкий голос. Говорила женщина, и, услышав её, Эва почувствовала мурашки на спине.

– Итак, профессор, ваше решение окончательно? Вы категорически отказываетесь от продажи?

– При всём моём уважении – категорически, сеньора. Я понимаю ваше нетерпение… и даже разделяю его. Но продавать этого «святого» я не желаю. Ваше предложение очень щедро, но, тем не менее…

Пробормотав невнятное извинение, Эва промчалась мимо горничной в гостиную – и застыла на пороге, встретившись взглядом с собственной матерью. Та сидела в кресле у стены, на которой были развешаны африканские маски. Профессор Жантос стоял напротив, возле этажерки с ритуальным оружием. Между доной Каррейра и профессором, на полированном низком столике, стоял, оперевшись на меч, керамический Огун в тёмно-синем плаще.

Увидев свою статуэтку целой и невредимой, Эва испытала такое облегчение, что не сразу смогла проглотить ком в горле и не ответила даже на вежливое приветствие профессора Жантоса.

Первой заговорила мать.

– Что ж, Эвинья, ты как раз вовремя, – спокойно, словно они с дочерью виделись последний раз вчера, а не год назад, сказала она. – Мы с профессором как раз обсуждали твои неординарные способности. Что я могу поделать, дон Жантос, если родная дочь отказывается принести мне в дар свои работы? Я могу только купить их. И готова предложить любые деньги, но…

– Но я отказываюсь от продажи, сеньора, прошу меня простить, – отозвался профессор, изумлённо глядя на взъерошенную, взволнованную Эву. Дон Жантос был одет по-домашнему, в мягкие фланелевые брюки и чёрную футболку. На его запястье был знакомый всему университету браслет из агатовых и нефритовых бусин.

– Мне самому слишком нравится этот Огун. Примите мои поздравления, дона Каррейра: у вашей дочери недюжинный талант. И она очень способная студентка. Неделю назад я с удовольствием поставил ей автоматический зачёт по моему предмету, выслушав увлекательную лекцию о развитии кандомбле на северо-востоке страны.

– Да, Эва умна, я не спорю, – согласилась мать. – Это наследственное. Верите ли, профессор, всю жизнь я делала для неё всё, что было в моих силах! Но первое, что сделала Эвинья, став взрослой, – улетела из дома. Что ж, выросших детей не удержать, такова доля матери… Так чего же ты хотела, девочка моя? Вот так врываться в дом к своему преподавателю – без звонка, без назначенной встречи, – по меньшей мере неприлично!

– Я знаю. – Эве, наконец, удалось справиться с волнением. – Простите меня, дон Жантос. Я пришла умолять вас не продавать никому Огуна.

– Я вижу, ты… – Мать не закончила фразы, глядя на голову Эшу, выглядывающую из пёстрого свёртка в руках Эвы. Затем, подняв на дочь ледяные, страшные глаза, медленно произнесла, – Я недооценила тебя, девочка. Что ж… тем хуже.

– Дона Каррейра, что здесь происх-х-х… – Голос профессора растаял в глухом, угрожающем рокоте, падающем на голову Эвы, как несущиеся с горы камни.

«Она пробирается в твоё ори… Держись, держись! Вспомни, чему тебя учил Обалу!» Почти теряя сознание, изо всех сил цепляясь за здравый рассудок, Эва чудовищным усилием закрыла свою волю.

«Ошумарэ, Обалуайе, арроробой! Антото! Братья мои, помогите!»

И они помогли. Радужная, сияющая аше Марэ хлынула ей в голову, пробивая тяжёлый, вязкий затор, освобождая сознание. А следом спешила колючая, острая, стальная, такая неудобная, но единственно возможная аше Обалу. Она лезвием прошлась по камням Нана Буруку, легко развалив их на жирные ломти бесполезной глины. С головы Эвы словно рухнул булыжник. Она вскинула руку в ритуальном жесте, уже не заботясь о том, что подумает о ней профессор Жантос. Ориша Эуа вступалась за своих братьев, и никто не смел встать у неё на дороге!

Нана Буруку вполголоса рассмеялась ртом, в котором зубов было гораздо больше, чем положено человеку. Чёрные впадины её глазниц горели недобрым светом. Лицо, ставшее маской из обожжённой глины, застыло в древнем, вселенском безразличии.

– Девочка моя, девочка моя… Ты забыла, кто ты такая, моё нежное создание! Ты, Эуа, никогда не вступавшая в битву! Ты, не пожелавшая даже выйти замуж, – ведь мужчины так грубы и глупы! Ты, ни о чём никогда не думавшая, кроме своих фигурок и картинок – детских игрушек! Ты – облачко на небе, радуга в руке своего брата, лунная игра на волнах! Ты – лужица дождевой воды, которая высыхает за краткий миг! Ты – всё то, что красиво и бесполезно, да-да, совсем бесполезно! Что ты сделаешь с древней глиной, тяжёлой магией Первой Земли, родившейся до начала времён? Я – Нана Буруку, праматерь всех ориша, я – Знающая Пути! Ты – моя неразумная дочь, и я не хочу тебе вредить. Отойди с дороги, девочка моя. Моя война не с тобой. Пока что не с тобой.

– Ты не тронешь моих братьев, – одними губами прошептала Эва. В сердце холодным насекомым вполз ужас. Она знала, что мать права, что ей никогда не справиться с Нана Буруку – но оставить Огуна и Эшу без помощи было немыслимо. Едва балансируя на грани сознания, Эва всё же смогла сотворить вокруг себя сверкающее дождевыми каплями яйцо, насквозь пронизанное радугой. Радугой, выходящей цветным, переполненным влагой лучом из её головы – и Эва знала, что другой конец луча входит в ори Ошумарэ. Пока радуга не порвана – Марэ держит её на поверхности, он хранит её…

Нана Буруку с интересом наблюдала за её манипуляциями.

– Девочка моя, чудесно! Это же просто замечательно! Невероятная красота, и искусно сделано! Что ж, оставайся в своём яичке: это самое лучшее, что ты можешь устроить! А мне предоставь делать то, зачем я пришла! – И, не глядя больше на радужную сферу, в которой терялась Эва, она быстро прошла мимо.

Эва застонала от ужаса: что ей стоило взять с собой в сияющее яйцо Огуна?! Ведь нужно было только протянуть руку… Но руки у неё были по-прежнему заняты Эшу, сердито смотрящим на неё через край шёлкового платка. Эва знала: одной рукой тяжёлую статуэтку ей не удержать, а поставить Эшу на пол означает разорвать сферу. Но Огун… Господи, Огун!

А Нана Буруку уже стояла рядом со столиком. Эва не могла смотреть на её огромный рот, растянувшийся в ужасающей акульей улыбке, когда мать положила руку на голову глиняного Огуна.

– Огун! Йе! Аго, аго, аго! – не помня себя вскричала Эва, призывая ориша. Радужная сфера лопнула, цветной луч исчез, оставляя её беззащитной. Но Нана Буруку даже не повернулась к ней. Судорожно сжимая в ладонях Эшу, Эва смотрела на то, как мать берёт в руки статуэтку Огуна, поднимает её над полом и…

– Рирро, Эуа! – раздалось, заставив задрожать стены, громовое приветствие. Эва повернулась, чуть не выронив Эшу. И встретилась глазами с доном Жантосом.

На профессоре больше не было круглых очков. И глаза, которые посмотрели на неё из-под сведённых бровей, были уже глазами Огуна – могучего, беспощадного, свирепого воина. «Ориша оседлал свою лошадку… – как во сне, подумала Эва. – Мой брат здесь!»

Нана Буруку попятилась. На лице её ещё сохранялось выражение издевательского торжества – но оно пропало, как только Огун сорвал со стены ритуальный железный нож йоруба. Тот мгновенно стал в его руке сверкающим мачете. В другой руке оказался топорик из слоновой кости, принадлежавший культуре Нок. Он сразу же превратился в тяжёлый боевой топор. Профессор Жантос, впустивший в себя ориша, сделался на добрый метр выше своего роста, сбросил три десятка лет и килограммов пятнадцать лишнего веса. Пропал уютный животик, старческие обвисшие щёки. Сквозь натянувшуюся футболку проступили тяжёлые, упругие мускулы, раздались плечи, окаменели мощные ключицы. Глаза Огуна сияли яростью. Раздался хриплый, полный бешенства крик – и мачете пронеслось через комнату, вонзившись в паркет у ног Нана Буруку и распоров подол её платья. Нана, вскрикнув, отпрянула. Её акульи черты исказились, рот ощерился в бешеном оскале. А Огун уже шёл к ней через комнату, поднимая топор, и пол дрожал под его тяжёлыми шагами. Нана Буруку пронзительно, злобно завизжала. И взвилась в воздух. Раздался оглушительный грохот, взметнулось синее пламя. Дрогнув, распалось на хрустальные осколки оконное стекло.

Эва глубоко вздохнула. Села на пол. Аккуратно положила рядом с собой глиняного Эшу. И только после этого с облегчением лишилась чувств.

Она пришла в себя от испуганных всхлипываний служанки:

– Сеньорита, сеньорита, что с вами? Что здесь случилось? Где та сеньора, которая пришла к нам? Что с доном Жозе, Святая Дева?!

Чёрная девушка дрожала с головы до ног, стоя на коленях рядом с Эвой и глядя на неё круглыми от ужаса глазами. В гостиной пахло окалиной. Разбитое окно скалилось застрявшими в раме осколками. Пол был усыпан стеклянной крошкой. Керамический Огун, целый и невредимый, сумрачно обозревал со стола разгромленную гостиную. Эшу весело поглядывал на него с пола, из-под съехавшего платка. Профессор Жантос лежал в кресле, запрокинув голову, с закрытыми глазами.

– Успокойся, не реви! – Эва взяла всхлипывающую девчонку за плечи, довольно сильно встряхнула. – Как тебя зовут?

– Эрма, сеньорита…

– Эрминья, приди в себя! Дону Жантосу нужна помощь! Принеси воды и успокоительное! Он жив, всё в порядке, это просто… – Она запнулась, увидев на худом запястье девчонки золотисто-жёлтый янтарный браслет. – Ты служишь Ошун?

– Да, сеньорита, – поколебавшись, сказала Эрма.

– Тогда ты понимаешь, что здесь было. Бегом за водой!

Служанка умчалась. Едва за ней закрылась дверь, профессор Жантос застонал. Эва кинулась к нему.

– Дон Жантос! Как вы себя чувствуете?

– Как переваренная и извергнутая гуява, – слабым, но торжественным голосом изрёк профессор, поднимая голову. – Отец небесный… Я и предположить не мог!..

– Вы – макумбейро? – тихо спросила Эва, не сводя глаз с зелёных и чёрных бусинок на запястье профессора. – Вы посвящены Огуну?

– Да, дочь моя. Я прошёл обряд иаво на террейро доны Миранды де Майомбе, в Гаване… Там кандомбле называется сантерией. И цвета Огуна – зелёный и чёрный. Это было так давно! Одна из многих глупостей в моей жизни… – Профессор смущённо закашлялся.

– Отчего же – глупостей?

– Оттого, что ориша требуют служения. Так говорила мне сантера. А я… Мне было двадцать пять лет, и я прошёл посвящение больше из любопытства. Из научного любопытства, разумеется: мне было смертельно интересно, как это всё работает! Но Огун в ту ночь так и не спустился ко мне. Я решил, что сантерия – это обычное шарлатанство и обман необразованных людей. И больше не появлялся на террейро. Молодой самоуверенный осёл с недописанной диссертацией. А сейчас…

– А сейчас Огун спас нас всех, – тихо закончила Эва. – Посвящение не прошло бесследно, дон Жантос. Вы – сын Огуна и останетесь им навсегда.

– Так я в самом деле вошёл в транс? – оживился профессор, – Боже, как досадно, что не было возможности установить камеру… Я видел, как это происходит с другими, но, признаться, так и не уверился до конца, что это – по-настоящему… А где же ваша матушка?

Эва промолчала, и в глазах профессора мелькнул страх.

– Я… я надеюсь, он… то есть, мы с Огуном… никому не причинили вреда?

– О, нет, – заверила Эва, поправляя подушки в кресле и принимая из пальцев примчавшейся Эрминьи запотевший стакан с водой. – Вы спасли меня… и своего ориша. И даже Эшу! Но обо всём этом – после, профессор! Сейчас я должна лететь домой! Огуна я заберу, с вашего позволения. Обещаю вернуть его вам, когда всё закончится.

Профессор Жантос некоторое время молча смотрел на неё своими блестящими, как пальмовые орехи, глазами, в которых Эве ещё виделось синее пламя Огуна. Затем негромко обратился к горничной:

– Эрма, будьте так добры, вызовите сеньорите Каррейра такси. Эва, вы ведь мне позволите поехать с вами? Мне кажется, вам грозит опасность.

– Это так, – призналась Эва. – Но не волнуйтесь, профессор. Я позвоню своим братьям.

В Баие было сумрачно. С моря тянулись тучи. Ветер трепал верхушки пальм, надувал и выворачивал тенты уличных кафе. То и дело принимался накрапывать дождь. Толстая негритянка, пыхтя, несла через улицу ящик кокосовых орехов. Вылетевший из-за угла на бешеной скорости мотоцикл чуть не сбил её. Тётка с визгом отскочила, уронив ящик. Орехи покатились по мостовой.

– Чтоб тебе провалиться, паршивец! – погрозила она в сторону улетающей «ямахи». Сквозь рокот мотора ей послышался весёлый смех. Мотоцикл исчез за углом. Негритянка вздохнула и, кряхтя, принялась собирать рассыпавшиеся кокосы.

Эшу остановил «ямаху» возле шестиэтажного дома в квартале Рио-Вермельо. Белый дом с большими окнами и зеркальным подъездом выглядел дорого, респектабельно и надменно. Эшу перепрыгнул сразу четыре мраморные ступеньки, показал язык кнопке для вызова консьержки и прошёл в открывшуюся перед ним дверь. С плеча его свисала большая спортивная сумка.

Из-за стойки навстречу Эшу поднялась встревоженная мулатка в форменном платье.

– Эй, парень, стой! Ты как дверь открыл? К кому ты?

– Не волнуйтесь, дона, я ненадолго! – весело ответил Эшу, сворачивая на лестницу. Консьержка, бросив журнал, побежала было следом – но на лестнице уже было пусто. Мулатка вытаращила глаза. Помотала головой. Задрав голову, долго смотрела вверх – но ни шагов, ни хлопка двери так и не услышала. Шумно вздохнув, консьержка перекрестилась. Прикоснулась на всякий случай к илеке Йеманжи на запястье и, шаркая шлёпанцами, вернулась за стойку.

Остановившись на четвёртом этаже, Эшу тронул ручку одной из массивных металлических дверей, выходящих на лестницу, – и дверь открылась. Незваный гость, мягко ступая, вошёл в большую прихожую со светлыми стенами, мраморными плитами пола и огромным зеркалом на стене, в которое Эшу немедля состроил ужасающую рожу. В прихожую выходили четыре двери. Эшу сощурился, пытась определить нужную.

В глубине квартиры послышался шорох.

– Нана, ты так рано сегодня? – спросил мягкий мужской голос. Эшу нахмурился. Ничего не ответил. Повернувшись к одной из дверей, открыл её и вошёл в комнату с опущенными жалюзи.

В голубоватом полумраке Эшу сразу увидел то, что искал: статуэтки Шанго и Ошосси, стоящие рядом на письменном столе. Довольная улыбка сошла с его лица, когда он увидел связанные кожаной тесёмкой руки Ошосси и восковой мешок на голове Шанго. Выругавшись, Эшу шагнул к столу… и замер, услышав за спиной негромкое:

– Кто здесь?

Эшу обернулся. В дверях стоял дон Каррейра в светлых домашних брюках и расстёгнутой на груди белой тенниске. Он, как обычно, опирался одной рукой на трость. В другой был направленный в грудь Эшу пистолет.

Эшу, рассмеявшись, приложил два пальца к бейсболке.

– Моё почтение, дон Ошала!

Пистолет опустился.

– Эшу? Что ты здесь делаешь? – Он не ответил, и отец Эвы, помолчав, спросил, – Жанаина прислала тебя?

– Мать в Рио. Она знать не знает, что я здесь. И не советую вам ей звонить. Не портите маме праздник, дон Ошала: у неё их мало! Я здесь ненадолго и скоро уйду.

– Что тебе нужно? – напряжённо спросил дон Ошала. Эшу, подойдя, легко забрал из его руки пистолет. Осмотрев его, рассмеялся:

– Вы его даже не зарядили? Как говорит наша Йанса – нерационально… – Эшу отвернулся от хозяина квартиры, оглядел книжные полки, рисунки, расклеенные по стенам, горшок с увядшей араукарией на окне, большую фотографию малышки лет пяти с грустными глазами. – Это комната нашей Эвиньи?

– Что с ней?

– Поздновато спрашиваете, сеньор!

– Говори со мной с уважением, сопляк! – отрывисто потребовал дон Ошала. Эшу в ответ расхохотался на всю квартиру, засвистел и указал на стол с керамическими фигурками.

– Я забираю эти безделки, дон Ошала. Меня просила об этом сестра. Уж извините, на кофе не останусь: очень спешу.

– Не смей ничего трогать здесь!

В ответ Эшу ласково произнёс грязнейшее из ругательств баиянских фавел. Сбросил с плеча сумку, решительно шагнул к письменному столу… и комнату от пола до потолка прошила фиолетовая слепящая искра. Эшу отбросило к стене. Ошала отпрянул, выронив палку и чуть не упав. В воздухе запахло гарью. Края полированного стола обуглились, на пол посыпались хлопья горячего пепла.

– Что за?.. – спросил Эшу, ошеломлённо глядя на синеватый дымок, поднимающийся к потолку. – Дон Ошала! В чём дело? Я не знал, что Нана может такое!

– Мальчик, ты недооцениваешь мою супругу, – помолчав, сказал дон Каррейра. – Я уверен, она предусмотрела такое… развитие событий. И ждала кого-то из вас.

– Ждала, значит… – процедил сквозь зубы Эшу. Некоторое время было тихо. Эшу молча, с ненавистью смотрел в стену. Дон Каррейра не сводил с него глаз.

– Уходи, мальчик, – наконец, сказал он. – Моя жена с минуты на минуту будет дома. И тогда я ни за что не поручусь.

Эшу взглянул на него с почти искренним сожалением.

– И как это люди спят с бабами, которых боятся, э? Всё равно что держать змею в постели!

– Ты ничего не понимаешь… – начал было дон Каррейра. Но Эшу уже отмахнулся от него, как от мухи, лёгким прыжком капоэйриста вскочил на ноги и пошёл к столу.

– Не стоит, – устало предупредил Ошала. – Ни один ориша не переступит запрет Нана Буруку. Не смогу даже я.

Эшу повернулся. Усмешка его была недоброй.

– Для Эшу нет запретов, дон Ошала, – напомнил он. И взял в руки керамического Шанго.

Лиловая искра не распорола комнату. Не блеснул огонь, не грянул гром. Но лицо Эшу перекосилось от боли, и Шанго заплясал в его руках.

– Бросай его! Скорее! – выпалил дон Каррейра. Но Эшу, закусив губу так, что по подбородку побежала струйка крови, только неловко мотнул головой. И очень осторожно опустил Шанго в открытую сумку. Пластиковая молния на сумке тут же, зашипев, оплавилась. Затлел синтетический ярлычок. А Эшу, разжав, наконец, ладони, выругался так, что Ошала зажмурился.

– Иди в ванную! – крикнул он, видя, как на ладонях парня лишайниками расползаются чудовищные ожоги. – Сунь в холодную воду, может, ещё…

Эшу, не открывая глаз, помотал головой. Из горла его вырвался короткий всхлип.

– Я… потом… не смогу ещё раз… Отойди, сукин сын!!! – заорал вдруг он так, что хозяин дома метнулся в сторону. Не обращая на него внимания, Эшу оскалился, как оцелот, сквозь зубы выпустил целый залп отборнейшей брани и изувеченными руками схватил изображение Ошосси. Послышалось тихое шипение. Запахло горелым мясом. Тяжело грохнул об пол опрокинутый стул. Но Ошосси уже был водворён в сумку рядом со своим братом.

Эшу кулём повалился на пол, пачкая безупречно белые плиты пола кровавыми отпечатками ладоней. Его лицо было пепельного цвета. Дон Каррейра молча, хромая, вышел из комнаты. Вернулся с кастрюлей холодной воды, в которой плавали кубики льда.

– Давай сюда руки, малыш.

Не открывая глаз, Эшу послушался.

Через полчаса Эшу стоял на пороге квартиры с сумкой, которую он так и не смог застегнуть: оплавленная молния не поддавалась. Ладони парня были аккуратно перевязаны, кровь на губах запеклась коричневой коркой, но он уже снова улыбался.

– Я снял боль, но это ненадолго. Раны не по моей части, лучше тебе обратиться к Осаину[70], – встревоженно говорил дон Каррейра. – И поскорее, мальчик! Там местами до самой кости… это очень опасно.

Эшу кивнул.

– Как ты собираешься вести мотоцикл? – Эшу не ответил, и Ошала, помолчав, сказал, – Всё окажется зря, если ты свалишься на трассе и расколотишь их.

– Вот уж чего не будет, – заверил Эшу, небрежно прикладывая два забинтованных пальца к бейсболке. – К вашим услугам, дон Каррейра! Рад был повидаться. Да – и не вздумайте уволить тётку внизу! Она так старалась меня схватить и обезвредить! А у неё больное сердце и шестеро детей, так что – никаких жалоб домовладельцу! Передайте мой поцелуй сеньоре Каррейра!

Танцующей походкой он вышел на лестничную клетку и прикрыл за собой дверь. Придерживая сумку локтем, запрыгал вниз по ступенькам. И остановился, усмехнувшись, когда сверху упало:

– Что с Эвой? Ей грозит опасность?

– Это не ваша забота, дон Ошала! – проорал снизу Эшу. – У Эвиньи есть братья!

Некоторое время он прислушивался, но сверху больше не донеслось ни слова.

В подъезде Эшу перекрыла выход свирепая консьержка.

– А ну стой, бандит! Полиция уже едет! Что ты там делал, хотела бы я знать? В какой квартире ты был? Что у тебя в сумке?!

– Я нигде не был, тётушка, – вежливо ответил Эшу, беря толстуху под локоть и морщась от пронзившей ладонь боли. – И ты меня даже не видишь. Я – галаграмма.

– Кто?.. – опешила мулатка. Эшу трогательно поцеловал её в пухлую щёку. Интимно посоветовал на ухо:

– Позвони своей дочери, скажи, чтобы не совалась сегодня на Кабесу со своим дружком. Её Витора ждут большие неприятности, если он не кончит ошиваться на чужой территории! Жаль Дору, будет плакать, а она такая красотка!

Мулатка захлопала глазами, попятилась. А чёрно-красная бейсболка уже мелькнула в дверях и пропала.

– Боже правый… – пробормотала консьержка. И, выхватив телефон, пронзительно завопила в него, – Доринья! Чтобы шагу не делала сегодня из дома! Я всё знаю, потаскуха! Предупреди своего жулика Витора, чтоб духу его не было нынче на Кабесе! Его убьют! Это сказал Эшу! Эшу!!!

А Эшу уже шагал по мостовой Рио-Вермельо к своему мотоциклу. Он остановился лишь на минуту: чтобы набрать номер на телефоне и самым нежным голосом сообщить:

– Эвинья, я сделал всё, что ты просила. Всё, любовь моя. Да, оба у меня. Да, все живы. И я тоже. Уже в аэропорту?.. Говори номер рейса, малышка: я встречу тебя!

Самолёт из Сан-Паулу прибыл в Баию в три часа дня. Но ещё полчаса Эва пряталась в туалете аэропорта, плеща себе в лицо холодной водой из-под крана. Из зеркала на неё смотрело несчастное, распухшее от слёз лицо. Эва ничего не могла с собой поделать и все полтора часа полёта проплакала, испортив несколько упаковок салфеток и приведя в полнейшее расстройство добродушную чёрную даму в соседнем кресле. Негритянка сначала долго вздыхала и закатывала глаза. Затем решительно крякнула, извлекла из своей объёмистой сумки носовой платок величиной с детскую пелёнку, плитку шоколада и сомнительного вида сигарету. Протянув всё это Эве, посоветовала:

– Поешь и покури, дочь моя! Ни один из парней того не стоит: уж я знаю, что говорю!

От сигареты явственно попахивало маконьей, и Эва не рискнула её закурить. Но шоколад и платок-пелёнка к концу полёта немного помогли, за что Эва была очень благодарна соседке. Слёзы удалось загнать внутрь, но в сердце по-прежнему отчаянно, невыносимо саднило.

Эва чувствовала, что ей не стоит заходить домой перед отлётом – но в квартире оставались деньги и паспорт. Она поднималась в квартиру, молясь о том, чтобы Даниэл задержался на лекциях или пошёл после занятий с друзьями в какой-нибудь бар. Но любовник оказался дома.

«Куда ты летишь, Эвинья? Что за спешка? Только не лги мне, что кто-то из родственников умер или заболел!»

«Даниэл, о чём ты?.. Все живы…»

«Вот именно! Все живы! А ты даже не сдала экзамены! И рискуешь вылететь из университета! Так куда же ты несёшься?! Впрочем, можешь не объяснять, я знаю! Кто он? Кто этот сукин сын, я тебя спрашиваю?!»

«Даниэл, что с тобой? Ты с ума сошёл? Я просто лечу домой… Потом я всё объясню тебе, а сейчас…»

«Бог мой, конечно! Она всё объяснит! Сразу же, как только придумает подходящую ложь! Бог мой, Эвинья, я и подумать не мог, что ты такая шлюха! Моя скромница Эвинья!»

«Даниэл! Опомнись! Что ты несёшь?»

«Я не идиот, девочка моя, вот что! Можешь убираться к своему баиянскому любовнику! Лети к нему на крыльях! Беги по первому свистку, как собачка! А с меня хватит! Я не намерен терпеть это всё! Если ты сейчас уйдёшь – то в этот дом можешь не возвращаться!»

Эва именилась в лице, и Даниэл понял, что перегнул палку. Но сдавать назад было поздно. С каменным лицом, скрестив руки на груди, он наблюдал за тем, как бледная девушка роется в ящике стола, ища свой паспорт. Наконец, документ был найден, положен в сумочку – и Даниэл вырвал её из рук любовницы.

«Ну уж нет, моя принцесса! Ты никуда не полетишь! Я не хочу сверкать рогами на глазах у всего курса! Не хватало ещё…»

В следующее мгновение Даниэл с воплем отлетел к столу, на него грохнулась ваза с сухими цветами, а сумочка вернулась в руки Эвы. Не зря Ошосси и Эшу учили младшую сестру капоэйре! Сжимая спасённую сумку и рюкзак со статуэтками Огуна и Эшу, давясь рыданиями, Эва вылетела за дверь. Вслед ей летели проклятия.

Но девушка разом забыла обо всём этом, выйдя в зал баиянского аэропорта и увидев там брата с забинтованными руками.

– Боже мой! Что случилось?

– Почему ты вся в соплях?! – не отвечая, зарычал Эшу. Несколько туристов, собравшихся вокруг гида с ярким флажком, испуганно обернулись на него. – Кто… Какая сволочь?.. Кто довёл до слёз мою сестру?!. Отвечай!

– Нет, это ты отвечай! Что с руками? Что ты натворил? Эшу!

– Нет, вы подумайте только! – закатил глаза Эшу. – Сразу же – «натворил»! Ты как мать, ей-богу… Подумаешь – свалился с мотоцикла. Ничего особенного! Ободрал ладони, зашёл в аптеку, мне там быстренько всё замотали… В общем, пустяки! Где твои вещи?

– Я ничего не взяла. Вот только рюкзак…

Эшу внимательно посмотрел на неё. Широко ухмыльнулся. И – прижал Эву к себе так, что на миг у неё перехватило дыхание. От Эшу пахло сигаретами, кашасой и морской солью. И вдохнув полной грудью этот терпкий душок, Эва с облегчением поняла, что она – дома. Наконец-то – дома!

Выйдя из здания аэропорта, Эва привычно села на мотоцикл за спиной брата, натянула белый шлем, который Эшу купил год назад специально для неё, – и они полетели по городу. Тёплый ветер бил в стекло шлема, мягко окатывал плечи. Горьковатый запах моря пробирался в ноздри. По сторонам мелькали мохнатые пальмы, золотистые от солнечного света листья банановых деревьев, фруктовые киоски, белые наряды уличных торговок, пёстрые туристические автобусы, прозрачное, словно отмытое небо с лёгкими клочками облаков… Через полчаса они были в Верхнем городе, а ещё через пять минут с треском затормозили на площади Пелоуриньо возле голубого дома с магазинчиком «Мать Всех Вод» на первом этаже.

На пороге магазина стоял Огун, и Эва, спрыгнув с мотоцикла, кинулась в его объятия: брат едва успел отбросить сигарету.

– Ты здесь? Огун? Не в Рио? Но почему?!

– Какое уж тут… Здравствуй, малышка, как долетела? – взглянув в лицо сестры, Огун нахмурился, – Почему ты плакала? Этот засранец уже успел тебя напугать? На самом деле ничего страш… Эшу! В чём дело?

Голос Огуна перекрыло грохотом. Мотоцикл валялся на боку, бешено крутилось переднее колесо. Эшу лежал рядом на мостовой, запрокинув голову, с закрытыми глазами. Лицо его было спокойным, как у спящего.

Через пять минут бледная Эва сидела на кровати в спальне тётки, держа на коленях голову Эшу, и слушала, как внизу Огун орёт в телефон:

– Марэ! Живо сюда! Я не знаю! Он без сознания! Хорошо хоть не грохнулись на трассе! Да, Эва тоже здесь, быстрей, говорят тебе!.. Я знаю, знаю… Конечно, идиот! Но это же Эшу! Хватит трепаться, марш в машину, жду!

Эве показалось, что не прошло и четверти часа – а внизу уже послышался визг шин, загрохотали шаги на лестнице – и в комнату ворвался Марэ.

– Дьявол… – выдохнул он, увидев руки Эшу. Повязки не сняли, но было видно, как страшно вспухла и почернела кожа выше бинтов, на предплечьях и локтях. – Что это? Где он умудрился?..

– Он сказал, что упал с мотоцикла… – пробормотала Эва. Огун как-то странно взглянул на неё. Затем перевёл взгляд на спортивную сумку Эшу, стоящую на подоконнике. Марэ тоже посмотрел туда. Подойдя, протянул руку.

Фиолетовая искра с треском рассекла воздух. На потолке с шипением образовалось чёрное пятно. Затлела занавеска. Марэ с криком отпрянул к дверям, а Эва оказалась плотно прижатой к полу всем центнером веса своего старшего брата. Ощущение было такое, будто на неё грохнулся товарный вагон, груженный шлакоблоками. Затрещали рёбра. Из лёгких со свистом вырвался воздух, и Эва чудом сумела просипеть:

– Огу-у-ун… Пожа-а…луй… ста…

Но Огун уже и сам вскочил на ноги. И уставился на сумку.

– Проклятье… Вот в чём дело! Нана наложила заклятие! Но как же он… Чёр-р-рт! – он резко повернулся к Марэ. – Что можно с этим сделать?

– С заклятием Нана Буруку? – спросил Марэ, с ужасом глядя на Эшу. – Не знаю, Огун… Ей-богу, не знаю. Как у Эшу хватило ума взять их в руки?! Он же понимал, чем это кончится!

Эва почувствовала, что вот-вот лишится сознания.

– Боже… Святая дева, ведь это я… Это же я его попросила! Я попросила его забрать статуэтки… Но я же не знала! Боже, что за дурак… Ведь мы могли приехать к матери вместе, я сама взяла бы их…

– И тоже сожгла бы руки до костей? – поморщился Огун.

В ответ Эва бережно переложила голову Эшу на постель, вскочила и кинулась к окну. Схватив в руки керамического Шанго, она подняла его над головой. Рука Огуна машинально дёрнулась к поясу с пистолетом, Марэ вскинул руку в ритуальном жесте защиты… но ничего не произошло. Лиловая искра не пронзила воздух, по занавескам не побежал огонь, Эва не выронила с воплем статуэтки. Она просто стояла – бледная, с высохшими полосками слёз на щеках, – и держала в руках спасённого «святого».

– Но почему?.. – одними губами спросил Огун, всё ещё державший пистолет. Эва только жалобно улыбнулась. За неё ответил Марэ:

– Она же сотворила их, Огун. В них её аше, её сила. С этим Нана ничего не может сделать. Поэтому она так старалась, чтобы «святые» не вернулись в руки Эвиньи. Только сама сестра сможет освободить их. А мы… Мы бессильны. Это заклятие Нана.

– А Эшу? Что будет с ним?

Марэ не ответил. Огун покосился на испуганное лицо сестры и отрывисто сказал:

– Я еду за Осаином. Может быть, ещё успеем. Эвинья, ты сможешь пока «держать» Эшу? Часа три-четыре, быстрее я вряд ли…

– Мы справимся, – коротко сказал Марэ. – Торопись.

Огун молча кивнул и вышел.

Он вернулся поздним вечером. Вместе с ним в спальню поднялся чернокожий старик с белыми волосами и бородой, в зелёной, выгоревшей футболке и потёртых шортах цвета хаки. От него пахло табаком и влажным лесом. На морщинистом лице дона Осаина была написана отчаянная тревога. В руках он мял грязный брезентовый рюкзак.

– Силы небесные! – хрипло вырвалось у старика, когда он увидел Эшу.

В маленькой комнате было нестерпимо жарко. Луна, – огромная, жёлтая, – висела в окне, как фонарь. Горели свечи. Эва всё так же сидела с ногами на смятой постели и держала на коленях голову Эшу. Лицо её блестело от испарины, влажные волосы прилипли к вискам. В ногах Эшу сидел Марэ – обнажённый до пояса. Он хрипло, тяжело дышал. Отблески огня прыгали по его окаменевшему от напряжения лицу.

– Вы пока держитесь, мальчик? – спросил дон Осаин, быстро проходя к столу и бросая на него свой рюкзак.

– Эва «держит» сердце Эшу, – сквозь зубы выговорил Марэ. – Сама, уже пятый час. Меня не подпускает, боится, что упущу. А я стараюсь «держать» ори. Пока, кажется, нормально… но сестра скоро не выдержит.

– Вы… дер… жу… – сквозь зубы невнятно выговорила Эва. Дон Осаин подошёл ближе – и, охнув, схватился за грудь.

Руки Эшу раздулись так, что были похожи на пальмовые брёвна. Сильно, толчками пульсировала в выпяченных венах кровь. Что-то чёрное, густое собралось под кожей, поднимаясь всё выше и выше – к горлу, к сердцу. Дон Осаин коснулся лба парня. Отдёрнул ладонь.

– И только хуже с каждой минутой делается, – мрачно подтвердил Марэ, – Это ведь не простые ожоги. Это заклятие Нана. Что можно сделать, местре?

Дон Осаин не ответил. Он смотрел на Огуна.

– Против Нана есть лишь одно оружие. Только одного она боится. Железные ножи Огуна – единственное средство[71].

– Но… как это можно? – медленно, почти спокойно спросил Огун. На его виске бешено пульсировала жила. – Мне? Это сделать мне?

– Да. Мальчик, если ты этого не сделаешь – твой брат не доживёт до утра.

– И, если сделаю, – тоже?

– Всё может быть.

В комнате повисла тишина: слышно было только потрескивание горящих свечей. На пол звонко упала капля воска. Огун вздрогнул, как от удара. По его некрасивому, покрытому шрамами лицу скользнула мучительная гримаса.

– Я не могу, – через силу выговорил он. И, подняв глаза, посмотрел на Эву, словно в комнате больше не было никого. – Малышка, я не могу!

– Кто, кроме тебя? – хрипло спросила сестра.

– Но это может не помочь!

– Уже не из чего выбирать. – Ей было невыносимо тяжело говорить. Смертельная усталость давила виски, и Эва всерьёз боялась лишиться чувств. – Возьми свои ножи. Надо начинать. Никто, кроме тебя, не отгонит моей матери… и не выпустит из Эшу эту мерзость.

– Но кто откроет ворота?! Кто откроет врата на макумбе, если Эшу нет?!

– Пусть Эвинья позовёт его, – тихо сказал Марэ. – Когда она зовёт – Эшу придёт на край света. И сделает всё.

И Эва, закрыв глаза, позвала:

– Эшу… Ларойе, Эшу Элегба… – и в голове у неё разом ударили барабаны макумбы. Тяжёлый бой атабаке заставил дрожать землю. Вибрирующим контрритмом вторили ему агого. Голоса, пришедшие из сырой и душной тьмы, заглушили слабый голос Эвы:

– Ларойе, ларойе, Эшу, аго…

И он, конечно же, пришёл. Открыв глаза, Эва увидела своего брата на берегу моря, самозабвенно пляшущего в лунном луче. Сегодня Эшу спустился на макумбу не воином, а ребёнком. Его чёрно-красная накидка весело развевалась в золотистом свете, а руки и ноги выделывали немыслимые коленца. Эшу смеялся, открыв большой, как у лягушки, рот, и его белые зубы сверкали под луной. От этого весёлого, беззаботного смеха, казалось, вот-вот закружатся пальмы и запляшут прибрежные волны, забрызгивая пеной песок. В чёрной баиянской ночи горели звёзды – и в их свете на макумбу спускались ориша.

Вот Эшу отпрыгнул в сторону, давая дорогу Обалуайе – хмурому божеству на кривых ногах, укутанному в пучки соломы. Вот за Обалуайе пришёл полный достоинства Осаин в своём зелёном плаще – и воздух наполнился сырым запахом леса. Ориша закружились в ритуальном танце, сходясь и кланяясь в волнах барабанного ритма, и воздух, густея, всё больше наполнялся пряным духом трав. Угли огня уже раскалились добела, и чёрная жидкость кипела в глиняной чаше Осаина. Эшу, хохоча, носился вокруг снадобья, становился на голову, ходил колесом, и Обалуайе сердито ворчал на него, замахиваясь своей метёлочкой из перьев. Ни он, ни Осаин даже не смотрели в сторону неподвижно лежащего тела в тени пальм.

Жидкость в глиняном котле загустела так, что уже не могла булькать. Голоса барабанов изменились, зазвучали призывно, тревожно. Лунный луч заколебался, из него ушла тёплая желтизна: теперь свет был серебристым, холодным. И из этого ледяного сияния соткалась высокая женская фигура в бело-лиловом одеянии.

Нана Буруку шла по лунным пятнам спокойно и уверенно. Её лицо было скрыто бисерной вуалью, лиловый тюрбан прятал волосы. Обалуайе и Осаин, сдержанно поклонившись ей, отошли в сторону, и Эва поняла, что осталась одна. И шагнула в лунный луч.

– Ты не убьёшь моего брата, Нана Буруку.

Мать засмеялась. Коротко, презрительно. И даже не замедлила шага. Она прошла мимо Эвы, не повернув величаво поднятой головы, шагнула прямо к костру – и в полном отчаянии Эва поняла, что через мгновение огонь погаснет. Холод, лютый холод окатил её с головы до ног. Коченея, из последних сил Эва позвала:

– Огун, йе…

И чуть не оглохла от яростного рокота атабаке. Огун вырос на кромке волн, заслонив собой луну – огромный, как скала. От его хохота поднялись волны на море, закачались пальмы. Синий свет бился в глазах ориша, луна окатывала могучие мускулы, разбивалась о грудь, похожую на каменную плиту. Два ножа были в руках Огуна, два сияющих луча.

Белая фигура Нана застыла. Некоторое время ориша стояли не двигаясь, и лишь сошедшие с ума барабаны наполняли воздух тяжёлыми ритмами. А затем Нана кинулась к огню. Она была быстра, и на миг Эве показалось, что глиняная чаша с жизнью её брата уже летит на песок… – но ножи Огуна один за другим воткнулись в песок под ногами Нана. Она зашипела, отпрянув. Её вуаль упала на землю, и Эва увидела жестокую маску цвета сожжённой глины с двумя чёрными безднами глаз.

– Прочь! – загремел Огун, поднимая руки, – и барабаны взорвались неистовым грохотом. Вторя им, вздыбились океанские волны, закружились звёзды, заплясала безумно кривящаяся луна, – и Нана исчезла. Там, где она стояла, остались лишь вошедшие в песок по рукоятки ножи Огуна. К ним подошли Осаин и Обалуайе. Выдернув оба ножа из земли, они с поклоном подали их Огуну. Тот с достоинством принял своё оружие. И, медленно ступая, сотрясая своими шагами землю, прошёл мимо огня к застывшему телу.

Первый нож распорол кожу Эшу от левого плеча к животу. Второй, крестом, – поперёк груди. Неподвижное тело изогнулось, дрогнуло. Тяжело, почти устало опустилось на песок. Чёрная заражённая кровь хлынула из широких порезов, шипя, как живое существо, и песок вокруг немедленно оказался пропитан ею. А Осаин уже обмакнул в чашу свою метёлочку и передал её Обалуайе. И Эва поняла, что всё закончено. И наконец-то можно, забывшись, раствориться в торжествующем барабанном бое.

… Эва открыла глаза. Спальню Жанаины наполнял голубой свет раннего утра. В открытом окне чуть покачивались ветви пальм. Подоконник был подёрнут сквозистым бисером росы. Из патио раздавались мягкие, ритмичные удары. Они напомнили Эве грохочущие барабаны из её сна. И, разом вспомнив минувшую ночь, она села на постели.

Эшу нигде не было. На полу у кровати, сидя и неловко прислонившись плечом к стене, спал Марэ. Его белая футболка была перепачкана кровью. Эва осторожно обошла брата и, стараясь не скрипнуть дверью, вышла из комнаты.

Кухня сотрясалась от могучего храпа. Там, сидя и положив голову на столешницу, спал Огун. Одна рука его ещё сжимала огромный, весь в коричневых потёках нож. Другой нож лежал на полу в пятне засохшей крови.

– Малышка, куда ты? – не открывая глаз, спросил Огун, когда Эва проходила мимо.

– Никуда… Всё в порядке… – прошептала она, замирая на пороге. – Ты спишь?

– Да. – Храп возобновился.

Эва на цыпочках спустилась по лестнице. Тихонько прошла мимо посапывающего на кушетке дона Осаина, пересекла пустой магазин и вышла через заднюю дверь в патио.

Там, под большим манговым деревом, Эшу пинал футбольный мяч. Утренний свет обливал розовым блеском его голую спину и плечи. Мяч звонко шлёпал о носок разбитого шлёпанца: бум… бум… бум… В ветвях дерева трещали птицы. Со стороны площади Пелоуриньо доносился шелест ранних машин, голоса торговцев, открывающих магазины. Эва стояла на пороге дома, забыв о том, что она босая, в измятом, перепачканном кровью платье, которое она так и не сняла на ночь. Горло давила судорога, и она, боясь задохнуться, вдыхала прохладный воздух крохотными глоточками.

Мяч перестал бумкать: Эшу обернулся. Увидев Эву, широко улыбнулся.

– Доброе утро, детка! Наши ещё спят?

– Покажи ру… руки… – кое-как выжала она из себя. Эшу заморгал, растерянно вытянул ладони. Они были чистыми, розовыми, без единой царапины. И Эва, бегом кинувшись через двор, повисла у брата на шее. И разрыдалась.

Эшу неловко обнял её в ответ.

– Ну-у-у, детка… Эвинья, что ты? Ну что ты? Подумаешь – чуть-чуть кровишки… Фигня же это всё! Ж-женщина, не разбивай мне сердце! Перестань реветь, говорят тебе! Ну что ты, ей-богу, развела тут… Всё же хорошо!

Но Эва заливалась в три ручья, всхлипывая, хлюпая и подвывая. В конце концов Эшу беспомощно умолк. Солнце поднялось над домом и пронзило крону старого дерева горячими лучами. По растрескавшимся плитам двора запрыгали золотистые пятна. С ветки сорвался плод и покатился по земле. А Эва всё плакала и плакала и не могла остановиться…

– Эшу, сукин сын!

С грохотом разверзлась дверь дома, и на пороге вырос Огун – без майки, в незастёгнутых джинсах. Взглянув в его лицо, Эва немедленно захотела оказаться на Луне.

– Детка, он меня убьёт… – пробормотал Эшу, юркая за её спину. И Эва поняла, что так оно и есть: в руках старшего брата был его армейский ремень.

– Поди сюда, брат, – почти нежно сказал Огун.

– Огун, ты что?! Люди спят! Эвинья, не уходи!

– Отойди от сестры! – Огун спрыгнул с крыльца. Эшу прикрылся Эвой, как щитом, и завопил:

– Успокойся, напугаешь соседей! В чём дело?..

– В чём дело, спрашиваешь?! – загремел Огун, делая молниеносное движение в сторону Эшу. – Стой, засранец! Куда?! Стоять, говорю!

Куда там… Эшу проделал такую роскошную резистенцию[72], что ей, вероятно, поаплодировала бы даже Йанса, откатился в сторону и кошкой взлетел в развилку мангового дерева. На голову Эвы посыпались сухие листья и ошмётки коры.

– Вниз, гад! – рявкнул Огун. В ответ Эшу, свесившись с ветки, сделал неприличный жест.

– Ты думаешь, я туда не влезу?! – Огун швырнул ремень на землю (Эва тут же подхватила его и спрятала за спину) и ухватился за крепкий нижний сук. Эшу немедленно вскарабкался выше и ловко перебрался по тонким, качающимся ветвям на край ограды. Спрыгнуть оттуда на улицу было сущим пустяком, и Огун, подумав, отпустил ветку. Задрав голову, заорал:

– Ты хоть понимаешь, что натворил, скотина?! Сестра чуть не умерла по твоей милости! Марэ тоже чуть живой! Осаина напугали до полусмерти – а у него сердце!

– Огун, Огун, прошу тебя, пожалуйста…

– Эвинья, замолчи!!! Слава богу, что пробок не было! И я не встал на автостраде – часа так на четыре! Мы едва успели! А вчера, между прочим, «Баия» играла с «Сержипи»! У Осаина телевизор и говорил, и показывал сразу! Такое раз в три года бывает, а ты!.. Старик даже первого тайма из-за тебя не досмотрел! Эвинья, отдай мне ремень!

– А что я такого сделал? Что я сделал?! – заверещал Эшу, – Эвинья, не отдавай ему, он же ничего не соображает! Что я должен был делать, по-твоему?! Надо было забрать «святых» – я и забрал! Меня, кстати, попросила сестра! Да! Если бы я опоздал хоть на полчаса – Нана вернулась бы домой и…

– Тебя – просила – сестра?! – Огун так ударил кулаком по несчастному дереву, что оно жалобно затрещало, и на землю посыпался дождь из плодов, пауков и богомолов. – Эвинья ничего не знала о заклятии! А ты знал, придурок! Но всё равно решил выпендриться! Супергерой хренов! Черепашка ниндзя, твою мать! Всех с ума свёл! Слава богу, что мать не видела твои руки! И всё остальное! Слезай, или я сейчас это дерево с корнем вырву! Эва, дай сюда ремень!

– Эвинья, не давай!

– Ты должен был МНЕ позвонить! Я бы съездил сам! Попробовала бы она меня остановить, эта ведьма! Ты что – не соображаешь, что такое заклятие Нана Буруку?! Это тебе не просто сжечь ладони! Оно убивает! Ты бы подох, идиот! На руках у сестры! И что бы я сказал матери, отвечай?! Без тебя проблем мало?! Эвинья, дай сюда…

– Не дам! – Эве, наконец, удалось свернуть злополучный ремень в моток и запустить его в окно дома. Ремень развернулся в полёте, стукнул пряжкой о раму и усталой змеёй повис на подоконнике. Огун с минуту свирепо смотрел на него. Но ремень не падал. Тогда Огун развернулся к дереву – но Эшу уже и след простыл: только качались ветви.

– Вот вернись только, гадёныш! – крикнул Огун через забор. В ответ прилетел взрыв смеха, удаляющийся топот шлёпанцев по мостовой. Эва улыбнулась. Старший брат сумрачно посмотрел на неё.

– Огун… Ну что ты? Всё же закончилось! Всё хорошо!

– Хорошо?! – прорычал он сквозь зубы. – Ты прямо как мать! Всё ему с рук спустишь!

– Ему и так попало вчера…

– Мало, – убеждённо сказал Огун, садясь на крыльце. Эва подошла, села рядом.

– Я сейчас сварю кофе. И наделаю акараже. Скоро все проснутся и захотят…

Огун поцеловал её в висок. Скупо усмехнулся:

– Слава богу, что ты приехала, малышка… Что бы я тут с ним делал без тебя?

– Но… ведь это ты отогнал Нана! – удивлённо возразила Эва. – Это твои ножи…

– Да, их она боится, – медленно выговорил Огун. – Но я никогда не удержал бы Эшу на этом свете. Я не умею, не могу этого. Моя аше совсем не годится для таких вещей. Если бы не ты и не Марэ – Эшу ушёл бы этой ночью… Чёртов придурок! Никогда ни о чём не думал, никогда! Ни о чём! Своей пустой тыквой! Явится домой – выдеру как…

– Да ладно тебе. – Эва осторожно погладила старшего брата по плечу. Огун шумно выдохнул. С невероятным сожалением посмотрел на свой ремень, по-прежнему свисавший с подоконника, и поднялся.

– Так что там с кофе, Эвинья?

Эва облегчённо вскочила – и в этот миг у Огуна в кармане грянул телефон.

– Эшу, твою мать!.. – заорал Огун, едва взглянув на экран. В ответ трубка бодро прострекотала что-то, и сразу же послышались короткие гудки. Огун смотрел на телефон с таким лицом, будто намеревался запустить им в стену. У Эвы упало сердце.

– Что ещё, Святая дева?..

– Видит бог, убью когда-нибудь… – пробормотал Огун и, взглянув на перепуганную сестру, вдруг широко ухмыльнулся. – «Баия» выиграла вчера у «Сержипи»! Всухую, шесть – ноль! Надо сказать старику…

Через час все сидели на маленькой кухне. Эва разлила кофе, неуверенно поставила на стол тарелки с акараже и тапиоковыми блинчиками. Акараже она готовила впервые в жизни и честно об этом предупредила, но Марэ и Огун героически засунули в рот по пирожку, а дон Осаин взял целых два.

У ворот раздался гудок. Из красной «тойоты» выбрались Йанса и Оба. В руках последней красовались огромная кастрюля и таз, завязанный сверху полотенцем. У Эвы сразу отлегло от сердца: по крайней мере, с голоду сегодня никто не умрёт.

Ещё полчаса ушло на то, чтобы переждать охи, всхлипы и причитания Оба, услышавшей о том, что творилось ночью. Йанса выслушала рассказ молча, со скрещёнными на груди руками, осуждающе посмотрела на Огуна и объявила, что от неё Эшу живым бы не ушёл.

– Я бы гналась за ним по крышам до самых пляжей, а там утопила бы в море! – свирепо сообщила она, сузив жёлтые, как у ягуара, глаза. – Раз и навсегда!

– Но ведь всё уже позади, – поспешно напомнила Эва. – Теперь нужно думать, что делать дальше!

– Ты ведь освободишь «святых», дочь моя? – спросила Йанса, повернувшись к ней. – Если в них – твоя аше, то только ты одна и можешь… Но только, ради бога, осторожно! Мало ли что там ещё придумала твоя… Нана!

– Я буду очень осторожна, – пообещала Эва.

Статуэтки по-прежнему стояли на столе в спальне. Эва подошла к ним вплотную, в то время как остальные сгрудились на пороге в напряжённом молчании. Сама Эва не боялась. И даже удивилась тому, как легко и просто отделился фиолетовый вязкий воск от головы керамического Шанго. Эва скатала воск в шар, осторожно положила на подоконник – и Шанго взглянул на неё исступлёнными от ярости глазами. Во взгляде «святого» было столько бешенства, что Эва невольно отдёрнула руку, задела статуэтку – и из поднятой руки Шанго выпал металлический мачете-молния. Вскрикнув, Эва отпрыгнула. Молния, сверкнув, полетела в Ошосси, чиркнула по ремешку, стягивающему руки охотника, – и разрезала его.

– Шанго освободил Ошосси… – в полной тишине прошептала Эва. – Шанго – а не я. Но… как же так?

– Прежде всего сожги это всё… имущество Нана, – отрывисто велела Йанса, протягивая Эве зажигалку. – А потом будем думать.

– Нет, только не она! – выкрикнул Марэ, и Эва испуганно уронила зажигалку. – Не подставляй её! Наша мать такое может устроить… Что Эвинья сумеет против неё?

– Верно, – подумав, кивнула Йанса. – Тогда я сама.

– И ты не лезь, сержант, – буркнул Огун. – Я сам сделаю.

– Только не испорти доне Жанаине стол, – предупредила Оба. – Вынеси на кухню, сожги в раковине… Или хоть возьми тарелку.

Огун честно огляделся по сторонам, но тарелки не нашёл. Тогда он, недолго думая, бросил восковой шар и обрывки ремешка на колени керамического Эшу и поднёс зажигалку. Вспыхнул синий огонь, и глиняный Эшу ухмыльнулся, как живой, в его прыгающем свете. Через минуту на его коленях осталась только горка золы и липкая лужица.

– И что теперь? – спросил Огун, пряча зажигалку в карман и обводя всех тяжёлым взглядом. – Ошосси в тюрьме. Шанго – чёрт его знает где. И я его искать НЕ БУДУ, чтоб он сдох! Ошун… где, в конце концов, Ошун?!

– Кажется, она бросила него, – сказала Йанса, безмятежно глядя янтарными глазами в окно.

– Ошун? Бросила Шанго? – недоверчиво переспросил Огун. – Но почему? Чего он ей показал такого, чего она ещё не видела?

– Понятия не имею, – пожала Йанса плечами. – Кажется, какие-то шлюхи…

– Ну и что? Раньше их, что ли, не было?

Йанса только фыркнула. Чуть слышно, горестно вздохнула Оба. Огун коротко взглянул на неё. Размышляя, медленно потёр кулаком лоб. И вздрогнул, развернувшись всем телом к входной двери, когда в неё с грохотом влетел Эшу.

– Огун! Я нашёл Шанго! Дьявол, а что ты встал?! Поехали!

Ошун сидела на несущемся по реке стволе дерева и рыдала взахлёб. Слёзы текли по её лицу, смешиваясь с каплями дождя. Мокрые волосы облепили спину и плечи. Вздувшаяся жёлтая река мчалась вперёд, бурля и заливая берега. Целые деревья, вырванные разбушевавшейся водой из земли, летели вниз по течению, сталкиваясь, сцепляясь сучьями, кружась и отталкиваясь от размытых берегов. На них спасались маленькие зверьки. С неба низвергались потоки воды. Вся поверхность реки была рябой от ударов миллионов капель.

– Что я наделала… Что я наделала… – всхлипывала Ошун. – Что же я за дура… И где этот сукин сын?! Ошосси! Ошосси! Оке аро, Ошосси!!!

Никто ей не ответил. Ошун подняла мокрое лицо и с ненавистью посмотрела на ожерелье Эвы, которое сжимала в руке. Ни в чём не повинные бронзовые змеи любовались друг на дружку, держа в пастях перламутровую радугу. На их головки падали капли дождя.

– Что же мне теперь делать? Что мне делать?! – самозабвенно рыдала Ошун, мотая головой и лишь чудом не падая со скользкого бревна в воду. – Слишком много этой воды… Её теперь не остановить… Я не знаю, как это делается… А Ошосси… О-о-о, будь прокляты все мужчины! Чего стоило его слово? Его обещание?! Такой же врун, как и его брат, от них никакой помощи… Он должен был прийти… Прийти ещё вчера! И что?! Что я теперь смогу одна посреди этой каши?! Они убьют Алайя и её сына… Мбасу не сможет провести своих людей через лес… Нана Буруку напустила туда всяких тварей, я не справлюсь с ними одна… И всему конец, всему конец… Моя дочь умрёт…О-о-о, Ошосси, я ненавижу тебя!

Ей никто не отозвался – лишь из леса послышался глухой шум упавшего дерева. И уже безнадёжно, зло и яростно Ошун прокричала, повернувшись к заштрихованному ливнем лесному берегу:

– Окэ аро, Ошосси! Окэ аро! Будь ты проклят, Ошосси, окэ аро! Шанго! Шанго, мерзавец! Я, твоя жена Ошун, призываю тебя! Као кабьесиле, Шанго!

Лес безмолвствовал. Струи дождя хлестали по жёлтому телу реки.

… Нана Буруку вслушивалась в этот шелест, уставившись в экран своего рабочего «Мака». Когда бревно, уносящее Ошун, скрылось из виду, Нана с сердцем дёрнула белый шнур, отключая компьютер от сети. Глядя на гаснущую синюю искру на экране, сквозь зубы прошипела:

– Проклятье… Безголовая девчонка! Как бы она и впрямь не вызвала Шанго к себе… Теперь ведь он может и прийти! Как невовремя, как некстати Эвинья вмешалась в это всё! Вот они – дети!

Встав из-за стеклянного, изогнутого в форме амёбы стола, дона Каррейра отрывисто крикнула в коридор: «Мария, ко мне никого не пускать!» и, без всякого изящества плюхнувшись на стул, вытащила пачку «Кэмел».

Выкурив две сигареты подряд, Нана слегка успокоилась. Глядя в окно, на голубую акваторию баиянского порта, пробормотала: «Ничего удивительного…», встала и принялась мерить шагами кабинет. Её тёмные глаза холодно, решительно блестели. Пальцы с безупречным лиловым маникюром перебирали, словно чётки, опаловые ракушки-бузиос, нанизанные на серебристую цепочку. Щёлкнув последней ракушкой, Нана взяла со стола пачку сигарет, сунула в сумочку айфон и быстрым шагом покинула кабинет.

Шанго сидел на развороченной постели в комнате захудалого публичного дома в Бротасе. У него раскалывалась голова, и мучительно хотелось кого-нибудь убить, хотя Шанго смутно подозревал, что легче от этого не станет. В пыльное окно било солнце. Слепящие лучи дробились на пустых бутылках из-под кашасы, выстроившихся на столе, как армейское подразделение. В столбе света плясали сумасшедшую самбу пылинки. Пахло перегаром, сигаретами и дешёвыми духами. Глядя на батарею пустых бутылок, Шанго отчётливо понимал, что больше не сможет выпить ни капли, хоть его застрели.

– Провалитесь вы… – проворчал он сквозь зубы и тут же зажмурился. В висках запульсировало с новой силой, перед глазами поплыли зелёные пятна. К горлу взмыла волна тошноты. Шанго молча вскочил и свесился в окно.

Когда минуту спустя он нашёл в себе силы выпрямиться и перевести дух, дверь приоткрылась. В щель просунулось взволнованное лицо хозяйки заведения.

– Шанго! Что ты натворил?

– Когда? – без удивления спросил он.

– Не знаю! Но к тебе приехала сеньора! Стоит внизу и допрашивает Зе! Тьфу, идиот, что ты улыбаешься?! Это не какая-то там шлюха! Это стопроцентная сеньора! Настоящая дона! Она на такой машине! Она так одета!.. Шанго, что ты наделал? У меня из-за тебя будут неприятности? Ты что – спал с этой доной? Или с её дочерью? Или с её матерью?! Святой Тоньо, мне только полиции тут не хватало!

– Анинья, заткнись, – морщась, приказал Шанго. – Не будет никакой полиции. Сейчас спущусь.

– Надень хоть штаны, жеребец!

Шанго нехотя огляделся в поисках своих джинсов. Те где-то затаились. И никак не обнаружили себя даже в тот момент, когда в комнату, стуча каблуками туфель от «Макаренас», вошла дона Нана Каррейра. Остановившись у порога, она обвела глазами комнату. Поморщилась. С беспредельным отвращением посмотрела на Шанго. Тот, развалившись на кровати, сонно взирал на гостью из-под полуприкрытых тяжёлых век. Некоторое время в дверном проёме маячило перекошенное от любопытства лицо Аниньи. Но Нана, не глядя, с силой захлопнула за собой дверь, и в комнате наступила тишина.

– Шанго, ты не оденешься? – минуту спустя спросила Нана. Тот не пошевелился.

– Что ж, как знаешь. – Женщина презрительно улыбнулась. – Всегда знала, что у моей сестры сыновья – свиньи.

– Выкину в окно без юбки, – безразлично пообещал Шанго. Подумав, добавил, – Без денег и без ключей от машины. Что тебе от меня нужно, Нана Буруку?

– Мне нужно, чтобы ты остановил свою потаскуху Ошун, – жёстко ответила она. – Если тебе наплевать на то, что она спит с твоим братом, – дело твоё. Но не позволяй ей вмешиваться в мои дела, иначе…

Нана едва успела отпрянуть в сторону: пустая бутылка полетела прямо ей в голову и с грохотом разбилась о стену. Из-за двери послышался вопль Аниньи:

– Шанго, чтоб ты подох! Что ты творишь?!

Не отвечая хозяйке, Шанго вскочил и швырнул Нана Буруку на смятую кровать.

– Заткнись, шлюха! Не ври мне! Ошун?! С моим братом?! Я убью тебя!

– Да, мой мальчик, – с олимпийским спокойствием подтвердила дона Нана, садясь на постели, поправляя причёску и брезгливо глядя на перекрученную, влажную простыню. – Боже, ну и мерзость… И если ты ещё хоть раз прикоснёшься ко мне, Шанго де Айока, – останешься без яиц. Моё слово ты знаешь. И, право же, не пойму, что тебя так удивляет! Твоя Ошун – самая обычная проститутка. Хоть и хороша собой, надо это признать.

– Откуда ты знаешь? – тяжело дыша, спросил Шанго. Он стал, казалось, ещё выше ростом. Крутые мускулы напряглись, чуть не разрывая кожу цвета горького шоколада. Огромные кулаки сжимались и разжимались, словно в судороге. – Откуда ты это знаешь?! С КОТОРЫМ моим братом она спала?!

– Об Ошун и Ошосси знает весь город, – с холодной улыбкой ответила Нана. – На что ты рассчитывал, ей-богу, не понимаю. Девчонка привыкла трясти подолом, а ты оставил её без присмотра. Всё закономерно, мальчик… Кстати, Ошосси сейчас в тюрьме, так что никто не помешает тебе разобраться с твоей женщиной как мужчина.

На физиономии Шанго появилась недоверчивая гримаса.

– Ошосси – на нарах? За что?

– За наркотики. Как и прежде. Для тебя это тоже новость?

– Убирайся отсюда, сука, – сквозь зубы прорычал Шанго, и Нана Буруку почувствовала холодок на спине. Скрывая испуг, она спокойно улыбнулась, подняла с пола сумочку, встала. Обернувшись уже с порога, повторила:

– Найди Ошун. И отучи её, наконец, соваться в мои дела. Так будет лучше для всех.

Дверь закрылась.

Некоторое время Шанго стоял неподвижно в солнечном луче, отрывистым, хриплым дыханием заставляя метаться пылинки. Затем размахнулся – и его огромный кулак низвергнулся на стол: раз, другой, третий… На пол полетели бутылки, истерически зазвенело стекло. Следующий удар обрушился на подоконник – и тот, жалобно кракнув, рухнул на пол в вихре штукатурки. Когда же задрожали стены и одна из них украсилась сквозной дырой в лохмотьях драни, в комнату вбежала Анинья.

– Шанго! Ты сдурел?! Ты разнесёшь мне всё заведение! Что стряслось? Кто была эта дона?

Шанго, весь обсыпанный мелом и штукатуркой, медленно подошёл к перепуганной женщине. Тронул ладонью свои губы, по которым чиркнул осколок стекла. Вытер окровавленную руку о стену. Наклонившись, вытащил из-под кровати скомканные джинсы и чёрный «глок». Тихо, почти ласково попросил:

– Любовь моя, выясни, куда забрали Ошосси. Я хочу знать это через пять минут. Через пять минут, Анинья! Беги.

С ужасом взглянув в его лицо, Анинья кинулась за дверь. Она вылетела из дома и понеслась через улицу, придерживая подол платья, с такой скоростью, что с размаху налетела на переходящего улицу Эшу.

– Анинья! – Эшу с ухмылкой прикоснулся к своей бейсболке. – Куда ты несёшься? У вас пожар, красотка? Нужна моя помощь? Всегда к твоим услугам!

Над Городом Всех Святых сходились тяжёлые тучи. Гроза шла с моря, в небе уже погромыхивало, и загустевший воздух можно было, казалось, резать ножом. Откуда-то несло дымом, и начальник полицейского участка в Барракинье уже несколько раз с подозрением поглядывал на свою сигарету, тлеющую в обломке кокосовой скорлупы. Страшно хотелось пить, но тёплая вода в пластиковой бутылке вызывала отвращение. До конца рабочего дня оставалось ещё часа два, и майор справедливо полагал, что уйти домой до грозы ему не удастся. От духоты ломило виски. До смерти хотелось запереться в кабинете изнутри, опустить сломанные жалюзи, положить ноги на стол и уснуть.

Над участком с треском разорвались две молнии подряд, осветив стену кабинета неровной вспышкой. Ещё сильней запахло гарью – и почему-то бензином. Обернувшись к окну, майор с изумлением заметил плывущие по внутреннему двору участка клубы дыма.

– Жоэл! Что там горит? Это у нас?

Никто ему не ответил. Майор шагнул к двери, открыл её. Тёмный коридор участка был пуст. На крыльце, однако, наблюдалась какая-то суета, сопровождавшаяся энергичной бранью. Начальник участка, выругавшись, торопливо зашагал туда.

Угол здания полиции весело полыхал, охваченный языками пламени. Брошенная канистра из-под бензина валялась тут же. Огонь уже охватил сухие стебли погибшей бугенвиллеи и разбежался по ним, мгновенно добравшись до самой крыши. На это зрелище завороженно смотрели полдесятка полицейских.

– Дьявол! – выругался майор. – Что вы стоите, болваны? Пожарным позвонили? Кто-нибудь видел, кто это сделал?! Жоэл, Саринья, тащите шланг! Воды сюда, живо!

В это время сизая туча разразилась таким ударом грома, что затряслись деревья. Налетевший вихрь понёс на стену сухие сучки и листья, раздул огонь, взметнул его вверх по штукатурке, – и огромная, ветвистая молния озарила двор. В грохоте отчётливо послышался смех, и один из полицейских чуть слышно пробормотал:

– Шанго, повелитель молний, као кабьесиле…

Начальник полиции медленно повернулся к «сыну Шанго» и тихо, но яростно произнёс несколько крепких слов. После этого как-то сразу все опомнились, и во дворе участка поднялась страшная суматоха. Кто-то тащил рваный брезентовый шланг, кто-то, надсаживаясь, откручивал проржавевший ещё при Жетулиу Варгасе[73] вентиль, кто-то, чертыхаясь, сбивал пламя старым чехлом… Через три минуты стало известно, что пожарная машина застряла на улице Васко да Гама, потому что чей-то трижды проклятый грузовик перегородил всё движение, и пока они там доберутся по переулкам… Суета утроилась. Шланг, разумеется, не замедлил порваться. С заднего двора тащили вёдра. Из-за ограды на всё это безобразие с восторгом таращилась толпа зевак. В небе, усиливаясь, грохотали громовые раскаты.

Дверь опустевшего участка стояла нараспашку, и в неё спокойно, не прячась, вошёл Эшу. Сунув руки в карманы драных джинсов, он прошествовал по коридору, в котором не было ни души, свернул в открытый кабинет начальника, ухмыльнулся, увидев забытую на столе кобуру с пистолетом, но трогать оружие не стал. Вместо этого внимание его привлёк массивный сейф, покрытый облезшей по углам зелёной краской. Встав напротив этого монстра, Эшу улыбнулся ему как родному – и внутри сейфа что-то чуть слышно щёлкнуло. Тяжёлая дверь медленно приоткрылась. Эшу заглянул внутрь, вытащил огромную стопку картонных папок, бухнул их на стол, взял в руки одну, другую, поморщился – и добыл из кармана зажигалку. Вскоре на письменном столе трещал костёр из служебных документов. Эшу тем временем деловито рылся в сейфе. Наконец, с довольным возгласом вынырнул наружу. В руках у него был увесистый пластиковый пакет с белым порошком.

– Этот из дома мамы. А тот, что был на кармане?..

На этот раз поиски заняли несколько минут. Из сейфа летели бумаги, пустые бутылки, пластиковые и картонные папки, чертыхания и приглушённые проклятия. Наконец, стряхивая с головы пыль и кашляя от заполнившего кабинет дыма, Эшу бросил в огонь крошечный пакетик героина и расхохотался так, что пламя забилось:

– Вот и всё! Као кабьесиле, Шанго!

И, словно отозвавшись на этот призыв, всё здание полиции затряслось. На пол посыпались тлеющие бумаги, со шкафа, шелестя, поползли папки с делами… Эшу на миг замер – а затем с чувством выругался:

– Дьявол! Просил же без меня не начинать! Разве это брат? Это сукин сын! – и опрометью вылетел из кабинета.

Выбежав из здания (ему навстречу так никто и не попался), Эшу стрелой понёсся вдоль стены, выскочил в проулок, перемахнул через низкую ограду, ссыпался по десятку разбитых ступенек, пробежал по ещё одной, узкой и пустой улочке, – и оказался перед задней стеной полицейского участка. Эта стена была возведена ещё во времена «полковников» и сейчас являла собой печальную композицию из змеящихся трещин, обвалившейся штукатурки и нескольких выбитых кирпичей. Рядом, держа наизготовку оружие, стояли в оцеплении два десятка членов знаменитой банды «Молнии Шанго». А чуть поодаль, рокоча, сдавал назад огромный бронированный джип. Бампер его был уже смят, обе фары разбиты, капот покрыт штукатурочной пылью. Эшу, подлетев к джипу, вскочил на его подножку.

– Всё путём? – спросил его сидевший за рулём Шанго.

– Уже! Всё! Горит к чертям! – с упоением завопил Эшу. – Легавые тушат фасад, им пока не до нас! Но скоро сбегутся! Давай!

Он взмахнул рукой – и джип, взревев, бросился вперёд. Его бампер снова ударил в стену, сокрушая старые кирпичи и срывая дранку. Изнутри послышались испуганные вопли заключённых. Джип с воем откатился назад. В этот миг небо над участком распорола чудовищная голубая молния. Громом ударило так, что несколько бандитов, пригнувшись, опасливо выругались, – и стеной хлынул ливень. Эшу свесился с подножки и, перекрывая грохот двигателя и шум дождя, закричал:

– Назад, парни, сейчас пробьёт! Шанго! Давай!!!

Джип рванулся вперёд как выстреленный. Бандиты кинулись в стороны. Грохот раскатился по всей улице – и стена рухнула. К небу взметнулся столб пыли и кирпичных осколков. Джип, рявкнув напоследок, заглох, и Шанго, отчаянно ругаясь, так и не смог открыть заклинившую дверь. Пока он выбирался через другую, Эшу заорал:

– Галера, на выход! Все, живо!

Из разлома стены начали появляться арестанты. Несколько человек сразу же метнулись через забор и исчезли в пелене дождя. Двое перепуганных до смерти стариков, моргая, уселись на кучу кирпичей поодаль и, с опаской поглядывая на оседающую пыль, принялись вполголоса совещаться. Высокий негр в измятом полотняном костюме и галстуке с бриллиантовой булавкой с достоинством пожал руки всем «молниям Шанго», церемонно поклонился главарю, элегантно стряхнул пыль со шляпы и не спеша удалился вниз по переулку. Четверо чёрных подростков самого уголовного вида наспех обнялись с Эшу и по-обезьяньи, один за другим, попрыгали через ограду. Эшу нырнул в разлом и исчез. Наступила тишина.

Шанго стоял у искорёженного джипа, широко расставив ноги и положив ладонь на ствол «глока». Капли дождя бежали по его лицу. Бандиты уже встревоженно поглядывали на своего патрона. Из камеры больше никто не появлялся. В конце концов Шанго рявкнул:

– Эшу! Он там?!

В ответ донеслась виртуозная брань. Шанго нахмурился – и шагнул в разлом сам. Через мгновение оттуда вылетел и распластался на мокрой земле Ошосси. Проехавшись лицом по кирпичной крошке, он зашипел от боли. Привычным прыжком капоэйриста сразу вскочил на ноги, метнулся было обратно к стене – но там уже вырос угрожающим монументом Шанго.

– Отвали, – коротко попросил Ошосси.

– И не думай даже, – хрипло прорычал Шанго, поднимая огромный кулак.

– Шанго, эй, Шанго! – из пролома выскочил Эшу. – Хватит, потом, ещё успеешь! Пора делать ноги, мой дорогой! Слышишь? Там уже!..

Шанго повернул голову. Из переулка доносились завывания сирены. Из-за угла слышался топот бегущих ног и ругань. Шанго ухмыльнулся. Свистнул – и «молнии», дав напоследок очередь из автоматов в воздух, метнулись в проулок. За ними вылетели Шанго, Ошосси и Эшу. Когда во двор ворвались полицейские, они увидели изуродованный джип, несколько гильз, валяющихся в лужах, двух стариков, с готовностью поднявших руки, и чёрно-красную бейсболку с полуоторванным козырьком, словно в насмешку, повисшую на ограде.

– Шанго перестал видеть берега, – хрипло сказал один из полицейских. – Пора его окоротить, пока не…

Он не закончил фразы: над участком ударил апокалиптический раскат грома. Разбитая стена затряслась, посыпались кирпичи. В джипе сама собой включилась сигнализация. И в этом вое и грохоте над оградой поднялся синий, сияющий шар величиной с футбольный мяч. Потрескивая и рассыпая искры, он проплыл по двору, озарил испуганные лица служителей закона. Старики-арестанты рухнули на землю, подняв ладони в защитном жесте. Один из полицейских в ужасе схватился за свой илеке из красно-белых бусин, остальные попадали на колени, закрывая руками головы. С неба водопадом низвергался дождь. Чудовищный шар пересёк двор, плавно вошёл в окно джипа – и там взорвался. Огненный столб взвился над крышей пылающего полицейского участка, – и крыша рухнула внутрь здания. И в этом адском грохоте, сквозь ливень и раскаты грома отчётливо послышался хохот Шанго – Повелителя Молний.

В переулке дожидалась красная «тойота». Эшу подлетел к ней первым, плюхнулся на переднее сиденье.

– Вы что, взорвали участок? – напряжённо спросила сидевшая за рулём Йанса. – Парни, вы с ума сошли! Это же…

– Это не мы, детка, клянусь! – восторженно закричал Эшу, оглядываясь на красное зарево, поднимавшееся над кварталом. – Это молнией шарахнуло! Само! Прямо в джип! Ему конец! Представляешь?! У-у, никогда в жизни такого не видел! Надо было хоть на телефон снять!

– Ты со мной за эту тачку будешь до конца дней расплачиваться, гад! – мрачно прозвучало рядом, и насквозь мокрый Шанго яростным пинком отправил на заднее сиденье такого же мокрого Ошосси. Тот промолчал. Встретился вглядом с глазами Йанса в зеркальце заднего вида. Отвернулся. Йанса молча выжала сцепление, и красная «тойота», подняв цунами брызг, вылетела из переулка.

– Останови машину, местре, – хрипло приказал Ошосси. – Я пойду обратно.

– Сначала я тебя убью, – не глядя на него, возразил Шанго. – А потом делай, что хочешь… брат.

Ошосси не ответил. Его скула, проехавшаяся по кирпичным осколкам, распухала на глазах. Перепачканное грязью и штукатуркой лицо казалось почти безразличным. Но Эшу, поймав взгляд брата, увидел в нём усталое, безнадёжное отчаяние.

Некоторое время Эшу сидел неподвижно, глядя на то, как «дворники» гоняют по стеклу «тойоты» потоки воды. А затем, небрежно вытащив телефон, начал не спеша набирать эсэмэску. Молчание в машине становилась всё более гнетущим. Шанго и Ошосси старательно смотрели в разные стороны, Йанса не сводила глаз с мокрой дороги, и на Эшу никто не обращал внимания.

Когда «тойота» сворачивала на автостраду, вдруг чёткой барабанной дробью рассыпался телефон Йанса. Мулатка поднесла его к уху. И с минуту слушала – ничего не говоря, не меняясь в лице и не замечая, с каким напряжением следят за ней три пары мужских глаз. Затем, так и не сказав ни слова, Йанса выключила телефон, бросила его в бардачок и прибавила газу.

Эва получила сообщение от Эшу как раз в тот момент, когда заканчивала оттирать от крови пол в спальне Жанаины. «Ради матери, поезжай сейчас с Огуном!!!!!!» – гласила СМС. Эва ахнула, отбросила тряпку и, сжимая телефон в мокрой ладони, через три ступеньки помчалась вниз по лестнице.

Она едва успела: джип Огуна уже рокотал, готовясь тронуться с места. Эва, подбежав, прыгнула на переднее сиденье.

– В чём дело, малышка? – удивлённо спросил Огун. – Что-то случилось?

– Да… Нет… Можно… Можно, я поеду с тобой?

– Куда? – внимательно глядя на неё, спросил старший брат.

– Туда, куда ты едешь… Можно? Пожалуйста! Я не буду тебе мешать!

Некоторое время Огун молчал, глядя на бегущие по стеклу машины капли.

– Но тебе нечего там делать, Эвинья, – наконец, сказал он. – Это мужские дела. Я еду на бабушкину ферму. Туда Шанго отвезёт Ошосси: какое-то время ему нужно будет там пересидеть. И Эшу тоже лучше пока по городу не болтаться. Вот и всё. Ничего интересного. Зачем тебе зря мотаться туда-сюда? Лучше отдохни здесь: у тебя всё-таки каникулы. Могу подбросить тебя к Марэ и Обалу…

– Нет, я поеду с тобой, – упрямо сказала Эва.

Огун пожал плечами. Подумал с минуту, взглянул на часы – и нехотя кивнул:

– Тогда пять минут на сборы.

На старую ферму они умудрились приехать первыми: красной «тойоты» ещё не было, дом стоял закрытым. Эва забрала у брата ключи, сама отперла старую, обитую жёлтой фанерой дверь, ведущую с террасы в дом. И – побежала по тёмным комнатам, одни за другими поднимая скрипучие жалюзи и радостно отмечая, что здесь всё по-прежнему на своих местах. Старая кровать размером с вертолётную площадку… Зелёное индейское покрывало, москитная сетка на двери, полка с книгами… Ящик со старыми игрушками, фотографии в рамках из ракушек, кофейник с отбитым носиком, статуэтки «святых»… Дом казался жилым и тёплым: на мебели не было пыли, в горшках росли цветы, в спальне тикали заведённые часы. Эва знала, что это забота друга бабушки, дона Осаина, и сердце её наполнилось горячей благодарностью. Она долго стояла перед большой статуэткой Йеманжи в голубом платье, с вуалью из мелкого жемчуга на лице. Сколько Эва помнила себя, Йеманжа жила тут, на бабушкином ночном столике, а перед ней на синем блюдце всегда лежало печенье и стоял стакан чистой воды. Точно так же было и сейчас: печенье даже не успело зачерстветь. Эва провела пальцами по платью Матери Всех Вод:

– Одойя, Звезда Моря… Не оставь своих детей! Не оставь моих братьев…

Смуглое, красивое лицо ориша улыбалось, как живое. Казалось, Йеманжа вот-вот ответит Эве… но вместо этого со двора послышался плеск воды и мокрый визг шин. Взглянув в окно, Эва увидела красную крышу «тойоты» Йанса – и кинулась из комнаты.

Вылетев на крыльцо, она тут же оказалась в объятиях Огуна.

– Малышка, вернись в дом, – ровно посоветовал он. И, взглянув через его плечо, Эва сразу же увидела Эшу. Тот сидел на верху старой лестницы, прислоненной к стене дома, и держался за её перекладину так, словно боялся свалиться. А внизу, друг против друга, ощетинившись, как два уличных кобеля, стояли Шанго и Ошосси. В руке Ошосси тускло блестело лезвие.

– Огун, – упавшим голосом спросила Эва. – Что случилось?

Старший брат молчал. И, скосив глаза, Эва увидела Йанса. Мулатка стояла у ворот, сцепив руки на пояснице. По её кофейному лицу бежали капли дождя. Полуприкрытые глаза смотрели в сторону почти равнодушно.

Шанго заметил лезвие. Усмехнулся. Медленно вытянул из-за ремня свой «глок» и бросил его на землю. Вытащил из карманов складной нож, бритву, кастет. Отправил их вслед за пистолетом. И – внезапным страшным и стремительным ударом сбил брата на землю. Нож Ошосси отлетел в сторону, ударился о стену дома и утонул в луже.

Как во сне, Эва подумала, что ей самой от такого удара моментально пришёл бы конец. Но Ошосси вскочил сразу же. Перекатился, отбил следующий удар и, не дав Шанго прикрыться, обрушил на него ураган компасу[74].

– Молодец, – чуть слышно сказала Йанса. Огун не глядя кивнул.

Шанго и Ошосси дрались без единого слова. Перед оцепеневшей от ужаса Эвой мелькали то грязные дреды, то мокрая красная футболка, то такая же мокрая зелёная майка, то оскаленные зубы, то пряжка ремня… Это была уличная капоэйра – без правил, без пощады, без игры. Невозможно было ни встрять между бойцами, ни остановить их. А потом Шанго, подняв фонтан грязных брызг, взлетел в воздух, сокрушительной армадой сбил Ошосси с ног и, усевшись на него верхом, принялся наносить удар за ударом, рыча при этом на весь двор:

– Я! Тебе! Отдал! Мою! Йанса! А ты!..

Осознав, наконец, что у неё на глазах происходит братоубийство, Эва набрала в себя побольше воздуху и завопила так, что вздрогнул даже Огун. Шанго замер. Нехотя опустил кулак. Повернул голову.

– Всё, – послышался спокойный голос Йанса. Подойдя к Шанго, она тронула его за плечо. – Хватит, ты его убьёшь. Разве вопрос того стоит?

– А, кстати, в чём дело, Шанго? – невозмутимо спросил Огун. Шанго вместо ответа покосился на Йанса. Наклонившись к Ошосси, сквозь зубы спросил:

– Сказать ей, брат? Сказать им всем? А?!.

– Не надо, я знаю, – устало поморщилась Йанса. – Оставь его в покое.

– Ну, как прикажешь, девочка моя, – без улыбки сказал Шанго. Размахнувшись, отвесил Ошосси последнюю затрещину. Поднялся на ноги, вытер свой огромный кулак о стену, оставив на ней кровавую полосу, и сплюнул. Плевок шлёпнулся на землю в сантиметре от лица Ошосси. Тот не пошевелился. Шанго молча собрал с земли свой арсенал, не глядя рассовал его по карманам и, не оборачиваясь, ушёл в дом.

– Хоть бы отмылся, бандит… – пробормотала ему вслед Йанса. Ответом ей был яростный хлопок входной двери. Некоторое время мулатка стояла не двигаясь. Затем, ни на кого не глядя, быстро, почти бегом пошла к своей машине. Через мгновение «тойота», взвизгнув покрышками, рванула прочь.

Ошосси тем временем, поднявшись на четвереньки, силился встать. Огун подошёл к брату, протянул руку. Тот шарахнулся в сторону.

– Ты что, сдурел? – ровным голосом спросил Огун. – Вставай, не пугай сестру. Идём в дом. Потолкуем.

Ошосси, замотав головой, прижался к стене. Умоляюще оглянулся на Эву.

– Огун, пожалуйста, не надо! – умирая от страха, попросила она. – Посмотри, как ему досталось…

– Эвинья, я разберусь, – бесстрастно пообещал старший брат. – Ты встанешь, засранец? Или тебя тащить за штаны?

Ошосси, шатаясь, поднялся. Не поднимая глаз, стянул и скомкал потерявшую всякий вид майку и, швырнув её в лужу под стеной, пошёл в дом вслед за Огуном. Эва осталась на залитом дождём дворе. От страха противно сосало в горле и хотелось разреветься. С лестницы на неё молча смотрел Эшу.

– Когда ты успел позвонить сестре? – спросил Огун, закрыв за собой дверь. – Я только сейчас понял, зачем она за мной увязалась.

– Я не звонил… – Ошосси сидел на расшатанной табуретке у стены, глядя на то, как с его штанов капает на пол вода. – Я даже не знал, что Эва в Баие… Да у меня же и телефона нет!

Огун усмехнулся. Поискав в шкафу, вытащил большое полотенце, через всю комнату бросил его брату. Ошосси, посмотрев на свои руки, осторожно положил полотенце на кровать:

– Только пачкать.

– Как знаешь. – Огун вытащил сигареты, закурил. Подойдя к окну, взглянул на двор. – Надо сказать Эвинье, пусть прекратит этот дождь. У Осаина табак заливает…

– Вы бы хоть предупредили, – в спину ему сказал Ошосси. – Вся галера в камере чуть не обоссалась от страха! Мы с Тубарау играли в покер, мне как раз пошло… и вдруг – дрожит стена! Ещё раз! Ещё! С потолка штукатурка падает! По стене – трещины! Мы думали – землетрясение! Парни дубасят в дверь, орут, чтоб открыли, – ни фига! У одного деда из Алагоаса сердце схватило! – Он помолчал. – Зря Шанго это сделал. Зачем ты ему разрешил?

– Шанго можно что-то не разрешить? – удивился Огун.

– Но ведь это бесполезно, – криво улыбнулся Ошосси. Из его разбитой губы по подбородку побежала струйка крови, он неловко вытер её запястьем. – Меня заберут снова. Ещё и навесят побег.

– Заберут? – пожал плечами Огун. – За что? Свидетелей нет, протоколов нет, доказательств нет, наркоты нет. Сгорело всё. Эшу поработал лично. Полицейские не идиоты. Им и без тебя теперь будет чем заняться… У них Тубарау Прету преспокойно ушёл вниз по холму! А они его два месяца ловили по всему штату!

Ошосси молчал. Огун, искоса поглядывая на него, проворчал:

– Не предупредили его, подумать только… Ты почему на свиданку не согласился, дурья башка?

– На свиданку С ТОБОЙ?.. – нервно усмехнулся Ошосси. Руки его дрожали, и он безуспешно старался сжать их между коленями. – После того, как меня взяли с ширевом? Что бы ты от меня оставил, полковник, а?

– Да брось ты, – буднично отозвался Огун. – Чтобы ты принёс наркоту в дом матери?.. Может, кто другой поверит в это, но не я.

С минуту Ошосси молча, расширенными глазами смотрел на брата. Затем судорожно сглотнул. Отвернулся к стене.

– Чёрт… Чёрт, Огун… Я подумать не мог… Дай сигарету, в конце концов! – вдруг заорал он. – Столько дней сидел без них!.. Чуть не сдох!

Огун слегка хлопнул брата по спине. Протянул пачку. Дождавшись, пока Ошосси раскурит сигарету и жадно затянется, вполголоса сказал:

– Я не лезу в твои дела. Но лучше бы ты рассказал, что за враги у тебя появились.

– Я не знаю, – невнятно пробормотал Ошосси. Перепачканная кровью сигарета прыгала в его разбитых губах. – Огун, я правда не знаю! Клянусь! Меня взяли прямо на пляже! Я был пьян… И сначала никак не мог поверить. Наркота… на кармане… Сто лет ничего такого не было, клянусь тебе! А мне говорят, что нашли и у матери тоже! Я ничего не понимал! Я не знаю, кто мог… Я думал – это Шанго! Больше некому!

– Шанго бы такого никогда не сделал, – задумчиво возразил Огун. – Но я так и не услышал, за что он чистил тебе морду.

Ошосси отвернулся. Огун ждал. Слышно было, как тикают часы на стене. Наконец, Ошосси, глядя в пол, хрипло произнёс три слова.

Огун присвистнул. Поднял брови. Усмехнувшись, спросил:

– Ну… и как?

Ошосси помотал головой.

– Я не знаю… Я почти ничего не помню. Наверное, ничего особенного… Да я же был пьян, как свинья! А Ошун… Она пришла ко мне сама и…

– Ошун – сама? – недоверчиво сощурился Огун. – К тебе?! Ошосси! Повернись сюда, чёрт возьми! Подними голову! Смотри на меня! Хватит врать!

– Я не вру! – взорвался Ошосси. – Всё было так! Я был пьян, мотался по городу, не знал, куда пойти, пришёл на пляж… и она пришла туда тоже…

– Но Ошун пропала несколько дней назад! – Огун снова умолк, что-то озабоченно прикидывая. – Её все искали! А она пришла – к тебе?.. С чего она вообще тебе дала, дорогой мой? Три года ей никто, кроме Шанго, не был нужен!

– Ошун взяла с меня слово, – глухо сказал Ошосси. – Что, когда она позовёт – я приду.

– Да на кой чёрт ты ей сдался?! Разве Шанго не мог ей помочь? Он бы для своей красотки всю Баию перевернул кверху дном!

– Получается, не мог! – огрызнулся Ошосси. – Шанго два месяца не появлялся у неё! Сам не звонил, телефон не брал! Ошун места себе не находила! По-моему, с ней первый раз в жизни так мужик обошёлся! А потом что-то стряслось, и ей понадобилась помощь! И она… попросила меня.

– И заплатила вперёд, – подытожил Огун. – Да-а… Знаешь… Шанго мог тебя и впрямь пристрелить за такое. Ты очень дёшево отделался, как я вижу.

– Сукин сын! – выругался вдруг Ошосси. – Сукин сын! Он получил то, что заслужил, вот и всё! Поэтому и не убил меня! У него самого рыло в пуху! Стоит мне отвернуться, как он уже лапает Йанса! И что – я должен был на это спокойно смотреть? Или сразу застрелиться? Или застрелить её?!

Огун посмотрел на него с невероятным изумлением. Наморщив лоб, переспросил:

– Шанго… переспал с… Йанса?..

– Они тискались в нашем фургоне! И если бы я зашёл на минуту позже!.. – Ошосси треснул кулаком по столу так, что тот с треском зашатался. Пачка сигарет соскользнула с его края.

Огун поймал сигареты почти у пола. Внимательно разглядывая чёрный зигзаг на этикетке, сказал:

– А вот сейчас не ври мне ни словом, брат. И хорошо подумай, прежде чем отвечать. Ты своими глазами видел, как сержант – тискалась – с Шанго? По-настоящему?

Голос Огуна был негромким. Но, взглянув в его лицо, Ошосси отпрянул к стене.

– Отвечай! – загремел Огун, с размаху швырнув сигареты на стол. – Он хватал её за сиськи? Держал за задницу? Они целовались? Йанса была раздета?! Ты это видел?! Видел, твою мать?! Видел, или нет?! – он с размаху ударил кулаком по стене рядом с головой брата. Стена затрещала. Ошосси грохнулся на пол вместе с табуреткой и заорал:

– Нет!!! Нет! Они стояли рядом! Просто стояли рядом! Больше ничего!

Снова наступила тишина.

– Я был пьян… – с трудом выговорил Ошосси, приподнимаясь на локте. Его трясло. – Пьян… и злой как собака… И Ошун пришла ко мне сама… Я что, должен был отказаться? Ты бы отказался?! Только не говори мне, что никогда не хотел Ошун!

– Ты мужчина, или нет? – с отвращением спросил Огун. – Слава богу, тебя хоть к Марэ спьяну не понесло! Не хватало ещё… – Он вдруг умолк на полуслове, встретившись глазами с братом.

Ошосси моргнул. Отвёл взгляд. Медленно опустил голову, и его мокрые дреды упали на пол.

Огун закрыл глаза. Глубоко, всей грудью вздохнул. Смял в кулаке свой окурок так, что искры и горячий пепел посыпались сквозь пальцы на пол. Ошосси молча зажмурился. Но старший брат лишь резким движением взял со стола свои сигареты и, не оборачиваясь, вышел из комнаты.

Прикрыв дверь, Огун сразу же наткнулся на взволнованную Эву. Усмехнулся: сестра даже не пыталась скрыть, что подслушивала.

– Что – мы сильно орали? Ты испугалась, малышка? Ничего страшного. Я уезжаю сейчас…

– Уезжаешь? Куда? – всполошилась Эва. – Огун! Что я смогу тут с ними сделать, если…

– А ничего не надо делать, – спокойно отозвался брат. – Никто никуда не денется.

– Но… разве можно сейчас Шанго и Ошосси оставлять в одном доме? Шанго же убьёт его! Я всё слышала! Я… знаю, что натворил Ошосси!

– Эвинья, если Шанго хочет убить – он убивает, – пояснил Огун. – Не забудь, он мог прикончить Ошосси прямо во дворе тюрьмы. Так что не бойся, ничего больше не будет. Кроме того, тут остаётся Эшу.

Растерянная Эва молчала. Огун, хмурясь, прошёлся вдоль стены. Медленно, словно нехотя сказал:

– Да, вот ещё что… Ошосси может понадобиться твоя аше. Он на нуле. Ты ведь с ним поделишься, малышка?

– Конечно, но…

– А у меня важное дело в Баие, – И Огун, подбрасывая на ладони ключи от джипа, пошёл к калитке. Эва вздохнула – и отправилась в кухню.

После долгих поисков ей удалось найти огромную пачку чёрных бобов, луковицу, полбутылки дэндэ, замороженное мясо, пакет тапиоки, невскрытую банку кокосового молока и шесть сморщенных клубней батата. Вскоре на плите шкворчало масло, а Эва, пыхтя от натуги, старалась разделить ножом мёрзлые куски говядины. С этим ей помог появившийся Эшу. Он был в отвратительном настроении, но без спора согласился порезать лук, сделал это на удивление ловко и молча курил, сидя на подоконнике ногами наружу, всё время, пока сестра возилась у плиты.

Готовить Эва почти не умела. Но несколько раз на каникулах ей приходилось помогать старшей сестре, и она была уверена, что уж состряпать обычную фейжоаду она как-нибудь сможет. Помешивая в кастрюле бобы, Эва вспоминала сентенцию Оба о том, что голодный мужчина вообще не соображает, что он ест, до пятнадцатой ложки. Может, впрямь так оно и есть, как знать… Но не хватало ещё перетравить родных братьев!

Фейжоада «дошла», когда в окне, запутавшись в ветвях питангейр, повисла луна, а из сада, перекрывая стрёкот цикад, жалобно запела жаба. Чёрные бобы варились долго: взглянув на часы, Эва с ужасом убедилась, что уже час ночи.

– Шикарно! – одобрил Эшу, бодро забираясь ложкой в кастрюлю. – Это всё мне одному, да?

– Ты с ума сошёл? – рассердилась Эва. – Вон из кастрюли! Парни тоже ещё не ели!

– Шанго с канистрой кашасы захлопнулся наверху! – доложил Эшу. – Напился и храпит! Это до утра!

– Ошосси тоже спит?

– Не знаю. – Эшу сунул в рот разваренные бобы. – Он даже отлить не выходил.

– Сходи за ним. Пусть спустится поесть.

– Не спустится, – уверенно сказал Эшу, – Так что отдавай всё мне и… Ну что ты делаешь, Эвинья, зачем?

Эва, не отвечая, наполняла фейжоадой самую большую миску из бабушкиного буфета.

– Давай уж прямо в таз для белья! – возмутился Эшу. – Всю кастрюлю вывали ему целиком! За какие-такие заслуги? Где справедливость?!

Но Эва с дымящейся миской в руках уже шла к лестнице. Эшу, ворча, догнал сестру и засунул ей за бретельку платья начатую пачку сигарет.

Пьяным храпом Шанго, разносящимся по верхней галерее, можно было валить дождевой лес. Эва на цыпочках пробралась мимо запертой двери. Оказавшись возле бабушкиной спальни в конце коридора, тихо позвала:

– Ошосси… Ошосси!

Тишина. Помедлив, Эва пальцем босой ноги открыла дверь и вошла внутрь. В спальне было темно. По полу тянулся лунный луч.

– Ну, в чём дело? – Ошосси лежал поперёк огромной кровати, закинув руки за голову. Его дреды разметались по покрывалу, как щупальца спрута. – Я вообще-то сплю уже…

– Я приготовила поесть. – Эва прошла по серебристой дорожке к кровати. – Всё горячее. Будешь?

– А…

– Ещё есть сигареты.

– Давай!!! – Старушка-кровать жалобно взвизгнула, когда Ошосси подскочил на ней. – Матерь божья, Эвинья, давай!

Эва чуть не рассмеялась, когда брат со стоном выхватил у неё из рук пачку «Bacana». Вспыхнул огонёк. Раздался глубокий, счастливый вздох.

– Не мог сам спуститься? Надо было мучиться, да? – грустно спросила Эва, присаживаясь на край кровати и глядя на то, как Ошосси с упоением дымит сигаретой. Сделав ещё пару торопливых затяжек и пристроив окурок между своими непросохшими дредами, он набросился на фейжоаду.

Некоторое время из темноты доносились звуки, напоминающие Эве пиршество семьи броненосцев на городской помойке.

– Святая дева… малышка… когда ты так научилась? Вот не хочу обижать Оба… Но у тебя в сто раз лучше!

Через пять минут с фейжоадой было покончено, и в потёмках снова зажглась сигарета. Красный огонёк осветил страшные распухшие ссадины на лице Ошосси. Эва передёрнула плечами. Робко предложила:

– Может быть, всё-таки спустимся? Я хоть промою…

– Фигня. Пройдёт.

– Как ты себя чувствуешь?

– Как последнее дерьмо, – буркнул Ошосси. И молчал, прислонившись спиной к стене и смоля одну сигарету за другой, пока луна не ушла из окна.

Внизу, в кухне, часы пробили половину второго.

– Ты ляжешь спать? – осторожно спросила Эва. – Я пойду?

– Посиди ещё, малышка, – вдруг попросил Ошосси. – Если тебе не… противно.

– Что за глупости ты говоришь… – Эва переместилась к изголовью. Ошосси выбросил в окно, не докурив, последнюю сигарету, снова растянулся на кровати и положил голову сестре на колени.

– И не задавай мне вопросов! – сквозь зубы, почти зло предупредил он. Эва только вздохнула. И молчала, осторожно гладя мокрые дреды брата и его горячий лоб. «Температура, кажется, поднялась… А таблетку ни за что не проглотит! И как только тётя справляется с ними всеми?..»

Эва сидела так долго, и в какой-то миг ей даже показалось, что Ошосси уснул. Она уже начала прикидывать, как осторожнее переложить голову брата на постель, когда рядом раздалось чуть слышное:

– Малышка… Ты не могла бы позвонить Марэ?

– Два часа ночи, – осторожно напомнила Эва.

– Он в это время всегда работает.

– Что случилось?

Молчание. Эва пристально вглядывалась в темноту, но увидеть лица Ошосси не могла, как ни старалась.

– Но что же мне ему сказать?

– Скажи, что… Ну-у… что… В общем, что мне… Что я прошу прощения.

– За что?

Тишина.

– Ошосси… – Эва помолчала. – Такие вещи лучше говорить самому.

– Ещё ты будешь меня учить?! – взорвался он. Кровать свирепо скрипнула, и колени Эвы разом почувствовали невероятное облегчение.

Через несколько минут рядом послышалось:

– Ладно. Ты права. Потом… как-нибудь.

Эва вздохнула и вытащила телефон. Сиреневым квадратиком загорелся экран.

– Марэ? Ещё не спишь? Как ваши дела? Я на ферме. Всё хорошо. Все живы. И Огун. И Шанго. И Эшу… В новостях? Всё-таки попали?.. Марэ, я хотела бы… – Она умолкла на миг, собираясь с духом. Из темноты доносилось напряжённое дыхание Ошосси.

– Марэ, Ошосси просит тебя его простить. Да, здесь, рядом со мной. Ему, кажется, стыдно за то, что он… сделал. Нет, не говорил. Понятия не имею. Конечно, передам.

Эва, улыбнувшись, выключила телефон.

– Что он сказал? – хмуро спросили из темноты.

– Что ты дурак. – Эва положила телефон на подоконник. – И так оно и есть.

Ошосси смущённо поцеловал руку сестры, прижался к ней щекой. Помолчав, спросил:

– Что там в новостях? Нас успели снять? Когда?

– Марэ сказал – когда вы прыгали с какой-то ограды. Представляешь, снимок – уже в «Тарде»! Шанго – со спины, ты закрываешь локтем лицо… а Эшу улыбается на всю первую полосу, как кинозвезда!

– Вот дебил! – Из темноты блеснули зубы.

– Тебе нужна аше, – Эва снова погладила брата по голове. – Моя ведь подойдёт?

– Я боялся тебя просить, – проворчал Ошосси. И сразу же уточнил. – Ваша с Марэ подходит всем. Она лучшая. Но – немного, малышка. Я того не стою.

– Ложись.

Эва взяла руку брата, обеспокоенно подумав, что Ошосси уже горячий, как песок на полдневном пляже, и лучше бы всё-таки отыскать аспирин… Но в голове чуть слышно, нарастая, зарокотали барабаны. И бело-розовый, тёплый сгусток аше мягко исторгся из сердца, слегка уколов его. И устремился из руки в руку, проникая в почти угасшую, зелёно-коричневую, как тропический лес, аше охотника Ошосси. Барабаны били всё громче. Бело-розовые лучи растворялись в тусклой зелени, наполняя её сиянием, разрастаясь и теплея, словно рассвет, проскользнувший в сумеречное сердце джунглей. Ошосси глубоко вздохнул всей грудью. Закрыл глаза, слабо улыбнулся. И вскоре спал мёртвым сном, уткнувшись грязной головой в колени сестры.

Эва вздохнула, понимая, что уйти, не разбудив этого бандита, никак не удастся. Осторожно вытащила из волос Ошосси ещё тлеющий окурок, выбросила его в окно. Свободной рукой притянула к себе подушку, пристроила её к подоконнику. И через минуту спала тоже.

Полчаса спустя по коридору прошлёпали босые ноги. Дверь приоткрылась.

– Нет, вы видели это? – проворчал голос Эшу. – А мне, что ли, не надо?

Тихо скрипнула кровать. Тишина.

Ещё через час, уже в рассветных сумерках, пол жалобно затрещал под тяжёлыми шагами Шанго. Снова отворилась дверь. Пружины кровати завизжали, как резаные. И снова – затишье.

– Здесь! – подтвердил чёрный мальчишка в растянутой майке, когда Огун, оставив машину на мостовой, подошёл к сияющей неоном вывеске «Бар «Эсперанса». – Здесь, полковник! Уже третий час! Две кайпириньи, дайкири и четыре кашасы! Безо льда и без закуски! Заплатила вперёд!

– Спасибо, Нику. – Огун бросил мальчишке ключи от машины. – Запаркуй мой джип. И последи за ним.

– Нет проблем, полковник! Но зачем следить: вас все знают! – Нику, сверкнув зубами, понёсся к джипу. Огун прошёл сквозь смеющуюся толпу перед баром, поздоровался за руку с несколькими молодыми людьми, помахал знакомой проститутке и, толкнув стеклянную дверь, шагнул внутрь.

В задымлённом, переполненном людьми зале гремела самба. Целая толпа скакала на танцполе. Множество людей сновало туда-сюда, размахивая руками, смеясь, крича и болтая, и в этом хмельном столпотворении Огун не сразу увидел Йанса. Та сидела на высоком табурете у стойки. Сигарета в губах мулатки едва тлела. Полуприкрытые глаза не мигая смотрели на полный стакан кашасы. Когда Огун подошёл и основательно уселся на табурет рядом, Йанса не повернула головы.

– Мне то же самое, Нуна, и занимайся своим делом, – приказал Огун усталой негритянке за стойкой. Та понимающе усмехнулась и, придвинув новому гостю стакан с кашасой, отошла к другому концу стойки.

– В чём дело? – не поворачиваясь, спросила Йанса. – Проблемы дома? Я нужна?

Огун, не отвечая, пригубил кашасу. Некоторое время они сидели молча. Затем Йанса, поморщившись, выплюнула погасшую сигарету.

– Позвольте обратиться с просьбой, полковник?

– Слушаю, сержант.

– Заберите меня в Рио. К себе.

Огун молчал. За его спиной самба сменилась румбой. Толпа на танцполе рассыпалась. Несколько пар закачались под медленную, тягучую мелодию.

– Девочка, но ведь в ВОРЕ не берут женщин, – мягко напомнил Огун. – Не возьмут даже тебя с твоим послужным списком. Если бы это зависело от меня, ты бы там командовала подразделением уже завтра. Но, сама понимаешь… Хочешь, определю тебя в охрану президента?

Йанса покачала головой. Ожесточённо сказала:

– Тогда я хочу назад, в «Планалто». В наш мотострелковый. Вы сможете мне это устроить?

– Сержант, тебе не нужна моя рекомендация, – усмехнулся Огун. – Но, может, не стоит торопиться?

– Это надо было сделать год назад. Я сваляла дурака, оставшись в Баие.

Снова тишина. Йанса, не отводя взгляда от испорченного зеркала, тянула кашасу. Огун вертел в огромных пальцах свой стакан, поглядывал по сторонам.

– Как дела в твоей школе?

– А-а… так себе. Вечно не хватает денег. С этими налогами, будь они прокляты…

– Ещё бы. Ты берёшь пацанов с холмов и возишься с ними бесплатно. Откуда же взяться деньгам?

– Пусть лучше занимаются у меня капоэйрой, чем толкают маконью в порту.

– Ну, и куда ты собралась из Баии? Что будет со всей этой шпаной без тебя? Кстати, сержант… – Огун помолчал, разглядывая на свет кашасу. – Ты мне нужна по делу. Две головы лучше, чем одна.

Мулатка повернулась к нему, и Огун невольно восхитился: глаза Йанса смотрели остро, внимательно и сосредоточенно. О том, что она вдребезги пьяна, можно было понять только по шести пустым стаканам на стойке.

– Слушаю вас, полковник.

– Посмотри на расклад. Пару месяцев назад Шанго… скажем так, уходит в штопор. Ошун нервничает. Ищет его. Не находит.

Йанса презрительно, краем губ, усмехнулась. Огун не спеша продолжал:

– Неделю назад Ошун исчезает из Баии. Никто не знает, где она: даже Эшу.

– Эшу всегда всем врёт, – напомнила Йанса. – Возможно, он на самом деле в курсе.

Огун молча кивнул. Йанса, подумав, сказала:

– Ошун приходила ко мне в школу. И умоляла пропустить её в мир эгунов. Клялась, что кто-то оттуда зовёт её. Я отказалась. После этого мы больше не виделись.

– Смотрим дальше. – Огун запустил по стойке свой пустой стакан и жестом попросил Нуну «повторить». – Наша Эвинья в Сан-Паулу выставляет на продажу «святых», которых тут же раскупают. Причём «Ошосси» и «Шанго» покупает дона Нана Каррейра. Как только Эвинья об этом узнаёт, она пытается спасти остальных. Ей удаётся самой выручить «Огуна» и «Эшу». Как видишь, со мной ничего и не случилось. Но когда она просит Эшу забрать из дома матери «Шанго» и «Ошосси», Нана Буруку успевает…

– …наложить заклятье, – медленно закончила Йанса. – И Эшу чуть не отправляется на тот свет.

– В точку, сержант. А перед этим Нана «ослепляет» Шанго и «связывает» Ошосси. И Ошосси попадает в тюрьму, а Шанго… Ну, не мне тебе рассказывать. Наш Шанго и с ясной головой умеет… всех повеселить. А уж когда за него берётся Нана…

Йанса молча кивнула. Лишь на мгновение в её жёлтых глазах мелькнула горечь. Но она сразу же деловито спросила:

– Зачем Нана это всё?

– Вот и я хотел бы знать. – Огун одним глотком допил кашасу, поморщился, когда из динамика над ним снова ударила стрекочущая самба, и негромко спросил:

– Ты, я вижу, в курсе, за что Шанго сегодня отделал Ошосси?

Лицо Йанса окаменело.

– Но кто тебе рассказал? Ни один из них не мог…

– Мне позвонила, представьте, Нана Буруку! – с кривой усмешкой выговорила Йанса. – Сразу после того, как мы выехали из Барракиньи.

Огун кивнул. Казалось, его это ничуть не удивило.

– Смотри дальше, сержант. Ошосси ссорится с тобой. Напивается. Позволяет себе… лишнее с женой Шанго. Сразу же после этого его арестовывают. А Ошун исчезает. Возникает вопрос: кто рассказал Шанго обо всём этом? Кто, а главное – зачем?

Мулатка не глядя попыталась взять со стойки свой стакан, промахнулась – и кашаса выплеснулась на пол. Ни Йанса, ни Огун не обратили на это внимания. Негритянка за стойкой окинула взглядом их лица, покачала головой и молча наполнила стакан Йанса снова.

– Нана… – наконец, пробормотала Йанса, хватаясь за кашасу, – Только она могла… Ошосси никому бы не сказал. Ошун – тем более… Она, конечно, шлюха, и мозгов у неё нет, но… но она любит Шанго. Она не захотела бы его терять из-за всякого дерь… Из-за мужика, который ей не нужен.

Огун одобрительно кивнул:

– Ошун хотела, чтобы Ошосси помог ей в чём-то. В том, в чём должен был помочь Шанго. Но Шанго не было, и наша красавица знать не знала, где его искать.

– Святая дева, как мне это знакомо… – пробормотала Йанса.

– Осталось выяснить три пункта: куда пропала Ошун, что она хотела от Ошосси, и чем всё это мешает Нана Буруку. – Огун помолчал, задумавшись. Затем вполголоса, глядя на водку в своём стакане, сказал:

– Сержант, это, конечно же, не моё дело. И решать только тебе. Но Ошосси просто сделал глупость. Большую глупость. По пьяному делу. Все мы их иногда делаем, не так ли?

– Вы защищаете своего брата, полковник? – хмыкнула Йанса. – Это делает вам честь…

– Дура, – грубовато отозвался Огун. – Шанго – тоже мой брат. Вспомни, я сказал хоть слово в его защиту, когда ты его бросила?

– Как же я хочу его убить… – пробормотала Йанса, зажмурившись. – Вы слышали, что он говорил? «Я тебе отдал МОЮ Йанса!» Ка-а-ак же я хочу его прикончить… раз и навсегда!

Огун молчал. Йанса, разом втянув в себя полстакана кашасы, длинно и грязно выругалась.

– Ошосси виноват, не спорю, – чуть погодя сказал Огун, – Но он не предавал тебя. Ты бы никогда ничего не узнала, если бы не эта тварь Нана. Ей нужно, чтобы мы перегрызлись между собой и не мешали ей. Как всегда. Подумай об этом. Подумай как следует, сержант. И… набей Ошосси хорошенько морду, как ты умеешь. Это он точно заслужил.

– Вы меня учили, что личный состав не может быть наказан дважды, – медленно выговорила Йанса. – А Шанго всё сделал сегодня лучше меня.

– Всегда хотел спросить. – Огун пристально разглядывал остатки кашасы в своём стакане. – Что находят женщины в моём брате Шанго?

– Вы не поверите, сколько лет я сама спрашиваю себя об этом, – без улыбки отозвалась Йанса. Огун искоса взглянул на её бесстрастный профиль. Помолчал.

– Может быть, тебе не стоит пока возвращаться в войска? Я ни на чём не настаиваю, сержант, это твоя жизнь. Но подумай. Всё равно нам нужно как-то вытаскивать из этого дерьма и Ошосси, и Ошун.

– Кроме вас, полковник, с Нана никто не справится, – сквозь зубы выговорила Йанса, роняя голову на кулаки. – Только Огуна она боится… Возьмите это дело под свой контроль. И я впущу вас к эгунам.

Огун внимательно посмотрел на неё. Кивнул – и жестом попросил ещё кашасы.

Под утро, в умирающих сумерках, когда розовая луна уже бледнела над холмами, чёрный джип, ворча, прополз по пустой улице мимо голубой церкви и аккуратно запарковался у ресторанчика «Тихая вода». Заведение давно опустело, жалюзи на окнах были опущены, но Оба сидела на табуретке у входа, кутаясь, как в накидку, в старое пляжное парео. Увидев джип, она встала. Отложив парео, следила за тем, как Огун выбирается из-за руля, обходит машину и осторожно поднимает с заднего сиденья бесчувственную Йанса. Держа мулатку на руках, он повернулся к Оба и доложил:

– Мы с сержантом немного посидели в баре и… вот.

– Немного?.. – пробормотала Оба, широко открывая дверь. – Смотри не урони её! Неси в спальню.

Огун со своей ношей прошёл в дом. Его слегка покачивало, но он без помех донёс Йанса до спальни и бережно выгрузил её на кровать.

– Ей просто нужно выспаться. И всё пройдёт.

Оба, вздыхая, водрузила на подоконник огромную бутыль воды, банку лаймового сока, три жестянки пива и таблетки. Вытащила из шкафа плед и осторожно прикрыла Йанса. Подумав, принесла красное пластиковое ведро и поставила его у изголовья.

Огун, стоя в дверях и почти касаясь головой притолоки, одобрительно наблюдал за её действиями.

– Сержант никогда не плачет, – негромко сказал он, глядя на то, как Оба опускает жалюзи и комната погружается в полумрак. – По крайней мере, я не видел. Наверное, это вредно… для женщины?

– Это и для мужчины вредно. Идём. Завтра я пригляжу за ней. – Оба уже спускалась по лестнице. – Слава богу, туристы появятся только к вечеру…

Они стояли на пороге дома, глядя на пустую улицу, на силуэт церкви в уже наливающемся голубизной небе, по которому бесшумно чертили чайки. Со стороны моря прилетел сырой ветер. Со старого мангового дерева мягко упали один за другим два плода. Черепичные крыши города Всех Святых тронул рассвет.

– Почему ты не переведёшься в Баию? – тихо спросила Оба, прижимаясь к широкой и жёсткой, как бетонная плита, груди Огуна. – При тебе всегда всё спокойно. Всегда и всё.

– В Баию? – невесело усмехнулся он. – Гонять по холмам банду собственного брата?

Оба молча вздохнула. Тяжёлая рука легла на её плечи.

– Малышка… Ты же всё понимаешь. Что я могу сделать?

– Обними меня. Просто обними… пока ты ещё здесь.

Эва проснулась на рассвете с чётким ощущением того, что на ней лежит рельсовый каток. Пошевелиться было невозможно. Ныла каждая косточка. Голова разламывалась, в глазах плавал туман. Пахло кошмарным перегаром, сигаретами, прелой землёй и почему-то мокрой собачьей шерстью. Осознав, что долго она так не протянет, Эва с огромным усилием разлепила глаза.

Она лежала на спине поперёк бабушкиной кровати, с подушкой под поясницей. В бок больно впивалась пустая пачка из-под сигарет. На плече у Эвы, почти расплющив ключицу и часть рёбер, покоилась тяжеленная, как чугунная гиря, голова Шанго. На животе лежала голова Эшу. В колени уткнулся Ошосси, и именно от его непросохших дред отчаянно воняло псиной. Все трое храпели, как першероны. Кровать тряслась. С подоконника на Эву заинтересованно смотрел юный туканчик с огромным жёлтым клювом.

– Мне конец, – сдавленно сообщила ему Эва. Птенец сочувственно мигнул, кулём завалился набок, увлекаемый собственным клювом, негодующе вскочил на лапы и по плети плюща ловко полез на крышу.

Освобождение заняло довольно долгое время. Труднее всего Эве оказалось спихнуть с груди голову Шанго: это было всё равно что толкать полуторатонный грузовик. Подождав, пока перед глазами перестанут плавать прозрачные мушки, Эва как можно осторожнее избавилась от Эшу – и сразу стало легче дышать. Переложить на подушку голову Ошосси и вовсе оказалось пустяком.

Эшу мгновенно разметался по кровати морской звездой, чуть не сбросив на пол старшего брата. Шанго недовольно заворчал во сне, ткнул кулаком, попав в Ошосси; тот, не открывая глаз, отбрыкнулся пяткой, – и спальню опять заполнил безмятежный тройной храп.

Судорожно цепляясь за перила, Эва поплелась вниз. Плохо было так, что она всерьёз боялась упасть в обморок и пересчитать головой все ступеньки. Знакомая лестница дрожала и качалась под ногами. Каким-то чудом Эва дотащила себя до кухни. И у неё уже не было сил удивиться, когда она увидела сидящую за столом Ошун.

Та была в своём обычном жёлтом платье – почему-то мокром насквозь, хотя стояло солнечное утро и о вчерашнем дожде напоминали только искрящиеся капли на листьях деревьев. Волосы Ошун, небрежно закрученные в узел, тоже были мокрыми, в них запутались веточки и листья. На груди её блестело перламутровое ожерелье – радуга в пастях змей.

– Привет, – пробормотала Эва. Ошун взглянула на неё – и прыжком вскочила из-за стола.

– Что стряслось? Эвинья? Ты с ума сошла? Куда ушла вся твоя аше, что ты с ней сделала? Они что – все разом к тебе присосались?!

Эва, не ответив, рухнула на стул и уронила голову на столешницу. Бормоча проклятия в адрес бесстыжих живодёров и эгоистов, которым не жаль даже собственной сестры, Ошун обежала стол и схватила руки подруги.

– Сейчас! Моя тебе подойдёт в самый раз, бери! Ну, бери же, радость моя, напрягись немного, откройся! И пойдёт само! Эвинья, прошу тебя, давай! А потом я переубиваю их всех!!!

Горячий, как полуденное солнце, золотой шар ворвался в грудь Эвы – и мгновенно разлился по крови. Ошун, напряжённо сдвинув брови и закусив губу, волну за волной отдавала свою сверкающе-жёлтую, бурлящую и сладкую, как шампанское, аше. Эва чувствовала, как с неё сваливается чугунная тяжесть, как легче становится дышать, как утихает ноющая боль в суставах… Через несколько минут она глубоко вздохнула всей грудью, улыбнулась, откинула с лица волосы и хрипло сказала:

– Спасибо, Ошунинья.

– Никогда больше так не делай! – плюхаясь на стул, сердито отозвалась подруга. – Слышишь – никогда! Парни что – сошли с ума? Или напились до чертей? Вдвоём они запросто могли тебя угробить!

– Втроём… – пробормотала Эва, и Ошун схватилась за голову. Когда иссяк поток её ругательств, из которых «сукины дети» и «скоты неблагодарные» были самыми пристойными, Эва шёпотом вступилась за братьев:

– Может быть, они не знали?

– Не знали? – заголосила Ошун. – Не знали?! Всё они знали! Просто когда ещё удастся вот так! У-у, пиявки, воспользовались, что ты набитая дура… Такая аше, как у тебя, – самое лучшее, что может быть! Никакой маконьи не надо и никакого секса! Улетаешь в кайф и чувствуешь себя безгрешным ангелом! Но ведь надо же и совесть иметь! А эти кровососы в жизни ни о ком, кроме себя, не думали! И ты их ещё будешь покрывать?! Вот я, ей-богу, найду Огуна и всё ему…

– Не нужно, – перебила её Эва. – Объясни лучше, куда ты пропала! Все тебя ищут! Шанго сходит с ума! Решил, что ты его бросила!

– И поделом ему! – разом потемнев, буркнула Ошун. – Когда-нибудь и впрямь брошу! Зачем, скажи, зачем нужен мужчина, если в серьёзный момент его нет под рукой?

Эва вздохнула.

– Почему ты такая мокрая? Откуда ты вернулась? Я могу помочь?

Вместо ответа Ошун стянула с шеи радужное ожерелье и протянула его Эве.

– Возьми. Больше оно мне не нужно. А сейчас – нам пора.

– Нам с тобой?

– О, нет. – Ошун грустно улыбнулась и, повернувшись, вполголоса позвала:

– Ошосси, окэ аро!

Она ещё не закончила приветствия – а Ошосси уже вошёл в кухню, щурясь от солнечного света и обеими руками яростно скребя волосы. На нём не было майки, сползшие на бёдра штаны были сплошь покрыты потрескавшейся грязевой коркой. Ссадина на скуле превратилась в чудовищный, багрово-сизый синяк. Такой же синяк, пересечённый рваной царапиной, красовался на челюсти. Левого глаза почти не было видно. В перепутанных дредах запросто могла квартировать стая мартышек.

– Шанго? – сразу же спросила Ошун, глядя на изуродованную физиономию Ошосси и слегка меняясь в лице, – Вот горилла… совсем без мозгов… Сладкий, мне очень жаль. Ты поэтому не отзывался столько времени?

– Ты меня звала, и я здесь, – сквозь зубы буркнул Ошосси. – Я тебе должен. Покончим с этим поскорей.

Ошун без улыбки кивнула и поднялась из-за стола.

– Куда вы уходите? – испугалась Эва. – Ошун! Может быть…

– Не может, – ответил вместо Ошун Ошосси. Подойдя к сестре, он притянул её к себе, виновато поцеловал в лоб. – Эвинья, прости, ради бога… Я знать не знал, что эти засранцы тоже к утру подтянутся! И даже не проснулся! Это, вообще-то, было опасно… Ты почему нас всех не выкинула к чёртовой матери?!

Эва растерянно пожала плечами:

– Я тоже не проснулась…

– Так бы вот и перестреляла! – мстительно заявила Ошун. – Жаль, времени нет!

Ошосси серьёзно кивнул. Взглянул на сестру.

– Наверное, скоро вернёмся.

– Что передать нашим? – машинально спросила Эва. – Куда вы?

Ошосси хмуро улыбнулся:

– Дела.

Ошун, резко отбросив за спину волосы, шагнула на крыльцо. Вскинула руки, вся затрепетав в обрушившемся на неё солнечном свете. Ошосси встал ей за спину. Обернулся на миг, и Эва успела поймать усталый, безрадостный взгляд брата. А через мгновение она уже одна сидела за столом. Перед ней, забрызганное росой, лежало перламутровое ожерелье. К одной из змеек прилип лепесток багрово-красной орхидеи, похожий на вырванный язык. Эва долго, задумчиво разглядывала его. И – подскочила от неожиданности, услышав громоподобный рык:

– ОШУН, ШЛЮХА!!!

Шанго стоял в дверном проёме, занимая его целиком. Бёдра его были обмотаны красным полотенцем. Солнечный свет бил ему в лицо, и, взглянув в глаза брата, Эва зажмурилась от ужаса.

Глупо было спрашивать, откуда брат узнал, что Ошун только что была здесь. Ни с чем нельзя было спутать этот свежий запах влажных цветов и речной воды, наполнявший кухню. И мокрое перламутровое ожерелье взлетело в воздух, когда кулак Шанго обрушился на столешницу.

– Где эта потаскуха? Где Ошосси?! Эвинья, отвечай мне!!!

Эва не смогла не только ответить, но даже вскрикнуть. Раздался звон, и на голову ей дождём посыпались осколки из разбитого оконного стекла. Свалившись с табуретки, Эва кубарем откатилась под стол. И вовремя: через мгновение на то место, где она сидела, рухнула посудная полка. Оторванная дверца буфета пронеслась через всю кухню и, выбив оконную раму, свалилась в палисадник. На пол с грохотом полетели кастрюли и сковородки. Тяжеленная чугунная плита времён военной диктатуры совершила балетный пируэт и застыла посреди кухни. Затрещав, обломился карниз с жалюзи. Закачался и застонал холодильник, украшенный огромной вмятиной от ударившего в него кулака. С треском заискрила сорванная проводка. Белёная стена затрещала и пошла паутиной трещин. Соскочила с петли входная дверь. Скорчившись в комок, Эва слушала грохот, звон стекла, рычание и бешеную ругань – и молилась только об одном: чтобы выдержал спаситель-стол.

По лестнице прошлёпали шаги. Сонный голос Эшу рявкнул:

– Твою мать, Шанго! Ну, всё!

Понимая, что сейчас произойдёт, Эва собрала остатки самообладания и героически полезла из-под стола. Но успела увидеть только злющую физиономию Эшу, стоящего в дверях кухни. А через мгновение его босая пятка вонзилась в челюсть Шанго.

Эва не видела такого даже на «Жогас мундийас[75]». Каскад армад следовал один за другим. Эшу превратился в сумасшедшую юлу, носящуюся по кухне. Удар! Удар! Удар! Эшкива! Удар! Негачива! Удар! Ау – ладонями по битому стеклу! Мартэлу! Бенсау! Компасу! Шанго едва успевал уклоняться, с руганью отступая к порогу, но ни одной атаки ему не позволял сделать этот безумный вихрь. И, наконец, могучая кешада[76] вынесла Шанго в дверь. Эшу вылетел следом и, разразившись феерической нецензурной тирадой, завершил карательную акцию сокрушительным ударом головой. Шанго рухнул на землю, как подрубленный баньян. Последняя уцелевшая чашка сорвалась с гвоздя над головой Эвы и, жалобно звенькнув, развалилась на пять частей.

Эшу не спеша вернулся в дом. Чертыхнувшись, посмотрел на устилавшие пол осколки и на свои босые ноги. Лизнул залитую кровью ладонь. Заглянув под стол, осторожно спросил:

– Детка, ты жива? Ну что за скотина, ей-богу… Я сейчас через спальню влезу!

Вскоре он вновь появился на лестнице в шлёпанцах и сердито объявил, что здорово порезал пятку, а у него в субботу должна быть жога на пляже, и вот куда теперь, спрашивается?.. Эва тем временем кое-как выбралась из-под стола и, прислонившись к стене, глотала слёзы. Её колотило, как в лихорадке.

– В чём дело? – Эшу одним прыжком оказался рядом и, взяв в ладони бледное лицо сестры, тревожно заглянул в её глаза. – Он что – съездил тебе?! Эвинья? Отвечай! Отвечай, я его убью! Ты упала? Порезалась? Тебе больно?

– Нет… Нет, нет… Мне не… Он не… Просто испугалась… – Зубы Эвы стучали барабанной дробью. Руки дрожали так, что она не могла удержать в них бутыль с водой. Отвинтить крышку и вовсе не удалось, и в конце концов Эшу всё взял в свои руки. Сев на стол, он обнял трясущуюся девушку, усадил её к себе на колени, крепко прижал её голову к своему плечу и поднёс бутыль:

– Давай. Понемногу. Глотать можешь, женщина? Давай я тебе лучше кашасы налью… Что – нет? Ну, как хочешь… И дыши, дыши, дыши! Когда я тебя курить научу, наконец? Возись тут с вашими истериками…

Эва жадно принялась глотать холодную воду. Это помогло: понемногу выровнялось дыхание, унялась дрожь, и Эва, обхватив Эшу за шею, со страшным изумлением заглянула ему в глаза.

– Ты побил Шанго?!

– Ну-у… типа того.

– Но… Эшу! С ума сойти! У вас же совсем разные… эти… боже мой… весовые категории, вот!

– Детка, это же капоэйра! – ухмыльнулся он. – Какие категории? Кто быстрее, тот и король!

– Но… Шанго же вчера вырубил Ошосси! Ошосси! А Ошосси – почти местранду[77]!

– Ошосси хотел, чтобы его побили, а я – нет! – отрезал Эшу. Осторожно спустил Эву на пол, поднялся сам, огляделся. – Мда-а… Всей бабкиной посуде – конец! Оба просто с ума сойдёт, когда узнает… Ты почему не выскочила из дома, дура? Он бы за тобой не погнался! А если бы на тебя холодильник упал?!

– И-и-испугалась…

Эшу только что-то прорычал в ответ. Оглядевшись в поисках веника, обнаружил его застрявшим в разбитом окне. Вытащив его и обрушив тем самым на пол остатки стекла, Эшу протянул веник Эве. Но та, помедлив, осторожно положила его на пол.

– Потом.

– Слушай, оставь его лучше в покое! – нервно предупредил Эшу, глядя на то, как Эва спускается по крыльцу в сад с бутылкой воды в руках. – Это тебе не Ошосси! Шанго же псих! Особенно сейчас, когда Ошун… Эвинья, стой, тебе говорят! Я с тобой пойду!

– Останься дома! – не оглядываясь, приказала она. – Где сигареты?

Эшу вздохнул. Протянул Эве свою пачку. Сел на крыльце, смахнув со ступенек осколки, и крикнул:

– Я буду здесь! Зови, если что!

Но белое платье уже скрылось в питангейрах.

Шанго не ушёл далеко. Он сидел на земле рядом с заросшей грядкой табака, обхватив руками колени и уронив на них голову. До Эвы доносилось его тяжёлое, прерывистое дыхание. Подойдя, она села рядом. Шанго не пошевелился. Но, когда Эва поставила на землю между ними бутылку с водой, огромная рука цвета горького шоколада неуверенно потянулась за ней. Вскоре пустая бутылка отлетела в траву. Эва подала сигареты.

Довольно долго брат и сестра сидели молча. Шанго курил. Эва смотрела, как на пересохшей глинистой куче греются в солнечных лучах две зелёные игуаны. В ветвях посвистывали птицы. Из дома доносился чуть слышный звон и ругань Эшу. Потом его низкий, мягкий голос запел ладаинью[78]:

– Я уже совсем болен, мама,

От жизни на этой земле.

Мне всё надоело, и я хочу на луну.

Моя женщина согласна, она говорит:

«С тобой бесполезно спорить…»

От земли поднимался парок. Солнце вставало над садом, кропя тёмно-зелёную листву питангейр сыпучим золотом. Один луч пробился сквозь переплетение ветвей, упал на кудряшки Эвы – и они заискрились. Пригоршня солнечных зайчиков метнулась по скуле Шанго. Он моргнул, повернул голову. Хрипло выговорил:

– У тебя стекляшки в волосах. Не шевелись. Закрой глаза.

Эва послушалась. Зажав сигарету в углу губ, Шанго принялся осторожно выбирать из крутых чёрных спиралей стеклянную крошку. Осколков было много: больших и маленьких, вспыхивающих синими гранями в лучах солнца. Один за другим Шанго складывал их на траву. Наконец, слегка взъерошив огромной ладонью кудри сестры, сообщил:

– Вроде всё.

– А если нет? – Эва неуверенно потрогала волосы. – Что же мне теперь – бриться наголо?.. Буду как Огун, вот кошмар… Шанго, ты… ты в своём уме? Тебе не стыдно?!

Они уставились друг на друга. Шанго медленно пожал плечами. Опустил голову. Эва, тяжело вздохнув, обняла его, и брат уткнулся ей в плечо.

– Ладно, малышка, я придурок… Не ругай меня.

– Не ругать? – Эва растерянно потрепала его за ухо, погладила по затылку. – А… что прикажешь с тобой делать?! Кинг-Конг без тормозов! Чуть не завалил дом! Хорошо, что Эшу…

Она тут же умолкла, испугавшись, но Шанго лишь хмуро буркнул:

– Он бы меня ни за что не сделал… М-мелочь пузатая! Если бы я не…

– Если бы ты этого не хотел, – закончила Эва. Снова наступила тишина, прерываемая только жизнерадостным щебетом птиц. Игуаны изваяниями замерли на глиняном бугре. Мимо с важностью протопал маленький броненосец-татубола, живший за помойной кучей.

– Эвинья, что случилось? – спросил вдруг Шанго, слегка отстраняя сестру и заглядывая ей в лицо. – Вы с моей потаскухой вроде дружили… Она сказала тебе, почему ушла? И… почему к Ошосси?! Чем я оказался хуже? Что я такого сделал? Я всегда её любил!

Эва чуть не рассмеялась. Но грубая, словно наспех выбитая из куска антрацита физиономия Шанго выглядела абсолютно искренней. Он был похож сейчас на несправедливо наказанного мальчишку. И смотрел на сестру чёрными, как агат, обиженными глазами, ожидая ответа.

– Но, Шанго, дорогой мой… Ведь тебя не было дома два месяца! Ты болтался по ш… неизвестно где! Не отвечал даже на звонки Ошун!

– Ну и что? У меня были дела!

– У тебя были другие женщины!

– Ну, были… Но это же ничего не значит! – На лице Шанго было написано глубочайшее изумление. – Что за фигня, Эвинья! Я всегда любил Ошун! А шлюхи – это шлюхи! Да, чёрт возьми! И что – кроме моего брата, ей переспать оказалось не с кем? Во всей Баие? Другого я бы просто застрелил! А теперь вот что мне делать?!

Эва озадаченно пожала плечами.

– И весь город уже знает?.. – почти жалобно спросил Шанго.

– Никто! – поспешно заверила Эва. – Никто-никто! Только семья!

– Потаскуха чёртова! – взорвался он. – Она приходила сегодня утром! Ко мне даже не поднялась! Забрала Ошосси и ушла! Куда их понесло вдвоём? У них что – всё… по-настоящему, что ли? Всерьёз?! Этот сукин сын не понимает, что обижает мою Йанса?! Да я ему яйца оторву!

– Зачем нужен мужчина, если в серьёзный момент его нет под рукой? – Эва с вызовом уткнула кулаки в бока. – Неделю назад Ошун нужна была твоя помощь! Она пыталась тебя найти! Не нашла! И решила, наверное, что всё сделает сама, но…

– Вот что это она вляпалась? – нахмурился Шанго. – Вся Баия знает, ЧЬЯ женщина Ошун! Кто так не хочет жить, что…

– Кто рассказал тебе про Ошун и Ошосси? – спросила Эва. И ничуть не удивилась, услышав мрачное:

– Эта сволочь, твоя… Нана Буруку.

– Но зачем?

– Затем, что она… – Шанго выругался так, что Эва поморщилась. Негромко возразила:

– Моя мать никогда ничего не делает просто так. Она хотела, чтобы ты остановил их. Она была уверена, что ты найдёшь Ошун и убьёшь её. Ошосси в тюрьму отправила тоже мама. Думаю, ей и в голову не пришло, что ты первым делом вытащишь его оттуда!

Шанго молчал, не сводя с сестры напряжённого взгляда.

– Но у неё ничего не получилось. Ошосси на свободе. Ошун жива. И сейчас они вдвоём пытаются кого-то спасти. И На… моя мать может причинить им серьёзный вред. Я не знаю, что ей за выгода в этой истории, но…

– Ни черта у неё не выйдет! – решительно объявил Шанго, поднимаясь во весь свой гигантский рост и не замечая, что полотенца давным-давно нет на его бёдрах. Эва поспешно отвернулась, задев ствол молодой питангейры. Дерево обрушило на них с братом водопад капель и перезрелых плодов, но Шанго даже не заметил этого.

– Своих братьев я убиваю сам! А своих женщин – тем более! Эшу! Пошёл вон из кустов, паршивец, я всё вижу!

Какое-то время было тихо. Затем из кустарника в двух шагах выбрался Эшу с питангой во рту. Прожевав её и выплюнув кусок шкурки, он твёрдо сказал:

– Я знать ничего не знаю!

– Тебе известны все пути. Ты Эшу. – Шанго подошёл к нему вплотную, и тени братьев скрестились на пересохшей глинистой куче, спугнув игуан. – Найди мне мою Ошун. И, если есть настроение, пойдём со мной.

– Я тоже пойду, – тихо сказала Эва. Братья дружно обернулись к ней, и, прежде чем оба успели открыть рот, Эва напомнила, – Нана всё-таки моя мать. Я могу быть полезна и… Шанго, да поди надень, наконец, штаны!.. Я же твоя сестра, бессовестный!

Штат Пернамбуку, 1661 год

На джунгли обрушивались валы дождя. Река давно вышла из берегов, и жёлтая вода заливала поросшие тростником берега и лес вокруг. Киломбу осталась далеко позади. Четыре десятка вооружённых мужчин стояли почти по пояс в воде у края просеки. По их чёрным, встревоженным лицам стекали капли дождя.

– Мбасу, это невозможно, – осторожно сказал самый старший – старик лет шестидесяти с могучими плечами и чёрной до синевы кожей, которая на спине была одним сплошным бугристо-рваным рубцом. – Мне очень жаль. Но ты видишь, во что превратилась тропа. Даже если мы не сделаем ни одной остановки – всё равно прибудем на фазенду только через два дня. Если вовсе не утонем по пути. Ты же знаешь эту реку. Через два часа лес зальёт в человеческий рост. Сейчас по нему свободно двигаются только птицы да обезьяны по веткам! Мне очень жаль.

– Они убьют Алайя, – не поворачиваясь к старику, сказал Мбасу. Он стоял спиной к своим спутникам, и никто из них не видел его лица. – Они убьют её и всех остальных. Нам нужно идти. Любой ценой!

– Но вода уже по пояс даже здесь! – возразил старик.

– Тем лучше, – отрывисто отозвался Мбасу. – Белым будет не до нас. Они будут трястись за свои дома, свои шкуры и свой сахар. Возможно, наводнение даже на руку нам.

– Мбасу, опомнись! – сердито сказал старик. – Взгляни на небо! Тучи не уходят, они лишь сгущаются! Дождь будет лить всё сильней! Мы попросту захлебнёмся в лесу! Ты сам не понимаешь, что за…

– Я не могу оставить Алайя там, – хрипло перебил его Мбасу. – Они её убьют. Ты прав, Наго, вам всем лучше остаться. Я пойду один.

– Зачем? – спокойно спросил Наго. – Чтобы умереть?

Мбасу не ответил. Даже спина его, казалось, источала безнадёжность. Вокруг шелестел, сползая по листьям и лианам, дождь. И севший от отчаяния голос Мбасу сплёлся с этим шорохом, растворившись в сырой чаще.

– Оро ейе, Ошун, оро ейе, аго… Оке аро, Ошосси, оке аро, аго…

Старик за спиной Мбасу медленно поднял обе руки в ритуальном жесте. Следом за ним жест повторил один из воинов, за ним – другой, третий… Вскоре четыре десятка голосов, сливаясь с шумом дождя, нестройно взывали к ориша.

И те пришли на зов своих детей. Первым среди деревьев мелькнуло жёлтое одеяние, и Ошун – лёгкая, смеющаяся, – затанцевала на поверхности воды среди мокрых ветвей, поднимая тонкие руки, звеня браслетами и отбрасывая за спину унизанные золотыми терере волосы. Огромные чёрные глаза ласково смотрели на воинов, которые, забыв обо всём на свете, улыбались ей в ответ. Мбасу подошёл к ориша, и Ошун со смехом протянула ему мокрую от дождя руку. Мбасу прижался к ней лбом. А когда поднял голову, то увидел Ошосси.

Охотник стоял в двух шагах от Ошун – высокий, чёрный, в своём коричнево-зелёном одеянии. Зелёные, чуть раскосые глаза ориша смотрели внимательно и хмуро. По его широким плечам, по груди, покрытой татуировкой, бежали струи воды. Из-за спины поднимался лук, в волосах пучками торчали стрелы. Увидев его, Мбасу глубоко вздохнул. И рассмеялся, почувствовав такое невыносимое облегчение, что от него, казалось, вот-вот разорвётся грудь.

– Оке аро, Ошосси!

Ошосси сдержанно наклонил в ответ голову. Коротким жестом пригласил мужчин следовать за ним, повернулся – и исчез во влажных зарослях.

Мбасу первым устремился вслед за ориша. За ним шагнул Наго. Следом, вытянувшись цепочкой, поспешили остальные. Никто из них не знал пути, по которому вёл их Ошосси, и очень скоро Мбасу перестал узнавать джунгли вокруг. Вода, несмотря на ливень, каким-то чудом понижалась: вот она уже по колено… по щиколотку… просто хлюпает под ногами… Воины молча, радостно переглядывались. Они шли через исходящие дождём джунгли, которые, казалось, расступались перед ними. Шли по насыщенной водой, как губка, земле, которая осушалась под ногами будто сама собой. Не было нужды пользоваться мачете, срубая ветви и лианы. Это были тайные тропы охотника Ошосси, по которым их вёл сам ориша леса, и сердце Мбасу стонало от свирепого счастья. А рядом звенел и звенел радостный, беззаботный смех Ошун. И слушая его, Мбасу знал: всё будет так, как решили они с Алайя. Сегодня они будут вместе. И в душе его яростно, нарастая, пульсируя, как горячая кровь в венах, гремели барабаны макумбы.

Баия, наши дни

Огун вошёл в головной офис фирмы «Луар» в душный предзакатный час, когда улицы города казались вымершими. Он шагнул мимо охранника, уважительно козырнувшего при виде формы ВОРЕ, поднялся по лестнице и открыл белую дверь кабинета генерального директора.

Навстречу ему поднялась секретарша.

– Добрый вечер, сеньор, чем я могу вам…

– Мне нужно видеть дону Нана Каррейра.

– У вас назначена встреча? Как о вас доложить?

– Я доложу о себе сам, детка, – пообещал Огун и, не обращая внимания на бурные протесты девушки, открыл внутреннюю дверь.

Испуганная секретарша вбежала вслед за ним.

– Дона Нана, мне вызвать охрану?

– Нет, Мария, не нужно. Полковник де Айока – мой давний и добрый знакомый. – Дона Нана холодно улыбнулась, привставая из-за огромного стола. – Принесите нам кофе, пожалуйста. И – меня ни для кого нет.

Секретарша скрылась за дверью. Огун неподвижно, как монумент, стоял посередине комнаты.

– Садись, мальчик, – спокойно пригласила Нана. – Я знала, что ты придёшь. Хоть у кого-то в вашей банде должны быть мозги.

Огун сел. Положил на стеклянную столешницу огромные кулаки.

– Что происходит, Нана Буруку?

– Твои братья лезут в мои дела, только и всего, – пожала она плечами. – Хотя я всю жизнь стараюсь держаться от вас как можно дальше. Мне не нужны проблемы. А вы, когда Жанаина покидает город, начинаете вести себя, как глупые дети.

– Куда пропала Ошун?

– Ошун? О, эта девочка решила, что ей позволено играть на моём поле! Ты не можешь меня упрекать: Ошун во всём виновата сама. Там, где нужно было отступить и смириться, она кинулась в бой! Не понимая, что делает только хуже для всех! Я пыталась договориться с ней – без толку! Я хотела её переубедить – она ничего не стала слушать! Ты вообразить не можешь, каких бед натворила эта безголовая девчонка! И продолжает творить! А сейчас вместе с ней ещё и Ошосси!

– Ошосси?

– О да! Обвести его вокруг пальца Ошун ничего не стоило! – рассмеялась Нана. – Уж что-то, а морочить мужчинам головы она умеет как никто! Ошосси столько времени мечтал переспать с ней… Впрочем, кто из вас об этом не мечтал? Послушай, мальчик, как ты выносишь мою Оба, когда рядом бегает Ошун? Думаю, она не отказалась бы и тебе…

– Дальше.

– Дальше?.. Дальше Ошосси получил, что хотел, и дал Ошун слово – как последний дурак! И сейчас выполняет обещание! Я пыталась его остановить, но у меня ничего не вышло! Хотя, конечно, стоило предусмотреть, что Шанго в очередной раз окажется идиотом. Какого чёрта он вытащил Ошосси из тюрьмы и не убил?! Право же, повод был немалый! И не так уж они друг друга обожают, эти твои братья! И со стороны Ошосси было глупо иметь виды на Йанса. Жёны Шанго всегда остаются его жёнами. Уж кому, как не тебе, это знать, мой мальчик.

Огун разглядывал стеклянную столешницу. Не поднимая взгляда, напомнил:

– Это ты ослепила Шанго. И сделала так, что его понесло в дурь.

– Уж поверь мне, для этого не нужно делать ничего особенного! – жёстко усмехнулась Нана. Огун на это лишь неопределённо пожал плечами.

– И, честно сказать, я никак не ожидала от Эшу… такой преданности моей Эвинье. Вот уж, в самом деле, кто бы мог подумать!..

– Ты чуть не отправила его на тот свет.

– Я? – холодно подняла брови Нана. – Ты несправедлив ко мне, Огун. Эшу знал, что делал, когда без позволения входил в мой дом. Нельзя брать то, что принадлежит Нана Буруку!

– Если бы он этого не сделал, ты убила бы Шанго и Ошосси.

Нана лишь молча улыбнулась.

Вошла секретарша с подносом, наполнила чёрным кофе бледно-лиловые чашки из тонкого фарфора. Когда она скрылась за дверью, Огун спросил:

– Зачем ты позвонила Йанса и подставила Ошосси? Это было совсем ни к чему. Йанса вполне могла бы не знать про эту… историю с Ошун. Она, кажется, никогда не переходила твоей дороги.

– Ах, это… – Нана с минуту молчала, извлекая тонкую сигарету из пачки. Некоторое время она ждала с незажжённой сигаретой во рту. Но Огун не шевельнулся, и Нана, презрительно улыбнувшись, сама щёлкнула зажигалкой и прикурила от голубого язычка.

– Честно сказать, я слегка забеспокоилась, когда «Молнии Шанго» разнесли участок, – задумчиво созналась она. – Я боялась, что Йанса вздумается помочь Ошосси, что она кинется за ним в мир эгунов… Ты ведь знаешь, когда доходит до серьёзной схватки, Йанса лучше вас всех вместе взятых. Эта девочка умеет сражаться, и вред от неё мог быть большой. Тем более, на её собственной территории.

– И ты решила её нейтрализовать?

– Разумеется, полковник. Слава богу, Йанса ещё немного женщина. И мчаться за мужчиной, который вытер об неё ноги, ниже её достоинства… – Нана вдруг отрывисто выругалась, выпустила в сторону клуб дыма. – Там, где сейчас находится Ошун и твои братья, мне не хватало только нашей местре! Я и так ума не приложу, как это всё теперь разгрести! – Нана с досадой швырнула в пепельницу едва раскуренную сигарету и подняла на Огуна полные гнева глаза. – Твои братья и эта дура Ошун вмешались в дела времени! В дела судьбы и ори! В давние начертания Ифа! В мои дела! Вмешались, прекрасно зная, что не имеют права этого делать! Если бы ты только знал всё!..

– Так расскажи мне об этом, Нана Буруку, – сказал Огун, глядя на неё через стол. – И я решу, что нужно делать.

Нана молча смотрела на него. Затем, не отводя взгляда, протянула руку и включила компьютер.

Штат Пернамбуку, 1661 год

Они шли через джунгли целый день – без остановок, без отдыха. Ошун была среди воинов – Ошун в жёлтом одеянии с золотыми браслетами на запястьях. Она шагала с ними через залитый водой лес. Она позволяла нести себя на плечах, и у воина, взявшего на руки Ошун, исчезала усталость, распрямлялась спина, переставали ныть ноги, а сердце наполнялось сладкой радостью. Смех Ошун звенел сквозь шелест дождя, и лесные твари, мокрые и мрачные, смотрели на неё из зарослей полными зависти глазами. Смотрели – и не смели показаться. А охотник Ошосси неутомимо шёл впереди.

Сначала Мбасу опасался встретить людей ситаларга. Эти маленькие, похожие на ссохшихся стариков человечки могли легко перебить их всех своими отравленными стрелами – из засады, тайком, не пошевелив ни одного листа на деревьях. С ситаларга у киломбу был заключён зыбкий мир, но любая неожиданная встреча в лесу могла кончиться плохо. Ситаларга, к счастью, не появлялись. Вместо этого дважды встретились жесы, с которыми воины киломбу дружили. Жесы охотились в насыщенном водой лесу, пользуясь тем, что ошалевшая от наводнения живность панически спасалась из своих нор и гнёзд. Встретив толпу вооружённых негров вместе с их ориша, жесы дружелюбно поклонились чужим божествам и предупредили Мбасу о том, что из ручьёв повылезали йары[79]. Из-за сырости они сейчас в хорошем настроении, но кто знает, что придёт в голову духам? Мбасу поблагодарил охотников, те в ответ пожелали удачи – и, как призраки, исчезли в сыром лесу.

Йару они встретили на камнях возле разлившегося ручья. Она была довольно большой и, увидев людей, недовольно оскалилась. Мбасу остановился. Он видал йар и прежде. В реке возле киломбу жила такая. Иногда она плескалась совсем близко от человеческого жилья, не обращая внимания на прячущихся в зарослях детей. Когда же какой-нибудь сорванец высовывался из кустов, йара смотрела на мальчишку пустыми, водянистыми глазами, нехотя отворачивалась и сползала в воду. Ей можно было оставлять фрукты на берегу, она их очень любила. Взамен йара позволяла ловить рыбу в её ручье и отводила от берега опасных змей. Она не терпела только, чтобы рыбаки совались в густые заросли на другом берегу, где она со своими детёнышами спала в жаркие дни. Люди киломбу не сразу поняли это: йаре пришлось перевернуть две лодки, а в третью бросить злющую жарараку[80], чтобы всем наконец-то стало ясно: заросли – чужой дом, и охотиться там нельзя. После этого люди и ручейный дух мирно зажили дальше.

Но здесь была совсем другая йара. Она сидела на мокрых камнях, выгнув худую спину, поросшую водяными растениями, и зло оскалив острые, как у пираньи, зубы. Её шипение, похожее на отрывистый кашель, разносилось далеко по воде. Воины замерли. Даже дотронуться до оружия было бы оскорблением для рассерженного духа. Сам Ошосси стоял у воды не шевелясь, опустив свой лук и склонив голову в знак почтения к хозяйке этих мест.

Ошун не спеша выбралась из толпы мужчин и пошла к йаре. Та настороженно следила за ней прозрачными глазами. Ошун улыбнулась, показала пустые ладони в знак добрых намерений. Подобрав платье, ловко уселась рядом с речным духом на камнях и о чём-то весело заговорила. Йара слушала, наклоняя голову то вправо, то влево, изо всех сил силясь понять, о чём толкует Ошун. Наконец, лягушачьи губы духа раздвинулись в безумной улыбке.

Ошун просияла. Наклонившись, приложила к своему лбу чешуйчатую лапу йары и почтительно, не поворачиваясь спиной, попятилась к берегу. Йара с плеском соскользнула с камней, нырнула – и через мгновение из ручья на берег полезли змеи. Большие и маленькие, чёрные и пёстрые, с полосами и узорами на спинах, – они ползли из мутной воды, повинуясь вялым погоняющим жестам йары. Воины Мбасу стояли неподвижно. Все они были людьми леса, все знали: не пугай ползущую змею. А змеи, извиваясь, скользили между коричневыми ногами, плыли там, где вода поднялась высоко, скрывались в зарослях. Мимо колена Ошосси величаво проплыла жибойя[81] толщиной с его руку. Ориша вежливо поклонился ей, и змея бесшумно скрылась в траве.

Путь был очищен. Ошосси и Ошун благодарно склонились перед йарой. Та хрипло захихикала, польщённая вниманием ориша, и, обхватив камень скользким хвостом, благосклонно следила за тем, как чёрные воины один за другим входят в её ручей. Вода так поднялась, что через ручей пришлось довольно долго плыть. Но ни змеи, ни притаившиеся под корягами хищные рыбы не тронули чужаков. Оказавшись на другом берегу, воины обернулись, чтобы поклониться йаре, но той уже не было на камнях: только круги расходились по жёлтой, взбаламученной воде.

Мбасу совсем воспрял духом. Он шёл не ощущая усталости, неся на плечах Ошун так, словно это была его Алайя, и звонкий смех ориша напоминал ему смех любимой женщины. Воины украдкой улыбались, глядя на своего вождя. То и дело кто-то из них с притворной озабоченностью принимался упрашивать Мбасу, чтобы тот, наконец, передал ему Ошун. Сколько же можно в одиночку нести ориша? Другие тоже хотят на всю жизнь запомнить этот день и получить весёлое, ласковое благословение Ошун! Но Мбасу только качал головой. Ту, что столько лет спасала его жену, он донесёт сам до самого края мира! Ошун смеялась, сидя на могучем плече Мбасу, и её густые, влажные, пахнущие цветами волосы щекотали ему шею. И Мбасу знал: что бы ни случилось в его жизни, как бы он ни прожил её – этот день останется с ним до самой смерти: оружием против отчаяния, средством от самой страшной тоски.

Через два часа они выбрались ещё к одному ручью, и Ошун спрыгнула на землю. Ни одной йары не было видно поблизости, но Ошосси впереди остановился как вкопанный, едва окинув взглядом залитые водой берега. А Ошун в ужасе попятилась, хватаясь за руку Мбасу. Тот поддержал ориша, стараясь не показать, что у него самого словно холодной ладонью стиснуло сердце.

Берег облепили птицы. Множество птиц. Цапли стояли неподвижно, не обращая внимания на снующих в воде лягушек и змей. Их было столько, что ручей казался покрытым бело-пёстрой чешуёй. Цапли глядели на испуганных людей круглыми и злыми глазами – сотни и сотни цапель. Старик Наго прошептал чуть слышное проклятие.

– Ийами Ошоронга[82]… – одними губами произнёс Мбасу – не сомневаясь, что теперь им всем конец. Ошун, всхлипнув, спряталась за его плечо. Глядя на птиц, Мбасу лихорадочно прикидывал, успеют ли его люди хотя бы добежать до густых зарослей, где цаплям будет тяжело продираться сквозь ветви. Сможет ли хоть кто-нибудь спастись от безумной ведьмы Йами Ошоронга, невесть как явившейся сюда из лесов Иле-Ифе?

Охотник Ошосси сделал один шаг, другой. Остановился на открытом месте. Поднял голову. Он тоже видел сонм цапель на берегу. Но он видел также и Ийами Ошоронга – ту, что всегда скрыта от смертных. Силуэт ведьмы плыл и зыбился в глазах Ошосси, становясь то большой белой цаплей в сумеречной дымке из перьев, то худой женщиной с раскрытым в беззвучном вопле ртом, то сморщенной старухой с погасшими глазами. Ошосси знал, что сейчас произойдёт, но всё же сказал:

– Нана Буруку обманула тебя, Ийами Ошоронга. Я не убивал твоего ребёнка. И никто из моих…

Он не успел договорить: цапли все разом снялись с места. Сырой воздух наполнился треском хлопающих крыльев. Огромная стая устремилась к остолбеневшим от ужаса людям.

Мбасу сам не понял, как у него хватило дерзости обхватить Ошун и повалить её в сырой, чавкнувший под ними мох. Рядом, закрывая головы руками, попадали друзья. Никто не успел даже поднять оружия – да это и не имело смысла: птиц было слишком много. Они неслись и неслись – с острыми клювами, с пустыми глазами, хлопая крыльями над головами людей. Мбасу прикрывал собой плачущую от страха Ошун и отчётливо понимал, что путь их заканчивается здесь.

Между тем Ошосси начал расти. Расти медленно и неуклонно, поднимаясь выше кустов, выше пучков цветущих лиан, досадливо отмахиваясь от чиркающих по лицу и плечам ветвей. Его нога, рядом с которой лежал Мбасу, сделалась толще, чем туловище воина. Птицы, пронзительно крича, на лету вонзались в плечи и грудь охотника, ранили их острыми клювами, рвали когтями, но Ошосси не поворачивался к ним спиной. И когда сама безумная ведьма Ийами Ошоронга расправила огромные крылья, поднимаясь в воздух, – Ошосси вздёрнул свой лук. Цапли, крича, облепили его, но они уже казались насекомыми рядом с выросшим выше леса ориша с зелёными беспощадными глазами. Тетива загудела, как огромный барабан – и стрела Ошосси швырнула ведьму-птицу в жёлтую воду ручья.

– Я не убивал твоего сына, Ийами Ошоронга! – повторил Ошосси, перекрывая своим голосом отчаянные вопли птиц. По его лицу и груди бежала кровь, смешиваясь с каплями дождя. – Я не враг тебе! Отпусти этих людей! Не заставляй меня тратить ещё одну стрелу! Дай мне дорогу, мне – хозяину этого леса!

Внезапно всё стихло. Мбасу осторожно приподнял голову. Птицы исчезли. Ошосси, опустив лук, стоял спиной к воинам у самой воды. Он был уже своего обычного роста. По левой руке охотника бежала кровь. Ориша небрежно зачерпнул ладонью воды из ручья, окатил ею плечо. Мбасу хотел предложить свою помощь: он знал листья, которые в два счёт останавливали кровь из самой тяжёлой раны, и росли они повсюду. Но он так и не решился побеспокоить ориша, который стоял у воды молча, глубоко задумавшись о чём-то и лишь машинально вытирая бегущие по коже красные ручейки.

– Ты не отпустишь меня, сын Шанго? – лукаво спросили откуда-то из-под живота Мбасу. Воин поспешно вскочил, освобождая Ошун. Та, покряхтывая, поднялась на четвереньки, затем – на ноги. Оправила мокрое, прилипшее к коленям платье и улыбнулась смущённому Мбасу так, что тот почувствовал совершенно неуместный жар в абсолютно неподобающем месте. Испугавшись, что ориша заметит то, что происходит с ним, и оскорбится, Мбасу торопливо отвернулся – и встретился взглядом с зелёными глазами охотника.

– Не повторяй чужих глупостей, сын Шанго, – хмуро улыбнувшись, посоветовал Ошосси. – Пора двигаться дальше. Ийами Ошоронга может вернуться. Нам стоит избегать ручьёв и рек.

Мбасу кивнул, не поднимая взгляда. И на этот раз не стал возражать, когда старик Наго легко, как молодой, поднял Ошун к себе на плечи и зашагал вместе с ней по зелёному мшистому ковру леса вслед за Ошосси.

До фазенды Дос-Палмас оставалось лишь несколько часов пути.

– Приводите, приводите её в себя! Фелипе, делай, что хочешь, но она должна очнуться!

Голос хозяина доносился до Алайя словно сквозь глухую стену. В горле комом стояла тошнота. По голове и плечам стекало что-то мокрое, холодное. Локти были немилосердно стянуты за спиной. Страшно ныло раненое плечо. Силясь очнуться, она невольно воззвала: «Ошун…» – и тут же в мозг раскалённым штырём ворвался крик сына.

– Зумби… – хрипло прошептала она, со страшным усилием поднимая голову и стараясь прогнать пляшущие перед глазами мушки. В ту же минуту жёсткая рука хозяина вздёрнула её над полом. Алайя увидела деревянную веранду дома, мокрый пол. И сына, извивающегося в руках Фелипе.

Дон Луис выпустил рабыню, и она вновь бессильно упала на колени.

– Смотри, Меча, – негромким, спокойным голосом сказал он. – Смотри, как я наказываю за предательство. Ты лгала мне день за днём. Ты продала свою душу дьяволу. Ты тайно поклонялась языческим идолам. Я ничего не смог сделать с твоим сердцем, хотя, видит бог, старался. И, прежде чем ты умрёшь сама, ты увидишь, как умирает твой сын. Он сильный мальчишка, и мне жаль терять такого раба, но дело того стоит. И проси своих идолов – может быть, они сумеют что-то сделать для тебя.

У Алайя потемнело в глазах, когда она разглядела перекинутую через балку веранды верёвку с петлёй. Она видела, как была завязана эта петля. Зумби умрёт не сразу. Он будет корчиться в петле полчаса, страдая от боли и удушья. И воля Алайя рухнула.

– Дон Луис! – завопила она, падая вниз лицом прямо в мокрые сапоги хозяина. – Суньте меня в эту петлю, поднимите в ней меня, МЕНЯ! Я прокляла сеньора Иисуса, я отказалась от него! Я ведьма, еретичка, язычница! Но мой сын невинен, он ребёнок, просто ребёнок! Отпустите его, и я вытерплю всё! Всё!!!

Луис пнул её ногой. Алайя отлетела к стене. А Фелипе весело посоветовал:

– Помолчи, сука, помолчи. И посмотри!

Усмехаясь, он поднял мальчика и принялся накидывать петлю ему на шею. Это было нелегко: в свои шесть лет Зумби отличался большой силой, и удержать его было тяжело даже Фелипе.

– Вот дьявол, надо было его связать… – проворчал Фелипе – и вдруг взвыл. В руку мулата выше локтя впился его собственный нож, который Зумби неведомо как умудрился вытащить из-за пояса надсмотрщика. Мгновенно вырвавшись и отбросив петлю, Зумби со всех ног кинулся к матери.

– Беги! Беги! – хрипло вскричала Алайя. Но Зумби остался стоять рядом, оскалившись, как дикая обезьяна, и отведя нож в сторону для удара. По запаху мать чувствовала его страх.

Фелипе, издевательски улыбаясь, уже приближался к ним. Его рукав отяжелел от крови, но мулат, казалось, не замечал этого.

– Беги, Зумби!

– Нет!

– Ты спасёшься, беги в лес!

– Без тебя – нет… – Зумби заслонил собою связанную мать и, глядя прямо в узкие, жестокие глаза надсмотрщика, позвал:

– Шанго! Као кабьесиле, Шанго, аго!!!

Страшный удар грома рассёк небо. Дом затрясся. По залившей двор воде пошла зыбь. Фелипе перестал улыбаться. Выругавшись, остановился. Луис невольно перекрестился, поднял глаза… и преисподняя обрушилась в его душу.

Тучи пронзило узким, как испанский стилет, солнечным лучом. Сразу несколько радуг зажглось над джунглями. И в потоках дождя, в сиянии солнца, в раскатах грома над лесом вырос демон – огромный и чёрный, как исчадие ада. Его рот был широко открыт, белые зубы сверкали: демон хохотал. Синие искры, шипя, бегали по его чёрной коже. Красно-белая накидка полоскалась на ветру. Громадное мачете сияло в высоко поднятой руке, отражая ветвистые молнии.

– Шанго… – прошептал Фелипе, падая ничком и простираясь на влажных, затоптанных досках пола, – Шанго… Као…

Он не успел договорить. Чудовищное порождение сатаны подняло руку с растопыренными пальцами – и с его ладони сорвался сине-белый слепящий шар. Шар пронёсся по водуху, как падучая звезда, – и ударил в Фелипе. Раздался треск, запахло горелым мясом. Зумби отпрыгнул. Алайя с воплем повалилась на бок. Она не могла даже отползти. В её чёрных, широко открытых, полных слёз глазах вспыхивали молнии.

Ещё один огненный сгусток ударил в сарай – и мгновенно зажёг его. Двое надсмотрщиков рухнули в грязь. Зумби помчался через двор, скинул засов с двери. Рабы выходили на двор, щурились от дневного света, столбенели при виде гигантской фигуры, загородившей полнеба, – и падали ниц прямо в воду, бормоча молитвы. А над фазендой уже раздавался весёлый смех: это Эшу в своём чёрно-красном одеянии вскочил во двор и, наградив перепуганных надсмотрщиков парой пинков, сбил замки со второго сарая.

Из леса послышались грозные боевые крики. Воины Мбасу ворвались на фазенду, и Ошун неслась вместе с ними в своих жёлтых одеждах, с развевающимися, как крылья, волосами. Охотник Ошосси провожал их взглядом, одиноко стоя у кромки джунглей и подставив хлещущим струям ливня хмурое лицо. Его грудь покрывали запёкшиеся ссадины и царапины, оставленные птицами. Плечо ещё кровоточило. Постояв с минуту, Ошосси повернулся и безмолвно исчез в глубине зарослей.

«Мадонна, Пресвятая дева, Христа породившая, на тебя всё упование моё…» – непослушными губами шептал Луис. Демоны, проклятые демоны, призванные чёрной ведьмой, спустились на его фазенду. Рабы бежали к ним из хижин и из дома, падали на колени в грязную воду, вскидывали руки в нелепых жестах, пели дьявольские кантиги… С десяток надсмотрщиков уже лежали с разбитыми головами посреди двора. Кто-то разрезал верёвку на локтях Мечи, и Луис видел, как она, крепко держа за руку сына, мчится через двор, спотыкаясь, скользя и падая. Огромный негр поймал их обоих в объятия её уже у ворот. Луис сразу же узнал его.

– Будь ты проклят… – прошептал он, сдёргивая со стены ружьё. – Будь ты проклят, Жу… Я знал, что ты вернёшься!

Чья-то рука крепко схватила оружие за ствол. Луис резко повернулся, готовый выстрелить в любого, – и увидел старую Долорес.

– Не губите себя, сеньор, – спокойно, словно не было никакого столпотворения вокруг, сказала она. – Вы же понимаете, что они убьют вас. Их слишком много, и их святые с ними.

Долорес была трижды права, и Луис опустил ружьё. Почти спокойно подумал о том, что его убьют в любом случае. Хозяева не оставались в живых, если рабы вырывались на свободу. Луис видел изуродованные трупы владельцев факторий, их обесчещенных и убитых дочерей, залитые кровью полы господских домов. И сейчас ему стоило лишь молиться о том, чтобы умереть без мучений.

– Долорес, – голос Луиса звучал твёрдо, когда он обратился к старой служанке. – Долорес, неужели ты тоже уйдёшь с ними?

– Господь с вами, сеньор мой, – негромко сказала негритянка, глядя на него тёмными, холодными глазами. – Куда от вас может уйти ваша старая Долорес? Я здесь. И всегда буду здесь. И не стоит вам смотреть на эти наши игры. Спите, сеньор.

Шершавая ладонь коснулась век Луиса. И он уснул мгновенно – не успев ни удивиться, ни испугаться.

А Долорес подняла руки к голове. Сняла свой тюрбан. Перекрученная тряпка упала на грязный пол. Старая негритянка не спеша спустилась по ступенькам крыльца. Окинула взглядом двор. И властно позвала:

– Ошун!

– Я слушаю тебя, Нана Буруку, – отозвалась та, вызывающе задрав подбородок и положив ладони на бёдра.

– Ошун, ты просто дура. Зачем ты вмешалась в мои дела?

– Меня позвала моя дочь! – надменным жестом Ошун указала на обнимающую её колени Алайя. – Моя дочь, которая ни разу не нарушила моих желаний. Как могла я отказать ей? Как могла я не защитить её? Она воззвала ко мне, её молитва пронзила владения эгунов, и я услышала её. Это ты вмешалась в мои дела, Нана Буруку! И, должна сказать, мне многим пришлось пожертвовать, чтобы…

– Глупая девчонка, – брезгливо процедила Нана, оглядывая спутников Ошун – Шанго и Эшу, которые стояли поодаль, окружённые воинами и рабами, по очереди принимавшими благословения ориша. – Ты знать не знаешь, что такое жертвовать! И даже представить себе не можешь, во что вмешалась! Но, поскольку мои слова для тебя ничего не значат…

– Разумеется!

– …то придётся тебе послушать кого-то другого. Огун, йе!

Нана Буруку воззвала негромко, не повысив голоса – но на заполненном людьми дворе наступила мёртвая тишина. Старик Наго медленно опустился на колени, прижав обе руки ко лбу. То же самое сделал Мбасу. Следом за ними, не сговариваясь, опустились в грязь и бывшие рабы, и воины. И по толпе пронёсся единый вздох, когда за спиной у Нана Буруку возник Огун – огромный, чёрный, в тёмно-синем одеянии, с двумя боевыми ножами в руках. Его некрасивое, иссечённое шрамами лицо было бесстрастным. Он не улыбнулся и лишь чуть заметно наклонил голову, когда толпа людей нестройным хором приветствовала его.

– Что ты здесь делаешь? – Гневный голос Шанго прозвучал над фазендой, как удар грома. – Что ты делаешь там, где пляшу я?

– Я хожу там, где считаю нужным, – сдержанно сказал Огун, не повернувшись в сторону брата. Подойдя, он встал рядом с Нана Буруку и обратился к Ошун, – Дорогая, это была страшная глупость.

– Глупость, Огун?.. – переспросила та дрожащим от обиды и недоумения голосом. – Я сделала глупость? Посмотри на эту мою дочь! Посмотри, как она страдала! Сколько ей пришлось вытерпеть! Я сделала глупость, когда спасла её и её ребёнка?! Огун, ты пьян?! Вспомни, как Нана Буруку старалась помешать нам! Вспомни, что она делала со всеми нами! И с тобой, да-да, и с тобой тоже!

Во дворе снова воцарилось молчание. Перестал улыбаться даже Эшу. Подойдя к Огуну, он встал рядом, вопросительно дотронулся до своего меча, но старший брат жестом остановил его.

– Вам придётся выслушать Нана Буруку. Я, Огун, прошу вас об этом.

Нана поблагодарила его коротким кивком. Повернувшись к Ошун, которая всё ещё держала за руку приникшую к ней Алайя, спросила:

– Как у тебя оказалась моя опеле?

Ошун смешалась лишь на мгновение. Затем пожала плечами:

– Мне нужно было узнать судьбу моей дочери! Я не могла вмешиваться, не зная воли Ифа!

– Глупая потаскушка! Что ты понимаешь в путях Ифа? – Глаза Нана Буруку сверкали, как осколки оникса. – Ты привыкла только потакать собственным капризам! И удивляться, когда другие не делают то же самое! Ты заморочила голову Ошосси, и он принял бой с Ийами Ошоронга…

… – которую прислала ты!

– Только твои причуды тебя и волнуют, несчастная шлюха!

– Не оскорбляй мою жену, Нана Буруку! – подал голос Шанго.

– Я ничем её не оскорбила, Шанго, – презрительно отозвалась Нана Буруку. – Я назвала Ошун её именем! Спроси у своей жены, откуда у неё моя опеле! Тебе же не придёт в голову, что я сама отдала её для забавы?

Шанго, казалось, задумался. Затем повернулся к Ошун. Та молчала, паля Нана Буруку ненавидящим взглядом.

– Не поднимай лишнего шума, Шанго, – послышался вдруг ленивый голос, и Эшу сделал шаг вперёд. – Это я подарил Ошун опеле. Мне она была вовсе ни к чему.

– Ты? Но откуда она у тебя? – недоверчиво спросил Шанго. В ответ Эшу только расхохотался, сверкнув зубами, – и спрятался за спину Огуна. Тот нахмурился, но ничего не сказал.

– Он украл её у меня, – мрачно сообщила Нана Буруку. – А поскольку думать головой Эшу не привык, то решил, что опеле – это игрушка. И отдал её Ошун! И скажи мне спасибо, девочка моя, что я не говорю, где и когда это случилось!

Ошун пренебрежительно фыркнула, но в глазах её мелькнуло смятение. Нана заметила это, издевательски усмехнулась.

– Впрочем, где тебе знать о дорогах Ифа… Я, а не ты выполнила его волю много лет назад! Я, а не ты позвала мать Алайя из священного города Иле-Ифе и повела к побережью! Я вложила в её ори откровение Ифа! Я хранила их с дочерью на всём пути! Мать Алайя выполнила свой долг и ушла спокойной! А твоя дочь продолжила предначертанный путь! Я привела к ней Мбасу, и у них родился сын! Сын, о котором Ифа сказал… – Нана Буруку вдруг умолкла на полуслове. Тихо засмеялась, глядя в ошеломлённое лицо Ошун.

– А ведь моя опеле сказала всё понятней некуда! И последняя дура догадалась бы о том, что… Впрочем, думать ты, девочка, не умела никогда. Потрудись напомнить, что открыл тебе тогда Ифа?

– С удовольствием! – гневно крикнула Ошун. – Дорога длиною в семь лет подходит к концу! Шанго и Ошун воссоединятся в день большого дождя, и Ошосси укажет воинам путь! В этот день начнётся путь сына Шанго, которых спасёт столько жизней, что много лет люди будут помнить его звезду! Десять лет среди врагов учат мудрости! Выросший среди гиен познаёт их повадки… и что-то ещё про слёзы матери и возвращение к прежним, когда не прежний сам! Но это же ничего не значит! – Ошун указала на Мбасу и Алайя, которые напряжённо слушали спор ориша. – Моя дочь и её муж – сын Шанго – соединились сегодня в день большого дождя! И Ошосси указал им дорогу! Пророчество Ифа сбылось! И я не понимаю, почему Мбасу и Алайя должны были умереть!

– Конечно, не понимаешь, безмозглое создание! – в сердцах бросила Нана Буруку. – Их жизни уже ничего не значат! Их предназначение выполнено! Люди смертны, и какая разница – днём раньше или днём позже их души отправятся к эгунам? Огун! Сделай милость, объясни им всё. Полагаю, тебе они поверят скорей.

Ошун, скрестив руки на груди, развернулась к Огуну. В глазах её блестели слёзы.

– С каких это пор ты слушаешься Нана, Огун? Давно ли она указывает тебе, как поступать? Что происходит?!

– Ошун, – помолчав, сказал Огун негромким, очень спокойным голосом. – Ты сделала ошибку. Большую ошибку. Пророчество Ифа не касалось этих детей, – он простёр свою огромную руку в сторону Мбасу и его жены. – Оно говорило об их ребёнке.

– Зумби?.. – одними губами прошептала Алайя, машинально притягивая к себе сына. – Мой Зумби?

– Да, дочь моя. – В голосе Огуна звучало сожаление. – Ифа сказал, что в этот день начнётся дорога воина – сына Шанго. Но десять лет ему придётся провести среди врагов и познать повадки этих гиен. Ошун, ты ничего не поняла. Мбасу и его жена останутся живы и уйдут сегодня отсюда вместе – раз уж ты устроила это. Но их сын останется здесь. Среди чужих. И слёзы матери ничего не значат.

Мбасу ничего не сказал, но лицо его стало серым. Алайя, зажав обеими руками рот, чтобы не оскорбить своими воплями ориша, бессильно прислонилась к плечу мужа. Из её зажмуренных глаз побежали слёзы. Ошун, подойдя, порывисто обняла её.

– Зачем? – спросил Мбасу. Было видно, что ему очень страшно, но он сделал шаг вперёд и оказался прямо перед Огуном. – Зачем ты отбираешь у нас сына? Почему я должен отдать его… гиенам?!

– Ты не дослушал, Мбасу, сын Шанго. – Огун смотрел на него в упор. – Открой свою ори пророчеству Ифа и поверь, что и сам я бессилен перед его волей. Ибо Ифа – это судьба. Её можно прочесть, но её нельзя изменить. Твой сын вернётся к тебе десять лет спустя. Сегодня, в день, когда он смог защитить свою мать и стал мужчиной, начался его путь воина. Десять лет он проведёт среди врагов. Он будет говорить на их языке. Он будет служить им. Он узнает о них всё, что нужно знать воину о тех, кто стоит на пути его племени. И в положенный час он вернётся к вам. И тысячи людей киломбуш признают его вождём, и он пройдёт путь вождя, даруя людям свободу и месть! Имя Зумби Дос Пальмарис много лет будет поднимать людей на войну и борьбу! И его отец Шанго всегда будет с ним на его пути! И его мать Ошун будет хранить его сердце!

Чёрный мальчик, весь измазанный в грязи и крови, смотрел большими глазами в бесстрастное лицо ориша. За его спиной глухо рыдала мать. Молчал отец. Толпа людей, зачарованная словами Огуна, стояла неподвижно. Дождь барабанил по плечам воинов, по телам убитых надсмотрщиков, по лужам крови, расплывшимся среди жидкой глины.

– Мой сын… – Алайя подняла искажённое страданием лицо к Огуну. – Мой сын… погибнет?

– Люди смертны, женщина, – почти ласково ответил ей Огун. – И твой сын умрёт в своё время. Но ты ещё встретишься с ним. И он будет с тобой до конца ваших с ним дней. Ведь это так, Ошун? Так, Нана Буруку?

Ошун улыбнулась. Нана коротко кивнула.

– Ты обещаешь? Ты обещаешь мне это, Нана Буруку? – задыхаясь, спросила Алайя. Лицо Нана тронула чуть заметная усмешка.

– Кто я такая, дочь моя, чтобы спорить с Ифа?

Не глядя, она протянула руку, и Ошун молча положила на ладонь Нана Буруку цепь опеле. Без единого слова ориша спрятала её в складках своего одеяния.

– Благодарю тебя, Огун, – холодно произнесла она. – А теперь – время призвать Эуа. Прощайтесь.

И тут силы оставили Алайя. Судорожно обхватив руками фигурку сына, она спрятала лицо на его груди.

– Зумби… Зумби… Мой… Зумби… – бессвязно бормотала она, захлёбываясь рыданиями. – Столько лет… без тебя… Нет… нет…

Мальчик крепко обнял мать, но через её голову смотрел на отца. Глаза Зумби блестели от слёз, но губы были решительно сжаты. Мбасу медленно, одобрительно кивнул. На скулах его окаменели желваки, но голос, когда он обратился к жене, звучал ровно и сдержанно.

– Алайя, ты слышала слова ориша. Кто мы такие, чтобы спорить с Ифа?

Зумби мягко, но непреклонно отстранил мать. Подошёл к отцу. Взял его большую руку, приложился к ней сперва губами, потом лбом. Шёпотом спросил:

– Десять лет – это много?

– Успеешь стать воином.

Зумби кивнул. С достоинством подошёл под благословение Шанго. Надел на шею золотистый шнурок с раковиной каури, протянутый Ошун. В последний раз обнял рыдающую мать, бережно поднял её с земли и подвёл к отцу. И протянул руку Нана Буруку.

Нана спокойно и величественно кивнула мальчику. И, взяв скользкую от грязи ладошку, повела Зумби к дому. Ошун проводила их глазами – и вскинула руки к затянутому тучами небу.

– Рирро, Эуа! – разнёсся над двором и лесом её звонкий крик. – Рирро! Арроробой, Ошумарэ!

И ориша Эуа поднялась над лесом в своём бело-розовом сияющем одеянии. Люди запрокинули головы, глядя в её улыбающееся, безмятежное лицо. Тучи разошлись, радуга Ошумарэ огромными цветными воротами перекинулась над лесом. Дождь прекратился, и сверкающий край солнца поднялся к лицу Эуа. Она засмеялась. Золотые искры запрыгали по восхищённым чёрным лицам, по ладоням, складывающимся в молитвенных жестах. Мбасу поднял обессилевшую от рыданий жену, перекинул её через плечо. Махнул рукой – и первым повернул к лесу. Толпа воинов и бывших рабов потянулась следом. Люди несли оружие, найденное в доме, изувеченных и раненых, съестные припасы, мачете и топоры. Несколько женщин бережно прижимали к груди обёрнутые тканью статуэтки «святых». Ориша стояли на залитом дождём дворе, благословляя путь своих детей, и сияющая радуга висела в небе над жёлтой, успокоенной рекой.

Луис открыл глаза, силясь понять, где он находится. Голова немедленно выстрелила болью. К горлу комом подступила тошнота. Он лежал в затенённой спальне на собственной кровати. Из-под опущенных занавесей пробивался яркий солнечный луч, из чего Луис заключил, что сейчас – день.

И тут же вспомнил всё.

– Меча! Меча…

– Не трудитесь звать, сеньор, – в дверях появилась Долорес. Она была такой же, как всегда, – в белом платье с накрахмаленными оборками, в лиловом тюрбане на голове. Но Луису было невыносимо смотреть на неё. Ноющая боль не отступала. В мыслях неумолимо поднимался кошмар.

Тёмное, дымящееся небо. Рваные края облаков, как в день Апокалипсиса. Шумящая стена ливня… Чёрный демон, закрывающий собой полнеба, его адский хохот, синие комки молний, ветвистые вспышки, полосующие тучи… Нечеловечески прекрасная тварь в золотом одеянии, ворвавшаяся во двор на плечах черномазых обезьян… Скрюченный, почерневший труп Фелипе на полу… Меча, его Меча, припавшая к ногам языческой дьяволицы. Рабы, хлынувшие на двор. Коричневое, бесстрастное, как у черепахи, лицо старой Долорес. Её холодная, шершавая ладонь. Темнота…

Застонав, Луис закрыл глаза. Он хотел осенить себя крестным знамением, прочесть молитву – но рука, словно налитая чугуном, не могла подняться.

– Долорес, где Меча?

– Будьте мужественны, сеньор. Эта гадина сбежала вместе с остальными. Люди из киломбуш захватили фазенду. Они перебили охрану и надсмотрщиков, выпустили рабов, и те ушли. Они угнали скот, забрали всё, что можно было забрать. У вас не осталось ничего, кроме земли – и этого дома.

Луис приподнялся на локте, не сводя взгляда с лица старой негритянки.

– Но, Долорес… То, что я видел… Демоны преисподней здесь, в доме отца… Фелипе!

– Фелипе убило молнией. Такой страшной грозы и такого ливня я и не припомню. Молния ударила прямо в парня, упаси Господь его душу… – Долорес перекрестилась ладонью. Луис машинально последовал её примеру.

– А вы, сеньор мой, упали без чувств. Слава Пресвятой деве… Только поэтому вы и остались в живых. Иначе эти безбожники из киломбуш прикончили бы и вас. Вы ведь знаете, как оно бывает…

О да, Луис знал.

– Я сказала им, что вы мертвы, и они поверили. Перед тем, как уйти, они подожгли дом, но ливень погасил огонь: сгорел только угол задней стены.

– И… никого не осталось?

– Только ваша верная Долорес, сеньор. И мальчик.

– Мальчик?..

– Зумби, сеньор. Сын Мечи. Он здесь.

– Отчего же она оставила его? – ошеломлённо спросил Луис. Старуха пожала плечами.

– Она же была сумасшедшая, сеньор. Вы сами знаете. Сумасшедшая похотливая сука, которая врала всем и всегда. Никакой ребёнок ей не был нужен… да ещё бог знает от кого она его родила! Она сбежала вместе со всеми, а про сына забыла напрочь. Да он и рад был остаться, поверьте!

– Долорес! Не смей обманывать меня! Я своими глазами видел, как этот щенок ударил ножом Фелипе! Я видел…

– Сеньор ещё не оправился от удара молнии, – убеждённо сказала Долорес. – У сеньора видения. Вы ночь напролёт страшно кричали, не приходя в себя! Я видела, что вам чудятся кошмары, и никак не могла привести вас в чувство! Вам снились дурные сны, мой сеньор! Зумби – просто мальчишка! Ему всего шесть лет! Разве он мог поранить Фелипе, упокой господь его душу? Разве Фелипе дал бы дотянуться до себя? Ведь все до единого на этой фазенде мечтали о его смерти!

Луис молчал. Слова Долорес были очень похожи на правду. Но… неужели ему в самом деле всё привиделось? Или это было какое-то колдовство?

– Меча навела на вас порчу, – словно прочтя его мысли, уверенно сказала Долорес. – Она умела это делать, проклятая ведьма… А вы ведь никогда не хотели меня слушать! Что ж, я всего лишь старая чёрная дура и…

– Долорес, замолчи, ради всего святого! Поди прочь!

– Как будет угодно сеньору.

Долорес вышла. Луис с облегчением закрыл глаза. Голова гудела, как соборный колокол. Страшно, невыносимо, словно в нём ножом вырезали дыру, саднило сердце.

Меча… Луис знал, что больше никогда в жизни не увидит её. Не увидит этих ясных, блестящих чёрных глаз с голубыми белками. Этих губ, полных и нежных, с влажным проблеском зубов между ними. Этой шоколадной кожи, гладкой, как атлас, этой груди, этих бёдер цвета какао, боже, Святая дева, Меча, Меча…

«Как ты могла, как посмела оказаться такой? – отчаянно думал он, не в силах проглотить горький ком в горле. – Что я сделал не так? Разве я хоть раз обидел тебя? Почему ты оказалась мерзкой дьявольской тварью, почему ты не отказалась от своих нечестивых идолов? Что тебе стоило остаться со мной? Ведь мы были счастливы…»

Но в затенённой комнате звенела тишина, и Луис знал – ответа ему не получить.

Скрипнула дверь. Снова вошла Долорес, и обшитый кожей ящичек, который она несла в руках, Луис узнал сразу же. И из головы мгновенно вылетели мысли о Мече.

– Господи Иисусе! Долорес! Разве они… не забрали это?!

– А разве они о нём знали? – Впервые Долорес позволила себе чуть заметную улыбку. – Взгляните сами, сеньор: всё в целости и сохранности!

Луис непослушными пальцами снял с шеи цепочку с ключом, отпер ящичек. Там, в разных отделениях, лежали аккуратно сложенные деловые бумаги, контракты, королевский патент на ведение торговли сахаром, купчие на землю, банковские документы… А также три десятка полновесных золотых мильрейсов.

– Вы восстановите фазенду, сеньор. Один неурожайный год и несколько сгоревших сараев – что это такое?.. Сахар поднимется в цене, тростник вырастет снова: в этой земле растёт всё. Через месяц приплывут корабли, и вы купите новых негров на своё золото. Через три года вы женитесь и возьмёте в дом в дом прекрасную хозяйку и немалое приданое. Да-да, так и будет. А ваша старая Долорес всегда, до самой смерти останется с вами.

При этих словах Луис почему-то почувствовал холод на спине. Он даже не сразу осмелился посмотреть на старуху-негритянку, выкормившую его когда-то своей грудью. Затем, напомнив себе, что перед ним всего-навсего чёрная рабыня, всё же поднял взгляд.

Лицо Долорес было неподвижным. Глаза из-под полуопущенных век блестели тускло и холодно. На какое-то мгновение она показалась Луису мёртвой, и ему стоило большого усилия прогнать наваждение.

– Что же делать с мальчишкой? – задумчиво сказал он – лишь для того, чтобы услышать свой собственный голос. – Мне он не нужен. Я не хочу постоянно видеть перед глазами сына Ме… проклятой ведьмы.

– Так продайте его, сеньор.

– Кто его купит, дура? – вышел из себя Луис. – Что за него дадут? Смешить всю округу, разорившись и выставляя на торги чудом уцелевшего негритёнка?! Я не намерен так позориться!

– Ну так отвезите его отцам-иезуитам в Ресифи. Они выучат его всему, что умеют сами, и вам это будет стоить ничтожных грошей. Зато потом получите верного и грамотного управляющего! О, поверьте, Зумби навсегда запомнит, кто спас его и не дал умереть с голоду, когда родная мать сбежала не оглянувшись!

В словах Долорес было здравое зерно, Луис был вынужден признать это.

– Хорошо… Пожалуй, я так и сделаю. Ступай.

– Как прикажете, сеньор. Принести вам кофе?

– Нет. Позже. Уйди.

Долорес вышла. Луис, зажмурившись, откинулся на подушку. Дьявольские барабаны гремели в его сердце. Меча, его Меча в золотистом одеянии плясала перед ним в сполохах факелов. И дон Луис Гимараеш да Силва знал: его душа будет вечно гореть в аду. Потому что никогда, ни за какие земные блага он не сможет забыть этого видения – самого прекрасного, что он знал в своей жизни.

Баия, наши дни

Дождь закончился вечером. Тучи уползли к побережью, и в ветвях питангейр завис сгусток садящегося солнца. Последние лучи золотили крышу старой фермы. Йанса, закрыв глаза, лежала в гамаке на веранде.

За стеной послышались шаги. Вошла Оба, на ходу вытирая руки полотенцем.

– Всё готово. Кофе скоро будет. Хочешь поесть?

– Нет, – не открывая глаз, отказалась Йанса. Помолчав, добавила, – Спасибо.

– Не беспокойся. Всё будет хорошо. Там Огун.

– Там Нана Буруку.

Оба лишь вздохнула. Подошла, мягко ступая босыми ногами, к перилам, взглянула в темнеющий сад. Чуть погодя сообщила:

– Кажется, кто-то уже здесь.

Йанса вскочила из гамака как подброшенная. Через сад медленно шёл Ошосси.

– Ты один? – перегнувшись через перила, встревоженно спросила Оба. – Почему? Что-то пошло не так?

– Всё нормально, – пожал Ошосси плечами. Было видно, что он очень устал. – Я своё дело сделал, зачем было оставаться? Там сейчас разбираются наши. Шанго разносит всё – как обычно. Эшу принимает участие. Эвинья сматывает дождь. Огун… контролирует ситуацию.

– Они скоро вернутся? – обрадованно спросила Оба.

– Думаю, да. Главное же сделано, – зевнул Ошосси. – Эта ду… Ошун всё перепутала. Ей не нужно было вмешиваться в дела Нана… В общем, скоро все прибудут.

– Тогда я иду спать! – объявила Оба. – Еда на кухне, найдёте сами и…

– А я, пожалуй, вернусь в Баию, – сказала Йанса. И, круто развернувшись, ушла с веранды в дом.

Оба взглянула в отчаянное лицо Ошосси. Сделала успокаивающий жест и торопливо нагнулась, ища под столом шлёпанцы.

Через пять минут, когда Йанса уже сидела в своей чихающей «тойоте» и приглушённой руганью взывала к совести коробки передач, к машине подошла Оба.

– Тоже решила ехать в город? Тебя подвезти? – отрывисто спросила Йанса. – Ч-чёрт, это не трансмиссия, а проститутка! Когда течёт, не может работать!

Оба вздохнула. Открыв переднюю дверцу, села рядом с мулаткой. «Тойота» чихнула ещё раз и заглохла окончательно. Йанса в сердцах выругалась и выдернула ключ зажигания. Оба осторожно прикоснулась к её колену.

– Йанса, это не моё дело…

– Да, не твоё!

– …но останься. Не оставляй Ошосси одного.

– Что значит – одного? – с каменным лицом спросила Йанса. – Ты же здесь! И остальные с минуты на минуту явятся…

– Личный состав не наказывают дважды, верно?

Йанса, не отвечая, смотрела прямо перед собой.

– У тебя всё хорошо с полковником? – вдруг спросила она.

– Кому с ним может быть плохо? – Оба помолчала. – Как знать… Может быть, Шанго больше и не вспомнит о нас с тобой.

Йанса резко повернулась. Её золотистые глаза уткнулись в Оба. Та встретила свирепый взгляд мулатки грустной улыбкой. Большой светлячок, запутавшись в кудрях Оба, осветил её щёку мягким зеленоватым светом. Над крышей поднялась луна, и между питангейрами протянулись серебряные полосы. Пролетела, чертя зигзагами тёплый воздух, летучая мышь. В саду неуверенно, словно пробуя голос, запела жаба-каруру.

Из горла Йанса вдруг вырвался чуть слышный гортанный звук. Оба тронула её за руку, но мулатка, досадливо поморщившись, отстранилась.

– Вот ведь дьявол… Ну какой чёрт понёс меня из «Планалто»?..

Оба не ответила.

Йанса вернулась в дом. Зашла на кухню. Извлекла из прикрытой полотенцем кастрюли ещё тёплый акараже. Не спеша съела его. Закурила. С сигаретой в пальцах вернулась на пустую веранду. Села было в гамак – и тут же поднялась.

Большая площадка перед домом была залита голубым светом. В нескольких местах её пересекали тени от ветвей, и сама луна висела над чёрной кромкой сада, как прожектор. А под луной легко и неутомимо двигалась чёрная фигура.

Сжав в губах погасшую сигарету и прислонившись к столбу веранды, Йанса смотрела, как Ошосси раз за разом выполняет секенсию капоэйры, – то пропадая в тени, то вылетая в луч света, – и тень его пляшет вместе с ним. Это была та самая мартэлу-де-чао[83], которой вчера Шанго отправил брата в нокаут.

Прошло минута. Пять. Десять. Через четверть часа, когда луна сместилась за манговое дерево и площадка-террейро вся покрылась серебристыми пятнами, Йанса не выдержала. Выплюнула ставшую горькой сигарету и спустилась в сад.

Ошосси увидел её. Остановился. Выпрямился.

– Когда-нибудь будешь слушать, что я тебе говорю на тренировках? – грозно спросила Йанса. – У тебя это всегда плохо получалось. А знаешь почему?

Ошосси не ответил. До Йанса доносилось его хриплое, прерывистое дыхание.

– Потому что это лучше делать из негачивы, а не из эшкивы! Ты же сам себе мешаешь! Сначала джинга – потом негачива – и только потом мартэлу! И сразу за ней на всякий случай – компасу или армада: корпус всё равно по инерции движется, чего зря стоять? А ты зависаешь на полчаса! Без движения и без защиты!

Ошосси молчал. Йанса вздохнула, ушла на веранду. Вернулась со старой боксёрской «лапой».

– Давай, я подержу. Работаем.

Ещё пять минут Ошосси ожесточённо молотил то правой, то левой ногой «лапу», которую Йанса удерживала в руках. Затем снаряд полетел в кусты, и Йанса сразу, без предупреждения, задвигалась в джинге. Ошосси тут же подхватил её ритм, и уже две гибкие тени завертелись по площадке, то пропадая в тени, то выскакивая в лунный свет.

– Джинга! – сквозь зубы командовала Йанса, – Сразу – негачива! Вот теперь мартэлу, бей! Бей, доворачивайся! Компасу! Уходи в эшкиву! И в ау! Всё, молодец! Совсем другое дело! И хватит на сегодня. Ты устал. Завтра утром всё получится.

Ошосси вдруг шагнул к ней. Встал так близко, что Йанса почувствовала влажной от пота кожей его дыхание. Она не отстранилась – но Ошосси так и не решился коснуться её. Некоторое время они стояли молча. А потом луна ушла за крышу дома, погрузив маленький двор во тьму. И Йанса негромко спросила:

– Что ты вбил себе в голову? Что, охотник? Столько глупостей, одна на другой, – зачем? Ты же знал, что у нас с Шанго ничего не может быть! Что всё давно кончено! По-твоему, моё слово совсем ничего не значит?

Ошосси молчал. В темноте Йанса не видела его лица. Наконец, он медленно, тяжело выговорил:

– Я не идиот, местре. Я понимаю, что ты… что ты сама, быть может, этого не хочешь. Но Шанго – как наркотик для вас. Вы ничего не можете сделать. Он приходит, когда ему вздумается, и всё летит к чертям. И так будет всегда.

– Говоришь, наркотик… – Йанса помолчала. Незаметно перевела дыхание, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Ты пробовал когда-нибудь наркоту? Сам?

– Я сто раз говорил тебе, что – нет. Только маконью, но она же не в счёт…

– Но ты знаешь, почему с героина не могут соскочить?

– Ну-у… Все это знают! Кровь привыкает, без него начинает ломать и…

– Не могут, потому что не знают ничего лучше! – Йанса повернулась к Ошосси, положила ладони на его широкие, жёсткие плечи. – Ты понимаешь меня, охотник? Люди всегда, всю жизнь ищут то, что для них лучше! Я нашла. И мне удалось соскочить… с Шанго. Я это теперь точно знаю. А ты даже не заметил. Дурак.

Рядом – изумлённый вздох.

– Лучше – это… я?.. Йанса? Но… Но я же… я не…

– Понимай как знаешь! – раздражённо бросила она, отворачиваясь и шагая к дому. Но Ошосси догнал мулатку в двух шагах от крыльца. И прижал к себе так, что хрустнули кости.

– Йанса… Дьявол, детка! Прости меня!

– Пош-шёл вон! – простонала Йанса, тщетно пытаясь высвободить хотя бы один кулак. – Как… вы… мне… все… осточер… Ошосси! Что ты о себе… возомнил… хотела бы я знать?!. Ты ничуть не лучше! Нет! Такой же последний сукин…

Но Ошосси уже подхватил её на руки. И луна поспешно убралась в банановые заросли, а из темноты победно и насмешливо застрекотали цикады.

Утро вошло в окно тёплым розовым светом. Эва открыла глаза и долго лежала, глядя в потолок и слушая щебет птиц в саду. Пахло влажностью, цветущими гардениями, сигаретным дымком. Кофе – не пахло, из чего Эва сделала вывод, что Оба на кухне нет. Зато оттуда доносился стук молотка и мужское ворчание. Оранжево-коричневая ларанжейра, сидящая на подоконнике, презрительно прислушивалась к этим немузыкальным звукам. Заметив взгляд Эвы, она взмахнула крыльями, словно пожав плечами, и перелетела на ветку апельсинового деревца под окном.

Что-то легонько потянуло Эву за волосы. Она поморщилась и поправила цепочку на шее, уложив ожерелье Марэ между ключицами. Оно было ещё мокрым. И мало-помалу Эва вспомнила обо всём.

Большой дом на сваях с широкой верандой. Толпа чёрных людей с луками, топорами и копьями. Искажённые яростью лица, мокрые от дождя плечи. Ошун, стоящая среди воинов, её непривычно мрачные глаза. Молодая женщина, с рыданиями приникшая к ребёнку. Огун, Шанго и Эшу. Ошосси, беззвучно, как привидение, исчезающий в лесу. Мёртвые тела в красной от крови грязи. Нана Буруку в холщовом платье домашней рабыни. И тучи, и жёлтая вода реки, и радуга, спокойно и властно опоясавшая небо, и тёплые, последние капли дождя. «Всё кончилось? Всё позади?.. Моя мать получила что хотела и больше никого не тронет?»

В последнем Эве захотелось убедиться немедленно. Вскочив и кое-как пригладив встрёпанные кудряшки, она вышла из спальни в коридор…

… и сразу словно оказалась под перекрёстным обстрелом. Из двух комнат с широко открытыми дверями доносился раскатистый храп. Эва подошла на цыпочках к одной из них.

Огун спал на спине, запрокинув голову и выводя такие могучие рулады, что Эва невольно кинула взгляд на потолок: не треснул ли. Потолок был цел, но два серых геккона, забившись в угол, с ужасом поглядывали вниз, не решаясь ни шевельнуться, ни катапультироваться. Из-под руки Огуна виднелись встрёпанные кудри Оба. Эва незаметно отступила, прикрыла дверь. Заглянула в комнату напротив.

Там, на огромной бабушкиной кровати, сплетясь в плотный клубок, как парочка опоссумов, спали Ошосси и его местре. Эва с изумлением убедилась, что храп пиратского боцмана принадлежал Йанса. Ошосси же чуть слышно посапывал, уткнувшись в коричневое, блестящее плечо мулатки, и рука его крепко сжимала жгут косичек подруги, словно он боялся, что ночью та ускользнёт. Тихо рассмеявшись, Эва отошла. Что ж… И здесь всё спокойно.

Кухня была заполнена солнечным светом и писком колибри, которых не отпугивал от пластиковой поилки на подоконнике даже стук молотка в руках Шанго. Тот стоял у окна, держа в губах десяток гвоздей, и прибивал на место оконную раму, которую придерживал Эшу. Старый комод с отломанной дверцей уже стоял на своём месте. Из окон были вынуты и аккуратно сложены в фанерный ящик все осколки. Тяжеленная плита и холодильник с огромной вмятиной на боку были отодвинуты к стене, а стол, под которым вчера Эва пряталась от гнева Шанго, был кое-как застелен рваной клеёнкой.

– Там столешница треснула пополам, – пояснил Эшу. – Надо бы на эпоксид посадить, так его нету! Пусть пока хоть так… чтобы Огун не увидал. А ещё ведь окна вставлять! Сейчас Йанса проснётся – возьму её тачку, съезжу в Санту-Амару…

Эва подумала, что нет никакого смысла прятать разломанный стол, если все до одного окна выбиты. Шанго, видимо, подумал то же самое, потому что, поймав взгляд сестры, лишь смущённо пожал огромными плечами и, вытащив изо рта очередной гвоздь, одним ударом вогнал его в раму. Эва подумала, что хорошо бы всё-таки сварить для всех кофе, и потихоньку отошла к пластиковой коробке, куда было свалено то, что осталось от бабушкиной посуды. Довольно быстро ей удалось выудить из-под осколков тарелок и чашек старую медную джезву с продавленным боком, которую так любила Оба. Нашёлся и огромный металлический кофейник, а также чудом уцелевшие кружки из толстой керамики – все шесть штук, и лишь у двух были отбиты ручки. Банку с кофейными зёрнами и две кастрюли – с акараже и шоколадным печеньем – привезла вчера Оба. Повеселев, Эва подумала, что хотя бы накормить завтраком братьев ей удастся.

– Боже, ну зачем же так стучать с самого утра-а… – послышался вдруг недовольный голос. Тут же раздался грохот: Шанго уронил молоток. Эва, холодея, обернулась.

В дверях кухни, в столбе солнечного света, стояла Ошун. Видимо, накануне она уснула прямо в платье: оно было чудовищно измятым и перепачканным зеленью и грязью. Волосы, высохшие за ночь, стояли вокруг головы буйным спутанным нимбом. Припухшие губы сонно улыбались. Лукаво светились глаза из-под полуопущенных ресниц. Ошун была прекрасна. Запрокинув руки за голову, она потянулась всем телом, изогнувшись и выставив вперёд грудь. Эва услышала, как судорожно сглотнул в двух шагах от неё Эшу.

Шанго выплюнул в ладонь гвозди. Не глядя положил их на подоконник. Сделал шаг – и навис над Ошун, как гора над молодым деревцем. Эва видела его чёрный, грубо выбитый профиль с выдвинутой вперёд челюстью и жёстко сжатыми губами. Тяжёлая, наэлектризованная опасность пошла от Шанго ударной волной, сразу заполнив маленькую кухню. Глядя на Ошун, он угрожающе заворчал. По спине Эвы пробежала струйка пота.

«Он же убьёт… просто убьёт её!»

Перехватив панический взгляд Эшу, Эва поняла, что брат думает о том же. Закричать? Позвать Огуна, Ошосси? Но они не успеют… Самой повиснуть на плечах у Шанго? Перед мысленным взором Эвы немедленно возник образ мыши-малютки, вскакивающей на спину ягуара…

Ошун запрокинула голову, посмотрев прямо в глаза мужа. Её лицо было абсолютно безмятежным. Медленно, обеими руками встряхнув волосы, Ошун откинула вьющуюся охапку за спину. Широко и нежно улыбнулась – и солнце, отразившись в улыбке ориша любви, рассыпало по стене искристые зайчики.

Шанго моргнул. В глазах его появилась растерянность.

– Шлюха… – неуверенно сказал он. Ошун лишь улыбнулась ещё шире и повела плечом. Шанго шумно вздохнул. Мотнул большой головой, словно стряхивая наваждение. Из последних сил насупился – но Ошун уже протянула к нему руки и тихо рассмеялась. И Шанго сгрёб её в охапку, – тоненькую и лёгкую, как ветку молодого дерева. И от его протяжного, страстного рычания зазвенели осколки посуды в ящике. Ошун ахнула, застонала, запрокидывая голову. И Эва поняла, что нужно как можно скорее убраться из кухни.

Что они с Эшу и сделали. И ещё несколько минут Эва сидела на полу в коридоре рядом с братом и шёпотом убеждала его вести себя потише – а Эшу хохотал, повалившись ей на плечо и приговаривая:

– Шлюха… Твою ж мать… Да она с ним что хочешь делает! Шанго… Кто бы мог подумать, а? До чего хитра эта потаскушка…

Двойной храп на верхнем этаже продолжал сотрясать потолки. В солнечном луче, пересекавшем коридор, плясали пылинки. И Эва только подумала о том, что, по крайней мере, наверху все спокойно спят, – как из кухни раздался страшный грохот, ругань Шанго и пронзительный визг Ошун.

– Боже! – Эва вскочила, неловко оттолкнув Эшу. – Шанго её всё-таки треснул! Бежим скорей, может, ещё успеем… Да что ты сидишь?!

– Это стол, – спокойно сказал Эшу, откидываясь на стену и вытягивая ноги. – Проломился. Нашли на чём трахаться, божьи коровки… Дьявол, так теперь и кофе, что ли, не выпить? Развели в доме бордель! Нет, а вот что ты хохочешь, женщина?! Я без кофе, между прочим, не человек… Чёрт, ведь и сигареты там забыл! Хоть сдохни теперь!

– Можно взять у ребят… – начала было Эва – и не смогла закончить. Потому что Эшу вдруг взял в ладони её лицо и, наклонившись, поцеловал прямо в губы. Крепко, нежно, – так, как уже давно никто не целовал её.

Эва ахнула. Отпрянула. Прижала руки к губам. А Эшу упругим прыжком вскочил на ноги, расхохотался, засвистел – и вышел из дома в слепящий луч утреннего света.

К полудню приехал Марэ: Эва первая увидела белый фургон «форд», паркующийся у ворот. На кухне уже было чисто, Огун и Ошосси вставляли стёкла, целый ящик которых привезла из Санту-Амару Йанса, Оба готовила обед, а Ошун, повязав голову на пиратский манер банданой, стирала в саду занавески. Туда же смылся и её муж, и теперь из сада каждые пять минут доносились негодующие вопли Ошун и звонкие шлепки мокрым бельём по голой спине Шанго. По прикидке Эвы, занавески таким образом могли достираться лишь к глубокой ночи.

Сама Эва складывала в спальне свои вещи: нужно было успеть вернуться в университет к началу экзаменов. Эшу с самого утра куда-то исчез, и от этого девушка чувствовала едва ли не облегчение. В мыслях царил страшный сумбур. Эва тщетно пыталась убедить себя, что Эшу – это Эшу, он всегда делает что хочет, не обременяя себя мыслями о последствиях, и голова у него для того, чтобы ею играть в футбол… И сам он думать давно обо всём забыл, а она, Эва, сходит тут с ума и дёргается. Но ведь кто-то же должен думать!.. А о чём тут думать, если ей, возможно, вообще всё показалось, а Эшу просто пошутил… Пошутил, как всегда, да! Как будто кому-то может быть хорошо от его шуток!

В общем, когда внизу запарковался белый фургон, Эва была так счастлива избавиться от тягостных и бестолковых мыслей, что кинулась вниз очертя голову и чуть не сломала ногу на лестнице.

– Марэ! Ура!!!

Брат подхватил её на руки, рассмеялся – и Эва чуть не разревелась в его объятиях. Как обычно рядом с Марэ, она почувствовала тепло, покой и уверенность. Она знала, что каждый, оказавшись рядом с этим её братом, чувствует то же самое. Тёмно-карие глаза Марэ спокойно и весело смотрели на неё сверху вниз.

– Что с тобой, Эвинья? – вполголоса спросил он. Да… и это он тоже всегда чувствовал. – Эти недоумки вытянули из тебя всю аше?

– Нет… То есть, да. – Врать не имело смысла. – Но со мной поделилась Ошун!

– У неё хорошая аше, – одобрил Марэ. – Но не удивляйся, если к тебе теперь будут приставать все подряд мужчины на улице. Потом понемногу выветрится…

Эва тихонько вздохнула. Так вот в чём дело… От сердца немного отлегло – и одновременно стало грустно.

– Я хотел… – начал было Марэ – но в это время из дома вышел Огун, из сада с радостными криками примчалась Ошун, из кухни – Оба, появился Шанго, и Марэ начал переходить из одних объятий в другие. Лишь Ошосси остался на кухне: оттуда донёсся только его ленивый приветственный возглас. Марэ, впрочем, принял это как должное и ещё с полчаса сидел во дворе под старым манговым деревом, слушая рассказ о минувших событиях.

– Парни злы как черти, – сказал он сестре, оказавшись, наконец, наедине с ней в бабушкиной спальне, где ещё стояла незастеленной огромная кровать. – Столько выдержать, схватиться со всеми духами Нана Буруку, сразиться с ней самой – и признать в конце концов, что Нана оказалась права! Огун дымится до сих пор – разве ты не чувствуешь?

Эва созналась, что не заметила ничего подобного.

– Это да, Огун такой, – согласился Марэ. – Но ему сейчас очень хочется кого-нибудь убить. А Шанго – и вовсе… Впрочем, у Шанго всё ушло в Ошун. Как всегда.

Эва согласилась и с этим. Она всегда изумлялась этой способности Марэ с первой минуты почувствовать общее настроение – и тайные мысли каждого.

– Как Ошосси? – помолчав, спросил Марэ. Искоса взглянув на сестру, смущённо усмехнулся. Эва, почувствовав себя неловко, как можно безразличнее пожала плечами.

– Ему досталось больше всех. Но сейчас он в порядке.

– У них с Йанса?..

– …всё хорошо. – Говоря это, Эва подумала о том, что невыносимо радоваться за одного брата – и одновременно жалеть другого.

И это Марэ тоже понял.

– Не забивай себе голову, Эвинья. Никто не виноват. Это жизнь.

– Чем Ошосси обидел тебя? – решилась спросить она, вспомнив свой недавний ночной звонок.

– Ничего нового, – пожал плечами Марэ. – Наш охотник такой, какой есть.

– Он, кажется, очень переживал…

– Все мы делаем глупости. Поверь мне, Эвинья, это всё пустяки.

И по спокойной улыбке брата Эва поняла, что больше ни о чём спрашивать не нужно.

– Почему Обалу не с тобой?

– У него курс реабилитации в Рио. Я отвёз его вчера. Потому и не был с вами… там. Но ты ведь справилась сама, правда? – Марэ широко улыбнулся. – Ты просто молодец! А твои фигурки, эти «Сыновья Йеманжи» – в самом деле настоящее искусство! Ты превзошла нашу бабку, а её знала вся Баия. Это я говорю не как твой брат, честное слово!

– Больше никогда и ничего не выставлю на продажу! – невольно вздрогнув, пообещала Эва. – Мне и в голову не приходило, что можно вот так… вот так воспользоваться… Моя мать ни перед чем не останавливается, когда ей что-то нужно!

– Если бы Ошун с самого начала послушала её, – мягко напомнил Марэ. – Или послушал Шанго. Или Ошосси…

– Они никогда бы не стали её слушать! – запальчиво возразила Эва. – Потому что не видели от неё ничего, кроме зла!

– У Огуна, однако, хватило ума, – напомнил Марэ. – Хотя по нему Нана прошлась в своё время сильнее всех. Невыносимо признавать правоту тех, кого ненавидишь… но иногда вот приходится. Слава богу, что хотя бы мать не понадобилось в это впутывать…

Эва молчала. Она знала, что брат прав.

– Но мама… Нана могла бы сказать об этом мне! – подумав, сказала она. – А не покупать мои статуэтки для того, чтобы… нейтрализовать моих братьев!

– Да ведь ты бы тоже не стала её слушать! И я бы не стал. Про Обалу и говорить нечего! У Нана просто не было выбора. Она ведь тоже, знаешь, отвечает за многое…

– Ты её оправдываешь?!

– Я объясняю ситуацию – и только, – извиняющимся голосом сказал Марэ. Эва глубоко вздохнула – и выдохнула.

– Не хватало нам ссориться из-за матери! Она бы только порадовалась…

Марэ кивнул. Эва взволнованно смотрела на него. И очень удивилась, когда брат внезапно заговорил о другом.

– Ты продолжаешь рисовать, Эвинья?

– Ты же знаешь, что да! – Она растерялась так, что не сразу смогла продолжить. – Я же тебе присылаю рисунки каждую неделю!

– Да… конечно. – Марэ помолчал. Эва с растущей тревогой смотрела на него.

– Скажи, ты показывала свои эскизы кому-нибудь… в «Сарайва»? Или в «Тодоливро»? Может быть, в «Эстрелу»?

– Марэ! Я ведь столько раз тебе говорила! Рисунки ещё незрелы, их нельзя никому показывать! Надо мной там просто посмеются и…

– То есть, в серьёзных издательствах их никто не видел?

– Конечно, нет! Если бы я их куда-то послала, ты бы первый об этом узнал! Но… почему ты спрашиваешь?

Марэ вздохнул. Эва взглянула в его карие, большие, печальные глаза – и испугалась окончательно.

– Марэ, что стряслось? Я что – вляпалась в какую-то историю? Опять?! Да ты будешь говорить, или нет?

– Обалу сказал, что лучше я тебе это расскажу, чем кто-то другой, – обречённо сказал Марэ. – Наверное, он прав.

В живот Эвы словно провалился кусок подтаявшего льда. Как всегда в такие минуты (во время жизни с матерью они случались регулярно), она почувствовала себя очень спокойной. Села напротив Марэ, по-мужски оседлав бабушкин стул. Взъерошила обеими руками кудряшки. Негромко, почти холодно сказала:

– Я слушаю тебя.

Марэ с убитым видом полез в свой рюкзак. О том, что Эва сейчас страшно похожа на их мать, он побоялся говорить.

На стол улёгся каталог иллюстраций «Сарайва» за текущий год – толстое, роскошное глянцевое издание. Эва хорошо знала этот каталог: все художники Бразилии готовы были отдать полжизни, чтобы их работы оказались на этих страницах. Публикация в «Сарайва» означала внимание ведущих издательств страны, гранты, профессиональные предложения, признание и славу.

В первую минуту Эва почувствовала страшное облегчение:

– Так ты опять выиграл их грант? В третий раз?! Марэ, но это же здорово! Просто прекрасно, поздравляю тебя! Я всегда знала, что ты лучше их всех! Но почему же…

– Не я, Эвинья, – усмехнулся он. – Посмотри сюда.

Эва послушно взглянула на цветной разворот. И каталог вдруг закачался перед её глазами. И, казалось, это чьи-то чужие губы, немея, беспомощно выговаривают:

– Но… как же… Это же мои «Лилии на Сатуба»… и «Йалориша»… и «Рыбаки в Итабуне»… Марэ, боже мой… Что это значит?! Я же ничего не…

– Я знаю, малышка. – Марэ ногтем подчеркнул имя художника, набранное мелким шрифтом под иллюстрациями. И, прочитав его, Эва смогла только бессильно схватиться за спинку стула и прошептать:

– Боже мой… Но как же так?..

Даниэл да Вита выскочил из машины у подъезда собственного дома. Он очень спешил: через час должен был начаться экзамен, а его, как назло, угораздило забыть дома зачётную книжку. У лифта он столкнулся с чёрным парнем в красной майке и бейсболке, надетой козырьком назад.

– Прошу прощения…

Парень ухмыльнулся: широко и, как показалось Даниэлу, издевательски. Нетропливо присел на ступеньки лестницы и вытащил из-за уха окурок.

«Зачем только платим охране, если тут ошиваются такие типы?» – неприязненно подумал Даниэл, взлетая по лестнице на третий этаж.

К своему огромному изумлению, он увидел, что входная дверь приоткрыта.

«Воры?.. Или я сам утром забыл закрыть?..»

Даниэл осторожно заглянул внутрь. Внутри кто-то негромко напевал. Даниэл сразу же узнал голос, подавил изумление и с улыбкой шагнул в квартиру. Вспомнив о чёрном проходимце внизу, аккуратно запер за собой дверь. И лишь тогда прошёл в комнату.

Эва, стоящая у кровати, повернулась ему навстречу – и Даниэл вдруг задохнулся. Никогда ещё любовница не казалась ему такой прекрасной. Её вьющиеся волосы были собраны в небрежный хвост на макушке, лицо из-за этого слегка осунулось, повзрослело, чётче обозначились скулы. В чёрных глазах блестело что-то незнакомое, зазывное, почти презрительное. Полуоткрытые, как тропический цветок, губы выбили жар на спине парня. Странный, влажный и свежий запах неизвестных цветов заполнил собой, казалось, всю огромную комнату. Даниэл испытал непреодолимое желание опрокинуть Эву на постель. «Что за новые духи у неё? Что это с ней такое?..»

– Эвинья! Боже мой, наконец-то! – с трудом сумел он заговорить. – Я боялся, что ты и на экзамены не вернёшься! Почему ты не позвонила? Я бы встретил тебя в аэропорту! Как дела в Баие? Всех духов кандомбле призвала к порядку, надеюсь? Я так скучал, а ты мне даже не позвонила ни разу, как же так можно? А… чем это ты занята?

– Собираю вещи, – спокойно сказала Эва. Сердце её колотилось как бешеное. Она рассчитывала уйти тихо, без скандала. Но теперь о незаметном исчезновении не могло быть и речи.

– Даниэл, я ухожу.

– Но… куда? Что случилось, девочка моя? – Даниэл нахмурился. – Ты на что-то обиделась? Но как я мог тебя обидеть, если ты была у себя в Баие, а я – здесь? Мы, конечно, поссорились, когда ты уезжала… Но, знаешь ли, ты сама была виновата! У меня после твоего броска чуть спина не отвалилась! Я даже собирался к врачу! Давай-давай, положи на место книги, поговорим спокойно… Объясни же, в конце концов! Я имею право знать! У нас с тобой всё было чудесно, я люблю тебя и не хочу, чтобы… Подожди! Может, у тебя что-то случилось? Может быть, я могу помочь?

Эва смотрела на красивое, искренне озабоченное лицо человека, с которым жила почти год, – и не верила собственным ушам. В глубине души закопошилась отчаянная надежда на то, что, возможно, всё это какая-то дурацкая ошибка… Что Даниэл не мог, просто не мог… Никакого обвинительного текста у Эвы заготовлено не было, и поэтому она молча выложила на стол каталог «Сарайва» с закладкой в нужном месте.

Ей даже не пришлось раскрывать каталог: по лицу Даниэла стало очевидным всё.

– Эва, но это же… Послушай, любовь моя! Я сейчас всё тебе объясню! Ты не права, обвиняя меня… и не нужно так смотреть! Я хотел только сделать лучше для тебя, между прочим!

– Для меня? – почти беспомощно переспросила Эва. – Даниэл! Ты хотел сделать лучше ДЛЯ МЕНЯ, отправив МОИ рисунки в «Сарайва» и издав их под СВОИМ именем? Там написано, что у тебя контракт с издательством! На иллюстрации к «Капитану Насименту»!

– Но, Эвинья… Я же… Я же не знал, что им так это всё понравится! Даже предположить не мог! Я рассчитывал просто пошутить! Согласись, что рисовать ты не особенно умеешь, и тебе ещё учиться и учиться… – Голос Даниэла обрёл прежние покровительственные нотки. Эве показалось, что она сходит с ума.

– Я – не умея рисовать – выиграла грант «Сарайва» и тендер по «Капитану Насименту»?.. И пять тысяч долларов?!.

– Но послушай, это ведь я устроил для тебя, девочка моя! Хотел сделать тебе сюрприз, а ты вообразила себе бог весть что! И отчего все посредственности всегда так обидчивы?

– Ты воспользовался рисунками этой посредственности, чтобы заработать денег и сделать себе имя! – перебила его Эва. – И если бы мой брат не показал мне каталог…

– Твой брат?! – презрительно скривился Даниэл. Он уже понимал, что проиграл, но выйти из сражения стоило с честью. – Который же из них? Тот, что занимается пляжной капоэйрой? Или бандит из фавел? Или майор полиции? Девочка моя, я всегда ценил твою фантазию, но это уж ни в какие…

– Огун в звании полковника ВОРЕ, – поправила Эва. – И ничего не смыслит в живописи. Но имя Ошумарэ де Айока тебе что-то говорит?

– Де Айока?.. Твой брат?! – Даниэл издевательски поднял брови. – Перестань… Этого не может быть! У тебя же другая фамилия!

– Я бы вас познакомила… но, боюсь, сейчас уже незачем. – Комок тошноты провалился, и Эва почувствовала невыразимое облегчение. Теперь она видела, что никакой ошибки не было: Даниэл действительно сделал это…

– Ты послал мои рисунки в «Сарайва», выдав их за свои. Ты – который целый год говорил мне, что я ничего не стою как художник! Что мои картины и иллюстрации – это бездарный китч!

– Послушай, Эвинья, я никогда такого не говорил…

– Весь университет это слышал: ты не стеснялся. А ведь я верила тебе! И в самом деле считала, что… Я думала, что ты любишь меня. И хочешь мне добра. Что ж… Все мы ошибаемся. – Эва вздохнула, удивляясь: почему она не чувствует сейчас ничего, кроме усталости? Разве она не любила Даниэла? Разве они не прожили вместе целый год? Почему же ей сейчас хочется просто поскорей уйти?

– Послушай, Эвинья… Ты не можешь вот так бросить меня! – торопливо заговорил Даниэл, шагая к Эве и сжимая её руки. – Признаю, я неправильно себя повёл, я должен был обсудить это с тобой… Но, поверь, я знать не знал, что твои картинки выиграют конкурс Сарайва»!

– Ты зарегистрировал их на своё имя. – Эва высвободила руки.

– Так было удобнее и быстрее!

– Даниэл, ради бога, перестань врать. Мне противно…

– Противно?! Ну-ну! – Он обозлился. – Кстати, если ты вздумаешь обратиться в суд, то…

– Марэ советовал мне именно так и сделать. – Эва почувствовала запах страха, исходящего от Даниэла, и на миг её охватило такое отвращение, что она не сразу смогла продолжить. – У брата есть опыт в этих делах, и доказать моё авторство будет очень легко. Ты, я думаю, и сам это понимаешь.

Даниэл молча кивнул. На его висках выступили бисеринки пота. Эва увидела, что он страшно напуган. Разумеется, подумал кто-то холодный и спокойный внутри неё. Известное семейство да Вита замешано в скандале с авторскими правами! Студент последнего курса университета выиграл конкурс «Сарайва», испольуя чужие рисунки! Заголовки газет, бурлящий Интернет, суд, следствие, штраф, уход Даниэла из университета, жирный крест на карьере художника, испорченная репутация, гнев отца… Эва видела, как эти мысли вихрем проносятся в голове её бывшего любовника. И на мгновение ей стало по-настоящему жаль Даниэла.

– Но мне не хочется лезть в эту грязь. Пусть всё остаётся как есть.

– Ты… – Даниэл недоверчиво сощурился. Скулы его порозовели. – Ты хочешь сказать, что…

– Но я не могу понять одного. – Эва положила в сумку большую коробку акварели, прижала её парой туфель и прнялась дёргать упрямую «молнию». – Я не могу понять, на что ты рассчитывал. Контракт с «Сарайва», да… Но ведь твоя карьера пошла бы дальше! Тебе бы начали делать выгодные предложения! И как бы ты выполнял эту работу? Как бы ты…

– Ты хочешь сказать, малышка, что я ни на что не способен? – Голос Даниэла вдруг изменился так, что Эва, вздрогнув, обернулась. – Ты хочешь сказать, что я не смогу наделать вот таких… вот таких рыночных картинок, какие малевала ты? Всех этих негритянок, детишек, все эти цветы, птички, веточки, ящерки на камнях? Это же смешно, детка! Любой мальчишка из художественной школы сделает это! А я – так и вовсе… с закрытыми глазами! Что ты вообразила о себе? Чего намечтала? Ты же заурядная бездарность, девочка моя! И это чистая случайность, что «Сарайва» обратила внимание… Я уверен, что тут сыграла роль фамилия да Вита – а вовсе не твоя мазня, которую смешно принимать всерьёз!

– Святая дева… Да ты же насекомое! – пробормотала Эва, глядя на бывшего любовника широко открытыми глазами. Это бесконечное удивление она чувствовала и тогда, когда Даниэл замахнулся.

Удар был таким сильным, что на миг ослепил Эву. Девушка покачнулась, неловко прислонившись к подоконнику. В ушах зазвенело, и она не услышала бешеного хлопка входной двери. Но его услышал Даниэл. И даже успел развернуться – до того, как в комнату ворвался Эшу.

– Ты ударил мою женщину, ублюдок? – тихо спросил тот, – Ты ударил мою Эвинью?..

Кулак Эшу рассёк воздух. Даниэл отлетел к стене, тонко, по-птичьи вскрикнув. Всё лицо его залилось кровью. Вишнёвые капли брызнули на дорогие обои, на плитки пола. А Эшу уже стоял рядом. Одним рывком он поднял Даниэла, ударил о стену – и замахнулся снова.

Но тут очнулась Эва.

– Эшу! Прошу тебя! Откуда ты здесь взялся?! Ты его убьёшь!

– Что ты, детка, – нежно сказал Эшу, – Как я могу?.. Ну, вставай на ноги, сукин сын! Дерись со мной! Ты мужчина, или нет?! – Его рука дёрнулась в карман.

– Эшу!!! – в панике завопила Эва. – Не трогай нож!

– Эвинья, ну какой нож… За кого ты меня принимаешь? И так всё решим… ПОДНИМАЙСЯ, СУЧОНОК, ТЕБЕ ГОВОРЯТ!!! – заорал он на Даниэла так, что у Эвы подкосились ноги. Даниэл же даже не попытался послушаться. Он судорожно всхлипывал, стоя на коленях у стены и закрывая лицо локтями. Из его разбитых губ вырывалось отрывистое бормотание:

– Пожалуйста… пожалуйста… Прошу вас, не надо… нет… не надо!

С минуту Эшу смотрел на него со страшным изумлением, словно не веря своим глазам. Затем разочарованно вздохнул:

– Улитка… – и размахнулся ногой так, словно собирался послать мяч в ворота с дальнего конца поля. – Эвинья, ему что – никогда в жизни морду не били, что ли?

Получив сокрушительный пинок в зад, Даниэл завыл и пополз на четвереньках вдоль стены, роняя капли крови из расквашенного носа.

– Эшу, хватит!

– Всё!!! – он развернулся и не остывшими от ярости глазами уставился на Эву. – Всё, малышка, не пищи! И вообще, скажи спасибо, что приехал я, а не Шанго!

Эва невольно вздрогнула.

– Вот-вот! То-то же! «Эшу, хватит»… «Эшу, перестань»… Да Эшу ничего и не сделал! Где твоя сумка? Пошли! Нет, постой: я ему сейчас ещё раз напоследок…

– Эшу-у!

– Тьфу… Надо было тебя в ванной запереть! – проворчал он, беря в одну руку – сумку, а в другую – влажную от страха ладонь Эвы. – Ты ничего не забыла? Вон то, на столе, – разве не твоё?

Кивком Эшу указал на стопку рисунков на краю стола. Они рассыпались, и два из них лежали на полу: играющие у ручья птицы в ярком оперении и танцующая под приёмник у себя на кухне толстая негритянка в мужской майке.

– Я не буду их забирать.

– Почему? – хмуро спросил Эшу. – Этот гадёныш загонит их за бешеные деньги, а ты останешься ни с чем?

– Я нарисую ещё. Сколько захочу. А он… Он – нет.

Эшу пожал плечами. Поудобнее перехватил сумку и вышел из квартиры, таща за собой Эву.

Эшу шёл по улицам Сан-Паулу так, словно это был его родной город: Эва с трудом поспевала за ним. Она не успела оглянуться, а богатые кварталы уже сменились невысокими обшарпанными домиками Капау-Редонду, откуда было рукой подать до фавел.

– Эшу… Эшу, постой, там может быть опасно!

Он остановился. Свирепо посмотрел на неё. Неожиданно бросил сумку на асфальт и, ни слова не говоря, исчез в крошечном магазинчике, возле которого были горой свалены сломанные ящики. Вернулся с пакетом замороженной фасоли и протянул его Эве:

– Приложи. И так уже разнесло. Ещё люди подумают, что я тебя избил… Ну что за сволочь этот твой «кот»! Почему ты мне не дала отделать его как следует?

Эва обессиленно опустилась на деревянный ящик, прижала к распухшей скуле холодный пакет. Эшу, сев рядом, обнял её за плечи.

Довольно долго они сидели не разговаривая. Дождь прекратился. Воспалённое солнце понемногу сползало за холмы. Над черепичными крышами квартала догорал жёлтый, тревожный закат.

– Откуда ты взялся? Как ты меня нашёл?

– Просто поехал за тобой, и всё. И не зря, как вижу. Где, ну где ты такое себе отыскала?! Это же вообще не мужчина! Это рвотная таблетка! Съел – и наизнанку… Я ведь даже без капоэйры!..

– Я и подумать не могла… – подавленно прошептала Эва. – Я знать не знала, что Даниэл… сможет… вот так… Не понимаю… не понимаю… нет!

– Ты что – его любишь? – Эва не ответила, и Эшу, помолчав, мрачно спросил, – Он лучше меня? Вот этот кусок дерьма – лучше, чем я?!

– Эшу?.. – Эва повернулась к нему, разом забыв обо всём. – Почему… почему ты спрашиваешь?..

– Не знаешь почему, да?

Снова наступила тишина. Эва боялась пошевелиться. Ощущение катастрофы накатывало на неё штормовой волной.

Эшу резко встал. Сунул руки в карманы. Прошёлся вдоль тротуара. Пнул пустую жестянку из-под пива. Не глядя на обомлевшую Эву, зло сказал:

– Я тебя не трогал год! Целый год! И не совался тебе на глаза! Я уличная шпана – хорошо! У меня пустая башка – ладно! Из школы сбежал через два года – так и есть! Денег нет и не было – и не будет! Но…

– Кто тебе это всё… наговорил?!

– Мать! – недобро усмехнулся Эшу. – И Марэ! И Огун! И Оба! И все, кому не лень! Детка, чего я только не наслушался, когда ты в прошлом году свалила в Сан-Паулу! А я, между прочим, и сам всё это знал! Незачем было полоскать мне мозги! И когда ты себе нашла этого говнюка в костюмчике – я сказал тебе хоть слово? Сказал?! Или нет?! Ещё не хватало, чтобы у тебя в твои годы не было мужчины! Но пусть он будет лучше меня – тогда я заткнусь! Хотя бы лучше меня! Это ведь совсем нетрудно, Эвинья!

Ошарашенная Эва только хлопала глазами. Затем едва сумела выговорить:

– Я всегда думала, что ты – мой брат…

Наклонившись к ней, Эшу очень тихо спросил:

– А кого же я тогда трахал в лодке на Барра год назад? Кто был твоим первым мужиком? А, детка?

– Но… Но… Эшу… Я же… Я проснулась тогда рано утром… И тебя не было рядом… И ты не приехал даже в аэропорт… И потом, когда я прилетала на каникулы… И в другой раз – тоже… Мне сказали, что ты… что у тебя… женщины… И я подумала…

– Нет, вы слышали? Вы это слышали?! – вскинулся Эшу. – Подумать только! Конечно, женщины! Я что – импотент? Или падре?! Я – мужчина, если ты забыла! И попробуй только сказать, что этот твой слизняк лучше в постели, чем я! Таким, как он, вообще банан ни к чему! Только ползать мешает!

– Эшу, я не… Перестань кричать! Кругом люди!

– Ты была лучше всех, слышишь? Какие другие женщины?! Кто мне может быть ещё нужен, когда приходишь ты?!

Его возмущение казалось настолько искренним, что Эва смогла лишь всплеснуть руками и тяжело вздохнуть. Эшу сердито покосился на неё. Развернулся на пятках, подошёл и сел рядом прямо на асфальт.

Между крышами квартала медленно всплыла луна. Из открытого окна донеслась грустная мелодия серданежу. «Segura tombo da canoа del amor…»

– Эшу, ты можешь не врать хоть раз в жизни?

Рядом – задумчивое молчание, затянувшееся настолько, что Эва в конце концов рассмеялась. Усмехнулся и Эшу, взглянув на неё снизу вверх.

– Детка, лучше тебя у меня никого не было. Это так.

– Не заговаривай мне зубы, – печально сказала Эва. – Ты не захотел ни меня, ни моей любви. Ты просто оставил меня одну. Почему? Почему, Эшу? Ну что ты молчишь? Ты… не можешь мне этого сказать?

– Эви-инья… – хмыкнул он, привычно опуская голову ей на колени. – Я ведь тебе рассказывал такое, что после этого уже ничего не страшно. Ты помнишь?

Эва вздрогнула. Подумала о том, что не сможет этого забыть до самой смерти.

– Я тебе скажу, нет проблем… Год назад я пообещал твоей мамаше, что оставлю тебя в покое. А она в ответ поклялась не трогать мою семью. Мать. Братьев. Тебя. Мы с Нана Буруку договорились – только и всего. Я держал слово. Мне это было выгодно. Поэтому мы с тобой и не виделись целый год.

– Но, Эшу…

– Поверь, это была удачная сделка. Потому что я всё равно был тебе не нужен. И, выходит, ничего не терял. Так что и стараться особенно не пришлось. Да и тебе это было не больно.

– Но, Эшу, ведь я же…

– Неужели будешь спорить, детка?

Эва умолкла. Спорить было совершенно не о чем. И сейчас, когда голова Эшу лежала у неё на коленях и Эва слушала его хрипловатый мягкий голос, она не чувствовала ни горечи, ни обиды, ни боли. Минувшего года будто не было вообще. Даниэл, его предательство, его оскорбления, удар, разбивший ей лицо, – всё уплывало от неё далеко-далеко, к повисшей между крышами луне.

– А неделю назад Нана Буруку первой нарушила договор. И развязала мне, слава богу, руки. Ты ведь теперь вернёшься ко мне, Эвинья? Хоть ненадолго? М-м?

– Эшу, но как же так… Разве так можно?..

– А разве нет? – Глаза Эшу светились из-под полуопущенных век лукаво и сонно. – Девочка, когда ты возвращаешься ко мне, другие женщины не нужны. Всё просто. Зачем усложнять? Я твой, малышка. А когда найдёшь себе нового засранца с денежками и высшим образованием… Ну что ж, снова стану твоим братом! И пусть меня утешают все шлюхи Барракиньи, вот так!

– Эшу! – Эва против воли рассмеялась. Ну как можно было на него сердиться?..

Эшу поднял голову. Лунный свет блеснул в его зрачках.

– Завтра прилетает мать. Незачем её расстраивать. Она любит, когда у нас всё хорошо. Все кое-как устроились… Даже Йанса не застрелила Ошосси – вот до чего дошло! И Ошун вовсю трахается с Шанго на Итапарике! И Огун делает счастливой Оба! Жрёт всё время её еду и скоро в двери перестанет пролезать! Одни мы с тобой чего-то дожидаемся…

– Постой. – Эва старалась додумать какую-то очень важную мысль. В этом ей очень мешали руки Эшу, вовсю исследующие её грудь под тонким платьем. – Эшу, успокойся! Хоть минуту подожди! Ты понимаешь, что моя мать… Она может навредить тебе! И очень сильно! Она нарушила вашу сделку, но лишь потому, что Ошун вмешалась не в своё дело! Мать была права, не пуская никого к эгунам… Никто не должен путать дороги Ифа… а ты… и Ошун… Да убери же ты руки, успеешь!.. Моя мать сделает так, что ты снова окажешься на крючке!

– Соскользну! – хмыкнул он. – Разве я не Эшу? Разве я никогда не дрался с Нана? Не думай о пустяках, любовь моя… Не думай ни о чём, когда я здесь.

И Эва очутилась в его руках – сильных, горячих, пахнущих сигаретами и кашасой. И луна, вскарабкавшись, наконец, над кварталом, облила холодным серебром пустой переулок и две фигуры, намертво обнявшиеся возле свалки ящиков.

Эпилог

С началом февраля в Баию пришла страшная жара. В день Йеманжи песок на пляжах был раскалённым, как лава, но шумные, смеющиеся процессии в бело-синих одеяниях шествовали по нему босиком. Отовсюду звенела музыка. Грохот барабанов летел к выцветшему от зноя небу, которое с криками резали чайки. Мало кто из туристов мог вынести такое пекло, и баиянцы праздновали день покровительницы своего города без чужих. На плечах Детей Святой плыли огромные статуи Йеманжи. Призывы «Одойя!» и пение слышались со всех сторон. Волны океана источали запах парфюма: с раннего утра в воду вылили немыслимое количество духов и одеколона, одаривая Святую. Песок был сплошь засыпан цветами. Они увядали мгновенно под палящими лучами солнца, но те, кто хотел милости Йеманжи, приносили новые и новые букеты, гирлянды и просто охапки. От берега отходили жангады и лодки с цветами и украшениями. Множество самодельных корабликов – бумажных, деревянных, пластмассовых – плясали в волнах. Некоторые из игрушечных судёнышек уже выбрались на большую воду и уходили к горизонту сквозь искрящиеся солнечные блики. Люди входили в море. Наклоняясь к воде, шептали слова благодарности и мольбы, свои тайные мечты и желания. Сегодня Йеманжа была среди своих детей и принимала их просьбы, обещая исполнить. Сегодня Город Всех Святых славил Мать Всех Вод.

Жанаина сидела на песке в стороне от смеющейся и танцующей толпы. На ней был белый сарафан с синими раковинами по подолу, волосы скрывались под голубой повязкой. Коричневое лицо блестело от пота. Жанаина с широкой улыбкой следила за тем, как Эшу на руках заносит в воду Эву. Та, смеясь, обнимала парня за шею. Вокруг ног Эшу вились и прыгали по волнам кораблики Йеманжи.

– Малыш, однако, не теряется, – проворчал сидящий рядом с матерью Огун. Жанаина улыбнулась, потрепала старшего сына по ёжику волос.

– Дети счастливы – что ещё нужно? Ты ведь останешься с нами сегодня?

– Только до вечера, мам. В полночь у меня уже самолёт в Рио.

Жанаина нахмурилась. Собралась было что-то сказать, но в это время в её сумке мелодией самбы грянул телефон. Огун вздохнул с явным облегчением.

Неподалёку, у самой воды, шла капоэйра. Звенело беримбау, ритмично двигались и хлопали в ладоши два десятка фигур. Над родой ураганом носились унизанные коричневыми и красными терере косички Йанса. Вскоре из круга кубарем вылетел и под дружный хохот всей роды шлёпнулся на песок Ошосси. Вскочил, огрызнулся, – чем вызвал новый взрыв смеха, – и, увязая в песке, отошёл в сторону.

– Ну? – спросил Огун. Ошосси со смущённой досадой мотнул головой.

– Сам видишь… Её хаштейра[84] быка уложит! Хоть бы на людях не позорила меня!

– Тебе никогда не победить Йанса, – усмехнулся Огун. – Я бы и сам не смог. В чём позор, брат? Она – местре! А капоэйра – это просто игра. Мой младший брат Эшу запросто выставит меня в покер – и что мне теперь, застрелиться?

– Посмотрим, – проворчал сквозь зубы Ошосси – впрочем, уже без злости. – Посмотрим… Мама?!

Огун резко развернулся. Жанаина, уронив на юбку телефон, рыдала в голос. Слёзы ручьями бежали по её сморщившемуся лицу.

Огун схватил её за плечи.

– Мам! Что?! У кого?! Это наши? Кто звонил – Оба? Марэ? Шанго?! В чём дело?!

– Это Ошу-у-ун… – всхлипнула Жанаина, поворачивая к сыновьям мокрое лицо. – Они с Шанго на…

– На Итапарике! – рявкнул Огун, не замечая, что на них уже смотрит полпляжа. – Что там? Шанго опять дурит?

– Ошун беременна… Она ждёт ребёнка! Святая дева, какое счастье!.. Наконец-то!

Огун шумно выдохнул. Вытер ладонью вспотевший лоб. Севшим голосом спросил:

– Так в чём же дело, мам? Это здорово. Зачем плакать? – и встретился взглядом с братом.

С минуту они смотрели друг на друга. Затем Огун не спеша поднялся. Встал и Ошосси. Вместе братья отошли к воде, где шум и весёлые вопли детей заглушали разговор.

– С чего ты взял? – глядя на пляшущие в волнах кораблики, спросил Огун.

– Всё может быть… – пробормотал Ошосси. Огун покачал головой, задумался. Затем кивнул на море, где, стоя по пояс в воде, самозабвенно целовались Эшу и Эва.

– А что, если?..

– Да ладно! – недоверчиво нахмурился Ошосси. Но Огун не менялся в лице, и Ошосси растерянно спросил, – Ты уверен? Эшу в самом деле успел?!. С Ошун?!. Что за чёрт? Когда? Почему Ошун ему…

– А ты не думал, кто открывал нашей красавице ворота в мир эгунов? – будничным голосом поинтересовался Огун. – Против воли Нана Буруку? Без разрешения Йанса? Кто ещё такое может устроить? Наш малыш никогда не упустит своего! Уверен, что он взял с Ошун полную цену.

– Дьявол, и верно… – Ошосси зажмурился. Огун скупо усмехнулся.

– Ну так дождётесь, значит, оба! И ты и Эшу!

– Только не я! – быстро сказал Ошосси. – Я – уже! Шанго должен понимать…

– Когда это Шанго хоть что-то понимал? – Огун, щурясь против солнца, принялся прикидывать. – Так… девять месяцев, считая с декабря… Февраль – два, март – три, апрель – четыре… Значит, в конце сентября мне снова надо быть здесь? – Он нахмурился… и вдруг ухмыльнулся:

– Вот увидишь, эта потаскуха родит осенью двух близнецов! Одного – с рожей Эшу, а другого – с твоей!

– Брось, – неуверенно сказал Ошосси, – Так не бывает!

– Почему это?.. – пожал плечами Огун. – И я тогда, видит бог, не буду держать Шанго! Оба получите по мордам!

– Где справедливость? – вскипел Ошосси. – Эшу-то выкрутится, как всегда! Свою красотку Шанго вообще пальцем не тронет! А я, значит… Огун! Личный состав два раза не…

– Знаю, брат, знаю. – Чёрная физиономия Огуна была абсолютно непроницаемой. – Но поди втолкуй это Шанго!

Ошосси в сердцах сплюнул на песок, развернулся и, не оглядываясь, пошёл к кругу капоэйристов. Огун, не сдержавшись, негромко рассмеялся. Ногой подтолкнул в воду застрявший в песке кораблик и вернулся к матери.

– Что такое, сынок? – встревоженно спросила Жанаина. – О чём вы говорили?

Огун улыбнулся. Взял руку матери и бережно поцеловал.

– Ничего, мам. Всё хорошо. Правда.

Примечания

1

Макумбейрос – служители кандомбле (макумбы). Кандомбле – афробразильская религия, корни которой – в мифологии западноафриканских народностей йоруба, наго и других. Макумба – богослужение. Обряд, во время которого ориша спускаются к людям и воплощаются в Дочерях Святых, входящих в транс.

2

Ориша – «святые», божества кандомбле. Олицетворяют различные явления природы, виды деятельности людей и духовные сущности.

3

Эшу – мужское божество-трикстер, хозяин замков, дорог и перекрёстков, покровитель детей. Классический «возмутитель спокойствия».

4

Эуа (Эва) – женское божество пограничных состояний, превращений, любых трансформаций. Считается покровительницей творческих профессий.

5

Атабаке – большой барабан

6

Нана Буруку – древнейшая ориша, божество разума и знания. Согласно мифологии, владеет глиной и водой, из которых были сотворены первые люди.

7

Ори – сознание и подсознание, внутренняя жизнь человека в кандомбле

8

Йеманжа (Жанаина) – божество моря, олицетворение женского и материнского начала в кандомбле.

9

Огун – сын Йеманжи, мужское божество войны и металла.

10

Ошосси – мужское божество охоты, преследования, тайных лесных мест. Приёмный сын Йеманжи.

11

Шанго – сын Йеманжи, божество грома и молний, а также возмездия и справедливости, мужской сексуальной энергии.

12

Эшкива – защитный приём в капоэйра; отклонение корпуса и головы с линии атаки

13

Бротас – криминальный район Баии

14

Амаралина – пляжный район Баии, примыкающий к порту.

15

Йанса – женское божество ветров, хозяйка царства мёртвых, «воительница». Одна из жён Шанго.

16

Ошун – женское божество любви, молодости и красоты, хозяйка пресных вод и рек. Одна из жён Шанго.

17

Оба – ориша «неспокойной воды», олицетворение мужского начала в женщинах, женской физической силы. Одна из жён Шанго.

18

Ошала (Обатала) – старейшее божество кандомбле, согласно мифологии – отец всех ориша, олицетворение мудрости, морали и доброты.

19

Илеке – амулет кандомбле, обозначающий принадлежность к культу определённого ориша.

20

Акараже – пирожки или пончики из фасоли, жаренные в масле

21

Маконья – марихуана

22

Опеле – цепь с восемью раковинами бузиос (каури), используемая для гадания Ифа. В Африке каури часто заменяются половинками скорлупы ореха опеле, отсюда название

23

Сеу – сокращение от «сеньор»

24

Сиа – сокращение от «сеньора»

25

Каброш – тёмный мулат с тремя четвертями негритянской крови.

26

Зумби Дос Палмарис – глава киломбу (негритянского государства) Палмарис на территории штата Пернамбуку в 1678–1694 гг. В возрасте 6 лет был отдан португальцами в миссионерскую церковь, принял крещение и получил начальное образование. В 1670 г. сбежал из миссии и вернулся в киломбу, вскоре возглавил партизанскую войну против португальских колонизаторов. Был убит в 1695 году при захвате Палмарис колониальными властями. День гибели Зумби, 20 ноября – День национального сознания темнокожих в Бразилии.

27

Ифа – западноафриканское философско-религиозное учение, объясняющее универсальную мудрость природы и гармоничное существование в ней людей, духов и ориша. Ифа рассматривает Вселенную как творение верховного божества Олодумаре. Согласно Ифа, всё в природе наделено индивидуальным сознанием – ори. Каждое ори направляют ориша.

28

Ндонго – государство на территории Западной Африки (территория современного Заира, Бенина, частично – Анголы) в 15–17 вв.

29

Иле-Ифе – город-государство на территории юго-западной Нигерии, в традиционных представлениях йоруба – прародина всего сущего, обиталище богов и духов, место, где начинается день, мир и источники всех вод.

30

Патаки – история о приключениях или жизни ориша

31

Сертанежу – от «sertao» – внутренние районы Бразилии. Здесь: романтический и сентиментальный песенный стиль. Для аккомпанемента используются обычно виола и гитара, песни часто исполняются дуэтом.

32

Террейро – площадка для богослужения в кандомбле

33

Ватапа – блюдо из рыбы и креветок с орехами и специями

34

Аше – внутренняя энергия, динамическая и творческая сила, аналог души в кандомбле. Согласно мифологии, каждый ориша обладает особенной, только ему присущей аше.

35

Цитата из романа Ромена Гари «Голубчик»

36

Праздник Йеманжи в Рио-де-Жанейро отмечается после католического Рождества, в Баии – в начале февраля.

37

Местре – учитель. Здесь: мастер капоэйры

38

Беримбау – струнный инструмент для музыкального сопровождения в капоэйре

39

Рода – круг, образованный участниками капоэйры

40

Пандейру – бубен

41

Гуарана – популярный в Бразилии безалкогольный напиток из ягод растения гуараны

42

Эгуны – в мифологии йоруба и в кандомбле – духи предков. Находятся в ведомстве ориша Йанса.

43

Пасадейра – мифическое существо, призрачная чудовищная женщина, воплощение ночных кошмаров. Может серьёзно напугать или даже задушить, поскольку жертва теряет дар речи и не может столкнуть с себя пасадейру.

44

Эбо – подношение ориша. Здесь: колдовской амулет, заговорённая вещь

45

Бабалаво – в культуре Ифа и кандомбле жрец-предсказатель

46

Опон – круглый поднос для гадания с помощью раковин-бузиос или цепи опеле

47

Ифа (Орунмила) – ориша предсказаний, Свидетель Судеб. К нему обращаются при гадании.

48

Иросун – древесный порошок из коры дерева иросун (используется в Африке). Им посыпают опон для того, чтобы делать отметки.

49

Эсе – стихи-предсказания, выпеваемые жрецами-бабалаво в процессе гадания. Каждое эсе соответствует определённому сочетанию чисел (оду). Оду получаются в зависимости от того, как лягут скорлупки опеле или бузиос. Минимальное число эсе, которое должно быть известно бабалаво – 256. Если верить традиции, весь свод эсе насчитывает более двух миллионов стихов.

50

Оони – правитель города Иле-Ифе

51

Аджогуны – демоны, враждебные человеку силы в традиции Ифа и кандомбле

52

Cachorro preto – чёрная собака (португ.)

53

Нгома – большой барабан. Способ передачи новостей посредством ритмизированного барабанного боя, разносящегося на множество километров, известен в Центральной и Западной Африке.

54

Дэндэ – пальмовое масло

55

Козиду – блюдо из мяса, картофеля, риса и зелени

56

Сарапател – блюдо из свиной крови и субпродуктов

57

Мокека – блюдо из морепродуктов или рыбы с добавлением кокосового молока

58

Болиньос – печенье с бананами и пряностями

59

ВОРЕ (Batalhao de Operacoes Policiais Especialis) – специальное подразделение военной полиции штата Рио-де-Жанейро, бразильский спецназ. Специализируется на операциях в фавелах, освобождении заложников и т. п.

60

Галера – здесь: шпана

61

Негачива – приём нижней защиты в капоэйра

62

Терере – бусинки, вплетаемые в афрокосички

63

Кешада – удар верхнего уровня, обычно в голову или челюсть

64

Бенсау – прямой удар стопой

65

Банда де коста – боковая подсечка сзади

66

Армада – сильный, очень опасный удар ногой с разворотом на 360 градусов

67

Анголейрос – приверженцы стиля «капоэйра ди Ангола», основатель – местре Паштинья (Висенте Феррейра).

68

Мата-Гату – холм в верхней части Баии, где расположены фавелы

69

Росинья – одна из самых известных трущоб Рио-де-Жанейро

70

Осаин – ориша растительного мира, божество-лекарь

71

Согласно мифологии йоруба, Огун (хозяин железа) запретил ножам участвовать в жертвоприношении для Нана Буруку, и ножи обернулись против неё. Традиционно все ритуалы жертвоприношений для Нана совершаются керамическими или деревянными ножами.

72

Резистенция – уход от атаки при резком сокращении дистанции, с сильным отклонением назад корпуса.

73

Жетулиу Варгас – бразильский государственный деятель, президент страны в 1930–1945 гг. и 1950–1954 гг.

74

Компасу (миа-луэ-ди-компасу) – «полумесяц». Мощное круговое движение прямой ноги с опорой на руку.

75

«Жогас мундийас» – ежегодный фестиваль капоэйры в Баие

76

Кешада – удар ногой по верхнему уровню, обычно в челюсть

77

Местранду – кандидат в мастера в капоэйре

78

Ладаинья – сольное пение, которым обычно начинается рода в капоэйре

79

Йара – персонаж индейско-бразильской мифологии, речной дух.

80

Жарарака – ядовитая змея дождевых лесов Амазонки.

81

Жибойя – удав.

82

Ийами Ошоронга – в мифологии йоруба ведьма-птица, возненавидевшая людей за то, что они убили её единственного сына.

83

Мартэлу-де-чао – атакующий удар ногой снизу вверх с поворотом корпуса на 180 градусов

84

Хаштейра («срезать траву») – подсечка, сметающий удар

Content

Анастасия Туманова
Жёны Шанго

Пролог

Эпилог

Примечания