Анастасия Туманова, Дэн Бенимана

Невеста Обалуайе

Пролог

Лунный луч падал в решётчатое окно и голубыми клетками ложился на грязный линолеум. Тюрьма штата Сан-Паулу спала. В дальнем углу возились и попискивали крысы, раздирая огрызок тростникового стебля. По выщербленной стене неспешно прогуливался крылатый таракан. Пахло немытым телом, мочой, гнилью. Полтора десятка мужчин спали мёртвым сном. Время перевалило заполночь, и даже семейная пара на верхних нарах угомонилась, уснув в объятиях друг друга. Лунный свет вкрадчиво оглаживал маленькую, в ладонь, статуэтку Йеманжи[1], стоящую на подоконнике. «Одойя, Йеманжа…» – бормотал во сне Рокки Мадейра, беспокойно мечась на пропотевшем тюфяке.

Он снова видел знакомый ручей в лесу возле старой фермы. В насыщенном влагой воздухе бесшумно носились голубые и золотистые бабочки. Огромные белые мотыльки облепили мокрые корни деревьев. Высоко в ветвях кричали аратинги[2]. Чуть слышно журчала вода.

Старая негритянка сидела на поваленном дереве среди папоротников, разбросав голубые и белые юбки по мшистому стволу. На её морщинистом лице замерла задумчивая улыбка. Узловатые пальцы неторопливо чистили кукурузный початок. При виде Рокки негритянка бросила кукурузу в подол и протянула руку для благословения.

«Собираешься домой, малыш Ироко[3]?»

«При всём уважении, дона Энграсия… Можно, наконец, оставить меня в покое? Вы мне вымотали всю душу этими снами!»

Рокки понимал дерзость своих слов и, принимая благословение старухи, не поднимал взгляда. Но по тихому смеху доны Энграсии он понял, что та ничуть не обижена.

«Малыш, напомни выжившей из ума бабке – в который раз я призываю тебя сюда?»

«Не счесть, дона Энграсия! Я, ей-богу, не стою ваших трудов…»

«Всё такой же упёртый, как старый мул, – добродушно подытожила старая негритянка, смахивая с плеча присевшую на него бабочку. – Пожалел бы мои годы! Мне и при жизни хватало мороки со всеми вами! Говорю последний раз, малыш: тебе пора домой.»

«Дона Энграсия! – Рокки поднял голову, свирепо уставился в доброе старое лицо. – Если бы это были не вы, я ответил бы совсем другими словами…»

«Да уж знаю я все эти слова, которым тебя научили в тюрьме!»

«…но я всегда любил вас. И теперь… Теперь, когда даже вы умерли… К кому же мне возвращаться?»

«К тому, кто тебя позовёт.»

«Дона Энграсия! – Рокки треснул кулаком по прогнившему стволу так, что он проломился и из сырой дыры врассыпную кинулись оранжевые многоножки. – Оставьте меня в покое! Я не пацан! Мне пятьдесят два года, чёрт возьми! Тридцать из них я промотал по тюрьмам! У меня нет дома, нет жены, нет детей, нет родителей, нет даже врагов – ни-ко-го! Меня некому звать, и я не собираюсь уходить отсюда! Почему вы даже после смерти не можете…»

«Закрой рот. – Шершавая, тёплая ладонь коснулась его губ, и Рокки, тяжело дыша, вновь уставился в землю. – Своя семья, малыш, – это не то, что можно оставить в покое. Бывает, что и после смерти вернёшься доделать неоконченные дела. Вот и с тобой я не успела… Хотя, знаешь ли, мог бы и сам потрудиться! Сколько раз я приезжала к тебе в Карандиру, а? И всё впустую! У кого хватало совести даже не выходить ко мне?»

Рокки молчал, упорно глядя на суетящихся во мху насекомых. Тёплая ладонь старой негритянки гладила его по голове, и он был не в силах ни отстраниться, ни поднять взгляд.

«Хоть раз в жизни можешь послушаться меня, малыш? Тебе пора домой. Тебя ждут.»

«Но… кто же?..»

Дона Энграсия молчала. Тихо журчал ручей. Юркие рыбки суетились, ловя упавшие в воду с колен женщины зёрна кукурузы. Пищали птицы в ветвях. Минуту спустя Рокки осмелился поднять глаза. Тёплая ладонь, казалось, ещё лежит на его затылке, – но на поваленном стволе уже никого не было.

…– Дон Рокки! Дон Рокки! Ради бога, простите мою дерзость, но вы…

Рокки Мадейра резко сел, открыл глаза. По спине бежал холодный пот. Луна била в окно. Серый свет выхватывал из потёмок испуганное лицо педераста Локо.

– Чего тебе, мой сладкий?

– Моё почтение, дон Рокки, вы так кричали… Ребята перепугались! Если я вам помешал, то не примите за оскорбление, я в мыслях не держал…

Только сейчас Рокки заметил, что никто в камере не спит. С нар свешивались курчавые головы. Из темноты у стены блестели белки глаз.

«Вот дьявол… Всех поднял!»

– Спите, парни. Всё хорошо. Я прошу прощения. Просто привиделась какая-то муть.

Голос Рокки звучал ровно, и ни у кого не хватило смелости задать вопрос. Локо обезьяной взлетел обратно на верхние нары, где его нежно подхватила могучая рука Бумбы Боя. Тени у стены улеглись.

Рокки лежал на тюфяке, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Когда сверху снова раздался громоподобный храп, а в углу возобновилась крысиная возня, он поднялся. Его огромная, кряжистая фигура двигалась бесшумно. Луна освещала татуировку цвета светлой охры на чёрной спине: толстое дерево с покрытой сложным узором корой. Крона дерева раскинулась на плечах Рокки, корень уходил под ремень джинсов. Когда Рокки двигался, казалось, что вытатуированное дерево задумчиво шевелит ветвями.

Достав из-под нар брезентовую сумку, Рокки аккуратно сложил в неё четыре футболки, старые джинсы, несколько растрёпанных книг, бритвенный станок. Бережно пристроил между вещами фигурку Йеманжи. Порывшись под подоконником, извлёк завёрнутый в тряпку пистолет и тоже сунул в сумку. Подойдя к запертой двери камеры, тихо постучал.

Дверь с лязгом открылась. На пороге стоял охранник.

– Что случилось, дон Рокки?

– Мне нужно увидеть дона Ибанеса, сынок.

– Прямо сейчас? – Молодой охранник растерялся. – Но ведь ночь…

– Дон Ибанес у себя. И не спит. Скажи, что я прошу позволения увидеться с ним. Я подожду. Можешь пока запереть замок. – Рокки сел на пол у стены.

Через четверть часа дверь открылась вновь.

– Прошу вас, дон Рокки. Дон Ибанес ждёт.

Кабинет начальника тюрьмы был маленьким, выглядел бедно. На серых стенах с облупившейся краской висели книжные полки со сводами законов, портрет президента и илеке[4] Огуна[5]: связка тёмно-синих бусин. На столе лежала стопка бумаг, в пепельнице из скорлупы кокосового ореха валялось полдесятка окурков, из керамического стакана торчали несколько шариковых ручек без колпачков. Свет настольной лампы падал на усталое лицо пожилого мулата с глубокими морщинами на лбу. Увидев на пороге кабинета Рокки, он без особых эмоций кивнул и указал на старый пластиковый стул.

– Моё почтение, дон Ибанес. – Рокки опустился на треснувшее сиденье. – Прошу прощения, что вот так, среди ночи… Я знаю, как вы заняты.

– Что-то стряслось, Ироко?

– Я ухожу.

Дон Ибанес поднял на него взгляд. Рокки молча улыбнулся.

– Какие-то проблемы? – помолчав, спросил начальник тюрьмы. – Я, признаться, и не думал, что ты когда-нибудь соберёшься… Ты ведь здесь уже… пошли Господь памяти… пятнадцатый год?

– Вы правы, дон Ибанес. Мой срок вышел десять лет назад. Вы были столь любезны, что ни разу не напомнили мне об этом. И не выкинули меня на улицу. Я благодарен всем сердцем и никогда этого не забуду.

Дон Ибанес пристально смотрел в некрасивое, чёрное, словно вырезанное из куска обгорелой древесной коры лицо Рокки. Тот спокойно и мягко улыбался в ответ. Свет лампы бился в его больших тёмных глазах.

– Помнится, ты говорил мне, что тебе некуда идти из тюрьмы.

– И это тоже правда.

– Что-то изменилось нынешней ночью?

Рокки молча улыбался, не отводя взгляда. В конце концов начальник понял, что ответа он не получит.

– Что ж… Не скрою, без тебя тут будет трудно поддерживать порядок.

– Вы мне льстите, дон Ибанес. Я просто старый негр, которому иногда снятся странные сны… Может быть, даже сумасшедший. Таких полным-полно в любой тюрьме. Если не побрезгуете моим советом, то не оставьте своим покровительством Бумбу Боя: его уважают. Его будут слушать. При нём не случится того, что случилось в Карандиру[6].

– Такого больше никогда не будет.

Рокки покачал головой.

– Всё может статься, если довести людей до края. Впрочем, вы это знаете лучше меня. Благодарю вас, дон Ибанес. Я ценю всё, что вы для меня сделали. Вы позволите на минуту ваш илеке? Напрасно вы его не носите. Огун – хороший защитник.

Начальник тюрьмы нахмурился. Мгновение помедлил. Затем всё же снял со стены браслет из бусин, протянул через стол заключённому. Тот осторожно взял его, подержал на ладони. Улыбнулся. Возвращая илеке, сказал:

– Не тревожьтесь о старшем внуке, дон Ибанес. У него нет никакого гепатита. Скажите доне Эстазии, пусть сделают анализ ещё раз – и не здесь, а в Рио. Малыш здоров, врачи ошиблись.

– Дьявол тебя возьми, Рокки… – Дон Ибанес тщетно старался надеть свой илеке на запястье: пальцы дрожали. В конце концов начальник просто швырнул браслет в ящик стола и растерянно уставился на заключённого.

– Ты ведь… не шутишь?

– Побойтесь Бога, дон Ибанес. Кто же шутит такими вещами?

Начальник тюрьмы шумно вздохнул. Вытащил сигареты, сунул одну в рот, машинально протянул пачку Рокки.

– А вот это вы зря, сеньор, – упрекнул тот, беря сигарету. – Вам же сказали на прошлом осмотре, что в сердце шумы, – так оно и есть! Полторы пачки в день – многовато, ваша дочь права! Мы с вами уже не дети, надо беречь здоровье. В который раз бросаете курить? В шестой?

– С вами бросишь, пожалуй! – дон Ибанес нервно щёлкнул зажигалкой. Рокки, усмехнувшись, прикурил от собственной. Некоторое время начальник тюрьмы и заключённый молча дымили. Сизые струйки улетали к тёмному потолку. Жёлтый клин света лежал на полу.

– Что ж, дон Ибанес, час уже поздний. Ещё раз спасибо за всё: вы достойный человек. – Рокки встал, поднял на плечо сумку и пошёл к дверям. Он был уже у порога, когда его окликнули:

– Рокки!

– Да, сеньор?

– Когда снова будет бунт?

Рокки остановился. Медленно обернулся.

– Не знаю, дон Ибанес. Могу сказать одно: от наших ребят всего можно ожидать. Когда жизнь становится хуже смерти, терять нечего. Вы умный человек, и вам не нужны мои советы. Вы сами знаете, что делать, чтобы не кончить, как полковник Гимараеш[7].

– Рокки!

– Да?

– Гимараеш… Это ведь была твоя работа?

Ответа не последовало. Охранник, шагнувший было в кабинет, чтобы вывести заключённого, изумлённо переводил глаза с начальника на Рокки. Тот, поймав взгляд парня, тихо рассмеялся:

– Бог с вами, дон Ибанес… Что обо мне подумает молодой человек? Всё это пустая болтовня. Вы и сами знаете, как оно бывает в тюрьме… Храни вас ваш Святой. Всегда к вашим услугам, прощайте.

Дверь закрылась.

Через час Рокки стоял на шоссе. Было недалеко до рассвета, но над пустой автострадой ещё расстилалась темнота. Горели звёзды. Низкая луна лизала потрескавшийся асфальт, делая его серебристым. Пальмы вдоль обочины замерли, словно вырезанные из жести. Рокки поправил на плече ремень сумки. Глядя в тёмное небо, вполголоса спросил:

– Ну, вот. Вы этого хотели, дона Энграсия? Что же теперь?

Темнота молчала. Рокки покачал головой. Снова поддёрнул полупустую сумку и, чуть ссутулившись, не спеша зашагал по автостраде на север. За ним по залитой голубым светом дороге бежала длинная тень.

«Малышка, Обинья! Радость моя, иди! Иди! Поднимайся, девочка, и ничего не бойся!» – звал голос бабушки. Поднимаясь по старой лестнице на чердак, Оба[8] слышала хлопанье больших крыльев – ближе, ближе… Птичьи крики отдавались в ушах, пробиваясь сквозь тревожный барабанный бой. Невидимые птицы носились над самой головой, сквозняк шевелил волосы Оба, но она упрямо продолжала подниматься по скрипучим ступенькам – вверх, вверх…

Это была знакомая лестница дома Оба в Бротасе[9]. Дом был старый, колониальных времён, каких ещё оставалось немало в Баии. Он был полон переходов, лестниц, узких окон, сломанных ступеней и отсыревших пятен лишайника на стенах. Что-то тихо, упорно царапалось в слуховое окно. Мягкие крылья скользили по пыльному стеклу. От страха отнимались ноги, но голос бабушки звал, и Оба продолжала путь.

В дальнем углу чердака стоял шкаф. Зимние дожди, просачиваясь сквозь битую черепицу на крыше, каждый сезон заливали его водой. Шкаф рассохся, покосился, осел. В нём нашли пристанище пауки, гекконы, богомолы, сороконожки и куча ползучих тварей, имён которых Оба даже не знала. И понятия не имела, почему сейчас ей так отчаянно нужно открыть этот старый шкаф. Луна ударила в лицо, как автоматная очередь, когда Оба потянула на себя полуоторванную дверцу. Та открылась с пронзительным скрипом – и целая стая больших цапель с пронзительными воплями вылетела из шкафа, сбив молодую женщину с ног. Закричав, Оба кинулась прочь, упала, покатилась вниз по лестнице…

…и села в постели с бешено колотящимся сердцем. Никаких птиц, никакого шкафа не было. В окно смотрела жёлтая, как разрезанное манго, луна баиянской ночи. Она уже бледнела, и крыши Города Всех Святых тускло блестели в меркнущем свете. Близилось утро, и Оба, отдышавшись, решила, что снова ложиться и пытаться уснуть – пустая затея.

Одевшись, она спустилась в кухню ресторана. Поразмыслив, решила наделать акараже: приготовление еды всегда успокаивало Оба и помогало собраться с мыслями. Зашумела вода в раковине, огромная кастрюля бухнулась на плиту, с шуршанием посыпались в таз креветки, остро запахло водорослями – и от привычных запахов Оба сразу же стало легче. На спинке стула висела синяя футболка Огуна: он чинил в ней бойлер перед своим отъездом в Рио. Футболка была грязной и разорванной под мышкой, но Огун надевал её только вчера, и ткань ещё хранила его запах. Оба натянула огромную футболку на себя прямо поверх платья. Подумала, что ведёт себя как героиня дешёвого сериала, улыбнулась и достала банку с кофейными зёрнами.

Когда первые лучи коснулись подоконника, Оба уже выпила первую чашку кофе и священнодействовала над раскалённой плитой. В огромной сковороде пеклись тапиоковые блинчики, в серебристой ёмкости дожидалось перетёртое фасолевое тесто. Коралловая, присыпанная ароматным песком специй груда пожаренных креветок высилась в керамической миске. Испечённые на скорую руку сладкие пирожки с жойябадой[10] остывали на огромном противне. Большой кофейник был полон. Оба знала: и пяти минут не пройдёт, как кто-нибудь…

– Эй, Обинья! Обинья! У тебя ещё закрыто? – У кромки тротуара перед рестораном затормозила красная «тойота». Из-за руля выбралась Йанса[11] – тёмная мулатка лет двадцати семи в джинсах и камуфляжной майке – худощавая, мускулистая, с небольшой крепкой грудью. Длинные, собранные в хвост афрокосички Йанса были унизаны красными и коричневыми терере[12]. Жёлтые, как у ягуара, глаза бывшего сержанта мотопехотного корпуса «Планалто» смотрели сумрачно.

– Закрыто, но кофе уже готов, – свесившись в окно, улыбнулась Оба. – Я знаю, ты любишь горячий, так что поднимайся сюда!

– Чем у тебя воняет? – спросила Йанса, едва перешагнув порог кухни.

– Что-то сгорело? – ужаснулась Оба, машинально оглядываясь на плиту.

– Это не еда. – Йанса снова потянула носом. – Это аше[13]! Что ты вытворяла здесь ночью?

– Ничего… – Оба запнулась. Йанса бросила на неё короткий взгляд. Поставив посреди кухни стул, по-мужски оседлала его и приказала:

– Рассказывай, Обинья.

…– Ты говорила о своих снах полковнику? – медленно спросила Йанса, когда Оба умолкла.

– Нет, Огун ничего не знает. Незачем волновать его по пустякам.

– «Пустякам»? – подняла брови Йанса. Рубиновая капелька в крыле её носа угрожающе блеснула. – Да дона Энграсия в гробу бы перевернулась, если бы услышала это! Родная бабка приходит к ней раз за разом – а эта курица лишь отмахивается: «Пустяки»! Где уважение? В конце концов, ты ориша, или нет?! Только в снах мы видим судьбу! Только в снах открывается наше ори[14]! И как ещё прикажешь эгунам[15] говорить с тобой? Почему я должна тебе в шесть утра объяснять элементарные вещи?! Та-ак… Где этот проклятый шкаф? Ты хотя бы заглянула в него?

– Нет, – удручённо созналась Оба. – Я боялась.

Йанса встала и решительно двинулась к дверям.

– Подожди! Я с тобой! Йанса, может быть… Может, лучше не надо?

– Если боишься, принеси мне автомат из машины!

– Никакой пальбы в моём ресторане! – всполошилась Оба. – У меня приличное заведение! Ты распугаешь всех клиентов! И вообще, сколько можно возить с собой «узи»? Тебя знает вся Баия, ты мастер капоэйры[16], кто рискнёт напасть на тебя?

– Это же Бротас, Обинья, здесь всё может быть… – Голос Йанса доносился уже с лестницы. Оба вздохнула и поплелась следом, на всякий случай прикоснувшись к ритуальному ножу Огуна, висевшему на стене.

В золотистом луче света, падающем в слуховое окно, плясали пылинки. Пахло сыростью. На потолке, прямо над шкафом, темнело влажное, заросшее лишайниками пятно.

– Крыша потекла? – поморщилась Йанса.

– Эта зима такая дождливая, – вздохнула Оба. – А дом совсем старый! Я всё время подставляю тазы, но почти не помогает.

– Так скажи парням, пусть починят! Иначе когда-нибудь вас с полковником зальёт прямо в постели! – Йанса шагнула к шкафу. Сейчас, в солнечном свете, он выглядел невинно и безобидно, как обычный чердачный хлам. Йанса не задумываясь дёрнула на себя ветхую дверцу – и прямо на неё с паническим писком вылетела дюжина летучих мышей.

– Обинья, окно!

Оба толкнула створки. Мыши долго и бестолково кружились под самой крышей, натыкаясь на опутанные паутиной балки, но в конце концов одна за другой скрылись за окном. Нырнув в пахнущее гнилью нутро шкафа, Йанса методично извлекла наружу нескольких гекконов, двух глазастых лягушек, раздувшуюся от негодования жабу с кирпич величиной и целую колонию пальмовых жуков. Последними шкаф покинула злющая чета богомолов. Йанса, смахнув с косичек паутину, выпрямилась и пожала плечами.

– Но здесь же ничего больше нет! Взгляни сама! Та-ак… а это что такое? Фу, какая мерзость… Тебе нужна эта рухлядь, или выкинем?

Оба изумлённо приняла из рук Йанса влажный свёрток, в котором едва угадывались пёстрые, покрытые плесенью, почерневшие от времени и сырости нити. Отвалившись, со стуком упала на пол проржавевшая пряжка, – и Оба вспомнила!

Четырнадцать лет назад на улицы Города Всех Святых обрушивался ливень. Дымящееся небо вспарывали синие молнии. Их вспышки озаряли комнаты дома в кондоминиуме на Рио-Вермельо. Шестнадцатилетняя Оба с замиранием сердца открыла дверь в родительскую спальню. Матери с отцом не было дома, но они с минуты на минуту должны были вернуться.

– Обинья, поживей! – Чёрный мальчишка лет восьми с лукавой обезьяньей рожицей вошёл в спальню хозяйской походкой. Его красная бейсболка с чёрным козырьком была тёмной от дождя. – Где этот сейф Нана Буруку[17]?

– Ну что вы с Шанго[18] вздумали, ей-богу… – пробормотала Оба, невольно прислушиваясь: не подъезжает ли отцовский автомобиль. – Как это может получиться, что за глупости…

Мальчишка, развернувшись на босых пятках, одарил её широкой ухмылкой:

– Доверься мне, красотка! Эшу[19] знает что делает! Ну – не будем терять время?

Оба, понимая, что сжигает за собой все мосты, глубоко вздохнула и показала на неприметную дверцу в стене.

Эшу сощурился. С минуту покачался с носка на пятку, уставившись на запертую дверцу. Тихий щелчок – и сейф открылся.

– Вот и всех дел… Бери всё, что тебе нужно, – и делаем ноги!

С отчаянно колотящимся сердцем Оба вынула из сейфа и положила на стол внушительную пачку долларов («Эшу, не трогай деньги!»), шкатулку с драгоценностями матери («Эшу, нет, ни в коем случае!»), чековую книжку («Да сколько раз тебе повторять, паршивец?!») и запасные ключи от машины («Малыш, не вздумай: унитаз засорится!»). На пол посыпались счета, фотографии, документы, чеки, старые письма… Наконец Оба нашла то, что искала: свой паспорт и школьный аттестат. Они прятались под стопкой банковских выписок. Оба потянула на себя документы – и вслед за ними из глубины сейфа поползли, сухо шурша, бусы из сморщенных, почерневших плодов величиной с монету в пять реалов, обмотанные лиловым шнурком с нанизанными на него ракушками-каури. Оба, забыв о спешке, изумлённо разглядывала ожерелье. Её мать никогда в жизни не надела бы такое украшение: дона Нана Каррейра, супруга владельца огромной строительной компании «Луар», предпочитала бриллианты от Тиффани и Картье…

– Всё, наконец? – осведомился Эшу, уныло поглядывая на пачку долларов. – Обинья, нам пора! Если твоя мамаша нас накроет…

При этих словах Оба сразу же очнулась и схватила свои документы. Странное ожерелье потянулось за ними: его нитка зацепилась за металлическую скрепку аттестата. Распутывать бусы было некогда: Оба поспешно швырнула их вместе с бумагами в свой рюкзак, побросала обратно в сейф всё, что было вытащено, захлопнула дверцу – и вслед за Эшу бросилась вон из комнаты.

Шанго ждал, стоя около машины. По его чёрной физиономии стекали струйки дождя.

– Сумасшедший… – простонала Оба, сбегая к нему по ступенькам подъезда. – Ты же теперь весь мокрый…

Он не дал ей договорить: схватил в охапку, стиснул до боли могучими руками, и Оба услышала его низкий, хрипловатый смех.

– Ну, детка? Всё в порядке? Я же тебе сколько раз говорил: от Эшу нет запоров… А ты чего ржёшь, придурок? Марш в машину, сейчас поедем! Ты ничего не прихватил там, в квартире?

– Брат, ну за кого ты меня принимаешь? Что обо мне подумает твоя невеста? – вознегодовал Эшу. Он нырнул в машину, почему-то пряча левую руку в кармане джинсов. Но плачущая в объятиях Шанго Оба не заметила этого.

– Моя мать… Когда она узнает… Она отнимет меня у тебя! Она заберёт меня домой!

– Пусть только попробует, девочка! Пусть рискнёт!

– Ты не понимаешь! Это не смешно! Я же несовершеннолетняя! Мать вызовет полицию и…

– При слове «полиция» Шанго расхохотался на весь квартал.

– Полиция? У меня в Бротасе?! Ты с ума сошла, малышка! Полицейские тоже люди, у них есть семьи, они хотят жить! Выбрось глупости из головы! Едем, сегодня наша свадьба!

Повелитель Молний открыл машину, сбросил на пол с переднего сиденья автомат и широким жестом пригласил Оба внутрь. Она села, стараясь не задеть шлёпанцем оружие, чуть живая от ужаса и счастья. Шанго плюхнулся за руль и, прежде чем тронуть «джип» с места, поцеловал свою невесту так, что Оба едва не задохнулась. Плетёный пёстрый рюкзачок упал с её колен прямо на воронёный ствол «УЗИ».

– Значит, вот где он провалялся столько времени… – пробормотала Оба. – Я сбежала с этим рюкзаком из дома в шестнадцать лет! А потом зашвырнула в шкаф и забыла про него. Когда освобождала нижний этаж под ресторан, Шанго с ребятами отволокли шкаф на чердак… И всё!

Оттопырив нижнюю губу, Йанса с подозрением рассматривала покрытый плесенью комок перегнивших цветных нитей.

– Но ведь в этом шкафу больше ничего нет! Чего же от тебя хотела дона Энграсия? – Мулатка, нахмурившись, встряхнула рюкзак. – Ты не могла оставить в нём что-то нужное?

– Что? Я ушла из дома в одном платье! Святая дева, Йанса, перестань его трясти! Что это за гадость?!

Из рюкзака прямо под ноги женщинам выпал отвратительный комок слизи с изогнутыми зелёными щупальцами. Оба с визгом отскочила. Йанса успокаивающе подняла ладонь и усмехнулась:

– Спокойно, спокойно! У тебя в сумочке, дорогая, что-то проросло!

Растерянная Оба присела на корточки. Йанса была права: «слизь» оказалась какими-то разбухшими семенами, из которых вовсю лезли ростки – вытянувшиеся и бледные без солнечного света, но всё же ростки! Наклонившись, Оба недоумённо рассматривала их. Между белыми корешками мелькал полуистлевший лиловый шнур с нанизанными на него раковинами.

– Боже мой, да это же… Ну конечно, вот и нитка! Совсем прогнила… Йанса, я всё вспомнила! Когда я тащила паспорт из ящика, к нему прицепились вот эти бусы! Я бросила их в рюкзак вместе с документами и забыла про них! А они были нанизаны из каких-то ягод или семян… И вот… С ума сойти, они провалялись здесь четырнадцать лет! И только сейчас проросли! Из-за этих ненормальных дождей!

– Выброси, – брезгливо сморщив нос, посоветовала Йанса.

Оба молча разглядывала хилые, блёклые ростки. Думала о бабушке. О своём сне. О себе самой, идущей в пылающем лунном свете по старой лестнице под пронзительные птичьи вопли…

Янтарные глаза Йанса смотрели на Оба в упор. Казалось, мулатка читает её мысли.

– Сны не снятся просто так, дочь моя, – негромко напомнила она. – А когда в сновидения приходят покойники, от них тем более не стоит отмахиваться. Если хочешь, я обращусь к эгунам на завтрашней макумбе[20].

– Не беспокой мёртвых, – поспешно отозвалась Оба. – Может быть, сон больше и не вернётся.

– М-мф… А что делать с этим? – Йанса недоверчиво воззрилась на склизкую кучку проросших бусин. – Посмотри: они как будто сделались больше… Дьявол, я ничего не понимаю в растениях! Это фикус? Или авокадо? Надо спросить у дона Осаина[21]… Может, лучше выбросить всё-таки? В сейфе у Нана Буруку не могло оказаться ничего хорошего! И этот илеке с каури – тоже её!

– Но они же пролежали в шкафу столько лет… – Оба, распутав и отложив подальше лиловый шнур, осторожно перекладывала проросшие семена в подол платья.

– Как хочешь. – Йанса с сомнением наблюдала за её действиями. – Но на всякий случай положи рядом с ними ножи Огуна[22], чтобы Нана Буруку не навредила тебе. И, если что, – сразу же звони мне!

– Конечно. – Оба пошла проводить Йанса до машины. – Спасибо тебе! Давай заверну с собой акараже!

Йанса пренебрежительно наморщила нос, но, когда Оба положила на сиденье «тойоты» пакет с пончиками и термос с кофе, скупо улыбнулась и кивнула. Вскоре красная машина Йанса скрылась в утренней дымке на холме. Оба помахала вслед и вернулась в дом. Она едва успела вывалить проросшие семена в миску, как в кухню ворвались её юные помощницы: хрупкая, изящная, чёрная, как гагат, Теа и жизнерадостная, плотненькая мулатка Ясмина.

– Дона Оба, доброе утро! Мы ведь не опоздали? Дон Огун уже уехал? Не скучайте, полковник скоро вернётся, он без вас жить не может! Там, снаружи, между прочим, уже сидят! Пирожки с жойябадой можно подавать?

– Да, Ясминья, забирай… Дон Закариас уже пришёл? Отнеси ему кофе и «А Тарде»! Подавай акараже! Теа, ставь кипятить воду! Банановые болиньос[23] вон там, в розовой бумаге… За работу, дочери мои!

О своей находке Оба вспомнила лишь вечером. Ростки после целого дня, проведённого на солнечном подоконнике кухни, как будто разом вытянулись, оформились и окрепли. На зазеленевших плотных стеблях расправились глянцевитые листочки. Сильные корни сцепились между собой, словно в жестокой драке.

– Нет, шпана, так дело не пойдёт, – строго заметила Оба. – Надо вас как-то пристроить! У меня на вас не хватит места – так что будете расти по всему Бротасу!

Оба извлекла из буфета дюжину пластиковых стаканчиков и пошла накопать земли в патио. Когда над крышами квартала взошла луна, на кухонном подоконнике выстроились шестнадцать заполненных землёй стаканчиков, из которых торчали крепкие ростки. Одно растеньице Оба посадила во внутреннем дворе ресторана. Два саженца унесли с собой Теа и Ясмина. Ещё один был подарен постоянному посетителю дону Закариасу. Подумав, что надо как можно скорей раздать и остальные, Оба закончила уборку, спрятала в холодильник остатки еды, залила водой фасоль на завтра, ушла в спальню и спокойно спала до самого утра.

Наутро оказалось, что росток в патио вытянулся на добрый метр, расправил тонкие ветви, оброс листочками и весело шевелил ими на ветерке. Теперь было видно, что это – гамелейра.

– Святая дева… – пробормотала оторопевшая Оба. – Ничего себе! Если и дальше так пойдёт, его корни поднимут дом! И у меня окажется ресторан на дереве!

– Это колдовство, дона Оба, вот что я вам скажу! – философски изрекла Ясмина, выплёвывая на тротуар комочек жвачки. – Тот, что вы подарили мне, за ночь тоже разросся так, что корни разбили горшок! Пришлось звать Зе, рыть яму во дворе и перетаскивать его туда! Дона Кармела взглянула на него и сказала, что сам Ироко сошёл в Бротас! Дона Кармела – Мать Святого[24], ей можно верить! Может, попросить Ироко о том, чтобы мой Зе перестал заниматься чепухой и нашёл, наконец, работу?

– Просить ориша, дочь моя, надо только о возможном, – задумчиво возразила Оба. – Попроси лучше здоровья для своего малыша!

– И в самом деле! – обрадовалась Ясмина и, сняв с запястья илеке Йеманжи, ловко привязала его к веточке молодой гамелейры. Когда поздним вечером Оба вышла с огромной бутылкой воды, чтобы полить деревце, на его ветвях красовалось уже три илеке и несколько ленточек. Некоторое время Оба молча разглядывала подношения. Затем ушла в дом. Вернулась с тёмно-синей полоской трикотажной материи, отрезанной от футболки Огуна. За поясом у Оба торчал старый, слегка тронутый ржавчиной ритуальный нож. Она осторожно привязала приношение к шершавой ветке. Вкопала нож Огуна лезвием вниз у корней дерева. Вздохнув, попросила:

– Пусть мой мужчина останется живым. И пусть у Шанго родятся здоровые дети. Ошун[25] должна родить со дня на день, присмотри за ней. Это ведь не очень много, правда, Ироко?

– Ироко! Боже! Будь ты проклят! Только этого мне не хватало!

– Нана?.. – дон Ошала[26] неловко приподнялся на локте. Сонными глазами уставился на жену, сидящую рядом в постели спиной к нему. – Нана, в чём дело? Что случилось? Кого ты проклинаешь?

– Ничего, Ошала, – не оборачиваясь, ровным голосом ответила Нана Буруку. Ничего. Мне приснился плохой сон. Спи, любовь моя.

Помедлив, Ошала улёгся вновь. Легла и Нана. Но, едва дождавшись ровного дыхания мужа, она бесшумно спустила ноги с постели и пошла в свой кабинет. Там, не зажигая света, на ощупь включила компьютер, шепча:

– Боже, зачем? Боже мой, мама, зачем? Ты ведь уже умерла, так оставь же меня в покое! Боже правый, как это могло получиться?..

На мониторе компьютера с калейдоскопической быстротой сменялись картинки. Оба, сидящая в постели с широко открытыми глазами… Хмурое коричневое лицо Йанса в утреннем свете… Обе женщины, поднимающиеся на чердак старого дома… Распахнутый древний шкаф. Проросшие зёрна ожерелья, при виде которых Нана Буруку схватилась за голову и беззвучно, страшно и отчаянно выругалась. Шестнадцать пластиковых стаканчиков, заполненных землёй. Крепкие зелёные ростки с глянцевитыми листочками. Деревца, тянущиеся к солнцу, – одно, другое, третье, четвёртое… Возле ресторана «Тихая вода», у террейро матери Кармелы, в патио магазина, во дворе многоквартирного дома, у рыбной лавки, возле автострады, у бензоколонки…

– Оба, Оба, что же ты натворила, дочь… Ты всегда была набитой дурой, но настолько… Так вот куда исчезло ожерелье Ироко! Боже, как я только могла забыть о нём? Как я могла за столько лет даже не вспомнить… Боже… Мама… Зачем ты сделала это, зачем ты позволила Ироко вернуться? Он же теперь убьёт меня! Что я смогу сделать с этими проклятыми гамелейрами?! Я не сумею даже подойти к ним: Бротас – владения Шанго! Шанго никогда не впустит меня туда! Этот мальчишка так же силён, как и глуп, и я не смогу сражаться с ним на его земле! И не только я – ни один ориша не сможет этого! Боже, боже, что же мне теперь делать… Выхода нет! Нет… Нет.

Дона Нана бессильно опустила ладонь на клавиатуру компьютера, и экран погас. Женщина долго, неподвижно сидела в кресле, глядя широко открытыми, полными ужаса и ненависти глазами в стену. За окном светлела ночь, таяли тени. На белые стены элитного кондоминиума ложились рассветные лучи. Розовый свет упал на застывшее, как терракотовая маска, лицо Нана Буруку.

– Нет, мама, – медленно выговорила она, барабаня пальцами с фиолетовым маникюром по полированной столешнице. – Нет, ты меня не свалишь. Ты не могла справиться со мной при жизни – ты и мёртвая не переиграешь меня! Я – Нана Буруку, ориша человеческого разума, хозяйка всех ори на свете! Я найду выход. Ироко нечего делать в этом мире. Он не вернётся… Нет!

– Шанго! Шанго! Проснись!

– Что за чёрт, детка? Ночь… Спи…

– Шанго, просыпайся, тебе говорят! Я думала, это пройдёт, а оно… ой… никак не проходит! Ой! Ой! Шанго! Открой глаза, бандит! Кажется, началось! Ой!

– Детка, давай за-автра…

– Завтра?! Болван! Я рожаю, вставай!

Повелитель молний, морщась и скребя затылок, сел на постели.

– Ты же говорила – ещё неделю… То есть, я утром не еду в Ресифи?..

– ААААААА!!!

Шанго растерянно осмотрелся. Ночь была темным-темна. По стёклам барабанил дождь. Рядом стонала Ошун. Неловким движением Шанго обнял жену. Свободной рукой схватил со стола зажигалку. Слабое пламя осветило насквозь мокрую, скомканную простыню – всю в тёмных пятнах.

– Это… это что такое, девочка?!. Так должно быть?

Ошун, не отвечая, рыдала. Шанго сделал попытку освободиться.

– Я пойду за доктором!

– Не уходи… Нет, не уходи… Я боюсь! Ай, как больно… Шанго! Ай!

– Успокойся, Ошун… Любовь моя, успокойся, я сейчас… Надо же позвать кого-нибудь! Ну, потерпи минуту, я быстро… Давай позову Софию, у неё же трое детей, она знает, что дел…

– НЕ УХОДИИИИ!!!

Шанго нащупал на полу свои джинсы, вытряхнул из их кармана мобильный телефон. И тут же в отчаянии вспомнил, что не поставил его на зарядку! Значок батарейки был угрожающе красным и мрачно мигал сквозь тьму. Молясь о нескольких секундах времени, Шанго нажал на экран.

– Мам! У меня тут Ошун вздумала рожать! Что делать, если у неё уже…

Телефон пискнул и отключился. А Ошун, забившись в руках мужа, вдруг исторгла такой вопль, что, казалось, задрожали стёкла.

Шанго глубоко вдохнул. Выдохнул. Закрыл и открыл глаза. Последняя надежда на то, что ему приснился кошмар, исчезла.

– Спокойно, любовь моя. Я никуда не ухожу. Я здесь, я с тобой. Ничего не бойся, пока я здесь!

Предрассветное небо начало зеленеть. Ориша Эуа[27] свернула в клубок дождь, спрятала его под свой розовый плащ – и над Городом Всех Святых ударили барабаны макумбы! Благая весть полетела над Баией: Ошун приносит ребёнка Повелителю Молний! Тяжко грохотали атабаке, взахлёб перебивали их агого[28], и древняя дрожь сотрясала землю, осыпая в мир звёзды и лунную пыль. И ориша один за другим откликались на зов. Ударила молния – и в красно-белых сияющих сполохах поднялся неистовый Шанго со своим мечом. Встал рядом с братом, поднимая свои ножи, огромный и сумрачный Огун. Спустилась с небес в рассветном облаке, полном искрящихся капель, нежная Эуа. Ориша Оба, ахнув, уронила свой котёл, и её каруру[29], разлившись, наполнила утренний воздух терпким запахом. В сумеречном сыром лесу поднял голову Охотник Ошосси[30] – и, повинуясь его улыбке, тысячи радужных птиц захлопали крыльями. Шипя и перекатываясь жемчужной пеной, расступились океанские волны, – и Йеманжа, Звезда Моря, поднялась над водой в одеянии из пенных кружев и водорослей. Хромая, спешил навстречу ей из влажного леса колдун и знахарь Осаин: аромат листьев и трав покрывалом тянулся за стариком. Следовал за ним, стуча палкой, молчаливый и всегда сердитый Обалуайе[31] – урод в соломенной накидке. Сияющий край солнца показался из-за холмов Баии – и радуга Ошумарэ[32], как благословение, раскинулась над ними. Рассыпались бузиос[33] Нана Буруку, предсказывая судьбу, и, вглядываясь в узор из ракушек, Нана странно улыбнулась. Проснулся рядом с ней её муж Ошала, отец всех ориша. Отчаянный крик Ошун смешался с тихим лукавым смехом, – и Эшу Элегба открыл ворота для ребёнка ориша любви.

…– Пропустите меня! Пропустите меня скорей! Да разойдитесь же! – Мать Шанго взлетела по лестнице, прыгая через ступеньки, как девочка. На ней была надета застиранная голубая ночная сорочка, а на плечи наброшена чёрная куртка батальона ВОРЕ[34], доходившая доне Жанаине до колен. Впрочем, ни один из членов банды «Молнии Шанго», сгрудившихся на лестничной площадке, даже не усмехнулся.

– Парни, вы с ума сошли? Вы-то тут зачем? Во всём Бротасе не нашлось ни одной женщины?! Камилу! Что здесь, чёрт возьми, происходит? Где твоя жена?

– София уехала к матери в Бонфим, дона Жанаина, – отозвался высокий негр, аккуратно прислоняя к стене автомат. – Как нарочно, выбрала время! А дона Ошун так вопила на весь квартал, так что мы все на всякий случай… вот.

– Где мой сын?

– Шанго никого не впускает. Но не волнуйтесь, Мануэл и Жукас уже пошли за врачом, разбудят сеу[35] Варгаса с Пираитинга…

– Мальчик, да что они знают, эти врачи? – Жанаина решительно шагнула к двери. – Шанго! Открой, это я! Сын, впусти меня немедленно! Или хочешь, чтобы я расстреляла замок?! Камилу, сынок, дай-ка мне сюда свой автомат…

Внезапно мать Шанго умолкла на полуслове. На тёмной лестнице наступила тишина, в которой отчётливо послышался сердитый и низкий писк ребёнка.

– Матерь Божья… – пробормотал негр Камилу, осеняя себя крестом, а следом – ритуальным жестом во славу Йеманжи. Его друзья повторили эти движения. Жанаина с силой толкнула дверь – и попятилась.

Дверь отворилась. На пороге стоял Шанго. Его майка, его джинсы, его руки были в крови.

– Мам, – хрипло сказал он, глядя сверху вниз в запрокинутое лицо Жанаины. – Мой нож был совсем грязный. И я это перегрыз, ничего?..

Всплеснув руками, Жанаина кинулась в квартиру. «Молнии Шанго» в ужасе смотрели на своего босса. Тот, заметив, наконец, полтора десятка перепуганных физиономий, величественно нахмурился. Неспешным движением стёр кровь с лица. Посмотрел через головы своих людей туда, где по грязным ступенькам поднимался человек в форме «черепов[36]» – такой же чёрный и огромный, как и Шанго. Горящая сигарета освещала его грубое, покрытое шрамами лицо.

Встретившись взглядом с братом, Огун покачал головой.

– Управился сам? С ума сойти…

Шанго попытался что-то сказать – и не смог. Его трясло.

– Ну-ка, пошли отсюда… – Обхватив Шанго за плечи, Огун поспешно втолкнул его в тёмную квартиру. – Ну и наделали вы с Ошун шуму! Мать чуть с ума не сошла! Сорвалась бежать прямо с постели! Так бы и неслась в ночной рубашке от Пелоуриньо до Бротаса! Хорошо, что я был у неё… – Обернувшись с порога, Огун взглянул на испуганно молчащих бандитов. – Парни, когда придёт сеу Варгас, попрячьте стволы: напугаете доктора до смерти!

– Конечно, полковник… Мы все здесь, если что – зовите! А доктор Варгас уже привык!

Огун хмуро усмехнулся, вошёл вслед за братом в квартиру и закрыл за собой дверь.

– Мам! Ну, что там? Всё в порядке?

В ответ по-прежнему раздавался только сердитый младенческий писк. Огун, нахмурившись, шагнул к двери в спальню.

– Пошёл вон! – В лицо Огуна полетела его куртка. – Забери, она грязная! И не мешайте: здесь сейчас появится ещё один! Ошун, моя красавица, радость моя, я здесь, я уже здесь! Ты просто умница, сейчас всё будет прекра-а-асно… Давай, осталось немножко! Выпускай своего второго малыша, моя милая! Всё идёт хорошо, всё отлично, осталось совсем чуть-чуть потрудиться, и… Парни, вон отсюда, говорят вам!

Огун поспешил ретироваться. Бросив куртку на вешалку в прихожей, он прошёл на кухню, где Шанго, сидя на полу возле плиты, смотрел в стену остановившимся взглядом.

– Поди умойся, – посоветовал Огун. – Скоро придёт доктор. Он может подумать, что ты кого-то убил и сожрал его печень, как последний индеец.

Шанго не пошевелился. Огун открыл холодильник, нашёл начатую бутылку кашасы, протянул брату. Шанго сделал четыре огромных глотка, закрыл глаза. Зашарил по карманам джинсов. Огун подал ему свои сигареты. Озабоченно спросил:

– Ну – что? Получше стало?

– Я… я в жизни не думал, что у баб это всё вот так! – хрипло заявил Шанго, затягиваясь сигаретой так, словно это был кислородный баллон. – Слушай, это же жесть… Такая хрень! Если бы я только знал!.. Ты бы видел, на что это похоже, когда лезет наружу!.. Кровищи столько, что я чуть концы не отдал! Думал – всё… Что – и мать нас с тобой тоже… так?!.

– Другого способа вроде нет, брат, – без улыбки отозвался Огун. – Да ты пей, пей.

– Он сначала никак, понимаешь, не хотел… А Ошун вопит! Кричит, что умирает и что больше не может! А потом ка-ак оно полезет! Голова – как кокос! Я еле успел поймать… Огун, оно же размером с дыню! С хорошую такую дыню! И эту дыню надо протолкнуть в… в бутылку! Какой идиот только такое придумал?! С-с-святая дева… Чтобы я ещё хоть раз!.. Чёрт бы взял всех младенцев… Я думал, там всё как-то само… Б-быстро… Помнишь нашу кошку на ферме? Которая у меня на одеяле в два счёта родила девять штук, а я даже не проснулся?! А они!.. А эти!.. Проклятые бабы, это же додуматься надо было…

– Ты молодец. Вы с Ошун молодцы. Пей, брат. Теперь уже всё…

Огун не договорил: ещё один младенческий крик раздался в сумеречной квартире. И сразу же скрипнула входная дверь и в проёме появилась чёрная физиономия Камилу:

– Шанго, доктор Варгас пришёл! Парни еле нашли его в Ондине на макумбе!

Маленький сердитый мулат торопливо вымыл ладони в раковине и прошёл в комнату. Через минуту оттуда появилась Жанаина. Оба сына поднялись ей навстречу.

– Мам, что там? – хрипло спросил Шанго. – Я ничего нужного не откусил?

– Всё хорошо! Всё хорошо! У тебя двое сыновей, раздолбай! Здоровых, чёрных и красивых! Копия ты! Ошун зовёт тебя, иди к ней. Да умойся же, напугаешь доктора!

Шанго вскочил – и, неловко зацепив плечом косяк, вылетел в дверь.

Час спустя утреннее солнце уже заливало кухню, играя радужными каплями на стёклах открытого окна. Рассветное небо над крышами квартала было чисто-голубым, словно вымытым со стиральным порошком. На фисташковой стене дома напротив отпечатались встрёпанные тени карнауб. Слабый ветерок принёс со стороны океана солёный, терпкий запах, тут же смешавшийся с ароматом кофе. Жанаина, сонно улыбаясь, пристроилась у края стола с чашкой в руках и сигаретой во рту. Огун курил, сидя на подоконнике и поглядывая вниз, на пустой квартал.

Из-за угла появился белый «мерседес». Он прополз по улице, остановился возле закрытого киоска с фруктами. Из машины вышел немолодой высокий мулат в белом костюме. Его волосы цвета соли с перцем были аккуратно подстрижены, на коричневом запястье блестел «ролекс». Короткая трость из чёрного дерева сверкнула в утреннем свете серебряным набалдашником. Слегка припадая на правую ногу, человек пошёл к дому. «Молнии Шанго», сидевшие на ступеньках подъезда, поднялись ему навстречу, образовав насторожённо молчащий коридор. Уже стоя у двери, мулат поднял голову – и встретился взглядом с Огуном. Тот медленно поднялся с подоконника. Лицо его окаменело.

– Что там такое, сынок? – удивлённо спросила Жанаина. – Приехали наши? Я звонила Эшу, но…

Она не договорила.

– Здравствуй, Жанаина. – низким, мягким голосом поздоровался дон Ошала, входя.

Чашка выскользнула из рук женщины, упала на пол и раскололась. Не отвечая на приветствие, Жанаина молча, широко открытыми глазами смотрела на нежданного гостя. Огун коротко взглянул на мать. Повернулся к пришедшему.

– Моё почтение, дон Ошала. Чем мы обязаны вашему визиту?

– Сын, я хотел бы… – Ошала не договорил. Стукнув о стену, открылась дверь, ведущая в спальню. На пороге вырос заспанный Шанго. Почесав грудь под растянутой майкой, он недоумённо воззрился на брата, нахмурился, заметив испуганное лицо матери, повернулся к дверям – и увидел отца.

Лишь на одно мгновение Шанго растерялся. А затем по физиономии Повелителя молний медленно расползлась ухмылка.

– Дон Оша-а-ала! Святая дева, какими судьбами?!. В моём доме! Какая честь! Кашасы[37]?.. Прошу прощения, моя жена не может подойти под ваше благословение: она только что родила и ещё в постели! Но если вы прикажете, я, конечно, разбужу Ошун!

– Не валяй дурака, – вполголоса бросил ему Огун. Шанго и ухом не повёл.

– Итак – кашасы, дон Ошала? Кофе? Маконьи[38]? Я весь к вашим услугам!

– Не говори так со мною, сын, – не повышая голоса, сказал Ошала.

Улыбка пропала с лица Шанго. Он сделал шаг вперёд – чёрная гора мускулов, дышащая яростью.

– Шанго с каждым говорит так, как тот того заслуживает! Это справедливо, не так ли? Спрашиваю в последний раз, дон Ошала, – что вам нужно здесь, в моём доме?

– Ночью родились мои внуки. Я хотел бы увидеть и благословить их.

Шанго молчал. В кухне отчётливо слышалось его хриплое дыхание. Жанаина повернулась к нему с полными слёз глазами.

– Малыш, я прошу тебя…

– Мам, не бойся, ничего не будет, – тяжёлым от бешенства голосом пообещал Шанго. – Но этот сеньор не подойдёт к моим детям, пока я жив!

– Шанго, ты не можешь… – начал было дон Ошала. Но конец его фразы утонул в угрожающем рычании:

– Не вам решать, что я могу, а чего нет, сеньор! Убирайтесь вон! Только из уважения к матери… Огун, заткнись!.. Только из-за мамы я вообще разговариваю сейчас с вами! Прочь отсюда, дон Ошала! Мои дети не нуждаются… сядь, брат!.. В благословении человека, который вытер ноги о свою семью!

Горестный всхлип Жанаины заставил Шанго умолкнуть. Ошала молча смотрел на сына. Его карие большие глаза были печальны.

– Я могу хотя бы поздравить Ошун?

– Не стоит. Не беспокойте мою семью, дон Ошала. – Шанго презрительно улыбнулся. – Возвращайтесь домой. По моему Бротасу опасно ездить на таких машинах как ваша: всё, знаете ли, может случиться. Был рад повидаться, сеньор. Встретимся лет через тридцать, как обычно!

Дон Ошала молча повернулся и вышел за дверь. В кухне повисла тишина, которую нарушало только прерывистое дыхание Шанго. А затем Жанаина, разрыдавшись, неловко осела на стул.

– Боже… Боже… Зачем?.. Святая дева, Шанго, зачем?! Отец – он всегда отец…

Шанго сел рядом. Взяв руку матери в свои огромные ладони, поцеловал её трясущиеся пальцы. Медленно выговорил:

– Мам, ты всё забыла. У меня нет никакого отца.

– Шанго… Шанго!

Слабый голос Ошун послышался из спальни. Шанго вздрогнул, поднял голову. Неуверенно взглянул на мать.

– Иди к ней, сынок, – вздохнув, велела она. – Ступай, твоя женщина зовёт тебя. Ты сейчас ей нужен как никто, иди.

Шанго поднялся, пошёл к двери. Остановившись возле Огуна, вполголоса буркнул:

– И только попробуй мне что-нибудь сказать!..

– Я скажу «круто», брат, – ровным голосом отозвался Огун. Шанго недоверчиво вытаращился на него. Затем криво усмехнулся, мотнул головой – и вышел.

…– Да, круто, мой мальчик, – медленно сказала Нана Буруку, выключая компьютер в своём роскошном офисе на улице Чили. – Шанго, ты даже не представляешь, какую услугу мне оказал! Твои дети остались без благословения Ошала! Теперь же всё окажется совсем просто! Через неделю Бротас будет мой! Я уничтожу деревья Ироко, и никто не сможет мне помешать!

Смуглые пальцы Нана с лиловым маникюром забегали по клавиатуре. На мониторе замелькали фотографии Бротаса: переулочки фавел, обшарпанные стены домов, мотки проволоки на столбах, полуголые чумазые дети на разбитых каменных ступеньках, чёрные и коричневые улыбающиеся лица, ящики с фруктами, парни с автоматами, растрёпанные женщины в цветных платьях… Нана так увлеклась просмотром снимков, что не услышала, как скрипнула дверь у неё за спиной.

– Любовь моя, ты занята?

– Это ты, Ошала? – не оборачиваясь, спросила она. – У меня прекрасная новость. Я только что получила ответ из мэрии насчёт Бротаса. Мы выиграли этот тендер! Район наш, и вся застройка – дело «Луар»! Мы боролись за это больше двух лет, и вот, наконец…

– Я не сомневался, Нана, что ты победишь. – Голос Ошала был глухим, усталым. – Поздравляю тебя. Ты этого хотела – и ты справилась. Но что ты намерена делать с населением Бротаса? Там живут тысячи людей…

– …и живут, как ты помнишь, незаконно! Вся застройка холма – это фавелы! Всё возведено без разрешения властей! Эти муравейники легко можно снести и уже к следующему году начать…

– Снести? – Ошала, подойдя, озабоченно уставился на монитор. – Ты же знаешь, что такое люди из фавел! Они не уйдут просто так! Там любой пузатый негритёнок бегает с пистолетом! Будет война! Будет много крови! Даже если вмешаются правительственные силы…

– Они не вмешаются, – ответила Нана, оборачиваясь к мужу с улыбкой, от которой у того пробежал холод по спине. – Они не вмешаются, Ошала. Я ведь не зря два года обдумывала этот проект! Я всё сделаю для того, чтобы очистить Бротас от этой гнили. Это замечательный район, рядом с историческим центром, и там должны стоять прекрасные дома, которые украсят город. А не эта чумная язва с уличными бандами, наркотиками и публичными домами. Ты не согласен со мной?

– Но куда денутся жители Бротаса?

– Они уйдут, – с усмешкой пообещала Нана Буруку. – Поверь мне, они уйдут. Уйдут сами и без единого выстрела. Не пройдёт и трёх месяцев, как Бротас будет совершенно пуст. Кстати, как там моя сестра и её внуки? Ты сделал то, что хотел?

Ошала взглянул на жену. Та ответила ему прямым, спокойным взглядом, в котором светилось торжество. Губы Ошала дрогнули, словно он собирался что-то ответить. Но, так ничего и не сказав, он повернулся и, прихрамывая, вышел из кабинета. Нана так же молча развернулась к своему компьютеру. На губах её играла улыбка. В глазах билась холодная, жестокая искра.

– Шанго, они оба так похожи на тебя…

– Дай-ка взглянуть, детка… Да ну! Они вообще на людей не похожи!

– Ну что ты говоришь, дурак! Они же очень красивые!

– Где?!.

– Да гляди же, бандит! Видишь эти носы? Лбы? Челюсть утюгом, будь она проклята?! Слава богу, что это не девочки! Бо-оже мой, какой кошмар… и хоть бы что-нибудь от меня! Это же я мучилась, таскала девять месяцев такую тяжесть, вся опухла! Упустила четыре контракта! В «Пляже надежды» вместо меня теперь снимается эта шлюха Мариалва! А двенадцать кило лишнего веса? А растяжки?! Да ещё чуть не умерла, пока рожала, а оба сына – на одно лицо с папашей! Где справедливость?

– Я люблю тебя, Ошун, девочка моя…

– Я тоже так тебя люблю… Ну что ты вытворяешь? Шанго! Перестань! Пока ещё нельзя!

– А если потихоньку? Я буду очень осторожен, детка, клянусь тебе…

– Шанго, ты в своём уме? Ни в коем случае! Нет-нет… Правда, нет, любовь моя. Это просто опасно! Завтра, завтра, обещаю, завтра всё тебе будет!

– Точно? Я так соскучился, малышка…

– Только одно у тебя в голове! Тише! Разбудишь детей! Обними меня… Боже, наконец-то можно нормально обняться! Без этого пузыря спереди! Я ужасно хочу спать, Шанго… Ты же никуда не уйдёшь? Ты останешься со мной? Может Бротас хоть одну ночь обойтись без тебя?

– Спи, девочка моя. Я никуда не пойду. Я здесь.

Тучи за окном разошлись, выпустив на свободу робкие звёзды и величественную луну. Серебристый свет окатил спящий квартал, лохматые пальмы, цветные домишки, бензоколонку, запертые на ночь киоски. Большой БМВ бесшумно полз по пустынному району. Он остановился у дома Шанго. Из машины, аккуратно придерживая подол лилового платья, вышла дона Нана Каррейра. Казалось, она совсем одна на пустой ночной улице. Но стоило женщине приблизиться к подъезду, как чёрная фигура, сидевшая на ступеньках, подняла руку в ленивом приветствии.

– Эшу? – помолчав, спросила Нана Буруку. – Что ты тут делаешь?

– Он самый, тётушка. – Из темноты блеснули зубы, белки глаз. – Неужели вы тоже хотите благословить внуков вашей сестры?

– Разумеется, – спокойно ответила Нана. – Дети Шанго, Божественные близнецы[39], должны получить благословение ещё одной своей бабушки. Ты не пропустишь меня к моим внукам?

– Конечно, нет, – ухмыльнулся Эшу. – Ещё не хватало тебе крутиться возле малышей! Особенно сейчас, когда…

– Когда Шанго слаб от любви, а от Ошун и вовсе никакого толку, – бесстрастно подсказала Нана.

– Вот именно! – Улыбка Эшу стала ещё шире. – Дона Нана, по фавелам опасно ездить на таких машинах, как у вас! Тем более, оставлять их без присмотра! Я бы вам советовал поскорее уехать. Ночь сегодня прекрасная, но, сами понимаете, – Бротас… Короче, убирайтесь отсюда!

– Я хотела бы предложить тебе сделку, малыш Эшу. Очень выгодную для тебя.

– Ну уж нет, дона Нана, – ухмыльнулся Эшу. – Вы не держите слова! Пару лет назад вы уже обещали оставить в покое мою семью. Чем дело кончилось – помните?

– Я не трогаю вас, пока вы не лезете в мои дела, – холодно напомнила Нана. – Ты же не будешь упрекать меня в том, что я защищаю свои интересы?

Эшу только нахально засвистел сквозь зубы.

– Но вот вопрос… – Дона Нана тоже достала сигареты и долго, тщательно прикуривала от «Zippo». – Вот вопрос, мальчик… Что будет делать твой старший брат Шанго, когда поймёт, кто на самом деле отец его детей? Не делай такого лица, малыш: меня ты этим не обманешь!

– Ошун любит только своего мужа! – пожал плечами Эшу. Нана сухо усмехнулась.

– Какое значение имеет, кого любит или не любит эта потаскушка? Прошлой зимой ты попользовался её благосклонностью… и очень недурно попользовался, надо сказать!

Эшу встал, отбросив сигарету. Лунный свет сбежал с его лица в темноту.

– Ошун – обычная шлюха, малыш, – неторопливо повторила Нана Буруку. – Шанго иногда закрывает глаза на её шалости… Что ж, он сам не святой и понимает такие вещи. Но нельзя постоянно смотреть сквозь пальцы на то, что твоя жена спит с твоими братьями!

– Всё было совсем не так! – оскалился Эшу. Его дыхание потяжелело от ярости. – Совсем не так, тётушка! Кому это знать, как не тебе!

– Что ж, тогда сам объясни это Шанго, – пожала плечами Нана. – Что будет, когда твой старший брат узнает, что ты и Ошун трахались за его спиной просто ради забавы?

– Ради забавы?! У Ошун тогда не оставалось выхода! Ей нужно было…

– Вот-вот! «Нужно было»… «Не оставалось выхода»… Ошун привыкла расплачиваться за услуги только одним способом! И ты принял эту плату: кто тебя за это осудит? Но так уж вышло, что для меня, создавшей все головы на свете, нет тайн в ваших ори! Нет ничего на свете, что не известно Нана Буруку! Ты можешь обмануть Жанаину – мою дуру-сестру. Можешь обмануть своих выродков-братьев. Даже мою Эвинью ты пока ещё обманываешь! Но что будет, когда она узнает обо всём? А ведь ты ждёшь её приезда, малыш Эшу, не так ли? Вряд ли ты сможешь разбрасывать с ней песок на пляже в этом декабре! Эвинья – гордая девочка. Шанго – её брат. Ошун – подруга. А ты, малыш… Ты – просто кусок дерьма. И сейчас тебе нечем крыть. Более того: если эта история дойдёт до твоей матери… Ты понимаешь меня, Эшу? Понимаешь, хозяин замков и перекрёстков? Стоит ли это всё того, чтобы загораживать мне сейчас дорогу?

Эшу не отвечал.

– Я вовсе не враг тебе, малыш, – помолчав, продолжила Нана. Красный свет сигареты неровно освещал её красивое, холодное лицо. – Мне незачем ссориться с тобой. Но я хочу дать своё благословение близнецам Ибежи. Дай мне пройти к моим внукам, Эшу. И я клянусь: ваша с Ошун тайна останется тайной. И для Шанго, и для Эвы.

– Пообещай, что ничем не навредишь малышам! – послышался отрывистый шёпот из темноты.

– Я?! – изумилась Нана. – Я причиню вред крошечным детям? Своим внукам?! Эшу, не оскорбляй меня незаслуженно! Я всего лишь хочу благословить Божественных близнецов – как это сделали сегодня все ориша! Я не пришла сегодня вместе с другими – и, как оказалось, правильно сделала! Шанго, этот болван, не подпустил к детям своего родного отца! А со мной бы он не стал даже разговаривать! Но оставлять таких малышей без защиты опасно! Разве я не права, Эшу? Не будь дураком, освободи мне дорогу. И забудем обо всём. Через неделю в Баию вернётся моя Эвинья – и ты снова будешь катать её по песку в Амаралине. Видит бог, никогда не могла понять, что она в тебе нашла! Кстати – как у тебя хватило ума поделиться с Эвой своей аше? Разве ты не знаешь, чем кончаются такие игры с детьми Нана Буруку?

– Тебя это не касается, тётушка!

Нана молча, презрительно улыбнулась. Минута прошла в томительном молчании. Затем Эшу сплюнул сквозь зубы. Сунул руки в карманы. Обошёл женщину, лишь чудом не зацепив её плечом, и медленно, не оглядываясь, пошёл вниз по холму. Длинная тень его бежала сзади. Нана смотрела вслед Эшу. Луна била ей прямо в глаза, и, если бы Эшу повернулся, то увидел бы на лице Нана Буруку сокрушительное торжество. Но он не оглянулся, и через пять минут дона Каррейра осталась одна. Чуть слышно скрипнула дверь подъезда – и улица опустела.

Спустя несколько минут Нана Буруку вышла из дома Шанго и Ошун. Её лицо было почти счастливым.

– Боже, Эшу, поверить не могу! – пробормотала она. – Так легко! Так просто! И ты совсем ничего не понял? Ты не задумался, даже когда я упомянула твою аше? Что за безмозглые дети у моей сестры, подумать только… Впрочем, тем лучше для меня. – Нана Буруку чуть слышно рассмеялась в темноте. – Эшу, малыш, я ведь не солгала тебе. Я ни слова не скажу Эвинье. В этом нет нужды: моя дочь очень скоро всё узнает сама. Она умная девочка и сделает правильные выводы. И рано или поздно поймёт, что её мать всегда права.

– Ты никуда не уйдёшь! Шагу отсюда не сделаешь, проститутка! Я ещё не всё тебе сказал! И вели своей подружке убираться: наши дела её не касаются!

– Эва, уходи отсюда, я справлюсь! Я знаю, как с ним надо! Эвинья, не надо… Беги-и-и!

– Не прикасайся к ней, сукин сын! Ты последний мерзавец, я убью тебя! Чего стоит мужчина, который может ударить женщину? Чих напрасный, улитка, тварь!

– Ай! Ай, Мадонна! Эва, что ты делаешь?! Эва! Эва!!!

Капоэйрой двадцатилетняя Эва Каррейра занималась не так давно. Но от её кешады[40] владелец художественной галереи «Армадиллу» Мануэл Алмейда отлетел к стене. На пол рухнул постер – репродукция «Подсолнухов» Ван Гога, со стола упала ваза с орхидеями, и замигала лампочка в торшере. Габриэла, отпрянув к двери, истошно завизжала. Эва схватила подругу за плечи и толкнула за порог.

– Хватай сумку! Беги! Заводи машину!

– А ты?..

– Беги, говорят тебе! Он ничего мне не сделает! Я капоэйристка, а он пьян! Живо, Габи!

Захлопнув дверь за подругой, Эва смотрела, как Алмейда поднимается сначала на четвереньки, потом – на колени. Почти спокойно думала о том, что Мануэл трезвый и Мануэл пьяный – два совершенно разных человека. До каких пор Габриэла будет выяснять, какой из них – настоящий?.. А больше Эва не успела ничего подумать, потому что над её головой просвистела тяжёлая ваза.

– Шлюха! Сводня! Убирайся прочь! Я предупреждал тебя! И можешь забыть о своей выставке! Я не выставляю у себя бездарных потаскух!

Ваза, разбившись о стену над головой Эвы, осыпала девушку осколками. Мануэл выпрямился. В его глазах светилось безумие, а в руке качался острый мастихин. Криво улыбнувшись, Алмейда сделал шаг вперёд.

Эва улыбнулась. Закрыла глаза. И вскинула руки над головой.

Капля воды упала на лоб хозяина квартиры. За ней – ещё одна. Ещё. И ещё. По всей огромной комнате пошёл вкрадчивый, тихий шепоток. По французскому окну поползли водяные дорожки. Застучало по столешнице, по корпусу компьютера, по развороченной постели. Красная футболка Мануэла покрылась тёмными пятнышками. Алмейда остановился. Пьяное бешенство в его глазах сменилось изумлением. А потом пришёл страх. И, когда Мануэл, выронив мастихин, неловко упал на колени, оказалось, что пол студии залит водой, по которой вовсю барабанит тропический ливень. Потолка не было вовсе: вместо него клубились серые, перламутровые, прозрачные облака. А в двух шагах стояла, воздев руки, юная женщина в бело-розовом прозрачном одеянии, словно сотканном из дождевых капель. В ней было добрых три метра роста. Розовое сияние рассвета исходило от её лица, лишь отдалённо напоминавшего Эву. Поймав полный ужаса взгляд Мануэла, ориша Эуа спокойно улыбнулась. В глазах её стояла сверкающая радуга.

– Святая дева… – хрипло вырвалось у Алмейда. – Мадонна… Эуа, рирро…

Эва опустила руки. Толкнула дверь (на лестничную клетку выплеснулась маленькая цунами) и бросилась вон. Опрометью помчалась вниз по ступенькам лестницы – и чудом не сбила с ног Габриэлу, которая неслась ей навстречу. В руках подруги был неведомо где подобранный обломок железной трубы.

– Габи! Я же просила тебя уйти!..

– И бросить тебя здесь одну?! Как же, жди! Почему ты вся мокрая? Что… что он тебе сделал, этот мерзавец?! Боже мой, даже на лестнице вода! Что произошло, Эвинья?

– Неважно… Потом… Бежим!

У подъезда стоял маленький голубой «фиат». Габриэла швырнула сумку на заднее сиденье, прыгнула за руль, Эва плюхнулась рядом, и автомобиль сорвался с места.

Слишком поздно Эва сообразила, что за руль было бы лучше сесть ей. Впрочем, Габриэла водила прекрасно, и через пять минут машина уже вылетела из Барра-да-Тижука[41]. По лбу Габриэлы бежала струйка крови, в углу губ тоже краснела ссадина.

– Сукин сын… Вот же сукин сын! – бормотала она. – Проклятое ничтожество… Три года!.. Целых три года я на него убила! Где были мои глаза?!.

«Там, где они у нас всех, – грустно подумала Эва. – Когда мы влюбляемся.»

Вслух же она спросила:

– Куда мы едем? К твоей матери?

– К сестре в Вила-Крузейра! – сквозь зубы распорядилась Габриэла. – Мария в Аргентине на фестивале, квартира пуста, переночуем там. А потом…

– А потом ты полетишь со мной в Баию! – перебила Эва. – И не спорь! У меня – каникулы, а у тебя… экстренный перерыв в личной жизни!

– Будь он проклят, этот перерыв! И эта жизнь! Да пошёл ты, ч-чибунго[42]!.. – Габриэла лихо подрезала микроавтобус, круто свернула в переулок и понеслась по узкому проулку мимо мигающих фонарей и пустых мусорных ящиков.

– Ты ругаешься, как настоящая баиянка! – усмехнулась Эва, едва удерживаясь за ручку двери. И Габриэла хмуро улыбнулась в ответ. Через десять минут они уже были в районе Вила-Крузейра.

Вдвоём подруги поднялись в тёмную квартиру, и Габриэла побежала по комнатам, зажигая повсюду свет. В кухонном холодильнике нашлись две упаковки морепродуктов и кусок мороженого люциана[43], в шкафу – коричневый рис, дендэ[44] и банка кокосового молока.

– Я приготовлю мокеку[45], – объявила Эва, с грохотом вытаскивая из кухонного шкафчика кастрюлю. – Никогда не стоит на голодный желудок принимать серьёзные решения!

– Кто это сказал? – Габриэла плюхнулась на стул и прижала к разбитой губе кусок мороженой рыбы. – Жоржи Амаду?

– Нет… хотя вполне мог бы. Так говорит моя сестра Оба.

– Оба? Которая научила тебя готовить? – усмехнулась подруга. – Оба… Это же имя ориша? Одной из жён Шанго, хозяйки бурной воды и покровительницы всех кухарок?

«Именно так», – подумала Эва. Вслух же сказала:

– Займись рыбой, её нужно разделать. Будешь мне помогать.

С мокекой Эва прекрасно справилась бы и сама. Но ей хотелось избавить подругу от грустных мыслей, а ведь ничто так не отвлекает, как работа руками!

Впрочем, Габриэла больше не плакала. Она разморозила в микроволновке люциана, порезала его на большие куски, затем принялась мыть овощи в раковине. Время от времени, она, морщась, дотрагивалась до ссадины в углу губ, встряхивала волосами, бормотала: «Вот же мерзавец, а?..» – но держалась почти спокойно. Настолько спокойно, что, залив рыбу с овощами кокосовым молоком и поставив тушить мокеку под крышкой на плиту, Эва решилась спросить:

– А что случилось сегодня? Отчего Ману так разошёлся?

– Да пошёл он к дьяволу! – Габриэла резко взмахнула рукой, уронив на пол клубень батата. – Идиот! Параноик! Псих! Думает, что имеет право следить за мной! Кто он такой, чтобы читать мои письма? Лазить в мой телефон? Да такого даже мои родители себе не позволяли, а уж этот!..

– Мануэл читал твою переписку?!

– Да! А мне и в голову никогда не приходило поставить пароль! Я, знаешь ли, так воспитана, что чужая частная жизнь – табу! Я никогда не отслеживала ни его звонков, ни СМС, ничего другого! А зря, наверное! Может, уже давным-давно бы его бросила… Эвинья, ну зачем, зачем ты вмешалась? У тебя же со дня на день должна была открыться выставка в «Армадиллу»! И ведь это я её устроила! Я показала Мануэлу твои картины, я выбила из него согласие, я провела всю подготовительную работу, обзвонила и пригласила кучу нужных людей, добилась, чтобы была реклама в прессе и в Интернете, даже заказала тираж каталогов в счёт будущей прибыли… А теперь что?! Думаешь, этот говнюк забудет, как ты ему врезала с ноги в челюсть?! Да он же злопамятный, как…

– Наплевать, – как можно безразличнее сказала Эва. – Не сейчас, так потом.

– Что – потом? Выставка?! Эвинья, ты в своём уме? Люди годами добиваются…

– Габи, Габи, опомнись! Это ты сумасшедшая! То есть, я должна была бросить тебя в квартире со свихнувшимся любовником, – лишь бы только самой выставиться со своей мазнёй в «Армадиллу»?!

– Куча моих знакомых именно так бы и поступила, – внимательно глядя на Эву, подтвердила Габриэла.

– Ориша не одобряют такого поведения, – резко отозвалась Эва, открывая свой рюкзак и извлекая небольшую, в ладонь величиной, статуэтку.

– Это Йеманжа? – заинтересовалась Габриэла. – Твоя работа? Можно взять в руки?

– Нет, это сделала моя бабушка Энграсия. Она была лучшей мастерицей «чудес» во всей Баии! Мне до неё далеко.

– Какая красивая… – Габриэла покачала на ладони керамическую ориша моря, стоящую в голубом платье, в брызгах морской пены, на постаменте из настоящих ракушек. На руках Йеманжи сидел улыбающийся до ушей негритёнок в красных трусиках с чёрными полосами.

– Какой забавный! – Габриэла слегка постучала ногтем по трусикам. – Кто это?

– Габи! Я тебе столько раз говорила! Красное и чёрное – это…

– …Стендаль! – рассмеялась Габриэла.

– Это цвета Эшу, дочь моя!

– Эшу? Ориша-трикстера? «Того, кто без стыда служит и той, и другой стороне»?

– Именно так, – чуть заметно вздохнув, согласилась Эва.

– Послушай, я давно хотела тебя спросить. – Габриэла медленно поворачивала в пальцах статуэтку. – Я понимаю, Баия – такой город… Там всё может быть. Но ты же студентка академии, ты образована… Эвинья, ты в самом деле всерьёз веришь в это? Я имею в виду кандомбле? Ты ведь посвящена, ты бываешь на макумбе?

Эва молча, улыбаясь, помешивала в кастрюле мокеку.

– И… каково это, когда входишь в транс? И впускаешь в себя ориша?

– Если хочешь, пройди посвящение и попробуй сама. – Эва попробовала еду. – Ум-м… Конечно, не так вкусно, как у Оба. Но вполне съедобно! Если хочешь, я приведу тебя на террейро в Бротасе, представлю Матери Кармеле и…

– Нет… нет, – серьёзно сказала Габриэла. – Для этого нужно верить во всё это, как ты. Я не хочу оскорблять ориша.

– Вот видишь! Значит, ты уже веришь!

– Эвинья, но ведь, при всём моём уважении, магия – это вовсе не вера…

– Будем вести теологические споры? Зачем? – Эва, открыв кухонный шкаф, рылась там в поисках тарелок. – Ты – атеистка, я – макумбейра… Чем это мешает нашей дружбе? Хочешь – принесу в жертву Эшу трёх чёрных петухов, и ночью к Мануэлу явятся аджогуны[46]? И будут приходить до тех пор, пока он не упадёт перед тобой на колени, умоляя о прощении?

– Зачем? – без улыбки спросила Габриэла, возвращая керамическую Йеманжу на стол. – Зачем мне нужно, чтобы Ману просил у меня прощения под пистолетным дулом? Или чем там в кандомбле вооружены демоны?

Эва со вздохом была вынуждена признать, что подруга права.

– Ну, и не беспокой напрасно своего Эшу! Думаю, ему и так есть чем заняться… Уже готово?! Эвинья, ты чудо! Давай сюда, я с самого утра ничего не ела!

Протянув подруге полную тарелку и сев напротив, Эва осторожно спросила:

– Но что же такого Ману нашёл в твоём смартфоне? Я имею в виду – чтобы так взбеситься?

– В том-то и дело, что ничего! – Габриэла фыркнула, чуть не уронив себе на колени тарелку. – Обычная дружеская переписка! Болтовня в Сети! Я этого парня даже не встречала в реале: мы познакомились пару месяцев назад на одном форуме по искусству… Кстати, до сих пор не знаю, как он там оказался.

– То есть, он не из наших?

– Нет! Не художник и не критик, слава богу: этих мне и так хватает! Но какая же у него голова, Эвинья! – Глаза Габриэлы заблестели. – Никогда не встречала такого умного человека! Я думала, что таких в Бразилии уже больше не делают! Ну, что ты улыбаешься? Поверь, мне просто интересно с ним общаться! Мы разговариваем каждый вечер – и я уже с утра начинаю думать: как хорошо, что я прибегу домой, зайду в сеть – а мой друг уже будет там! – Габриэла улыбнулась, откинула за спину охапку вьющихся волос. – Понимаешь, я только скажу слово, назову имя, книгу или картину – а он уже, оказывается, об этом знает, читал, слышал и имеет своё мнение! Просто чудо какое-то! Я оглянуться не успела – а меня уже затянуло с головой! Ты же знаешь: для меня мужчина только тогда мужчина, когда с ним интересно! Всё остальное, даже самый крутой секс, – чепуха!

Да, Эва это знала.

– Ну вот… А Мануэл, наверное, почувствовал что-то. Начал спрашивать, злиться! Орать на меня! А что я должна была ему отвечать? Я, знаешь ли, не спрашиваю, почему он иногда запирается с айфоном в туалете и хихикает там! И почему на нашем общем компьютере время от времени вываливаются чьи-то белые сиськи во весь монитор – тоже не спрашиваю!.. Я не делала ничего дурного, так в чём же мне оправдываться? – Гневно сопя, Габриэла отодвинула пустую тарелку и взобралась с ногами на диван. Глядя на неё, Эва в который раз подумала, как красива подруга. Светлая мулатка с пышной копной бронзово-золотистых волос, молочно-смуглой гладкой кожей, изящная и стройная, Габриэла пользовалась бешеным успехом у молодых людей. А её громадные, в пол-лица, зеленоватые, как морская вода, глаза полностью оправдывали прозвище Либелула[47], полученное сеньоритой Эмедиату в художественных кругах Рио.

Сейчас стрекозиные глаза Габриэлы метали молнии.

– И вот, сегодня! Когда мы с тобой собирались ехать на концерт! И я спокойно принимала душ! Этот мерзавец снова явился пьяным, залез в мой смартфон, прочитал переписку и устроил скандал! И мне так стыдно, что ты всё это слышала… Хотя, клянусь, мы с Обалуайе даже не флиртовали!

– С… кем?!.

– Обалуайе! Мой друг из сети! Странный ник, правда? Боже мой, Эвинья! – встретившись взглядом с подругой, Габриэла изменилась в лице. – Что с тобой? Ты что – знаешь этого человека?

– Нет… Нет. Просто… Просто в самом деле странный ник. – Эва улыбнулась как можно беспечнее. – Ты ведь знаешь, кто такой Обалуайе?

– Прости, плохо помню… Это ведь тоже из кандомбле, да? Тот ориша, который – радуга?

– Нет, радуга – это Ошумарэ. Обалуайе – его брат. Царь Выжженной Земли, хозяин болезней, владыка чёрной оспы…

– Всё-всё, я вспомнила! Он ещё очень уродлив, его из-за этого бросила родная мать, а подобрала и вырастила вместе со своими детьми вот эта сеньора! – Габриэла показала на Йеманжу, стоящую на столе. – Он вечно ходит в соломе, скрывая свои увечья! Но… Странно… Ведь мой друг на самом деле очень красив! Даже, по-моему, чересчур красив для такого умного парня!

– Ну, знаешь ли, все эти аватарки…

– В том-то и дело, что нет! – Габриэла выдернула из заднего кармана джинсов смартфон и лихорадочно принялась тыкать в экранчик. – Сейчас я тебе покажу… Понимаешь, мы с ним как-то раз заговорили о капоэйре, и Обалуайе вдруг пишет: я ей занимаюсь. Я, конечно, сразу же распищалась от восторга, начала спрашивать – какая школа, кто – местре[48], где можно увидеть… Ну, он и наприсылал мне разных фото и роликов! Боже, какая красота! И не смейся, ты же меня знаешь! Я сладких красавчиков терпеть не могу! Но вот это… Вот видео, Эвинья, смотри сама!

Эва взяла из рук подруги смартфон с тяжёлым сердцем. Она уже знала, что увидит. И не ошиблась. Грохот барабанов, зудение беримбау[49] и нестройное пение наполнили комнату. Эва увидела знакомый берег пляжа в Амаралине. Небольшую роду[50] у самой воды. Улыбающиеся лица капоэйристов.

– Вот он, видишь? – Розовый ноготь Габриэлы следовал по экранчику смартфона за обнажённым до пояса мулатом. Тот вертелся вокруг своего противника как юла, отражая удары – и нападая, взлетая в воздух и припадая к самой земле, крутя немыслимые сальто. Утреннее солнце обливало золотистым светом упругие бугры его мускулов, играло на коже цвета кофе с молоком. Мулат улыбался. Солнце билось в его зелёных глазах. Длинные дреды то и дело падали ему на лицо.

– Эвинья? – осторожно спросила Габриэла, переводя глаза с экрана смартфона на лицо подруги. – В чём дело? Ты знакома с Обалуайе, да? Вы ведь оба из Баии! Ты знаешь его?

Ещё бы мне не узнать собственного брата, панически думала Эва. Своего брата Ошосси, мастера капоэйры, короля баиянских пляжей, кумира девушек-туристок. Охотника Ошосси, сына Йеманжи. Ошосси, который за всю жизнь не прочёл ни одной книги и не окончил даже начальной школы…

– Ты права, хорош страшно…

– Ну, вот! Я тоже удивилась! Даже подумала, что это вовсе не он: мало ли роликов с капоэйристами висит в Сети… Но взгляни на вот это! Это же не постановочные фото, а самые обычные! Семейные!

Перед глазами Эвы снова замелькала знакомая физиономия. Вот Ошосси сидит с друзьями на пляже… Вот он в ресторане Оба, одной рукой обнимает смеющуюся официантку, другой – тянется к тарелке с акараже… Вот он – за рулём своего старого «пежо»… Вот он с братьями меняет проводку на старой бабушкиной ферме… Вот сидит на письменном столе, вокруг – башни из книг. Одну из них Ошосси держит, балансируя ею, на голове… Эва хорошо знала этот стол. И эти книги. И эти картины на стенах.

– Ты ему… тоже отправляла свои фотографии, Габинья?

– Ну, разумеется! – немного смущённо отозвалась подруга. – Было бы неприлично после того, как он прислал мне столько, не послать ни одной в ответ. Я, честно сказать, даже не понимаю, чем смогла заинтересовать такого парня. У него девушек должно быть, как рыб в сачке! Такой красивый, такой умный, такой образованный! О чём бы я ни спросила – он всё знает! Французская литература восемнадцатого века! Математические трактаты Возрождения! Фаюмские портреты! Философия Ролана Барта! Языки программирования! Творчество Ошумарэ де Айока! Корреляции семи пространственных измерений Калаби-Йау! Игра на бирже! И при этом – красив, как… как…

– … как ориша Ошосси. – медленно закончила Эва. – Скажи… а в скайпе вы с ним не общались?

– Нет… Как-то случая не было, – пожала плечами подруга. – И Мануэл бы с ума сошёл! Он же меня даже к однокурсникам ревнует, к этим балбесам! Но в чём же дело, Эвинья? Почему ты спрашиваешь?

Вот и всё, в полном отчаянии подумала Эва. Она никогда не умела лгать. А подруга в упор, уже слегка испуганно смотрела на неё своими огромными глазами, ожидая ответа.

Эву спас смартфон Габриэлы, который внезапно издал задорную барабанную дробь.

– Ну вот! Это он! Как всегда, в полночь! – Разом забыв обо всём, Габриэла схватила смартфон и взвилась с ногами на диван. – Эвинья, извини меня, пожалуйста, но мне… Я… – Так и не договорив, она жадно принялась читать сообщение.

Письмо было длинным, и читала Габриэла долго. Эва с горечью наблюдала за тем, как на глазах меняется лицо подруги, как разглаживается тревожная морщинка между её бровями, как появляется улыбка на губах…

«Она влюблена… Боже, она же влюблена! Что же мне теперь делать? Вот засранцы, для чего они это задумали? Убью обоих, и Ошосси, и Обалу… Это ведь уже не просто шутка! Всё зашло слишком далеко! Нашли себе забаву, придурки… Ведь через неделю мы с Габи должны вместе лететь в Баию! Как я теперь отвезу её к тёте? Как познакомлю с братьями?!»

Ночью Эва не могла уснуть. «Что мне делать?» – мучительно думала она, то ложась на кое-как застеленный, неудобный и жёсткий диван, то вскакивая и принимаясь мерить шагами плиточный пол. В третьем часу Эва не выдержала и поставила на плиту джезву с кофе. Дожидаясь, пока поднимется ароматная коричневая пенка, она пыталась успокоить себя мыслями о том, что, как бы то ни было, скоро – домой. Домой, в Баию. В чёрный город, лежащий на берегу залива Всех Святых в зелёных ладонях холмов, с белыми пляжами, с разноцветными церквями. С голубым домом тёти в квартале Пелоуриньо, с магазинчиком «Мать Всех Вод», где стоят в витрине сделанные Эвой «чудеса[51]»… Город, где в любой день может случиться Всё, Что Угодно – никого этим особенно не удивив и лишь добавив неприятностей… Где ориша спускаются на террейро, чтобы решить проблемы своих детей. Где в тёмной и душной ночи гремят барабаны кандомбле, и древняя дрожь земли вскрывает сердца и души макумбейрос, и студентка Эва Каррейра становится тем, что она есть: ориша Эуа, ласковой хозяйкой дождя и превращений, розовой зари и капель росы… Город, где ждёт её Эшу.

…– Ну и потоп ты устроила в Барра-да-Тижука, детка! Мои аплодисменты!

Эва, подскочив от неожиданности, выпустила из рук джезву. Кофе хлынул на плиту, зашипел, превращаясь в горелые комочки. С подоконника раздался тихий смех, и Эшу, – босиком, в растянутой красной майке и чёрных рваных джинсах, покрытых пляжным песком, – шагнул в кухню.

– Я даже не знал, что ты такое можешь! Впрочем, поделом гаду! А квартирки в том квартале, между прочим, недешёвые! Ей-богу, не знаю, как этот сучонок будет выкручиваться! Пусть теперь ищет бабки на ремонт всего подъезда!

– Как «всего подъезда»? – перепугалась Эва. – Эшу! Я же остановила свой дождь! Сразу же, как вышла из квартиры! Не может быть, чтобы…

– Ну, а я его слегка задержал! – ухмыльнулся Эшу, поднимая укатившуюся под стол джезву. – Устроить такой шикарный ливень, как ты, я конечно, не могу. Но придержать его немного – это пожалуйста! А что ты так на меня смотришь? Что не так? Этот сукин сын пытался избить свою женщину! И мою, между прочим, тоже! И заплатит за это всего-навсего тремя капельками с потолка?! Ну уж нет! – Эшу самодовольно скрестил руки на груди. – Эвинья, честное слово, там залило всю квартиру до самых окон! И два нижних этажа! Магазин игрушек для взрослых внизу, стриптиз-бар и… Ну, потом уже вызвали Службу спасения, стало скучно, и я ушёл вместе с дождём… Эй, эй, Эвинья, в чём дело? Не вздумай падать в обморок! Что я с тобой буду делать?..

– Эшу… – простонала Эва, прислоняясь к стене. – Заче-ем…

– Затем, что никто не будет оскорблять мою женщину – и не платить за это! – жёстко, уже без улыбки ответил Эшу. – И пусть скажет спасибо, что я не отрезал ему яйца!

– Ты рехнулся?! Мануэл даже не успел до меня дотронуться!

– Вот потому его яйца пока и на месте! – пожал плечами Эшу. – Всё честно, Эвинья! И вообще – что такое? Мы не виделись полгода! Я скучал, видел тебя во сне каждую ночь, ждал, когда ты меня позовёшь! Потом вспомнил, что ты не из тех, кто зовёт, плюнул на понты и пришёл сам! И что?! Меня тут же ругают! Не желают даже обнять! Про поцелуй и речи нет! Где справедливость? Что я плохого сделал? Ты, я вижу, меня не любишь?!.

Эва невольно улыбнулась. Встала – и упала в знакомые, горячие, крепкие, пахнущие сигаретами и кашасой объятия Эшу – своего брата и своего мужчины.

– Как же я скучал, Эвинья! Почему, ну почему ты меня не звала? За полгода – ни разу… Тебе нравится меня мучить, да?

– Но я сама приехала бы через неделю… Ведь уже каникулы…

– Ждать целую неделю? Нет! Нет… Нет… Боже, я с ума от тебя схожу… Где твои шикарные сиськи? Где эта лучшая в Бразилии задница? Где моя самая любимая… Да сними ты платье!!!

– Эшу, замолчи! Перестань! Я сама… Эшу, мне завтра в этом платье ехать в аэропорт!

– Ну так прочь его, Эвинья… Быстрей… Быстрей… Дьявол, я сейчас умру! Ещё! Ещё! Продолжай, любовь моя, ещё… Мадонна, ни у кого больше нет такой женщины…

Через полчаса завёрнутая в простыню Эва сидела, улыбаясь, на подоконнике и не спеша чистила банан. Эшу в чём мать родила сосредоточенно копошился в кухонном шкафчике.

– Где кофе, Эвинья? Ну, что это за порошок? Кто вообще из ТАКОГО варит кофе? С ума сошли эти кариоки[52]… Пахнет мылом… Даже зёрна похожи на обезьяньи какашки, ей-богу! – Бурча, он вытряхнул кофейные зёрна на сковородку, умело обжарил их, ссыпал в кофемолку, нажал кнопку – и адский треск наполнил кухню.

Эва, чудом не выпав из окна, в ужасе спрыгнула на пол.

– Эшу, ты свихнулся! Габриэла здесь, за стенкой! Что она подумает?!

– Иди и взгляни на свою Габриэлу! – фыркнул Эшу, пересыпая молотый кофе в джезву. – Она спит, как портовый грузчик! А я пока сделаю тебе настоящий кофе, который подают на террейро доны Кармелы в Бротасе!

Эва на цыпочках прокралась через тёмный коридор – и убедилась, что Эшу прав. Подруга спала мёртвым сном, разметавшись под простынёй и улыбаясь. В руке её был зажат смартфон. Взглянув на гаджет, Эва сразу вспомнила обо всём, и счастливая истома мгновенно схлынула с неё.

– Что случилось, Эвинья? – Эшу неслышно возник за её спиной. Горячие ладони легли ей на плечи. – Я что-то сделал не так?

– Нет… – Эва, задумчиво освободившись, вернулась в кухню. – Всё хорошо. Как дела дома? Как все наши? Как себя чувствует Ошун после родов?

– Прекрасно. – Эшу, стоя к ней спиной, разливал кофе в чашки. – У них с Шанго теперь двое здоровых мальчишек. Через неделю увидишь их сама!

– С малышами всё в порядке?

– Конечно. Что за вопрос? Что может быть не так с детьми Шанго? Их благословили все наши! Да это самые счастливые пацаны во всей Баие, вот так-то!

Эва с улыбкой кивнула. Взяла чашку, полную чёрного, сладкого, ароматного напитка. Сделала глоток, не сводя глаз с Эшу. Тот, прихлёбывая свой кофе, лениво улыбнулся. И недоумевающе нахмурился, услышав вопрос:

– Что не так с твоей аше? Я давно уже собираюсь спросить…

– Моя аше? Ты шутишь, детка! – Эшу недоверчиво усмехнулся. Лунный свет скользнул по его большеротой физиономии, исчезнув в глазах. – Что с ней такое может быть?

– Она опять сделалась какой-то голубой… Не смейся, это так!

– Брось, Эвинья! Это просто лунный свет!

– Нет. – Эва, забыв о кофе, подошла вплотную к Эшу. – Это не луна. Я заметила ещё в прошлом году, но не придала значения. Какой-то странный голубой свет… У тебя над головой. Ты сам его видишь?

– Эвинья! – Эшу отставил чашку. – Я не могу светиться ничем голубым: я не фонарь в гей-клубе! Ты же знаешь мою аше!

– Мне ли её не знать! Красное и чёрное! Потому и спрашиваю…

– Не говори со мной так, будто я подцепил сифилис! – Эшу, наконец, понял, что Эва серьёзна. – Когда, говоришь, ты это заметила?

– Сейчас! Когда ты говорил о детях Ошун! И в прошлом году видела тоже! Не всегда, но часто! Он то есть, то пропадает! Я думала, ты знаешь…

– Это же надо – заработать нимб, как у святого Тоньо в соборе! Вот мама обрадуется!

– Эшу! Перестань валять дурака! Ты – ориша! И с нашей аше не должно происходить ничего… непонятного! На тебя никто не мог наслать порчу?

– НА МЕНЯ?! Эвинья, да что за…

– Помолчи. – Эва, тщетно стараясь скрыть охватившее её смятение, в упор смотрела в широко раскрывшиеся, уже слегка испуганные глаза Эшу. – Успокойся. Пойми, это же не всё время… Вот сейчас его нет. Постой… Я вижу это, только когда ты говоришь со мной! Скажи что-нибудь!

– Ну-у-у… Что же сказать… Я люблю тебя!

– Ещё!

– Я хочу домой… Утром жога[53] на пляже в Амаралине… Мой брат Ошосси – раздолбай… И Шанго тоже. Мама вчера вернулась из Ресифи… Ну – видно что-нибудь?

– Пока нет. Давай дальше!

– «Минас-Жерайс» продула «Баии» в полуфинале… Огуна вчера показывали по телевизору… Ошун родила близнецов…

– Ты это уже говорил. И с ними всё в порядке.

– Конечно, в порядке, что им сде… Эвинья?!.

Волна лилово-голубого сияния внезапно ударила от Эшу так, что на миг ослепила Эву. Эта чуждый, холодный свет ошеломил её настолько, что девушка, отпрянув, зажмурилась.

– Эшу! Я поняла! Кажется… Кажется, это появляется… когда ты лжёшь!

Рядом воцарилась мёртвая тишина. Медленно-медленно Эва открыла глаза. Кухня была полна лунного света. В серебристом пятне пустая кружка и брошенный Эшу окурок казались металлическими. Самого Эшу в кухне уже не было.

– Ты в самом деле хочешь остаться дома? – в последний раз спросил Марэ, заходя в комнату брата. – Я могу отвезти тебя к матери.

– Не стоит. Ты опоздаешь на самолёт.

Марэ кинул взгляд на часы. Поморщился.

– Будь она неладна, эта конференция… Десять дней пустого трёпа и банкетов! А у меня куча проектов стоит!

– Это пиар, брат. Ошумарэ де Айока – медийная личность и гордость бразильского искусства. Поддерживай свой имидж. – Некрасивое, изуродованное оспинами лицо Обалу было совершенно серьёзным. Он говорил с братом, не отводя взгляда от монитора компьютера и скроля бесконечный поток файлов. Марэ озабоченно следил за ним.

– Ты ведь не собираешься взламывать счета Национального Банка?

– Зачем?

– Затем же, зачем и в прошлый раз! Для развлечения! Они от этого вируса не могли потом избавиться две недели!

– И не избавились бы, если бы я его не отозвал. – Обалу, не оборачиваясь, усмехнулся. – Ну-ну, успокойся. Ничего такого. У меня дела. Программу нужно дописать… И эта новая защита для «Лобос»… Ты уберёшься, наконец, из дома? Такси ждёт!

– Я попрошу Оба и Йанса зайти к тебе.

– Марэ! – Обалу резко развернул своё инвалидное кресло и сумрачно, в упор уставился на брата. – Тебе обязательно нужно со мной поссориться перед отъездом?

– Конечно же, нет! Что за чушь тебе приходит в голову! Но…

– Ну так и не присылай никого ко мне! У Йанса – школа капоэйры, у Оба – ресторан! Обе наши красотки по уши в делах! А я никогда не скучаю один: пора бы тебе привыкнуть. По крайней мере, целых десять дней мимо меня не будет бегать твой «кот» Винсенте в чём мать родила… и другие натурщики тоже.

– Перестань! – вспылил Марэ. – Мы всегда старались тебе не мешать!

Обалу, не ответив, отвернулся к монитору.

С улицы снова раздался гудок такси.

– Мне пора. – Марэ взял сумку. С минуту стоял в дверном проёме, глядя в спину брату. Тот упрямо смотрел в монитор. Марэ вздохнул, улыбнулся. Тихо напомнил:

– Ведь со дня на день к тебе приедет сестра…

– Эвинья приедет вовсе не ко мне.

Марэ только вздохнул. Его родной брат никогда не обладал лёгким характером. Но в такие дни, как сегодняшний, Обалу был просто невыносим. Единственное, что можно было сейчас сделать, – оставить его в покое. Иногда это работало. И Марэ молча шагнул за дверь.

Обалу остался один. По стеклу большого окна сбегал дождь. Снаружи метались под ветром мохнатые пальмовые лапы. Небо было безнадёжно серым. В сердце вползала привычная тоска. А до полуночи было ещё так далеко…

Скрипнула дверь. Пританцовывая, вошла молоденькая служанка-негритянка.

– Принести сеньору кофе? Гуараны? Воды? Скоро будем пить таблетки!

– Кика, пошла вон, – ровным голосом приказал Обалу. Кика, ничуть не обидевшись, положила руки Обалу на плечи, улыбнулась:

– Сеньору скучно? Сеньор хочет развлечься? Мы остались одни!

Одна рука Кики легла на жёсткие, заплетённые в короткие косички волосы Обалу. Другая скользнула под футболку. Обалу не шевелился. Минуту спустя равнодушно спросил:

– Мой брат платит тебе и за это тоже?

Рука служанки замерла. Кика выпрямилась. В её широко открывшихся глазах блеснула обида, но она не сказала ни слова. Молчал и Обалу. На экране его компьютера, как сумасшедшие, мелькали файлы.

– Может быть, отвезти сеньора в дом его матери? – справившись с собой, почти обычным голосом спросила Кика. – Дона Жанаина будет рада. Я сейчас вызову такси и…

– Ступай прочь. Запри дверь и иди домой. Если что-то будет нужно, я позвоню. А таблетки оставь на столе.

– Как прикажет сеньор. – Кика повернулась и вышла. Дверь хлопнула чуть громче, чем обычно, и Обалу хмуро улыбнулся. Чуть погодя внизу по дорожке прошлёпали сланцы. Щёлкнул, раскрываясь, зонт. И всё смолкло.

До полуночи Обалу запрещал себе даже заглядывать в Фейсбук. В доме неумолимо сгущалась темнота. Капли шуршали по крыше, бежали по стеклу. Обалу не отрывался от монитора. Его узкие чёрные глаза были внимательны, взгляд сосредоточился на бегущих по экрану значках.

Наконец, за окном совсем стемнело. Обалу откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза. Медленно, словно боясь, взглянул в нижний правый угол монитора, где были часы. Улыбнулся. И открыл мессенджер.

Габриэла была в сети. Её сообщение ожидало уже несколько минут. Там же висело письмо от сестры Эвы, и Обалу некоторое время медлил, выбирая, с какого начать. По его лицу скользнула виноватая улыбка, когда он щёлкнул по иконке сообщения Габриэлы. В него были вложены фотографии, но их Обалу оставил на потом. Удовольствия он привык растягивать.

Письмо было длинным, и, читая его, Обалу улыбался всё шире. Как ему нравились эти порывистые, словно летящие фразы, по-мужски чёткая манера описывать людей, события, книги, картины… Габриэла писала, что она прочла те книги, которые он советовал. Что ей понравился Пратчетт, а от Фаулза сделалось грустно… Что Нил Гейман – просто киношник, и это видно из каждой его строки, особенно в «Никогде», а Пратчетт – мудрый, забавный и всё знает про людей. Что из сериала «Американские боги» ей удалось скачать лишь первую серию – и слава богу: когда кровища залила изнутри весь монитор, она выключила компьютер и после не могла уснуть полночи! Что в фавеле Росинья захватили заложников, в «А Тарде» напечатали фотографию полковника «черепов» Огуна де Айока и пишут, что начинается новая нарковойна. Что её, Габриэлы, пьесу пообещал прочесть сам Жоан Жилбейру – вообрази, мой друг, какая это честь! Что выставка её лучшей подруги в галерее «Армадиллу», к несчастью, отменяется по идиотской причине, и через неделю они вместе приедут на каникулы в Баию. Баия – родной город Эвы, она знает там все закоулки, у её тёти дом прямо на Пелоуриньо – ведь это же Старый город, туристический квартал, не правда ли? У Эвиньи куча братьев и старшая сестра, с которыми она, Габриэла, давно мечтает познакомиться…

С этого места Обалу перестал читать. По спине словно проволокли снизу вверх шершавый кусок льда. Постыдно затряслись руки. Он глубоко вздохнул. Медленно, словно через силу выдохнул. Посидел какое-то время с закрытыми глазами, унимая дрожь в пальцах. И едва заставил себя щёлкнуть мышью по фотографиям, присланным Габриэлой. Он уже знал, что увидит там. На залитом солнцем пляже обнимались, улыбаясь в объектив, две девушки – одна в лимонно-зелёном, другая – в бело-розовом купальнике. Две мулатки – золотисто-бронзовая и цвета кофе с капелькой молока. Габриэла – и его сестра Эва…

Только через час Обалу сумел заставить себя поднять голову и снова взглянуть на экран. Стояла уже глубокая ночь. В комнате было темно: лишь край стола голубел в свете мерцающего монитора. Обалу оживил компьютер. Тяжёлым, стариковским движением открыл письмо сестры.

«Обалу, я всё понимаю. Я люблю тебя, я знаю, почему ты поступил так. Мне ты можешь ничего не объяснять. Ты почти ни в чём не виноват. Я уверена, ты не хотел ничего дурного. Но Габи – моя лучшая подруга. И сегодня вечером я впервые обманула её. Я увидела фотографии Ошосси, которые послал ты. Те фотографии, который делал Марэ – на пляже, у вас дома, у тёти… Я ничего не сказала Габи. Я не смогла этого сделать, я просто не смогла! Я решила завтра отказаться от каникул в Баие. В конце концов, мне и в Рио найдётся чем развлечься! Моя выставка отменяется – значит, можно спокойно вздохнуть и заняться иллюстрациями для „Тодо ливро“: я уже месяц не могу их закончить, а ведь аванс получен! Буду ходить на Ипанему, буду видеться с Огуном, буду работать… Каникулы есть каникулы, в конце концов! Но в Баию я не приеду, а Габриэла без меня не поедет тоже. Это даст тебе время. Ты сможешь подумать и, возможно, всё исправить. Я уверена, ты не мог представить, чем обернётся твоё развлечение, – но Габи без ума от тебя. Она влюблена до полусмерти в своего знакомого из Фейсбука с ником „Обалуайе“. Не делай ей больно. Я очень её люблю.»

Дочитав последние слова, Обалу закрыл глаза. С минуту сидел неподвижно, слушая не то шум дождя, не то своё бешено колотящееся сердце. Затем придвинулся к столу. Написал в строке «ответить»:

«Эвинья, я очень хочу, чтобы ты приехала в Баию. Парни и мама ждут тебя. Твоя сестра Оба сойдёт с ума, если ты не приедешь. Ошун страшно расстроится. Эшу вообще свихнётся: он уже месяц не может говорить ни о чём другом. И своих племянников ты должна увидеть: они чудесны. Прошу тебя, не отменяй каникул. Прилетай домой, прилетай ко мне, я скучаю. И возьми с собой свою подругу, как собиралась. Обещаю, я всё решу сам.»

Обалу отправил письмо. Откинулся на спинку кресла. И, закрыв лицо руками, чуть слышно, беспомощно прошептал:

– Ма-ам…

Тишина. Тьма. Шелест дождя. Отчаяние.

За окном, заштрихованным дождём, соткалось лилово-белое пятно света. Играя холодными искрами в каплях воды, оно озарило стекло, просочилось в комнату, – и, наконец, Нана Буруку перешагнула через подоконник.

– Я здесь, Обалуайе.

Обалу развернул своё кресло. Изумлённо воззрился на гостью. Нахмурился. Медленно выговорил:

– Что ты здесь делаешь, Нана Буруку? Я звал не тебя!

– Не меня? – без удивления переспросила она. – У тебя есть другая мать, мой мальчик?

– Моя мать – Жанаина. Ты ошиблась. Уходи.

– Жанаина… – Усмехнувшись, дона Нана присела на край стола. – Ты никогда не думал о том, что моя сестра оказала тебе очень плохую услугу? Едва родив тебя, я сразу поняла, что жизнь твоя станет ужасной. У тебя злое сердце. Ты урод. Ты неизлечимый инвалид. Ты никогда не сможешь ходить. Тебя не полюбит ни одна женщина. Зачем, скажи, зачем таким жить на свете?

Обалу молчал.

– Но ты был моим сыном. И я не хотела твоих страданий. Я оставила тебя в роддоме, зная, что через несколько дней ты умрёшь. Умрёшь, не познав боли, тоски, одиночества. Младенцы, знаешь ли, не чувствуют всего этого. Они уходят в небытие с улыбкой, не понимая, что теряют. И не теряя ничего. Но Жанаина всегда была дурой! Она пришла – и унесла тебя! В полной уверенности, что совершает благодеяние, идиотка! Ты готов поблагодарить её за это? Ты был счастлив хотя бы один час в этой жизни?

– Вообрази, был, – ровным голосом отозвался Обалу.

Нана усмехнулась, саркастически подняв бровь. Несколько раз сомкнула и разомкнула ладони.

– Что ж, прекрасно, мальчик. Ты и в самом деле похож на меня. Но, видишь ли, я – Нана Буруку. Я создала из первородной глины голову первого человека. И все человеческие умы открыты мне. Тем более – мозги моих детей. Я знаю, ты научился закрывать от меня своё ори. Ты очень умён, мой малыш, этого у тебя не отнять. Но в такие моменты как недавний, – Нана непринуждённо кивнула на «спящий» компьютер, – твоя защита слабнет. И я снова легко вхожу в твою голову.

– И?.. – Протянув длинную, мускулистую руку, Обалу включил настольную лампу, прямо и холодно посмотрел в лицо Нана. – Знаешь, невежливо засиживаться ночью в доме человека, который даже не приглашал тебя в гости.

– Как тебе не стыдно говорить так с матерью?

– С матерью – было бы стыдно. А тебя я просто прошу уйти. Пока что прошу вежливо.

– Я пришла предложить тебе сделку, – сухо сказала Нана.

– От которой я не смогу отказаться? – усмехнулся Обалу.

– Отчего же? – сможешь. Я уважаю твою силу, Царь Выжженной Земли. Но мне кажется, что мы с тобой сумеем помочь друг другу.

– Что же ты можешь мне предложить?

– Ты не спрашиваешь, что должен сделать?

Обалу молчал. Две белые бабочки суматошно носились вокруг маленькой лампы, глухо ударяясь о стекло и отбрасывая на потолок мохнатые тени. Дождь за окном пошёл сильнее. Свет лампы озарял лицо Нана, делая его похожим на терракотовую маску.

– Ты правильно сделал, мой мальчик, позволив Эве приехать в Баию и привезти её… подругу. Это верное решение. Мне не составит труда сделать так, что эта девушка станет твоей.

– Тебе это не под силу, – почти безразлично отозвался Обалу.

– Не под силу? Мне?.. Не оскорбляй меня, малыш, – холодно улыбнулась Нана. – Люди так глупы! Их мозги до сих пор ничем не отличаются от той глины, из которой я их когда-то делала. Нет ничего легче, чем управлять головами людей, поверь мне! Эта кариока будет твоей, даю слово. Ты ведь можешь спать с женщиной?

– Ты знаешь, что да.

– Знаю. И это будет действительно Габриэла. Не иаба[54] с её внешностью, нет! До таких дешёвых трюков я не опущусь! К тебе, мой мальчик, придёт она сама. И окажется в полной твоей власти. Более того – будет считать это счастьем!

– Как долго? – бесстрастно уточнил Обалу.

– Не знаю, – пожала плечами Нана Буруку. – С женщинами никогда нельзя ничего знать заранее. Но Габриэла ляжет в твою постель, причём добровольно и с радостью, – это я могу гарантировать. Тебе подходят такие условия?

– Допустим. Чего же ты хочешь взамен?

– Немногого. Ничего такого, чего ты не смог бы, мой Обалуайе. Обернись.

Недоумевая, Обалу развернул кресло. На стене над его головой рядом с илеке Обалуайе – связкой коричневых, жёлтых и белых бусин – висел сухой калебас, заткнутый соломенной пробкой. Обалу изумлённо посмотрел на него. Затем повернулся к матери.

– Мой калебас? Оспа? Но это же… Нет! Ты ведь шутишь?! Нет!

– Почему? – не меняясь в лице, спросила Нана.

– Потому что его запечатали на макумбе много лет лет назад! Так решили ориша! Даже Эшу сказал тогда «да»! И с тех пор калебас не открывали. Да никто и не может его открыть – кроме меня! – Обалу недоверчиво усмехнулся. – Ты сошла с ума, Нана Буруку. Зачем тебе понадобилось выпустить чёрную оспу и убить полгорода?

– Мальчик, ну за кого ты меня принимаешь? – слегка поморщилась Нана. – Ничего такого мне не нужно. Я пока ещё в своём уме. Болезнь, которая закрыта здесь, – она протянула руку через плечо Обалу и легонько постучала накрашенным ногтем по шероховатой стенке калебаса, – уже не та, что была когда-то. Ориша запечатали её своими заклятьями, и оспа ослабела. Она больше никого не убьёт. Ну, разве что сделает похожим на тебя. Детей она вовсе не сможет коснуться, Эшу не допустит этого[55], и…

– Тебе не позволят так поступить! И… зачем тебе это?

– Я не нуждаюсь ни в чьём позволении. И не обязана отчитываться ни перед кем. Но отвечу: мне нужен Бротас. Пустой, очищенный от той швали, которая торгует наркотиками в переулках и крадёт всё, что видит, под покровительством твоего брата Шанго. Я не могу, видишь ли, ждать, пока эти выродки сами перестреляют друг друга! У меня на руках большой бизнес. Мне нужен этот район. Болезнь очистит фавелы в Бротасе. Кто не заболеет – тот уйдёт сам, спасаясь. Просто, не так ли?

– Но Шанго никогда не допустит тебя в Бротас! Это его место! Там повсюду его террейро! Повсюду гремят атабаке в честь Повелителя Молний!

– Шанго?.. Поверь мне, у Шанго скоро заболит голова совсем о другом. Жизнь без мозгов крайне хлопотна, знаешь ли… – Нана с гримасой отвращения развела руками. Встала, прошлась по комнате. Осторожно сняла со стены калебас и положила на колени Обалу.

– Никто, кроме тебя, не откроет этот сосуд. Помоги мне, мой мальчик, – а я помогу тебе. И никто ничего не узнает. Женщина, которую ты любишь, придёт и будет умолять тебя овладеть ею. Вы с ней будете счастливы. И это обойдётся тебе всего лишь в несколько пятнышек на коже сброда, наводнившего Бротас. Только несколько пятнышек, Обалуайе! И Габриэла будет твоя!

Обалу молчал, уставившись в пол. А когда через минуту он поднял взгляд, – Нана Буруку уже не было в комнате. Два мотылька продолжали с тупым стуком ударяться о стекло лампы. На коленях Обалу, отбрасывая на пол круглую тень, лежал заткнутый пучком соломы калебас. Обалу пристально смотрел на него. Его корявые, сильные, привыкшие к костылям руки отчаянно дрожали, и он никак не мог стиснуть их в кулаки.

Нана Буруку вышла из дома под дождь. Улыбнулась. Извлекла из сумочки маленький айфон и с минуту смотрела на его экран. Улыбнулась ещё шире. Выскользнула за калитку. Задумалась на миг – и оставила её открытой.

Негр Зе Джинга стоял под фонарём и, зажав под мышкой беримбау, пересчитывал на мокрой от дождя ладони монеты. Мулат Секо смотрел через плечо Зе и, шевеля толстыми губами, тоже считал. Как ни старались друзья, у них раз за разом получалось восемь реалов. Восемь реалов! На двоих! Зе и Секо переглянулись. Они были обитателями Бротаса, на двоих им приходилось тридцать шесть лет, и оба были глубоко несчастны.

– Ясмина убьёт меня, если я не принесу денег, – шёпотом признался Зе. – С утра она сказала: доставай где хочешь, мы третий месяц не платим за свет, а малышу нужно лекарство…

– Эта сучка морочит тебе голову, брат, – убеждённо заявил Секо. Зе насупился:

– Никогда не говори так про мою женщину!

– Но бабы все такие, поверь мне! Где это видано – лекарство для чёрного пацана? Само должно всё пройти! Кроме того, это её сын, а не твой, пусть сама и ищет деньги! Дала же она тебе вчера что-то?

Джинга лишь виновато поморщился. Ясмина в свои семнадцать лет была вовсе не глупа. Зе стоило больших трудов убедить её в том, что у него в Ондине есть друг, который владеет аптекой и, конечно, продаст своему приятелю нужное лекарство за полцены! Ясмина посмотрела недоверчиво, но всё-таки дала сорок реалов. И все их Зе проиграл час назад на углу улиц Пираитинга и Убиратан! Надо же было додуматься – сесть за карты с Эшу!

– Я тебе говорил, но ты ничего не слушал, – уныло напомнил Секо. – Я сам должен Эшу третью неделю. Если не верну долг – сам понимаешь…

О да, Зе понимал.

– Может, сыграем с кем-нибудь ещё?

– На восемь реалов? Смешить людей?!

Положение было отчаянным. С чёрного неба лил дождь. Восемь реалов оставались восемью реалами. Животы приятелей были пусты, будущее не сулило добра. Они брели сквозь дождь по пустому ночному городу, не разбирая дороги и ёжась от ветра. И каждый отчаянно желал помочь другому.

– Спустимся в Амаралину, – помолчав, предложил Зе. – Сегодня там большая жога. Я всё равно должен вернуть местре беримбау: его наконец-то починили. Может, удастся что-то одолжить у ребят… У Ошосси всегда есть деньги! Эх, была бы у меня такая же сладкая рожа, как у нашего Охотника, – а не этот горелый блин! Все гринги с их долларами были бы мои!

Секо только махнул рукой:

– Ошосси я не могу вернуть сотню с прошлого Рождества. Куда тут просить ещё… Может, хотя бы поиграем? Капоэйра – такая вещь, самое тяжёлое настроение поднимется! Я так и не понял, как делать ту подсечку, местре покажет ещё раз…

– Не могу играть, когда жрать хочется, – тоскливо сознался Зе. – Зайдём к твоей матери?

Теперь уже на физиономии Секо появилось смущённое выражение.

– Мать сказала, чтобы я дома и не появлялся! Понимаешь, когда Теа поступила в колледж, наша старуха как с ума сошла! «Теа выучится, она станет человеком, она успокоит мою старость, а вы все копия ваш пьяница-папаша, убирайтесь вон из кухни!» Хоть вовсе домой не приходи теперь!

– Несправедливо, – посочувствовал Зе. – Чего плохого ты сделал, чтобы выкидывать тебя из дома?

Чего плохого, мрачно подумал Секо. Всего-навсего забрал из тайника за посудным ящиком деньги, которыми Теа собиралась заплатить за своё ученье. Конечно, она их заработала, и всё такое… Но могла бы и сама поделиться с родным братом!

– Ваша Теа вообще-то неплохая девчонка, – осторожно заметил Зе.

– Знаю, – буркнул Секо. – Поэтому чтоб и духу твоего возле неё не было! Ты – семейный человек, запомни это, брат! А Теа нужен порядочный мужчина!

Приятели остановились. Мрачно посмотрели друг на друга. Одновременно вздохнули и зашагали дальше сквозь дождь.

– Можно пойти к ресторану доны Оба, – подумал вслух Зе. – После полуночи она всегда выставляет на заднее крыльцо то, что осталось от ужина…

Негодующим жестом Секо дал понять, что так низко он ещё не пал.

– Впору в самом деле возвращаться к «Молниям Шанго»… – проворчал он. – Золотые были денёчки, а?

Зе только тяжело вздохнул. Он и сам частенько вспоминал о пакетах с героином в карманах куртки, о сигаретах с маконьей и о том, какой недурной доход приносил этот бизнес.

Вслух же он напомнил:

– Мы же дали слово местре Йанса. Это слышала вся школа.

– Ну, дали… И оказались дураками! – вспылил Секо. – Что толку подыхать с голоду? Капоэйра не кормит, брат, это ведь просто игра! С чего-то же надо жить? Если бы я мог принести матери хоть пару сотен…

– Подожди, – изменившимся голосом перебил его друг, останавливаясь посреди дороги так резко, что Секо налетел на его плечо. – Взгляни на это! И скажи, что я не сошёл с ума!

Секо недоумённо осмотрелся. Он сам не заметил, как они поднялись на холм и оказались в богатой части Ондины. Вдоль улицы тянулись высокие заборы с электрической проволокой наверху. Прочные ворота были заперты. Мертвенный свет фонарей освещал их металлические надёжные запоры. Но Зе указывал на калитку в двух шагах. Она была открыта. И чуть слышно скрипела под порывами ветра.

– Ничего себе… – одними губами обалдело выговорил Зе. – Какие идиоты здесь живут? В таком доме – и не запирать вход?!.

Приятели переглянулись – и в мгновение ока оказались возле калитки, за которой шелестел мокрый сад. Две чёрные тени скользнули под отяжелевшие от дождя ветви питангейр.

– Послушай, брат, может, не станем? Здесь какой-то подвох, клянусь тебе… Даже собаки нет!

– Да брось ты! Хозяин наверняка приехал пьяным, забыл запереть калитку и храпит сейчас вовсю! Будем дураками, если упустим случай!

– В таких домах калитку запирает прислуга, а не хозяева.

– Но ведь никого нет… Зе! Мы ведь обещали местре…

– Секо! – Зе остановился. Дождь сбегал по его чёрной физиономии, белки глаз угрожающе светились. Кабаса беримбау в его руках мокро блестела под дождём. – Мы обещали не связываться с наркотой! И держим своё слово, не так ли?

– Но…

– Послушай, у меня семья! Мои женщина и ребёнок умирают с голоду – а я буду думать о данном слове?!. Если трусишь – иди, не держу! Сиди и дальше на шее у сестры!

Секо оскорблённо засопел, сжал кулаки – но крыть было нечем.

Вскоре оба приятеля крадучись поднимались по крыльцу к неприкрытой двери особняка. Секо на всякий случай вытащил из-под куртки пистолет, – но тёмный холл был пуст.

– Дьявол, сколько же здесь дверей! Не знаешь, откуда и начинать… Посвети, брат! Да положи ты беримбау, ещё зацепишь им что-нибудь!

– Не могу! Это беримбау местре! Не дай бог потерять…

Зажёгся голубой экран дешёвой «нокии».

– Смотри – картины! У-у, сколько их тут – на всех стенах… Красивые! Как думаешь, если…

– Будешь тащиться с ней через весь квартал, придурок? Здесь повсюду полицейские патрули! Надо искать цацки, золото, деньги! То, что можно рассовать по карманам! Пошли наверх! Только не топочи как мул! Гаси телефон, могут увидеть с улицы!

В доме было тихо. Не слышалось ни храпа, ни разговора, ни бормотания телевизора. Наугад Секо толкнул одну из дверей – и попятился, поднимая оружие.

В этой комнате было так же темно, как и в остальных. Но от сквозняка неожиданно вспыхнул яркой голубизной огромный экран компьютера на столе, и в его свете Секо увидел разворачивающуюся к нему странную бесформенную фигуру. Мулат чуть не заорал от страха, но вовремя сообразил, что перед ним – инвалид в кресле. И на столе рядом с ним – ни телефона, ни сигнальной кнопки.

От сердца разом отлегло. Сжимая пистолет, Секо медленно поднял другую руку в успокаивающем жесте.

– Тихо, сеньор. Не беспокойтесь. Мы не убийцы. Мы только возьмём кое-что – и уйдём. Но если вы поднимете крик – клянусь, я выстрелю! Не будем шуметь, да?

За его плечом шумно дышал Зе. Он тоже на всякий случай достал оружие. Но мулат в инвалидном кресле, казалось, ничуть не был напуган. Свет монитора освещал сбоку его лицо: плоское, с резкими чертами, обезображенное крупными рябинами. Короткие косички делали его голову похожей на морского ежа. Глаза – длинно разрезанные, блестящие, умные, смотрели на растерянных грабителей спокойно и, казалось, с лёгкой насмешкой. В руках инвалида был странный вытянутый сосуд, похожий на бутыль.

«Может, он уже успел вызвать полицию? – со страхом подумал Секо. – Пожалуй, лучше уходить…»

– Парни, убирайтесь, – негромким, скрипучим голосом посоветовал хозяин дома. – Здесь нечего взять. Моего брата нет дома, а все банковские карточки и наличные деньги – у него. Я – развалина и нигде не бываю один. У меня нет ни реала. Женщины здесь не живут, поэтому драгоценностей в доме нет. Дорогой посуды – тоже. Можете, правда, забрать мой телефон и ноутбук, но это – старьё. Самое дорогое здесь – мой рабочий «МАК», но он огромный. Вас с ним повяжут на первом же перекрёстке.

В полном отчаянии Секо понял, что проклятый калека не врёт. И что радужный, сказочный случай, который выпадает раз в сто лет, – открытый и пустой богатый дом, – оказался пшиком. Не тащиться же, в самом деле, по кварталу, полному полицейских, с тяжеленной техникой в руках… Дьявол, дьявол! От ярости и разочарования у Секо потемнело в глазах. А с монитора компьютера на него с улыбкой, словно издеваясь, смотрела золотистая красавица-мулатка в лимонно-жёлтом бикини. В другое время Секо не отказался бы подольше потаращиться на такую, но сейчас горло переклинило от ненависти.

– Нет женщин, говоришь? – хрипло переспросил Секо, глядя на монитор. – А эта гатинья[56] тогда кто же? Твоя подружка? У-у-у… Порно онлайн, мой красавчик? Развлекаешься, пока дома никого? И что, твой бананчик работает? Впрочем, с твоей рожей и этим креслом ни банан, ни бабки не помогут, да-да… Слушай, как такие, как ты, живут без баб? Этак всю жизнь продрочишь на чужие фотки и сдохнешь как…

Отчаянный тычок в спину от Зе заставил Секо замолчать. В лице инвалида больше не было насмешливого спокойствия. Некрасивые черты исказились таким бешенством, что Секо отшатнулся. Страх шершавыми мурашками скользнул по спине. Что-то странное, нечеловеческое засветилось в глазах урода. Его огромные корявые руки стиснули сосуд на коленях, и Секо, наконец, разглядел, что это – старый тыквенный калебас, заткнутый соломенной пробкой. А за спиной вдруг раздался грохот: это выпал беримбау из рук Зе. Боясь выпустить из виду руки инвалида (а вдруг под этой бутылкой у него пушка?), Секо нервно обернулся:

– Ты сдурел?!

Физиономия друга была искажена ужасом, губы дрожали. Зе смотрел куда-то в сторону и вверх. Секо проследил за его взглядом – и увидел на стене илеке. Коричневые, белые, жёлтые бусины, чередуемые с пучками соломы.

– Обалуайе? – недоверчиво переспросил он. И встретившись взглядом с узкими, беспощадными глазами человека в инвалидном кресле, шарахнулся в сторону. Рядом с ним повалился на пол Зе, и Секо, почти теряя сознание от страха, понял, что это – не галлюцинации и друг видит то же самое: бесформенную, укутанную в солому фигуру, поднимающуюся из кресла, растущую вверх, вверх…

– Обалуайе, антото арере… – срывающимся голосом бормотал за спиной Секо негр, простёршись на полу. Секо упал на колени, хотел было поднять руки в ритуальном жесте – и не смог… В воздухе запахло палёным. Как в кошмарном сне, мулат смотрел на то, как из-под пучков соломы поднимается чёрная, мускулистая, покрытая отвратительными язвами рука. Запятнанные гноящимися болячками пальцы сжали соломенную пробку калебаса – и с силой выдернули её. Секо отбросило к стене, – и улыбающееся лицо мулатки на мониторе померкло.

…– Секо! Секо, вставай! Секо, брат, ты жив? Секо, ради Мадонны, открой глаза!

Морщась, мулат разлепил веки, сел. Под его задом был мокрый асфальт. Небо над крышами города уже светало. Дождь больше не шёл.

– Зе… Какого чёрта? Что случилось?

– Нам конец, – лаконично сообщил негр. И, глядя в его расширенные, полные слёз глаза, Секо понял, что ему ничего не приснилось и не почудилось.

– В чей дом мы залезли, брат? Кто был этот малый в кресле? Я видел то же, что и ты? Мы оскорбили ориша Обалуайе?!

По щеке Зе скатилась тяжёлая слеза. Губы его тряслись, негр не мог даже кивнуть.

– Пойдём к доне Кармеле! – торопливо, стараясь скрыть панику в голосе, сказал Секо. – Идём прямо сейчас, у неё всё равно утренняя смена в отеле! Дона Кармела – Мать Святого, она скажет, что делать! Мы ведь не хотели, мы не знали… Обалуайе должен понять! Можно сделать эбо[57], и…

– Поздно. – Зе вытянул руку.

Сначала Секо показалось, что друга просто искусали москиты. Но, приглядевшись, он увидел у пятнышек, вздувшихся на чёрной коже Джинги, желтоватые головки. Ледяной ужас окатил мулата с головой. Он перевёл взгляд на собственное предплечье. И, зажмурившись, выругался – страшно, отчаянно, безнадёжно.

До рассвета Обалу неподвижно сидел в своём кресле. Пустой калебас валялся у его ног. На полу у порога комнаты лежали два пистолета и беримбау. В раскрытую дверь несло сквозняком. Экран компьютера давно погас.

Дождь перестал и через подоконник осторожно перебрался первый, ещё слабый луч солнца, когда Обалу поднял голову. Протянул руку, оживил компьютер, нашёл вызов такси онлайн и перечислил деньги за поездку в один конец. Затем достал из-за стола костыли и тяжело, с трудом начал подниматься из кресла.

Через полчаса у калитки остановилась машина. Шофёр вышел, помог парню-инвалиду усесться на переднее сиденье, убрал в багажник его костыли и вернулся за руль. Вскоре машина вынеслась на автостраду и ориша Обалуайе покинул Чёрный Город Всех Святых.

До старой фермы, в ворота которой упиралась лесная дорога, такси добралось через час. Обалу отпустил машину, дождался, пока автомобиль развернётся и скроется за поворотом на шоссе. Опираясь на костыли, прошёл в рассохшуюся калитку. Осмотрелся.

Здесь, на ферме бабушки Энграсии, всё было так же, как всегда: тихо, спокойно, наполнено солнечными лучами, летучими тенями, писком птиц, мельканием бабочек над полузаросшим ручьём, монотонным журчанием воды… На листьях питангейр и старого мангового дерева ещё искрились капли ночного дождя. В пёстрых зарослях кротонов копошилось, бранясь резкими голосами, семейство туканов. Целая стайка радужно-зелёных колибри мельтешила в воздухе над пластиковой поилкой, прибитой к столбу веранды. По крыше, цепляясь клювами за черепицу, лазили жёлтые жандайя[58]: птицы здесь совсем не боялись людей. Когда Обалу подошёл к дому, попугаи нехотя взмыли вверх – и тут же опустились на место.

К изумлению Обалу, в старом доме кто-то был. Бабушка умерла несколько лет назад, и в те дни, когда на ферме не проводилась макумба, здесь мог оказаться только один человек. И Обалу, хлопнув в ладоши, позвал:

– Дон Осаин!

Ему ответили не сразу. Но через несколько минут с веранды послышались шаги и на крыльцо, спугнув колибри, вышел чернокожий старик в шортах цвета хаки, с обнажённым худым торсом. Лицо его, поросшее короткой курчавой бородой, было удручённым и усталым. При виде Обалу он поднял брови, недоверчиво почесал в затылке – и вдруг широко улыбнулся, блеснув крепкими, как у молодого, зубами:

– Малыш Обалуайе! Тебя мне сам Господь послал! Иди скорей сюда!

Обалу знал дона Осаина столько же, сколько помнил себя. Бабушкин сосед жил на заброшенной табачной плантации у самой кромки каатинги[59], далеко от автострады и больших городов, в двух шагах от фермы доны Энграсии. Семьи у старика не было. Но дня не проходило, чтобы к разваливающимся воротам его дома не подъехала городская машина. Из автомобиля мать выносила на руках больного ребёнка, или взрослые дети выводили старика-отца, или муж помогал выбраться беременной жене. В хижину на краю леса являлись с гниющими ранами, с непроходящими болями, с безнадёжными опухолями и старыми ноющими шрамами. Иногда к дону Осаину приезжали дипломированные врачи из Баии и Сан-Паулу. Оставив свои дорогие автомобили у ворот, светила медицины босиком проходили на просторную, открытую воздуху и солнечному свету веранду и подолгу толковали с чёрным стариком в линялых шортах и рваной футболке. В нескольких штатах люди знали: дон Осаин поможет там, где в самых дорогих клиниках только разведут руками.

Обалу любил бывать у старика. Когда ты с детства ковыляешь на костылях, футбол, любовь и капоэйра – не для тебя. Приезжая на ферму бабушки, Обалу обычно на весь день уходил к соседу: слишком тяжело было смотреть, как братья носятся, вопят, дерутся и заигрывают с девчонками. У Осаина же было тихо и спокойно. В ветвях пикуи и манго щебетали птицы. Под домом жила чета броненосцев. На глиняной куче грелись игуаны и зелёные черепахи с длинными шеями, а в дупле старого какаового дерева обитало семейство енотов. Из мебели в доме старика была лишь старая, скрипящая на все лады железная кровать, ящик из-под кокосов, заменявший тумбочку, на котором высился древний телевизор с несносным характером, да полки с книгами. Целые дни старик и мальчик-инвалид проводили под тростниковым навесом, где в тени сохли пучки трав и листьев. Там же Осаин готовил свои снадобья. Обалу никогда не бывал в тягость старому знахарю: напротив, им всегда находилось о чём поговорить. К двенадцати годам Обалу знал названия всех трав и корешков, висящих на прочных «табачных» нитях под навесом, помнил, как и для чего их использовать, из каких растений делаются отвары, из каких – порошки, что нужно пить, что – вдыхать через нос, чем смазывать кожу, а что ни под каким видом не пробовать даже кончиком языка. Сам Обалу рассказывал старику о прочитанных книгах, о кино, о компьютерных программах, о квантовой физике, о своём новом айфоне, о выставке картин в Рио, о последних иллюстрациях Марэ… Дон Осаин слушал, кивал, задавал серьёзные вопросы и выслушивал пространные ответы, – а чёрные узловатые руки старика при этом не переставали перетирать, толочь, нарезать, разминать, отмерять, всыпать в кипяток, размешивать, процеживать… Обалу слушал, смотрел и учился. Несколько лет назад он даже решился было совсем переехать к Осаину, но Марэ так всерьёз расстроился… Да и о том, чтобы провести в дом старика Интернет, не могло быть и речи: там регулярно гасло даже обычное электричество…

Сейчас Обалу понял, что ему сказочно повезло: дон Осаин оказался чем-то настолько занят, что ему и в голову не пришло спросить, с какой стати внук Энграсии приехал на рассвете, один, без братьев… Стало быть, здесь пока можно остаться. Хотя бы до тех пор, пока дон Осаин не начнёт задавать вопросы. Что будет после, Обалу не знал и мучительно не хотел об этом думать. Перед его глазами до сих пор стояло перекошенное от ужаса лицо чёрного парня, который, выронив пистолет, рухнул перед ним на колени. В пальцах по-прежнему ощущалась шероховатая соломенная пробка, в ушах звучал глухой стук упавшего на пол пустого калебаса.

«Я не хотел этого… Матерь божья, я же не хотел этого! Если бы только этот болван с пистолетом не оскорбил Габриэлу!.. Мою Габриэлу… Я сделал то, что нужно Нана Буруку… Что же теперь?..»

Вслух же Обалу спросил:

– Что случилось, дон Осаин? Я не вовремя? У вас гости?

– Ты всегда вовремя, малыш. – Старик торопливо поднимался по крыльцу. – Ума не приложу, что делать: он совсем плох… Он шёл ко мне, но упал здесь, у ворот дома Энграсии. К счастью, я пришёл проверить дом после ливня и увидел…

Тот, о ком говорил Осаин, лежал у стены веранды, на полу, на старой тростниковой циновке, запрокинув голову и хрипло, тяжело дыша. Это был чёрный человек лет пятидесяти – огромный, кряжистый, как ствол старого дерева. Даже кожа его напоминала потрескавшуюся кору, сплошь покрытую татуировками. Курчавые волосы были наполовину седыми. Некрасивое, грубое лицо с плоским носом и крупными, потрескавшимися от жара губами показалось Обалу смутно знакомым. Но вспомнить, где он мог видеть этого человека, Обалу не мог.

– Даже не открывает глаз! – озабоченно говорил за его плечом дон Осаин. – Ничего не ест, весь горит! Я приготовил снадобье, но он нипочём не хочет пить! Ты можешь что-нибудь сделать, малыш?

– Конечно. – Обалу, отставив один костыль и держась рукой за перила веранды, неловко опустился на пол. Получилось плохо, он всё-таки упал, но, предвидя это, успел ухватиться за протянутую руку Осаина и не грохнулся на спину. Осторожно провёл ладонями по лицу больного. Сосредоточился.

– Ничего страшного, – сказал он через минуту. – Сердце как у молодого. Простая лихорадка. Нервное истощение. Очень тяжёлые мысли. И, кажется, ещё и… Нет, я ошибся, этого нет. Это очень сильный человек. У него отменное здоровье. Но то, что творится в его голове, хуже любой болезни. Я ничего не могу с этим сделать. Я не работаю с чужим ори, дон Осаин! Нельзя лазить в мозги человека без его разрешения!

– Но лихорадку же можно снять? Это ведь не проклятье и не сглаз? – обеспокоенно спросил Осаин. – Я не почувствовал ничего такого…

– Я тоже не чувствую. Значит, сейчас уберём. – Обалу закрыл глаза и пожалел, что рядом нет Эвы с её ласковой, тёплой аше. При мысли о том, что он долго ещё не посмеет показаться на глаза сестре, у Обалу снова болезненно сжалось сердце. Но сейчас не было времени думать об этом. Он собрался с силами – и его аше цвета стали, колючая, искрящаяся холодными бликами, вошла заточенным лезвием в облако боли, окутывавшее незнакомца. Тот вздрогнул, хрипло выругался сквозь зубы – и затих.

– Кто это такой, дон Осаин? – спросил Обалу час спустя, когда они со стариком сидели на тёплых от солнца ступенях веранды, пили кофе и смотрели, как птицы скачут по ветвям мангового дерева. – Ваш друг?

Старик, помедлив, кивнул.

– У него такие же наколки, как у нашего Ошосси. Он пришёл из тюрьмы?

И снова молчаливый кивок. Плод манго мягко шлёпнулся в мокрую от росы траву возле крыльца. Обалу протянул за ним руку.

– Кто займётся его ори? Я не понимаю, как он может со всем этим спокойно жить.

– Он и не может, – отозвался дон Осаин, допивая кофе. – Но это после… после. Сейчас Рокки просто надо спать.

– Его зовут Рокки? – усмехнулся Обалу. – Как в старом кино со Сталлоне? Тюремная кличка?

Осаин не успел ответить: за калиткой послышался приближающийся рокот мотора. Машина остановилась. Хлопнула дверца. Открылась калитка – и во двор ввалился Шанго. За поясом его торчал пистолет. Футболка была почему-то насквозь мокрой.

– Ты?.. – ошалело спросил Обалу, ожидавший увидеть кого угодно – но не своего старшего брата. – Здесь? Что стряслось?

Шанго покачнулся, неловко ухватившись за перекладину калитки, – и Обалу понял, что брат смертельно пьян. Мобильный телефон вылетел из заднего кармана джинсов Шанго и упал на сухие листья рядом со шлёпанцем Обалу.

– Ты вёл машину в таком состоянии? От самой Баии? В чём дело, Шанго? Что-то дома? С Ошун, с детьми? Я могу помочь? Может, позвонить маме?

Шанго уставился на брата в упор, словно не узнавая. Нахмурился. Сипло выругался, снова качнулся – но на ногах удержался. В этот миг разразился звоном телефон на земле. С его экранчика призывно улыбалась совершенно обнажённая Ошун, и против воли Обалу ощутил испарину на спине.

– Шанго! Тебе звонит твоя жена! Ответь ей!

– Жена?.. – со странной ухмылкой переспросил Шанго. Выдернул из-за ремня пистолет – и три раза подряд выстрелил в телефон. От грохота с деревьев, панически крича, сорвались птицы. Обалу, потеряв равновесие, повалился на землю. Шанго, шагнув к брату, одним рывком вздёрнул его на ноги, сунул Обалу в руки его костыль, пнул ногой дымящиеся останки телефона, пробормотал сквозь зубы: «Прошу прощения, дон Осаин» – и, тяжело ступая, прошёл мимо ошеломлённого старика к дому. Дверь за Шанго захлопнулась. Чуть погодя послышался отчаянный скрип старой кровати, на которую рухнул центнер живого веса. И стало тихо.

– И тут дождь! – огорчённо сказала Габриэла, когда они с Эвой вышли из аэропорта Баии в душный декабрьский полдень. – Что же это такое? Я-то думала, плохая погода останется в Рио… А в Интернете опять пишут про какую-то эпидемию в Баии! И что людей насильно увозят в больницы!

– Глупости, – рассеянно отозвалась Эва, оглядываясь. – Про эпидемию я бы знала… Где же Ошосси? Он обещал встретить нас! Габи, приготовься, ты сейчас увидишь моего брата своими глазами. И поймёшь, что я не лгу тебе. Что твой Обалуайе, – который, между прочим, уже целую неделю тебе не пишет! – вовсе не тот, за кого выдавал себя. Интернет переполнен такими врунами, ты же знаешь это!

– Я знаю, дорогая, что ты мне не лжёшь. Только это я и знаю. – Габриэла не отрываясь смотрела на серые тучки, которые уползали за терминал аэропорта, очищая влажный, синий лоскут неба. – Но, может быть… Может, ты сама чего-то не знаешь о своём брате? Обалуайе… то есть, Ошосси – взрослый мужчина. У него своя жизнь. Большие мальчики, знаешь ли, не всегда рассказывают о своих делах сёстрам! Тем более, младшим!

– Возможно, – помолчав, согласилась Эва. За минувшую неделю она убедилась, что не спорить и соглашаться – лучше всего. Все влюблённые женщины похожи одна на другую…

– Да вон же он! Ошосси! Ошосси, эй, мы здесь! – И Эва, кинувшись к брату, повисла у него на шее.

Ошосси, рассмеявшись, подхватил сестру на руки, стиснул в объятиях, поцеловал.

– Эвинья! Наконец-то ты приехала! Сколько можно учиться, слушай, малышка? Это вредно для мозгов! Того гляди, сделаешься сушёной гусеницей в очках, и даже твоя шикарная попка тебе не поможет… Сеньорита?..

– Познакомься – это Габи! – с некоторой запинкой проговорила Эва. – Габриэла Эмедиату, моя подруга из Рио! Габи, это мой брат, Ошосси де Айока.

Габриэла шагнула вперёд – и в упор уставилась на Ошосси.

Тот растерялся лишь в первое мгновение. Затем, смерив Габриэлу ответным взглядом, неторопливо, широко улыбнулся. Расправил крепкие плечи цвета молочного шоколада. Солнечный свет, пробившись сквозь тучи, заиграл в зелёных, чуть раскосых, ласковых и наглых глазах Охотника. Десятки белых туристок, возвращаясь домой из Баии, увозили в сердце эту медленную, ленивую улыбку и дерзкую зелень глаз. У многих также в памяти оставались опустевшая на рассвете постель и пустое же портмоне, – но разве это не мелочи?

– Ошосси! – с нажимом произнесла Эва. – Габи – моя ЛУЧШАЯ подруга! Прекрати немедленно!

– Вы… Ты меня не узнаёшь? – тихо спросила Габриэла.

В глазах Ошосси мелькнуло беспокойство. Он перестал улыбаться.

– Прости, гатинья, нет. Где же мы виделись? Я никогда не был в Рио!

– Нил Гейман – просто киношник, а сэр Теренс всё знает о людях…

– Нилгейман?.. – окончательно утратив почву под ногами, Ошосси покосился на сестру. – Он кто? Какой-то гринго, да? Делает кино? Я снимался как-то в сериале, но это было давно, да и то потом всё вырезали…

Но Габриэла уже всё поняла. И на миг закрыла глаза. А когда подняла ресницы снова, то лицо её уже было спокойным, весёлым и мило смущённым:

– Ох, прости, ради бога… Я такая глупая! Спутала тебя с… с одним знакомым. Из… Сан-Паулу… Теперь я вижу, что ты – не он. Извини, пожалуйста, это так нелепо вышло! – Она протянула руку. – Я очень рада познакомиться!

– Ничего страшного! – ухмыльнулся Ошосси. – Я всегда к услугам подруг своей сестрёнки! Особенно таких прекрасных… Эвинья, ай… ну что такое? Я же прилично себя веду! Что обо мне подумает сеньорита?

– Теперь ты видишь? – тихо спросила Эва, когда старый «пежо» Ошосси выехал с территории аэропорта и понёсся по трассе. – Твой… Обалуайе просто использовал чужие фотографии, только и всего.

– Да… я вижу, – безжизненным голосом отозвалась Габриэла, и Эве захотелось немедленно застрелить Обалу. Или, по крайней мере, надавать этому паршивцу полновесных подзатыльников…

– Твой брат в самом деле ужасно красив.

– И хорошо знает об этом, – заверила Эва. – Так что, если начнёт приставать к тебе со всякой чепухой – сразу врежь ему в нос! Клянусь, Ошосси поймёт это правильно!

– Мастеру капоэйры – в нос? – грустно усмехнулась Габриэла, вынимая смартфон. – Я не смогу даже дотянуться до него! Но послушай… Если Обалуайе смог найти фотографии Ошосси… Не пляжные, а домашние… Значит, они с ним хорошо знакомы?

– Ошосси хорошо знаком с половиной Баии, – напомнила Эва, чувствуя себя отвратительно. – У него очень много друзей. Я ведь уже говорила тебе…

– Да… Да, конечно. Прости, что я снова спрашиваю. – Габриэла проверяла сообщения, и Эве не нужно было даже смотреть на неё, чтобы понять: опять ничего…

– Опять ничего! Целую неделю! Обалуайе как сквозь землю провалился! Что же такое случилось, боже мой? Неужели я его чем-то обидела? Или разочаровала? Или… напугала? Господи, Эвинья! Наверное, я успела ему наскучить своей болтовнёй! Взгляни, его даже в сети нет! Всю неделю Обалуайе нет в сети! Он пропал после моего последнего письма!

И об этом Эва тоже знала. И сама уже не на шутку тревожилась.

Вслух же она сказала:

– Думаю, дело тут не в тебе. Если ему надоел ваш ро… ваше общение, он мог бы просто тебя забанить.

– Ты права… Но, значит, случилось что-то серьёзное! – Габриэла с коротким нервным вздохом выключила смартфон. – Мадонна… Я ведь даже не знаю его настоящего имени!

Эва вздохнула, понимая, что ведёт себя как последняя предательница и что после того, как истина вскроется, подруга её никогда не простит. Но кто бы мог подумать, что Габи воспримет всё так серьёзно! Что она будет сходить с ума из-за парня, которого никогда не видела! Лучше бы, ей-богу, ей понравился Ошосси…

А старый «пежо» уже петлял по узким, кривым улочкам Пелоуриньо. Вот замелькали по сторонам разноцветные дома знакомого квартала, пронеслась за окном голубая церковь Розарио-дос-Претос, ресторан «Бринкеду», кинотеатр, кафе-мороженое, фруктовый киоск старика Тадеу… Ещё поворот – и покажется дом тёти с облупившейся краской на стенах и всегда открытыми окнами, выгоревшая на солнце вывеска магазинчика «Мать Всех Вод», распахнутая настежь дверь, смеющиеся туристы у входа, кто-нибудь из братьев, сидящий на ступеньках с неизменной сигаретой…

– Мат-терь божья! – Ошосси внезапно ударил по тормозам так, что обеих пассажирок швырнуло вперёд и чудом не расплющило о передние сиденья. – Это ещё что такое?..

Возле дверей магазина стояло такси с распахнутыми дверцами. Рядом на мостовой в беспорядке валялись три туго набитые сумки и сложенная детская коляска. Из одной сумки свешивалось золотистое вечернее платье. Из другой – скомканные ползунки. Тут же лежал на боку пакет-майка из супермаркета, полный скомканных, мокрых детских пелёнок. Рядом с вещами стоял Эшу в сбитой на затылок бейсболке и держал на руках голого чёрного младенца с таким видом, словно это была граната с выдернутой чекой. Второго ребёнка, заливающегося криком на всю площадь Пелоуриньо, держала соседка, дона Аурелия, и на её коричневом, сморщенном, как сушёный плод, личике застыло выражение сокрушительного любопытства. А мать Божественных близнецов, жена Шанго – Повелителя Молний, красавица Ошун, самозабвенно выла на груди своей свекрови. Сквозь её рыдания прорывались самые головокружительные ругательства Города Всех Святых, над которыми, впрочем, всецело доминировало одно:

– Сукин сын! Ах, он сукин сын! Ну что же за сукин сын, Святая дева! Дона Жанаина, дона Жанаина, он просто последний сукин сы-ы-ы-ын… Он бросил меня! Он ушёл от своих собственных детей! Он… он… Он не любит меня больше!

– Девочка моя, девочка моя! Моя драгоценная девочка! – В голосе доны Жанаины нарастало гневное крещендо. – Погоди минутку… Не плачь же, Ошунинья… Ты же знаешь своего мужа! Когда это у Шанго была голова на плечах? Почему ты не позвонила мне сразу? Зачем терпела целую неделю?! Погоди, вот я ему задам, дай только дотянуться до телефона! Он у меня узнает, как издеваться над женой! Этот бандит заплатит за каждую твою слезинку, или я ему не мать!

Ошосси осторожно присвистнул. Эшу повернул голову. Увидел Эву – и на миг в его широко раскрывшихся глазах вспыхнула радость. Но сразу же взгляд Эшу метнулся в сторону. Младенец в его руках спокойно спал – зато тот, которого держала дона Аурелия, завопил вдруг так надсадно и отчаянно, что на миг не стало слышно даже Ошун.

– Мам, Эвинья приехала! – вклинившись между женскими и младенческими воплями, сообщил Ошосси. Ошун и Жанаина мгновенно умолкли, повернулись… и Эва чуть не лишилась чувств.

Ошун, красавицы Ошун, появление которой на перекрёстке города легко могло спровоцировать дорожную аварию, сейчас нельзя было узнать. Правая её щека была рассечена царапиной, на скуле красовался синяк. Как ни была ошеломлена Эва, она всё же определила, что царапина – старая, поджившая, а синяк уже сходит. Волосы Ошун висели всклокоченной массой, измученное лицо было немилосердно зарёвано. Но гораздо более этого Эву напугало то, что над головой Ошун блёклыми газовыми огоньками стояло голубое свечение. Такое же, которое неделю назад она увидела у Эшу. Сияние, говорящее о лжи.

Всего один миг Эва и Ошун смотрели друг на дружку – но Эва успела заметить в глазах подруги отчаяние, мгновенно перешедшее в панический ужас. А затем Ошун ахнула, всплеснула руками, хрипло закричала: «Дона Жанаина, ради всего святого, я не могу, не хочу её видеть, не пускайте Эву ко мне!» – и, закрывая лицо руками, кинулась в дом.

Эва остолбенела. Ошун не хочет её видеть?..

Едва оказавшись с освобождёнными руками, Жанаина выхватила из кармана платья древний мобильный телефон и принялась тыкать в кнопки, от волнения то и дело попадая не туда и яростно чертыхаясь.

– Эшу! – воспользовался Ошосси моментом. – Что стряслось? Ошун ушла от Шанго?!

– Ушла? – Эшу взмахнул племянником так, словно намеревался запустить его в витрину магазина. – Да это Шанго её бросил! Вместе с детьми! Неделю назад свалил из города неизвестно куда! Нашёл время, засранец! Он ещё и вмазал Ошун – ты видел её лицо?

– Твою ж мать… – Ошосси даже присел. – Что Ошун могла такого сделать? Они же четвёртый год живут! И Шанго даже пальцем её не тронул никогда! Он что – был пьян? Или под маконьей?

– Что ты ко мне пристал? – огрызнулся Эшу. Исподлобья взглянув на Эву, невесело ухмыльнулся. – Видишь, какие дела творятся, малышка… И не смотри на меня так: я знать ничего не знаю! Чёрт бы драл всех младенцев… Чем его заткнуть?!

Эва отвернулась, не в силах видеть голубых просверков над головой Эшу. Паника поднималась в ней стремительно, как рвотный позыв. Она посмотрела на тётю, – та, не замечая ничего вокруг, остервенело тыкала в кнопки телефона. Скосила глаза на Ошосси, – тот, уставившись в мостовую, мрачно дымил сигаретой. Было очевидно, что ни брат, ни тётка не видят этого мерзкого синеватого сияния.

«Что же это такое? – с ужасом думала Эва. – Эшу лжёт, но что с него возьмёшь, он всю жизнь такой… Но Ошун?!. Почему, что случилось? Ведь мы же подруги! Для чего ей обманывать меня?»

– Эвинья, мне, наверное, лучше поехать в гостиницу, – вполголоса сказала стоящая за её спиной Габриэла. – Когда в семье неприятности, чужим людям лучше не…

– Перестань, пожалуйста! – сердито отозвалась Эва. – Я не знаю, что произошло, но…

– И телефон молчит! – простонала Жанаина. Её синие глаза от слёз сделались ещё ярче, грудь гневно вздымалась под платьем. Встретившись взглядом с матерью, Ошосси в панике шагнул за спину сестры.

– Мам! Я ничего не знаю! Ей-богу! Я ни с какого боку!..

Эва немедленно уставилась на него. Никакого голубого света над дредами Ошосси и в помине не было.

– Эвинья! – Дона Жанаина, не замечая попятившегося от неё сына, как фрегат под всеми парусами, двинулась через улицу к перепуганной племяннице. И с каждым шагом её лицо менялось, и, когда тётя заключила Эву в свои объятия, она уже широко и счастливо улыбалась:

– Эвинья, девочка моя, моё утешение, моя радость! Ты приехала, наконец-то! Я так счастлива, ты целуешь моё сердце! Но хоть бы раз, хоть бы один раз ты приехала в семью на каникулы – а тут всё было в порядке!

– Почему Ошун не хочет меня видеть, тётя? – взволнованно допытывалась Эва. – Ведь я ни в чём не могу быть перед ней виновата! Меня полгода не было в Баие! Разрешите, я поднимусь и сама поговорю с ней?

– Нет, моя Эвинья. – Жанаина, слегка отстранив племянницу, посмотрела ей прямо в лицо большими, мокрыми от слёз, нестерпимо синими глазами, и Эва невольно подумала: как мог отец уйти от такой красоты?..

– Прости меня, малышка. Но наша Ошун сейчас в таком состоянии, что с ней лучше не спорить. Не дай бог, у неё начнётся настоящая истерика, пропадёт молоко, и что я тогда смогу сделать со своими голодными внуками? Поверь мне, когда всё это разрешится, Ошун придёт в себя и вы поговорите, но сейчас… Сейчас ей можно только плакать.

Эва тяжело вздохнула.

– А кто эта сеньорита? Твоя подруга? Та самая Габи? – Жанаина выпустила из объятий племянницу и протянула обе руки Габриэле. – Доброе утро, девочка моя! Мне нет прощения за то, что моя семья вот так встречает вас!

– Ни о чём не беспокойтесь, сеньора де Айока. – Габриэла с улыбкой пожала ладонь Жанаины. – У меня самой четыре брата и две сестры, так что я всё понимаю, честное слово! Вы бы видели, что творилось у нас в доме, когда мой брат Антонио собрался жениться, а невест оказалось две! Причём одна – на сносях!

Ахнув, Жанаина всплеснула руками и покачала головой.

– Но вы приехали отдохнуть, а тут – такое! Мне так стыдно, девочка моя…

– О-о, я отдохну любой ценой! – с улыбкой заверила её Габриэла. – Баия – моя мечта, я не была здесь десять лет! Я уверена, мы с вами ещё найдём о чём поболтать, а сейчас – я еду в гостиницу.

– Ни за что на свете! – снова всполошилась Жанаина. – Только этого не хватало – в гостиницу! Подруга нашей Эвиньи! Какой позор! Эва, объясни, сколько сейчас стоит номер в отеле, и…

– Мы вместе поедем в Бротас, к Оба. – Эва не сводила глаз с занавески на втором этаже дома, которая чуть заметно покачивалась. Девушка знала – там сейчас, прячась, стоит и смотрит на неё Ошун. – Габи, даже не вздумай спорить! Сестра будет счастлива, что мы остановились у неё! Бротас – это, конечно, не Пелоуриньо… Но тебя никто не тронет: там все знают, ЧЬЯ я сестра! Сможешь даже, если хочешь, гулять по району с фотоаппаратом на животе и пачкой долларов в руке, как гринга! Пойдём в школу Йанса, посмотришь потрясающую капоэйру! И там – террейро доны Кармелы! Увидишь настоящую макумбу, а не шоу для туристов! Думаю, Оба сможет договориться, чтобы тебя туда пустили. Ошосси! Грузи наши сумки обратно, мы едем в Бротас!

– Обинья, честное слово, я больше не могу! – простонала Эва, из последних сил откусив от кокосового бригадейру[60]. – Всё очень-очень вкусно, но… в меня больше не войдёт!

– Вот так всегда! – провозгласила Оба, воздевая к потолку руки. – Девочка приезжает из своего университета худая, как палка, – и ничего не хочет есть! Что от тебя скоро останется? Один чёрненький кудрявый скелетик?!

– Обинья! Я же съела фейжоаду[61], сарапател[62], мунгунзу[63], акараже, наверное, десять штук…

– Три!!!

– Зато каких! – Эва обессиленно указала на тарелку с акараже, каждым – размером с кулак Шанго. – Да ещё и бригадейру!

– Просто смешно! – гневно подытожила Оба. – Только не говори мне, что ты села на диету! Как все эти чокнутые кариоки!

– Ещё не хватало! – фыркнула Эва.

Оба недоверчиво посмотрела на младшую сестрёнку. Со вздохом положила недоеденный бригадейру обратно на блюдо. Покосилась на оплетённый фиолетовыми, розовыми и белыми ипомеями балкон, где в широком индейском гамаке, свернувшись в клубок, мёртвым сном спала Габриэла. Улыбнулась.

– Какая чудная девчушка! Говоришь, она – художник? Критик? Пишет в журналы про всякое ваше искусство? Подумать только, а по ней нипочём такого не скажешь! Управлялась сегодня у меня на кухне, как последняя негритянка с холмов! Я бы просто пропала без вас обеих!

Эва улыбнулась. Когда утром они с Габриэлой вышли из «пежо» Ошосси перед рестораном «Тихая вода», из распахнутых окон заведения доносились отчаянный грохот и ругань. Не успела Эва испугаться – а ей навстречу уже вылетела старшая сестра – запыхавшаяся, растрёпанная, в залитом маслом платье и, к ужасу Эвы, тоже зарёванная.

– Обинья! Святая дева, что ещё случилось?

– Ой! Эвинья! Моя маленькая, ты приехала, слава богу, наконец-то! Что случилось, спрашиваешь ты?! Две мои вертихвостки, Теа и Ясмина! Вдвоём свалились с этой непонятной хворью! Обе в волдырях с головы до пят и со страшной температурой валяются дома! Ясмину заразил муж, этот раздолбай Зе Джинга! А Теа – брат! И что, вот что мне теперь делать?! У меня вечером должны отмечать помолвку, сняли зал за неделю, – а я совсем одна! Слава богу, хотя бы успела купить продукты, но ведь я ничего теперь не успею и… Кто эта сеньорита, Эвинья?

– Добрый день, дона Оба, я – Габриэла Эмедиату, – в который раз за день представилась Габриэла, бросая в угол сумку и деловито увязывая в хвост свои золотисто-пушистые волосы. – Мне приходилось работать на кухне. Покажите, где можно помыть руки, – и я к вашим услугам!

Растерявшаяся Оба не нашлась что возразить. Ошосси потащил сумки Эвы и Габриэлы наверх, а сами девушки ринулись на кухню. Работа закипела. Эва успела только простонать: «Боже, Габи, я испортила тебе каникулы…», получить в ответ свирепое: «Не выдумывай, моя радость!» – и Габриэла накинулась на кучу неочищенных креветок. Кухня наполнилась клубами пара, грохотом посуды, энергичной бранью Оба, стуком ножей и шумом воды: для вечернего ужина требовалось перемыть целую гору овощей и фруктов. Эва плохо умела готовить, но помогать старшей сестре любила: Оба творила еду на кухне так, что наблюдать за ней можно было лишь затаив дыхание от восторга. От острых, пряных, сладких и крепких запахов можно было сойти с ума! Булькало в огромной кастрюле кокосовое молоко. Лилось в сковороду тёмно-янтарное дендэ[64], летели следом розовые, похожие на кораллы, креветки, вскрывались моллюски, чистилась рыба. Варилась и растиралась в плотное тесто для аракаже фасоль. Обжаривались орехи кажу, сыпались к ним креветки и имбирь, и семена киабу[65], варясь в кастрюле, становились из белых – розовыми… И, как всегда, в тот самый миг, когда, казалось, ещё ничего не было готово, – с улицы раздался пронзительный автомобильный сигнал и сразу четыре машины запарковались у края тротуара: прибыли гости. Оба, ахнув, чуть не опрокинула на пол миску с ватапой[66]. Эва уронила нож. Габриэла смахнула со лба пот, дёрнула резинку, распуская свои фантастические кудри, сорвала с талии заляпанный маслом и рыбьей чешуёй фартук, улыбнулась, как королева самбы, – и, схватив блюдо с салатом из морепродуктов, кинулась в зал. Опомнившись, Эва помчалась за ней с бутылками гуараны и вина. Следом принеслась Оба со стопкой белоснежных тарелок, – и праздник начался.

Ресторан опустел заполночь. Измученная Габриэла, даже не приняв душа, рухнула в гамак и уснула. Сёстры остались вдвоём на опустевшей веранде. Над Бротасом раскинулось тёмное, забросанное звёздами небо. Воздух был напоен запахами фруктов и цветущей табебуйи. Лунный свет дрожал на тёмно-красной, как вино, гуаране[67] в высоком стакане. И в сердце Эвы постепенно, тёплыми волнами, входил покой. Несмотря ни на что, она была дома! Дома, в Чёрном городе Всех Святых, спящем в мягких ладонях холмов, под бархатным небом баиянской ночи. Дома – в своей семье…

– Откуда оно взялось? – сонно спросила Эва, кивая на молодое деревце, раскинувшее крону у самого порога ресторана. Ветви дерева были сплошь увешаны цветными тряпочками, шнурками, браслетами из бусин, амулетами из раковин, камешков и перьев и просто перекрученными записочками. – Полгода назад его не было! Это ведь гамелейра, да? Она же очень медленно растёт! Ты купила готовое дерево в кадке?

– Платить деньги за деревья? – фыркнула Оба. – Я пока ещё в своём уме!

Прихлёбывая гуарану, она рассказала сестре о том, как они с Йанса взяли приступом старый шкаф на чердаке. Эва, слушая, только качала головой – ничему, впрочем, не удивляясь.

– Говоришь, тебя просила об этом наша бабушка?

– Именно она. Могла ли я ей отказать? – Оба вздохнула, задумавшись. Смахнула со стола богомола, штурмовавшего недоеденный Эвой бригадейру, и откусила от пирожного сама. – Уф… Этак я скоро перестану пролезать в двери ресторана! Надо почаще заниматься любовью, вот что! Самый надёжный способ похудеть!

– Переезжай к Огуну в Рио! – улыбнулась Эва. – Через месяц станешь тощей как жердь.

– Ну да, и он тут же меня бросит! Очень нужно! – Оба взглянула на увешанную подношениями гамелейру – и сразу перестала улыбаться. – Я зарыла под её корни нож Огуна. Может быть, потому она одна и не сохнет?

– А другие погибли? – уточнила Эва.

– Да, представь себе! Все пятнадцать! Даже та, которую посадила у себя на террейро дона Кармела! Такая жалость, ведь сначала они хорошо начали расти! Так же быстро, как и моя! А неделю назад, как только в Бротас пришла эта проклятая хворь, так сразу и… Неужели человеческие болезни могут убивать деревья? Никогда о таком не слышала!

– Так это правда? – Эва мгновенно забыла про гамелейру. – Я читала в Интернете, но… Оспа в Бротасе – это не новостная утка? Но как же такое может быть? Последняя вспышка была… погоди, дай вспомнить… кажется, ещё в семидесятых! И с тех пор во всём мире ни разу… Даже прививок уже нигде не делают!

– Но у нас тут, слава богу, не оспа! – Оба нахмурилась. – То есть, очень на неё похоже: и волдыри, и гнойники, и температура, но – люди не умирают! И не вылечиваются! Больницы уже забиты! Объявили карантин, на выездах из района вот-вот встанет полиция! Так что очень хорошо, что ты сегодня приехала ко мне! День-другой – и в Бротас уже никто не сможет пробраться! А в других районах ничего такого в помине нет! Это чьё-то колдовство, не иначе!

Эва вздохнула, зная, что в Баие такое случается сплошь и рядом. Подумав, осторожно сказала:

– Должно быть, я зря притащила сюда Габи. Она же может заразиться!

– Брось, – отмахнулась Оба. – Она под моей защитой! Может, я и не самая сильная из ориша, но защитить подругу сестрёнки всё же сумею! Ничего не будет, обещаю тебе!

– А что наш Обалу говорит об этом? Болезни – по его части…

– Ничего не говорит! – сердито фыркнула Оба. – Не отвечает на звонки, не появляется даже в Сети! Ты же знаешь своего брата! Если на него накатит – он ни с кем не станет разговаривать! Возможно, для тебя сделает исключение…

Эва ничего не ответила, но твёрдо решила завтра же повидаться с Обалу – даже если для этого ей придётся карабкаться в окно его дома по лиане.

– А что произошло у Шанго с Ошун? Они, кажется, никогда ещё так не ссорились!

Оба сокрушённо покачала головой.

– Не знаю, Эвинья. Клянусь, я ничего не знаю. Шанго ушёл от жены неделю назад…

– Когда началась эта… «оспа»?

– Кажется, да… Скандал был страшный! Они с Ошун орали друг на друга на весь квартал, все соседи проснулись! Шанго даже избил её, вот ведь сукин сын! Но, когда прибежали я и Йанса, его уже не было, а Ошун рыдала на лестничной клетке как полоумная. Мы хотели ей помочь, но она даже не впустила нас в квартиру. Даже не дала взглянуть на детей! Сказала, что прекрасно справится сама, и захлопнула дверь перед нашими носами!

«Как сегодня – перед моим,» – подумала Эва. В голове царил сумбур. Значит, это правда: Шанго бросил жену и ушёл из дома! Но что тогда означало это проклятое голубое свечение над головой Ошун? Что – если не ложь?!

– И вот… Шанго как в воду канул, даже телефон – вне зоны действия! Ошун целую неделю промучилась с детьми одна, а сегодня, видишь, уже не выдержала… Там и в самом деле что-то неладное, Эвинья! Маленькие дети, конечно, много плачут, но ведь не с ночи же до утра! Они вообще ни на миг не умолкают! Я уверена, Ошун даже двух часов не смогла проспать за эту неделю! Кто сможет выдержать такое? А Шанго, ей-богу, нашёл время для выкрутасов! В квартале – эпидемия! Люди лежат по домам и стонут! Даже деревья вон сохнут! Полиция шляется по улицам, как у себя дома, – разве это порядок? Ходят слухи, что отключат свет и воду! И всех утащат в больницы! Похоже, правительство решило просто уморить весь Бротас разом! Кто может, тот бежит в другие кварталы, люди ещё как-то умудряются прорываться через дальние улицы в Тороро и на Федерасао, но скоро и там всё перегородят! А Шанго на всё наплевать и… Эвинья, о чём ты думаешь?

– Я думаю о том, почему всё это случилось сразу. – Эва задумчиво трогала глянцевитые листья молодой гамелейры. – Эти деревья… «Оспа»… Несчастье в семье Ошун… Шанго должен вернуться, Обинья! Вернуться – и навести порядок в своём доме!

– Завтра дона Кармела обратится к Повелителю Молний на макумбе, – решительно заявила Оба, засовывая в рот последний бригадейру. – Если даже это не поможет – Бротасу конец!

– Да, девочка моя, Бротасу – конец, – задумчиво повторила Нана Буруку, глядя на экран своего компьютера. – Я даже не предполагала, что всё окажется так легко. Стоило Шанго исчезнуть из города – и полиция уже делает в квартале всё, что ей нужно! Ты глупа как пробка, Оба, но вот моя Эвинья уже начинает понимать… Впрочем, и она ничего не сможет сделать. Пятнадцать семян Ироко уже погибли. И будь ты проклята, Оба, вместе с этим ножом Огуна, который ты додумалась закопать под последнее дерево! Если бы не он – Ироко был бы уже мёртв! А теперь… Теперь я должна призвать Ийами Ошоронга. Видит бог, я этого не хотела. Ничуть не хотела. Но у меня нет выбора. Нет! Нет…

Задумчиво произнося всё это, дона Нана постукивала ногтями с лавандовым маникюром по стеклянной столешнице. Левая рука её в это время методично перебирала чётки из раковин-каури, похожих на кофейные зёрна: щёлк… щёлк… щёлк…

– К тому же, нужно будет расплатиться с Обалуайе: он выполнил мою просьбу. Болезнь косит людей в Бротасе. Обалуайе получит свою девчонку: он это заслужил. А Эвинья сильно облегчила мне задачу, притащив эту Габриэлу прямо в Баию! Но это – после, после. А сейчас…

Не договорив, Нана Буруку порывисто поднялась из-за стола и вышла из кабинета. Секретарша в приёмной подняла голову.

– Вы уходите, дона Каррейра?

– Да, Мария. До завтра меня не будет. Со всеми вопросами обращайтесь к дону Ошала. Если будут звонить из мэрии насчёт Бротаса – говорите им, что подготовительные работы уже начались.

«БМВ» доны Каррейра летел по улицам Баии, устремляясь за город. Сразу за Кабулой начались сертаны[68], поросшие редколесьем, солёные болотца, тростниковые заросли. Здесь почти не было машин: лишь дряхлый рейсовый автобус с деревенскими жителями, кряхтя, содрогаясь и отчаянно пыля, полз вверх по холму. Оставив автомобиль на обочине пустынного шоссе, Нана пешком углубилась в каатингу.

Она шла – и менялась с каждым шагом. Дорогой офисный костюм цвета лаванды становился широким лилово-белым иро[69], складками спускающимся до земли. Чётки из каури стали цепью опеле, спадающей, как ожерелье, с шеи ориша Нана. Фиолетовая повязка скрыла волосы. Лицо цвета терракоты напоминало жестокую маску. Холодно, жёстко сияли впадины глаз. Плотно сжатые губы казались каменной складкой древнего ландшафта. Нана Буруку шла и шла – и впереди уже показалась жёлтая линия полувысохших болот, поросших тростником. В воде бродили белые цапли. То и дело они резко опускали клювы, выхватывая из воды лягушку или рыбу – и, запрокинув головы, судорожно заглатывали добычу. При виде Нана они не прервали своего занятия. Та улыбнулась, увидев птиц. Подобрала полы своего одеяния – и пошла дальше по щиколотку в воде. Когда же вода поднялась до её коленей, ориша остановилась. Подняла руки, выпустив из пальцев подол одежды – и её лиловый иро широким кругом лёг на воду.

– Адже Ийами Ошоронга[70]! Я, Нана Буруку, Та, Что Знает, прошу твоего времени! Будем полезны друг другу! Твой брат Ироко вернулся к людям.

Цапли – их было несколько сотен на этих гниющих болотах – повернули головы – и в тот же миг, с шумом хлопая крыльями, поднялись в воздух. От сквозняка закачались стебли тростника, парусом взметнулось одеяние Нана, закачалась её бисерная вуаль. Чёрные впадины жестоких глаз ориша следили за тем, как стая цапель мечется над водой и в мельтешении белых крыльев проявляется сухой, укутанный в белое силуэт измождённой женщины. Ийами Ошоронга неподвижно стояла по колено в воде. Жёлтые безумные глаза не мигая смотрели в лицо Нана. Сквозняк ещё шевелил её седые редкие волосы. Скрюченные морщинистые пальцы перебирали рукоятку клюки.

– Моё почтение, адже, – медленно, вежливо сказала Нана. Сдержанно поклонилась. Ведьма не ответила ей, продолжая смотреть в лицо ориша немигающим пустым взглядом. Цапли, крича, кружились у неё над головой.

– Ориша Ироко вернулся в свой дом. Сейчас он очень слаб. Для тебя не составит труда уничтожить его. Если ты убьёшь Ироко – я дам тебе ребёнка. Слышишь ли ты, Ийами Ошоронга? После смерти Ироко ты получишь ребёнка из моих рук! Даю тебе в том слово Нана Буруку – Той, Кто Знает!

Ийами Ошоронга, не отвечая, смотрела в лицо Нана пустым и страшным взглядом сумасшедшей. Нана выдерживала этот взгляд из последних сил, стараясь не показать охватившего её смятения. Выдержка её уже была на исходе, когда ведьма открыла огромный рот, пронзительно вскрикнула по-птичьи – и стая цапель, шумя крыльями, опустилась на воду в том месте, где только что стояла белая фигура. Сложив крылья, птицы снова принялись невозмутимо вышагивать в воде.

Нана Буруку закрыла глаза, чувствуя, как стала мокрой спина под одеждой. Медленно, с достоинством сделала несколько шагов назад. Но птицы больше не обращали на неё никакого внимания, и Нана, то и дело украдкой оглядываясь через плечо, давя в себе нестерпимое желание побежать, пошла через болото к оставленному на шоссе автомобилю. Её сотрясала дрожь, по лицу бежали струйки пота.

– Будь ты проклят… Будь ты проклят, Ироко! – бормотала она, спотыкаясь на вылезающих из сухой земли твёрдых корнях каатинги. – Будь ты проклята, моя мать! Вот чем приходится заниматься! Ошала, будь ты проклят! Ты никогда, никогда не мог меня защитить! Ты пил мою аше, как кровь, – и плевать на меня хотел! Будь ты проклята, моя сестра, – если бы я знала… Если бы я только знала!..

Близнецы не переставали вопить ни на миг. Стоило Ошун дать грудь одному из них – как тут же принимался реветь другой. В маленькой комнате на втором этаже дома Жанаины было душно, старый кондиционер отважно гудел, но не справлялся с густой декабрьской жарой. Ошун, заплаканная, измученная, ходила от стены к стене то с одним, то с другим малышом на руках уже несколько часов. Волосы, выбившиеся из узла, падали ей на лицо. Ошун не убирала их. Её потухшие глаза смотрели прямо перед собой – без чувств, без света. Она качала детей на руках машинально, не глядя в их сморщенные от крика рожицы – молчаливая, прямая, с окаменелым лицом. Несколько раз она слышала, как осторожно стучит в запертую дверь Жанаина. Но заставить себя открыть дверь Ошун так и не смогла.

В сумерках над черепичными крышами Пелоуриньо взошла луна. Её холодный свет вкрадчиво скользнул в комнату. Близнецы совсем обессилели от крика и теперь лишь жалобно попискивали. Ошун на цыпочках подошла к развороченной постели, осторожно опустила на неё малышей. Выпрямилась, закусив губы и стараясь не расплакаться от боли в спине. От высохших слёз саднили веки. Смертельно хотелось упасть вниз лицом на скомканную простыню, закрыть глаза и умереть.

Вместо этого Ошун взяла со стола пластиковую бутылку и долго тянула из неё теплую воду, роняя капли на липкую от пота грудь. Затем двумя решительными движениями скрутила перепутанные волосы в жгут и, как кинжал, вогнала в них шпильку. Высморкалась в мокрую детскую пелёнку. Шумно вдохнула и выдохнула. И, подняв руку к мертвенному лунному лучу, ползущему по стене, сиплым от слёз и усталости голосом воззвала:

– Салуба, Нана Буруку!

Из лунного света соткалась высокая женская фигура. Нана Буруку шагнула в комнату и непринуждённо присела на край стола.

– Оро ейе, прекрасная Ошун, звезда любви, приветствую тебя!

В её голосе было столько издевательской насмешки, что у Ошун сдавило горло. Не желая показать свой страх, она отступила в тень. Стараясь, чтобы голос звучал ровно, спросила:

– Зачем тебе понадобилось сломать мою жизнь, Нана Буруку?

– Позволь не объяснять тебе моих путей, девочка, – холодно отозвалась Нана. – Помнится, год назад я просила тебя – очень вежливо, между прочим! – не соваться в мои дела. Но ведь ты привыкла думать только о своих капризах и прихотях.

– Это была не прихоть! И не каприз! Я…

– Ты всего лишь влезла не в своё дело, красавица Ошун. И предоставила расхлёбывать это другим.

– Что толку сейчас говорить об этом? – вздёрнула Ошун подбородок. – Ты вздумала отомстить мне? Сейчас? Больше года спустя? Месть – блюдо, которое подают холодным, но не протухшим, Нана Буруку!

– Много чести – мстить тебе, – презрительно отмахнулась Нана. – Ты всего лишь глупая девчонка, которая не видит дальше собственного носа. Никак не могу понять, за что тебя так любит моя Эвинья. Эва непослушна и совсем не чтит мать, но надо отдать ей должное: она очень умна. Ты ведь недаром сегодня сбежала от неё, пряча лица своих малышей, не так ли?

– Сука… – процедила сквозь зубы Ошун. – Проклятая сука!

– И это говоришь мне ты? – подняла брови Нана. – Ты, – которая обманывала мужа, ложась в постель с его братьями? Ты, – которая обманывала единственную настоящую подругу, трахаясь с её… Дьявол, кем же всё-таки Эшу приходится моей Эвинье? Братом или мужчиной? Они, наконец, разобрались с этой нелепостью?

– Эшу не брат Эве по крови. У них нет общих родителей, все об этом знают. – Ошун облизнула пересохшие губы. – Да и какое тебе до этого дело, если им хорошо вместе?

– Никакого… – зевнула Нана Буруку. – Ровным счётом никакого – до тех пор, пока вы не вмешиваетесь в мои дела. И то, что с тобой стряслось, целиком и полностью твоя вина, девочка! Ты сама улеглась в постель с Эшу. Тебе нужна была помощь, а Эшу никогда и ничего не делает даром. А заплатить ты можешь только одним. И то, что Таэбо и Каинде родились от Эшу…

– Это неправда! Неправда! – Ошун, теряя голову, бросилась к Нана – и замерла, остановленная её ледяным взглядом. – Я видела своих детей сразу после рождения! Они были похожи на Шанго! Их отец – Шанго и никто другой!

– Прекрасно, девочка моя. Осталось только убедить в этом Шанго! – пожала плечами Нана. Покосившись на хнычущих близнецов, она усмехнулась краем губ. – С ума сойти… Ведь и впрямь на одно лицо с этим мерзавцем Эшу! Только моя идиотка сестра могла не заметить этого сегодня! Впрочем, ты ведь, кажется, так и не дала своих детей ей в руки? Умно, нечего сказать… Но ведь это не может продолжаться вечно, а, Ошун? Рано или поздно Жанаина увидит своих внуков – и поймёт, от какого её сына они рождены!

– Ты навела порчу… – в отчаянии прошептала Ошун, закрыв лицо руками. – Ты призвала духов и испортила моих детей! Недаром они плачут не переставая с самого рождения! Недаром они не похожи на своего отца! Никто, кроме тебя, не может сделать такое! Никто не осмелится! Проклятая ведьма, ведьма! Стерва! Сука!

Нана тихо рассмеялась, достав пачку сигарет. Закурила, выпустив облако дыма, ставшее в лунном свете голубым.

– У меня мало времени, Ошун, и поэтому позволь перейти сразу к делу. Я полагаю, что дети, рождённые от Эшу, тебе не нужны? Прекрасно – я заберу их. Не спорь, не спорь со мной сразу, девочка! – пренебрежительно взмахнула она сигаретой, видя, как Ошун, ахнув, загородила собой близнецов. – Успокойся, не скаль зубки и подумай своими куриными мозгами! Что плохого в том, что известная модель, актриса, лицо фирмы «Эстрелу» отдаст своих детей на воспитание тётке мужа? Очень богатой тётке, хочу тебе напомнить! Я не причиню вреда своим внукам, поверь мне! У них будет всё, чего в детстве не было ни у тебя, ни у твоего Шанго. Они вырастут в богатом доме и не будут ни в чём нуждаться. Они получат прекрасное образование. И не сделаются бандитами и убийцами, как твой муж и его братья! Разве ты не хочешь счастья своим детям, Ошун?

– Счастья?.. – шёпотом переспросила Ошун. – У тебя?! Да Оба, Эвинья и Марэ чудом не задохнулись в твоём доме! А ведь это были твои собственные дети!

– Но ведь не задохнулись, правда же? – невозмутимо отозвалась Нана, глядя на кольца сигаретного дыма, оставляющие на стене причудливые тени. – И жизнь их сложилась недурно. И стала бы ещё лучше, если бы они меня слушались… Но кто в наше время слушает матерей?

– Но зачем, зачем тебе мои дети?! Я не отдам их! Ни за что на свете!

– Боже, какая же ты дура! – вздохнула Нана, выбрасывая сигарету за окно. – Ну, подумай хоть немного, красотка! Что ты будешь делать с малышами, оставшись совсем одна? Прими хоть раз в жизни ответственное решение и не делай глупостей. Отдай мне Таэбо и Каинде, и…

– Оставь меня в покое, Нана Буруку! Ты не получишь моих детей, кто бы ни был их отец! Они мои, ты слышишь? Мои! – Ошун оскалилась, как уличная кошка. – Я родила их, я их мать! И я не позволю тебе…

– Не позволишь – мне? – скучающе переспросила Нана Буруку, пряча сигаретную пачку в сумочку. – Хочу тебе напомнить, девочка, что ты сейчас совершенно беспомощна. Муж бросил тебя – и поделом. Жанаина, когда узнает о твоих проделках, тоже не захочет тебя видеть. Она, как все добродетельные особы, не выносит шлюх. Эшу… ну, это Эшу. Он – сукин сын, но не дурак и понимает, что со мной лучше дружить. Как думаешь, смогла бы я приблизиться к твоим детям без ведома Эшу Элегба?

Ошун беззвучно ахнула. Её лицо стало пепельным.

– Я заберу твоих детей тогда, когда захочу, безмозглая тварь, – холодно подытожила Нана, поднимаясь. – Путь открыт, двери нараспашку. И ты ничего не сможешь сделать. Смирись с этим. Ты ведь не спишь уже несколько ночей подряд, Ошун, не правда ли? Ты слаба, как выброшенная на берег медуза. Ты едва держишься на ногах. Минута-другая – и всё…

С минуту Ошун в ужасе смотрела в бесстрастное лицо Нана Буруку. А затем рухнула на колени.

– Нет… Нет! Нет! Что угодно, но не это! Не трогай моих детей! Не прикасайся к ним! Я больше никогда не встану у тебя на пути! Я прошу прощения за всё, что сделала! Я уеду из Баии, увезу детей, и ты больше никогда обо мне не услышишь! Я сделаю всё, что ты прикажешь, всё, слово ориша Ошун, – но не забирай моих детей! Прошу тебя! Прошу!

Нана спокойно, задумчиво смотрела на рыдающую у её ног женщину.

– Ты сделаешь то, что я хочу, Ошун?

– Всё, что ты хочешь! Да! Всё, что ты хочешь!

– Хорошо. Услуга за услугу, девочка. Если ты выполнишь моё условие, одного малыша я оставлю тебе. Второго заберу. Уж прости, но он мне нужен для дела.

Ошун с ужасом закрыла лицо руками.

– Слушай меня очень внимательно, Ошун: реветь продолжишь, когда я уйду. Завтра моя дочь Эва приведёт на террейро в Бротасе свою подругу – эту кариоку Габриэлу. Завтра на террейро день Ошун. Барабаны будут греметь в твою честь. И во время макумбы ты должна будешь спуститься к Габриэле и овладеть ею. И после этого ты сделаешь с ней то, что прикажу тебе я. И, разумеется, никто не должен об этом узнать. Ты согласна? Тогда я удовольствуюсь лишь одним твоим сыном. С другим можешь делать что хочешь.

Ошун, не отвечая, плакала навзрыд. Нана Буруку наблюдала за ней с брезгливой улыбкой. И отпрянула от неожиданности, когда Ошун вдруг, вскочив, выпрямилась во весь рост, отбросила с мокрого лица волосы и истошно завопила:

– Дона Жанаина! Одойя, одойя, одойя, Йеманжа, аго!!!

С треском распахнулась, сорвав хлипкий замок, входная дверь. В комнату ворвался солёный и влажный океанский бриз. От яростного ветра забилась и захлопала кружевная занавеска. Остро запахло водорослями. Глухие, тяжкие удары волн, мешаясь с грохотом барабанов, заполнили маленькую комнату, – и на пороге выросла Йеманжа – Мать Всех Вод. В её полных гнева глазах билась и пенилась буря, дымилось чёрное грозовое небо. И в голосе ориша рокотали и вставали на дыбы страшные волны.

– Ты?! Здесь?! Отойди от моей дочери! Прочь отсюда! Как ты осмелилась войти в мой дом, Нана Буруку?!

Ошун, схватив детей и с ногами взлетев на кровать, завизжала от страха. В ушах её гремели океанские валы, свистел и ревел ураган, хлопья солёной пены хлестали в лицо. Ошун видела, как Нана Буруку надменно выпрямилась и подняла тёмное, цвета первородной глины лицо с тёмными ямами глаз и узкой расщелиной презрительного рта. Рёв ветра заглушил барабанный вой. Огромная волна вознеслась к небу, закрыв расколотую луну чудовищным гребнем пены. И Ошун, слабо прошептав что-то умоляющее, лишилась сознания.

…– Девочка моя, очнись! Ради бога, приди в себя! Всё хорошо!

– Дона Жанаина… – простонала Ошун, не открывая глаз. – Дона Жанаина… Что вы сделали?

– Всего лишь выкинула из дома вверх тормашками мою потаскуху-сестру. – Жанаина сидела на смятой постели рядом с Ошун, держа голову молодой женщины на своей груди. Поймав испуганный взгляд невестки, она вдруг довольно усмехнулась. – Не поверишь, сколько лет я об этом мечтала! Чего Нана хотела от тебя, девочка? Что ты успела ей пообещать?

Ошун молчала, зажмурившись. И вдруг вскочила на ноги с придушенным воплем:

– Дети! Мои дети, где они? Почему так тихо?!

– Таэбо и Каинде спят, – спокойно отозвалась Жанаина. – Спят в моей комнате. Я положила их к Эшу.

– К Эшу?..

Жанаина тихо рассмеялась: в полумраке блеснули зубы, рыбкой сверкнула серебряная подвеска серьги.

– Разве ты не знаешь, малышка Ошун? У моего Эшу на руках умолкает любой ребёнок[71]! Даже с больным животиком! Даже с зубами, которые режутся ночь напролёт! Помнишь, два года назад малыш соседской Тетиньи проглотил рыбью кость и вопил как резаный на весь квартал? Эшу, слава богу, оказался дома, взял его на руки – и несчастный ребёнок сразу же умолк, а через минуту – уснул! И спал до самой больницы, пока доктор, благослови его Святая дева, не вытащил кость…

– Так Эшу – здесь?.. – пробормотала Ошун.

Жанаина внимательно посмотрела на неё. Затем задумчиво сказала:

– Пойду-ка я сварю кофе. Ночь, вижу, будет дождливая…

Тёплый ливень барабанил по черепичной крыше. Душная декабрьская сырость входила в открытое окно. В маленькой кухне Жанаины пахло кофе. На круглом столе, покрытом потёртой голубой скатертью, стояли чашки, бутылка с молоком, керамическое блюдо с нарезанными плодами манго, тарелка со свежим кокосовым печеньем. Между сахарницей и кофейником, брезгливо обходя крошки, не спеша разгуливал серый палочник. За ним с подоконника жадно следил маленький геккон. В большой розовой раковине, заменявшей пепельницу, лежали несколько окурков.

– Клянусь вам, я не лгу, дона Жанаина, – сдавленно говорила Ошун. Она обречённо смотрела в стену, на щеках её белели дорожки высохших слёз. – Мой Шанго ни в чём не виноват. Да и Эшу тоже… Я не хвастаюсь, нет, – но, когда ориша Ошун предлагает свою любовь, ни один мужчина не в силах отказаться. Вы же знаете это.

Жанаина молчала. Её лицо казалось спокойным. Прямо перед ней на столе сидел большой вагалуми[72] с горящими огоньками на спинке. Женщина время от времени легонько касалась его пальцем, и брюшко светлячка загоралось зеленоватым светом, а сам вагалуми угрожающе подскакивал. Казалось, ничто на свете не занимает сейчас Жанаину более прыжков рассерженного насекомого.

– Дона Жанаина! – прошептала, наконец, Ошун. – Почему вы молчите? Скажите мне хоть что-нибудь…

– Я думаю, дочь моя, – медленно отозвалась Жанаина. – Думаю о том, зачем моей сестре понадобились твои малыши. Нана никогда не были нужны даже её собственные дети! Она так и не поняла, для чего их рожают! Если бы не Ошала – ни Обалу, ни Марэ, ни Эвинья не дожили бы до своего рождения: Нана избавилась бы от них в больнице, как последняя гринга! Про Оба и говорить нечего… А теперь ей зачем-то так понадобился младенец, что она вытащила на свет эту прошлогоднюю историю с тобой, Эшу и Ошосси[73]?

– Так вы… Вы всё знали, дона Жанаина? – со страхом спросила Ошун. – Но как же… Вас же тогда не было в городе! Вы были в Рио на празднике Йеманжи и…

– …и вернулась. – Жанаина по-прежнему осторожно трогала пальцем светлячка. – И увидела своих сыновей! А когда и Огун, и Эшу, и Ошосси улыбаются, как ангелы у алтаря, и хором уверяют, что всё хорошо, то сразу же пугаешься до смерти, скажу я тебе! И тогда я поехала к Шанго.

– Что?.. – Ошун в ужасе покачала головой. – И Шанго смог… рассказать… вам?!.

– Видишь ли, дочь моя… – Жанаина грустно улыбнулась. – Мой сын Шанго – не святой, что и говорить. Но он никогда не лжёт. И если ему задают прямой вопрос, он даёт прямой ответ. И так уж вышло, что мне известно о том, как год назад тебя понесло к эгунам в Пернамбуку. И кто тебе в этом помог, и какую ты заплатила цену. Об Эшу, правда, Шанго, не знал. И, к счастью, не догадался, что никто другой не смог бы пропустить тебя в мир эгунов без разрешения Йанса.

Ошун, беззвучно охнув, закрыла глаза. Чуть погодя хрипло выговорила:

– Я знаю, я просто шлюха, дона Жанаина. Вы можете выгнать меня из дома и поискать своему сыну женщину получше. Думайте про меня всё, что хотите: я это заслужила. Но я клянусь вам, клянусь всем святым, что Таэбо и Каинде – дети Шанго!

– Боже, это же само собой! – Вагалуми, наконец, смирился со своей судьбой и свалился на пол. Жанаина, наклонившись, подняла уставшего светлячка, покачала головой и, приподняв занавеску, выпустила его в сырую мглу ночи. – Не забудь, девочка, я сама приняла у тебя роды! Я видела близнецов своими глазами сразу же после их рождения!

– Но почему же… Почему же сейчас… Почему же они стали так похожи на Эшу?! Они даже улыбаются, как он! Плачут – и улыбаются, как Эшу! Я не могу на это смотреть! Мне страшно, дона Жанаина, – но я не могу видеть собственных детей!

– Это – колдовство моей сестры Нана! – На короткое мгновение лицо Жанаины превратилось в застывшую маску, и у Ошун по спине побежали мурашки. «Святая дева… Как же они всё-таки похожи, эти сёстры!»

– Ори Таэбо и Каинде расколото. Они плачут, потому что в их головы вошло безумие. Нана сделала страшное дело, испортив души детей… Она перешла все границы! Она так ничему и не научилась! Ей по-прежнему мало, мало, всего мало! Мало того, что она забрала моего мужа! Оставила без отца моих сыновей! Разбила детство Оба, Марэ и Эвиньи! Отравила старость нашей матери! А Рокки? Что она сделала с ним?!

– Рокки?.. – непонимающе переспросила Ошун. – Кто это?

Но Жанаина лишь мельком взглянула на неё.

– Это всё старые-старые истории, девочка моя… Скучные и неважные. А сейчас важно то, что моя мерзавка сестра не побоялась навести свою порчу на Божественных близнецов! И, видит бог, этого я ей не прощу! Боже мой, как Шанго мог отказаться от благословения своего отца? Если бы Ошала благословил Таэбо и Каинде, никакое колдовство не смогло бы навредить им! Даже Нана не сумела бы ничего сделать! Она никогда не была сильнее Ошала, никогда… – Жанаина покачала головой. Надолго задумалась, глядя в окно, за которым, тихий и вкрадчивый, шелестел дождь.

– Дона Жананина… – осмелилась нарушить молчание Ошун. – Но… что же мне теперь делать? Что будет с моими детьми? Со мной? С… Шанго?

Жанаина повернулась к ней. Ошун увидела синие глаза в сетке усталых морщин. Мягкую, спокойную улыбку.

– Иди спать, Ошунинья. Иди спать. До утра ещё часа четыре, успеешь передохнуть. Так, говоришь, моя сестра хотела, чтобы ты овладела той девочкой? Габи?

– Да… Но я не хочу вреда для этой кариоки! Я и так виновата перед Эвиньей! Я сойду с ума, если она узнает, что я и Эшу в прошлом году… – Губы Ошун затряслись. – Ох, нет, дона Жанаина, только не это! Эшу никогда не был в меня влюблён, это была просто глупость и… Он не сможет жить без Эвиньи!

– Доверься мне. – Жанаина взяла в обе руки холодные, дрожащие пальцы Ошун, улыбнулась. – Просто верь мне, малышка. Я не обману тебя. Я никому не позволю разбить счастье моих детей. Нана слишком долго испытывала моё терпение, и… и, кажется, оно лопнуло, наконец! Здесь, в моём доме, никто не посмеет прикоснуться к моим внукам! И мне наплевать, который из моих сыновей их делал! Если Нана ещё хоть раз появится здесь, я своими руками утоплю её в море! Раз и навсегда!

Жанаина отвела измученную невестку в спальню, сама перестелила постель, сменив простыни, достала чистую ночную рубашку. Когда Ошун легла, Жанаина взяла щётку, села в изголовье кровати и, взяв голову молодой женщины себе на колени, принялась распутывать её вьющиеся, густые волосы.

– Боже мой, какая красота! Если бы у меня были такие волосы в молодости!.. Зачем тебе сдался мой бандит Шанго, он же пальца твоего не стоит! Пусть только попадётся мне на глаза, о-о-о! Он у меня получит за всё! Взял моду – распускать руки! Что это за мужчина, который может ударить женщину?!.

– Шанго не бил меня, дона Жанаина… Клянусь вам, этого не было! Просто оттолкнул… И я не удержалась на ногах, а там ещё и стул…

– «Просто оттолкнул»?! Он что – забыл о своей силе? Да ты могла головой стену пробить и лететь до самого моря от его «просто оттолкнул»! Скотина! И не смей его защищать! Тебе надо найти себе кого-нибудь поприличней и…

– Нет, никогда… – Глаза Ошун уже слипались. – Шанго… Только он один… Боже, как я скучаю…

Жанаина молча улыбалась. Ошун засыпала у неё на коленях – и с каждой минутой лицо Йеманжи менялось. Темнели, как штормовое море, полнились гневом глаза. Таяла ласковая улыбка, жёстко сжимались губы. По-мужски каменели скулы. Щётка выскользнула из её руки, и пальцы сжались в кулак. Дождавшись, пока невестка уснёт, Жанаина как можно осторожнее переложила её голову на подушку, встала и, тихо ступая босыми ногами, вышла из комнаты.

В спальне чуть слышно цвиркала цикада. Эшу спал на спине, привычно разметавшись морской звездой по большой кровати матери. Под каждой его рукой лежало по племяннику, и умиротворённое посапывание всех троих наполняло комнату. Стоя на пороге, Жанаина мрачными глазами смотрела на эту исполненную святой невинности картину. Затем решительно шагнула к кровати, сняла резиновый шлёпанец, молча замахнулась, подумала… и отшвырнула тапку в угол.

– Эшу! Паршивец! Вставай!!!

Эшу торчком уселся в постели. Увидев мать, отпрянул к стене.

– Мам! Что случилось? Я ничего не делал! Ночь же на дворе! Я ничего не…

– Как ты мог снять защиту с детей своего брата? – ровным, тусклым голосом перебила его Жанаина. – Я спрашиваю тебя, Эшу Элегба! Как ты мог оставить открытыми Пути? Нана Буруку свободно вошла к Божественным близнецам и разбила их ори! Как у тебя хватило совести допустить это?!

– Что?.. – недоверчиво сощурился Эшу. – Что-что сделала эта шлюха Нана? Я никуда её не впускал, что за фигня? Мам, тебе что-то не то рассказали! Когда перестанешь слушать своих дур-соседок? Если им…

– Я слушала Ошун, – бесстрастно перебила его мать, и Эшу умолк на полуслове. – Она спит сейчас, бедная девочка… но до этого целую неделю не спала ни часа! Сегодня ты держал на руках её детей! Ты видел, на кого сделались похожи сыновья Шанго? Видел?! Видел, или нет, Эшу? Я спрашиваю тебя!

Эшу молчал, опустив голову. Из темноты доносилось его отрывистое, тяжёлое дыхание.

– Мне наплевать на твои постельные дела, сукин сын! Мать не должна задавать вопросов взрослым сыновьям, если хочет сохранить рассудок! Но как ты мог оставить без защиты детей своего брата?! Отвечай немедленно и не смей лгать мне в глаза!

Эшу вжался в стену.

– Я же… Я не… Мам! Ну да, да, да! Я её впустил! Впустил тогда, ночью! Когда родились Таэбо и Каинде! Но Нана поклялась мне, что ничем им не навредит! Она сказала, что хочет лишь благословить малышей! Мне в голову не могло прийти, что она…

– «Не могло прийти»?! Да ты знаешь, что час назад Нана Буруку явилась, чтобы отнять детей у Ошун? И если бы несчастная девочка не позвала меня!.. И войди я хоть мигом позже!..

– Что? Нана вошла… СЮДА?! – опешил Эшу.

– И это твоя вина! – рявкнула Жанаина так, что занавеска заходила ходуном. – Я едва успела спасти детей! Близнецы беззащитны, их отец отказался от них, их мать беспомощна, а ты… А ты!.. Что тебе пообещала Нана за твою услугу? Отвечай!

– Ма-а-ам…

– Говори!!! – загремела Жанаина, и раскаты прибоя послышались в её голосе. Эшу зажмурился.

– Я… Клянусь, я ничего не знал! Не знал, что Нана хочет сделать! Это правда, мам… Я просто не хотел, чтобы узнал Шанго. И… и Эвинья… О том, что мы с Ошун… Я не хотел, чтобы Эва грустила… – Эшу умолк, отвернувшись к стене.

В спальне повисла тяжкая тишина. Жанаина застыла у окна. Капли дождя изредка падали на её разгорячённое лицо. Веки женщины дрожали, из-под них бежали слёзы, но губы Жанаины были плотно сжаты, и ни одного рыдания не прорвалось наружу.

Наконец, Мать Всех Вод не глядя нащупала на подоконнике пачку сигарет сына, сунула одну в рот, щёлкнула зажигалкой. В комнате запахло крепким табаком. Эшу, боясь пошевелиться, не решаясь поднять глаза, сжался на смятой постели. Один из близнецов сладко чмокнул во сне и выронил соску. Красная пустышка упала на пол, и Эшу вздрогнул. Осторожно покосился на мать. Та, по-прежнему стоя к сыну спиной, вполголоса сказала:

– Завтра на террейро у доны Кармелы будет макумба в честь Ошун. Ты спустишься на неё первым – как обычно. И впустишь на террейро меня. Меня – слышишь, Эшу? Это в твоей власти, и только попробуй начать валять дурака! Первой завтра на макумбу в Бротасе спустится Йеманжа, а не Ошун! Иначе…

– Я сделаю это, – торопливо пообещал Эшу. – Я смогу всё исправить, мам! Клянусь тебе, я в мыслях не держал…

– Убирайся вон, – не оборачиваясь, велела Жанаина. Эшу поспешно поднялся. Осторожно, по стенке, прошёл мимо матери к дверям, подхватил с пола свою бейсболку – и тенью выскользнул за дверь. Вскоре внизу, в магазине, стукнула дверь. Коротко прозвенел колокольчик. Послышалось фырканье мотоцикла, короткий визг шин – и снова всё смолкло.

Недокуренная сигарета упала на подоконник, рассыпав золотые искры. Жанаина, закрыв лицо руками, тяжело осела на пол. Горестный, протяжный всхлип заставил замолчать цикаду за шкафом.

– Святая дева, кого же я вырастила… Если бы только у них был отец!.. Всё бы было по-другому… Будь ты проклят, Ошала! Чтоб ты сдохла, Нана! Ну почему у меня в молодости не хватило ума тебя придушить?! Глядишь, и не посадили бы надолго…

За стеной чуть слышно застонала во сне Ошун, и Жанаина умолкла. В окно душной сыростью входила ночь. Город Всех Святых спал во влажных, обманчивых объятиях дождя, дышал песнями цикад, шорохом капель. В лужах дробился жёлтый, неверный свет фонарей.

Под утро в шелест дождя над Бротасом вплелись странные звуки. Сквозь сон, в тёплой полудрёме Эва слышала, как кто-то, шёпотом чертыхаясь, отодвигает опущенные жалюзи, спрыгивает с подоконника на пол. Два мягких удара сброшенных шлёпанцев. Жалобный скрип просевшей кровати. Горячая, нетерпеливая рука, скользнувшая под простыню.

– Эшу… – ничуть не удивившись, пробормотала Эва. – Это ты?

Конечно, это был он – кто же ещё? Эшу пришёл, как приходил всегда, – без предупреждения. Забравшись под простыню, он обхватил Эву, прижался к ней, приник всем телом, словно испуганный ребёнок. Не открывая глаз, Эва почувствовала, что он дрожит.

– Эшу, что случи…

– Ничего… Ничего плохого, клянусь. Спи, любовь моя… Ещё совсем рано, ещё темно… Идёт дождь, спи… Я так скучал по тебе, Эвинья…

И по этому виноватому шёпоту Эва поняла, что он ничего не расскажет. Но Эшу был так тяжело печален и так расстроен чем-то, что она, вздохнув, повернулась, обняла его, мягко привлекла к себе, тихонько погладила по голове, по напрягшемуся под её рукой плечу.

– Ты опять что-то натворил… Разберёмся потом. Спи. Я же здесь! Спи…

Он уснул, уткнувшись лицом в ямку под ключицей Эвы и что-то обиженно бормоча сквозь сон. И Эва, улыбаясь и поглаживая курчавый затылок Эшу, уснула тоже. Когда же час спустя она открыла глаза, смятая подушка ещё хранила запах крепких сигарет и кашасы, – но рядом уже никого не было.

За окном наливалось рассветной голубизной небо. Слабый ветер доносил с моря запах соли, чуть заметно ерошил головы пальм. Было так рано, что даже Оба ещё не вставала: с кухни не доносилось ни звона посуды, ни пения. В комнате, которую отвели Габриэле, тоже было тихо. Эва на цыпочках спустилась в огромную, пустую, зеркально чистую кухню сестры, тихонько сварила себе кофе, взяла из накрытой полотенцем тарелки пончик и вышла с дымящейся чашкой в руках в маленький патио, перетянутый бельевой верёвкой, на которой поникшими бом-брамселями висели два огромных цветастых купальника Оба. Присев на ступеньки, Эва глотнула крепкого, горячего кофе, откусила пончик. С беспокойством вспомнила о том, что Эшу сбежал от неё на рассвете – хотя считал утреннюю любовь лучшим занятием в жизни…

Кое-как допив кофе, Эва вскочила с крыльца. Вернулась в дом – но лишь затем, чтобы написать короткую записку для сестры и взять из комнаты рюкзак. Через минуту она уже шла вверх по холму в сторону Ондины. Автобусы в такую рань ещё не ходили, но до дома её братьев Ошумарэ и Обалуайе можно было добраться пешком за полчаса.

Город Всех Святых дремал в розовой тишине утра. Серебристая вереница облачков спешила по небесной трассе в сторону океана. Неподвижно застыли сейбы и бананы. Свешивались через ограды ветви кротонов и манго. Мимо Эвы проехал разноцветный автобус: туристы возвращались с экскурсии «по ночной Баие». За автобусом протащился разбитый, обшарпанный «фиат», из которого высунулась и подмигнула Эве сонная чёрная физиономия: знакомый «кот» развозил по домам после рабочей ночи своих девочек. И спящая улица снова опустела.

Калитка оказалась заперта. Несколько минут Эва терпеливо жала на кнопочку звонка, но не слышалось ни ответа из домофона, ни щелчка замка. Эва знала, что Марэ до сих пор находится на фестивале современного искусства в Рио. Но Кика, смешливая девчонка-негритянка из Бротаса, единственная прислуга в доме братьев, кухарка, горничная и медсестра в одном лице, обычно в это время уже вовсю распевала на кухне, готовя завтрак. Эва в последний раз нажала на звонок – и решительно полезла в рюкзак за ключами. В конце концов, войти сюда она имела право без всякого звонка и в любое время!

В большом дворе с бассейном и плодовыми деревьями было пусто.

– Кика! – на всякий случай позвала Эва, хлопая в ладоши. – Кика, доброе утро! Ты здесь?

Никто ей не ответил. Из зарослей питангейр донёсся насмешливый скрип попугаев. Это означало, что служанка ещё не пришла: обычно рабочий день Кики начинался с того, что она с воплями и проклятьями изгоняла аратинг и ларанжейр из ветвей садовых деревьев, уверяя, что эти крикливые твари не столько едят, сколько портят фрукты. Забеспокоившись, Эва прошла к бассейну. Увидела позеленевшую воду, на поверхности которой островками плавали сухие листья, плоды, птичьи перья и лиловые цветы, осыпавшиеся с жакаранды, – и тревога её выросла до невероятных размеров.

Входная дверь оказалась заперта. У Эвы дрожали руки, когда она отыскивала на связке нужные ключи и, от волнения не попадая в скважины, торопливо открывала все четыре замка. «Успокойся… Все двери заперты, значит – не бандиты… Но что же могло случиться, где же Кика? Где Обалу?!»

В огромном холле было пусто, и Эва облегчённо перевела дух: она уже успела нарисовать в своём воображении мёртвое тело и лужу крови на полу.

– Кика! – уже в полный голос закричала она, и голос её гулко отозвался от стен. – Кика! Обалу-у! Где вы?

Никто не отозвался. Эва швырнула в угол рюкзак, сбросила шлёпанцы и босиком помчалась на кухню.

Там было чисто и прибрано: Кика не терпела беспорядка в своём царстве. Но, едва войдя, Эва почувствовала отвратительный запах тухлятины. Стоило ей подойти ближе, как из большой хромированной раковины, жужжа, взвились к потолку мухи и летучие тараканы. Зажав нос, Эва бросилась открывать окно и размахивать полотенцем. Когда насекомые были изгнаны, она увидела в раковине остатки их пиршества: большой, безнадёжно протухший кусок говядины. Разглядев его, Эва пришла к выводу, что мясо испортилось несколько дней назад. Очевидно, Кика вытащила его из морозилки, чтобы приготовить на другой день… Кое-как прихватив мясо полиэтиленовым пакетом, Эва отправила его в мусорное ведро и кинулась в комнаты.

В комнате Обалу – пустота. Большой компьютер выключен. Книги аккуратно сложены в несколько высоких стопок. Вбежав, Эва споткнулась обо что-то, больно резанувшее её по щиколотке, и, ахнув, остановилась. На полу лежал беримбау. Рядом с ним валялись два пистолета.

Эве приходилось держать в руках оружие: трудно было избежать этого, имея в братьях троих уличных королей и одного полковника военной полиции. Повертев в руках пистолеты, Эва убедилась, что они – старые и не заряженные. На всякий случай она сунула оружие в свой рюкзак. Затем взяла в руки беримбау.

Он оказался сломанным: глубокая продольная трещина тянулась по верге и тыква-кабаса была расколота. Эва изумлённо разглядывала инструмент, понимая, что он неуместен в этом доме ещё больше, чем оружие. Ни Марэ, ни Обалу никогда не интересовались капоэйрой. Осторожно положив испорченный беримбау на край стола, Эва осмотрелась.

Она увидела белёсые островки высохшей воды на полу. Какие-то рассыпанные семена и растительную труху. За дверью обнаружился старый, потрёпанный красный мужской шлёпанец сорок пятого размера. Инвалидное кресло Обалу стояло у окна, но костылей нигде не было видно. Зато из-под стола Эва извлекла пустой калебас – серый от времени, бугристый, с сухой землёй, забившейся в трещины, со стёртым орнаментом. Там же валялась соломенная пробка. Ничего не понимая, Эва положила эти вещи рядом с беримбау. В полной растерянности отошла к окну – и увидела телефон. Чёрный «Galaxy» Обалу лежал на подоконнике. Он был полностью разряжен.

Эва снова выбежала в холл. Стационарный телефон на низеньком столике у двери мигал красным огоньком. Эва увидела одно оставленное сообщение. Не задумываясь, она нажала кнопку воспроизведения, и звонкий, встревоженный голос Кики хлынул из динамика:

«Сеньор Обалу, почему вы не берёте трубку? Включите телефон, я же беспокоюсь! Если вы обиделись, то, видит бог, у меня в мыслях не было вас расстраивать! И вообще-то я хотела сказать, что приду сегодня только к вечеру! Уж простите, но голову и всё тело так ломит, что сказать нельзя! Да я ещё и в пятнах вся каких-то, как последняя лягушка из канавы! Уж не порчу ли вы на меня наслали, мой сеньор? Но к завтрашнему дню я отлежусь и буду снова вся ваша, обещаю! Возьмите же трубку, сеньор Обалу, с вашей стороны это сущее свинство! Сеньор Марэ уволит меня из-за ваших фокусов! А куда мне тогда деваться? У меня на шее четыре сестры и отец! Где я найду работу, вам, конечно же, не интересно? Мне что, идти на панель по вашей милости? Я не для этого почти три года ходила в школу, скажу я вам! И если вы себе вообразили, что…»

Сообщение прервалось. Эва даже не смогла улыбнуться. Взглянув на дату сообщения, убедилась, что Кика пыталась дозвониться до Обалу почти неделю назад. Ровно день спустя после того, как она, Эва, отправила брату роковое письмо…

«Господи, что же произошло? Что Обалу вбил себе в голову? Куда он ушёл из дома? Один, на костылях, с разбитым сердцем… Но что же я могла, что должна была сделать? Как поступить?..»

Глядя на телефон, Эва вдруг поняла, почему Кика больше не пришла. Заболела? Да! Конечно! Ведь она из Бротаса! Снова эта «оспа», будь она проклята…

Силясь успокоиться, Эва снова взяла в руки беримбау. Её познания в капоэйре были небольшими, но отличить настоящий инструмент от сувенирной поделки для туристов она могла. Беримбау, который она держала в руках, был «гунга» – большим. Старую вергу обматывал у одного основания кожаный, потрескавшийся от времени ремешок вишнёвого цвета, а на торце поблёскивало тонкое, хорошо наточенное лезвие. Музыкальный инструмент в любой момент мог сделаться смертельным оружием. Так делали беримбау в давние времена, когда капоэйра ещё не стала игрой, когда она несла смерть и была запрещена, а её мастерам приходилось защищать себя от полиции. Эва понимала, что сейчас в её руках старый, очень почтенный инструмент, святыня и гордость для хозяина. Как вышло, что он валялся здесь сломанным, с расколотой кабасой? Кто так спешил покинуть дом, что бросил такую ценность? Кем приходился этот человек Обалу? Ему ли принадлежали оба пистолета и красный шлёпанец? Вопросов было много, ответов – ни одного. Впрочем, насчёт беримбау, по крайней мере, было у кого спросить.

Школа капоэйры «Дети Йанса» представляла собой бетонную крышу на бетонных же столбах в переулке Бротаса. Вокруг росли пальмы, бананы и огромная жабутикаба, ствол которой был покрыт чёрными, лоснящимися ягодами, уже наполовину объеденными юными учениками Йанса. Во внутреннем дворе, где обычно отдыхали после тренировок и играли на инструментах, росло большое манговое дерево, дающее густую тень. Ещё с Рио-Бранко Эва услышала вкрадчивое постукивание барабанов и низкое, осиное зудение беримбау. Несмотря на ранний час, капоэйристы Йанса уже собрались.

На тротуаре у школы стояло жёлтое такси с поднятыми, несмотря на духоту, стёклами. Водитель – светлый мулат в теннисной майке – сидел внутри, с опаской поглядывая на стоящих тут и там в лениво-непринуждённых позах аборигенов квартала. «Туристы приехали!» – догадалась Эва, помахав рукой знакомым и проходя в патио.

Войдя, Эва сразу же увидела Ошосси. Тот увлечённо болтал по-английски с четырьмя белыми мужчинами в гавайских рубашках. Остальные члены школы в возрасте от четырёх до тридцати лет стояли вокруг, напряжённо вслушиваясь в поток малознакомых слов. Йанса нигде не было видно. Эва потянула за майку восьмилетнего негритёнка.

– Гильермо, что случилось?

– А, Эвинья, приехала, наконец… – Гильермо, приподнявшись на цыпочках, по-взрослому и очень нежно чмокнул девушку в щёку. – Вот, явились какие-то грингос, занимаются, понимаешь ли, капоэйрой!.. – Мальчишка, не удержавшись, фыркнул. – И хотят драться с самой местре!

– С Йанса? Драться?!

– Ни больше, ни меньше! Представляешь себе, а? Ошосси им говорит – платите пятьсот долларов и деритесь со мной – не соглашаются! – Гильермо захихикал в кулак, блестя белками глаз с угольно-чёрной рожицы. – Они что – самые великие мастера Америки?! Пусть играют со мной! Я возьму всего двадцатку и, ей-богу, никого не покалечу!

– А где Йанса? – невольно улыбнулась Эва.

– Переодевается, сейчас будет. Не хочешь тоже поиграть, Эвинья? Я тебе одолжу штаны! Они у меня от брата, до шеи дотягиваются, так что…

Покачав головой, Эва присела на потрёпанную циновку у стены и приготовилась ждать.

Йанса появилась, как всегда, внезапно, ураганом ворвавшись в зал. Жгут унизанных бусинами афрокосичек реял за ней, как хвост кометы.

– Что случилось? – отрывисто спросила она.

– У нас гости, местре, – почтительно, без тени улыбки ответил Ошосси. Йанса подошла к американцам, вежливо улыбнулась. На плохом английском сказала:

– Добрый день. Любите капоэйру? Я – местре Йанса, к вашим услугам, сеньоры.

На лицах американцев отразилось крайнее изумление, на глазах переходящее в сомнение. Они возбуждённо заговорили все разом, и Эва, которая прекрасно знала английский, поняла, что гостям и в голову не приходило, что знаменитый местре – женщина. Йанса, однако, и бровью не повела. Жестом показала на эмблему школы – красную полосу ткани с кистью из конского волоса с надписью «Filhos deYansan» и спросила, угодно ли будет гостям поиграть с ними в общей роде.

Но на общую игру американцы не соглашались. Они много лет занимаются капоэйрой у себя в Детройте, они много слышали о знаменитом… о кей, о кей, знаменитой местре Йанса и проделали долгий путь, чтобы сразиться с ней в бою. Они готовы заплатить столько, сколько попросит местре.

Тёмное, резкое лицо Йанса осталось непроницаемым. Внимательно выслушав гостей, она начала говорить, жестом попросив Ошосси переводить.

Местре согласна на игру, хотя капоэйра – это не драка. Она уважает своих гостей, и ей приятно, что люди в Америке интересуются бразильским искусством. Но в этой школе свои правила, и их придётся соблюдать. Гости должны начать игру вместе со всеми в общем кругу. Если кто-то вызовет их поиграть, они должны принять вызов. Местре сама пригласит их в роду, а не наоборот: таковы традиции. Никаких контактных ударов, никаких тяжёлых приёмов. Они могли бы согласиться на игру с кем-нибудь из учеников местре, и это стоило бы дешевле, но если уж им хочется сражаться с самой местре – да, это стоит тысячу долларов. Если кому-нибудь из гостей удастся во время игры коснуться местре – деньги будут им возвращены.

Американцы, сначала слушавшие недоверчиво, заулыбались – и согласились. Ухмыляющийся Гильермо повёл их переодеваться. Музыканты взяли инструменты, по залу понесся пробный стрёкот барабанов, трескучий звон пандейру[74]. Когда гости вернулись из раздевалки, игра уже началась, и в кругу из трёх десятков человек, ритмично хлопающих в ладоши, вертелись Йанса и огромный мулат Тадеу. Затем вместо Йанса вышла юная Маринья, которая носилась вокруг гиганта Тадеу, как мушка вокруг медведя, затем мулата сменил Ошосси, а смеющаяся Маринья уступила место Гильермо. Барабаны гремели, трещала агого, пел беримбау – и в какой-то миг Эва поймала себя на том, что хлопает в ладоши и раскачивается из стороны в сторону вместе с другими, подчиняясь ритму песни. Такая уж она – их капоэйра!

О mоleque, com cuem tu aprendeu,

O mоleque, com cuem tu aprendeu,

Ele e como Oxossi, camara…

В круг снова ворвался Ошосси и пригласил в игру одного из гостей – мускулистого, как Рэмбо, парня с песочного цвета волосами, спрятанными под бандану. Он был выше Ошосси почти на голову, гораздо шире в плечах и, принимая вызов, снисходительно ухмыльнулся. Эва улыбнулась, вспомнив сентенцию Эшу: «Весовые категории в капоэйре, детка? Фигня! Кто быстрее – тот и король!» И сейчас Эва наблюдала за тем, как Ошосси внутри круга с упоением валяет дурака. Он двигался в десять раз медленнее, чем мог, глупо пропускал атаки и несколько раз в самый последний момент с испуганной рожей уходил в защиту. В конце концов Охотник добился своего: у американца сложилось полное впечатление того, что он держит игру под контролем и с минуты на минуту уложит на пол этого вёрткого мулата. Товарищи гринго восхищённо вопили, прыгая в кругу. Краем глаза Эва покосилась на Йанса. Та стояла с обычной безмятежной маской на лице, ритмично постукивала бакетой[75] по струне беримбау. Понаблюдав некоторое время за выкрутасами Ошосси, местре покачала головой, решительно передала инструмент Маринье и вошла в круг, разбивая играющую пару. Рода разразилась восторженными криками. Американец задвигался в джинге, Йанса взлетела в воздух… и с этого мига Эва перестала её видеть. Вместо мулатки в кругу завертелся вихрь из белых штанов, красной майки и афрокосичек. Банда[76] – кешада[77] – негачива[78] – холе[79] – бенсау[80] – армада-де-мартэлу[81] – компасу[82] – компасу… За этим взбесившимся ураганом нельзя было проследить даже взглядом – не говоря уже о том, чтобы вмешаться в стремительные, как падение воды, как порывы ветра, движения. Гринго кое-как держал оборону, уже давно забыв об атаках. Его покрасневшее лицо покрылось бисеринками пота, улыбка пропала. Йанса появлялась перед ним – и тут же исчезала, оказываясь сбоку, за спиной, внизу и – взвившись в воздух в невероятном кувырке – над головой… Да, гринго действительно умел кое-что. Но бывшая сержант мотострелкового корпуса «Планалто» была лучшей в Баие. И у американца не было шансов.

Долго мучить своего гостя Йанса не стала – и вежливо, почти нежно уложила его очень мягкой хаштейрой[83], сама же и подхватив парня в нескольких сантиметрах от пола. Тот вскочил с обиженной и сердитой физиономией – но, увидев уставившиеся на него смеющиеся рожи всех оттенков коричневого, попытался сохранить лицо и криво усмехнулся. Йанса сразу же обняла его за плечи, пожала руку, выразила серьёзное восхищение уровнем его подготовки и предложила приходить сюда каждый день. Сколько сеньоры пробудут в Баие? Две недели? Но это же прекрасно! За две недели многому можно научиться, и она не возьмёт с них ни реала, они же друзья! «Дети Йанса» будут рады видеть американских гостей у себя в школе, капоэйра – это просто игра, и все они – добрые приятели, которым есть чему поучиться друг у друга, не так ли? Ошосси переводил суховатую речь своей местре мягким, проникновенным голосом, показывая в широкой ухмылке великолепные зубы, и в конце концов американцы улыбнулись в ответ. Маринья умчалась готовить кофе для всех, а Ошосси уже показывал гостям свой коронный компасу, вертясь на бетонном полу, как ополоумевшая карусель.

– Рада тебя видеть, дочь моя. Всё-таки надумала заняться капоэйрой?

Эва подпрыгнула от неожиданности: Йанса словно соткалась из воздуха точно у неё за спиной. Но, встретившись глазами с Эвой, местре перестала улыбаться.

– Ты пришла не просто так. Что стряслось?

Эва протянула беримбау – и, заметив, как жёстко напряглись губы мулатки, испугалась:

– Йанса, в чём дело? Ты знаешь, чей это инструмент?

Недолгая пауза.

– Он мой.

Через полчаса красная «тойота» с помятым бампером летела через Бротас. Йанса вела машину одной рукой, держа в другой сигарету. Эва сидела рядом и слушала.

– Этот инструмент мне подарил местре Алуно, ученик местре Бимба[84], после того, как я победила его на «Жогас бразильерас». Пару недель назад я заметила, что с кабасой что-то не то: плохо резонирует. Посмотрела – она треснула. Зе Джинга сказал, что знаком с мастером Морейра из Амаралины и что тот починит незадорого. Я отдала ему беримбау… и вот теперь получаю его из твоих рук! Бог знает в каком виде! Я убью парня, честное слово! Он же знал, ЧЕЙ это был инструмент! Как можно было так с ним обращаться?! Да местре Бимба проклянёт меня из рая! И будет трижды прав!

– А… куда мы едем? – рискнула, наконец, спросить Эва.

– Как – куда? – изумилась Йанса. – Зе Джинга не появляется в школе уже неделю! Что ж, я сама приду к нему, раз такое дело! Кстати, дочь моя, – как к тебе вообще попал мой беримбау?

Эва рассказала, – и Йанса замолчала надолго, глядя прямо на дорогу и смоля одну за другой сигареты. За окном «тойоты» мелькали кварталы, пальмы, разноцветные киоски, остановки автобусов – а Эва тщетно старалась спрятать между колен дрожащие руки и с отчаянием думала: может быть, она сделала ошибку, придя к Йанса? Но, судя по окаменевшему лицу мулатки, что-то менять было уже поздно.

Йанса остановила «тойоту» в узком проулочке в тени рваного парусинового навеса, и дальше они пошли пешком. Чистые тротуары и аккуратные дома с высокими заборами давно остались позади. По сторонам грязной, залитой помоями улицы высились обшарпанные, облезшие от зимних дождей, покрытые трещинами, граффити и нецензурными надписями дома. На разбитых ступеньках подъездов играли полуголые дети. В пыли, вытянувшись, лежали собаки. Перекрученные жгуты электрических проводов тянулись по стенам, как лианы в лесу. Вверху на верёвках полоскалось убогое бельё. Пахло перезрелыми фруктами, гниением. Из одного окна вопил сериал, из другого – надрывно визжала женщина и орал мужчина, из третьего раздавался детский плач, из четвёртого – рёв футбольного матча… На земле валялись апельсиновые корки, обрезки кожуры, использованные шприцы и презервативы, окурки, ореховая скорлупа, смятые памперсы… Эва и прежде бывала в фавелах, но всякий раз сердце её болезненно сжималось при виде этих загаженных улиц, грязных домов, чумазых детей и сморщенных стариков с погасшими глазами. Она знала, что не в её силах исправить этот мир нужды и злобы – но от этого делалось лишь тяжелее.

Йанса быстро шагала вверх по холму. Её здесь хорошо знали, и Эва, с опаской поглядывая на чёрных парней с пистолетами за ремнями, в конце концов успокоилась, глядя на то, как эти короли фавел с широкими улыбками приветствуют местре. Наконец, мулатка остановилась, резко свернула в какую-то щель (Эва едва успела юркнуть следом), взбежала по ступенькам, пронеслась по крытой ржавой, дырявой жестью галерее, нырнула в дыру за дверью, украшенной порванным календарём с полуголой Ильде Калма. Эва бежала следом и, когда мулатка резко остановилась, со всего размаху впечаталась ей в спину.

– Матерь божья, что здесь творится? – пробормотала Йанса, стоя на пороге полутёмной комнаты и оглядываясь. – Ясмина! Дона Дора! Зе! Есть кто-нибудь живой?

Никто не отозвался.

Из-за плеча Йанса Эва ошеломлённо осматривала комнату. В ней было на удивление чисто: стены побелены, на задёрнутых занавесках – ни пятнышка, пол, застеленный рваными кусками линолеума, выметен. Но из крохотной кухни тянуло резким запахом тухлятины. Заглянув туда, Эва увидела раковину, забитую грязной посудой, и остатки испорченной еды. Она взмахнула рукой, и со стола, жужжа, взвились эскадрильи летучих тараканов. Давя тошноту, Эва поспешно захлопнула кухонную дверь – и одновременно с кровати у стены поднялась исхудалая рука.

– Кто здесь? Теа, ты? Убирайся сейчас же, ты заразишься…

– Ясмина, это я. – Йанса приблизилась к кровати. – У вас тоже все больны? Где дона Дора? Где твой муж?

Эва подошла ближе: голос девушки показался ей знакомым. Так и есть: на смятой постели, скорчившись и дрожа от озноба, лежала Ясмина – помощница Оба. Её лицо, покрытое набухшими нарывами, блестело от испарины.

– Дона Йанса… Боже мой, что вы здесь делаете? Уходите, уходите, вы тоже подцепите… эту мерзость… Мы все… И соседи… Один только малыш Йо здоров!

Словно в подтверждение её слов, из соседней комнаты послышалось весёлое урчание, и из-за двери на четвереньках выбрался крошечный негритёнок, волоча за собой пластиковую красную машинку без колёс и капота. Увидев незнакомых женщин, малыш насупился и задом, пятясь, уполз обратно.

– Неделю назад всё началось, дона Йанса… Зе вернулся домой больным, свалился – а наутро и все мы… Соседи говорят – уже половина Бротаса лежит с тем же самым! Мы рассердили Бога… или ориша… Или всех сразу… Уходите, ради всего святого, дона Йанса!

– Не бойся, дочь моя, со мной ничего не случится. Как твоя мать?

– Плохо, благослови вас господь… Я ещё могу подниматься, а мама лежит и не встаёт. Я так замучилась с ними… Зе… О, ему совсем худо! Вы ведь пришли к нему? Он здесь, но… – Ясмина, не договорив, со стоном упала на смятую подушку. Эва, сморщившись от жалости, со страхом смотрела на неё. Йанса же не сводила взгляда с надувного красного матраса, лежавшего у другой стены, возле картонной коробки с детскими вещами. На матрасе распластался чёрный парень лет восемнадцати в одних шортах. Вся его спина была покрыта уже лопнувшими язвами, и золотистые капли гноя блестели, сочась из ран. От него несло жаром, как от раскалённого песка в полдень на пляже. Зе был в забытьи.

– Плохи дела, – пробормотала Йанса, склоняясь над парнем и рассматривая страшные нарывы. – Эвинья, мне нужно любой ценой с ним поговорить!

– Но… что же я могу? – растерялась Эва. – Йанса! Я же не умею лечить! Я даже не понимаю, что это за болезнь! Один только Обалу…

– Я знаю, – нетерпеливо перебила мулатка. – Но твоя аше – лучшая! Может, попробуешь? Нужно выяснить, что произошло, а уже потом – решать проблему! Такие болезни насылает наш Обалуайе, когда выходит из себя… а Зе, как я вижу, побывал у него! Что он там делал, хотела бы я знать?

Не дожидаясь ответа, Йанса отошла к кровати, ловко, по-мужски подхватила на руки Ясмину (девушке было так плохо, что она даже не протестовала) и вынесла её в соседнюю комнату. Эва ещё не успела сообразить, зачем это было проделано, – а мулатка уже вернулась и требовательно уставилась на Эву.

– Давай, Эвинья, сделай что можешь! Мне нужен ясный рассказ о том, что стряслось неделю назад в доме Обалу!

Эва села на пол рядом с матрасом. Взяла сухую, горячую руку парня. Заметив на его запястье илеке, сплетённый из чёрных и красных нитей, спросила:

– Зе служит Эшу?

– Да. Так что тебе будет легко.

Эва грустно улыбнулась. И прикрыла глаза.

Она даже не ожидала, что всё окажется так просто. Делиться энергией Эва привыкла с братьями, но сейчас аше поднялась из сердца так быстро, что Эва едва успела направить её в руку и зажмуриться от бело-розового, как рассвет, сияния, вспыхнувшего между ней и лежащим на матрасе парнем. На мгновение она даже испугалась: энергия ориша, даже аше мягкой и ласковой Эуа, могла оказаться слишком сильной для обычного человека. Но розовый свет ещё не успел погаснуть – а Зе Джинга уже закряхтел, фыркнул и приподнялся на локте. Чёрные и блестящие, как ягоды жабутикабы, совершенно ясные глаза с недоумением вытаращились на Эву.

– Кто ты такая, красотка? Где моя Ясмина?

– Как… как ты себя чувствуешь? – запнувшись, спросила Эва. Парень растерянно улыбнулся, пожал крепкими плечами… и его взгляд упал на стоявшую у двери Йанса.

Лицо местре не выражало ровным счётом ничего. Зато на физиономии Зе в один миг сменили друг друга изумление, недоверие, растерянность, ужас и страшное смущение. Он заморгал. Приоткрыл пересохшие губы, словно собираясь что-то сказать… но вместо этого вдруг стремительным движением перевернулся на живот и уткнулся в смятую подушку. Это вышло так по-детски беспомощно, что Эва чуть не рассмеялась. Вопросительно взглянула на Йанса.

– Не беспокойся, дочь моя. Ему просто стыдно, – бесстрастным голосом пояснила мулатка. – Зе Джинга, не валяй дурака. Наша Эва не для того облегчила твои страдания. Будь мужчиной, поднимись и расскажи, где ты потерял мой беримбау.

– Местре, я… Я сильно напортачил, да? – раздался чуть слышный, сдавленный голос.

– Прилично, – согласилась Йанса. – Но попробуем всё исправить. Сядь, малыш. И рассказывай.

Десять минут спустя Зе Джинга сидел на своём матрасе, согнувшись и закрыв лицо руками, Эва изо всех сил старалась не расплакаться, а Йанса стояла у окна, скрестив на груди руки, с застывшим лицом.

– Клянусь вам, местре, всё было так… Именно так, я не вру… Я просто… просто вошёл в открытую дверь.

– В открытую дверь? В Ондине? В богатом квартале?

– Местре, жизнью сына клянусь, калитка стояла нараспашку! Я не взламывал замок! Если вы не верите мне, то спросите у… – Зе осёкся, но было поздно.

– Так ты был там не один?

– Местре…

– Не лги мне, пацан, – всё тем же спокойным, бесцветным голосом перебила его Йанса. У Эвы по спине побежали мурашки. Зе опустил искажённое стыдом, залитое слезами лицо.

– Местре, я… Простите меня. Но я не могу…

– Не можешь выдать друга? – Йанса отошла от окна, села на пол напротив Зе и мягко приподняла за подбородок его голову. – Малыш, ты ведь не на допросе в полиции. И я не расстреляю тебя. Я не легавый из участка, а твой местре. Можешь больше ничего не говорить – но я-то ведь знаю тебя с тех пор, как ты бегал по этому кварталу с голым задом! Вы с Мулатом Секо неразлучны с пелёнок! И если кто-то и был там с тобой, то только он! Итак, вы вошли внутрь и…

– Клянусь, местре, мы и в мыслях не держали!.. Но когда такой богатый дом открыт настежь… Мы хотели только взять что-нибудь по-быстрому и уйти… Матери нужно было платить за свет… Местре, клянусь, мой пистолет даже не был заряжен!

– Вы вздумали пристрелить Обалуайе?!

– Да ведь он выстрелил первым, местре! Не из оружия, нет… Он открыл свой калебас… Сыном клянусь, если бы я только знал!.. Секо распустил язык, рассердил ориша и…

– Что такого сказал твой друг, Зе? – осторожно вмешалась Эва. – Моего брата очень трудно вывести из себя.

Зе с ужасом уставился на незнакомую мулатку, от которой ещё исходило слабое бело-розовое сияние. Едва шевелящимися от страха губами выговорил приветствие ориша:

– Рирро, Эуа…

Эва кивнула. Присев перед парнем на корточки, ободряюще улыбнулась.

– Пойми, Зе, это очень важно. Чем вы оскорбили Обалуайе?

– Не его, сеньорита… Нет, не его! Но у него на компе… На экране… какая-то девушка… Золотистая мулатка, очень красивая… И Секо, чтоб он провалился, развязал язык! Он обозлился, что в доме не нашлось ничего ценного, и… Вы же знаете, местре, уж если на Секо накатит… Клянусь, я пытался его остановить! Я уже заметил илеке на стене, но…

– Вот эту девушку вы увидели? – Эва сунула под нос парню свой смартфон. С экрана улыбалась Габриэла.

– Кажется… кажется, это она, сеньорита. Да… точно, она!

Йанса с любопытством взглянула на смуглое, весёлое лицо Габриэлы, на её солнечные кудряшки, стянутые в роскошный пушистый хвост на затылке, на широкую, открытую улыбку.

– Обалу свихнулся? – задумчиво предположила она. – Что у него может быть общего с такой красавицей? Кто она? Твоя подруга, Эвинья?

– Да, – обречённо подтвердила Эва. – И она сейчас в Баие. И, наверное… – Она не договорила, потому что горячая, жёсткая рука Зе вцепилась в её запястье.

– Дона… Дона Эва… спасите мою Ясмину! Спасите мою мать! Они уже неделю не могут подняться! Я всё сделаю для вас… До конца моих дней я буду вашим должником! Прикажите – и я сделаю всё! Всё!

– Послушай, но я не могу… – беспомощно начала было Эва. Йанса перебила её, положив руку на вздувшееся нарывами плечо парня.

– Ничего не выйдет, Зе. Эуа не может отменить решения своего брата Обалуайе. Она лишь дала тебе своей аше, но не вылечила тебя. Только Царь Выжженной Земли может снять собственное заклятье. Только он один загонит болезнь обратно в свой калебас и заткнёт его пробкой. Ты – сын Святого и знаешь это сам.

– Мы хотели, местре… – опустив голову, чуть слышно выговорил Зе. – Мы собирались пойти к доне Кармеле. Она бы сказала, что делать… Но я уже был весь в этих пузырях, и Секо – тоже. Мы еле дотащились до Бротаса и свалились с ног. И… всё. Что же нам теперь делать?

Аше Эвы гасла. Розовый свет мерк – и меркла жизнь в широко раскрытых, испуганных глазах Зе Джинги. Его пальцы ещё умоляюще хватались за руку Эвы – но голос уже рвался, взгляд мутнел, потрескавшиеся губы разомкнулись от хриплого дыхания. В конце концов Зе повалился ничком на матрас – и не шевелился больше.

– Он умрёт? – со страхом спросила Эва.

– Не знаю, – отрывисто отозвалась Йанса, поднимаясь на ноги. – Может, и нет. За неделю в Бротасе ещё никто не умер, как видишь.

– Но… почему же те, кто больны, не идут в больницу?

– Ты в своём уме, дочь моя? – вспылила Йанса. – В больницу – добровольно? На верную смерть?! Тут, знаешь ли, не клиники для богатых в Рио-Вермельо! Кинут на тюфяк в коридоре и бросят подыхать! Все, кто может, уже мчатся из Бротаса куда глаза глядят, с детьми и стариками на горбу! Со дня на день власти спохватятся и оцепят район! Чтобы больные не бежали в Пелоуриньо и Питубу, где полно туристов! Да тут же революция начнётся: люди начнут с боями прорываться! А Шанго никакого дела нет! Смылся из города невесть куда! Нашёл время, придурок…

Эва не нашлась, что сказать.

Два часа Эва и Йанса потратили на то, чтобы под слабые протестующие возгласы Ясмины перемыть посуду, выгнать мух и тараканов, почистить овощи, сварить суп, накормить малыша, купленным в аптеке раствором спирта промыть нарывы у всей семьи и каждому (кроме Зе, который впал в забытье) сунуть в рот жаропонижающую таблетку.

– Это всё бесполезно, – проворчала Йанса, выходя из дома на залитую солнцем улицу. – Если Обалуайе открыл свой калебас – спасенья нет. Боже, что творилось у него в голове, когда он сделал это?! – Мулатка неожиданно сделала широкий шаг вперёд и встала прямо перед опешившей Эвой, загородив ей дорогу. – Я не буду тебя расспрашивать, Эвинья. Я понимаю, что здесь что-то… не для чужих ушей. Но можешь ты мне объяснить, на что рассчитывал Обалу, когда связывался с ТАКОЙ девушкой? Твоя подруга красива, как Ошун! А Обалу – калека! Я люблю его, он умный парень и не виноват в своём несчастье, но… но жизнь есть жизнь. Ты же понимаешь… – Йанса вдруг покачнулась, взявшись за виски, сморщилась. – Дьявол, да что же так голова кружится?

– Может быть, ты заразилась? – всполошилась Эва.

– Я – ориша, дочь моя! – сквозь зубы напомнила Йанса, прислонившись к стене и шумно вдыхая горячий воздух. – Для того, чтобы я заболела, Обалу пришлось бы заняться со мной индивидуально! Да это и не в первый раз… Ну вот, всё… Уже отпускает. Пошли.

– Я поеду за Обалу сегодня же, – пообещала Эва, когда они уже подходили к машине.

Йанса резко остановилась.

– Ты знаешь, где он?

– Думаю, на ферме бабушки. – Эва слабо улыбнулась. – Все мы едем туда, когда дела плохи. Я, конечно, могу ошибаться, но…

– М-м… Ты права, – медленно, словно раздумывая, выговорила Йанса. – Но сегодня вечером тебе лучше остаться в городе.

– Но почему?

– В Бротасе будет макумба. Сегодня, конечно, день Ошун и её ждут на террейро в первую очередь, но Дети Святых будут взывать к Обалуайе. Возможно, он услышит их голоса. Возможно, до него дойдёт, что нельзя решать свои проблемы за чужой счёт! Дьявол, я теперь и сама не знаю, чем всё кончится! Но я буду вечером на террейро матери Кармелы! И Ошосси будет тоже! И Эшу, и Оба, и дона Жанаина! И все другие! Потому что от гнева Обалу страдают те, кто ни в чём не виноват, и он должен это понимать!

– Да… Да, конечно. Я приду на террейро, – поспешно согласилась Эва. Йанса кивнула и села за руль.

Йанса вернулась домой, когда гроза уже бушевала над городом. По улицам вниз с холмов неслись потоки мутной воды. В дымящемся небе грохотало и бухало. Бледные вспышки молний то и дело озаряли мокрые, блестящие, похожие на спины доисторических животных черепичные крыши кварталов. Вода прозрачными лентами бежала по окнам, низвергалась из водосточных труб, неистово молотила по листьям бананов и пальм.

Едва сбросив шлёпанцы, Йанса пронеслась в комнату. Там на разобранной постели распростёрся Ошосси. Его смуглая, покрытая татуировками грудь блестела от пота. Перед ним на экране телевизора мелькали кадры рекламного ролика: арктические льды и снег.

– Хочу туда! – мечтательно заявил Ошосси, увидев в дверях подругу. – И чтоб никакой жары, никакой духоты и никакого ливня! Пингвины и лёд, чёрт возьми, и пиво прямо из-под айсберга… Ты сегодня рано, мой жжёный сахарок. Что-то стряслось?

«Жжёный сахарок», не сказав ни слова, совершил чёткий солдатский разворот и скрылся в душе. Дверь с грохотом захлопнулась.

Ошосси сел. На всякий случай выключил телевизор. Глядя на потоки воды, сбегавшие по оконному стеклу, начал припоминать все свои грехи за последнее время. Он не вспомнил и половины, когда Йанса, обёрнутая полотенцем, на ходу вытирая сочащиеся водой косички и оставляя на полу мокрые следы, вернулась в комнату и ударом кулака распахнула окно.

– Зальёт полдома, любовь моя… – робко заметил Ошосси, глядя на струйки воды, немедленно побежавшие с подоконника. – Что случилось?

Йанса не отвечала. Рука её нервно искала на столике пачку сигарет. Ошосси осторожно пододвинул к ней свои «Seleta». Послышался сухой щелчок зажигалки. Запахло крепким табаком. Ошосси набрался храбрости.

– Кто-то тебя расстроил, малышка? Случайно, не я?

Йанса обернулась и в упор уставилась на него. Когда тревога Ошосси достигла наивысшей точки, мулатка хмуро усмехнулась:

– Успокойся, Охотник. Я ничего не знаю, и мне ничего не рассказывали.

– Да?.. Ну и слава богу… А о чём это тебе не рассказывали? Если Эшу опять распустил язык, то знай: мой младший брат врёт как дышит!

– Я знаю. Расслабься. У меня и без тебя хватает проблем.

Ошосси понял, что дела действительно плохи. Поднялся, подошёл к Йанса, обнял её.

– Ну, в чём же дело, местре? Я не могу даже спросить? Разве я тебе чужой?

Йанса молчала. Сигарета в её губах погасла. Плечи под рукой Ошосси казались каменными. И, когда Ошосси испугался уже всерьёз, Йанса хрипло, чуть слышно спросила:

– Что толку, Охотник? Скажи мне, что толку в том, что я делаю? Я не вернулась в армию. Как последняя дура, осталась здесь, в Баие. А ведь мне обещали место в Рио! В ВОРЕ! У «черепов»!

– Только тебя там не хватало! Огун никогда бы на это не сог…

– И я с удовольствием бы там оказалась! Но я здесь! Я здесь!!! Занимаюсь чепухой в Бротасе! Показываю шоу для туристов! Для дураков-грингос, которые думают, что капоэйра – это такой экзотический мордобой! И спрашивают, как это пригодно для реальной драки! И готовы потерять тысячу долларов, лишь бы подраться со мной! Подраться! Будто мне заняться больше нечем! Им что – некому ставить синяки в их Детройте?!

– Так это сегодняшние американцы тебя так расстроили? – поразился Ошосси. – Брось, они неплохие парни, им очень понравилось у нас… Играют, конечно, как мотыгой машут, но чего же ты хочешь от белых? А их деньгами уплатим налог и аренду! Чего в этом плохого? По-моему, сегодня все просто хорошо позабавились и… Йанса! Детка, повернись же ко мне! Ответь, что случилось? Мне что – на колени перед тобой падать, как в сериале?

– Оставь этот цирк для своих туристок! – свирепо огрызнулась Йанса. Искоса взглянула в обиженное и растерянное лицо Ошосси. Шумно вздохнула, преодолевая вновь подступившую тошноту. Взяла сигарету на отлёт и принялась рассказывать.

Когда Йанса умолкла, в комнате повисла тишина. Гроза уползла за холмы, молнии больше не сверкали над городом. Усталый дождь мягко шуршал в отяжелевшей листве. Брошенный в скорлупу кокоса окурок тлел, обессиленно мигая малиновой искрой.

– Послушай, местре, – наконец, очень осторожно начал Ошосси. – Джинга и Секо, они… Ну да. Конечно, парни виноваты, нечего сказать. Они обещали тебе – и… вот. Но пойми же…

– Я всё понимаю! – перебил его хриплый голос Йанса. – Ты даже представить себе не можешь, Охотник, как я всё понимаю! Я знаю, что не имею никакого права брать с них обещания! Я знаю, как живут они и их семьи! Почти вся моя школа – пацаны с холмов! Всех их я учу капоэйре, чтобы они хотя бы не толкали наркоту в порту и на первой линии! И ни с кого из них я никогда не брала ни реала! Но приходит день – и они вспоминают о том, что капоэйрой не заплатишь ни за свет, ни за квартиру, ни за еду! И идут в богатые кварталы! И достают пистолеты! И всё возвращается к началу! И так будет всегда! Всегда, всегда!

– Ну, местре… Это же не так. Не все уйдут назад. Вот я же здесь!

– Ты!.. Если бы не Огун!..

– При чём здесь Огун? – сразу ощетинился Ошосси, и Йанса устало махнула рукой.

– Бесполезно, Охотник. Всё – бесполезно. Я ведь сама выросла здесь, в Бротасе! На этих самых улицах! Вспомни, чем я занималась до армии! Я начала ловить мужчин в четырнадцать лет, в переулке возле Пелоуриньо, где всегда толклись грингос! И неплохо зарабатывала! Потому что дралась лучше всех в квартале: меня учил сам местре Алуно! «Коты» просто боялись ко мне приближаться: вся выручка доставалась мне одной! Но моя мать в конце концов выкинула меня на улицу, потому что мужчины, которых она приводила домой, таращились на мои отросшие сиськи, а не на её отвислую задницу! Вспомни!

– Детка, но…

– Я помню, как бродила по пляжу и думала о том, что лучше – в море головой, чем вернуться домой… И увидела солдат, которые занимались капоэйрой. И пошла к ним. И, после того, как я уложила на песок их капитана, Огуна де Айока, четыре раза подряд, он сказал, что в Рио и Бразилиа женщин берут в армию. И все эти ребята скинулись мне на билет. И я ушла с ними на вокзал прямо с пляжа.

– Ты молодец, – тихо заметил Ошосси. – Ты вырвалась из этого дерьма. Вырвалась сама. И… вытащила меня. И других.

– Нет! Не ври! Никого! – оскалилась ему в лицо Йанса. – Никого я не вытащила, если они при первой же возможности… сразу же… Да, потому что человек такая скотина, что каждый день хочет есть! Он хочет есть – а работы нет! И дети сидят голодные! И никому никакого дела! И эти парни с холмов останутся ворьём, даже если я расшибусь в лепёшку! И в Бротасе теперь творится чёрт знает что! И это Джинга и Секо принесли туда болезнь! И они наказаны справедливо, и я теперь даже боюсь просить Обалуайе за них на сегодняшней макумбе, потому что…

– Малышка, ты не можешь отвечать за этот мир! – заорал Ошосси. – Не ты держишь его на плечах! Не ты его сделала таким! И не ты его исправишь! Переделывать можно только себя, – так говорит моя мать, и она права! За остальных ты не в ответе, местре!

– Да, я местре. Местре для этих пацанов. И я за них в ответе. – Йанса упрямо смотрела в окно. – Охотник, я буду сражаться за них. За Бротас. За тех, кто ни в чём не виноват… и за тех, кто виноват, тоже. И если Обалуайе не поймёт этого и не снимет своё заклятие, – я буду воевать с ним. Я, Йанса, хозяйка ветров и эгунов. Завтра я еду на ферму доны Энграсии. Наша Эвинья сказала, что Обалу – там. А она редко ошибается, когда дело доходит до её братьев.

Ошосси подошёл к мулатке. Жёстко, почти грубо сжал её плечи.

– Ты можешь хоть раз в жизни заплакать, как нормальная женщина?

– Если бы я только могла, Охотник… – всё тем же тусклым голосом отозвалась Йанса, не поворачиваясь к нему. – Брось. Оставь меня на минуту одну. Сейчас я приду в себя и…

– Детка, я вот иногда думаю – на кой чёрт я тебе вообще нужен? – печально спросил Ошосси. – Молчишь? Вот-вот… Завтра я еду с тобой.

– Только этого мне не…

– Я твой мужчина, Йанса! И чего я буду стоить, если не смогу помочь тебе? А сейчас… Сейчас у нас есть ещё время до макумбы. Иди ко мне!

– Ошо-осси… Ради бога… Не сейчас…

– Поверь мне, детка, это занятие лечит всё! Ну же, повернись… Посмотри на меня… И перестань шипеть, как жибойя[85]! Охотники, знаешь ли, не боятся змей: они умеют с ними обращаться! Боже, гатинья, я с ума схожу от тебя… как ты прекрасна! Нет-нет, расслабься, ни о чём не думай, любовь моя… Я всё сделаю сам…

Вечером над Баией раскинулся тревожный, пурпурно-фиолетовый, искромсанный золотыми лезвиями последних лучей закат. Прокатившаяся над городом гроза не помогла: после ливня духота сделалась лишь гуще. Сладко пахло цветущими гардениями. Около невзрачного белого здания в Бротасе, скрытого в зарослях бананов, гибискуса и огромных сейб, стояли, перегородив узкую улочку, десятка два автомобилей и мотоциклов. В наполовину крытом плотной парусиной патио было полно народа. Мужчины в белых брюках и футболках настраивали инструменты. Женщины в цветных и белых платьях носились туда-сюда с блюдами фруктов, орехов и сластей, отмахивались от вертящихся под ногами детей, которых, впрочем, всерьёз никто не прогонял. Все то и дело обеспокоенно поглядывали на небо, где вновь сходились грозовые тучи. Внутри террейро горели светильники, и свет косо падал из широкого оконного проёма на скрюченное, высохшее деревце, на ветвях которого ещё висели цветные лоскутки. Эва грустно разглядывала погибшую гамелейру. Рядом с ней стояла Габриэла в новой белой юбке и кружевной блузке, купленных накануне на Меркадо-Модело специально для посещения макумбы.

Задумавшись, Эва не сразу заметила начала служения. Когда она очнулась, атабаке уже рокотали глухо и тяжело, им вторили агого, и Мать Кармела в красно-белом одеянии и короне Шанго, с ритуальным топором в руках взошла на свой трон, а молодые жрицы одна за другой простирались перед нею ниц. Эва торопливо взяла подругу за руку и потянула к стене. Габриэла не сопротивлялась. Она жадно, с любопытством наблюдала за происходящим, покачиваясь в такт барабанному ритму и слегка переступая с ноги на ногу, как все собравшиеся. Губы её чуть заметно шевелились, с лица не сходило изумлённое выражение, но Габриэла ни о чём не спрашивала.

Впрочем, через несколько минут Эва уже не помнила о подруге. Барабанный бой привычно захватил её и понёс, волнами проходя через всё тело, пульсируя в висках и отдаваясь в сердце, раскрывая, как створки раковины, сознание… Миг – и Эва увидела Эшу – Того, Кто Всегда Приходит Первым. Он плясал у самого трона – не воин, а ребёнок, с улыбкой до ушей, в своём красно-чёрном одеянии, выделывая немыслимые коленца. Мать Кармела улыбнулась ориша, ориша улыбнулся ей. Штопором прошёлся по всему залу, взмахнул руками, сверкнул широкой, беззаботной ухмылкой прямо в лицо Эве, рассмеялся – и открыл Врата.

И сразу же барабанный ритм изменился. Стук атабаке превратился в удары прибоя о берег. Запел океан. Волны одна за другой накатывали на песок, рассыпаясь серебристой пылью. Поднималось из древних глубин голубое сияние, в котором танцевали рыбы, колыхались водоросли, раскрывались цветы кораллов и перламутровые раковины, пели крабы, осьминоги и рачки… «Приди, Йеманжа, приди, Звезда Моря, Мать Всех Вод!» – призывали голоса. Эшу с поклоном шагнул в сторону, уступая дорогу своей матери, – и Йеманжа спустилась на макумбу. И… Эва едва успела подхватить подругу, съехавшую по стене к её ногам.

Дальше всё пошло как обычно: Эва даже не успела ни удивиться, ни испугаться. Две жрицы подхватили Габриэлу, увлекли её в боковую комнату, – и через несколько минут она вернулась оттуда под многоголосое «Одойя, Йеманжа!», заглушившее на миг даже грохот атабаке. Поражённая Эва не верила своим глазам. Габриэла, её Габриэла, которая – Эва точно это знала! – никогда прежде не входила на террейро, Габриэла – дочь профессора искусств, студентка из Рио – была теперь Царицей Моря! В бело-голубом, обшитом бисером и ракушками одеянии Йеманжи она, казалось, выросла почти на метр. Круче сделались бёдра, потяжелела и округлилась, как у рожавшей и кормившей женщины, грудь. Глаза из-под жемчужной вуали сияли синью океана, блестели, как зыбкая лунная дорожка. На груди ходило ходуном тяжёлое ожерелье из раковин, на запястьях звенели серебряные браслеты с подвесками-рыбками. Габриэла танцевала, поднимая руки, словно волны, качая бёдрами, плывя по кругу как корабль под парусами, – и макумбейрос с поклонами расступались перед ней. Барабаны гремели всё сильней – и земля содрогалась под босыми ногами, и грохотали морские валы, и белая пена взлетала к серебряной смеющейся луне. Люди склонялись перед Матерью Всех Вод, и голос Йеманжи звучал спокойно и мягко, как шелест набегающих на берег волн.

– Успокойтесь, дети мои. Доверьтесь моей воле. История, начавшаяся много лет назад, должна быть завершена, – и дети найдут своего отца, даже если он не хочет этого! Священные деревья поднимаются там, где ступает Ироко, и давно умерший корень прорастёт вновь. Люди вернутся в то место, где жили и растили детей. Обалуайе снимет своё проклятье, как только поймёт, что за его боль расплачиваются невиновные!

Танцуя, Йеманжа приблизилась к Эве. На девушку смотрели сияющие, синие глаза Матери Всех Вод. Смуглое, прекрасное лицо склонилось к ней.

– Открой правду своей подруге, дочь моя. И не бойся за сердце своего брата. Боли больше не будет: она уже выпита до дна.

Эва молча склонилась перед ориша.

Вслед за Йеманжой на макумбу спустилась Йанса, от гневного крика которой сразу же задрожали стены. За ней явились охотник Ошосси, печальная Оба, красавица Эуа, – и все они танцевали, принимали подарки от своих детей и отвечали на их вопросы. Но Обалуайе, сумрачный Царь Выжженной Земли, Обалуайе, которого все так ждали, к которому взывал весь террейро, его братья и его мать, не спустился к ним. И Повелитель молний Шанго не внял отчаянным призывам. И не сошёл на макумбу.

– Габи, сердце моё, открой глаза! Как ты себя чувствуешь?

Габриэла с трудом подняла веки. Она лежала на кушетке в маленькой комнате. На низком столике горели свечи. Вокруг столпились женщины в белых одеждах ийалориша[86]. Впереди всех высилась дона Кармела с таким выражением на лице, будто в её патио совершил вынужденную посадку корабль инопланетян. Рядом с кушеткой стояла на коленях встревоженная Эва.

– Эвинья, что случилось? – недоумённо спросила Габриэла, приподнимаясь на локте. Обвела растерянным взглядом обеспокоенные лица, моргнула, встретившись глазами с доной Кармелой – и вдруг улыбнулась ей. Мать Святого ответила девушке долгим взглядом. Подойдя, присела на резную скамеечку рядом с кушеткой.

– Давно ли ты Дочь Святого, девочка моя? Где ты прошла посвящение? У себя в Рио?

– Вы ошибаетесь, дона Кармела. – Габриэла прямо и слегка взволнованно смотрела в лицо старой негритянки. – Я никогда не проходила посвящения. Я не была ни ийаво[87], ни даже омориша[88]. Сегодня я впервые в жизни пришла на макумбу как гостья!

По комнате пронёсся дружный изумлённый вздох. Эва несколькими энергичными кивками подтвердила сказанное.

– Ты хочешь сказать, дочь моя, что никогда не служила ориша? – недоверчиво переспросила мать Кармела. – Что не посвящена в кандомбле? У тебя нет духовного отца или матери, ты не посещала террейро?!

– Никогда, дона Кармела. – Габриэла была абсолютно безмятежна.

– Но как тогда объяснить то, что Йеманжа вошла в тебя? Все здесь видели, как это произошло! – Дона Кармела помолчала, не сводя испытующего взгляда с Габриэлы. Затем медленно выговорила: – Я слыхала, что так бывало… Но сама никогда не видела, – а ведь я впервые пришла на террейро в три года! Йеманжа любит тебя, дочь моя. Она танцевала в твоём теле и говорила твоими губами. Ты не хотела бы пройти обряд ийаво? Это, правда, займёт много дней и…

– Да. Я хотела бы этого, дона Кармела. – согласилась Габриэла. – О чём же говорила Йеманжа… через меня?

– Она просила людей успокоиться и довериться её воле, – в раздумье произнесла дона Кармела, перебирая на запястье красные и белые бусинки илеке Шанго. – О том, что нужно завершить дело, начатое много лет назад. И о том, что отец должен найти своих детей, даже если они не хотят этого. И я знать не знаю, что Святая имела в виду!

Габриэла кивнула. Встретившись взглядом с подругой, улыбнулась, и Эва снова удивилась этой спокойной улыбке.

– Если позволите, я приду к вам через неделю, – почтительно обратилась Габриэла к старой негритянке. – И пройду обряд очищения и посвящения. Теперь у меня уже нет выбора, я полагаю?

– Выбор есть всегда, – спокойно возразила дона Кармела. – Ориша не наказывают тех, кто не отвечает на их зов. Это не злит их, а лишь печалит, потому что напрасно отбирает время. Рано или поздно все приходят к своему ориша, но потерянные дни никто не вернёт. Поэтому я благодарю тебя за согласие, дочь моя, и жду тебя в своём доме. А сейчас тебе нужно выпить кофе, поесть и восстановить силы. Уж я-то знаю, что от тебя остаётся после того, как в твоём теле плясал ориша! Шкурка от гуявы – и только! – и она вдруг рассмеялась, звонко и искренне, как девочка, показав безупречно ровные, желтоватые от курева зубы. Улыбнулась и Габриэла. И, привстав на кушетке, протянула руку за чашкой кофе, которую внесла в комнату до полусмерти перепуганная Оба.

Через четверть часа над городом вновь гремела гроза, и потоки воды грохотали, рушась в водосточные трубы. Извилистые мечи молний скрещивались прямо над башенками церкви Розарио-дос-Претос, окатывая светом безлюдные улицы и дымящиеся края туч. Ошун сидела на смятой постели, обхватив себя за плечи, словно ей было холодно в эту душную ночь, и раскачивалась из стороны в сторону. Грозовые раскаты время от времени заглушали вопли детей, но, стоило грому умолкнуть – и назойливый детский писк свёрлами ввинчивался в мозг измученной женщины. Голые близнецы лежали на постели и, суча ногами, заливались в четыре ручья. Жанаина ещё не вернулась с террейро. Эшу не было.

– Замолчите, замолчите, замолчи-и-ите… – с закрытыми глазами бормотала Ошун. – Я больше не могу, не могу, не могу-у-у… Я сейчас выброшусь в окно… Или выкину туда вас… И всё закончится наконец!

Близнецы не умолкали. Гроза бесчинствовала. Молнии пятнали мертвенными вспышками стену. Ошун не заметила, как в этом адском грохоте на подоконнике выросла высокая фигура, и завопила от страха, когда насквозь мокрый Эшу спрыгнул на пол прямо перед ней.

– Матерь божья!!! Как напугал! Откуда ты? Макумба кончилась? Всё удалось? Ты… пропустил вперёд Йеманжу?

– Да! – гордо ответил Эшу. – И мать закатила на макумбе такое, что Нана Буруку изгрызёт себе задницу от досады! Ей теперь будет не до тебя… И успокойся: тебе не придётся за это расплачиваться, – быстро добавил он, видя, как исказилось от страха лицо Ошун. – Врата открывал я – и кто виной тому, что Йеманжа пожелала спуститься на макумбу первой и овладеть новой «лошадкой»?

– Шанго был там? – шёпотом спросила Ошун. Эшу, коротко взглянув на неё, покачал головой.

– Он не явился… Да что с твоими детьми, красотка? Почему они вопят как резаные? Ты что – не можешь их унять? Это же так просто! – Он решительно шагнул к постели и взял на руки одного из близнецов. – Та-ак, кто же это у нас – Таэбо или Каинде? Тьфу, да они же оба мокрые! Что ты за мать, женщина, если не можешь даже сменить пелёнки? Тот, у которого пиписька больше, – это же Таэбо?

– Откуда я знаю, болван?!

– Ну вот, у Таэбо больше бананчик, у Каинде – чернее орешки! Запомни это! – говоря, Эшу ловко вытаскивал из-под близнецов промокшие пелёнки и одновременно ногой выталкивал из-за кровати красный пластиковый таз. – Теперь наливаем воды… Плевать, что холодная, что сделается чёрным младенцам? Моем задницы… Тьфу, Ошун! Уже ведь даже подсыхать начало, о чём ты вообще думаешь? Где новые пелёнки? Памперсы есть? Кокосовое масло? Хочешь, чтобы у них воспалились жопы и они вообще всю ночь не спали?!

– Бесполезно… – убитым голосом сказала Ошун, наблюдая за тем, как Эшу ловко отмывает ревущих близнецов в тазу и, бурча, смазывает их кожицу кокосовым маслом. – Они будут плакать, потому что их прокляли. В них нет ни капли аше, и даже моя уходит из них, как из треснутой тарелки…

– Что за дура эта Нана Буруку! – Эшу неожиданно рассмеялся. – Расколотила родным внукам ори, сделала их похожими на… на чёрт знает кого… а причиндалы-то у них остались папашины! Ну, глянь сама на эти бананы, – вылитый же Шанго! Я бы полжизни за такой отдал!

Ошун отмахнулась – но уже со слабой улыбкой. Эшу ухмыльнулся в ответ, переложил близнецов на постель, вытер сухой пелёнкой, умело натянул на коричневые попки памперсы, нашёл в кастрюльке с остывшей водой две соски – жёлтую и красную – и сунул их в детские ротики. Затем, изловчившись, взял на руки обоих мальчишек сразу – и крик прекратился. В комнате воцарилась божественная тишина, прерываемая лишь ударами грома и шумом дождя в водосточной трубе.

– Эшу-у-у… – простонала Ошун, блаженно распластываясь на постели. – Как ты это только делаешь, малыш? Я твоя должница до конца дней…

– Я это запомню, поверь! – усмехнулся Эшу. – Тоже мне, проблема: успокоить младенцев… Ты должна знать, кому дарить эбо, если у тебя маленькие дети! За всё вот это отвечает Эшу – и больше никто!

Ошун приподняла голову и подозрительно уставилась на парня.

– Ты ведь пришёл не просто так? Тебе что-то нужно?

– Ну за кого ты меня принимаешь, детка? – поморщился он. – Я что – не могу оказать услугу жене своего брата?

– Не можешь, – убеждённо сказала Ошун, усаживаясь и отбрасывая с лица волосы. – Почему ты здесь, малыш?

– Потому что мы с тобой дружно сели в дерьмо, красотка. – Эшу осторожно, чтобы не потревожить спящих детей, присел рядом с Ошун на край постели. – И раз уж у тебя самой нет мозгов, придётся, выходит, мне думать, как всё утрясти. Ну скажи, зачем тебе понадобилось всё вывалить моей матери? Она чуть шкуру с меня не спустила! Уже схватилась за шлёпанец! Хорошо ещё, что рядом со мной в постели лежали твои дети!

– Я не нарочно, Эшу, – горестно выговорила Ошун. – Я не хотела, честное слово. Просто… просто… Ты же сам понимаешь! С этими детьми, которые как две капли воды похожи на тебя…

– Ох, женщина, замолчи… – тяжело вздохнул Эшу. – Послушай, что я могу тебе предложить. Я готов сам поговорить обо всём с Шанго.

– Ты?! – в ужасе переспросила Ошун, хватаясь за щёки и глядя на Эшу расширенными глазами. – Эшу, да ты в своём уме? Думаешь, Шанго захочет тебя слушать? Он просто убьёт тебя! Сразу же убьёт!

– Убьёт? Да ладно! За что же? – Эшу осторожно положил сопящих малышей на постель, опустился на колени перед Ошун и взял её за обе руки. – Мы с тобой оба знаем, что эти дети – его! Мы видели их сразу после рождения!

– Но… но я же… Мы с тобой… Эшу! Я же в самом деле переспала с тобой год назад…

– …потому что Шанго оставил тебя одну как раз тогда, когда тебе была нужна помощь! И кем бы я был, если бы не помог одинокой, несчастной, всеми брошенной женщине?! Ты думаешь, что изменила любимому мужу? Брось, девочка, – кто же так изменяет? – Эшу искренне рассмеялся, глядя в изумлённое и недоверчивое лицо Ошун. – Ну-ка, вспоминай, что ты мне тогда заявила? После того, как я в лепёшку расшибся, чтобы доставить тебе удовольствие? Вспомни, а?

– Я… Эшу… Я, клянусь, совсем ничего не помню…

– Зато я не забуду этого до конца своих дней! – горестно провозгласил Эшу. – Потому что ты разбила моё сердце и прикончила самолюбие! Ты сказала, что в постели я и в подмётки не гожусь твоему мужу, да-да!

– Ну знаешь ли, мой дорогой, это так и есть! – взвилась Ошун – и тут же испуганно умолкла, увидев, что один из близнецов заворочался. – И если ты вообразил себе, что…

– Вот ви-идишь! – Эшу важно помахал пальцем перед носом Ошун. – Детка, это же была просто вынужденная мера! Единственное средство… о котором Шанго лучше не знать для его же блага! Близнецов он сделал сам! Ты его любишь до смерти! Он от тебя вообще больной! Значит, всё наладится, если ни ты, ни я не откроем рта! А уж мать тем более промолчит! Клянусь, я всё сделаю для того, чтобы Шанго перестал психовать! От тебя я попрошу лишь одного: подыграй мне, когда я буду решать этот вопрос.

Ошун торопливо закивала.

– Ну вот, всегда знал, что ты умница… Доверься мне, сладкая моя, и я всё устрою! И вот ещё что… Надеюсь, ты не собираешься удариться в покаяние перед моей Эвиньей? Не будем же мы портить ей каникулы?

– Не будем, – робко согласилась Ошун. – А… как же ты сам собираешься выкручиваться? Эвинья – не дура. Думаю, она уже…

– Детка-а, было ли хоть раз, чтобы я не выкрутился, э? Просто не играй против меня, и всё! – Эшу поднялся и, мягко ступая по полу босыми ногами, пошёл к подоконнику. – Ну, мне пора, красотка! Ложись спать: Таэбо и Каинде не потревожат тебя до утра! А если будут проблемы – зови! – Он вскочил на подоконник, отодвинул блестящие от дождя жалюзи – и вдруг обернулся. Из полутьмы ярко сверкнули белки и зубы.

– Послушай, с Шанго в койке, конечно, никто не сравнится, глупо и надеяться… Но ведь я оказался всё же лучше, чем Ошосси? А, любовь моя?

С коротким рычанием Ошун схватила с постели подушку, размахнулась – но Эшу уже и след простыл, и в сырой мгле за окном растаял его тихий смех.

Эва и Габриэла остались вдвоём лишь глубокой ночью. Спал Бротас, спала улица Пираитинга, спал ресторан «Тихая вода», спала его хозяйка. Луна скрылась за тучами. За окном, невидимые, беспокойно шелестели кротоны. Тряпочки, привязанные к ветвям молодой гамелейры, смутно белели в темноте. Электричество снова отключили, и на столе горела керосиновая лампа. Москиты и светлячки атаковали её целыми эскадрильями. Габриэла, устроившись с ногами на кровати, задумчиво смотрела на экран своего смартфона. Эва, сидя за столом напротив, не сводила с подруги глаз.

– Я понимаю, Габинья, что теперь ты, наверное, не захочешь меня больше знать. Я понимаю, что должна была рассказать тебе обо всём сразу же… Но Обалу – мой брат, и я люблю его. Я просто не знала, совсем не знала, как мне поступить! Когда ты показала мне снимки Ошосси, я тут же поняла, в чьём доме они были сделаны! Мне ли не узнать эти комнаты, эти картины на стенах и эти книги на столе! И я чуть с ума не сошла, думая, как быть! И кому из вас сделать больно первому!

– И сделала первой – мне? – печально спросила Габриэла.

– Нет, – с горечью отозвалась Эва. – Ему. В тот же вечер я написала Обалу о том, что мне всё известно. Он ответил, чтобы я не меняла своих планов и привезла тебя в Баию. Я подумала, что, наверное, брат хочет сам поговорить с тобой… и не открыла рта. А Обалу попросту исчез! Уехал из дома, оставив на столе телефон! И уже неделю его нигде нет!

– Постой! Что значит «уехал»? – Габриэла, подняв голову, испуганно посмотрела на подругу. – Ты сказала, что твой брат – инвалид…

– Вот именно! И хватило же ума уйти из дома на костылях, без телефона, никому ничего не…

– Эвинья! – Габриэла вскочила. – Ты… ты уверена, что он жив? И что с ним всё в порядке?

– Да, он жив. Насчёт «в порядке» не знаю.

– Но откуда ты можешь…

– Обалу – мой брат. Я – его кровная сестра. Мы… способны делать такие вещи, которых простые люди не умеют. Я не могу войти в его ори: Обалу никому на свете не позволяет этого. Но я чувствую всё, что с ним происходит.

– И… что же с ним, по-твоему, сейчас происходит?

– Ему очень плохо.

Габриэла снова забралась с ногами на кровать. Не глядя, протянула руку, взяла чашку с остывшим кофе, сделала несколько глотков. В желтоватом свете лампы лицо её казалось странно повзрослевшим, осунувшимся.

– Расскажи мне о нём, – глядя на колотящие в стекло капли, попросила она.

– Ты же всё знаешь сама, – улыбнулась Эва. – Ты, а не я, переписывалась с Обалу столько времени.

– Он мог лгать мне.

– Габи! Можно подсунуть девушке фотографию пляжного «кота» вместо своей изуродованной рожи! Можно назваться чужим именем! Но если у мужчины нет ума – его нельзя имитировать! Если ты не читаешь книг – нельзя два месяца вести разговоры о литературе! Если ничего не понимаешь в искусстве – нельзя рассуждать о творчестве постимпрессионистов! Если не изучал квантовой физики – какие могут быть беседы о пространственных измерениях Каллаби-Йау?!

– Ты права. Да, ты права. – Габриэла снова задумалась, запустив пальцы в растрёпанную копну волос. Эва испытующе смотрела на подругу. Но та молчала, и Эва снова тихонько заговорила.

– Обалу – инвалид с детства. Он может ходить только на костылях. Всё остальное, – она слегка выделила голосом это «всё остальное», и Габриэла слабо улыбнулась, – у него в полном порядке. Особенно мозги! Он, наверное, лучший айтишник в Бразилии. Он прочёл столько, сколько не читали университетские профессора. Но он некрасив, очень замкнут, бывает несправедлив к своим близким, и у него невыносимый характер. Как видишь, я честна с тобой.

– Покажи мне его, – попросила Габриэла.

Мгновение Эва колебалась. Но подруга смотрела на неё пристально, выжидающе. И со дна этих больших, зеленоватых, с золотистыми искорками глаз, похожих на высвеченное солнцем море, на Эву смотрела Мать Всех Вод. И Эва достала смартфон и открыла «галерею».

– Вот.

Габриэла приняла смартфон в ладони, как детёныша дикого животного: бережно и с опаской. Взглянула на экран – и выронила гаджет.

– Габи, в чём дело? – испугалась Эва. – Обалу, конечно, не красавец, но…

– Боже… Как же он похож на вашу мать! На дону Нана!

– Ты помнишь маму? – растерялась Эва. – Но… ты же видела её всего один раз в жизни… И то – десять лет назад!

– О да! И мне хватило надолго! Помнишь, каким способом она разлучила нас?

– Помню, – с горечью отозвалась Эва. – Она сунула тебе в рюкзак свой золотой браслет, а потом заявила, что ты его украла.

– Слава богу, у меня нормальные родители! – с дрожью в голосе выговорила Габриэла. – И они ни на миг не поверили в то, что я могла это сделать! Но отец тогда сказал: «Если эта сеньора может так обращаться с детьми, нашей Габинье лучше не бывать в её доме!» А через неделю мы уехали из Баии совсем! Мне было так больно, так страшно… так непонятно! И лицо твоей матушки, уж поверь, я запомнила!

– Габи, ты же знаешь, как мне жаль…

– Знаю! Она и тебе жизнь изгадила! А Обалу…

– Обалу она просто оставила в роддоме. И если бы тётя не забрала его оттуда, он бы умер.

Габи подняла смартфон подруги. Снова открыла фотографию. Уставилась на смуглое, некрасивое, испорченное оспинами лицо с резкими, как ножи, скулами, на жёсткую линию губ, на длинно разрезанные, тёмные и недобрые глаза. И молчала так долго, что Эва в конце концов забеспокоилась:

– Габинья, о чём ты думаешь?

– О том, что твой брат всё-таки дурак. Почему он не прислал мне свою настоящую фотографию? Я не хочу обидеть Ошосси, он очень хорош, но Обалу – гораздо лучше! Для меня, по крайней мере!

– Ты… шутишь?..

– Ничуть! – рявкнула Габриэла, сжав в ладони смартфон. – Сколько раз я тебе говорила, что красавчики меня раздражают?! Терпеть не могу сладкие мужские мордочки! Когда там, в Рио, я увидела фотографии Обалу… то есть, Ошосси… то чуть не разревелась! Потому что это опять оказался бы облом! Потому что это совсем не то, что я люблю!

– Но…

– Боже, какое счастье… – прошептала Габриэла, и вконец растерявшаяся Эва увидела, что по лицу подруги, искрясь в свете лампы, бегут слёзы. – Какое счастье, что он – настоящий… и – вот такой… И что он никуда не исчез… И что я не надоела ему… А я так боялась!..

Некоторое время Эва молчала. Затем медленно, осторожно подбирая слова, заговорила:

– Габинья… Я рада, что Обалу нравится тебе. Ты всегда была сумасшедшей, тут уж Мануэл, как ни крути, прав. Но у Обалу отвратительный характер, как у всех инвалидов…

– Цитируешь Альмодовара?

– Его самого! И это в самом деле так! Обалу бывает несносным, несправедливым, резким, противным, злым…

– Точь-в-точь как все люди! Как я сама!

– Брось! Тебе до него – неделя полёта! – рассердилась Эва. – К тому же – он никогда не сможет…

– Ты же говорила, что у него ВСЁ В ПОРЯДКЕ!

– Габи! – вскричала Эва. – Ты хоть представляешь себе, что такое – жить с больным человеком?!

– Знаешь что, моя дорогая?! – вскочив, завопила и Габриэла. – Я три года прожила с Мануэлом Алмейда! Он, видишь ли, тоже инвалид! Инвалид мозга, совести и порядочности! С последней – совсем худо, полностью атрофирована! И новая, знаешь ли, не вырастет никогда!

Несмотря на серьёзность ситуации, Эва рассмеялась. Злющая, растрёпанная Габриэла, раздувая ноздри и тяжело дыша, в упор смотрела на неё.

– Габи! Но послушай… Послушай меня спокойно. Я понимаю, что сейчас нет смысла с тобой спорить. Ты влюблена по уши, ни одна женщина в таком состоянии не способна соображать… а мужчина – и того хуже. Но Обалу, как ни крути, – не такой, как… как здоровые люди. С ним нельзя играть. Что будет, если через месяц… ну хорошо, хорошо, через полгода, год… Что будет, если ты поймёшь, что всё прошло? Что любви уже нет, – ведь такое же может произойти? С кем угодно это может случиться, Габинья! Что тогда будет с моим братом?! Его нельзя обмануть! Он будет ревновать, беситься, мучиться, ничего не сможет сделать, и тогда…

– Я не знаю, – глядя на подругу блестящими от слёз глазами, перебила Габриэла. – Я не знаю, что тогда будет с нами. Когда это случится – тогда и посмотрим. Но ведь этого может и не быть! Эвинья, подумай, ведь все женщины рожают детей, зная, что могут умереть от родов! И выходят замуж, зная, что муж может бросить и её, и детей! Всё на свете может случиться с нами – и в любой момент! Это жизнь! Разве не так?

– Но ведь ты понимаешь…

– Эвинья! Я ведь не из тех, кому нравится причинять другим боль! Я никогда не играла в футбол чужой любовью! И вообще – ещё неизвестно, кто из нас первый кого бросит! В Интернете, знаешь ли, полно красоток, а у твоего брата Обалу – огромный опыт виртуального флирта! Возможно, это я буду сходить с ума от ревности! А вовсе даже не он!

Но тут уже Эва опрокинулась навзничь на кровать и расхохоталась. Пламя лампы забилось, и перепуганные мотыльки лёгкими тенями кинулись прочь, в темноту. Габриэла улыбалась. Из её зеленоватых глаз на Эву смотрела Йеманжа.

Гроза бушевала всю ночь, поднимая на море пенные волны, которые с тяжёлым грохотом обрушивались на берег: Йеманжа была в ярости. Лишь под утро огромные валы утихомирились и обессиленно улеглись в заливе Всех Святых. Тучи утянулись за холмы, и перепуганная луна робко выглянула из них, залив бледным светом пустой пляж, полосу песка и бредущую по нему женскую фигуру в длинном фиолетовом одеянии. Одежда была мокрой, прилипала к ногам, и Нана Буруку не глядя одёргивала её.

– Будь ты проклята, Йеманжа… Будь ты проклята… – с ненавистью цедила она, и смотреть в её искажённое бешенством лицо было страшно, казалось, даже луне. – Ты снова влезла… Вмешалась не в своё дело! И снова за твоей спиной прячется тот, кто не стоит никакой защиты! Эта шлюха Ошун… Она ведь уже почти отдала мне ребёнка! Почти отдала! А теперь… Чем мне расплатиться с Ийами Ошоронга? Не получив обещанное дитя, ведьма отправится его искать! И непременно найдёт, – об этом ты не подумала, Жанаина?! Без ребёнка Ийами Ошоронга не вернётся в царство эгунов, и никому, даже Йанса, не под силу будет загнать её туда! И за каким дьяволом ты овладела этой девчонкой-кариокой? От неё теперь никакого толку! Ийами Ошоронга и Обалуайе остались без оплаты – а всё из-за моей дуры-сестры!

Внезапно Нана Буруку остановилась. Длинная тень побежала от её ног к чуть ворчащим волнам. Луна била сверху холодным лучом, и в её свете лицо Нана, запрокинутое к небу, казалось жестокой, торжествующей маской.

– Но я не проиграла, Жанаина, нет! Так или иначе – я добилась того, чего хотела! Шанго нет в Бротасе! Целый квартал болен, люди бегут оттуда, как крысы! Ироко почти мёртв, – и если бы не этот проклятый нож Огуна!.. Впрочем, если Ийами Ошоронга не остановится – а она не остановится! – сегодня ночью Ироко умрёт. А уже после подумаем, каким способом погасить долги… – Нана Буруку повернулась к воде и хрипло, надменно выкрикнула, – Тебе не совладать со мной, Йеманжа! Никогда! Запомни это!

Океан молчал. Тихо шуршал песок. Лунный свет беспечно плясал на волнах, растворяясь в зыбкой чёрной глубине.

Обалу проснулся от скребущего звука за окном. Сразу же повернул голову к Рокки. Тот ничком лежал на кровати у стены и, казалось, спал. Но через мгновение с постели послышался сдавленный, хриплый стон. Обалу обречённо вздохнул – и потянулся за костылями, подумав о том, что дремал не больше часа.

За окном в сером лунном свете мелькнула чья-то тень. Обалу быстро обернулся – но никого не увидел. «Снова птицы?» – подумал он. Страх холодным коготком царапнул спину.

За неделю на маленькой ферме собралось почти три десятка цапель. Обалу не мог понять, откуда они берутся: никогда прежде этих птиц здесь не водилось. Поблизости не текло рек, озёра и болота лежали далеко, маленький ручей совсем зарос… Сначала цапель было всего две, но с каждым днём прилетали всё новые и новые. Птицы часами неподвижно стояли на плоской крыше дома. Иногда, раскрыв широкие белые крылья, величаво перелетали с места на место, расхаживали по двору, ловили ящериц, совсем, казалось, не боясь близости людей. Их жёлтые, круглые глаза жадно следили за тем, что происходит во дворе, и Обалу становилось не по себе от этих взглядов. Никогда прежде он не видел, чтобы птицы вели себя так. Он даже сомневался, птицы ли это вообще. Дон Осаин тоже поглядывал на цапель встревоженно, но почему-то не прогонял их. Рокки – безмолвствовал.

Обалу до сих пор не знал, кто такой их неожиданный гость: дон Осаин упорно молчал. Обалу не решался задавать вопросы, смертельно боясь того, что старик, в свою очередь, поинтересуется: почему Обалу, а вслед за ним и Шанго вдруг объявились на ферме? Впрочем, расспрашивать Шанго всё равно было бы бесполезно: в первый же день своего приезда он закрылся в одной из верхних комнат – и выходил оттуда только по нужде. Вся галерея пропахла кашасой, и Обалу понимал: брат пьян, страшно подавлен и ни с кем не хочет разговаривать.

Дон Осаин совсем забросил свой огород и дни напролёт проводил на ферме, под манговым деревом, где обычно жарили шурраско по праздникам, а сейчас над углями кипел старый закопчённый котёл. Старик часами с задумчивым видом ходил вокруг углей, растирал в ладонях пучки сухих трав и листьев и время от времени бросал в воду щепотки порошка. Иногда туда же летели сухие ветки незнакомых Обалу деревьев, сморщенный чёрный корешок или цветы, похожие на мотыльков… Обалу почтительно следил за работой соседа, не смея задавать вопросы. Но понемногу ему становилось ясно, что старый лекарь и сам не знает, что делать.

Поначалу снадобья, казалось, помогали: Рокки приходил в себя, мог поднять голову, попить воды, даже проглотить несколько ложек супа, и сон его делался спокойным. Но ночью, когда всходила луна, он метался по постели, стонал сквозь оскаленные зубы, и, касаясь его лба, Обалу чувствовал: Рокки горит огнём. Раз за разом Обалу отдавал свою аше – но она проваливалась как в колодец.

«Что же с ним такое? Кто сосёт из него жизнь? Почему он не хочет сам себе помочь?»

На свой страх и риск Обалу попробовал было проникнуть в голову Рокки – но встретил такой яростный отпор и такую мощную стену защиты, что сразу стало очевидно: этот человек не позволит, чтобы кто-то копошился в его сознании.

Помогая Осаину, Обалу на какое-то время забывал о том, что случилось в Баие неделю назад страшной дождливой ночью. О том, что он навсегда потерял Габриэлу. О том, что Эвинья, покрывая постыдную тайну брата, больше никогда не сможет его уважать. О том, – и это было страшней всего, – что просьба Нана Буруку выполнена. И что со дня на день об этом станет известно всем. И братья, и мать догадаются, почему он, Обалуайе, Царь Выжженной Земли, сбежал из Баии и спрятался, как пальмовый жук от солнечного света. И поймут, что кроме старой бабушкиной фермы, бежать ему некуда… Каждый день Обалу слушал маленькое трескучее радио, которое, к счастью, ещё работало. В Баие началась эпидемия: об этом кричали все новостные каналы. Узнав, что это всё-таки не настоящая чёрная оспа, Обалу испытал невероятное облегчение: самого страшного не произошло, болезнь в его калебасе действительно за полвека утратила силу. Но никто, кроме Обалу, о этом не знал. Он понимал, что нужно возвращаться, – и не знал, как это сделать. О том, чтобы бросить полуживого незнакомца и дона Осаина, не могло быть и речи.

Временами Обалу чувствовал, что кто-то из братьев, а возможно, даже мать, ищет его: в голову упорно пробивалась чужая воля. Но Обалу не привыкать было закрываться, и он привычно ставил защиту. И ещё страшно жалел о том, что оставил дома айфон. Что стоило захватить его с собой? Он бы не отвечал на звонки, отключил Интернет… Но фотографии Габриэлы можно было просматривать с утра до ночи. Снова и снова видеть нежное смуглое лицо, золотистую охапку волос, открытую и смелую улыбку, зелёные, как морская вода, глаза. И пусть он больше никогда не получит ни одной строки от неё. И пусть она теперь знает, что он – беспомощный, трусливый и лживый урод. Но её лица и её сохранившихся писем у Обалу не отнял бы никто…

Но сейчас в голове Обалу не было ни одной мысли, в окне висела страшная, ледяная луна, а за стеной… За стеной слышались шаги. Ошибиться было невозможно: кто-то бродил вокруг дома странной, подпрыгивающей походкой, то замирая ненадолго, то шаркая по-стариковски, то роясь в палых листьях питангейр… Сначала Обалу подумал, что это Шанго спустился сверху в поисках еды. Но Шанго никогда не стал бы пробираться такими осторожными шагами: он всегда топал как тапир, сотрясая весь дом… Обалу подобрался, вслушиваясь в странные шорохи и сжимая свой костыль, словно пистолет. И чем больше он понимал, что звуки за стеной не похожи ни на возню броненосцев, ни на копошение енотов, тем сильнее стискивало горло ужасом.

Краем глаза Обалу взглянул на Рокки. Тот лежал вниз лицом, неподвижно, как поваленное дерево, – но в лунном свете было заметно, как судорожно сжимается в кулак его огромная, похожая на корявый сук рука. Рокки был в сознании – и от него несло страхом, как гнилью от болота. Шумно переведя дыхание, Обалу заставил себя повернуться к окну – и вздрогнул.

Круглые птичьи глаза смотрели сквозь облитое луной стекло. Огромная, в два раза больше обычной, цапля стояла прямо под окном. Она смотрела на Обалу в упор безумным, немигающим взглядом – и улыбалась. Обалу отпрянул к стене, уверенный, что теряет рассудок. Хрипло, пересохшими губами, позвал: «Дон Осаин!» – и тут же вспомнил, что старика нет здесь, что он у себя дома… Шанго дрыхнет наверху: Короля молний не разбудить шорохами под окном, даже если там шатаются призраки… А полоумная цапля всё усмехалась в пыльном окне, и Обалу чувствовал, как его засасывает в эти жёлтые глаза.

«Это не птица, нет… Это адже – ведьма! Как можно было не понять сразу! Ийами Ошоронга, проклятая ночная старуха, это она! Кто ещё может прислать птиц? Но кто же призвал её, зачем? Вот ведь дьявол… Главное – не дать ей войти!»

Тварь за окном, словно почувствовав мысли Обалу, заурчала сквозь клюв низким, клекочущим голосом, тихонько завыла. В зыбком лунном свете голова птицы превратилась в измождённое, высохшее, мёртвое лицо. Жёлтые, гнилые зубы выпирали из расколотой щели рта. От глухого, но сильного удара в стену задрожала и упала с полки фотография в рамке. Метнулась по стене крылатая тень. Старое стекло треснуло – и осыпалось в комнату искрящимся дождём. Птица с истошным клёкотом кинулась прямо в окно – и Обалу, прижавшись мокрой от пота спиной к стене, снова увидел женщину – оборванную, чудовищно худую, со спутанными в колтун волосами. Мёртвая рвалась в дом, продираясь сквозь ощетиненную осколками раму, упрямыми толчками загоняя себя внутрь. Хриплые отрывистые вздохи вырывались из её огромного, раскрытого, как клюв, рта. Обалу занёс свой костыль, – отчётливо понимая, что, даже если попадёт, то сможет только сбить ведьму с ног. Если бы он хоть на мгновение мог стать как его могучие братья – Ошосси, Огун, Шанго! Он, несчастный калека, ни на что не способный урод… Ийами Ошоронга легко задушит его, а за ним и Рокки…

Сверху раздался грохот. По лестнице, сотрясая и ломая ступеньки, нёсся, казалось, доисторический мастодонт. Дверь, жалобно крякнув, сорвалась с петель, и в лунном столбе вырос Шанго с топором в руках.

– Помоги… – одними губами попросил Обалу. Шанго вскинул топор – и синяя шаровая молния сорвалась с его лезвия. Сияющий ком устремился в окно, где извивалась и дёргалась ведьма, – но одновременно взметнулась с кровати огромная чёрная рука. Ладонь Рокки приняла в себя молнию Шанго. Послышалось шипение и треск, запахло гарью, словно во время лесного пожара…

– Дон Рокки, что вы делаете?.. – ничего не понимая, прошептал Обалу. – Мы же погибнем… Не мешайте Шанго!

А ведьма уже была в комнате. Шанго кинулся к ней, по пути отшвырнув себе за спину Обалу. Но Ийами Ошоронга была мертва – и топор Шанго прошёл сквозь неё, не причинив вреда. Тварь хрипло рассмеялась, взмахнула рукой – и Шанго, взвыв, упал на пол. Из его плеча, рассеченного четырьмя острыми когтями, хлынула кровь.

«Всё…» – с ужасом подумал Обалу, глядя на то, как белая птица, взмахнув крыльями, садится на грудь Рокки. На миг Ийами обернулась – безумные жёлтые глаза, огромный рот, растянутый в ухмылке…

«Она убьёт Рокки… Она убьёт твоего брата! И тебя самого! Соберись, сосредоточься! Дерись! Делай что можешь!» Страшным усилием воли Обалу взял себя в руки, и его аше – серебристо-стальная, холодная, острая, – лезвием вспорола лунный свет.

Обалу знал, что это бесполезно. Что он не может сражаться и убивать, как его братья, что его аше ничем не навредит той, которая давно мертва, – но отчаяние заглушило разум. И Обалу всерьёз подумал, что свихнулся, когда навстречу его аше вдруг устремилась другая – сумрачно-зелёная, пронизанная нитями золотистого сияния, остро и свежо пахнущая дождевым лесом. «Рокки?.. Его аше? Он… Он ориша?!»

Мощная волна двух слившихся энергий наполнила маленькую комнату мрачным лесным светом, гниловатым запахом палых листьев и плодов. Мгновенно Обалу понял, что аше Рокки во много раз сильнее его собственной. Он больше не видел стен знакомой бабушкиной спальни, не видел горящего лунным светом окна: вместо них стоял дождевой лес. Могучие деревья переплетались кронами высоко вверху, и ни клочка неба не было видно между этими узловатыми, опутанными петлями лиан, похожими на сцепившиеся руки ветвями. Кричали птицы. Испарения, поднимаясь от толстенных, разорвавших землю корней, струйками плыли вверх, оседали на морщинистой коре стволов-гигантов. Где-то далеко-далеко пробивался сквозь чащу пронзительный и бессильный визг ведьмы, хлопанье её крыльев. Ещё била светом, раскалываясь на части, изнемогающая луна, – но дождевой лес стоял спасительной стеной. И Обалу, наконец-то выпустив из ослабевшей руки костыль, потерял сознание.

– Ну что, парень, получше?

Обалу приподнялся на кровати. Тут же со стоном упал обратно: к горлу подкатила тошнота. С трудом разлепив веки, он увидел, что в комнате – темно, на столе горит керосиновая лампа, а рядом, в старом бабушкином кресле, кто-то сидит и листает книгу. «Всё ещё ночь?» – удивился Обалу, машинально пытаясь нащупать рядом с собой костыли.

– Они здесь. – Длинная рука метнулась, как охотящийся удав, легко подхватила оба костыля и бережно опустила их рядом с Обалу. – Но ты бы лучше полежал ещё.

– Вы… дали мне своей аше? – недоверчиво спросил Обалу, во все глаза глядя на Рокки. Тот коротко кивнул, опустил взгляд в книгу и зашелестел страницами. Обалу не сводил с него взгляда, но чёрный кряжистый человек, тень которого заполняла собой всю комнату, был, казалось, всецело занят чтением.

– Дон Рокки, где мой брат? – помедлив, спросил Обалу. – Он жив?

Рокки, не поднимая взгляда, кивнул в сторону, – и Обалу увидел Шанго, мирно спящего на полу у стены. Плечо его было аккуратно перевязано.

Убедившись, что с братом всё в порядке, Обалу немного успокоился и снова уставился на огромную фигуру в кресле. Ему не нужно было присматриваться, чтобы понять: на коленях Рокки лежит «Орден жёлтого дятла» Монтейру Лобату. Это была старая-старая книга, затрёпанная и зачитанная до дыр и самим Обалу, и его братьями много лет назад, когда все они были детьми. Но и на бабушкину ферму эта книга попала старой, без нескольких листов в середине и с напрочь вырванным концом. Обалу усмехнулся, вспомнив о том, как всем им не давал покоя вопрос – успела ли Эмилия освободить носорога? Помнится, Огун и Шанго даже подрались, настаивая каждый на своей версии финала. Огун уверял, что носорог вырвался сам, не впутывая в свои проблемы женщину. Шанго же орал, что к носорогу прибыло подкрепление из Африки, высадилось десантом в Ресифи, и все вместе они дали этим трусам такого жару!.. Сам Обалу, едва получив в руки свои первые заработанные деньги (за компьютерную программу для защиты банковских данных, придуманную им в пятнадцать лет), сразу же купил книгу Лобату, чтобы узнать, наконец, – чем же дело-то кончилось?

– И что, узнал? – не поднимая взгляда, спросил Рокки.

– Конечно! Педриньо разогнал из пушки правительственные войска, а носорог остался на фазенде тётушки Анастазии… Дьявол… Сеньор!!! Какого чёрта?!

Наступила тишина. Обалу, приподнявшись на локте, палил Рокки взглядом. Тот, казалось, окаменел в своём кресле.

– Что… что вы делаете у меня в голове, дон Рокки? Убирайтесь из моего ори немедленно!

Обалу собрал все силы, чтобы вытеснить из своего разума чуждую волю, так легко и спокойно проникшую в него. Но напрягать было нечего: он чувствовал себя опустевшим сухим калебасом. Он, Обалуайе, Царь Выжженной Земли, который всегда гордился тем, что в его ори не могут проникнуть даже самые близкие люди! Годы ушли на то, чтобы добиться этого, – и вот сейчас какой-то незнакомец без труда взломал его защиту и роется в его мыслях!

Ещё миг Обалу находился в состоянии первобытного, ледяного ужаса. Ни шевельнуться, ни выговорить хоть слово он больше не мог. А затем чужое ори мягко, с неторопливым достоинством покинуло его голову, – и в комнате, перебив вонь керосина, запахло дождевым лесом.

Обалу рухнул на циновку. Несколько раз шумно, глубоко вздохнул, преодолевая тошноту. Едва справившись с позывами рвоты, хрипло спросил:

– Как вы это сделали, дон Рокки? Кто вы такой?

– Прости, парень. Я не должен был. – спокойно отозвался тот. – Но я боялся надолго «отпускать» тебя: ты был совсем плох. Теперь, кажется, уже понемногу можно…

Обалу молчал, тяжело дыша. Стараясь унять душившую его ярость, он откинулся на спину и осмотрелся. И чуть было, вскочив, не бросился прочь, забыв о непослушных ногах! Потому что понял: ночь давным-давно кончилась. А в комнате темно из-за заслонивших окно растений.

Деревья напоминали глухой забор. Могучие стволы стояли так близко друг к другу, что между ними нельзя было и пальца просунуть! Ветви с плотными, словно восковыми листьями тянулись в разбитое окно, их обвивали лианы, на которых раскрылись жёлтые, белые и розовые розетки цветов. На сучьях красовались космы зеленоватого мха, разноцветные лишайники. Вот одна из ветвей коснулась плеча Рокки, склонившегося над книгой. Тот, не глядя, отстранил её – и побег, как живой, послушно уполз за подоконник. В комнате пахло влажной гнилью лесных испарений. Сладковатым ароматом распускающихся цветов. Душной сыростью. Ни одного луча света не пробивалось сквозь переплетение ветвей, сучьев и лиан.

– Больше я ничего не мог сделать, – раздалось рядом, и Обалу показалось, что его мысли снова читают. Но, резко повернувшись, он обнаружил, что Рокки уже отложил книгу и смотрит на него в упор. Впервые за неделю Обалу видел его глаза – тёмные, как орехи, мягкие, очень спокойные. И осторожную улыбку, словно её обладатель сомневался: стоит ли вообще улыбаться. Что-то в этих глазах смутно показалось Обалу знакомым.

– Ни одна крупная птица не пробьётся через такой лес, – заверил Рокки. – И цапли Ийами тоже не рискнут. Переломают крылья с клювами – и только.

– Почему вы не позволили Шанго убить Ийами? Молнии Шанго поражают даже мёртвых! Он уничтожил бы ведьму, и вам не пришлось бы… – Обалу осёкся, увидев руку Рокки – ту, которой он поймал молнию. Она была опалена до самого локтя и напоминала почерневший сук дерева.

– Это просто ожог, – поймав его взгляд, пояснил Рокки. – Пройдёт.

«От молнии Шанго – „просто ожог“? Да кто же, чёрт возьми, он такой?!»

– Чего ведьма хочет от вас, дон Рокки? – Не дождавшись ответа, Обалу осторожно задал другой вопрос. – И как мы сами выберемся теперь из дома?

Рокки пожал плечами. Помолчав, сказал:

– У тебя неплохая аше, парень. Я, наверное, должен благодарить тебя. Ты сражался в одиночку сколько мог… Но как ты сумел соединить для защиты обе наши аше? Это очень сильное колдовство…

– Никогда в жизни не умел, – честно признался Обалу. – Да ведь никто этого не умеет, дон Рокки! Очень мало таких аше, которые подходят всем! У моей кровной сестры и брата такие… но лишь у них одних! Даже Шанго не всё может! А я и вовсе… Я – Обалуайе, и могу только насылать болезни.

– Но как же тогда вышло, мальчик, что… – Глаза Рокки смотрели на Обалу в упор. – Будь я проклят, если понимаю, как это получилось!

Они молчали, разглядывая друг друга. И оба думали об одном: о стальной, сверкающей, острой, как бритва, аше Обалу, легко слившейся воедино с другой – зелёной, светящейся, насыщенной влагой и запахом цветов…

– Как бы то ни было, мы живы… почему-то, – первым нарушил молчание Обалу. – И я зверски хочу есть.

– Я тоже. Но я боялся оставить тебя одного. Что ж… Пойдём глянем, что лежит на кухне.

Рокки встал, прихватив лампу, и вышел из комнаты. Помедлив, Обалу тоже поднялся. Превозмогая головокружение, взялся за костыли и, стараясь не думать о том, что будет, если он грохнется на пороге, запрыгал следом. Оставаться одному в тёмной комнате с подступившим к окну лесом было слишком страшно.

На кухне тоже царила темнота. Лампа, поставленная Рокки на стол, очертила дрожащий круг на потолке, и по углам врассыпную бросились пауки, богомолы и гекконы. Осторожно перебравшись через деревянный порожек, Обалу неловко опустился на стул и стал наблюдать за тем, как Рокки, вскрыв пакет с тапиоковой мукой, готовит блинчики.

Тот делал это на удивление сноровисто для человека с такими огромными и нескладными руками. Тапиока сыпалась на раскалённую сковороду, ни одной крупинкой не попадая на стол. Подождав с минуту, Рокки ловко переворачивал блинчики и аккуратно, один за другим, выкладывал их на керамическую тарелку. «Прямо как наша Оба!» – невольно восхитился Обалу.

Он мог бы поклясться, что никогда прежде не встречал этого человека. Но что-то неуловимо знакомое виделось Обалу в этом некрасивом профиле, слишком больших, оттопыренных губах, резкой морщине на лбу, появлявшейся, когда Рокки готовился что-то сказать… Его движения возле плиты были полны почти танцевальной мягкости и легко перетекали одно в другое, как во время самбы.

«Ему за пятьдесят. Он читает шевеля губами. Он сидел в тюрьме. И сидел долго: татуировки по всему телу… Я никогда в жизни его не видел, но он вскрыл мою ори, как консервную банку. Кто же он такой?» – лихорадочно размышлял Обалу. А Рокки, не оборачиваясь и не пытаясь заговорить, продолжал возиться с тапиокой. Наделав десятка два больших блинчиков, он открыл упаковку кокосового молока, нашёл, порывшись в холодильнике, начатую банку джема из гуявы и поставил всё на стол.

– Спасибо, дон Рокки, – вспомнил о вежливости Обалу. – Я совсем не умею готовить. А вы где так хорошо научились?

– Всегда умел, – ответил тот, не поднимая взгляда.

Мало удивившись этой незамысловатой лжи, Обалу кивнул. Доел блинчик, взял ещё один. Несколько минут они с Рокки увлечённо жевали, наперегонки смазывая джемом блинчики и передавая друг другу банку молока. Простые блинчики показались Обалу невероятно вкусными: если бы он не видел своими глазами, что в них, кроме тапиоки, нет ничего, то решил бы, что Рокки знает какой-то секрет. Впрочем, возможно, дело было в страшном голоде и недавнем нервном напряжении… А за окном плотной стеной стоял влажный лес, распускались цветы, лианы, шурша и скользя, как змеи, оплетали и опутывали толстые ветви, – и ферма доны Энграсии понемногу исчезала в клубке побегов, стеблей, стволов и листьев…

– Что нам теперь делать, дон Рокки? – спросил Обалу, сделав последний глоток молока и глядя на то, как тоненький побег орхидеи, протиснувшись под плохо прижатым ставнем, осторожно выпускает первую кисточку розовых соцветий. – Ийами теперь не проникнет сюда – но ведь и мы оказались в плену! В холодильнике есть какая-то еда, но её мало. Когда мы всё съедим…

Он умолк на полуслове, потому что в окно, опрокинув пустую банку из-под молока, пробрался сук мангового дерева с тремя висящими между пучками листьев плодами. Рокки невозмутимо оторвал один, принялся чистить. Зеленовато-красная кожура спиралью спускалась на стол. Обалу, как заворожённый, следил за ней.

– С голоду мы не умрём, – заверил его Рокки, впиваясь крепкими зубами в золотистую мякоть и едва заметно усмехаясь.

– Но я не могу сидеть всю жизнь здесь! – вспылил Обалу.

– М-м? Разве не этого ты хотел, парень?

Обалу глубоко вздохнул. Положил на стол кулаки. Некоторое время молчал. Затем медленно, сквозь зубы, едва сдерживая ярость, заговорил:

– Дон Рокки… Я не понимаю, как вы сумели взломать мою ори. Если бы мы с вами были кровными родственниками… но ведь это не так?

Рокки, не сводя с него глаз, покачал головой.

– Я благодарен вам за то, что вы спасли меня и брата. Но если вы теперь думаете, что имеете право…

– Она очуметь какая красивая, малыш. Эта твоя Габриэла. И, кажется, умна. Я сам ради такой женщины сделал бы всё на свете.

Обалу закрыл глаза. Продолжать он не мог: горло стиснуло судорогой. Кровь билась в виски отбойным молотком. В лицо словно выплеснули стакан кипятка. Ему одновременно хотелось заплакать, убить Рокки и умереть.

– Ты потерял её… с концами?

– Да. (Какой был смысл лгать?) Впрочем, дон Рокки… – Обалу криво усмехнулся, – нельзя потерять то, чего никогда не имел.

– Но ведь ты ей нравился?

– Это был не я, как вы знаете. И… прошу вас, довольно об этом! Я же не спрашиваю, как вам сиделось в тюрьме!

– Кофе хочешь?

И снова эта спокойно-ворчливая интонация показалась Обалу настолько знакомой, что он даже решился поднять голову и в упор взглянуть на своего собеседника. Но Рокки, случайно или намеренно не заметив этого взгляда, поднялся и снова подошёл к плите. Стоя спиной к Обалу, он достал из шкафчика, предварительно отодвинув от него проросшую из стены ветвь питанги с красными плодами, пакет кофейных зёрен. Зажёг газ. Высыпая зёрна на сковороду, сказал:

– Я выпущу тебя с братом отсюда сразу же, как только вы захотите. Ийами вы не нужны. Она позволит вам уйти.

– А… вы?

Рокки не ответил, старательно встряхивая сковороду. Но Обалу упрямо продолжал:

– Вы что же – останетесь здесь? В этой ловушке из леса? Надолго? Зачем? Если здесь вам грозила опасность, зачем вы вообще пришли сюда? Почему дон Осаин так беспокоился о вас?

– Беспокоился?..

– А вы не знали?! – снова вышел из себя Обалу. – У него больное сердце, ему вообще нельзя волноваться! А я его никогда не видел таким… таким… Он не знал, что с вами делать! Он, – который может вылечить что угодно! Если вы пришли к дону Осаину за лечением, то почему не позволяли себе помочь? Я давал вам свою аше раз за разом, но она словно в выгребную яму выливалась! Если вы хотели умереть, то зачем явились сюда мучить несчастного старика? Не могли покончить с жизнью где-нибудь подальше от его дома?! Кем же вам приходится дон Осаин? Раз уж вы здесь…

– А тебе кем он приходится? Раз уж ты здесь?

Злость захлестнула горло. Обалу враждебно уставился в тёмные, грустные глаза человека, сидящего напротив.

– Это дом моей бабки, доны Энграсии де Айока! Я её внук, сын Йеманжи! Я имею право быть здесь, ни у кого не спрашивая разрешения!

– Что?.. – Кружка с кофе вдруг закачалась в больших, грубых пальцах Рокки. – Мальчик, ты… сын Жанаины и Ошала?

– Да! То есть, нет… – Обалу внезапно понял, что солгал. – Я сын Ошала, это правда, – но не Жанаины! Она вырастила меня, и я зову её матерью всю жизнь. Но кровная моя мать – Нана Буруку.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать восемь…

Полупустая кружка упала на пол и разбилась. Кофе чёрной звездой разлился по полу. Несколько мгновений Рокки смотрел на Обалу расширившимися глазами. Затем выплюнул окурок, резко повернулся и вышел из кухни, неловко зацепив плечом шкафчик. Тот жалобно скрипнул и сорвался с петли. Два плода манго один за другим упали с ветки и покатились к ногам ошарашенного Обалу.

Когда полчаса спустя Обалу решился войти в спальню, Рокки, сгорбившись и свесив между колен руки, сидел на кровати в темноте. На грохот костылей он не обернулся.

Стоя на пороге, Обалу осторожно начал:

– Дон Рокки, поверьте, я вовсе не хотел…

– Парень, ты должен уехать, – послышался из темноты хриплый, едва слышный голос. – Немедленно, пока ещё не стемнело! Я уберу растения от двери. Ты сможешь выйти наружу и…

– И что, дон Рокки? Я калека. На костылях я не доберусь даже до шоссе. Людей поблизости нет. Я даже не смогу вызвать такси из Баии, потому что забыл дома телефон.

– Специально оставил.

– Вы правы. – Обалу был так изумлён всем происходящим, что не мог даже злиться. – Но уехать и оставить вас и Шанго одних я не смогу, даже если захочу. А выкинуть меня вы не сумеете! Я – Обалуайе! И я могу сделать так, что…

– Я знаю, что ты можешь сделать и что ты уже сделал. – Большая голова Рокки поднялась. Белки его глаз ярко блеснули из тьмы. – Твоя мать просила тебя об этом… не так ли?

Ровно в четыре часа утра Йанса открыла глаза – по старой армейской привычке проснувшись без будильника в нужное время. За окном едва светало. Ошосси спал рядом, уткнувшись лицом в подушку. И не пошевелился, когда Йанса бесшумно встала и принялась одеваться.

Её мутило так, что она даже слегка испугалась и терпеливо простояла несколько минут в ванной, склонившись над раковиной. Но понемногу дурнота отступила, и вскоре Йанса вышла из квартиры, тихо прикрыв за собою дверь. Через полчаса красная «тойота» уже неслась по автостраде «Баия – Санту-Амару».

Дорогу Йанса знала прекрасно. До старой фермы доны Энграсии был час езды по автостраде, после чего нужно было сползти на боковую дорогу и несколько минут тащиться на первой передаче по расчищенной в лесу тропе до старых, всегда открытых ворот. Йанса ехала молча, курила, стряхивая пепел в открытое окно, слушала радио – и очень удивилась, заметив, что умудрилась проскочить знакомый поворот. Чертыхнувшись, мулатка развернула машину на пустом шоссе, понеслась обратно – и спустя полчаса удивилась ещё больше, убедившись, что опять пропустила съезд! Перед ней был огромный голубой рекламный щит «Equa», от которого до Баии было всего десяток километров. Она почти вернулась обратно!

– Да что же это за дьявол… – пробормотала Йанса, снова разворачивая «тойоту». На этот раз она сбавила скорость, выключила радио, выбросила сигарету и поползла в крайнем правом ряду автострады, не сводя напряжённого взгляда с обочины.

Вот, наконец, и знакомый накренившийся телеграфный столб, и засохший умбузейро с похожим на волосатый футбольный мяч птичьим гнездом в развилке ветвей. Йанса остановила машину, выбралась на шоссе и долго стояла, в изумлении разглядывая обочину. Столб был на месте, дерево – тоже, даже гнездо никуда не делось… но дороги не было! В метре от шоссе плотной стеной стоял лес.

Йанса нахмурилась. Вернулась к машине. Достала из багажника «глок». Подумав, вернула оружие на место и вытащила военные берцы с высоким голенищем и огромный мачете. Попробовав пальцем лезвие, осталась довольна. Надела поверх майки куртку батальона «Планалто», сменила шлёпанцы на берцы, повязала волосы банданой, закрыла «тойоту» и спустилась с шоссе к лесу.

После долгих поисков Йанса, наконец, удалось разглядеть знакомую дорогу, сплошь затянутую узловатыми переплетениями лиан. Молодые побеги бамбука росли прямо из утоптанной почвы тропы, разрывая её. Огромные папоротники, раскручивая мощные глянцевитые спирали листьев, вставали стеной. Прямо перед лицом Йанса, свесившись с толстой ветки, раскачивался на хвосте серый опоссум. В ветвях кричали птицы. Нечего было и думать о том, чтобы пройти через эти дебри.

– По крайней мере, дорога здесь была, и я не сошла с ума… – пробормотала Йанса, во все глаза глядя на зелёную шелестящую стену перед собой. – Кто же это устроил? Обалуайе никогда бы не смог…

Мулатка закрыла глаза, потянула носом – и поняла, что не ошиблась: сухого, острого запаха аше Обалуайе не чувствовалось. Но другая, незнакомая ей, сильная и свежая аше заполняла всё. Каждый лист, каждый побег сочился ею. Древесные испарения источали влажный, чуть гниловатый запах, его перебивал аромат цветов. С замшелых сучьев свисали лианы. Незнакомый лес был полон птичьего щёлканья, шелеста листьев, шороха разворачивающихся листьев, хохота обезьян в высоких кронах… Некоторое время Йанса вслушивалась в эти звуки. Затем нахмурилась – и шагнула в чащу, привычно кинув взгляд на часы. Стрелки показывали двадцать три минуты седьмого.

Лес вокруг был неузнаваем. Йанса хорошо помнила безобидные растения здешней каатинги: лохматые пальмы-карнаубы, бамбук, умбузейро, сейбы и табебуйю, которые прежде мирно росли по обочинам старой дороги, не мешая друг другу и снисходительно позволяя лианам карабкаться по своим стволам и сучьям. Теперь же повсюду высились, тесно прижимаясь друг к другу, высокие, разлапистые, незнакомые Йанса великаны. Их могучие стволы и ветви, казалось, испускали угрозу – и даже цветы, усыпавшие сизые побеги лиан, не сглаживали ощущения опасности. От влажной духоты нечем было дышать. Под ногами скользили прелые листья, перегнившие сучки. Йанса, стиснув зубы, мерно взмахивала мачете и упрямо продиралась сквозь сцепившиеся заросли. Всё вокруг шелестело, шепталось, посвистывало, пахло и цвело. Глянцевые лягушки перебирались с сучка на сучок. Оранжево-жёлтые попугаи-жандайя стайками носились в ветвях, оглашая лес резкими криками. Поскрипывал бамбук. Хохотали сагуи[89]. Мокрый мох пружинил под подошвами ботинок. Идти по лесу было трудно, и в конце концов Йанса поскользнулась, чертыхнулась, невольно ухватившись за ребристый побег – и рухнула в папоротники.

Встала она не сразу, озадаченно уставившись на лиану, за которую, падая, машинально ухватилась. Побег рос на глазах, пульсируя и вырываясь из стиснувших его пальцев как живой. Скользкие усики оплетали руку Йанса, словно щупальца. Когда один из них чувствительно оцарапал запястье мулатки, та выругалась и разжала ладонь. Побег повис на руке не отцепляясь, как краб. Пока Йанса ошалело рассматривала его, ещё два усика вскарабкались по её локтю и устремились к плечу. Йанса схватила побег, с силой дёрнула – и взвыла от боли в ободранном предплечье: проклятое растение не сдавалось. Испугавшись по-настоящему, Йанса рубанула побег мачете – и лишь тогда побеждённая лиана нехотя скользнула к её ногам, а сизые усики, ослабнув, выпустили руку.

– Да что же… это… такое? – пробормотала Йанса. Поудобнее перехватила мачете – и снова углубилась в шелестящую чащу. Она знала – идти, даже по заросшей дороге, недалеко. Ещё несколько минут – и она выберется к ферме доны Энграсии!

Несколько часов спустя, совершенно измученная, едва справляясь с подкатывающей к горлу дурнотой, Йанса сдалась. Она швырнула мачете в мох, села на поваленный ствол, с бешенством смахнув с него чету занятых любовью пятнистых жаб, и свирепо уставилась на оплетённое лианами, обросшее мхом и лишайниками огромное дерево прямо перед собой. Зеленоватое пятно солнца, едва пробиваясь сквозь сеть ветвей и листьев, висело за плечом Йанса, и отчего-то это беспокоило мулатку. Она взглянула на свои часы – и испарина холодными мурашками заколола спину. Стрелки показывали двадцать три минуты седьмого.

«Дьявол… они что, остановились? А солнце?! Оно же не движется! Не поднимается! Я полдня бегаю по этим джунглям – а солнце всё там же! Чьё это колдовство? Кто это сделал с нашим лесом? Почему пропало время?»

Ответить было некому. Над головой, словно смеясь, кричали обезьяны.

Проклятые дебри не трогали Йанса, пока она двигалась, и, казалось, покорно поддавались ударам её мачете. Но стоило остановиться – и скользкие, упругие побеги мгновенно оплетали лодыжки, локти, плечи… Вот и сейчас – едва Йанса присела, как тонкая лиана побежала, раскручиваясь спиралью, по её колену, обвила талию, скользнула между лопатками, через плечо – к горлу… Вскочив, Йанса яростно сорвала с шеи обнаглевшее растение, разрубила чуть не задушившую её лиану на четыре части… и чудом не рухнула навзничь, потому что вырвавшиеся из мха упругие стебли папоротников опутали её ноги.

Терпение мулатки лопнуло. Взмахнув мачете, она запрокинула голову – и боевой клич ориша Йанса снёс с ветвей стайку попугаев, оставил без листьев могучую гевею, обнажил древесные стволы, сорвав с них мох вместе с корой. Затрещали сучья, заскрипели падающие деревья. Вихрь сплёл их вершины, выдернул из почвы пучки лиан. С грохотом повалились несколько могучих великанов. Истерически вопя, понеслись прочь с ломающихся ветвей обезьяны. Заверещали, хлопая крыльями, птицы. В двух шагах от Йанса рухнула огромная сейба – и в вихре из листьев и древесной пыли мелькнуло что-то белое. Яростно размахивая мачете, истошно крича и сокрушая сражающийся лес, Йанса бросилась в пролом… и остановилась, увязнув ногами в сырой почве.

Перед ней лежал, как зелёное вытянутое зеркало, небольшой водоём. Тяжело дыша, не опуская мачете, каждую минуту готовая продолжить бой, Йанса застыла на берегу. Потная, обсыпанная древесной трухой и ошмётками листьев, исполосованная побегами кожа горела, словно натёртая солью. Но врага нигде не было видно, а вода впереди выглядела такой безобидной… По-прежнему держа мачете перед собой, Йанса быстро оглянулась – и убедилась, что опасный лес не преследует её. Она медленно опустила оружие. Перевела дыхание… и только сейчас поняла, что белело у неё перед глазами, когда она продиралась через свихнувшиеся заросли. На берегах маленького водоёма стояли цапли.

Их было, наверное, больше тысячи. Белые птицы, которые остро, пристально следили за Йанса круглыми глазами. С минуту та внимательно смотрела на цапель. Затем медленно положила свой мачете на мох. Чётко, внятно произнося слова, выговорила:

– Приветствую тебя, Ийами Ошоронга. Мир эгунов подвластен мне, ориша Йанса, но я уважаю твою силу. Чем мы можем помочь друг дружке?

Птицы молчали. Но Йанса была терпелива. Она ждала, опустив руки, не поднимая мачете и краем глаза украдкой осматривая озерцо и заросшие лесом берега. Ей не нравился желтоватый туман, клубящийся в зарослях. Не нравился гнилостный запах воды. Не нравилась неестественная тишина, в которой не кричали жабы и не свистели птицы. Белые цапли не отражались в воде озерца. Впрочем, это-то как раз Йанса не беспокоило: откуда взяться отражению у духов?..

Она понимала: расслабляться сейчас никак нельзя. Нельзя выпускать из виду оружие, нельзя отводить взгляд, нельзя даже перевести дыхание. Но многочасовое блуждание по взбесившемуся лесу изрядно вымотало Йанса. Перед глазами плавали зелёные пятна, на спине выступила испарина. К горлу снова волной подкатила тошнота. «Должно быть, старею… – подумала Йанса, борясь с позывами рвоты. – Ещё два года назад пятикилометровый кросс в полной выкладке ничего для меня не значил. А сейчас что?..» Однако размышлять о своих преклонных годах Йанса внезапно оказалось некогда, потому что в двух шагах от неё появилась Ийами Ошоронга.

Ведьма приблизилась, тяжело ступая, хватая воздух худой, исцарапанной рукой из-под белого покрывала. Несколько позеленевших браслетов брякнули, когда Ийами откинула с лица капюшон. От неё пахло лесом и птичьим помётом. Высохшее лицо казалось отрешённым, как у всех безумных. Но жёлтые, глубоко посаженные глаза смотрели на мулатку не отрываясь, не мигая.

Йанса незаметно покосилась на мачете у своих ног.

«Ийами выведена из себя, кто-то рассердил её… Она хочет напасть. Дьявол, она что – не видит, кто перед ней?!»

– Я не враг тебе, Ийами Ошоронга, – как можно спокойнее повторила Йанса, не отводя взгляда от пустых глаз мёртвой ведьмы. – Я – Йанса, ориша эгунов. И я не убивала твоего ребёнка. Позволь мне пройти через твой лес, чтобы…

Закончить Йанса не успела: ведьма бросилась на неё.

Ошосси проснулся лишь к вечеру. За окном снова сходились тучи. Сквозь разрывы тяжёлых облаков то и дело пробивался рыжий неспокойный свет. От духоты разламывался затылок. На кухне бормотало радио. Морщась от головной боли, Ошосси прислушался.

«…и министерство здравоохранения Бразилии имеет все основания полагать, что заражения в районе Бротас города Сан-Салвадор-да-Баия на северо-востоке страны приобретают эпидемический характер. В пункты здравоохранения обратились уже более двух тысяч человек. Медики спешат успокоить население, взволнованное суевериями: чёрной оспы не обнаружено. Напоминаем, что последний случай оспы в Бразилии зафиксирован в 1977 году, и с тех пор Всемирная Организация Здравоохранения считает, что чёрная оспа полностью истреблена на планете. Министерством здравоохранения и городским комитетом принят ряд жёстких мер, первая из которых – карантин и комендантский час в очаге вспышки эпидемии – Бротасе. Власти призывают население к спокойствию и сознательности. Все принятые меры направлены на сохранение здоровья нации. Карантин, введённый в Бротасе, направлен на то, чтобы другие районы города не…»

– Значит, нас всё-таки отрезали. – Ошосси зевнул. – А Шанго где-то шляется! Ну что за сукин сын?.. Йанса! Йанса! Любовь моя!

Никто ему не ответил. Поднявшись, Ошосси увидел, что ни шлёпанцев Йанса, ни её армейского рюкзака, ни ключей от «тойоты» нет.

– Всё-таки удрала одна, – медленно выговорил Ошосси. Криво усмехнулся, взглянул в окно, за которым сгущались облака… и вдруг ударил кулаком по столу так, что тот затрещал и пачка сигарет упала на пол. Ошосси наклонился за ней, поднял, выронил, пинком отправил сигареты под кровать, страшно выругался – и вылетел из комнаты. Минуту спустя вернулся – но лишь для того, чтобы, распахнув старый шкаф, выдернуть из-под стопки женских футболок тонкую пачку долларов.

Выскочив из подъезда и промчавшись вниз по улице несколько кварталов (редкие встречные прохожие опасливо спрыгивали с тротуаров), Ошосси слегка успокоился. Остановился, прислонился к стене, вытер пот. Оглядевшись, удивился тому, что на улице так мало народу. Вспомнив об объявленном карантине, нахмурился. Поскрёб обеими руками дреды, прикидывая, куда бы податься, – и в это время его окликнул знакомый голос:

– Охотник! Куда ты несёшься, как в задницу тра… поцелованный?

Ошосси повернулся – и увидел Эшу, выглядывающего из кабины обшарпанного жёлтого грузовика. Причина внезапной воспитанности младшего брата объяснилась просто: рядом с Эшу на сиденье высилась дона Кармела с мрачным, как тучи над крышами, лицом. К своей монументальной груди Мать Святого прижимала гипсовую статуэтку Шанго и спящего полугодовалого внука. Из открытого брезентового кузова высовывались десятка полтора взволнованных детских и женских физиономий.

– Куда это ты собрался, дорогой мой? – удивился Ошосси, подходя.

– Помогаю доне Кармеле перебираться к сыну в Тороро[90]! – сообщил Эшу. – У неё уже все соседи больны! Мама сказала – перевези как хочешь, хоть по крышам!

– Но ведь дети не заражаются! – удивился Ошосси. – Ещё ни одного случая на весь Бротас!

– А если заражусь Я, сын мой?! – вознегодовала негритянка, и её грудь гневно всколыхнулась в вырезе красной блузки. – Если я свалюсь с этой проклятой лихорадкой, кто тогда будет зарабатывать деньги? Я, между прочим, работаю в приличном месте! Слава богу, тридцать лет в гостинице за стойкой, и только поэтому хозяин меня до сих пор не вышвырнул! Все остальные, кто из Бротаса, уже уволены! И как можно винить за это дона Игнасио? Что скажут клиенты, если у обслуживающего персонала будут язвы на руках? Я, знаешь ли, не могу рисковать! Мы и так еле сводим концы с концами, да ещё Ирасеме опять приспичило рожать! Выбрала время, нечего сказать! Только вчера дон Игнасио говорил мне на террейро: вы же знаете, дона Кармела, как трудно теперь вести бизнес! Нет уж, я не буду дожидаться проблем! С утра я сложила сумки, собрала детей и сказала Жанаине: пришли кого-нибудь из своих сыновей, мне пора пробираться к Жоау! В Тороро, слава богу, ещё нет этой напасти!

– Но ведь туда короче через Ладейра-де-Нана! Что вы здесь-то делаете, Эшу?

– А там, мой хороший, уже стоит полиция! – кисло сообщил Эшу. – И на Дике-Пекено тоже! И на Виа-Парайсо! Из Бротаса больше не выпускают! Помнишь, Йанса вчера обещала, что легавые скоро спохватятся и перекроют выезды из района? Вот так всё и вышло! Наша местре всегда знает что говорит… Что у тебя с лицом, брат?

– Ничего. – Ошосси как мог улыбнулся. – Тебе помочь? Мне всё равно нечем заняться этим вечером.

Эшу внимательно посмотрел на брата. Пожал плечами.

– Поехали…

Ошосси вскочил в кузов, Эшу дал газ – и грузовик, фыркая, громыхая и дребезжа, пополз вниз по улице.

Через пять минут машина снова остановилась.

– Что такое, парень? Опять полиция?

– Она самая, дона Кармела. Эй, Ошосси! Ошосси! Ты это видишь?

– Ещё бы нет! – Ошосси, выбравшись из кузова, сердито разглядывал синие машины, перегородившие улицу. Полицейские стояли возле своих автомобилей, курили, негромко переговаривались. На облезлый грузовик они покосились без всякого интереса и даже не повернули голов, когда Эшу сдал назад и ретировался в узенький переулок.

– Эй, малыш, что ты делаешь? – забеспокоилась дона Кармела. – Я не поеду обратно! Если ты боишься, то я пойду в Тороро пешком и…

– …и заночуете в участке, дона Кармела, – сквозь зубы пообещал Эшу, вытаскивая из-за уха окурок. – И моей матери придётся всю ночь возиться с вашими детьми – а её собственные внуки уже почти свели с ума!

– На Руа-Парари в одном месте крыши сходятся, – неуверенно сказал Ошосси. – Можем перебраться по ним и спуститься уже на Ладейра-Барао-Эсперанса, а там…

Дона Кармела величественно развернулась к нему.

– По крышам? Я?! Охотник, ты в своём уме? Вообрази, что станется с этими крышами! К тому же Ирасема ждёт ребёнка! Не хватало нам ещё преждевременных родов!

Ошосси пришлось согласиться, что это будет совсем ни к чему.

– Нет уж, сделаем по-другому, – решил Эшу. – Ошосси, полезай за руль – и жди! Как только увидишь, что можно, – дави на газ! Учти – вторая передача не работает, жми сразу на третью!

И, прежде чем брат успел задать вопрос, Эшу выскочил из кабины грузовика и исчез в переулке – только мелькнула красно-чёрная бейсболка.

Ошосси и дона Кармела переглянулись.

– Совсем мне это не нравится, малыш! – сурово объявила негритянка, поправляя соску во рту младенца. – Как бы и впрямь не пришлось ночевать в участке со всей моей оравой. В мои-то годы! С моей репутацией! Имей в виду, что у этих детей, кроме меня, никого больше нет! От их отцов отродясь не было никакого толку! И если вы доведёте меня до смерти…

Ошосси счёл за нужное промолчать.

Прошло четверть часа. Полчаса. Тучи сомкнулись над крышами Бротаса. По небу прокатился первый раскат грома. И к грозовому ворчанию внезапно присоединился нарастающий стрёкот. Из переулка появился мотоцикл – знакомая красно-чёрная «ямаха» Эшу – и, разгоняясь, понёсся прямо на полицейские машины. Остолбенев от изумления, Ошосси смотрел на то, как брат с разгона таранит боковую дверцу одного из автомобилей, проезжается подножкой и выхлопной трубой по крылу другого, с треском разворачивается, заваливается на бок, выравнивается, поднимается на дыбы – и в облаке дыма и пыли со страшным грохотом улетает вперёд. Весёлый смех Эшу разнёсся над улицей – и смолк.

– Вот придурок… – пробормотал Ошосси, прыгая в кабину. – Живо садитесь, дона Кармела! Шпана, держитесь там в кузове! Ирасема, береги пузо! Сейчас прорвёмся!

Полицейские спохватились быстро. Через шесть секунд обе машины, включив сирены и мигалки, неслись вниз по холму вслед за стремительно удаляющейся красно-чёрной точкой. Ошосси выжал сцепление – и дёрнул грузовик вперёд, стараясь не думать о том, что будет, если в переулке прячется ещё одна полицейская машина. Дона Кармела заверещала так, что у Ошосси заложило уши, к ней немедленно присоединился разбуженный ребёнок, из кузова донёсся дружный визг, – и они пролетели карантинный пост с воем, громыханием и звоном, как всадники Апокалипсиса, на миг даже заглушив удаляющиеся полицейские сирены.

Только на Вила-Платино, в узком переулке, опутанном жгутами нелегальной электропроводки и бельевыми верёвками, Ошосси решился сбросить газ. Грузовик, подпрыгнув и выбросив клуб чёрного дыма, остановился. Дона Кармела, сжимая в объятиях статуэтку Шанго и орущего благим матом внука, смотрела на водителя круглыми от страха глазами.

– Всё, сеньора! – Ошосси принуждённо усмехнулся. – Мы проскочили! Отсюда до Тороро рукой подать!

– Святая дева! – хрипло пробормотала старая негритянка, осеняя себя крестом, а затем и ритуальным жестом во славу Повелителя Молний. – Как только Жанаина до сих пор вас не переубивала, парни, а? Вытворять такое! Да если бы Эшу был моим сыном, я бы его выпорола прямо посреди улицы!

Ошосси вяло возразил, что это вряд ли поможет делу, и, выскочив из кабины, пошёл проверить – целы ли дети в кузове. Никто не пострадал – лишь всхлипывала от страха беременная Ирасема да её шестилетний брат набил шишку о железное перекрытие.

Эшу появился, когда грузовик уже стоял возле дома сына доны Кармелы и Ошосси помогал заносить в подъезд вещи. Увидев брата, подающего ему энергичные знаки с другой стороны улицы, Ошосси сунул последнюю сумку в руки Ирасемы, подмигнул ей так, что юная женщина покраснела, и побежал через дорогу.

– Эшу, ты нереально крут! Быстро оторвался? Не гнались? Дона Кармела вопила как резаная прямо мне в ухо! Я почти оглох! Как тебе только в голову пришло?..

– Ну-у… Не тащить же их было в самом деле по крышам! – Эшу, морщась, вытирал тыльной стороной ладони кровь со щеки.

– Упал?

– А-а, фигня… Вот выхлопная труба – всмятку! И подножку оторвало! Ума не приложу, как вообще ехал! Шанго мне ещё за это ответит! В его районе такое творится, а он… Где его носит, хотел бы я знать?

– Даже ты не знаешь, где он? Серьёзно?! – поразился Ошосси. Эшу лишь неопределённо пожал плечами и зашарил руками по карманам джинсов в поисках сигарет. Ничего не найдя, повернулся к брату. Ошосси, вспомнив пинком отправленную под кровать пачку «Seleta», только вздохнул.

– Ну что за жизнь! – рассердился Эшу. – И теперь ещё придётся какое-то время не крутиться по Бротасу…

– В чём проблема? Иди на Пелоуриньо, к матери!

Эшу изменился в лице. Ошосси ухмыльнулся:

– Что – уже успел что-то натворить?

– Кто бы говорил, знаешь ли! – огрызнулся Эшу. – Куда от тебя в четыре утра умчалась наша местре?

– Ты видел Йанса? – встрепенулся Ошосси.

– Неслась на рассвете, как сумасшедшая, на своей «тойоте» к выезду на трассу! Меня не заметила, проскочила мимо! Вы с ней поцапались, что ли?

Ошосси не отвечал, глядя сощуренными злыми глазами в потрескавшуюся стену. Затем медленно выговорил:

– Так значит, в Баие нам обоим делать пока нечего? Так полетели в Рио! У меня есть деньги!

– Что? – недоверчиво сощурился Эшу. – В Рио? Сейчас? Когда в городе чёрт знает что творится?

– Ну, а чем мы можем помочь? Это дела Обалу и Шанго! Когда им обоим надоест валять дурака – вернутся и наведут порядок! А нам с тобой зачем тут торчать? Перетаскивать народ из Бротаса мимо полиции? Так это мы сейчас сумели чудом проскочить! А дальше будет хуже! Легавые – не идиоты! Скоро на выездах встанет спецназ, и тогда… В общем, я лечу в Рио! Когда ещё будет случай? И деньги? А если ты не хочешь, то я еду один!

– Йанса знает об этом? – осторожно спросил Эшу. – Не хотелось бы мне ссориться с ней, знаешь ли…

– Я не новобранец, мой хороший, чтобы подписывать у нашего сержанта увольнительную! – оскалившись, зашипел Ошосси. – Мне не нужно ничьё разрешение! У меня на кармане тысяча долларов! Поехали в аэропорт, и вечером будем в Рио! У меня там есть друзья, скучно не будет! Эти кариоки – отличные девчонки! До баиянок у них, конечно, задницы не доросли, но всё остальное вполне годится! Погуляем и вернёмся – что такого? Ну, брат?

– Едем! – сдался Эшу.

– … и клянусь, я не хотел, – закончил Обалу. – Можете мне не верить, дон Рокки, – но это так! У меня в мыслях не было вредить этим двум раздолбаям из Бротаса! Но калебас выпал у меня из рук и…

– И ты был слишком зол, чтобы загнать оспу назад. – Рокки не казался ни удивлённым, ни разгневанным. Он выслушал сбивчивый рассказ Обалу спокойно, ни разу не перебив и лишь изредка кивая головой. А Обалу даже перестал удивляться этой неожиданно накатившей на него искренности. Вывалив всё, что мучило его уже неделю, перед чужим молчаливым человеком, он наконец-то почувствовал облегчение. Ведь хуже, чем есть, быть уже не могло…

– Слава богу, что эта оспа не имеет прежней силы. Ни один человек в Бротасе не умрёт от неё, а дети и вовсе не заболеют… но никто же об этом не знает! Даже макумбейрос! Я никому ничего не сказал, сразу же поехал сюда, потому что…

– Потому что в дом доны Энграсии всегда все бегут, наломав кучу дров.

– Вы знаете?.. – опешил Обалу.

– Продолжай, парень.

– Но… но ведь это всё! Мне больше нечего рассказывать! Сначала я просто радовался, что дон Осаин не задаёт мне вопросов! А на другой день начали появляться эти цапли… И Ийами Ошоронга! И ваш дождевой лес! Теперь мне вовсе никак не вырваться домой! А в Бротасе сейчас уже чёрт знает что…

– Кто здесь говорит про Бротас? – послышался вдруг сонный бас из-за двери. Через порог с грохотом, сбив по пути стопку стоящих на плите кастрюль и сорвав плечом с крючка медный ковшик, шагнул Шанго. Без особого интереса взглянув на незнакомого человека и мельком кивнув Обалу, Шанго прислонился к дверному косяку – и с изумлением воззрился на джунгли за окном. За то время, что Обалу рассказывал свою невесёлую повесть, ветви и побеги успели высадить второе оконное стекло и буйно проросли в кухню, повиснув на жалюзи и цепляясь ловкими усиками за карниз. На самом крепком из них сидел огромный богомол и неприязненно оглядывал всю компанию. Рокки легонько ткнул его пальцем. Богомол, обороняясь, поднял цепкие передние лапки.

– Что за хрень? – поинтересовался Шанго у брата. – Зачем ты это развёл?

– Это не я, – честно признался Обалу, – а дон Рокки. Познакомься, кстати, это… гость дона Осаина. Нас тут заблокировало дождевым лесом, как видишь. А в Бротасе сейчас… – Обалу умолк, заметив, что Шанго не слушает его. Весь подавшись вперёд, брат смотрел на гостя широко раскрытыми глазами.

– Прошу прощения, вы… Вы – дон Рокки?

– Да.

– Вы – Рокки Мадейра де Карандиру?!

– Он самый, парень.

– Дьявол… – Шанго, словно не веря своим глазам, с силой провёл ладонью по лицу, покачал головой. Отлепился от дверного косяка, сделал несколько шагов – и, склонив голову, опустился на колени.

– Я – Шанго де Айока, сын Йеманжи. Благословите, дон Рокки!

Обалу вытаращил глаза. Просящий благословения Шанго был самым невероятным зрелищем из всех, что ему доводилось видеть. Рокки, однако, не выказал никакого удивления и спокойно коснулся огромной ладонью головы Шанго.

– Господь с тобой, сын мой. Ну от тебя и разит!

Шанго смущённо пожал плечами. Поднялся, присел на табуретку, пробормотав «С вашего позволения…» и не сводя глаз с гостя. Рокки, как ни в чём не бывало, продолжил дразнить богомола. Обалу не знал, что и думать, и на всякий случай молчал.

– Так я не понял, что же там у меня в Бротасе? – первым нарушил тишину Шанго. – Полиция?

– Эпидемия, – помедлив, ответил Обалу. – Оспа. Власти ввели карантин. Почти весь район уже болен и…

– Что? – Шанго ошалело вытаращился на брата. – Эпидемия оспы? Обалу! Ты запустил оспу в мой Бротас?! Ты что – оху… охре… охер… Прощу прощения, дон Рокки!!!

– Ничего страшного, парень, – безмятежно отозвался Рокки. Он, казалось, по-прежнему был всецело поглощён игрой с богомолом.

Шанго поднялся во весь рост, задев головой плетёный абажур под потолком. Абажур закачался, ударил Шанго по затылку. Одним движением руки тот сорвал соломенную корзиночку, запустил её в дальний угол и угрожающе навис над Обалу.

– Сейчас же! Убери! Своё дерьмо! Из моего района! Ты понял меня, брат?

– Успокойся, – не повышая голоса, посоветовал Обалу. – Это не так просто. Кстати, почему ты уехал из СВОЕГО района? Полиция в Бротасе уже неделю как у себя дома! Забирают всех больных, не выпускают здоровых – а наш король Шанго наливается кашасой на бабкиной ферме и ни о чём не думает! Разве не у тебя в Бротасе остались жена и дети?

По лицу Рокки скользнула странная тень: казалось, он прячет улыбку. Но Шанго явно было не до смеха. Страшно выругавшись одними губами, он поднял огромный кулак… и замер, услышав слабый старческий крик и хлопанье крыльев за окном.

– Что ещё за…

Шанго не успел договорить: Рокки вскочил и, с грохотом опрокинув табуретку, вылетел из кухни. Обалу растерянно проводил его взглядом. Шанго без единого слова схватил со стола огромный кухонный нож и кинулся следом.

На то, чтобы кое-как, цепляясь за стол и подоконник, подняться, дотянуться до костылей и допрыгать до веранды, у Обалу ушло несколько минут. Сражаясь с собственным непослушным телом, он слышал пронзительные вопли попугаев за окном, хлопанье крыльев, бешеную ругань Шанго, крик Рокки, треск древесных сучьев и веток… «Как же они вышли, ведь дверь заблокирована?..» – подумал Обалу, пробираясь на костылях по тёмному коридору и проклиная собственную беспомощность. Но впереди горело голубое пятно света, и Обалу, подойдя, увидел, что входная дверь высажена вместе с косяком и петлями и валяется в двух шагах от крыльца, обмотанная лианами, как муха – паутиной, в зарослях папоротников. Большая утоптанная площадка перед домом, где всегда проводилась макумба, вся заросла высокими плаунами, которые сейчас лежали на земле, сломанные под корень. В воздухе остро и резко пахло стволовым молоком кауруб. Всё было усыпано оранжевыми птичьими перьями и клочьями чьих-то седых волос. Шанго стоял по пояс в папоротниках, задрав голову, и провожал глазами поднявшуюся высоко над лесом, отчаянно орущую стаю жандайя. По физиономии Короля молний бежала кровь, кожа над бровью была рассечена, и Шанго машинально вытирал ладонью багровые потёки. А Рокки помогал подняться чёрному старику в изодранной зелёной футболке и заляпанных кровью и влажной землёй старых шортах.

– Дон Осаин! – изумлённо выговорил Обалу. – Вы что – пытались прорубиться к нам?

Старик не отвечал. Его старый выщербленный мачете лежал в двух шагах от крыльца. Там же валялся и потёртый брезентовый рюкзак, с которым сосед обычно отправлялся на сбор растений в каатингу. Было очевидно, что дон Осаин только что выдержал сражение.

– При всём уважении, дон Осаин, – зачем вас понесло в одиночку через этот проклятый лес?! – прорычал Шанго. – А если бы я не успел? Если бы эти жандайя вас разорвали? Вы же видите, что каатинга рехнулась! Это чьё-то колдовство, вот что я вам скажу! Приличный лес превратить в чёртовы непролазные джунгли и напустить туда охреневших птичек, – кому такое придёт в голову?! Сколько дней мне теперь пробиваться до автострады с мачете? Кто вообще такое смог устроить?!

– Такое может только ориша Ироко, – со слабой улыбкой объяснил дон Осаин, поднявшись, наконец, с помощью Рокки на ноги. Кровь заливала лицо старика, и старый негр тщетно вытирал её подолом своей футболки. – Сын, ты видел свою сестру?

С изумлением Обалу понял, что старик обращается к Рокки. Тот кивнул.

– Ийами здесь. Она снова ищет своего ребёнка. Кто-то вызвал её из мира эгунов, кто-то напомнил ей обо мне. Она не успокоится, пока не убьёт меня. Ты же это знаешь.

– Дон Осаин… – пробормотал Обалу. – Дон Ироко – ваш сын? Ийами Ошоронга – ваша дочь? Они – брат и сестра?!. Но почему вы раньше… никогда… Почему мы не знали об этом?

Старик лишь грустно улыбнулся. Взглянув на Шанго, спросил:

– Ты сможешь увезти отсюда своего брата, малыш? Вам незачем тут оставаться. Вы не нужны Ийами.

– Уехать – без вас? – непонимающе переспросил Шанго. – Но зачем вам оставаться здесь, дон Осаин? Чтобы умереть? Минувшей ночью эта дохлая тварь… прошу прощения, ваша дочь… чуть не убила нас! Она не отступится! Лес – это круто, дон Рокки, но ваша сестра – адже! Ведьма! Она сумеет справиться с ним! Все птицы подвластны Ийами Ошоронга! Цапли не могут летать по дождевому лесу, так теперь она вселилась в жандайя! А завтра она сделается колибри, проникнет в дом через щель и высосет ваши глаза! И что тогда?

– Тогда она убьёт меня и успокоится, – пояснил Рокки. – Разве не так, отец?

– Ты же знаешь, что нет, – сокрушённо отозвался старик. – Ей это не поможет. Не поможет и тебе. Почему ты вернулся сюда?

– Потому что меня позвали, – спокойным, ровным голосом отозвался Рокки, и от этого спокойствия Обалу почувствовал холод на спине. – И я до сих пор не знаю – кто. Это ведь был… не ты?

– Да простит меня господь. – Дон Осаин закрыл глаза, и по его испачканному кровью лицу пробежала горестная судорога. – Нет, не я. Я даже не знал, что ты жив, малыш.

Телефонный звонок раздался глубокой ночью. Проститутка, лежавшая в постели рядом с Огуном, заворочалась, подняла голову.

– Сеньор полковник… Сеньор полковник! Вам звонят!

– Я слышу, Лула. – Из-под одеяла протянулась могучая чёрная рука. Взяв телефон, Огун недоверчиво воззрился на номер. Пожал плечами.

– Полковник де Айока, слушаю!

– Доброй ночи, Огун! Разбудил? Или, не дай бог, от чего-то оторвал? Жусто Оливейра, моё почтение…

Голос был гнусавым, низким, растягивающим слова. Огун не сразу узнал бывшего сослуживца по батальону. Слегка поморщился. Он не виделся с майором Оливейра года три: с тех пор как тот после служебного расследования вылетел со службы в ВОРЕ. В военной полиции Рио-де-Жанейро никогда не служили ангелы, но то, что Жусто Оливейра вытворял на допросах с задержанными, было слишком даже для «черепов».

– Доброй ночи, Борболета[91]. Что случилось? – Почувствовав на том конце провода недовольную паузу, Огун усмехнулся: майор Оливейра не любил своего прозвища.

– Прости за вопрос, полковник, но ты ведь вроде баиянец?

– Вроде.

– У тебя есть братья?

– Пятеро. Которого тебе нужно?

– Ещё раз прошу прощения, но не затруднит ли тебя назвать их имена?

– Только из любви к тебе. Шанго, Ошумарэ, Обалуайе, Ошосси и Эшу.

– Та-ак… То есть, Ошосси и Эшу де Айока – в самом деле твои братья?

– А в чём дело, Борболета?

– Мы, видишь ли, взяли их час назад на дискотеке «Палмарис» во время рейда.

– Парни что-то натворили?

– Они пытались помешать моим ребятам. У Пузана сегодня отрывалась вся банда Араньи с девчонками! Мы не поверили своей удаче, начали загонять их в фургон – а твоим с чего-то вздумалось вписаться! Что у баиянцев за манера лезть не в своё дело? Можно подумать, у них с Араньей общие родственники!

Огун на миг закрыл глаза. Стараясь, чтобы голос звучал ровно, спросил:

– Твои люди все целы?

– Да не так чтобы очень, знаешь ли! Это ты, что ли, учил братьев капоэйре? Мы их вдесятером не могли остановить!

– Мне до уровня Ошосси – как пешком до неба. А уж если они с Эшу работают в паре… Как вы их вообще сумели взять?

– По чистому недоразумению, – покряхтев, сознался Оливейра. – Одна из шлюх была с ребёнком, шкет вырвался у неё из рук, побежал, сунулся под руку твоему брату, ну и…

– Понятно. – Огун помолчал. – Так я приеду заберу их?

– Ну конечно! И чем раньше, тем лучше! И вот ещё что, Огун… – Борболета снова покряхтел, вполголоса выругался. – Мы ведь знать не знали, что они – твои братья! Ребята разозлились и слегка переусердствовали. Ну, сам ведь знаешь, как оно получается… Помнишь, как мы с тобой когда-то в ВОРЕ?..

– Да, были денёчки, – бесстрастным голосом подтвердил Огун.

– За рёбра не поручусь, но зубы у твоих пацанов, кажется, целы! Ей-богу! Эй, Рико! Рико! Поди проверь рот у этого Ошосси… Ну вот, сержант говорит, что зубы у парня на месте!

– Моя благодарность не имеет границ, Борболета. Я буду через десять минут.

Телефон запикал. Швырнув его на стол, Огун принялся одеваться. Лула, вскочив с постели, поочерёдно подавала ему джинсы, футболку, чёрную куртку батальона ВОРЕ, ключи от машины. Волосы падали женщине на лицо, она терпеливо убирала их. На худом коричневом запястье проститутки поблёскивало илеке ориша Оба из красных и жёлтых бусин.

– Ваши братья живы, сеньор полковник? – решилась спросить она, когда Огун уже стоял на пороге.

– Пока да. – Огун обернулся, внимательно посмотрел в испуганные глаза женщины. – Ты знаешь майора Борболету?

– Я почти год работала у Копакабаны возле выезда на автостраду! И да, я знаю Борболету! И за что его выперли из ВОРЕ, тоже знаю! Сеньор полковник, может, мне остаться и дождаться вас? Я работала в госпитале и умею…

– Не стоит, Лула. Но спасибо. Будешь уходить – захлопни за собой дверь. Вот деньги.

– Но вы же ничего не успели, сеньор полковник! Ну нет, так дело не пойдёт! – запротестовала Лула. – Я привыкла работать честно, у меня, знаете ли, репутация!

– Тогда открой мне кредит. – Дверь за Огуном захлопнулась.

Через четверть часа чёрный джип остановился возле полицейского участка Копакабаны. Несколько молодых полицейских курили у дверей. Увидев выходящего из кабины джипа Огуна, они вытянулись.

– Это де Айока… Полковник де Айока здесь! Здравия желаем, сеньор полковник! Такая честь для нас! Вы к майору Оливейра? За своими братьями? Позвольте вас проводить!

Огун коротко кивнул и в окружении целой толпы встревоженных полицейских зашагал по узкому, скудно освещённому коридору участка, в конце которого маячила решётка «обезьянника».

– С вашего позволения, не сюда, сеньор полковник… Майор приказал проводить вас сразу к нему!

Кабинет майора был маленьким и грязным. Когда же в него набился десяток полицейских, сделалось совсем тесно. Борболета, светлый мулат лет тридцати пяти в расстёгнутой на груди форменной рубахе с тёмными пятнами от пота под мышками, поднялся навстречу гостю. Но Огун, не посмотрев на бывшего сослуживца, шагнул к стене – и встретился взглядом с Ошосси.

Тот сидел на полу, мрачно сверкая глазами, рядом с грудой чего-то бесформенного. Лицо Ошосси было сильно разбито, в углу губ запеклась ссадина. Дреды над виском слиплись от засохшей крови.

– Огун, они нас ни за что не взяли бы! – не здороваясь, заявил он – Ни за что – если бы этот проклятый негритёнок не выбежал прямо на танцпол! Это ведь сущее чудо, что ему по головёнке не прилетело! Я едва успел в эшкиву[92] уйти! Легавые навалились сразу, и… Вот, полюбуйся!

Только сейчас Огун понял, что бесформенная куча, лежавшая на полу, – его младший брат Эшу. Тот лежал ничком, уткнувшись головой в колени Ошосси. Огун молча подошёл, взял брата за руку, проверяя пульс. Эшу застонал, непристойно выругался – и его стошнило.

– Они приковали его наручниками к решётке «обезьянника»! – сквозь зубы пояснил Ошосси. – И оттягивались впятером по очереди! Пока я орал, что мы – твои братья! Сначала они даже не хотели слушать, но когда я назвал номер твоей части и мобильный телефон, то задёргались, суки! И помчались проверять! И… и куда катится эта страна, хотел бы я знать?! Если вся ваша обдолбанная полиция храбрая только с теми, кто в «браслетах»! Если с Эшу что-нибудь случится, я…

– Заткнись, – перебил брата Огун и поднял взгляд на начальника участка. – Жусто, я забираю их.

– Конечно! Разумеется, Огун, какие разговоры! – На потном лице Борболеты появилось выражение несказанного облегчения. – Я прошу прощения за то, что так вышло, но кто же мог знать… Парни, помогите сеньору полковнику!

Ошосси прыжком вскочил на ноги. Скривился от боли. Оскалившись, зашипел в лицо полицейским:

– Убью! Кто прикоснётся, – убью! Огун, пусть они даже близко не…

– Закрой рот. Спасибо, ребята. Я сам. С твоего разрешения, Жусто.

Огун нагнулся. Подняв Эшу, перекинул его через плечо и, не оглядываясь, вышел за порог. Ошосси выскочил следом, успев напоследок прицельно сплюнуть под ноги майору Оливейра багрово-чёрным сгустком.

Дома Огун осторожно сгрузил младшего брата на свою кровать. Сняв с Эшу джинсы и обрывки майки, быстро, умело обследовал его. Сзади ему в плечо взволнованно дышал Ошосси.

– Ну, что? Нутро не отбили? Кости все целы?

– Целы, кажется. По голове его били?

– По всему били! Сволочи! Огун, клянусь тебе, мы ничего плохого не делали! Просто развлекались! Девчонки, кайпиринья, мы танцевали… даже не были пьяными! И вдруг – толпа легавых!

– Я тебя не учил, как себя вести в случае полицейского рейда?

– Да мы и не собирались ничего такого!.. Но они поволокли шлюх в фургон, а одна из них, Тинья, была с малышом… Ну, знаешь, как у них бывает: не с кем оставить, а работать-то нужно… Тинья заплакала, попросила отпустить её, раз она с ребёнком… А этот индюк Борболета вырвал у неё мальчишку из рук, швырнул за окно и заржал: «Всё, потаскуха, вот ты и без ребёнка!» Тинья закричала, а Эшу… Ну, ты же его знаешь! Сразу вмазал с ноги, и понеслось… Что я мог сделать? Только спину ему прикрыть! Да потом ещё этот пацанёнок прибежал с улицы, кинулся к матери через весь зал, запутался у нас под ногами и… Огун, Огун! Осторожней! Смотри, у него опять кровь пошла!

– Ничего. Из головы всегда сильно льёт: сосуды слишком близко… – Говоря, Огун ловко стягивал полосками пластыря рассечённую кожу над виском Эшу. – Вот как его теперь матери показывать? Она с ума сойдёт!

– Ему нужна аше, и всё будет хорошо, – осторожно сказал Ошосси.

– Твоя или моя? Как будет лучше?

– Твоя сильнее, но моя – быстрее. Давай, что ли, попробуем вместе. Чёрт, лучше бы здесь была сестра! Или мама!

– Не дай бог, – мрачно буркнул Огун.

Ошосси, присев на кровать, взял в ладони горячую руку Эшу.

– Огун, мы его не угробим?

– Свихнулся? У нас же одна аше на троих[93]! Хуже не будет точно! Всё, брат, даю отсчёт… Три, два, один – поехали!

Глухой рокот атабаке разломил тишину. Воздух сгустился, завибрировал, точно после удара грома. Запахло окалиной, – и тёмно-синяя, как газовое пламя, жёсткая и тяжёлая аше Огуна приливной волной захлестнула маленькую комнату. Аше было столько, что её мощный удар чуть не сбил с ног Ошосси. Но тот удержался, недобро усмехнулся – и навстречу энергии старшего брата вылетела зелёная, с голубыми проблесками, упругая, лёгкая и быстрая стрела ориша охоты. Проследив за ней глазами, Огун изумлённо посмотрел на Ошосси. Но тот, казалось не заметил этого взгляда. Он стоял, широко расставив ноги и закрыв глаза, и посылал стрелу за стрелой, вплетая их в могучую, насыщенную железом и силой энергию старшего брата.

Эшу застонал, откинул голову. Слабо улыбнулся. Огун, поймав в одну ладонь стрелы Ошосси, а в другую – пульсирующую синим светом собственную аше, броском отправил их в грудь Эшу. Комнату потряс грохот. Мигнуло и погасло электричество, задрожали оконные стёкла. Тело Эшу выгнулось дугой – и рухнуло на постель.

Тишина. Тьма. Испуганный шёпот Ошосси:

– Ну, что там, брат?

– Ничего не вижу, посвети…

Щелчок зажигалки. Тени, кинувшиеся по углам.

– Всё путём. Он спит. Завтра будет в норме и без единого синяка. Полна комната аше, и он много принял в себя. Фу-у-у… Нет, всё-таки, как хочешь, Эвинья это лучше делает! Но и я ещё на что-то гожусь. А с тобой что такое, Охотник?

– Со мной?..

– Твои стрелы совсем слабы. В чём дело, брат?

– Огун… а откуда здесь пахнет мокекой? Рыбной, кажется…

– Не заговаривай мне зубы! Какая мокека? Отвечай немедленно, что за фигня с твоей аше?

– Я тебе говорю, брат, – пахнет мокекой! Вруби свет! Где в этом доме пробки?

Пробки были на лестничной клетке, и Огун пошёл включить их. Когда он вернулся, Ошосси уже стоял на кухне и, давясь смехом, читал что-то, написанное кривыми буквами на обрывке обёрточной бумаги. Рядом на столе высилась кастрюля и пряталась под полотенцем миска.

– Умереть можно! Огун! Ты только послушай! «Сеньор полковник, у вас в морозилке были кое-какие продукты. Дэндэ я, с вашего позволения, взяла в шкафу, а тапиоку одолжила у Марилды на углу. Простите мою дерзость, но у меня самой три младших брата, и они с ума сведут кого угодно! И просят жрать с утра до ночи! Вы были так добры, что заплатили мне вперёд, и я купила для вас ещё десяток акараже у Марилды: у неё самые лучшие на районе. Всю посуду я вымыла. Тех, кто живёт у вас в шкафу, не трогала. Надеюсь, ваши братья здоровы, чего и вам желаю. Вы знаете, где меня найти, когда будет во мне нужда. Всегда к вашим услугам, Лула Пейшоту де Оба.»

– Благослови господь эту девочку и её Святую! – Ошосси выхватил из миски ещё тёплый пончик и впился в него зубами. – Где ты таких… только… находишь… Жениться, что ли?.. Боже, как пахнет! А кто живёт у тебя в шкафу? Всё, Огун, отвяжись от меня, я хочу есть!

– Я тоже, – отозвался Огун, доставая из стенного шкафа две мятые жестяные миски и критически их оглядывая. В одной миске обнаружилась мумия летучего таракана, в другой – целая колония крохотных красных жучков и страшно раздосадованный серый богомол. Огун безжалостно депортировал незаконных иммигрантов в открытое окно и бросил миски на стол.

– Может быть, не особо чисто, но я не ждал гостей. Положи себе сам. Эй, не всё, не всё! Эшу очнётся и тоже захочет есть! Где-то у меня была кашаса… Дьявол, только добро на вас переводить!

Некоторое время на маленькой кухне слышалось лишь сосредоточенное чавканье. Ошосси жадно ел, то и дело морщась от боли в разбитых губах, и время от времени отрывался от мокеки, чтобы затянуться сигаретой. Огун неторопливо прихлёбывал из своей миски, о чём-то серьёзно думал, не глядя на брата. Дважды вставал, чтобы взглянуть на спящего Эшу. За окном спал огромный, искрящийся огнями, полный шума, смеха, кашасы, наркотиков и музыки город. Над крышами дрожали звёзды. Ночные дискотеки кое-где ещё посылали в небо свои разноцветные лучи. Слабый ветерок доносил от океана горьковатый запах соли.

Ошосси отодвинул от себя пустую миску. Последний раз затянулся окурком. Встряхнул обеими руками дреды, зашипел, задев ссадину над ухом. Протяжно зевнул.

– Огун, я хочу спа-ать…

– Сейчас пойдёшь, – пообещал Огун. – Сразу же, как только я услышу, зачем вас принесло в Рио.

– Брат, ну в чём дело?.. Просто решили развлечься! Давно собирались, а тут подвернулся случай…

– Откуда у вас деньги?

– Это допрос, полковник?! – вспылил Ошосси. – Мне не восемь лет! И я работаю!

– Что-что-что ты делаешь?..

– Огун! – Ошосси швырнул на стол окурок, оскалился – и тут же охнул от боли: из ссадины в углу рта побежала кровь. – Какого дьявола?!. Я не обязан давать тебе отчёт!

– Конечно, брат, – кротко согласился Огун. – Сержант знает, где ты?

– И ей не обязан! Что вы о себе, чёрт возьми, возомнили?! Я не пацан! И делаю что хочу! Кому это не нравится – может катиться ко всем…

– Вы с Эшу как приехали? Поездом или на машине?

– Прилетели!

– Когда?

– Ну, позавчера утром…

– То есть, в Баие вас нет уже три дня. – Огун словно не замечал обозлённой физиономии брата. – И Йанса не знает, где ты.

– Это я не знаю, где она! И не особо хочу знать, между прочим!

– Сержант тебя бросила?

Ошосси молчал, тяжело дыша.

Огун поднялся. Сделал несколько шагов по кухне, подцепил из миски последний акараже. Покосившись в сторону тёмной спальни, с сожалением положил пончик обратно. Достал сигареты. Глядя в окно, на огни раскинувшегося перед ним города, негромко сказал:

– Выкладывай, брат.

Четверть часа спустя в кухне снова повисла тишина. Огун, всё так же стоя у окна, дымил сигаретой. Ошосси сидел уставившись в пол. Его лохматая тень отпечаталась на стене.

– Клянусь тебе, Огун, я ничего не сделал! В кои-то веки ни в чём не виноват! Я хотел просто поехать с ней! Хотел помочь! В конце концов, я её мужчина или нет?!

– Конечно.

– Ну вот! Ты это понимаешь! А она – нет! Вскочила среди ночи, пока я спал, – и умотала в одиночку! Ни слова мне не сказав! Даже СМС не сбросив!

– Как всегда.

– «Как всегда»? Это правильно, по-твоему? Это нормально?! С какой стати она так обращается со мной?

– Пора бы тебе привыкнуть. Сержант не из тех, кто позволяет другим решать её проблемы.

– Это я ей – «другой»?!

– Послушай, ты хоть раз слышал, чтобы Йанса просила помощи? У тебя, у меня, у кого-нибудь ещё?

– У всех бабы как бабы, а у меня…

– Ну, знаешь ли, тебя никто не заставлял. Если ты решишь уйти…

– …она этого даже не заметит!

– Не ной. Ты знал, кого брал. Я тебя предупреждал ещё чёрт знает когда. Между прочим, Шанго возле нашей местре вытерпел всего полтора года. Ты держишься уже два.

– Вот радость-то!.. – огрызнулся, не поднимая глаз, Ошосси.

– Охотник, у нас свободная страна, – с непроницаемым лицом заметил Огун. – По крайней мере, в выборе баб. У кого это там гринги пачками в каждом отеле в Амаралине? Есть из чего выбирать, верно, брат? Долго один не останешься!

Ошосси выдал в ответ злобную непечатную тираду. Огун усмехнулся. Глядя на зависший над горой Корковаду Южный крест, спросил:

– То есть, Йанса отправилась упрашивать нашего Обалуайе снять заклятие с Бротаса?

– Вроде бы так.

– Хм… Ничего страшного. Зачем же ты вообще собирался ехать с ней? Чего трудного в том, чтобы доехать до бабкиной фермы?

– Ты не вникаешь, полковник! Йанса была вся на взводе! Я никогда в жизни её такой не видел! Ведь это её пацаны накосячили в доме Обалу! А она, видишь ли, их местре и за них отвечает… На ней просто лица не было! Я беспокоился за неё, понимаешь?!

– Угу… И поэтому ты забрал все бабки, какие нашлись в доме, и рванул развлекаться в Рио.

– Кто тебе сказал?.. – растерялся Ошосси.

– Я тебя знаю всю жизнь, брат. Это, случайно, были не те деньги, которыми Йанса собиралась платить за аренду?

Молчание.

Огун стряхнул пепел за окно. Очень серьёзно спросил:

– Может, тебе безопасней пока остаться в Рио? Могу тебя куда-нибудь пристроить…

– Куда? В ВОРЕ?! – взорвался Ошосси. – Избивать людей до полусмерти в участке, как этот твой Борболета?! Брось, Огун, здесь все свои, можешь не притворяться! Разве ты сам не тем же занимаешься в своём батальоне?!

– А что, есть лучший способ втолковать наркоторговцу, что он неправ? – Огун не повернулся. – Назови мне его, брат, – и я уйду из ВОРЕ.

Ошосси не ответил. На кухне повисла тяжёлая тишина. Луна ушла из окна, голубые блики на стене погасли. Огун превратился в чёрную статую. Ошосси, погасив сигарету, осторожно начал:

– Брат, послушай, я вовсе не…

– Вы здесь уже три дня, – перебил Огун. – Ты хоть раз за это время позвонил Йанса?

– Нет, конечно!

– И она тебе – тоже нет?

– Ну что ты, зачем же? – саркастически пожал плечами Ошосси. – Она же занята своими делами, на хрен я ей сдался?

– Три дня? На то, чтобы добраться до фермы и потолковать с Обалу? Не многовато ли?

– Да местре давно дома, я уверен! И ей плевать, где я! Позвони ей сам! На твой звонок, сеньор полковник, она наверняка ответит! Ты её шеф, хоть и бывший, а я кто? Всего лишь «кот», хоть и действующий!

Огун взял свой смартфон и набрал номер. Чуть погодя включил громкую связь, чтобы брат услышал отчётливые слова: «Абонент находится вне зоны действия сети».

– Но… как же так? – растерянно прошептал Ошосси, во все глаза глядя на старшего брата. – Как это – нет сети? В Баие?!

Огун коротко взглянул на него. Затем набрал подряд четыре номера и с каждым абонентом имел недолгий разговор, не выключая громкой связи. Ещё три номера не ответили. Огун вернул телефон на стол.

– Как видишь, в Баию Йанса не возвращалась. Телефон Обалу отключён. Дон Осаин не отвечает. Шанго – тоже. И мне это, знаешь, уже не нравится.

– Я еду домой! – вскочил Ошосси.

– Сядь, – велел Огун. – Теперь уже час-другой роли не играют. Поедем вместе. Надо ещё дождаться, пока Эшу придёт в себя.

– Зачем мне там Эшу?!

– Затем, что мы всегда дрались втроём, – отрезал Огун. И вновь о чём-то серьёзно задумался, наморщив лоб. Ошосси не сводил с него взгляда. Спустя минуту осторожно спросил:

– Но… что, ты думаешь, там могло случиться?

– Не знаю. Но, может быть, смогу понять, если ты объяснишь, с какой стати Шанго смылся из города.

– Шанго смылся из-за Ошун! Она явилась к нашей матери зарёванная, с фонарём под глазом и обоими младенцами в охапке! Сразу же заперлась, и никто её больше не видел! И мать тоже молчит!

– Та-а-ак… С детьми всё в порядке?

– А что с ними может быть не так? Орут, правда, как резаные, но ведь им так положено, разве нет?

Некоторое время Огун молчал, размышляя. Затем вдруг резко поднялся и, швырнув горящую сигарету прямо на стол, шагнул в тёмную спальню. Ошосси не решился последовать за ним. Погасил в миске окурок Огуна, напряжённо вслушался в то, что происходило за стеной. Там раздавался негромкий голос старшего брата. Эшу не было слышно.

Чуть погодя Огун вернулся.

– Бесполезно! Если этот засранец решил спать – будет спать, хоть ты его убей!

– Да ладно тебе. – Ошосси с трудом прятал ухмылку. – Ему здорово досталось, пусть спит.

– Ни хрена он там не спит, сукин сын! Хотелось бы мне знать, чего он натворил в Баие! Видит бог, без него снова не обошлось!

– Брось, ничего такого! Огун, правда! Я бы знал!

– Ничего такого, говоришь?! – зарычал Огун. – Да Эшу смылся с тобой в Рио! Уехал из Баии – когда наша Эвинья там! Он ждал сестру как сумасшедший весь год! А стоило ей приехать – тут же умотал! Ты не думал – почему?!

Короткая ошеломлённая тишина.

– Твою ж мать… – пробормотал Ошосси, запуская обе руки в дреды. – Мне и в голову не пришло…

– И почему я не удивлён? – хмуро поинтересовался Огун. – Ладно, брат. Скоро утро. Ложись спать. Через пару часов я разбужу тебя. И Эшу подниму тоже: он уже будет в норме.

– Думаешь, он сможет драться? После того, что с ним в участке сделали?

– Наша с тобой аше сбоев не даёт, – уверенно сказал Огун. – Пора возвращаться в Баию. И вытаскивать нашу сержанта из задницы – если она, конечно, ещё там.

Ошосси кивнул, торопливо набирая номер на своём мобильном. Но телефон Йанса по-прежнему не отзывался. Ошосси с сердцем швырнул мобильник на стол и встал.

– Пойду к Эшу… Чёрт, голова кружится!

– Чем приложили? Сапогом или дубинкой?

– Дьявол его разберёт, этого долбаного майора… Слушай, почему ты зовёшь его Борболетой?

– А… Это, знаешь, смешно. – Огун усмехнулся. – Он бабочек боится до смерти! Мы ещё в учебке ржали. Здоровый жеребец, быка голыми руками уложит, дрался как псих, его вся Росинья[94] боялась… а увидит бабочку – сразу сереет и обделаться готов! К нам в казарму однажды влетел ночной мотыль – здоровый, с папайю величиной! – так Борболета грохнулся с койки, заорал как сирена – и не затыкался, пока парни не загасили этот вертолёт чьим-то берцем! Бывает же такое у людей…

Эшу за стеной приподнялся на локте. Белки его глаз смутно заблестели в темноте. По рассаженной физиономии расползлась коварная улыбка. Он протянул руку к своей бейсболке, валяющейся на полу, – и через мгновение тёмную спальню заполнил мягкий шелест и мелькание теней.

– Малыш, в чём дело? – раздался из-за стены голос старшего брата. Эшу немедленно опрокинулся на постель и захрапел. Быстрые крылатые тени вылетели за окно и растворились в предрассветной мгле. Чёрно-красной, заляпанной кровью бейсболки на полу уже не было.

Жусто Оливейра вернулся домой под утро. На улице ещё было сумеречно, майору смертельно хотелось спать. Голод тоже настойчиво напоминал о себе, но Оливейра знал: дома шаром покати. Жена месяц назад после очередной ссоры уехала, забрав детей, к своей матери в Алагоаш – и Оливейра надеялся, что на этот раз окончательно. Поднявшись по лестнице, он открыл дверь, вошёл в полутёмную квартиру… и замер, услышав едва слышный шелест в спальне.

Оливейра тенью отступил за дверь. В его ладонь плотно улёгся служебный «глок». Прижавшись к стене, майор вслушивался в то, что происходит в квартире. Шум затих. Оливейра ждал. Шорох больше не слышался.

«Дьявол, неужели показалось? Рядом Вила-Крузейру[95]… Да нет, нет, кто это так оборзеет, что… Высыпаться надо чаще, только и всего! Должно быть, голубь с улицы влетел.»

Опустив пистолет, майор шагнул в квартиру. На всякий случай снова прислушался. Но из спальни больше не доносилось ни звука.

Краем глаза Оливейра заметил какое-то движение под потолком. Поднял глаза – и хрипло выругался. Возле треснувшей лампочки сидела большая, в ладонь величиной, чёрная бабочка. Словно почувствовав взгляд Оливейра, она медленно раскрыла крылья. Красные пятна на чёрном бархате чешуек складывались в широкую улыбку. Эта улыбка показалась майору смутно знакомой.

«Вот чёрт… – Оливейра почувствовал испарину на спине. Мгновенно похолодели руки. – Откуда она здесь? Разве в городе такие бывают?.. Дьявол, дьявол… Надо как-то её выгнать! Может, открыть в спальне окно, и она сама?..»

Не сводя взгляда с омерзительной твари (не дай бог, ей вздумается полетать!), майор прокрался вдоль стены к двери в спальню. Рывком открыл её… и попятился.

Спальня была полна бабочек. Огромные, с кроваво-красными разводами на чёрных крыльях, они гроздьями свисали с карниза, ползали по облупленной стене, копошились в углах, лениво перепархивали с места на место. Целая колония насекомых суетилась вокруг разлитого утром в спешке какао на столе… Оливейра попятился, чувствуя, как темнеет в глазах. Горло разрывало от отвращения.

«Спокойно… спокойно! Медленно отходи отсюда… Это какая-то миграция… они сами улетят… Спокойно! Выходи из квартиры! И – вызвать со службы эпидемку, пусть перетравят эту мерзость!»

В этот миг Оливейра услышал за спиной скрип – и удар: входная дверь захлопнулась от сквозняка. И сразу же чёрно-красный рой с шелестом сорвался с места. Воздух наполнился мягким шорохом крыльев. Отвратительные рыльца насекомых лезли в волосы майора, цепкие лапки царапали кожу, длинные хоботки тыкались в лицо… Оливейра, давясь истошным криком, замахал руками – и тут же почувствовал, что несколько бабочек заползают ему за ворот. В одно мгновение майор сорвал с себя футболку – и завопил благим матом, почувствовав деловитое копошение под резинкой трусов…

Рассветные улицы фавелы Вила-Крузейру были пусты. Первая заспанная торговка акараже сняла с головы огромную, укутанную тканью кастрюлю, установила её на асфальте – и с воплем шарахнулась в сторону, увидев несущегося прямо на неё совершенно голого человека, над которым роем вились огромные чёрно-красные бабочки. Человек орал и ругался, отмахивался, кидался из стороны в сторону, закрывал голову руками – но насекомые не отставали.

Когда сумасшедший и бабочки скрылись за углом, женщина осторожно отлепилась от стены, покачала головой. Подняла опрокинутую кастрюлю. Пробормотала:

– Ларойе, Эшу Элегба… – и вздрогнула от отчётливо послышавшегося в свежем предутреннем воздухе весёлого смеха.

Борболета нёсся как сумасшедший. Горячий пот лился по вискам и спине, грудь разрывалась от одышки, – но о том, чтобы остановиться, и речи не было. Оливейра не знал куда он бежит, и задуматься об этом не мог: проклятые бабочки неслись следом, царапали голую спину, садились на плечи, бились в лицо, путались в волосах. Он уже даже не мог кричать – и не то визжал, не то плакал, отмахиваясь от кошмарных тварей и отчётливо понимая: это смерть…

Неожиданно всё прекратилось. Чёрно-красный рой взмыл вверх, как подхваченный ветром пепел с пожарища, – и исчез за крышами квартала. Оливейра остановился, задыхаясь и дрожа. По спине, казалось, ещё ползают, щекоча кожу, мерзкие лапки. Но бабочек больше не было. Майора окружила тишина. Он хотел выругаться и хотя бы таким способом овладеть ситуацией, – но пересохшие губы не слушались его. Отяжелевшие, израненные о щебёнку ноги больше не держали майора. Он тяжело качнулся назад и прислонился липкой спиной к стене, хватая ртом воздух.

– Э-э? Парни, взгляните! У нас тут псих!

– Ты прав, Бранко! Извращенец, точно!

– Это надо же было так обкуриться! Только поглядите на него! Все причиндалы наружу!

– Что сеньору угодно в чужом квартале? Ха-а, парни, он же даже говорить не может!

Чёрные силуэты обступили майора со всех сторон. Жёсткие ухмылки, белые зубы, шрамы, линялые майки, татуировки, дреды, илеке Шанго и Ошосси на исцарапанных запястьях… Только сейчас Оливейра сообразил, что находится в самом сердце фавелы. В том месте, куда боялась заходить даже полиция. Рука непроизвольно дёрнулась к оружию. Но на поясе брюк не было привычной кобуры. Не было даже самого пояса. Даже самих брюк.

– Гале-ера[96]! Умереть мне на этом самом месте – это же Борболета!

– Святая дева, вот это встреча! Глазам не верю! К вашим услугам, сеу майор! Всегда к вашим услугам!

– Сеу майор устал и хочет отдохнуть? Мы здесь рады гостям! Кавейра, помнишь, как майор принимал нас у себя в участке? Кем же мы окажемся, если не ответим тем же?

– Сеу легавый хочет что-то нам сказать? Нет? И правильно – незачем… Кто начнёт, парни? Нет-нет, чур я первый!

Чёрный джип с раскрытыми дверцами стоял на обочине автострады «Баия – Санту-Амару» неподалёку от красной «тойоты». Огун, Ошосси и Эшу молча разглядывали покинутую машину Йанса.

– Она бросила её здесь и ушла в лес.

– Но зачем? Три километра пешком через каатингу?! Можно же было по дороге проехать!

– Ты ослеп, малыш? Где дорога?

– Но… Как же такое может быть? – пробормотал Эшу, в растерянности сдвигая кулаком на затылок свою бейсболку и разглядывая густые заросли в двух шагах от шоссе. – Здесь же был съезд с дороги! Всю жизнь он вот здесь был! Что за фигня? Огун!

Огун, не отвечая младшему брату, смотрел на Ошосси. Тот стоял на обочине шоссе с полуприкрытыми глазами, расставив ноги и запрокинув голову. Его раздувшиеся ноздри подрагивали, приоткрытые губы чуть заметно шевелились. Эшу открыл было рот – но Огун покачал головой.

– Не лезь. Ошосси в лесу сто́ит нас обоих. Ну, что там, брат?

– Аше Йанса ещё чувствуется, – не открывая глаз, отозвался Ошосси. – Но очень слабая.

– А кто так изменил наш лес? Йанса никогда не умела такое делать!

Ошосси нетерпеливым жестом попросил тишины. Присев на корточки, коснулся земли ладонями, снова запрокинул голову. Долго сидел не двигаясь, втягивая ноздрями влажный, тяжёлый от аромата цветов воздух. Огун и Эшу, не желая мешать, стояли возле машины.

– Йанса там, – наконец, не оборачиваясь, сказал Ошосси.

– Три дня – в лесу? Одна?

Вместо ответа Ошосси принялся раздеваться. Скрутив одежду в комок, он швырнул её в открытую дверцу джипа, отправил следом шлёпанцы и бросил братьям:

– Возвращайтесь в Баию. Я сам.

– Даже не надейся, – отозвался Огун.

– Но какая мне от вас польза в лесу?!

– В лесу – никакой. Но в драке – будет. Мы идём с тобой, брат.

– Путаться у меня под ногами… – пробурчал Ошосси. – Ладно, не будем терять времени. Раздевайтесь.

– Чего? – возмутился Эшу. – Там же змеи! И эти чёртовы многоножки! Ошосси, ты в своём уме? Я не хочу…

Но Огун уже стаскивал с себя джинсы и пропотевшую футболку. Оставшись в узких плавках, он встал перед Ошосси и протянул руку. Тот взял ладонь брата в свою – и голубовато-зелёная аше охотника лёгким туманом поползла по коже Огуна. Её тут же встретило тёмно-синее, резкое и встревоженное пламя.

– Не сопротивляйся, полковник! – не открывая глаз, сердито велел Ошосси. – Я и так едва справляюсь с твоей бронебойной…

– Но я же ничего не делаю, брат, – смущённо возразил Огун. – Она сама по себе такая!

– Ну так и запихай её в задницу поглубже! Не перебивай мою силу! Иначе тебя цапнет первый же паук, и что я скажу Оба? А мать что мне закатит!..

– Дьявол… Сейчас… Первый раз в жизни прячу аше!

– Ну, надо же когда-то учиться… Эшу, а ты готовься! И чтоб никаких летучих мышей и огромных бабочек мне в лицо! Да-да, бабочек, брат!

Эшу, мрачно взглянув на Ошосси, украдкой показал ему кулак. Тот чуть заметно ухмыльнулся. Огун промолчал.

Потребовалось, впрочем, довольно долгое время, чтобы тёмно-синее, как подземный газ, упругое и сильное пламя Огуна неохотно успокоилось и позволило погасить себя ароматно-влажной, как испарения леса, энергии Ошосси. Затем подошёл Эшу в одних трусах, с отвращением глядя на копошащихся вокруг его босых ног золотистых муравьёв.

– Ну, с тобой-то гораздо легче… – улыбнулся охотник, отбрасывая с лица дреды и глядя на брата неуловимо изменившимися, зеленовато-голубыми глазами. – Вот так. Теперь никаких змей и никаких многоножек. Если, конечно, вы сами их не тронете.

– Ты что, не можешь им приказать? Ты же ориша!

– Брат, я тоже не всё могу! – возмутился Ошосси. – Если, к примеру, на тебя наступить чёрной немытой пяткой, которая в сто раз тебя больше, – ты будешь хоть кого-нибудь слушать?!. Всё, галера, нам пора. Не отставайте от меня. И никого не трогать в лесу! Эшу, слышишь? Если ты хоть одну макаку дёрнешь за хвост…

– Ошосси! Опомнись – у тебя нет хвоста!

Но тут воспоследовал могучий подзатыльник от потерявшего терпение Огуна – и Эшу умолк. И, с презрением разглядывая бегающие по своей коже голубовато-зелёные искры, вошёл в заросли вслед за Ошосси.

Братья, не разговаривая, шли через незнакомый лес. Мягкий зеленоватый свет едва просеивался сквозь густую сеть ветвей и листьев высоко-высоко наверху. Шелест капель, свист и щёлканье птиц, журчание воды, резкие крики обезьян сливались в один неумолчный шум. Иногда с мягким стуком падал на землю созревший плод. Иногда, громко хлопнув, размыкал плотные, словно восковые, лепестки огромный цветок. То и дело из плотной листвы появлялись любопытные, похожие на волосатых гномов обезьянки-саймири. Они ничуть не боялись нежданных гостей. Эшу смотрел на саймири с восторгом и несколько раз поднимал с земли палку, чтобы запустить в стаю обезьян, но Огун останавливал его сердитым жестом. Он не сводил взгляда с Ошосси, уверенно идущего по одному ему видному следу. Лес ничем не мешал охотнику. Ему не требовалось даже мачете: жгуты лиан не пересекали путь Ошосси, мохнатые папоротники не загораживали дороги, мокрый мох пружинил под босыми ногами, и змеи бесшумно скользили прочь.

– Брат, у меня тут удав! – нервно заявил Эшу через час пути. Ошосси нехотя замедлил шаг.

– Ну и что? Это же не жарарака[97]! Обычная жибойя! Она охотится ночью, а сейчас спит… отстань от неё!

– Мне – отстать?! Это она тут висит с наглой рожей, а не я! Скажи ей!

Ошосси, выругавшись, подошёл к огромному дереву. Эшу стоял возле него и недовольно глядел на огромную змею, которая, свесившись с толстого нижнего сука, рассматривала парня с такой же неприязнью. Ошосси вежливо пошипел. Жибойя подняла плоскую голову и тихо скользнула вверх, в переплетение ветвей. Эшу выругался ей вслед – и с недоумением взглянул на брата, который, вместо того, чтобы трогаться дальше, застыл под деревом.

– Почему мы стоим? – Огун подошёл ближе.

– Йанса проходила здесь, – медленно выговорил Ошосси. – Смотри! Видишь, сколько здесь осталось её аше? Она прошла тут четыре… нет, даже пять раз! Пять! Мимо этого дерева! Смотри сам!

Голубовато-зелёная волна накрыла ствол дерева – и на ней явственно проявились резкие, дымящиеся полосы цвета свежей крови.

– Это аше Йанса! Но зачем она кружила здесь?

– Заблудилась? – предположил Эшу, отдирая от своего плеча мохнатого паука-карангежейру величиной с тарелку. – Ты можешь её найти?

– Не знаю, – хмуро сказал Ошосси, принюхиваясь. – Здесь всё заполнено чужим запахом. Я не могу понять, кто это. Кажется, птицы… Водяные птицы, ибисы или цапли… Но что им здесь делать, они же не лесные! Огун, что там?

Старший брат не отвечал. Он стоял чуть поодаль, держа на ладони длинный клок седых женских волос. Огун отбросил его – волосы, упав на мох, превратились в длинное белое перо.

– Ийами?

– Ийами Ошоронга?!

– Адже?!

– Вот ведь чёрт…

Братья оторопело уставились друг на друга.

– Но… чего же страшного в Ийами? – осторожно спросил Эшу, осторожно трогая босой ногой вонзившееся в мох перо. – Она болтается иногда возле домов, ну и что? Вечно ищет своего ребёнка, хнычет, жалуется… Надоедает страшно, но ведь не гадит! Самая обычная ведьма, если её не злить! Что она может сделать ориша? Тем более – Йанса, хозяйке эгунов?

– Год назад Ийами чуть не убила Ошосси и Ошун, – напомнил Огун, а Ошосси машинально погладил неровный, длинный шрам на плече.

– Но ведь они тогда, знаешь ли, забрались в её владения! – напомнил Эшу. – Да ещё без разрешения Йанса! А сейчас что случилось? С какой стати Ийами Ошоронга вредить Йанса? Да она и не сможет этого! Она опасна только для маленьких детей и беременных баб! А наша сержант…

Он не договорил: Ошосси вдруг потянул носом воздух, без единого слова нырнул в заросли и исчез. Огун и Эшу, переглянувшись, кинулись вдогонку.

Ошосси стремглав нёсся через лес: из-под его ног с писком выскакивали лесные мыши, выпрыгивали разноцветные лягушки, с шипением вырывались змеи. Потревоженные обезьяны с воплями взлетали вверх по ветвям. Всполошённые птицы, крича и хлопая крыльями, стаями уносились в сырой полумрак. Огун и Эшу мчались следом, перепрыгивая через поваленные замшелые стволы, с проклятиями проваливаясь по колено в мох, продираясь через высокие папоротники…

– Ошосси! Стой! Брат, подожди, мы… Ошосси! В чём дело? Что там?!

Охотник стоял на коленях на берегу лесного озерца, образованного запруженным ручьём. Вода была коричневой от листьев, сучков, сухой коры, мёртвых насекомых и прочего лесного мусора, день за днём падающего в него. Но у берега бурый цвет мешался с багрово-красным. В луже крови, ничком, головой в воде лежала Йанса, и её косички на поверхности ручья казались клубящимися змеями. На спине Йанса сидели четыре глянцевые зелёные лягушки. Водяные жуки неторопливо скользили вокруг вздувшейся красной майки.

– Дьявол… – Огун рывком выдернул тело Йанса из воды, положил его на мох, перевернул на спину – и выругался. Живот мулатки был разорван в клочья. Чёрная рана, в которой деловито копошились водяные насекомые, зияла из-под обрывков майки.

– Брат, это всё, – хрипло сказал Огун, отводя глаза. – Мне очень жаль.

– Что? – чужим голосом переспросил Ошосси. Лицо его сделалось пепельно-серым. – Всё? Ты с ума сошёл? Она же ориша! Мы – ориша! Мы здесь втроём! Эшу, подойди сюда! Ты что, придурок, – крови не видел? Огун! Она же… Ей просто нужна аше! Если мы все трое дадим ей…

– Ошосси, – Огун осторожно тронул брата за плечо. – Наша аше не годится для Йанса. Ты же знаешь. Это бесполезно. Тем более, если она уже… ушла. Тут даже наша мать не справится. Если бы хоть Шанго…

Ошосси, не дослушав, вскинул обе руки в ритуальном жесте. Несколько раз сглотнул, превозмогая крутящую горло судорогу. И закричал на весь лес:

– Шанго! Шанго, Король Молний, брат! Као кабьесиле, Шанго! Као кабьесиле!

Сильный порыв ветра пронёсся по дальним кронам. Дождевой лес натужно зашумел. Рокот грома донёсся издалека, вызвав рябь на поверхности ручья и распугав бестолковых водомерок. Две бледные голубые вспышки осветили берег. Снова послышался раскат грома – уже ближе, увереннее, – и из-за деревьев раздался знакомый, крайне недовольный голос:

– Какого чёрта, Ошосси? Чего ты орёшь? Я тебе что – пацан? Бегай тут по свистку…

Шанго, чертыхаясь, выбрался из папоротников, хмуро, без удивления взглянул на братьев, недоумённо наморщил лоб, увидев лицо Ошосси, опустил глаза… и рухнул на колени.

– Йанса?.. Что с… Дьявол, Йанса, девочка моя! Что за… Что за… Пошли вон!!! – вдруг рявкнул он так, что вздрогнул даже Огун, а с деревьев посыпались сухие листья и сучки. – Прочь, говорю, придурки! Вас сейчас снесёт!

Огун, первым придя в себя, сгрёб в охапку Ошосси и насильно оттащил его от берега ручья. Эшу отбежал сам. Шанго обнял мёртвую Йанса, крепко прижал её к себе, запрокинул голову, оскалил зубы – и чудовищная, ветвистая молния с треском соединила небо с землёй, озарив воду ручья мертвенно-синим светом. Не успев погаснуть, молния стала белой, затем – кроваво-красной. Могучая, неукротимая, всё сметающая, как ураган, аше Шанго залила лес, словно волна ядерного взрыва. Огун, Ошосси и Эшу стояли на коленях, склонившись к земле. В лесу с грохотом повалилось несколько деревьев. Над ними, панически крича, взметнулись стаи птиц. Огромная, опутанная лианами гамелейра вспыхнула, как сухая щепка, и с неё кинулись врассыпную обезьяны, с дикими воплями промчавшись прямо по согнутым спинам Огуна и его братьев. В воду горохом посыпались лягушки. Полил дождь, с шипением гася сучья горящего дерева. Потоки воды бежали по лицу Шанго, по бледным щекам Йанса. А потом сияние погасло – и наступила тишина.

Ошосси первым осторожно поднял голову. Вскочил, покачнулся, неловко упал на одно колено. Поскользнувшись на мокром мху, кинулся к Шанго.

– Ну? Что?

Шанго молчал. Йанса всё так же недвижно лежала в его руках. Шанго слегка ослабил объятия, отпуская женщину, и Ошосси увидел, что страшной рваной раны на животе Йанса уже нет. Вместо неё краснел длинный шрам.

– Шанго! Ты… ты это сделал? У тебя получилось?! Дьявол, ты круче всех на свете, брат!

– Придурок, – хрипло отозвался Шанго. – У меня ничего не вышло.

– Но… – Ошосси растерянно оглянулся на подошедшего Огуна. – Но… как же так? Йанса же… дышит!

– Это ненадолго. Она жива, потому что вся моя аше ушла в неё. – Шанго говорил всё медленнее, всё тише, умолкая после каждого слова. Его лицо, ставшее таким же серым, как и у Йанса, осунулось, на лбу выступила испарина. – Но… сам понимаешь… надолго её не хватит. Моя аше уйдёт… и уйдёт Йанса. Из неё вырвали ребёнка. Эта ведьма… Ийами Ошоронга… вырвала её дитя!

– Что? – Ошосси непонимающе поморщился. – Какого ещё ребёнка?

– Слушай, ублюдок, ты её мужчина, или нет?! – рявкнул Шанго. – Она ждала ребёнка! Если бы не это, Ийами не смогла бы даже дотронуться до неё!

Ошосси окаменел.

Огун тронул Шанго за плечо.

– Как ты смог так быстро прийти?

– Ну-у… Во-первых, Ошосси орал так, что в Рио, наверное, было слыхать. Во-вторых, я был рядом. Вы тусуетесь, между прочим, в километре от фермы! Во-он за теми деревьями уже бабкин забор. Так что – вот…

– И ты больше ничего не можешь сделать?

– Я пустой, брат, – без злости повторил Шанго. – Здесь нужен ещё кто-то с моей аше. И лучше – женщина. Как такое возможно?

– Как возможно? – Огун взглянул на Шанго со странным выражением на лице. – Брат… Видит бог, не хочу тебя обижать…

– Да ла-адно?

– …но ты конченый идиот. Женщина с твоей аше, говоришь? Их целых три! Одна, правда, сейчас умирает… но остальные-то живы! Зови сюда своих жён, раздолбай! Эшу здесь, он откроет им Ворота! Эшу, ты слышал? Начинай, малыш! Нам нужны жёны Шанго – ориша Оба и Ошун!

Несколько секунд Шанго, не отводя взгляда, смотрел на брата. Затем по его мокрой от дождя физиономии расползлась ухмылка. Он бережно передал Йанса в руки Ошосси. Встал, выпрямился. Поднял обе руки. Пробормотал:

– Давно я что-то этого не делал… Ну, что ж, погнали! Ларойе, Эшу Элегба! Оба, ширэ! Оро ейе, Ошун! Аго!

– Зе, придурррок! Откррррой дверррь! Не тррррожь кашасу! Оба, кррасотка! Где лучшая в мирррре задница?

– Локо, угомонись, похабник! Перестань вопить! Кто тебя только этому выучил… – Заспанная Оба пыталась успокоить попугая, одновременно наблюдая за поднимающейся кофейной пенкой и переворачивая на огромной сковороде блинчики. – Да что с тобой сегодня, Локиньо?! Хочешь манго?

Но Локо – зелёный амазон с подрезанными крыльями и профилем драчуна-араба не желал манго. Чем-то страшно взбудораженный, он носился взад-вперёд по своей жёрдочке, ерошил перья, тряс облезлым хвостом, орал то хриплым, прокуренным басом Зе Эспаминондаса, то пронзительным сопрано Теа, то низким, насмешливым голосом Эшу, то словами самой Оба:

– Пррроваливайте из моей кухни, чибунгос! Эшу, не тррррожь кашасу!

– Да что с тобой, старый дурак?! – лопнуло терпение у Оба. – Мало мне радио? Замолчи немедленно, я ничего не…

И в этот миг попугай и женщина умолкли одновременно. Потому что сквозь вопли Локо, треск радио, шипение масла в сковороде и уличный шум прорвался глухой, тревожный рокот барабанов, тяжёлый смех и знакомый голос: «Оба, ширэ!»

– Боже мой… – пробормотала Оба, роняя на пол испачканную тестом ложку и широко раскрывая глаза. – Боже… Шанго зовёт меня!

В два счёта она сорвала с себя фартук, дёрнула прочь из волос заколку, выпустив на свободу густые чёрные кудри, вскинула руки… но, внезапно опомнившись, бросилась к окну и закричала:

– Зе! Зе! Зе, болван, поди сюда! Вылезай из-под машины! Немедленно поднимись и выключи мою плиту!

Торопиться Зе Эспаминондас не любил. Поэтому поднялся в квартиру соседки лишь через десять минут. Кухня уже была полна дыма, вырывающегося из духовки, отвратительно воняло горелым кофе, попугай истошно орал на своей жёрдочке, а Оба нигде не было видно.

– Твою ж мать… – оторопело пробормотал Зе.

– Как в задницу трррахнули эту заррразу! – нервно сообщил Локо. – Не тррррожь кашасу!

– Тебя забыл спросить, – хамски заметил Зе, запуская руку в стенной шкафчик и вытаскивая оттуда наполовину пустую бутыль коричневого стекла. – Фу-у-у, ну и вонища! Что ж это стряслось у Обиньи?..

В голубом доме на площади Пелоуриньо злая и невыспавшаяся Ошун тёрла в тазу бельё. С верхнего этажа доносился надрывный детский рёв, перемежаемый усталым голосом Жанаины:

– Ну-ну, мои ангелы, мои красавцы, успокойтесь, дайте передохнуть вашей маме…

«Ангелы» вопили благим матом.

«Надо вернуться в Бротас, найти дома пистолет Шанго и застрелиться…» – обречённо подумала Ошун… и в это время в висках у неё грянули барабаны. Тяжёлый рокот наполнил голову, завибрировал в крови.

– Шанго… – пробормотала Ошун, выпуская из рук мокрый жгут пелёнки. – Шанго! Мой Шанго!

– Оро ейе, Ошун! – ответил ей голос мужа – и атабаке ударили так, что задрожали стены. Воздух в маленькой комнате изменился, на глазах насыщаясь острой, пьянящей аше. Измученное лицо Ошун просияло. Она выпрямилась, как упругий стебель после дождя.

– Дона Жанаина, вы слышите? Вы слышите?! Я ухожу!

– Слышу, дочь моя! – послышалось сверху. Лестница затряслась от шагов, но, когда запыхавшаяся Жанаина появилась на пороге, комната уже была пуста: лишь качалась отдёрнутая занавеска в окне и растекалась по полу лужица мыльной воды.

– Шанго позвал тебя, моя девочка. – Жанаина со слабой улыбкой прислонилась к дверному косяку. – С ума сойти, какие же мы все дуры… Готовы бежать к своим мужчинам по первому же зову – а стоят ли они того?

Ответить было некому.

Тропический лес замер, раскрыв мокрые ладони. Умолкли птицы, стихли обезьяны. Стая огромных жёлтых бабочек, как пятна солнечного света, замелькала под деревьями, – и вместе с ними на берег, смеясь и танцуя, спустилась в своих лёгких одеждах ориша Ошун. Её сияющая аше, высветив насквозь мутную воду, легла на ручей золотистой рябью. Бабочки кружились и плескали крыльями, словно восхищаясь своим отражением в водной глади. Но через мгновение они взвились вверх испуганной стайкой: ручей забурлил, поднялся, помчался вперёд растущими волнами, на гребнях которых прыгали и плясали сухие ветви и листья. Это летела по бурной воде ориша Оба со вздыбленными волосами, в стоящем парусом платье. Она восстала из ручья взрывом капель, пены и песка, вынеслась на берег – и приняла из рук Ошосси бесчувственную Йанса.

– Мы поможем тебе? – хрипло спросил Ошосси.

– Отойди, брат. Она справится, – отозвался Огун. – Оба сильнее всех, когда это нужно. Она сделает то, чего никто из нас не может. У неё убойная аше. Шанго ведь был её мужем много лет.

Оба лишь вздохнула, не поднимая ресниц. Основательно усевшись на сыром мху и устроив мокрую голову Йанса на своей обширной и мягкой груди, она запела низким, приятным голосом. Сырой воздух задрожал, зашевелился, поплыл, расходясь, как волны от упавшего в воду листа. Аше Оба – густая, изжелта-красная, тёплая и пряная, заполнила воздух. Застывшее лицо Йанса начало меняться, терять неподвижность. Чуть дрогнули губы мулатки, едва заметная судорога пробежала по лбу, скользнула между бровями страдальческая морщинка…

Раздался треск – это сломалась сухая ветка в стиснутом добела кулаке Ошосси. Огун не глядя положил руку на плечо брата – и вдруг замер.

Ветви деревьев были унизаны серыми козодоями. Птицы, как призраки, мелькали между стволами, скользили над землёй, усаживались на переплетённые лианы, на бугристые сучья, – а из тёмной глубины леса беззвучно неслись всё новые и новые тени.

Эшу растерянно оглянулся на старших братьев.

– Ошосси… Посмотри, что творит эта ведьма! Это уже не цапли! Эти – меньше! Они легко пробираются сквозь ветви! Что мы можем сделать?

– Это… даже не жандайя… – чуть слышно, хрипло выговорил Шанго. Огун быстро взглянул на него – и тут же отвёл взгляд. Чуть ли не впервые в жизни он увидел на лице своего брата ужас.

А зелени деревьев уже не было видно за тускло-серым оперением множества птиц. Мёртвые жёлтые глаза с крохотной каплей зрачка смотрели со всех сторон. Козодои сидели встопорщив перья, открыв огромные клювы. Время от времени кто-то из них издавал глухой вздох или негромко смеялся. И, поднявшись, неторопливо перелетал ближе. Вот один из них сел на обломанный сук в двух шагах от Эшу. Тот схватил палку, замахнулся. Козодой мелко захихикал ему в лицо, взмахнул мягкими крыльями – и Эшу с криком опрокинулся на спину, а птица уже сидела на другой ветке – совсем рядом с Оба.

– Что будем делать, полковник? – почти спокойно спросил Шанго. Взгляд у него был сумасшедший. – Они же неживые. Дохлые! Кто сможет драться с духами, когда они приходят сюда? Посмотри, сколько их! Они не дадут нам уйти! Лишь одна Йанса может справиться с эгунами – но она почти мертва. Они оттягивают аше… Дьявол!

Сразу три козодоя пронеслись мимо Ошосси, а четвёртый, самый большой – сквозь него. Ошосси повалился навзничь прямо в ручей, выругался, вскочив, схватил мачете – и выронил его. Кольцо птиц неумолимо смыкалось вокруг Оба и Йанса. Жёлтые полоумные глаза не мигая смотрели на женщин. Тихо щёлкали клювы, совсем по-человечески кривясь в ухмылках. Эшу панически оглянулся – и встретился взглядом с Ошун. Та улыбнулась ему в ответ – почти презрительно. Встала, встряхнула подол платья. Обеими руками приподняла волосы, уронив их на плечи густой, вьющейся волной, и браслеты её дрогнули мелодичным звоном.

Эшу неуверенно улыбнулся. Ударил ладонью по поваленному, сгнившему изнутри стволу – раз, другой, третий, – задавая ритм. Дерево отозвалось протяжным гулким звуком. Ошун закружилась по берегу. Плескались золотистые одежды, поднимались и опускались тонкие руки цвета эбенового дерева, со звоном скользили по ним браслеты. Свежий и сладкий запах цветов волнами расходился от танцующей ориша любви. Шанго широко ухмыльнулся, с восхищением покачал головой. Усмехнулся и Огун.

Козодои больше не перелетали с места на место. Они застыли там, где остановил их танец Ошун, – на ветвях, на лианах, на поваленных стволах. Ни одна серая тень не двигалась с места. Сотни, тысячи жёлтых глаз, не мигая, смотрели на Ошун.

– Они не могут! – с восторгом прошептал Эшу, дубася ладонями по пустому стволу так, что ошмётки коры летели во все стороны. – Ошун остановила их! Остановила слуг Ийами! Когда пляшет Ошун, никто не может не смотреть на неё! Никто – даже духи мёртвых! Шанго, брат, у тебя самая лучшая баба в мире!

Шанго, словно внезапно вспомнив о чём-то, изменился в лице. С угрозой развернулся было к Эшу – но тот даже не заметил этого, глядя на Ошун. А та кружилась по берегу, смеялась, заполняя воздух запахом цветов, – и мёртвые страшные птицы не шевелясь сидели на ветвях.

Оба между тем не теряла времени. Положив ладони на лоб Йанса, она отдавала свою ароматную аше. Но постепенно с лица Оба сошла улыбка, а в глазах появилась тревога. Шанго первым заметил это.

– Моей Оба тяжело, – сквозь зубы выговорил он. – Я слишком давно с ней не спал. А сейчас трахаться уже поздно…

Ошосси и Эшу осторожно покосились на Огуна. Лицо полковника не выразило ничего.

– Может быть, Ошун поможет ей? – шёпотом предложил Эшу. – С ней-то ты трахался с утра до ночи всего неделю назад!

– Придурок, – не поворачиваясь, сказал Огун. – Если Ошун сейчас остановится – нам всем конец! Духи накинутся сразу же!

Эшу испуганно умолк.

– Обинья, – осторожно позвал Шанго. – Скоро у тебя?..

– Я делаю что могу, – отрывисто отозвалась Оба. – Я отдаю аше – но она тут же исчезает! Кажется, эти твари всасывают её! А собственной аше Йанса почти нет! Смотри!

Шанго зло выругался: Оба была права. Тёмно-красную, цвета свежей крови, аше Йанса едва было видно. Она тускло, словно нехотя посверкивала рубиновым блеском, словно искры на сильном ветру, – и сразу же гасла. А изжелта-красная, душистая аше Оба, едва поднявшись, таяла, как клочья тумана.

– Надо звать сестру, – сквозь зубы выговорил Эшу. – Аше Эуа поможет любому! – и поднял руку.

– Рирро, Эуа! Аго, аго, аго!

…– Да где же эта проклятая соска?! – Жанаина в сердцах всплеснула руками, красная пустышка вылетела из складок её юбки и шлёпнулась на пол. – И где опять носит Эшу?! Голову оторву, когда явится! Он же знает, что дети без него плачут!

Близнецы голосили нестройным дуэтом, лёжа на разобранной постели. Не помогали ни соски, ни бутылочки с молоком. Платье Жанаины прилипало к спине. Выругавшись, женщина захлопнула окно, из которого шла влажная духота, и включила старенький кондиционер.

Внизу стукнула дверь чёрного хода. Послышались быстрые шаги по лестнице. В комнату ворвалась перепуганная Габриэла с ещё непросохшими волосами и пляжным полотенцем в руках.

– Дона Жанаина! Дона Жанаина, простите, что беспокою вас! Но Эва пропала! Мы с ней были на пляже, купались… и вдруг она сказала, что её зовут! И сразу же пошёл дождь! Стеной! Представляете, в такую жару, ни одного облака, ни одной тучки… и вдруг ливень! А когда он кончился – Эвиньи не было! Я обегала всю Барра! Я думала – она вернулась домой! Я пошла в Бротас, но меня остановила полиция и никуда не пустила: карантин! Мне пришлось пойти к вам: я ведь больше никого не знаю в Баии… Эва не приходила сюда? Может быть, нужно заявить в полицию?

– Никуда заявлять не надо, дочь моя, – слабо улыбнулась Жанаина, вытирая пот со лба. – Эву позвали её братья – и она ушла к ним. Видать, спешка была такая, что Эвинья даже не сумела тебя предупредить!

– Но… как же так? – Габриэла растерянно смотрела в усталое лицо женщины. – Разве так… бывает? Я думала… Я полагала, что… Все эти дела макумбы…

– Ты же собираешься служить Йеманже, девочка моя. – Жанаина слегка коснулась илеке из синих и белых бусин на запястье Габриэлы. – Пора привыкать.

– Дона Жанаина, но… но разве такое случается на самом деле? Когда ориша входит в тебя, и ты… При всём моём уважении к макумбейрос… Это всё по-настоящему? Разве могут быть на свете… такие вещи? Это – правда?!

– Дочь моя, нам кажется правдой то, что мы думаем о вещах. – Жанаина, кряхтя, наклонилась к Каинде: тот снова выплюнул соску, которая мешала ему полноценно орать. – А каковы эти вещи на самом деле, нам никогда не узнать. А на свете вообще может быть всё, что угодно! Не беспокойся об Эвинье: она вернётся. Скажи-ка вот лучше, ты хоть немного понимаешь по-английски?

– Говорю свободно! Но…

– О-о, тебя мне сам Бог послал! Беги вниз, открывай магазин! От меня сегодня всё равно никакого толку: внуки не умолкают ни на миг!

Мгновение Габриэла молча, внимательно смотрела на Жанаину. Затем улыбнулась. Кивнула. И начала спускаться по лестнице. Внизу зашумели, поднимаясь, жалюзи. Скрипнула дверь. Прозвенел входной колокольчик. Вскоре до Жанаины донёсся уверенный голос Габриэлы:

– You are mistaken, sir, Oshala is not a woman, it is a male deity. Once Oshala wanted to penetrate the secrets of Nana Buruku and for this purpose he put on the clothes of her priestess. And since then, Oshala is doomed to wear women's white clothes and ade… What is «ade»? This is a traditional crown with beads, as you can see[98]…

– Благослови Господь эту девочку, что бы я без неё делала?.. – Жанаина достала сигарету из смятой пачки, закурила. И пускала дым в окно, не сводя взгляда с синеющей за подъёмником Ласерда кромки залива, словно не слыша громкого рёва детей. Затем с сердцем швырнула окурок в раковину. Посмотрела на близнецов. И глубоко вздохнула, пробормотав:

– Видит бог, Нана, я хотела обойтись без этого!

Полчаса спустя Мать Всех Вод вышла из дома через чёрный ход. На ней было её любимое белое платье с узором из синих раковин по подолу, за спиной висел плетёный рюкзак, а на руках наперебой орали внуки.

– Бедные мои, и рады бы замолчать – но не могут… – пробормотала Жанаина, быстрыми шагами уходя всё дальше от дома по пустой, залитой безжалостным солнцем улице. – Будь проклята моя сестра! Господь свидетель, я терпела долго… но никто не будет мучить моих детей и внуков, пока я жива! И если мои сыновья делают глупости – за них не должны расплачиваться невинные младенцы! Слышишь, Нана?!

Вскоре Жанаина уже спускалась по песчаному, поросшему жёсткой травой холму к пустынному пляжу за городом. На узкой полоске белого ракушечника под мангровыми деревьями не было ни души. Волны шуршали, покачивая несколько обшарпанных лодок и большую жангаду[99]. Плоское судёнышко удерживал у берега обвязанный верёвкой камень. Жанаина одобрительно кивнула, скинула шлёпанцы и, увязая босыми ногами в песке, пошла к морю. Кряхтя, она поочерёдно опустила близнецов в жангаду… и наступила тишина. Благословенная тишина! Чёрные малыши лежали молча, распахнув в небо ещё мокрые от слёз глаза и открыв, словно в изумлении, беззубые ротики. Волны качали жангаду, тихо шипели, набегая на берег. Отрывисто кричали чайки. Со стороны порта донёсся слабый пароходный гудок.

Жанаина глубоко, облегчённо вздохнула, опустилась на песок. Несколько минут сидела неподвижно, привалившись к боку жангады и блаженно улыбаясь.

– Боже, нужно было сразу сделать так… Чтобы внуки Йеманжи не успокоились на морской воде?.. Ты просто старая дура, Жанаина, если не додумалась до этого в первый же час! Что ж, дети молчат… пока. Теперь можно заняться делом!

Сбросив со спины рюкзак, Жанаина извлекла из него матерчатый свёрток и бережно развернула его. В свёртке оказались несколько свечей из белого и синего воска. Женщина расставила их вдоль борта жангады и зажгла. Удовлетворённо посмотрев на ровно горящие язычки пламени, вытерла руки о подол платья и вынула из рюкзака обвязанную полотенцем керамическую миску. В ней оказались варёные, ещё тёплые клубни батата. Жанаина поставила миску на песок и достала ещё одну свечу – большую, толстую, белую. Осторожно запалив фитилёк, воткнула свечу в песок рядом с миской. Вздохнула. Покачала головой. Словно ещё колеблясь, пожала плечами. Взглянула в сторону жангады (двое чёрных малышей зачарованно смотрели на бьющиеся огоньки пламени) – и зажмурилась. И, подняв лицо к выцветшему вечернему небу, где уже поднимался розовый занавес заката, позвала:

– Эпа баба, Ошала!

– …и таким образом, господа, можно считать, что наши планы в Бротасе практически осуществлены. – Холодный, спокойный голос доны Нана звучал в полнейшей тишине конференц-зала компании «Луар». Дюжина человек сидели за длинным полированным столом. Перед ними лежали стопки бумаг, стояли стаканы и бутылки с минеральной водой, лежали айфоны. Негромко гудел кондиционер. Доклад финансового директора фирмы занял всего шесть минут и уже подходил к концу. Дона Нана, как всегда, высказывалась кратко, по существу и без излишних сантиментов.

– Не буду скрывать: ситуация в Бротасе сложилась целиком и полностью в нашу пользу. Район практически опустел. Люди бегут по крышам и переулкам, полиция ничего не может сделать: карантин себя не оправдал. Больницы переполнены, служба здравоохранения не может сказать ничего вразумительного. Всё это, разумеется, ужасно, – но мы с вами деловые люди. – Дона Нана скупо улыбнулась, и в ответ по залу пронёсся лёгкий смешок. – Мы понимаем, что для бизнеса главное – правильно использовать момент. И этот момент настал. Городское управление готово отдать нам под застройку фавелы Бротаса в районе от Ладейра-де-Нана до Дике-Пекено. И это будет стоить для «Луар» таких грошей, что начальная прибыль по проекту составит более трёхсот проц…

Дону Нана перебил раздавшийся внезапно звонок мобильного телефона. Единственным человеком, который не отключал на время совещания свой айфон, был генеральный директор фирмы «Луар». И все взгляды устремились к дону Ошала Каррейра, сидевшему во главе стола. Жестом извинившись, дон Каррейра взял со стола свой гаджет. Его лицо не изменилось, когда он взглянул на экран: лишь чуть заметно дрогнули брови. Но и этого было достаточно, чтобы дона Нана послала супругу пристальный холодный взгляд. Которого, впрочем, дон Ошала не заметил.

– Да. Конечно. Жди, я еду.

Выключив айфон, он поднялся из-за стола.

– Прошу прощения, господа. Продолжайте без меня.

– Что-то случилось, Ошала? – бесстрастно спросила дона Нана, не поднимая взгляда от бумаг.

– Ничего серьёзного, дорогая, – ровно произнёс дон Каррейра, пробираясь за спинками стульев к выходу. Хлопнула дверь.

– Что ж, вернёмся к нашему проекту, – невозмутимо продолжила дона Нана, отбросив с лица прядь выпрямленных волос. – Сеньор Монтейра, мне хотелось бы, наконец, услышать отчёт о поставках оборудования.

Было уже совсем темно, когда на пустом шоссе остановился белый «мерседес». Дон Каррейра вышел из машины и зашагал через пляж, увязая в песке, к горящим у кромки воды язычкам свечей. Жанаина, заметив его, не спеша поднялась на ноги.

– Что случилось, Жанаина? – нарочито спокойным голосом спросил Ошала. – Что-то серьёзное? С детьми? Ты позвонила мне первый раз за тридцать лет!

– Да, никогда раньше я тебя не звала. Ты приходил сам, когда считал нужным. Прости, что так вышло сейчас. Надеюсь, у тебя не будет из-за этого неприятностей.

– Что за ерунда? Я…

– Я знаю свою сестру. И, видит бог, я хотела бы справиться со всем сама, но так уж вышло, – не могу. Вон там, в жангаде, твои внуки. Подойди и посмотри на них. Взгляни на них внимательно, Ошала!

Дон Каррейра сбросил дорогие плетёные мокасины от «Макаренас», аккуратно подвернул брюки. По щиколотку в воде подошёл к освещённой жангаде и склонился над близнецами. И сразу же резко выпрямился.

– Но… Это же… Кто посмел расколоть ори детей?!

– Кто? – горько усмехнулась Жанаина. – Ты не знаешь, кто из нас способен на такое?

– Но… Как же Нана могла? – растерянно, ещё недоверчиво пробормотал Ошала. – Как она могла навредить таким малышам? Зачем?

– Как она могла, спрашиваешь ты? Тебе лучше знать, что может или не может женщина, с которой ты прожил полжизни! И, знаешь, Ошала, я могла понять всё! Я понимаю, почему Нана мечтает растоптать меня! Я понимаю, отчего она воюет с моими сыновьями, – а ты же знаешь, не в привычках моих пацанов спускать обиды! Я даже понимаю, отчего вы с ней никогда не были счастливы – хотя оба честно выполнили условия контракта…

– Не говори так.

– …но я никогда не позволю Нана мучить тех, кто не может защитить себя! И поэтому я обращаюсь к тебе, Ошала. Мой сын Шанго сделал глупость, не приняв от тебя благословения…

– Он имел на это право.

– Нельзя позволять своим обидам вытеснять здравый смысл! – отрезала Жанаина. – Да, нельзя, – иначе пострадают те, кто ни в чём не виноват! Дай благословение и аше своим внукам, Ошала, – и я сумею исцелить их души. Там, в океане, далеко от глины и земли, которыми владеет Нана, я могу всё. Здесь же, на земле, мне трудно сражаться с сестрой. Минувшей ночью я сумела вышвырнуть её из своего дома, но на большее, боюсь, мне не хватит сил.

– Тебе придётся взять меня с собой, – тщательно подбирая слова, напомнил Ошала.

Жанаина вздохнула, отвернулась к морю.

– Конечно, ты пойдёшь со мной. Если захочешь.

– Если ты позволишь, я пойду с тобой – и останусь.

Короткая тишина. Лёгкий вздох. Шёпот набежавшей волны.

– Вот уж чего не будет. И не стоит снова перетирать старую муку. Прошу тебя, Ошала… Через столько лет – к чему всё это?

– Но ведь я твой муж?

– Ну вот что, заткнись! – рассвирепела Жанаина, взмахнув руками и чуть не свалившись в воду: Ошала едва успел подхватить её. – Без тебя мне, по-твоему, мало забот?! Уже ночь, нам пора начинать! И благодари бога, что Таэбо и Каинде молчат! Они вопили целую неделю не умолкая, мы с их матерью чуть с ума не сошли! Я уже старовата для таких подвигов, знаешь ли!

– Хорошо. Это твоя макумба. Делай, что считаешь нужным. – Ошала сел в жангаду.

Жанаина отвязала верёвку от камня-якоря, взяла длинное весло и с силой оттолкнула судёнышко от берега. Одна из свечей накренилась, упала, и Ошала, поспешно подхватив её, заново укрепил восковой столбик на борту. Мягкий свет скользнул по личику Таэбо, малыш улыбнулся – и тут же хихикнул его брат. Ошала неуверенно улыбнулся в ответ; протянув руку, тронул мягкий чёрный пушок на головках близнецов. Снял со своего запястья браслет из жемчужно-белых мерцающих бусин. Распутал затейливое верёвочное плетение в одну длинную бечеву, разорвал её надвое, ссыпал бусины в ладонь, разделил их поровну. Когда Жанаина вывела жангаду в открытое море, под свет поднимающейся луны, Ошала уже держал в руках два одинаковых илеке: по восемь белых светящихся бусинок на каждой верёвочке.

– Прекрасно, – сказала Жанаина, кладя весло на дно жангады и выпрямляясь. Луна ласкала её лицо, сделавшееся в голубоватых лучах моложе. Ошала пристально смотрел на неё. Медленно протянул руку – и Жанаина, поймав его ладонь, прижалась к ней щекой.

– Ни к чему это совсем, Ошала… Нам надо продолжать.

– Мы продолжаем, любовь моя. Одойя, Йеманжа, Звезда Моря…

– Эпа баба, Ошала, Отец всех ориша… Да успокойся же ты! Постой… Вот адиму[100] для нас обоих, ешь. Лично я голодна, как портовая собака… и даже не помню, когда ела в последний раз! – говоря, Жанаина торопливо разворачивала на коленях свой свёрток. Пальцы женщины слегка дрожали, потёртая ткань выскальзывала из них. Ошала не сводил с неё взгляда.

– Ну вот, смотри… Батат – это для тебя. Рис с мёдом – для нас обоих. Рыба… Ну, могу угостить тебя, если хочешь, но ты её никогда не любил. Иреке[101] – без него никуда, дело должно стать сладким: это же дети… Абакаши[102], киабу и бананы для близнецов, ибере[103] целиком – чтобы не было раздела между ними… Ну и купила на всякий случай сладостей – дети есть дети.

– Но ведь они ещё совсем маленькие, Жанаина. Им нельзя ничего, кроме молока!

– Мы съедим всё за них, и наша аше войдёт в наших внуков. Мне ли тебя учить, Ошала? Ешь. Здесь всё, что ты любишь: ешь.

На синем полотенце с белым узором из рыб и раковин стояла миска с медовым рисом, лежали тёплые клубни батата, завёрнутая в бумагу жареная рыба. Жанаина ела её руками, погружая кусочки в миску с маниоковой мукой, катая шарики и отправляя их в рот. Глаза её в лунном свете блестели не то грустно, не то лукаво. Ошала разламывал батат, неспешно отправлял в рот кусок за куском. Изредка руки мужчины и женщины соприкасались над едой. Жанаина разрезала дыню на дольки, гуявы – на половинки, почистила для себя манго. Жёлтый плод истекал соком, роняя сладкие капли на грудь женщины.

– Ай! Ошала! Ну что ты творишь, мы же свалимся в море! В наши-то годы… Оставь мои старые сиськи в покое! Ты забыл, зачем мы здесь?

– Что я делаю не так, любовь моя?

– Ох, Ошала… Вся наша жизнь – одно сплошное «не так»! Только и делаешь, что выбираешь между разными «не так» и гадаешь, какое из них окажется хуже! С ума сойти, какая вкусная попалась дыня… А ведь купила наспех первую попавшуюся! Доедай сладости, они почти растаяли… Ах, как хорошо! Постой… Подожди, я хоть уберу посуду! Это миска Оба, она любит её… Да уймись же! Я ведь уже старуха, Ошала! И на нас смотрят наши внуки…

– Они не увидят ничего плохого, клянусь тебе! Им надо учиться…

– Чему? Глупостям?! Да их родители дадут нам с тобой в этом деле такую фору, что никому и не снилось! Ах, боже мой, Ошала, да прекрати же… Осторожней, болван… Ведь вот знала же, чем всё закончится!

Жангада мягко покачивалась на искрящихся серебром волнах. В чёрном небе горели звёзды, их страстный блеск обнимал море, ревниво оттесняя лукавый лунный свет. Остро, горько пахло морской солью и йодом. Насмешливый лик луны дрожал и плыл, отражаясь в воде, а навстречу ему, роясь, летели из морских глубин зыбкие золотые пузырьки. Там, в густой темноте, пели рыбы, расцветали кораллы и танцевали, вытягиваясь к луне, водоросли. Йеманжа, Мать Всех Вод, поднималась в кружевах пены из пучины моря, и её улыбка спорила с луной, и крабы цеплялись за её подол, а в широких рукавах мечтали о придонной тьме большие осьминоги. Лунное горение растворялось в чёрной воде. Синяя и белая, как волны и пена на них, аше Матери Всех Вод поднималась к небу – и спешила ей вслед ослепительная, сверкающая, могучая аше Отца Всех Ориша. Аше Йеманжи и Ошала слились над спящим морем, и серебристый свет померк в их пульсирующем, жгучем сиянии. Голубой, ласковый луч опустился в жангаду, превращаясь в аше близнецов Ибежи – Таэбо и Каинде, божественных сыновей Шанго и Ошун. Шарики илеке светились в темноте, постепенно наливаясь ясной голубизной с мягким розоватым отсветом. Оплывая, догорали свечи, и их свет растворялся в мерцающем тумане. Близнецы тихо смотрели в небо. Их ротики улыбались. Медленно, неуловимо менялись лица. В карих, широко расставленных глазах больше не было безумия. Это был прямой, бесстрашный и упрямый взгляд Шанго, Короля Молний. Губы больше не кривились в мучительном крике – на них трепетала ласковая, лукавая улыбка Ошун. А потом ресницы близнецов дрогнули, сладко зевнул Таэбо, сонно пискнул, отзываясь брату, Каинде – и малыши уснули, улыбаясь, чмокая и вздыхая, как все младенцы на свете, и голубое облако аше сомкнулось над ними.

Небо над Городом Всех Святых наполнялось ранним светом. Ночь уходила, устало волоча по морской воде мглу своего одеяния. Заря поднималась над холмами, заливая розовым вином улочки Баии. Лунный диск таял. Прозрачная дымка кутала черепичные крыши и шпили церквей. Гасли, изнемогая, звёзды над морем. Двое, крепко обнявшись, спали на дне жангады, и рука Ошала сжимала пряди волос Йеманжи, а её ладонь лежала на седом затылке мужа. Спали в их ногах близнецы Ибежи. Перламутровый рассвет играл, наливаясь солнечной силой, на бусинах илеке, обвязанных вокруг крошечных запястий. Миска с остатками медового риса качалась на коротких волнах возле борта жангады. В её глянцевый бок жадно тыкались маленькие рыбки. Большая черепаха, проплыв прямо под жангадой, задела её панцирем, и судёнышко закачалось. Ошала улыбнулся во сне, крепче прижал к себе Жанаину и уткнулся лицом в её влажные от морской воды волосы.

В квартале Рио-Вермельо, в апартаментах на четвёртом этаже, в большой спальне на неразобранной супружеской постели сидела, судорожно обхватив руками колени, Нана Буруку. Она не сняла офисного костюма. Дорогие туфли, небрежно сброшенные, валялись возле кровати. Лицо Нана напоминало застывшую в ярости глиняную маску. Остановившимися глазами она смотрела в окно.

– Будь ты проклята… Будь ты проклята, Йеманжа, уличная шлюха! Ты знала, что так будет… Что же мне теперь делать? Что мне делать? Боже, мама, отчего даже в могиле тебе нет покоя? Зачем, зачем ты это устроила?!

Никто не отвечал Нана. Рассвет хранил безмолвие. Каплям росы на подоконнике не было ни до чего дела. Бессовестный утренний ветерок думал только о себе…

– Эвинья теряет силы, – хрипло сказал Шанго. – Оба уже пуста, я – тоже. Что мы ещё можем сделать? Решай быстрее, полковник!

Безумные глаза духов-козодоев тускло светились из ветвей. Птицы не нападали – но их становилось всё больше и больше. Ритмичное гудение полого ствола было теперь неровным, то и дело прерывающимся: Эшу устал. По его измученному лицу бежал пот. Ошун всё ещё кружилась в танце, но на её лице застыла судорога боли: она едва держалась на ногах. Голова бесчувственной Йанса по-прежнему лежала на груди Оба. Сама Оба, хрипло дыша, прижалась виском к стволу дерева: её силы кончились. Эва, сидя рядом, держала Йанса за руку, продолжая отдавать мулатке свою аше, которая, – Эва чувствовала это, – уже была на исходе. «Что сейчас – вечер или утро? Может быть, уже ночь?..»

Время остановилось в сумрачном, влажном лесу. Не было видно солнца, не перемещались тени, не становилось темней или светлей, не мелькали под деревьями лунные пятна… Не было слышно даже криков птиц и обезьян. Тщетно пытаясь подавить панику, Эва думала о том, что, когда её аше иссякнет, ничто на свете больше не сможет спасти Йанса.

– Нечего решать, – бесстрастно сказал Огун. – Мы живы, только пока пляшет Ошун.

– Сестрёнка, ну? – в сотый раз спросил Шанго. Эва ничего не ответила. Вместо неё сиплым, срывающимся голосом отозвалась Оба:

– Бесполезно. Эгуны оттягивают наши аше, их слишком много… Нельзя так надолго оставлять мёртвых рядом с живыми. Мы больше ничего не можем, Шанго.

Тёмно-красная, едва пульсирующая аше ориша Йанса неумолимо гасла. Ошосси, стоящий рядом с мулаткой на коленях, молча смотрел на эти умирающие искры.

Огун подошёл, положил ладонь брату на плечо.

– Охотник, надо уходить. Мне очень жаль… но Йанса больше не помочь. Ты же видишь сам. Ошун едва держится. Сестра тоже выбилась из сил. Нам надо спасти женщин. Уходите в лес, пробивайтесь на ферму. Шанго прикроет вас. А я отвлеку Ийами и её птиц.

– Я сам отвлеку их, – не поднимая головы, хрипло выговорил Ошосси. – Забирай женщин, полковник. И уходите. А я останусь здесь. С моей Йанса. Ошун сейчас свалится, торопитесь.

– Брат…

– Вы теряете время.

– Ошосси! Не будь дураком, вставай! Йанса уже не спасти, подумай о матери!

– Это ты подумай о ней, – безжизненно улыбнулся Ошосси. – Ты – её кровный сын, а я – нет.

– Ты рехнулся?!

– Уходите. Мне правда всё равно. Я останусь с моей местре. Заодно прикрою вас от этих…

– Я никуда не пойду, – сквозь зубы бросил Эшу. – Я останусь с братом.

– Я тоже. – Огун посмотрел на Шанго. – Уводи женщин.

– Знаешь что, полковник, не борзей! Я сам знаю, что мне дел…

– Твоя жена сейчас упадёт, кретин!

Мгновение Шанго размышлял, паля свирепым взглядом брата. Затем через всю поляну швырнул свой мачете Оба.

– Обинья, вставай! Уводи Эву, уноси Ошун! А я остаюсь здесь!

– Вы все идиоты, – глухо проговорил Ошосси. – Никто не может сражаться с духами Ийами. Никто, кроме самой Йанса. Это бессмысленно. Эгуны сильнее нас. Они забрали всю аше. Мы просто умрём. Зачем это делать всем вместе?

Огун и Шанго, не отвечая, встали возле Йанса. Эшу, перестав стучать по пустому стволу, тоже поднялся. Козодои сразу же зашевелились, захлопали крыльями, скрипуче закричали. Несколько теней, сорвавшись с места, пересекли поляну. Ошун ещё сделала по инерции несколько пируэтов, но смолкший аккомпанемент словно лишил танцовщицу последних сил. Ноги её подломились, и Ошун, сдавленно охнув, рухнула наземь. Ошосси, вскочив на ноги, машинально схватился за нож – и сразу же вся серая масса мёртвых птиц взмыла с деревьев. Эва, зажмурившись, закрыла голову руками. Оба, схватив младшую сестрёнку в охапку, закрыла её собой.

И в этот миг громкий крик разрезал душную тишину:

– Ийами! Ийами Ошоронга, сестра! Я здесь! Ты искала меня! Я убил твоего ребёнка!

Все, кто был на поляне, обернулись на этот голос – низкий и густой, от которого, как струны, загудели стволы деревьев и задрожала вода ручья. Огромная кряжистая фигура шагнула из чащи леса. Ироко воздел руки – узловатые, длинные, как ветви дерева. Поднял голову, блеснув из-под бровей сумрачными глазами. И начал расти.

Как зачарованная, Эва смотрела на незнакомца, который менялся на глазах. Могучий чёрный, покрытый татуировками торс рос и ширился. Светлела, шершавела, становилась потрескавшейся корой кожа. Раскинутые руки выпускали из себя побеги, почки, листья – и вот уже густая крона могучей гамелейры шумела над ручьём. Расставленные ноги ориша вросли в землю, вздыбив влажный мох. Мощный ствол гудел, как струна большого беримбау, вторили ему раскидистые ветви. Из глубины земли отзывалась тяжёлая дрожь.

Птица кричала ночью,

Наутро умер ребёнок…

Люди сказали – крик птицы

Принёс ему смерть…

Козодои всей стаей кинулись на Ироко, на миг превратив поляну в серый шелестящий смерч. И в сердцевине этого вихря Эва увидела Ийами Ошоронга – худую как палка старуху в изорванной одежде, с безумным лицом, на котором исступлённо горели жёлтые птичьи глаза.

Ведьма испустила дикий вопль – и кинулась к Ироко. В её руках был топор на длинной ручке. Оказавшись под деревом, Ийами подскочила от ярости и с перекошенным ртом, визжа, плюясь и задыхаясь, принялась рубить корни. Дерево стонало и вибрировало, дрожа всеми сучьями. Козодои ополоумевшей стаей носились вокруг: нечего было и думать, чтобы подойти ближе. Невозможно было даже подняться на ноги: пронзительный ветер сшибал с ног. Одежда Ийами Ошоронга хлопала на сквозняке. Лезвие топора вспыхивало в воздухе. Обречённо содрогалось гибнущее дерево. Краем глаза Эва видела, как Огун сжимает плечи Ошосси, как Шанго обнимает, загораживая от ветра, Оба, Ошун и Йанса, как Эшу, оскалившись, силится встать с земли и не может… и вдруг поймала взгляд старшей сестры.

Оба смотрела на корчащуюся фигуру ведьмы спокойно, с изумлением, слегка нахмурив брови и словно пытаясь вспомнить что-то. Затем неуверенно улыбнулась. Настойчиво высвободилась из объятий Шанго. И вскинула руки, пробормотав: «Вот ведь дьявол, почти ничего не осталось…»

Слабая, едва заметная струя аше Оба тонкой стрелой пробила серую стаю птиц. Ийами истошно заверещала, повернулась – Эва увидела страшное лицо ведьмы с почерневшими губами. А с другой стороны, из леса, вдруг вылетела, как метеорит, серо-стальная, сверкающая, холодная и жёсткая аше Обалуайе – Царя Выжженной Земли.

– Антото, Обалуайе! – приветствовала его Оба.

– Оба, ширэ! – ответил тот. Их аше слились над поникшей кроной умирающей гамелейры – и вошли в неё слепящей воронкой. Дерево затрепетало. Козодои, оглушительно крича и хлопая крыльями, ринулись от него прочь. Ийами рухнула на землю и забилась в корчах, хриплым голосом посылая проклятия. Топор её застрял в корне дерева.

«Как же так? Как же это так?! – словно во сне, подумала Эва. – Аше Оба и Обалу… Они же не подходят друг дружке! Они не могут, не должны сливаться! Почему же они помогли этому… этому… Кто такой этот человек… этот ориша? Откуда он взялся?»

Взгляд Эвы упал на лицо Йанса. Мулатка лежала на руке Шанго, запрокинув голову, и последняя рубиновая искра трепетала на её полуоткрытых губах, вот-вот готовясь оторваться и погаснуть. Эва схватила ледяную руку Йанса – и с ужасом осознала, что у неё самой больше нет ни капли аше. Рубиновая искра медленно отделилась от губ ориша бурь. Повисла в воздухе – и неумолимо начала таять…

И в этот миг на лес обрушилась огромная радуга! Она вспыхнула в рассветном сиянии, загоревшись сверкающим семицветием, – и в заколдованном лесу стало светло как днём.

– Марэ… – почти теряя сознание, прошептала Эва. – Ты здесь…

Да, Ошумарэ был здесь. Он стоял, спокойно улыбаясь и подняв руки, посреди поляны. Его цветной энергии было столько, что она залила весь лес, словно луч гигантского прожектора. По поляне побежали длинные тени. Играющая радуга подхватила гаснущую рубиновую искру, приняла её в себя, задрожала, запульсировала рассветным блеском – и мощным потоком вошла в приоткрытые губы Йанса.

Тело мулатки выгнулось, мучительно содрогнулось: Шанго едва удержал его. Оттолкнув Ошун, Повелитель молний стиснул Йанса в объятиях.

– Детка!

– Отойди от моей женщины, сукин сын! – внезапно заорал Ошосси. Опрокинув Шанго на мох, он вырвал Йанса у него из рук. – Йанса! Местре!

– Сейчас как врежу!.. – вскочив, рявкнул было Шанго – но огромная ладонь Огуна уверенно запечатала ему рот. А через мгновение братья покатились в разные стороны, а ориша Йанса со вздыбленными волосами, пылающими глазами и поднятым мачете восстала над поляной. И от её крика ураган пролетел по лесу и с воплями разлетелись мёртвые козодои-эгуны. Шанго, Огун, Ошосси и Эшу рухнули на землю дружно, как солдаты.

– Я – Йанса!!! – загремело над лесом, как извержение вулкана. – Я – хозяйка бурь, свидетельница мёртвых, приказываю вам – прочь! Прочь отсюда! Вон!!!

Спираль смерча сорвалась с поднятого мачете Йанса, возносясь к небу и втягивая в себя воду ручья, сухие листья, сломанные ветви, верещащих птиц… Рубиновый, как бьющая из порванной вены кровь, свет аше Йанса залил берег ручья. Ийами Ошоронга исчезла, растворился в вое урагана её пронзительный крик, – и Йанса, выронив мачете и ругаясь страшными словами, повалилась на мох.

Марэ присел рядом с сестрой. Подняв ладонь, собрал в неё свою радугу – и разноцветное сияние угасло, сменившись прежним зелёным полумраком.

– Слава богу, – прошептала Эва, прижимаясь к плечу брата. – Слава богу, что ты пришёл… У меня уже не было сил… Эгуны забрали всю аше… Но ещё не всё, Марэ, нет! Нужно помочь этому… этому человеку!

– Со мной всё в порядке, дочь моя, – ответил низкий, густой голос – слегка изменившийся от боли. Рокки, нагнувшись, выдернул топор из глубокой раны на своей ноге, – и кровь хлынула ручьём. Рокки, морщась, огляделся, сорвал какой-то лист, растёр его в ладонях…

– Нет-нет! Не этот! Этим нельзя! – раздался откуда-то из зарослей слабый старческий возглас, и дон Осаин, спотыкаясь и неловко откидывая с дороги нависающие ветви, показался из чащи. – Ироко, как ты мог прийти сюда! Ты же знал, что Ийами убьёт тебя!

– Иначе она убила бы детей Жанаины. – Рокки пристально глядел на кровь, бегущую из его раны широкой вишнёвой лентой. – Жандайя уже стали козодоями, отец. Ориша Ошун сдерживала их своим танцем, но даже Ошун не может танцевать вечно. Дети Йеманжи должны жить, а я… Меня давно уже нет на свете.

– Будь он проклят… этот ваш лес… И эти деревья! И корни! И лианы, дон Рокки! – послышался сиплый от усталости и бешенства голос. И все увидели Обалу – вспотевшего, взъерошенного, едва висящего на своих костылях. – Как прикажете ходить по этой чёртовой каатинге?!.

– По какой каатинге, брат? – устало усмехнулся Эшу. Он сидел откинувшись спиной на толстый ствол дерева, и его обезьянья физиономия блестела от испарины. – Это джунгли! Дон Рокки, при всём уважении, – вы собираетесь убирать отсюда эту Амазонию? У нас в Баие такое, знаете ли, не растёт!

Ироко даже не повернул к Эшу головы. Он в упор смотрел на Обалу.

– Ты… пришёл сюда, парень?

– Да, дон Рокки! – оскалился ему в лицо Обалу. Его физиономия была измазана землёй и зеленью, левая скула – перечёркнута свежей царапиной, на изорванной футболке темнели пятна крови. – Что мне ещё оставалось? Шанго ушёл! Вы тоже вылетели за дверь! И дон Осаин понёсся за вами как молодой, даже свою палку забыл, а что он может без неё? Что мне было делать?! Сидеть в этом кусте, в который вы превратили дом моей бабки?! Конечно, я пошёл за вами! И не зря, как вижу! Почему вы позволили Ийами сделать это с собой?! Кто вы такой, чёрт возьми?! Почему вы свободно входите в мою ори и пользуетесь моей аше?!

– И моей… тоже, – послышался чуть слышный от смущения голос Оба, которая уже поднялась на ноги и неловко вытирала грязные ладони о подол платья. – Моя аше сильна, не скрою, но она мало кому годится! И её осталось сущие капли! Что произошло? Отчего моя сила помогла вам, сеньор? Клянусь, я сама не пойму, как это вышло!

Рокки не отвечал. Казалось, он забыл даже о бежавшей по его ногам крови и молча, испытующе смотрел в растерянное лицо Оба. Они стояли друг напротив друга – пожилой мужчина и молодая женщина. Оба высокие, кряжистые, нескладные, с широкими плечами. С некрасивыми лицами, с широкими крепкими скулами, с крупными, чуть вывернутыми губами. С одинаковой глубокой морщиной между бровями. С одинаковой тяжёлой линией подбородка. С одинаковым печальным светом в больших тёмных глазах.

– Матерь божья… – хрипло вырвалось у Шанго. – Огун, ты… ты об этом знал?!

Огун молча покачал головой. Через головы братьев посмотрел на старого Осаина.

– Дон Осаин, вы знали, кто отец Оба?

– Да, малыш. – По лицу старика бежали слёзы. – Ещё бы я этого не знал… Я знал про нашу Обинью, но про Обалуайе, клянусь тебе, нет!

– Что?.. – растерянно спросил Обалу, переводя взгляд с одного лица на другое. – Что такое вы знали? О чём?.. Дон Осаин? Что это значит? Дон Рокки, кто вы такой? Шанго! Ты ведь знаешь этого сеньора! Ты просил у него благословения сегодня утром, почему?

– Все знают, кто такой Рокки Мадейра, – хрипло отозвался Шанго, стаскивая с себя футболку и двумя рывками превращая её в длинную полосу ткани. – Вы ведь позволите, дон Рокки? Кровь надо остановить… Огун, но ты-то должен помнить, кто поднял мятеж в Карандиру!

– И бежал оттуда, – задумчиво продолжил Огун. – И исполнил приговор над полковником Гимараешем.

– Ориша Ироко, – пробормотала Йанса, приподнимаясь на локте и во все глаза глядя на Рокки. – Дерево, что уходит корнями в мир эгунов, а кроной – в небо, жилище Олодумарэ… Брат Ийами Ошоронга, обманувший её… Так это вы? Вы?!

– Мой сын, – тихо сказал дон Осаин. – Которого я проклял тридцать лет назад. Энграсия, упокой Господь её душу, так и не смогла простить меня за это.

– И… мой отец? – прошептала Оба.

– И мой, получается, тоже? – недоверчиво спросил Обалу. – Да ну, быть того не может! У нас с братом и сестрой один отец – Ошала! Что за чёрт, дон Рокки? Скажите им! Марэ! Ты что-нибудь знаешь об этом?

Ироко молчал. Марэ, стоя рядом с сестрой и обнимая её, только пожал плечами. На его смуглом, красивом, всегда таком спокойном лице застыло выражение крайнего замешательства.

Утренние лучи пронизывали листву питангейр и заливали золотистым светом веранду старого дома. Бабушка сидела в кресле-качалке и лущила кукурузу. Зёрна с сухим шелестом сыпались в кастрюльку, зажатую между колен старой негритянки. Несколько початков лежали на столе, по ним деловито ползала пара муравьёв.

– Бабушка! – Эва сразу поняла, что ей опять снится любимый сон. И, упав на колени, обняла бабушку, прижалась к ней всем телом, как в детстве. И расплакалась, уткнувшись в потёртую ткань застиранной батистовой блузки. Шершавая, тёплая, чуть дрожащая ладонь гладила её по голове.

– Бабушка… Как я рада… Я так скучаю! Почему, ну почему ты так редко приходишь ко мне?

– Потому что мёртвые не должны мешать живым! – Бабушка чуть слышно засмеялась, и кукуруза посыпалась из кастрюли на пол. – Но ведь вы даже помереть спокойно не дадите! Разве можно успокоиться со всем этим хулиганьём? Хочешь кофе, голубка моя? Там и печенье тоже!

Только сейчас Эва поняла, чем это так вкусно пахнет. Выхватив ещё тёплое печенье из знакомой с детства керамической миски с отбитым краем, она сунула его в рот. Сладкий вкус с ароматом корицы и мускатного ореха наполнил рот.

– Ум-м-м… – простонала Эва, зажмуриваясь. Родная ладонь бабушки ласкала её волосы. Во рту таяло любимое печенье. От полузабытого детского счастья хотелось плакать.

И вдруг Эва вспомнила обо всём. И открыла глаза.

– Бабушка, ты ведь пришла не просто так? Ты здесь… из-за этого человека? Ироко? Он в самом деле сын дона Осаина? И отец Оба и Обалу? Как такое может быть? Ведь моя мать… она… и дон Ироко… Я не могу в это поверить! Когда родился Обалу, мама уже была замужем за отцом! Как же так?..

Бабушка вздохнула.

– Это давняя история, моя голубка. Давняя, страшная и подлая… как всегда у людей и у ориша. Осаина я знаю всю жизнь. Он приехал сюда… пошли Господь памяти… уж и не помню как давно! Обе мои девочки были тогда совсем маленькими, и Жанаина, и Нана. А у него были сын Ироко и дочь Ийами. Жены Осаина я не знала, и за столько лет он ни разу не заговорил о ней, а я не решалась спросить. Есть вещи, знаешь ли, к которым не стоит прикасаться даже близким друзьям… Здесь тогда ещё жили люди, посёлок не стоял заброшенным, работала даже школа при церкви! Осаин с детьми поселились на старой табачной плантации, и к нему быстро начала ездить лечиться вся округа. Дети дружили, росли вместе. Осаин отдал было своего парня в школу, но ничего путного из этого не вышло.

– Отчего?

– Ироко не хотел ничему учиться. Зато знал много такого, чего ему вовсе знать не надо было! Когда священник, отец Жозе, однажды накричал на него за несделанное задание, Ироко сказал, что служанка падре, Арилва, в этот самый миг изменяет ему с почтовым секретарём прямо в ризнице. Восьмилетний пацан ТАК это сказал, что падре, не закончив урока, как ошпаренный помчался туда… и узрел всё своими глазами. – Дона Энграсия невесело рассмеялась. – Он много чего видел, этот мальчик… и не всегда понимал, когда стоит помолчать. Его начали бояться, и отец забрал Ироко из школы. И, кажется, после не жалел об этом. Не было растения, которого не знал бы наш Ироко. Не было лекарства, которого он не смог бы приготовить. Не было болезни, которой они с отцом не сумели бы вылечить вдвоём.

– А Ийами? Она тоже не захотела учиться?

– Она и не могла, бедная малышка. – Бабушка тяжело вздохнула, нагнулась за рассыпавшимися зёрнами. – Ийами была не в своём уме. Нет-нет, иногда она выглядела совсем нормальной, даже играла с моими дочерьми! Ироко был старше и никому не позволял её обижать. Но когда на Ийами накатывало, она становилась опасной. Могла броситься на человека, напугать, даже поранить… Дети в посёлке боялись её.

Дона Энграсия вздохнула, покачала головой, закрыла глаза. Эва молча смотрела на бабушку. Солнечные лучи плясали на досках крыльца. В ветвях старых питангейр беспечно свистели птицы.

– Наверное, нужно было что-то делать… Отвезти Ийами в Баию, отдать в интернат… Возможно, тогда не случилось бы несчастья. Но кто в здравом уме сможет отдать своего ребёнка в это кошмарное место? Осаин так и не решился. Тем более, что люди из посёлка уезжали искать работу, дома пустели, закрылась школа, церковь… В конце концов остались только мы! Дети выросли, Жанаина вышла замуж за Ошала, уехала к нему в Баию, тут же забеременела, потом – снова… Нана тоже уехала в город – учиться. А Ироко… Один бог знает, что творилось тогда в голове у парня!

– Ему нравилась моя мама? – тихо спросила Эва.

– Нравилась?! Да он с ума по ней сходил! Если Нана входила в комнату, Ироко уже не мог смотреть ни на что другое! Никого не слышал, хоть из пистолета у него над ухом стреляй!

– А она?

– Ох, она… Эвинья, ты ведь знаешь свою мать. Молодой она не была добрее, нет! Нана была умна, она знала, чего хочет, она училась – и, надо ей отдать должное, училась блестяще! Она собиралась выйти замуж за богатого белого человека – и, видит бог, вышла бы, не попадись ей муж родной сестры! Какое Нана было дело до полуграмотного чёрного парня, который вечно возится с растениями, ведёт себя при ней как дурак и двух слов связать не может? Она смеялась над Ироко. Да простит меня господь, я, наверное, что-то делала не так… неправильно воспитывала дочь… Но что я могла поделать с её сердцем? Нана всегда нравилось причинять боль другим, и я не могла это исправить. Я надеялась, что, когда дочь найдёт работу в Баие и выйдет, наконец, замуж за белого богача, Ироко успокоится. Ведь всё рано или поздно заканчивается, а он мог найти себе хорошую девушку. Я даже грустила, что ему не нравится моя Жанаина. Она всегда утешала Ироко, когда Нана делала ему больно, он любил Жанаину как сестру, но… не больше того.

– А потом?

– А потом вдруг оказалось, что наша глупенькая Ийами – беременна! И никто знать не знает, кто отец ребёнка! Где она отыскала мужчину в нашей глуши, какой мерзавец воспользовался её болезнью, отчего Ийами не рассказала об этом никому, даже брату, – никто не знал. Живот её рос день ото дня. Я сказала Осаину: успокойся, это лучшее, что могло случиться с Ийами, даст бог, ребёнок родится здоровым и мы вырастим его! Неужто я не держала в руках детей и не знаю, что с ними делать? У меня к тому времени уже были два внука, Огун и Шанго, и когда они приезжали сюда, весь дом стоял вверх дном! Уже тогда часу не могли прожить без драки!

Эва невольно улыбнулась.

– Беременность у Ийами прошла прекрасно: ни тошноты, ни болей, ни опухших ног… Временами даже казалось, что девочка в своём уме – такая она сделалась красивая, спокойная и ласковая! За девять месяцев – ни одного припадка! В июле я приняла у неё здорового чёрного мальчишку. Мы с Осаином не могли нарадоваться! Даже надеялись, что Ийами каким-то чудом выздоровеет… Она кормила грудью, молока у неё было – хоть залейся, не спускала с рук малыша, говорила с ним, пела ему, ходила с ним по лесу… Ироко говорил, что Ийами не нужно никакого мужа: он никогда не оставит сестру и её ребёнка. Нана, помню, издевалась над ним страшно, но впервые Ироко сносил её насмешки без обиды, даже с улыбкой. Так прошло три года… Три самых благословенных года в моей жизни! Обе мои дочери ещё были счастливы: одна – со своим мужем и сыновьями, другая – со своей учёбой и работой. К Осаину и Ироко приезжали лечиться богатые люди, и Ийами с малышом ни в чём не нуждались… – дона Энграсия вдруг умолкла, зажмурившись, словно от острой боли.

– А потом пришло то проклятое лето… Даже умерев, не могу его забыть! В тот год, помню, много уродилось жабутикабы, дети ели её с утра до ночи, все ходили с чёрными ртами, а я делала из ягод неплохое вино. Да ещё дожди всё не прекращались, и наш ручей около дома поднялся так, что залил половину округи! В нём крутились водовороты, водой снесло мостик, и мы запрещали детям туда бегать. Жанаина привезла ко мне внуков. Нана тоже приехала на каникулы – и страшно сердилась, что ей не дают ни читать, ни заниматься, ни просто отдохнуть: в доме беготня, крики, вопли… Но что можно сделать с мальчишками? Даже из уважения к тётке они не могли сидеть тихо больше трёх минут! И малыша Ийами они всюду таскали за собой! В конце концов дети убегали в дом Осаина: там они никому не мешали и никто на них не сердился. Если мне надо было отлучиться в Санту-Амару или в Баию на несколько дней, Ийами прекрасно могла присмотреть за всеми детьми, покормить их, поиграть с ними и даже отшлёпать, если нужно. Ни разу на неё не сошло безумие, и ни один из детей даже не поранился при ней, бедная моя, святая девочка… А потом… – Дона Энграсия всплеснула руками и заплакала.

– Бабушка! Бабушка! Что же ты, что случилось?

– Ох… Ох, девочка моя, прости меня… Сейчас-сейчас… Почему мне, старой дуре, даже после смерти нет покоя?! Почему, почему ориша не предупредили меня, почему Йеманжа не дала мне знака, ведь я всю жизнь служила ей, не пропустила ни одной макумбы! Клянусь, я бы плюнула на все дела и за всё лето ни разу не уехала бы с фермы!

– Ты уехала?

– Да, будь я проклята, безмозглая чёрная курица! Меня ждали в Баие на террейро, и я уехала, взяв с собой Ийами: её нужно было показать Матери Святой. Мы ведь и в самом деле считали, что ориша вылечат её… Возможно, так бы оно и случилось… Но всё пошло прахом, когда утонул малыш Ийами.

– Утонул?!

– Как я могла не сообразить, что Нана не углядит за детьми? Ведь она знать не знала, что с ними делать! Малыши только выводили её из себя своими вопросами, играми и шумом! Ей было двадцать лет, она жила мечтами о том, как заработает все деньги в Баие, а может, и во всей Бразилии! Она нипочём не соглашалась остаться на два дня с племянниками! Конечно, трое мальчишек и мёртвого замучают, но ведь всего-навсего два дня!.. Я настояла на своём, сказала, что один раз за лето Нана может помочь матери, забрала с собой Ийами и уехала! И вот… Нана зарылась в свои книжки, Огун и Шанго убежали к ручью, и малыш Ийами – за ними. И… упал в воду. Мои внуки сразу же прыгнули за ним! Но они сами были ещё малы, их затянуло в водоворот, и не схватись тогда Огун одной рукой – за ветку, а другой – за трусы Шанго… Каким-то чудом Огун вытащил брата и выбрался сам – но малыша было уже не спасти. Мои внуки примчались к Осаину, Ироко бросился в ручей, сам чуть не утонул, но… но ничего. Не нашли даже тела.

Бабушка спрятала лицо в дрожащие ладони. Потрясённая Эва молчала. На залитых солнцем ступенях веранды весело гонялись друг за дружкой пёстрые ящерки. Чуть поодаль грелась на плоском камне зелёная игуана. С перил за ними неприязненно наблюдала, потряхивая хвостиком, оранжевая ларанжейра.

– Ийами обезумела после смерти ребёнка. Все наши старания пошли прахом! Болезнь вернулась к ней, сделавшись в три раза хуже! Ийами выла, как больное животное, билась головой о стены… А ведь к нам постоянно приезжали люди! Приезжали лечиться к Осаину, приезжали на макумбу, дня не было, чтобы у ворот не останавливались машины… и всегда случались женщины с маленькими детьми! Видя малышей, Ийами теряла остатки разума, кидалась к женщинам, пыталась вырвать у них из рук малышей, а на беременных и вовсе бросалась как ягуар… Ужас что начиналось! И каких сил стоило её оттащить, ведь она сражалась как мужчина! Ироко весь ходил в синяках и ссадинах! Именно тогда сестра возненавидела его, и…

– И только не говори, мама, что ты не знала, отчего это случилось! – послышался спокойный холодный голос из сада. Нана Буруку не спеша поднялась по ступенькам. Крохотные ящерки тенями метнулись из-под её босоножек. Ларанжейра снялась с перил и улетела на манговое дерево.

– Дочь моя? – спокойно спросила дона Энграсия.

– Мама?.. – изумлённо выговорила Эва. – Ты здесь?

– Почему бы нет? – подняла Нана тонкие брови. – Неприятно, знаешь ли, слушать, как родная мать вешает на тебя всех собак! Удивительно – всегда во всём виновата Нана! Нана не захотела утешить сердце матери, выйти замуж за первого попавшегося чёрного идиота и всю жизнь пропрыгать на макумбе, как её сестра! Нана знала чего хочет и брала то, что шло в руки! Нана были смешны ухаживания Ироко… но, девочка моя, это ведь и в самом деле было безумно смешно! Это очень смешно – когда кто-то пытается схватить то, что для него не предназначено! Только потому, что ему этого, видите ли, очень хочется! Глупо желать луну с неба! И луна в этом ничуть не повинна! Утонул малыш Ийами? Мне очень жаль, право, и я не лгу! Но ведь дети бегали где хотели! Разве я виновата в том, что случилось? Никто ведь не подумал о том, что тогда творилось со мной! Все крутились вокруг Ийами! А на меня опять всем оказалось наплевать, хотя я была совсем девчонка и тогда ещё думала, что близкие люди – полезная вещь! В молодости у всех есть иллюзии, ничего не поделать! Но вот беда – ни один мой близкий человек, – Нана насмешливо выделила последние слова, – ни один мой близкий человек не захотел утешить меня тогда!

– Неправда, дочь моя, – ровно заметила дона Энграсия. – Уж один-то человек всегда был рядом с тобой.

– Этот пень Ироко, ты хочешь сказать? – Нана достала пачку сигарет, не спеша вынула одну, отбросила с лица волосы. На её аккуратно накрашенных губах играла странная улыбка. – Да, это верно. Не настолько Ироко был глуп, чтобы не почувствовать мою слабость в те дни… и добился в конце концов того, чего хотел, мерзавец! Мне, знаете ли, тогда было всё равно, кто меня обнимает, раз матери и сестре было не до меня!

– Ты не подпускала к себе ни меня, ни Жанаину, – отозвалась дона Энграсия.

– Ты права, – согласилась Нана, прикуривая длинную сигарету. – От вас потом было бы не отвязаться. А Ироко… Я дала ему то, чего он хотел, раз уж без этого было не обойтись, – и в тот же день уехала в Баию. Потому что повторить этот номер было бы выше моих сил!

– И после этого парень вовсе потерял голову, – вздохнула дона Энграсия. – Я не знала, что с ним делать: он не мог разговаривать, не хотел никого видеть, перестал помогать отцу, на целый день уходил в лес или лежал на циновке, отвернувшись к стене…

– Как трогательно! – пожала плечами Нана. Дона Энграсия, словно не услышав этого, продолжала:

– Осаин не трогал сына, просил и меня не вмешиваться. Он считал, что каждый мужчина рано или поздно проходит через такое, что должно протечь время… но именно в те дни его сердце стало сдавать. Как можно спокойно смотреть на то, как мучаются твои дети? Ироко молчал дни напролёт. Ийами кружила по дому, плача, бормоча, без конца спрашивая, где её ребёнок? К нам перестали приезжать женщины: они боялись Ийами! Несколько раз её привозили связанную из соседнего посёлка: она убегала туда через лес и бродила между домами, высматривая маленьких детей! В конце концов мы перестали её выпускать. И они с Ироко оказались запертыми в доме, откуда Ийами не могла выйти, а её брат – не хотел! И я не могу обвинять парня, нет, Нана, не могу! Когда ты день за днём проводишь в четырёх стенах, в сердце у тебя – чернота, хочется умереть, а рядом ходит безумная сестра и без конца спрашивает, где её малыш и кто его убил… кто угодно сорвётся, знаешь ли!

– Ты оправдываешь всех, кроме меня, – бесстрастным голосом заметила Нана. Сигаретный дым скрывал её лицо. – Занятно, не правда ли? У меня вообще была когда-нибудь мать?.. А Ироко никогда не умел держать себя в руках! Бросила женщина? – Бог ты мой! Дон Осаин был прав: со всеми это рано или поздно случается. Но сильные люди держат удар, принимают свою судьбу и идут дальше! А ваш бедный мальчик предпочёл запереться в доме и страдать! Достойное занятие для взрослого мужчины, нечего сказать! А нытьё Ийами мешало ему упиваться своим горем! Да и некомфортно находиться сутками в одном доме с сумасшедшей! И, когда Ийами в трёхсотый раз спросила у него, кто убил её ребёнка, Ироко сказал, что он утопил его лично, своими руками! Отпер дверь и вышвырнул сестру вон! И Ийами убежала! Мама! – Бросив сигарету, Нана повернулась к креслу-качалке. – Неужели ты и сейчас скажешь, что я была в этом виновата?

– Нет, дочь моя. Конечно же, нет. Но в ту ночь Ийами чуть не задушила беременную женщину: хорошо ещё, что муж и братья той несчастной были поблизости… – дона Энграсия подняла блестящее от слёз лицо. – Они убили нашу Ийами, прости Господь их души. Их тоже нельзя ни в чём винить. Их не обвинила даже полиция. Больше мы никогда не видели нашу девочку живой. Но у ручья с тех пор завелись белые цапли, а в деревнях стали пропадать дети. И вокруг фермы Ийами тоже бродила: я часто видела её на закате, какая она была ужасная, боже мой… Мы призывали ориша каждую неделю! Но даже бой атабаке ничего не может поделать с Ийами Ошоронга, когда она ищет своего ребёнка и хочет отомстить! Ироко не мог выйти за порог дома: мёртвая сестра караулила его повсюду! В конце концов сюда приехали мать Деспинья, мать Мария и мать Селеста, и Отец ориша Йанса – дон Мигел из Барракиньи, мой кум и друг. И мы воззвали к Йанса и принесли ей эбо: цыплят, перепелов и вино из жабутикабы, красное, как её аше. И Йанса спустилась к нам в ту ночь, и увела Ийами к себе, в царство эгунов. А на следующий день пропал Ироко.

– «Пропал»! – жёстко усмехнулась Нана. – Он уехал в Баию! И без труда нашёл меня: я жила тогда у сестры в Рио-Вермельо. Ироко явился прямо туда и… Эвинья, избавь меня от необходимости описывать всё, что там было. Включи любой сопливый сериал – и увидишь сцену во всей красе! Боже, боже, как же это всё было противно! Невыносимо, когда человек отказывается понимать слова и принимать реальность такой, какая она есть! Я, видите ли, должна была забыть о собственной жизни и устраивать его счастье! Мама! Эвинья! Вы можете мне ответить – почему? Почему я должна была это делать?! Назовите мне хоть одну причину! Хоть одну!

Дона Энграсия молча улыбнулась. Эва не могла сказать ни слова.

– Но, не скрою, я испугалась тогда. И кляла себя за то, что один раз, в лесу, уступила Ироко, показала слабость… и он тут же возомнил себя моим мужчиной! Я понимала: теперь мне от него не избавиться! День за днём я видела Ироко у дома. День за днём он ходил за мной по улицам Баии, ждал возле университета… Надо мной уже начинали смеяться! Жанаина, эта безголовая курица, впускала Ироко в дом: она, видите ли, его жалела, а на родную сестру ей было наплевать! И в конце концов я поняла: никто меня не спасёт, кроме меня самой. И однажды, когда Ироко опять крутился возле ограды дома (я видела его в окно), я разодрала на себе платье и бельё, проехалась по щеке и груди тёркой для овощей, перевернула пару стульев – и вызвала полицию! И, увидев меня в лохмотьях и крови, никто не усомнился в том, что чёрный парень из каатинги изнасиловал девушку-студентку из приличного дома!

– Ты обвинила Ироко… в изнасиловании? – прошептала Эва.

– Он не оставил мне выбора, – бесстрастно отозвалась мать. – Поверь мне, Эвинья, я сделала всё, что могла. Слов моих он не понимал. Он их даже не слышал. И всё равно кончил бы в тюрьме. И это было даже лучше для Ироко!

– Тюрьма Карандиру не могла быть лучше ни для кого, – ровно заметила дона Энграсия. – Оттуда не выходят людьми.

– Ироко никогда и не был человеком, – презрительно отозвалась Нана. – И не моя в том вина. Представь лучше, что со мною стало, когда вскоре я поняла, что беременна! Ироко так вытрепал мне нервы, что я забыла обо всём и спохватилась, когда уже было поздно что-то делать! Четыре месяца! Ни один врач не согласился сделать мне аборт! А я ведь училась, работала! И снова никто не думал обо мне!

– Это ложь, дочь моя! – Дона Энграсия гневно выпрямилась в кресле. – Ни я, ни сестра не сказали тебе ни одного плохого слова! И мы обе знать не знали о том, что ты оболгала Ироко! Мы и впрямь думали, что он… что он сделал это! Лишь позже, много позже я нашла в себе силы, чтобы поехать к мальчику в Карандиру! Осаин напрочь отказывался это сделать! И на том одном-единственном свидании, на которое согласился Ироко, он поклялся мне жизнью своего отца, что никогда не причинял тебе боли! Больше мы с ним не виделись.

– И ты ему поверила? Ему – а не своей дочери?!

– Чего парень никогда не умел – так это лгать в лицо, – грустно сказала дона Энграсия. – В отличие от тебя, девочка моя.

Нана в ответ лишь с отвращением улыбнулась. Её глаза холодно, страшно блестели. Эва, не в силах смотреть на мать, следила взглядом за игрой птиц в ветвях мангового дерева. Солнце сеяло лучи сквозь листву. Ящерки снова вернулись на доски крыльца.

– Что ж… Я родила Оба! Куда было мне деваться? И, бог свидетель, я чуть не оставила её в больнице: ТАК она была похожа на своего отца! Такая же огромная, чёрная, страшная и тупая! Три месяца я не могла заставить себя к ней прикоснуться! Если бы не Жанаина, которая хотя бы умела обращаться с детьми… Но я смирилась. Всё-таки это была моя дочь. Её надо было растить. Муж Жанаины любезно предоставил мне работу в своём офисе. Через год я стала личным референтом Ошала. А ещё через год…

– …его шлюхой, – спокойно закончила дона Энграсия. – В чём дело, дочь моя? Разве я сказала неправду? Он ведь так и не согласился развестись с Жанаиной и жениться на тебе!

– Да, Ошала всегда был трусом, – ровным голосом согласилась Нана. – И весь успех его бизнеса – это мой успех и моя заслуга. Никто не посмеет это отрицать. Ошала связался со мной, потому что знал: только я сделаю его богатым и известным человеком. Только у меня хватит на это ума, воли, знаний. Жанаина никогда не была способна помочь мужу в его делах! А меня, знаете ли, беспокоило будущее моих детей! Я не хотела, чтобы они бегали в драных шортах по Пелоуриньо и Бротасу и в конце концов стали бандитами – как у твоей любимой Жанаины!

– С мальчишками такое случается, когда они растут без отца.

– Или когда мать – набитая дура! – парировала Нана. – Я ведь предлагала Жанаине свою помощь, деньги, много денег! Я готова была платить её кредит за дом! Она ничего не приняла… и Ошала продолжал бегать к ней! Она даже от него не брала ни гроша, идиотка!

– Неужели тебя это удивляет, дочь моя?

– Ничуть, – недобро улыбнулась Нана. – Если человек глуп – это нельзя исправить. К счастью, мои дети уродились в меня.

– К счастью, нет, мама, – вполголоса возразила Эва. Нана Буруку подняла на неё взгляд – и тихо рассмеялась.

– Эвинья, девочка моя, да ты ведь больше всех похожа на меня! Даже больше, чем Обалуайе! Забавно, правда?

– Должно быть, – без улыбки согласилась Эва. – Но мне бы хотелось узнать, почему Ироко оказался отцом Обалу – если ты в то время была любов… женщиной моего отца? Обалу на два года моложе Оба! Ироко был в тюрьме! Как это вышло?

– Тебе хочется знать, Эвинья? – подняла мать брови. – Что ж, пусть Ироко сам расскажет об этом и тебе, и собственным детям. Если ему не будет стыдно, конечно. Впрочем, раз уж у него хватило совести вернуться сюда, то… Кстати, мама! Как тебе удалось это устроить? Как – и зачем? Ведь эта старая история давным-давно поросла мхом! Ироко было хорошо в тюрьме: там был его дом! Он тридцать лет превосходно обходился без семьи! Для чего ты вытащила его оттуда? Почему даже с того света ты приходишь лишь для того, чтобы изгадить мне жизнь? По-твоему, этого больше некому сделать?

Ответа не было. Эва повернулась к креслу-качалке – но оно уже опустело, и тень его скользила по залитой солнцем стене. Эва обернулась к матери – но на крыльце тоже больше никого не было.

Птицы как сумасшедшие носились возле поилки у окна, в которую кто-то успел налить сахарной воды. Серебристо-синие колибри (их гнёзда во множестве прятались между побегами пальм) отгоняли от поилки «сахарных птичек» – крошечных зеленоватых созданий, похожих на юрких налётчиков в чёрных масках. Воды хватило бы на то, чтобы напоить несколько стай, но колибри с фермы ревниво относились к своему добру и, храбро пища, оттесняли чужаков на питангейры. Не проснуться от поднятого ими щебета было невозможно, и Эва открыла глаза.

Она лежала на огромной кровати бабушки под индейским покрывалом, сотканным из цветных полосок ткани. Окно было распахнуто настежь, на подоконнике блестел налёт росы. Эва встала, оправила смятое платье, тщетно пытаясь вспомнить, кто из братьев принёс её сюда. Босиком, стараясь не скрипеть половицами, вышла из спальни и прикрыла за собой дверь.

На кухне звенела посуда, исходил паром кофейник. Шипело масло в сковороде: Оба жарила кассаву[104]. Рядом булькала мунгунза[105]. На столе остывала огромная кастрюля готовых акараже. Из духовки тянуло ванильным ароматом чего-то сладкого. Увидев это кулинарное великолепие, Эва сразу же поняла: сестра совершенно распсиховалась. Только готовка еды в немыслимых количествах могла отвлечь Оба от тяжёлых мыслей.

– Откуда продукты? – спросила Эва, проходя на кухню и наливая себе кофе.

– Эшу с утра ездил в Санту-Амару. – Оба яростно двигала ложкой в кастрюле с канжикой[106]. – И опять куда-то смылся, бандит! Ты не знаешь, случайно, чего он натворил? Чтобы Эшу убегал из дома, когда ты – здесь?!

Эва только вздохнула. Отхлебнула горячего, крепкого, сладкого кофе… и вдруг разом вспомнила и свой сон, и всё, что случилось вчера.

– Обинья, где твой… Где дон Ироко?

– Здесь, – не поворачиваясь к ней, отозвалась сестра. – Разговаривает на веранде с твоими братьями. Я уже час собираюсь отнести им кофе… и боюсь. Ты можешь оказать мне услугу?

– Обинья! – Эва подошла к сестре, обняла её. – Ведь он – твой отец. С этим уже ничего не поделать.

– Да, я знаю… Конечно, – вымученно улыбнулась Оба. – Но… всё так неожиданно… Может, это ошибка?

– Оба! Вы с этим сеньором похожи, как два ореха!

– О господи… – шумно вздохнула сестра. – Ума не приложу, что мне теперь делать… а мужчин ведь всё равно надо кормить! Эвинья, ради бога, отнеси им кофе… и всё остальное! Я не могу, не могу, не могу!

Эва взглянула в огромные, испуганные, полные слёз глаза Оба – и поняла, что та действительно с места не двинется. И, вздохнув, вытащила из буфета огромный поднос.

Минуту спустя Эва, балансируя нагруженным подносом, медленно вышла на веранду. Мужские голоса смолкли при её появлении. Огун поднялся из-за стола и взял из рук сестры тяжёлую ношу. Шанго ухмыльнулся во весь рот и, не дожидаясь, пока поднос опустится на стол, прихватил с него огромной пятернёй сразу три акараже. Обалу, сидевший на старой тахте у стены, почти не заметный за широкими спинами старших братьев, не пошевелился. Эва поймала его взгляд – быстрый, настороженный. Едва встретившись глазами с сестрой, Обалу отвернулся к стене.

– Кофе и завтрак, парни. – Эва взглянула на ступеньки крыльца. Там с сигаретой во рту сидел Ироко. Солнце играло на его седых курчавых волосах. Эва обратила внимание на то, что ноги Ироко были аккуратно перевязаны, а рядом, прислонённый к перилам веранды, стоял самодельный костыль.

– Не вставайте, дон Ироко, я подам вам туда! – Эва положила на тарелку два акараже, кассаву, кусок запечённой рыбы, шлёпнула туда же ложку ватапы, налила в чашку кофе и пошла к крыльцу. Огромная чёрная рука осторожно приняла у неё еду.

– Спасибо, дочь моя. Это ты приготовила?

– Нет, наша Оба. Лучше неё не готовит никто!

Ироко молча улыбнулся. Погасив сигарету, сунул её за ухо и принялся за еду. Эва взяла ещё одну чашку с кофе, акараже и, сев рядом с Обалу, протянула ему и то и другое. Брат не глядя кивнул, принял чашку и, не сделав ни глотка, поставил её на пол.

Некоторое время мужчины молча и увлечённо жевали, то и дело испуская восхищённое мычание. Затем Шанго, проглотив последний кусок жареного маниока и залпом допив кофе, спросил:

– Значит, когда случился бунт в Карандиру, вы были там, дон Рокки? Вы видели это всё… своими глазами? Это в самом деле было так, как рассказывали? Кровь ручьями бежала по лестницам – и трупы в камерах вповалку? Людей расстреливали в затылок?

Ироко, помедлив, коротко, почти нехотя кивнул. Шанго ждал, подавшись вперёд, но Ироко сосредоточенно жевал пончик и больше ничего не сказал. И, услышав следующий вопрос, лишь усмехнулся.

– Это правда, что вы убили полковника Гимараеша? Я слышал об этом от многих людей, но…

– Может, заткнёшься, наконец? – вполголоса спросил Огун. – Дай человеку поесть. И не задавай идиотских вопросов.

Шанго угрожающе зарычал. Огун невозмутимо отвернулся.

– Полковник заслужил свою смерть, – спокойно выговорил он, глядя на суетящуюся в ветвях деревьев стаю аратинг. – Кто бы его ни убил – он совершил справедливый поступок. Бойня в Карандиру была целиком на совести Гимараеша. Убийства людей можно было избежать. Такого не случилось бы, если бы не военная полиция…

– Вот как, даже ты это признаёшь, полковник? – жёстко ухмыльнулся Шанго. – Ваши хорошо порезвились тогда в Карандиру, нечего сказать!

– Мои? – Огун не сводил взгляда с большого зелёного попугая, сдирающего клювом кору с ветки. – Брат, мне тогда было шесть лет!

Шанго грязно выругался – и осёкся, остановленный коротким взглядом Ироко. Помолчав, чуть смущённо спросил:

– Что вы намерены делать дальше, дон Рокки? Можем ли мы вам чем-то помочь? Вчера вы спасли нас всех…

– Вас спас не я, а Ошумарэ, – прихлёбывая из кружки кофе, возразил Ироко. – Если бы он не явился в последний момент и не подарил свою аше Йанса – Ийами растерзала бы сначала меня, а затем и вас. Ийами Ошоронга становится сильнее всех, когда напьётся крови беременной женщины и съест её дитя! Даже Шанго не может противостоять ей! Так что никаких благодарностей, сын Йеманжи. Кстати, что с Йанса? Девочка в порядке?

– Спит, – послышался сиплый голос, и на веранде появился зевающий Ошосси в незастёгнутых джинсах. В его взлохмаченных дредах были запутаны веточки и увядшие листья. – Спит со вчерашнего дня и ни разу за ночь даже не пошевелилась!

– Это правильно, – одобрил Ироко. Не сводя с него глаз, Ошосси прихватил с подноса кусок маниока, акараже и присел с едой на пол у стены.

– Что ж, парни, было приятно поговорить с вами. Но мне пора ехать. Автобус до Баии – через час. – Ироко осторожно поставил пустую чашку на ступеньку, попытался подняться – и, поморщившись от боли, опустился обратно.

– Но… дон Рокки, зачем вам уезжать? – осторожно спросил Шанго. – Вы ещё нездоровы! Куда вообще можно идти на таких ногах? Ваш отец вылечит вас в два счёта и…

– Малыш, мой отец проклял меня много лет назад.

– Но вы… Вы ведь всё же вернулись к нему, дон Рокки? – Шанго наморщил лоб. Неуверенно обернулся на сестру. Видно было, что он мучительно ищет слова – и не находит их. Эва лишь растерянно пожала плечами: она тоже не знала, что сказать.

– Раз уж вы всё равно здесь, то, может быть… Я имею в виду, что… Упаси меня бог лезть в ваши дела, дон Рокки, но тридцать лет – большой срок! Возможно, дон Осаин… и вы… Всегда же можно договориться! Отец есть отец, и всякое такое… Огун, в чём дело? Чего ты ржёшь?!

– И в мыслях не было, брат…

– Я пришёл сюда, малыш, потому что кто-то меня позвал, – медленно, растягивая слова, выговорил Ироко. Казалось, ничто на свете не интересует его больше возни попугаев в ветвях. – Кто-то дал жизнь шестнадцати семенам из ожерелья Ироко. Это был кто-то с моей кровью, моей аше, – иначе я не почувствовал бы зова. Я был уверен, что это отец: больше просто было некому. Но это оказался не он. И немудрено. Я не знаю, кому ещё…

– Это была я. Должно быть, я, дон… Ироко, – послышался вдруг дрожащий голос с порога, и Эва поняла, что Оба всё-таки собралась с духом. Она стояла в дверном проёме, нервно вытирая передником перепачканные в муке руки.

Ироко повернулся к Оба всем телом.

– Что ты такое говоришь, дочь мо… девочка? – с запинкой спросил он. – Ты даже не знала, что я есть на свете! Нана позаботилась об этом – и она была права!

– Я знаю… Да. Это правда. – Оба прерывисто вздохнула, скомкав в пальцах передник. – Но так уж получилось, что у меня проросло ожерелье из семян гамелейры. Оно пролежало у меня на чердаке много лет – и ожило от зимних дождей. Я не знала, что делать с этими ростками, но они уже стали живыми… и не выбрасывать же было! Я просто посадила их. И раздала деревца по всему Бротасу, и люди вскоре поняли, что эти гамелейры творят чудеса. То дерево, что растёт рядом с моим рестораном, уже всё увешано подношениями. И то, о чём его просят, сбывается!

– Моё ожерелье? – Ироко не сводил с неё глаз. – Как оно оказалось у тебя?

– Я взяла его из сейфа матери четырнадцать лет назад. Взяла случайно, дон Ироко: я знать не знала, чьё оно! Но бабушка всегда говорила, что надо слушать свои сны, и…

– Так, выходит, снова дона Энграсия?.. – Ироко усмехнулся, покачал головой. – Она и мне не давала спокойно спать. Она приходила ко мне раз за разом… и в конце концов я ушёл из тюрьмы. И пошёл сюда, на ферму… потому что больше мне было некуда идти. И сразу понял, что это ловушка. Нана убивала меня в Бротасе – а здесь вокруг дома кружила Ийами, и я ничего не мог сделать.

– Вы и не хотели! – сердито вмешался Обалу. – Вся моя аше уходила как в песок! И аше дона Осаина – тоже! Вы даже не пытались удержать её в себе! Как знать, если бы не вы, – может, я бы вовремя вернулся в Бротас и сумел исправить то, что сделал!

– Я понимаю, парень. Но это не моя вина. Когда я понял, чего добивается Нана, уже было поздно. Я не мог и с места двинуться. От моей силы оставалась ровно одна шестнадцатая часть. И рано или поздно Нана сумела бы и её уничтожить. Она всё рассчитала правильно. Но предположить, что Йанса очертя голову кинется сюда и смешает все её планы, – а вдогонку за Йанса и все вы! – Нана, конечно, не могла. Йанса – хозяйка эгунов, она одна могла справиться с Ийами Ошоронга. Если бы она не ждала ребёнка… Клянусь, мне очень жаль, Охотник.

Ошосси ничего не ответил, но губы его плотно сжались. Сидящий рядом Огун слегка похлопал его по спине. Повернувшись к неподвижной фигуре на крыльце, спросил:

– За что Нана так ненавидит вас, дон Ироко? Если то, что вы нам рассказали, – правда, то вы ни в чём не виноваты перед ней. Все мы по молодости ведём себя как дураки, навязываясь девушкам, которым на нас плевать… Что ж, это жизнь. Но ведь было что-то ещё, дон Ироко? Было? Обалу на два года моложе Оба. Он ваш сын, этого уже не скроешь. Стало быть, вы ещё раз виделись с Нана? И это случилось… дайте сообразить… в тот самый год, когда в Карандиру случился бунт заключённых!

На веранде воцарилось молчание. Эва боялась шевельнуться. Обалу рядом с ней превратился в статую. На лице Оба остались, казалось, одни широко раскрытые глаза.

– Если позволите, я могу рассказать об этом.

Негромкий, мягкий голос прозвучал с порога и в гнетущей тишине показался громом небесным. Эва обернулась, чуть не сбросив со стола пустую чашку. Её брат Ошумарэ стоял в дверях в своей обычной белой, слегка измятой майке и парусиновых шортах, босиком, со слегка взъерошенной со сна головой. Поймав испуганный взгляд сестры, он улыбнулся ей.

– Ошумарэ, сын Ошала? – сдержанно спросил Ироко. – Ты спас нас всех.

– Моё почтение, дон Ироко, – отозвался Марэ. – Простите, что прибыл вчера так поздно. Ещё минута-другая – и даже я не смог бы ничего сделать. Но как быть, если родной брат лжёт тебе? И не почувствуй я, в каком состоянии его аше и аше сестры, никакого спасения бы не было.

– Неправда, – чуть слышно возразил Обалу. – Я никогда тебе не…

– Я с тобой после поговорю, – пообещал Марэ. В его голосе не было ни угрозы, ни упрёка, но Обалу молча опустил голову.

– Дон Ироко, мы не имеем никакого права допрашивать вас. Но так получилось, что мне известна ваша история. И я спрашиваю: хотите ли вы, чтобы я рассказал её? Здесь, в вашем присутствии и с вашего позволения? Вы вправе отказаться – и тогда ни слова больше не будет сказано. Ни сейчас, ни после. Я даю вам в этом слово.

Ироко медленно повернулся. Его некрасивое, изрезанное морщинами лицо выражало не то насмешку, не то сожаление. Встретившись глазами с Эвой, он неожиданно улыбнулся ей.

– Мне нечего терять, парень, – спокойно сказал он Марэ. – Но складно говорить я никогда не умел. Так что валяй ты.

– Благодарю. Вы можете прервать меня, как только мои слова перестанут вам нравиться. – Марэ оседлал плетёный стул, обвёл притихшую компанию взглядом. – Итак, за изнасилование, которого не было, вы, дон Ироко, получили по суду шесть лет. И отсидели в тюрьме два года. И не собирались сидеть ещё четыре, и вас можно понять. Карандиру была адом – да ещё забитым сверх всякой меры. Недаром её взорвали после той бойни: такого места не должно быть на земле. Вы с друзьями собирались бежать вчетвером и лаз из камеры рыли по очереди почти полгода. А потом подвернулся удобный случай поднять шум: тюремный футбольный матч. Спровоцировать потасовку после него было сущим пустяком. Полтора десятка охранников на две тысячи заключённых в переполненной тюрьме – ну что хорошего могло из этого получиться? Вы рассчитывали смыться, когда вся тюрьма будет охвачена дракой. И так и случилось бы, если б начальник Карандиру, запаниковав, не вызвал военную полицию. Вы не были виноваты в том, что там началось. Да, Огун, не смотри на меня так! Этого никак нельзя было предвидеть! Вы, дон Ироко, не могли видеть того, как спецназ входил в камеры и в упор, в лицо и в затылок расстреливал безоружных людей. Вы в это время уходили через прокопанный лаз. Вам это было легко, как корням легко в земле. Но трое ваших друзей, которые должны были бежать с вами, не смогли прорваться и остались там, в Карандиру. И погибли.

Эва осторожно посмотрела на Ироко. Тот сидел, полузакрыв глаза, не шевелясь.

– Вам было двадцать два года, дон Ироко. Вы сидели в тюрьме за то, чего не совершали, из-за женщины, которую любили. И, оказавшись на свободе, не раздумывали долго. Вы вернулись в Баию. И нашли в Рио-Вермельо Нана Буруку, мою мать. Она ещё жила тогда в доме замужней сестры – в том самом доме, от которого вас забрала полиция два года назад. Вы знать не знали, что у вас растёт дочь по имени Оба. Вы не знали, что Нана опутывает мужа сестры, что она уже бывает у него в постели. Вы всё ещё любили эту женщину. Я уверен, у вас даже не было никакого плана: вы просто хотели её увидеть. Возможно, спросить, почему она так обошлась с вами и сожалеет ли об этом. Но… моя мать никогда ни о чём не сожалеет. Дом был пуст. Кричать Нана никогда бы не стала. – На мгновение Марэ умолк. – И вы… Вы провели с ней в этом доме полчаса. А потом ушли.

– Говори правду, парень, – не открывая глаз, приказал Ироко. Лицо его сделалось серым, как кора гамелейры. «Может, приступ? – забеспокоилась Эва. – В доме даже сердечных капель, кажется, нет…»

– Дон Ироко, вы уверены? – Марэ явно подумал о том же.

– Ну, ты же начал? Так продолжай!

– Что ж… – глухо сказал Марэ, глядя в зелёный, просвеченный солнцем сад. – С вашего разрешения. Вы взяли Нана силой, дон Ироко. На полу в пустом доме. На этот раз по-настоящему и очень жестоко. Два года в Карандиру не прошли для вас даром: вы научились там тому, чему людям вовсе не нужно учиться. Вы избили её в кровь. Ударили ножом. Думаю, убили бы, если бы наверху не расплакалась маленькая Оба. Вы не хотели насилия и шли к Нана вовсе не с тем… я в этом почти уверен. Но я знаю, до чего моя мать может довести человека одними своими словами. Все, кто сейчас сидит здесь, знают это.

Потом вы разбили телефон, чтобы Нана не вздумала снова позвонить в полицию. И, уходя, прокляли её. Проклятие ориша Ироко очень сильно и живёт долго. Нана могла бы сильно пострадать. Но проклятие ударило не в неё. А в ребёнка, который зародился в ней несколько мгновений назад. Вашего с ней ребёнка, который родился инвалидом из-за проклятия своего отца. Вы не могли этого предвидеть, дон Ироко. Я уверен, вы не хотели этого. И… мне очень жаль. Впрочем, Нана сумела использовать даже это: узнав, что она беременна, Ошала наконец-то согласился расстаться со своей женой. И Жанаина, забрав своих сыновей, ушла из дома на Рио-Вермельо. А Нана осталась там хозяйкой.

– Обалу?.. – прошептала Эва. Ей сразу же вспомнился шрам под левой грудью матери, похожий на тонкую шерстяную нитку. Мать говорила, что в молодости, купаясь в море, поцарапалась о подводный камень. Стало быть, это был след от ножа Ироко. Парня, который два года мечтал о молодой Нана в стенах самой страшной тюрьмы страны.

– Я?.. – растерянно повторил Обалу.

– Нана отказалась от ребёнка сразу же, как только увидела его, – тихо продолжил Марэ. – Все были уверены, что это сын Ошала. Ни одна живая душа не знала о том, что случилось. Не знала даже Жанаина. Она просто забрала больного малыша из роддома и воспитывала как своего сына. Лечила его, учила, делала так, чтобы ему полегче было жить на свете. Только благодаря ей Обалу выжил. Выжил, несмотря на самое страшное проклятье… – Марэ помолчал, взял со стола чью-то кружку с давно остывшим кофе, сделал несколько больших, жадных глотков, и Эва заметила, как дрожат его руки.

– В Баие вам нечего было больше делать, дон Ироко. С отцом, который выгнал вас из дома без всякой вашей вины, вы не захотели даже увидеться. О своих детях вы ничего не знали. Не знали даже, что они есть на свете. Вы уехали к своим друзьям в Сан-Паулу. «Примейру команду де капитал»… Вы не последний человек там, верно, дон Ироко? Имя Рокки Мадейра де Карандиру скоро стало известно в четырёх штатах. Вы входили в любую тюрьму, когда хотели, и выходили из неё, когда вам было нужно. Вас боялись все – и бандиты, и полиция. Не потому, что вы несли смерть, нет. Таких в «Примейру…» было полным-полно и без вас, этим никого не напугаешь ни в фавелах, ни в тюрьмах. Но вы могли сказать человеку такое, после чего он уже не мог жить. И то, что вы говорили, всегда сбывалось. Ироко, дерево, корни которого уходят в дом эгунов, а ветви – в мир ориша, знает всё.

Ироко молчал.

– Я закончил, дон Рокки. Больше мне ничего не известно. И я не пойму лишь одного, – как вы позволили Нана овладеть вашим ожерельем. Как вы жили, зная, что в любой момент она может сделать с вами всё, что угодно?

– Как жил, парень?.. – не открывая глаз, спросил Ироко. – Да никак. Мне было всё равно, поверь. Ожерелье осталось у Нана после того, как она сорвала его с меня. Когда мы дрались там, на полу, в доме этого её «кота» – Ошала. – В голосе Ироко послышалось нестерпимое презрение, которое он даже не пытался скрыть. – Я не сразу вспомнил об этом. А когда вспомнил – очень удивился, что ещё жив. Сначала каждый день ждал смерти. Потом перестал. Я не знаю, почему Нана взялась за меня сейчас… через столько лет.

– Когда ваше ожерелье вернулось к жизни, моя мать испугалась, – пояснил Марэ. – Она сразу поняла, что означают проросшие в Бротасе молодые гамелейры. Она знала, на что способны эти шестнадцать семян – которые, как она думала, давно засохли и погибли. Она до смерти перепугалась, что вы вернётесь и снова вмешаетесь в её жизнь. К тому же она знала, кем вы стали за эти годы. Чёрный парень из каатинги не представлял для неё угрозы когда-то: Нана разделалась с ним очень легко. Но член «Примейру…» Рокки Мадейра, который вернулся мстить, – это страшно. Это по-настоящему опасно. И Нана…

– Что ж, можешь успокоить свою мать при случае, – сквозь зубы выговорил Ироко. – Я никогда не собирался ей мстить.

На веранде снова сделалось тихо. Затем Марэ негромко сказал:

– Я не собираюсь успокаивать Нана. Я ей не нужен так же, как и другие её дети.

– Так вот почему… – вдруг послышался хриплый голос, и все повернулись к Обалу, который, подняв голову, смотрел на братьев расширившимися глазами. – Вот зачем Нана понадобилась эта эпидемия! Люди начали болеть и уезжать! Квартал пустел! Закрылись террейро! Шанго покинул Бротас! И Нана могла делать там всё, что угодно! Никто больше не мог остановить её! Она убила пятнадцать гамелейр – и вы, дон Рокки, теряли силу с каждым убитым деревом! Я своими глазами видел это! Но с последним деревом, которое хранил Огун, Нана ничего не удалось сделать, и…

– Как ты позволил так заморочить себе голову, малыш? – вдруг с угрозой спросил Шанго, поднимаясь во весь свой гигантский рост. – Прежде ты никогда не плясал под дудку своей мамаши! С какой стати ты загадил мой Бротас этим дерьмом? Хотел сделать мамочке подарок? Что Нана пообещала тебе за это? Подожди-ка, я сам догадаюсь! – Издевательская ухмылка расплылась по его физиономии. – Мать всегда знает, что нужно сыночку, не так ли? Что она обещала тебе подарить? Снова какую-нибудь шлюшку, похожую на О…

Звонкий удар пощёчины прервал речь Шанго. Король Молний умолк, ошалело уставившись на младшую сестру, которая, стоя перед ним, вытирала дрожащую руку о подол платья.

– Ещё одно слово, Шанго, – и я убью тебя! – словно со стороны, слышала Эва собственный звонкий и ломкий от гнева голос («Боже, что я делаю, что я говорю? Я ударила Шанго? Я оскорбила его? При всех – своего старшего брата? Да он же сейчас меня убьёт!») – Обалу загадил твой Бротас?! Да ничего бы не случилось, если бы ты не сбежал оттуда сам! Ты оставил своё место и своих людей без защиты! Уехал из Баии! На всех террейро взывали к Повелителю Молний! День и ночь макумба звала ориша Шанго – а ты не отзывался! Не приходил! Плевать на всё хотел! И ты смеешь обвинять Обалу?!

– Мне сказать, почему я уехал, малышка? – хрипло выговорил Шанго, вытирая ладонью кровь с разбитой губы. – Мне сказать это так, чтобы все услышали?

– Брат, включи мозги, – коротко велел Огун. – Эвинья ничего не знает, она ни при чём!

– Так, может быть, ей стоит узнать?! – оскалился Шанго. – Научится лучше выбирать себе подруг! И мужчин тоже!

– Галера, а почему все так орут? – послышался вдруг знакомый ленивый голос – и Эшу не спеша поднялся по ступенькам крыльца. – Моё почтение, дон Ироко… как ваши ноги, лучше? Ошосси, привет, как там наша местре? Всё ещё дрыхнет? Оба, я хочу есть! Огун, Шанго, вы чего? Если разбудите Йанса – мало никому не покажется!

Шанго шагнул к Эшу. Сестру со своей дороги он оттолкнул так, что Эва покачнулась и упала бы, не подхвати её Оба. Огун и Ошосси одновременно начали подниматься.

Эшу не спеша достал из кармана джинсов пачку сигарет. Вытащил одну, сунул в рот. Широко ухмыльнулся прямо в искажённое бешенством лицо старшего брата.

– Ты смотри – Шанго уже получил по морде с утра пораньше, какая прелесть! Оба, это ты его загасила? Нет?!. С ума сойти, а кто же? Ну вот, всё-таки разбудили человека!

Эва повернулась к дверям. Там, зевая и встряхивая руками распустившиеся волосы, стояла Ошун. Солнце прыгало по кружевам её жёлтого платья.

– Как ты после вчерашнего, гатинья? – деловито осведомился Эшу.

– О-о-о, не спрашивай, малыш… Как высранная гуява! – Ошун взялась за голову. – Я же полгода не танцевала, пока была беременна, совсем вышла из формы… Ноги просто отваливаются! Кофе есть? А… что тут делается?

– Ничего интересного. Твой муж опять сходит с ума, – безмятежно сообщил Эшу, садясь верхом на стул и вытягивая ноги. Старшего брата, который высился посреди веранды и рычал, как пробудившийся вулкан, он, казалось, вовсе не замечал. – Ты знаешь о том, что мы с тобой, оказывается, трахались в прошлом году? И что я – папаша твоих детей?

Ошун поморщилась. Вяло махнула рукой.

– Слышала, малыш, ещё бы нет… Ну чего ты хочешь, если у человека нет мозгов…

– Чего я хочу?! – Эшу от возмущения уронил сигарету. – Чтобы это хотя бы было правдой, вот что! Было время, когда я бы жизнь за это отдал, да-да!

– Эшу, перестань трепаться! – закатила Ошун глаза. Она, казалось, тоже в упор не видела Шанго. – Идите вы оба к чёрту, ей-богу! Мне и так теперь надо думать, как устраивать жизнь – без работы, без мужчины и с двумя детьми! И больше никакого мужа, хватит с меня! Зачем иметь при себе одного сукина сына до конца дней, если можно каждый день брать нового? Заберу малышей и поеду в Ильеус к маме!

– Аминь, детка! – кивнул Эшу. – Мы с Ошосси поможем тебе перебраться. Ведь так, брат?

Ошосси обалдело кивнул. Шанго угрожающе и уже растерянно преводил взгляд с презрительного лица Ошун на ехидно ухмыляющуюся физиономию Эшу. Рычать он, однако, не переставал, и Ошосси очень осторожно переместился за его спиной поближе к Огуну.

– Эшу свихнулся? – одними губами спросил он у старшего брата. – Что он творит?!.

– Даёт мастер-класс, – чуть слышно ответил Огун. – Смотри и учись, придурок.

– Ошун, когда ты собираешься в Ильеус? – озабоченно спросил Эшу. – Мне надо договориться с Рикардиньо насчёт его фургона, пока он не смылся в рейс. Дона Миринда уже знает, что ты приедешь?

– Мама всегда говорила, что я неправильно выбираю мужчин, – печально улыбнулась Ошун. – Что ж… она права. Но, по крайней мере, в Ильеусе найдётся работа и…

– Подожди! – На физиономии Шанго отражалась такая мучительная работа мысли, что наблюдавшая за ним Эва, несмотря на серьёзность момента, чуть не рассмеялась. – Эшу! Что ты тут гонишь?! Я не идиот! Я видел этих детей! Они на одну рожу с тобой! Ты всерьёз хочешь сказать, что моя потаскуха не?..

– Говори с уважением о жене моего брата, или я тебе врежу! – грозно заявил Эшу, поднимаясь со стула.

– Ты – мне?.. – Шанго сделал шаг и оказался рядом с младшим братом. На Повелителя Молний страшно было смотреть. Угроза шла от него мощной электрической волной. Казалось, сгустившийся вокруг Шанго воздух вот-вот начнёт потрескивать и искриться.

Эшу, подняв взгляд (Шанго был выше его на голову), презрительно оттопырил нижнюю губу – и не двинулся с места.

– Если надо будет – я побью тебя, брат! – зло, уже без улыбки заявил он. – У меня в печёнках твои фокусы! И мать ты тоже замучил: она едва держится на ногах по твоей милости! Про Ошун нечего и говорить! Твои дети орали как сумасшедшие все эти дни, потому что у них было разбито ори! Потому что Нана Буруку сделала это с ними! Я спал с твоей женщиной?! Дьявол, да я бы не возражал, но вот Ошун почему-то на это не соглашалась! Никак! Никогда! Ни за что, проклятая баба! А чем я хуже тебя?!

– Ещё не хватало: ложиться в постель с младенцем… – подавив зевок, рассмеялась Ошун. – Закрой рот, малыш! Мне нужен мужчина, а не пацан!

– Опять одни оскорбления, – горестно вздохнул Эшу. – Ей-богу, не родственники, а сволочи… В общем, Шанго, уймись: ты всех достал! Если ты хочешь, чтобы я воспитывал твоих детей, – ладно, я это сделаю! Я не брошу жену брата и своих племянников! Тем более, что они офигеть какие классные! Но клянусь жизнью своей матери – Ошун мне так и не дала! И, хоть убей, не понимаю почему!

Огун резко поднял голову. Недоверчиво, почти испуганно уставился на Эшу. Они с Ошосси обменялись изумлёнными взглядами. Ошеломлённо смотрела на него и Эва, почти ослепшая от бьющегося голубого сияния над головами Эшу и Ошун. Шанго превратился в изваяние. А Эшу, словно не замечая общего внимания, стоял перед братом, засунув большие пальцы в карманы джинсов и покачиваясь с носка на пятку. Солнечные пятна прыгали по его ухмыляющейся физиономии.

Мобильный телефон Эшу вдруг разразился мелодией самбы.

– Да, мам… Конечно. Сейчас?! Это здорово! – Эшу быстро провёл пальцем по экрану телефона. Затем с широкой улыбкой протянул телефон Ошун. – Ну, детка, – посмотри на своих пацанов! Они наконец-то успокоились! И больше не плачут! Разве не красота?

Ошун недоверчиво взяла телефон – и её пальцы вдруг затряслись так, что маленький «Галакси» выпал из них: его едва успел поймать Ошосси. Кинув взгляд на на экранчик, усмехнулся. Передал телефон Огуну.

– С ума сойти! Взгляни! Оба, иди к нам, посмотри тоже! Эвинья, ты это видела?

Телефон Эшу пошёл по рукам. Все смотрели на спящих Таэбо и Каинде. На крошечные рожицы цвета горького шоколада с широко расставленными глазами и и жёсткими скулами.

– Копия папаша! – со вздохом объявила Оба, одной рукой обнимая за плечи Ошун, а другой протягивая телефон Шанго. – Ну, взгляни сам, дебил! И глаза, и челюсть… и уши даже, боже ты мой! Кошмар, Ошунинья! А я-то надеялась, что они окажутся красивые, как ты!

– У Шанго очень сильная аше, её не перебить, – всхлипнув, пояснила Ошун. Её лицо было мокрым от слёз. – Но они всё равно прекрасны! Особенно когда спят…

Шанго, хмурясь, взял в руки телефон. Несколько минут сосредоточенно разглядывал фотографию. Затем молча, не меняя угрожающего выражения лица, вернул телефон Эшу. Посмотрел на братьев. На Оба. На улыбающуюся сквозь слёзы Ошун. На растерянную Эву. Опустил глаза. Подумал. Медленно развернулся и пошёл прочь. Скрипнули доски крыльца. Стаей взметнулись вверх потревоженные аратинги.

– Идиот, – подытожил Эшу. – Ошун, детка, я бы на твоём месте его не прощал! Поедем в Ильеус, как собирались, я помогу тебе устроиться, а там…

– Эшу, ради бога, заткни-ись! – простонала Ошун, протяжно хлюпая носом. – Эвинья, может, накатишь по морде и ему тоже? Вот уж кто всегда заслуживает!

– Где справедливость?.. – вздохнул Эшу. Подошёл к столу, взял пончик. На Эву он не поднимал взгляда. Проклятое голубое свечение стояло у неё в глазах. Не в силах больше этого видеть, едва сдерживая слёзы, Эва встала и пошла к выходу. На пороге она обернулась – и увидела, что ступенька крыльца, на которой несколько минут назад сидел Ироко, пуста.

– Малыш, ты с ума сошёл? – спросил Ошосси, когда минуту спустя он, Эшу и Огун остались на веранде втроём. Оба и Ошун, в два голоса щебеча над фотографиями малышей, ушли в кухню. Марэ и Обалу скрылись в глубине дома вслед за сестрой. Йанса по-прежнему не появлялась. Солнце, пробиваясь сквозь ветви деревьев, пятнало горячими лучами веранду.

– В чём дело, Охотник? – Эшу смотрел в лицо брата смеющимися глазами. – Неужто будешь читать мне мораль?

– Вот что, я тебе не судья! – процедил сквозь зубы Ошосси. – Я сам не святой, видит бог! Но как ты мог поклясться жизнью матери?!. Ты можешь сколько угодно морочить Шанго, и я не открою рта! Но ты, чёрт возьми, спал с Ошун! Ведь это было, брат! Было! И ты смеешь клясться…

– Смею, конечно, – зевнул Эшу, поворачиваясь к старшему брату, безмолвно наблюдающему за этой сценой. – Огун, сделай милость, напомни этому кретину, КТО моя мать и ГДЕ она сейчас[107]! Почему бы мне не клясться жизнью той, у которой давно нет этой самой жизни, э?..

Ошосси изумлённо вытаращил на него глаза. Огун, не выдержав, рассмеялся:

– Охотник, да он же прав! Ты забыл, что этого засранца мы с Шанго когда-то принесли с помойки? Он лежал там в ящике из-под кокосов и орал на всю Пелоуриньо!

– Главное, чтобы Шанго не вспомнил об этом! – угрюмо огрызнулся Ошосси.

– Не вспомнит, – заверил Огун. – Он слишком скучает по Ошун. И слишком хочет заполучить её обратно… сохранив при этом лицо. Думается, со дня на день наша красотка вернётся к мужу вместе с детьми. Но я одного не пойму, Эшу, – что у вас происходит с Эвиньей?

Эшу неопределённо пожал плечами. Проглотил последний кусок аракаже, вытер руки о штаны, присел на крыльцо спиной к братьям и достал сигареты.

– Чего ты беспокоишься, полковник? Наш малыш всегда вывернется! – проворчал Ошосси, с завистью косясь на Эшу. – Что до меня, то я возвращаюсь в Баию. Хватит с меня Ийами Ошоронга, козодоев с цаплями и прочего летучего дерьма! Я теперь, наверное, год ни на каких птиц не смогу смотреть!

– Я думаю, сержант проснётся к вечеру, – негромко заметил Огун. Ошосси молчал, глядя на пляску солнечных зайчиков под манговым деревом. Затем нехотя выговорил:

– Вряд ли ей захочется меня увидеть.

– Не дури, – посоветовал Огун. – Тебе не в чем себя винить. Ты никак не мог знать, что наша местре беременна. Случилось несчастье, в котором никто не виноват. Между прочим, если бы не ты, Йанса была бы сейчас мертва.

– Огу-ун! При чём тут я? Аше давали Эвинья, Шанго и Оба! А потом явился Ироко! А потом – Марэ! Так что без меня наша местре, как всегда, прекрасно обошлась!

– Это ты нашёл её в заколдованном лесу, – напомнил Огун.

– Три дня спустя. – Ошосси не сводил взгляда с солнечных пятен. – Три, Огун. Когда в ней уже не осталось ни крови, ни аше… ни ребёнка. Три дня я просаживал её деньги в Рио. И не вляпайся мы с Эшу в историю с твоим Борболетой, – я бы вообще не…

– Йанса вовсе не нужно обо всём этом знать.

– Но я-то об этом знаю, брат!

Некоторое время братья молчали. Наконец, Огун сказал:

– Что до денег Йанса, то их можно вернуть.

– Тысячу долларов? – усмехнулся Ошосси. – Серьёзно? Где я их возьму? Это же выходит… погоди-ка… четыре гринги за одну ночь? Конвейером?! Ну, нет, полковник! Я беру за ночь, а не за час! Нельзя так терять репутацию! И потом, сам знаешь, какая сейчас конкуренция в Амаралине! Приезжают пацаны из сертанов, ни черта не умеют, не знают как взять женщину в руки, работают бананом как отбойным молотом… тьфу! Ничего не выйдет! Даже если мои шведки приедут… Нет, всё равно никак!

– Я найду для тебя тысячу долларов. Лучше ты останешься должен мне, чем своей женщине.

Ошосси покачал головой, отвернулся.

– Я не лезу в твою жизнь, Охотник. Но не валяй сейчас дурака. Нельзя оставлять женщину одну, когда на неё сваливается такое. Когда Йанса проснётся, ты должен быть рядом…

– …чтобы она хоть кому-то набила морду?

– Пусть выпустит пар, – пожал плечами Огун. – Жалко тебе?

Ошосси снова невесело улыбнулся.

– Ты же знаешь нашу местре, полковник. Когда у неё проблемы, она прячется в нору и зализывает раны в одиночку. И не дай бог в этой норе окажется кто-то ещё! Лежать ему с откушенной башкой! Разве я не прав?

Огун молчал. Ошосси жестом попросил у брата сигарету, получил её, зажёг, затянулся – и, сопровождаемый облаком дыма, неторопливо зашагал в сторону калитки. Огун дождался, пока Ошосси скроется за банановыми зарослями, и негромко позвал:

– Эшу!

– М-м? – Тот нехотя обернулся. – И чего ты хочешь от меня, полковник? Если бы даже я сошёл с ума и решился давать советы Йанса…

– Только тебя ей сейчас не хватало. – Огун полез в карман джинсов, извлёк тёмно-синюю банковскую карточку и протянул её Эшу. – Окажи мне услугу, малыш. Поезжай в Баию и сделай то, что я тебя попрошу. Можешь взять мой джип. А после – возвращайся. Потому что рано или поздно поговорить с Эвиньей тебе придётся.

В бабушкиной спальне были опущены жалюзи и стоял зеленоватый полумрак. Марэ ходил от стены к стене, бесшумно ступая босыми ногами по вытертой тростниковой циновке. Эва сжалась в комок на кровати, украдкой вытирая слёзы. Обалу сидел рядом с сестрой, глядя в пол.

– Так Габриэла… уже всё знает? – хрипло спросил он.

– Я сделала что могла, – всхлипнув, отозвалась Эва. – Целую неделю я лгала Габи, видя, как она сходит с ума. Клянусь, я и не предполагала, что всё окажется так… так серьёзно! Из-за тебя она, между прочим, порвала с Мануэлом Алмейда! С Алмейда! Хозяином галереи «Армадиллу»!

– Не из-за меня. А из-за парня с мордой Ошосси.

– Твою… морду Габи тоже уже видела, – призналась Эва. – Я показала ей фотографии. После того, как на макумбе к ней спустилась Йеманжа. Мать Всех Вод танцевала в теле Габи! Она приказала мне рассказать подруге всё как есть… Что я могла сделать, Обалу? Кто может ослушаться Матери Вод?

– Наша мать спустилась к Габриэле?! – Обалу рывком поднял голову. – Йеманжа? Не… Не Нана Буруку?

– С какой стати? – поразилась Эва. – Это была Йеманжа, и весь террейро видел её танец! Габи уже носит илеке Матери Вод и, когда кончится эпидемия, станет иаво! Мать Кармела сама предложила ей это! Обалу, а… в чём дело? Почему ты так смотришь на меня? Ты же сам знаешь, как это случается! Ты как будто никогда не был на макумбе, честное слово!

Брат молчал. Чуть погодя Эва осторожно попробовала снова:

– Обалу, ты же сам видишь, что получилось. Габи влюбилась в тебя насмерть!

– Эвинья, если это правда, то твоя подруга – извращенка, – принуждённо рассмеялся Обалу. – Как же называется такая патология? Когда обожают уродов? Квазимодофилия?

– Прекрати, дурак! – вспылила Эва. – Ты не урод! И Габи нормальна! Просто ей нужно, чтобы с парнем сначала было интересно, а уж потом – всё остальное! Ошосси, между прочим, пытался её кадрить, но она даже в сторону его не посмотрела и…

– Хватит, Эвинья, – перебил её Обалу. – Говорить не о чем. Я вёл себя как идиот, тут не поспоришь. Если сеньорита Эмедиату чувствует себя оскорблённой – я готов извиниться. Я не хотел задевать её чувств. Я не мог предположить, что… что они вообще возможны. Нана Буруку была права: такие, как я, должны умирать через час после рождения.

– Обалу, что ты несёшь?!

Брат не ответил. В отчаянии Эва вздохнула. Посмотрела на Марэ. Тот чуть заметно пожал плечами.

– Ты не хочешь увидеться с Габи? – попробовала Эва в последний раз. – Она сейчас – у нашей Оба, в Бротасе и…

– Не вижу нужды! – отрезал Обалу. – Прости, но мне сейчас не до этой сериальной чепухи! Мало мне эпидемии в городе! Мало мне моего папаши – бандита из «Примейру команду»! Мало того, что мы с Оба, оказывается, кровные брат и сестра, а с тобой – нет! То-то я всё не мог взять в толк, отчего ты Марэ любишь больше, чем меня!

– Обалу!!!

– Эвинья, ты знаешь, что я прав! Марэ, заткнись, ты тоже это знаешь! Не делай из меня дурака! Ну, по крайней мере, теперь хотя бы понятно, почему вы оба никогда не могли залезть в мою голову! Во-первых, вам было наплевать на то, что там делается! Во-вторых – у вас ничего не получалось! Я вам не кровный брат, вот так-то!

– По-моему, ты споришь сам с собой, – безмятежно отозвался Марэ, словно не замечая обозлённой физиономии брата. Эва же от возмущения и гнева могла лишь открывать и закрывать рот, словно выброшенная на берег рыба.

– Мы с Эвиньей не трогали твою ори лишь потому, что мысли человека никого, кроме него самого, не касаются. Но если ты всю жизнь, оказывается, мечтал, чтобы я прогулялся по твоему сознанию…

– Даже не надейся, сукин сын! – заорал Обалу, грохнув костылём о стену так, что по старой побелке побежала трещина. – Не смей соваться в мою голову! Хватит с меня моего папаши, знаешь ли! Не слишком ли много народу лазит в последнее время мне в мозги?!

– Дон Ироко вскрывал твою ори? – опешил Марэ. Обалу в ответ выругался так, что Эва зажмурилась. Марэ холодно велел:

– Привяжи язык, болван, здесь сестра!

– Она мне, как выяснилось, не сестра!

Взглянув в лицо Марэ, Эва поняла, что сейчас будет сказано непоправимое. И поспешно схватила брата за руку.

– Марэ, прошу тебя, не надо, помолчи… Обалу, а ты послушай меня! Мне очень жаль, но я останусь твоей сестрой, даже если ты того не желаешь. Потому что у нас, как ни крути, общая мать. И с этим ничего нельзя поделать. Можешь подойти к зеркалу, и я встану рядом с тобой. Мы оба похожи на Нана Буруку. А Марэ похож на нашего… на моего отца. Но, хоть убей, я не пойму, что это меняет! Ты мой брат, Царь Выжженной Земли, и я люблю тебя. И так будет всегда, сколько ни кричи.

По лицу Обалу пробежала судорога. Он закрыл глаза. Шумно вздохнул. Криво, виновато улыбнувшись, опустил голову. Эва погладила его по плечу, с беспокойством заметив, что брат дрожит. Понимая, что нужно срочно сменить тему беседы, поспешно спросила:

– Марэ, но откуда же ты узнал всё об этом че… о доне Ироко? Ты… К тебе тоже приходила наша мать?

– Да. – Марэ ещё был рассержен, и голос его прозвучал резко. – Этой ночью.

– Нана Буруку была у тебя? – тихо, хрипло спросил Обалу. – Но… зачем? Почему она рассказала об Ироко тебе и Эвинье? Почему не мне и Оба? Это было бы логичней… Нана Буруку ничего не делает просто так! Она ненавидит Ироко! И страшно его боится! Она почти убила его руками Ийами Ошоронга…

– Считай что убила, – поправил Марэ, поднимая жалюзи и жмурясь от хлынувшего в комнату солнечного света. – Если Ийами нашла своего брата – она не уйдёт. Её можно прогнать на время, как сделала вчера Йанса, – но она всё равно вернётся. И будет приходить, пока не вцепится в сердце Ироко и не высосет его досуха. Дон Рокки прекрасно это понимает. Он лучше всех знает свою сестру.

Наступила тишина, нарушаемая лишь жизнерадостным щебетом колибри у поилки. Обалу угрюмо разглядывал циновку у себя под ногами. Эва смотрела в окно. Марэ, застыв у стола, барабанил пальцами по его краю. И все они думали об одном. О немолодом человеке, который покинул тюрьму, много лет бывшую ему убежищем, и вышел навстречу своей гибели.

– Постой… – вдруг медленно выговорила Эва. – Подожди, Марэ… Наша мать этой ночью рассказала нам всю грязь о доне Ироко…

– Всю правду о нём, – сухо поправил Марэ.

– Да, всю грязную правду… Обалу прав: если бы мать хотела, чтобы дети Ироко возненавидели его, она пришла бы в первую очередь не к нам с тобой, а к Оба и Обалу! Значит, дело в другом! Значит, от тебя и меня что-то зависит!

– Но что же, Эвинья? – удивился Марэ. – Мы не можем спасти Ироко! Все знают, что от Ийами Ошоронга нет спасения, когда она ищет своего ребёнка и хочет убивать! От неё не убереглась даже Йанса! Что же сумеем сделать мы с тобой? Чего так боялась наша мать? Чего – если помочь Ироко всё равно не в наших силах? Даже если бы мы откуда-то…

Внезапно Марэ умолк на полуслове. И уставился на сестру широко открытыми глазами.

– Боже мой… Боже мой! Эвинья! Я… Мне кажется, я… Святая дева!

– Марэ, я убью тебя, – чуть слышно сказал Обалу. И вдруг, сорвавшись, заорал так, что стайка колибри с паническим писком порхнула прочь от окна. – Я напущу на тебя стригущий лишай, скотина, если не начнёшь говорить толком! Что ты придумал?!

– Я отзеркалю этот лишай назад, прямиком в твою задницу, – хладнокровно ответил Марэ, улыбаясь при этом сестре. – Эвинья, это, конечно, безумие, но… что мы теряем? Ровным счётом ничего!

– Марэ, я… я не понимаю тебя, – прошептала Эва. А брат смотрел на неё, стоя у окна в ореоле солнечного сияния, улыбаясь всё шире, и в его тёмных, мягких, добрых глазах уже светилась радуга.

– Эвинья! Наша мать была права! Она была права, делая всё, чтобы мы не ввязались в это дело! Потому что только мы с тобой… Только ты одна из всех нас можешь сделать мёртвое – живым! Только Эуа, хозяйка дождя и луны, того, что течёт и непрерывно меняет своё обличье! Мы ничем не можем помочь Ироко – но мы можем помочь его сестре! Ийами не станет легче от смерти брата! Ей не нужна его гибель! Ей нужен только её малыш! Тогда она успокоится в мире эгунов!

– Марэ, опомнись! Сын Ийами утонул тридцать лет назад!

– Да! И она повсюду ищет его! Но обычные малыши ей не годятся! Ийами Ошоронга убивает их, надеясь, что в мире эгунов они окажутся рядом с ней, но они ведь всего лишь смертные дети! В них нет аше ориша! Ну же, Эвинья, ты всё ещё не понимаешь?! Оживи глину, как ты делаешь всю жизнь, дай ей своей аше! И я дам тоже! И Обалу, в котором есть кровь родителей Ийами, даст своей! И тогда…

Резко хлопнула дверь, и Марэ умолк. На пороге стояла Йанса. Осунувшееся лицо мулатки ещё было серым от бледности. На ней висело, как мешок, старое красное платье Оба. Косички, кое-как собранные в хвост, небрежно падали на плечи. Но глаза уже светились прежним холодноватым блеском, а улыбка, которой Йанса приветствовала ошеломлённую компанию, была почти дружелюбной.

– Йанса! – опомнилась первой Эва. – Как ты себя чувствуешь? Зачем ты встала? Тебе лучше пока лежать…

Йанса не глядя остановила её взмахом руки. Отбросила в сторону зашелестевшую бамбуковую занавеску и, прошествовав через всю спальню прямо к Обалу (тот невольно отпрянул), решительно опустилась перед ним на колени.

– Йанса! – испугался тот. – Ты с ума сошла?! Что ты делаешь?! Йанса, поднимись! Ошосси убьёт меня за это! И Шанго тоже!

– Антото, Обалуайе, Царь Выжженной Земли! – раздельно, торжественно воззвала Йанса, складывая руки в ритуальном жесте. Жёлтые, как у ягуара, глаза смотрели прямо в растерянное лицо Обалу. – Я, Йанса, повелительница бурь и ветров, хозяйка эгунов, молю тебя о милости к моим людям, которые тебя оскорбили. Я – их местре, я учу их капоэйре… и жизни тоже. Я отвечаю за то, что они творят, и за путь, который они выбирают. И я прошу тебя: прости этих недоумков, они уже наказаны. Или позволь мне ответить за их вину. Это будет справедливо.

– Так эти парни, которые влезли в мой дом?..

– …мои ученики. Я жду твоего слова, Обалуайе.

– Не будет никакого слова, пока ты не встанешь!

Йанса усмехнулась краем губ – и лёгким прыжком капоэйриста вскочила на ноги. Послышался тройной облегчённый вздох.

– И… перестань нести чушь! – срывающимся от смущения голосом приказал Обалу. – Сдались мне твои придурки! Чему ты, интересно, можешь их научить, если у них нет мозгов? Они такие же инвалиды, как я, только я не могу ходить, а они – соображать! И ещё неизвестно, что хуже! В том, что случилось в Бротасе, виноват я, а не они! И я всё исправлю! Как только мы решим, что делать с ребёнком Ийами Ошоронга!

– Чего же тут решать? – спросила Йанса, двигаясь размеренными шагами вдоль стены, – и Эва поняла, что мулатка слышала добрую часть их разговора. – Да, дочь моя, не надо меня так разглядывать! Я проснулась оттого, что Обалу орал как ненормальный и ломал костылём стены! Я, между прочим, изо всех сил старалась заснуть снова, но разве же с вами получится?.. Марэ, твоя голова – лучшая в мире! Ты всё сказал верно: Эва может создать мёртвого ребёнка, и ваша аше сделает его живым! Но…

– Но как отдать этого ребёнка Ийами? – перебил её Обалу, весь подавшись вперёд и паля Йанса глазами. – Как устроить, чтобы он ушёл вместе с матерью в мир эгунов и остался там с ней? Никто и никогда не делал такого, местре!

– Как впустить дитя и мать в мир эгунов? Кто сможет это сделать? – нараспев повторила Йанса, поворачиваясь к Обалу, – и солнце заиграло в её золотистых глазах. – Никто этого не сделает, Царь Выжженной Земли. Никто – кроме меня!

День был немыслимо жарким, и над черепичной крышей старой фермы дрожал раскалённый воздух. Стихло и попряталось всё живое, лишь из глубины сада доносилось неутомимое цвирканье цикад, да на плоском камне у крыльца замерли бурые ящерицы. Эва сидела во дворе, под манговым деревом, на старой тростниковой циновке. По левую сторону от неё стоял бабушкин фанерный ящик с влажной глиной. Рядом высилось ведро с продавленным боком, полное песка. Справа Эва поставила жестяной жбан с водой из ручья. Всё было так, как давным-давно, когда дона Энграсия, сидя на этом самом месте, творила свои «чудеса» – а рядом её маленькая внучка, до самых кудряшек перемазанная рыжей глиной, лепила кривобоких ящерок, черепашек и крабов.

Сырая глина, смешанная с песком, уже отставала от ладоней, как хорошо выбитое тесто. Пора было начинать – но Эва медлила, полуприкрыв глаза и силясь представить себе, каким он должен быть – малыш Ийами Ошоронга? На кого он был похож, когда ещё жил в этом мире? Был весёлым или грустным? Задумчивым – или беззаботным? Неповоротливым увальнем – или шустрым, как ртуть? «Если бы я знала его мать или отца… – мучилась Эва, снова и снова сминая нагретую её руками глину. – Но я никогда не видела Ийами живой! Я не знаю, какой она была, пока не стала ведьмой! Что, если она не захочет этого малыша? Что с ним будет тогда? Кем он станет, оказавшись между миром живых и мёртвых, не человек и не эгун? Боже, зачем я только согласилась? Я же никогда раньше не делала такого! Что, если у меня не получится?!»

В отчаянии она подняла глаза – и встретилась взглядом с братом. Марэ сидел на ступенях крыльца, обхватив руками колени и подставив лицо солнечным лучам. Поймав взгляд сестры, он улыбнулся. В его карих глазах была обычная безмятежность. Эва видела: брат ничуть не сомневается в успехе. И, как всегда, Марэ легко прочёл её мысли.

– Эвинья, кроме тебя, этого не сделает никто, – негромко произнёс он. – И не мучайся так: ты создаёшь не «Пьету» Микеланджело. Это должен быть просто глиняный малыш. Простое «чудо» – из тех, что продаются в магазине «Мать Всех Вод». Главное ведь не глина, сестрёнка. Главное – аше. То, что могут дать только ориша. То, что даём мы. В этом никакой ошибки быть не может, а если вдруг… Послушай, а что же мы мучаемся? Позови дождь, и всё!

И Эва поняла: именно это и нужно сделать! Бросив комок глины прямо в подол своего старого платья, она подняла перепачканные руки и запрокинула лицо. Солнечный свет сквозь разрывы ветвей хлынул ей в глаза, горячими пятнами запрыгал по щекам, согрел, словно поцелуем, губы, лукаво прикоснулся к плечам…

– До-ождь! – чуть слышно позвала Эва, улыбаясь этому живоносному теплу. – Пусть пойдёт дождь!

И дождь начался сразу же, едва успев соткаться лёгкими тучками над раскалённой от жары крышей. Вкрадчивые капли застучали по листьям, зашуршали, сползая по коре мангового дерева, запрыгали по земле. Большая иссиня-зелёная амейва[108], гревшаяся на глиняной куче, недовольно вильнула хвостом и юркнула под бревно. Прохладная влага побежала по плечам Эвы, в минуту вымочила платье, и кусок глины заблестел, как только что вынутый из реки. Рассмеявшись и встряхнув мокрыми волосами, Эва принялась вертеть и мять глину. Марэ улыбался. Его белая футболка потемнела от дождя. Над головой его, в фиолетовых клубящихся тучах, сияла дымными полосами огромная радуга. Не отводя глаз, Марэ следил за работой сестры. Вот из-под рук Эвы появилась круглая голова негритёнка с большим, улыбающимся ртом. Голова эта вот-вот, казалось, завертится на длинной мальчишечьей шее. Затем появились острые костлявые плечи, спина и грудь, выпяченный животик, поджатые ноги, руки и ладони, а в ладонях – мяч… Капли бежали по глине, по волосам Эвы, по лицу Марэ. Радуги горели и не таяли во влажном воздухе. Сверкала мокрая листва. Прозрачный дождь, веселясь, скакал по саду. Трава блестела и переливалась от множества игристых брызг. Эва работала не поднимая головы, то и дело нетерпеливо откидывая со лба слипшиеся кудряшки. В конце концов Марэ подошёл к сестре и прихватил её волосы банданой Йанса.

– Спасибо, – не отрывая взгляда от своей работы, поблагодарила Эва. – Но я уже закончила. Надо бы его подсушить…

– Но… он похож на Эшу! – изумлённо сказал Марэ, глядя на небольшую, в две ладони высотой, статуэтку. Коричневый мальчишка лет трёх сидел, поджав под себя босые ноги, и широко улыбался, открыв большой, как у лягушки, рот. Мяч в его руках, казалось, вот-вот взлетит к стоящей над садом радуге. На худых плечах негритёнка дрожали капли дождя.

– Это хорошо или плохо? – озабоченно уточнила Эва.

– Неважно! Важно, что он как живой! – Марэ рассмеялся и, повернувшись к веранде, позвал, – Обалу! Йанса! Идите сюда, Эвинья уже закончила! Взгляните, какой чудный получился пацан!

Обалу подошёл на костылях первым, и по его лицу Эва видела: брат страшно взволнован.

– С ума сойти… – только и сказал он, увидев глиняного негритёнка. А среди питангейр уже появилось красное платье Йанса. Она приблизилась и, положив ладонь на плечо Обалу, долго смотрела на творение Эвы. Затем медленно выговорила:

– Вот это и называется мёртвое делать живым. Только вы с Марэ одни такое и можете! Что ж… Осталось дать ему аше. Начинайте – и призовём Эшу! Ларойе, Эшу Элегба! Арроробой, Ошумарэ! Антото, Обалуайе!

– Эпаррей, Йанса! – отозвался Марэ – и вскинул руку. Последняя радуга, ещё яркая, но уже неумолимо меркнущая над кронами дальних карнауб, дрогнула, заколебалась в воздухе – и понеслась к поднятой ладони. Собрав радугу в пригоршню, Ошумарэ осторожно наклонился над малышом – и сверкающий шар скользнул в глиняную головку. За ним метнулось стальное, острое лезвие аше Обалу. И мягкая, бело-розовая, полная капель дождя аше Эуа окутала негритёнка, как мантия.

– Рирро, Эуа! – послышался низкий, звучный голос – и Эшу выступил из зарослей. Сегодня он пришёл не ребёнком, а воином. Чёрно-красные складки плаща падали с широких плеч, по рукам сбегали татуировки. Но в сощуренных глазах мелькал знакомый лукавый блеск, а насмешливая улыбка, открывающая большие белые зубы, была точь-в-точь такой же, как у глиняного человечка. Увидев Йанса, Эшу почтительно склонился перед хозяйкой мёртвых. Йанса, с достоинством кивнув в ответ, подала ему руку ладонью вниз. Эшу приложил руку Йанса поочерёдно к своей груди и ко лбу – и, широко улыбнувшись, шагнул в сторону. И Врата макумбы открылись.

Сначала Эва увидела слепящий свет. Солнце стояло высоко над старой фермой, заливая её полуденными лучами, которые, сеясь сквозь листву, становились мягко-зеленоватыми. Оглядевшись, Эва поняла, что ферма бабушки – неуловимо другая. Совсем тоненькими, юными тянулись к свету знакомые питангейры. Манговое дерево не казалось таким разлапистым и на его ветке не висели старые качели. Краска на стенах выглядела свежей, необлупившейся. Поилки для колибри не было. Ручей буйно шумел, перекатываясь через камни, и успокаивался лишь в самой глубине сада, возле рассохшейся изгороди, у широкой запруды, где покачивались на мелкой ряби голубые и белые кувшинки. По влажному, заросшему травой берегу бродили ибисы.

«Мы у эгунов! – подумала Эва, оглядываясь в поисках своих спутников. – Мы – в прошлом! Бабушка… Я ведь увижу её?!»

Стоило Эве об этом подумать – и голубое платье мелькнуло на веранде. Бабушка – такая молодая! – быстрыми шагами вышла на крыльцо. Чёрные, курчавые, без проседи волосы были собраны в смешной пучок на затылке. На коричневом лице почти не было морщин – лишь у сощуренных против солнца глаз собрались весёлые лучики. На запястье блестел браслет из раковин, жемчуга и бирюзы – илеке Йеманжи. В руках дона Энграсия держала большой красный мяч.

– Омунду! Вот твой мяч, разбойник! – Могучим ударом Гаринчи бабушка послала мяч с веранды в сад. – Не утопи его в ручье! Дед ушёл в лес, вытаскивать будет некому!

Эва невольно подалась к бабушке – но крепкая рука легла ей на плечо.

– Этого нельзя, – почти мягко сказала Йанса. Жёлтые глаза ориша сияли, не щурясь от бьющего в них света. Одеяние цвета свежей крови горело на солнце. Улыбнувшись Эве, Хозяйка Мёртвых сделала шаг в сторону – и мимо них опрометью пронёсся по траве совершенно голый негритёнок. Он был весь золотисто-коричневый, и лишь мелькающие пятки были розовыми. Омунду смеялся не переставая – и бежал, бежал, бежал… Красный мяч качался на воде среди лилий, сам похожий на яркий цветок. Омунду мчался к ручью – и Эва с ужасом поняла, что малыш не остановится на берегу и будет бежать к своему мячу, пока вода не накроет его с головой… Она кинулась было следом – и снова Йанса удержала её.

– Постой. Смотри!

Чёрный мальчик подбежал к воде – и две сильные руки с лёгкостью поймали его и подбросили в воздух. Омунду залился смехом – засмеялся и Эшу. Посадив брыкающегося и хохочущего мальчишку себе на плечо, он зашёл в воду, подцепил мяч и выбрался на другой берег – где стояла высокая и худая женщина в белом платье.

Эва сразу узнала молодую Ийами: она была ужасно похожа на Ироко. Те же некрасивые черты, то же сумрачное лицо, карие, глубоко посаженные, большие глаза, плотно сжатые губы. Но Ироко был коряв и кряжист, как дерево, – а в суховатых чертах его сестры сквозило что-то неуловимо птичье. Волосы, заплетённые во множество тонких косичек, падали на её костлявые плечи, пальцы и губы были перепачканы тёмно-красным соком – видимо, она только что собирала и ела жабутикабу. Эшу, смеясь, сбросил с плеча Омунду, передал его матери. Ийами опустилась на колени и обняла сына. Недоверчивая улыбка осветила её лицо. Омунду обхватил мать за шею, прижался к ней – голый, мокрый, худой. Эшу осторожно положил на примятую траву мяч. Покачав головой, предупредил:

– Ийами, следи за сыном! В ручье глубоко, не пускай его к воде! Уведи его отсюда и больше не приводи никогда!

– За кого ты меня принимаешь, Эшу Элегба, – за дуру? – обиженно ответила Ийами Ошоронга. Эшу не ответил ей. Отступив к воде и опёршись ладонью о ствол толстой сейбы, он с широкой улыбкой следил за тем, как мать и сын, держась за руки, идут к ожидающей их Йанса. Забытый красный мяч лежал у ног Эшу, и Эва, глядя на него, чувствовала, как к горлу подкатывает ком.

«Зачем же плакать? – подумала она, глядя на белое платье и коричневую голую спинку, исчезающие среди деревьев. – Малыш Омунду теперь жив для своей матери. Я сделала его, мы с братьями дали ему своей аше, Эшу открыл Врата, а Йанса впустила его в царство эгунов. И Ийами Ошоронга вновь обрела своего ребёнка! Больше ей незачем бродить по ночам вокруг людских домов и воровать детей. Больше ей не за что мстить своему брату. Она успокоилась. Она счастлива. Почему же я плачу?»

Солнце стояло над фермой, просеиваясь мягким светом сквозь листья, играя бриллиантовой рябью на глади ручья. Белые ибисы ловили мальков в заводи, порхали над водой колибри. А по лицу, горячие, бежали слёзы, и Эшу, стоя спиной к Эве, всё не оборачивался к ней…

Над садом спустилась ночь. Тонко, жалобно запела старуха-куруру. Лунный свет голубоватыми полосами лежал под деревьями. Над белыми, словно светящимися во мраке гардениями золотыми и зелёными искрами мелькали светляки. У тёмной стены дома слышалось сосредоточенное сопение и топот: там пировали после вечернего набега на мусорную кучу броненосцы. В ветвях мелькнула быстрая мохнатая тень: гамба – опоссум – охотился за птенцами. Дневная жара уже спала, воздух сделался почти прохладным и сладко пах цветами. Со стороны ручья тянуло свежестью и слышалось едва различимое бормотание воды. Эва спала в гамаке на веранде, свернувшись в клубок и что-то невнятно шепча во сне. Марэ стоял рядом, держа руку сестры, и его радужная аше слабо светилась над гамаком, напоминая волшебный фонарь.

– Ну, как? – спросил Обалу. Он сидел на крыльце, глядя на застрявшую в ветвях луну. Костыли лежали рядом. – Твоей аше хватает? Если нет, я могу тоже…

– Уже всё. – Марэ отошёл от гамака, устало присел рядом с братом. – Теперь ей нужно только спать. С ума можно сойти… Как просто всё оказалось! Какая умница Эвинья! Слышишь – козодои больше не кричат. И возле ручья ни одной цапли… Как вы с Ироко выдержали здесь целую неделю – уму непостижимо! Я бы, наверное, не смог.

Обалу хмуро улыбнулся, и в лунном свете его улыбка показалась ещё более неприятной, чем обычно. Марэ искоса взглянул на него. Отвернувшись, спросил:

– Ты увидишься с твоим… с Ироко?

– Нет. Зачем? – Обалу не отрываясь смотрел на пробирающийся среди ветвей жёлтый диск. – Не подумай, что я осуждаю его за что-то. Мне ли не знать, до чего может довести человека Нана Буруку… Но вот сейчас, в мои двадцать восемь лет – зачем мне отец? Всё закончилось, и я рад, что никто не погиб… Но мы с Ироко не нужны друг другу. Никак. Ни для чего.

– Если бы не он, вы все погибли бы там, в лесу, – осторожно напомнил Марэ. – И ты, и парни, и Йанса…

– По-твоему, я должен из благодарности немедленно признать его своим отцом?

– Не должен. Вернее, это не имеет значения. Он и так твой отец.

– И это тоже ровным счётом ничего не значит. – Обалу взял костыль, ухватился за столбик перил и поднялся. – Я хочу спать, брат, не будем больше болтать.

– Скажи, а эта девушка, Габриэла…

– Не говори мне о ней. Никогда.

Из глубины сада послышались тяжёлые шаги. Светлячки всполошённой стайкой взвились над клумбой. Гамба юркнул в переплетение ветвей и исчез. Маленькая испуганная сова вылетела из кустов, как крылатый ёршик для мытья посуды. Вслед за совой вынеслась, истерически пища, стайка разбуженных колибри – и за ними в полосу лунного света вступил Шанго.

– Вот ты где! – не здороваясь, бросил он Обалу. – Пошли!

– Куда? – растерянно спросил тот. Мрачная физиономия Короля Молний не предвещала ничего хорошего.

– Куда?! – рявкнул он так, что в ветвях мангового дерева послышался треск: там явно улепётывало по ветвям ещё какое-то ночное существо. – Ты спрашиваешь – куда?! В Баию, мой дорогой! Ты забыл, что там творится по твоей милости?!

– По твоей тоже! – оскалился Обалу.

– По нашей! – не стал спорить Шанго. – Так что вставай – и пошли! На моём джипе доберёмся за полчаса: ночь, дорога пустая!

– «Вставай»? «Пошли»? – недобро усмехнулся Обалу. – Ты в своём уме? Дай мне хотя бы…

Но Шанго не собирался ждать ни минуты. Не обращая внимания на возмущённые вопли, он одним рывком вскинул Обалу себе на плечо, свободной рукой подхватил с земли его костыли – и целеустремлённо зашагал мимо тёмного дома к воротам. Вскоре оттуда донёсся звук включённого двигателя. Полыхнули голубым светом фары, взвизгнули шины – и снова наступила тишина.

– Проклятье… – хрипло прошептала Ясмина, выкрутив кран до отказа. Две капли звонко шлёпнулись на дно ржавой раковины и застыли там. – Проклятье… Опять вырубили воду!

Мутное пятно окна закачалось и поплыло перед глазами. Ясмина, хватаясь за стену, тяжело осела на пол. Жар мерно стучал в висках. Пересохшее горло саднило. Исхудалые руки, покрытые язвами, судорожно сжали мокрый от пота ворот платья. Хотелось заплакать – но не было сил.

Охая и цепляясь за подоконник, Ясмина только с четвёртой попытки поднялась на ноги. Долго стояла прислонившись к стене и ожидая, пока потолок перестанет вертеться. Затем, взяла семилитровую пустую пластиковую бутылку. Шатаясь, вышла в коридор. Заглянула в комнату. Мать и Зе лежали пластом. Малыш Йо, гудя, катал по полу машинку. Ясмина взяла в свою горячую и сухую ладонь его липкую ручонку. И потянула упирающегося сына за собой.

В Бротасе было сумрачно: снова собиралась гроза. В небе над провисшими проводами и пыльными макушками пальм сходились тучи. Время от времени ворчал гром. По пустым улицам медленно двигались полицейские машины. Ясмина насчитала их шесть, пока шла вниз по переулку. Каждый раз при виде бело-голубого автомобиля девушка и ребёнок ныряли в подворотни, в густую тень. По Бротасу ходили слухи, что всех заболевших будут насильно вывозить в госпитали, и никому туда не хотелось.

Квартал был пуст, но в конце улицы Аугусто Санчеса толпился народ. Ясмина немного воспряла духом: если люди пришли к источнику, значит, он жив! И в самом деле, у тоненькой струйки воды, бившей из бетонной стены, стояли люди с пластиковыми бутылками. Их шатало от слабости, лица и руки были покрыты нарывами, потрескавшиеся губы беззвучно шевелились, шепча не то молитвы, не то проклятия. Несколько ребятишек, нахохлившись, сидели у стены. Их лица были чисты, глаза – ясны: проклятая хворь по-прежнему не трогала детей. Ясмина встала в конец очереди. Голова отчаянно кружилась. Небо в серых клочьях туч грозило вот-вот погаснуть.

– Йо, никуда не уходи… – успела сказать она… и в это время из-за угла торжественно выкатился огромный трейлер с размашистой голубой надписью на белом боку фуры: «А água baiana é a melhor do mundo!». На обеих подножках висели смеющиеся чёрные парни с автоматами. И, приглядевшись, Ясмина увидела следующий за трейлером джип с белыми и красными зигзагами на дверцах. Она слабо улыбнулась:

– «Молнии Шанго»… Их ничто не берёт!

Трейлер остановился. Джип затормозил тоже. Из него выпрыгнул Шанго и, словно не слыша радостных приветствий, которыми взорвалась очередь, подошёл к грузовику.

– Парни, выпускайте водителя! О, дон Себу, опять вы?! Моё почтение! Мама просила передать, что ваше илеке готово и надо бы его забрать!

– Здравствуй, Шанго. – Приземистый негр в белой тенниске неторопливо выбрался из кабины. – Стало быть, ты снова дома, малыш?

– Сами видите, дон Себу, – на неделю нельзя отъехать из города! Вон что сразу начинается! Сукины сыны, перекрыли воду в моём квартале! Додумались, нечего сказать! Так что ваш грузовичок окажется очень кстати… Вы откроете фуру, или парни сделают всё сами?

– Отойдите от машины, шпана! Я сам! – вскипел дон Себу. – И если хоть одна пуля поцарапает корпус… Шанго, я до сих пор плачу кредит!

– Я всё помню, – серьёзно заверил Шанго. – Никто не тронет вашу красотку. Парни, отойдите! Дон Себу оказывает нам любезность! Я должен расписаться на ваших документах для фирмы? Мне не хотелось бы, чтобы вам пришлось отвечать…

– Документы в бардачке, не прикасайся к ним грязными руками! Разберусь сам! У меня куча свидетелей, что твои люди с автоматами остановили меня на Авенида Марио-Феррейра и силой заставили свернуть на холм! Так что сделай как обычно – и добросьте меня потом до Питубы! В мои годы, знаешь ли, только и болтаться пешком по жаре! Да ещё с подотчётными документами! Не дай бог чего потерять… А грузовик отгоните к моему дому!

– Всегда к вашим услугам, дон Себу! – широко улыбнулся Шанго. – Ночью ваша малышка к вам вернётся! Спасибо! Давайте я шлёпну свою печать!

Негр, сурово сопя, снял фирменную бейсболку «Agua bahiana» и положил её на разбитые ступени магазина. Шанго выдернул из-за ремня «глок» и выстрелил. Белая бейсболка с голубой надписью украсилась круглой дымящейся дырой. Шофёр без единого слова поднял её, нахлобучил на голову пробитым козырьком назад и вразвалку направился к своему трейлеру. Забрал из кабины пачку накладных, аккуратно завёрнутых в пакет, и распахнул двери фуры.

Внутри стояли поставленные одна на другую упаковки пластиковых бутылей с водой. Толпа радостно загомонила. Люди кинулись к грузовику – и замерли, остановленные автоматной очередью – пущенной, впрочем, в воздух.

– Не все сразу, галера! Эй! Осади назад! Тут всем хватит, давайте по одному!

«Молнии Шанго» оттеснили толпу. Двое из них, вскочив в фуру, принялись разрывать упаковки и выгружать бутыли с водой. Ещё двое аккуратно передавали их в протянутые руки. Остальные, кольцом оцепив грузовик, сдерживали людей. Шанго стоял, широко расставив ноги, и хмуро наблюдал за тем, как шатающиеся от жара и слабости жители квартала разбирают воду. Казалось, Король Молний о чём-то сосредоточенно размышляет. И когда из-за угла с дикими воплями выкатился голоногий чёрный мальчишка в добела вылинявших шортах, Шанго нехотя повернул к нему голову:

– Чего ты орёшь, сопляк?

– Шанго! Там легавые! Уже едут!

Шанго выплюнул сигарету.

– Едут? Ну-ну…

Вереницы полицейских фургонов поднимались на холм с трёх сторон. Люди заметались. Несколько человек бросились в переулок, остальные кинулись в открытые двери табачного магазина. Ясмина протолкалась сквозь толпу.

– Шанго! Они приехали за нами! Они знали, что люди придут к источнику! Они увезут всех в больницу! Шанго, сделай что-нибудь! Йо, стой, куда ты понёсся?!

– Не беспокойся, детка. – Шанго, нагнувшись, поймал малыша, передал его в руки матери, поморщился. – Фу-у, на кого же ты стала похожа… Ничего. Скоро это всё закончится. Спрячься в магазине и помолчи!

– Он мне ещё затыкает рот! – возмутилась Ясмина. – После того, как болтался бог знает где целых… ой! – покачнувшись и выпустив руку сына, она неловко привалилась к стене. Шанго, схватив молодую женщину в охапку, легко втолкнул её в двери магазина, уверенным шлепком направил туда же малыша Йо – и захлопнул за ними дверь.

«Молнии Шанго» легко и быстро, как солдаты, рассредоточились по тротуарам. Бандитов было больше полусотни.

– Мы начнём сами, Шанго? – спросил негр Камилу, поднимая «УЗИ». – Или подождём, пока подъедут ближе? Легавых меньше, чем нас! Думаю, они, как всегда, не захотят проблем! Это ведь не баб с детьми по переулкам гонять, как они привыкли! Похоже, полиции ещё никто не сказал, что ты вернулся!

Шанго, не отвечая, смотрел на приближающиеся полицейские машины. Затем не спеша, словно всё ещё раздумывая, вышел на площадь перед магазином, запрокинул голову. Посмотрел в кипящее тучами небо. Широко ухмыльнулся, блеснув зубами. И поднял руку.

Оглушительный удар грома прокатился над крышами Бротаса. Сразу четыре ветвистые молнии, содрогаясь, облили квартал мертвенным светом. Задрожала земля. Где-то включилась сигнализация, и пронзительная сирена прорезала душную тишину. Шанго поднял вторую руку – и новый раскат, ещё мощнее первого, заставил задребезжать магазинную витрину. И на горячие улицы лавиной рухнул ливень. Упругие струи хлестали по обвисшим шевелюрам пальм, били по тротуару, низвергались с крыш. Через минуту по склону холма уже неслись потоки, а через пять минут Шанго стоял по колено в воде. Красная футболка облепила его плечи, по лицу бежали струи дождя. Полицейские машины беспомощно остановились: нечего было и думать, чтобы пробраться через эту кипящую водяную кашу. Ничего нельзя было разглядеть сквозь сплошную водяную завесу. «Молнии Шанго», чертыхаясь, устремились под карнизы домов, превратившиеся в водопады. Небо сверкало и содрогалось, как в день всемирного потопа. Пустые пластиковые бутыли качались на мутных волнах среди мусора, сухих листьев и ещё живых насекомых, прозрачными каравеллами уходя в плавание вниз по холму.

В крошечный табачный магазин набилась уйма народу, и Ясмину притиснуло к витрине так, что было не шелохнуться. Она даже порадовалась этому: если уж падать в обморок, так хотя бы не прямо на заплёванный пол… Прижавшись пылающим лбом к холодному стеклу, по которому струилась вода, мулатка вяло разглядывала площадь, где неподвижно, с поднятыми руками, стоял хохочущий Шанго (молнии то и дело окатывали его синим светом) и даже не могла заставить себя обернуться, чтобы посмотреть – где же Йо? Страшно саднили язвы на руках. Те, что были на спине, немилосердно чесались под платьем. «Пречистая дева и сын твой Иисус… Царь Горячей Земли Обалуайе… Вы совсем о нас забыли…»

И тут Ясмина увидела Обалуайе! Ориша болезней, с ног до головы укутанный в солому, сгорбленный, хромой, опирающийся на свою кривую палку, спускался с холма, пробираясь через потоки воды. За пояс его была заткнута шашара[109] из соломы. Он шёл не останавливаясь – мимо бело-голубых машин, мимо окаменевших фигур с автоматами, мимо трейлера с распахнутыми дверцами. Шанго, поклонившись, приветствовал Царя Выжженной Земли ритуальным жестом и шагнул в сторону. Низкий, густой голос Камилу затянул:

– Антото арере, Обалуайе…

Ориша закружился в танце – медленно, неловко, припадая на хромую ногу. Мокрая солома скрипела, гремели семена в шашаре. «Молнии Шанго», бережно пристроив свои автоматы повыше на ступени, опускались на колени прямо в воду и склоняли головы. Из открытых полицейских машин выходили люди в фуражках – и, видя огромную фигуру, кружащуюся в танце под проливным дождём, тоже преклоняли колени. И Ясмина, отперев двери магазина, первой, волоча за руку сына, вышла из магазина и простёрлась ниц перед ориша. Обалуайе кружился, стуча палкой и встряхивая соломенным одеянием. Били самодельные барабаны из банок и ящиков, пели срывающиеся от слабости голоса. Люди молили об исцелении – и ориша внимал их мольбам.

Ясмина лежала в воде, крепко уткнувшись лицом в скрещённые руки. Она слышала совсем близко шуршание и шаркающие шаги. И ориша Обалуайе склонился над ней, и юная женщина почувствовала прикосновение его горячей, почти раскалённой ладони. Влажная кожа загорелась, как от ожога. Ясмина вздрогнула, закусила губы, сдерживая крик.

– Антото, Обалуайе… – прошептала она, теряя сознание. И повалилась набок в мутную воду, не слыша испуганного рёва маленького сына.

– …Ясминья! Э, детка, поднимайся! Вставай, не то утонешь! Живо!

Ясмина открыла глаза. Дождя не было. В чистом синем небе сияло солнце. Прямо на неё смотрел улыбающийся до ушей Эшу. Под мышкой у него висел, болтая ногами и заливаясь смехом, совершенно мокрый Йо.

– И с чего это ты здесь разлеглась? Почему я должен бегать за твоим пацаном по всему кварталу, э? Ты знаешь, что он уплыл на пустой бутылке до самой Машаду и там чуть не захлебнулся в канаве? Мы с парнями еле его выловили! Так что с тебя бутылка кашасы, красотка! А может, расплатишься чем-нибудь повкуснее? «Твоя грудь как спелое манго, любовь моя…» – запел Эшу. «Молнии Шанго», стоящие рядом, грохнули смехом.

– Эшу, иди к дьяволу! Ты рехнулся? Какая грудь? Какое теперь «повкуснее»? – рассвирепела Ясмина, садясь посреди обширной лужи и яростно глядя на гогочущих парней. – Посмотри на меня! На мои руки, на моё лицо! Что ты видишь?!

– Что вижу? Самую сладкую мулатку в Баии, вот что! М-м, дьявол, полжизни можно отдать за эти сиськи… – зажмурился Эшу.

Ясмина оторопело вытянула перед собой руки – и задохнулась криком. Ни одной язвы, ни одного гнойника не было на гладкой, коричневой, блестящей на солнце коже! В висках больше не стрелял жар, голова не шла кругом. Не чесалась спина! Ясмина вскочила на ноги, схватилась за голову, покачнулась на ослабевших ногах – и, плача, упала в объятия смеющегося Эшу.

«…Ни в префектуре, ни в управлении медициной, ни даже в приорате нашему корреспонденту не дали никаких комментариев по поводу „чуда Бротаса“. Но факт налицо: несколько тысяч больных волшебным образом оказались исцелены! Загадочная болезнь, обладающая всеми признаками чёрной оспы без её летальности, болезнь, которую в СМИ уже успели назвать „Гнев Обалуайе“, – исчезла! Более того – пропали и её симптомы! Вы можете видеть на экранах Муниципальную больницу Баии – и пациентов, которые ещё вчера не могли подняться с постели! Сегодня они демонстрируют на камеру оставшиеся на коже небольшие рубцы, напоминающие последствия ветряной оспы, и говорят, что чувствуют себя превосходно! По улицам Бротаса двигаются благодарственные процессии, возглавляемые Матерями Святых. Люди несут в дар ориша Обалуайе воду и фрукты. Мать Кармела с террейро Шанго уверяет, что их мольбы были услышаны Святыми и ориша Шанго снова простёр свою милость над Бротасом! Епископ Сан-Салвадор-да-Баия, впрочем, считает, что…»

– Боже мой, боже… Такое только в Баие может быть! Может, все они врут? Может, это фейк какой-то?.. – бормотала Габриэла, всматриваясь в мелькающие на экране счастливые и недоверчивые лица. Старый телевизор в ответ оскорблённо мигнул, вспыхнул – и погас. По слабому урчанию из кухни Габриэла поняла, что холодильник отключился тоже. Она щёлкнула выключателем лампы. Света не было.

«Выбило электричество – значит, снова будет гроза, – подумала она. – Где же дона Жанаина?»

Жанаина ушла полчаса назад – вернее, умчалась по лужам, бормоча сквозь зубы:

– Шанго… Обалу… Эшу! Не дети, а наказание! Убью всех троих!

Испуганная Габриэла бежала следом.

– Что стряслось, дона Жанаина?

– Ничего особенного, дочь моя… Ничего особенного! Меня ждут на террейро доны Кармелы немедленно! Обалу… Ох, это не сыновья, а проклятье, да-да, небесная кара! Никогда не рожай столько мальчишек, ни-ког-да! Габи, ты ведь присмотришь за близнецами? И за магазином?

– Конечно, дона Жанаина! Я со всем разберусь! Спешите!

– Благослови тебя Господь, девочка моя! Я бегу… Не забудь поесть, в холодильнике есть рыба! Если вдруг появится Шанго – скажи ему… Скажи, чтобы духу его здесь не было, пока я не приду в себя! Раньше, чем во вторник, пусть и не показывается! Трейлер с водой, с ума сойти! Почему они не украли сразу весь баиянский водопровод?! Так, чтобы раз и навсегда?! Ко мне опять приедет полиция, и что я им скажу?!

И Жанаина унеслась вниз по Руа-да-Биспо, поминутно роняя то сумку из рук, то шлёпанцы с пяток. Габриэла улыбнулась ей вслед. Вернулась в магазин. Подняла жалюзи, впустив в витрину солнечный свет. И намочила под краном тряпку.

Один жаркий час сменял другой. Неспешно вытирая пыль с керамических и деревянных фигурок ориша, поправляя гроты из ракушек, красиво раскладывая ритуальное оружие и амулеты, Габриэла думала о разном. О безмятежном спокойствии, которое вошло в её душу на макумбе. О чувстве, которое испытываешь, когда к тебе спускается Святая, о том, что его нельзя описать ни словами, ни красками. О том, что одни вещи теперь перестали казаться Габриэле важными, а другие, наоборот, занимали все её мысли. О том, что вечером она позвонит родителям, скажет, что с ней всё в порядке, попросит не беспокоить её звонками несколько дней, – и пройдёт обряд иаво у Матери Кармелы… Габриэла до сих пор не знала, где дона Жанаина пропадала вместе с обоими внуками всю минувшую ночь, почему её, счастливую, но заплаканную, привёз наутро сверкающий белый «мерседес», отчего близнецы больше не кричат и, кажется, даже подросли и изменились за одну только ночь, – и, самое главное, куда пропала Эвинья? Но тревога Габриэлы ушла. Рано или поздно подруга вернётся и расскажет ей обо всём, а пока… Пока жизнь просто идёт дальше, и нужно всего лишь следовать за ней.

День клонился к вечеру, лучи, пронизавшие магазин, стали рыжими и низкими, – а Жанаина всё не возвращалась. Близнецы, почмокивая сосками, мирно спали в затенённой комнате наверху. В магазин то и дело врывались люди, взбудораженно сообщая Габриэле, как старой знакомой, новости из Бротаса: это просто свихнуться можно, сеньорита, перед магазином сеньора Кармино явился Обалуайе! Его видела сотня человек и полицейские, да-да, ориша пришёл с холма прямо под проливным дождём! Шанго сам просил его – и Обалуайе вылечил всех! Вот, взгляните на мои руки, они совсем чистые! Одни только рябины, как после ветрянки! Дона Рита с Руа-Парайсо четыре дня не могла подняться с постели, а сейчас она уже моет окна в доме и поёт! И собирается нести чистую воду на террейро: там уже вовсю благодарят ориша! Понаехало телевидения, Мать Кармелу пришлось вызвать с Тороро, а оставить детей ей совершенно не на кого, – так пришлось всех семерых забирать с собой! А разве можно этот обезьяний выводок показывать по телевизору? Вы бы пошли сами взглянуть, сеньорита! Из больницы все бегут сломя голову, а главный врач, сеньор Сезарио, Отец Эшу, уже танцует на макумбе! Говорят, и сеньор префект тоже там… так вы идёте, сеньорита? Запирайте магазин и ступайте поблагодарить Святых!

Габриэла удивлялась, смеялась, отказывалась.

Несколько раз в магазин заходили туристы, рассматривали статуэтки и картины, улыбались, изредка что-то покупали. Забавы ради Габриэла назначила немыслимую цену – пятьсот долларов – за картину Эвы «Торговка кокосами с Меркадо-Модело» – и была крайне изумлена, тут же получив эти деньги от пожилой американки, которая долго и с восхищением качала головой перед небольшой акварелью. Спрятав деньги в ящик кухонного шкафа и для верности дважды повернув ключ, Габриэла вернулась в магазин. От духоты ломило виски. Над черепичными крышами квартала опять бродили тучи. Глядя на них в окно, Габриэла вспомнила, что за весь этот суматошный день так и не успела поесть, и решила хотя бы сварить кофе.

На кухне доны Жанаины не нашлось ни одной маленькой джезвы, и пришлось готовить кофе в большой, медной, покрытой патиной и странным узором из стилизованных волн и раковин. «Здесь хватит сразу на две чашки!» – подумала Габриэла, глядя, как коричневая кружевная пена поднимается к краям джезвы. – «Хорошо бы сейчас кто-нибудь пришёл!»

Снаружи коротко провизжали тормоза. Габриэла переставила джезву на стол, подошла к окну – и увидела паркующийся у магазина огромный джип с красными и белыми зигзагами на дверцах. Когда из джипа повыскакивали чёрные парни с автоматами, Габриэла испугалась всерьёз. О том, чтобы успеть запереть двери, уже не могло быть и речи. Девушка взлетела по лестнице в комнату, где мирно спали близнецы, схватила их на руки (ни один не проснулся!), кинулась с детьми к окну – и остановилась, внезапно сообразив, что внизу, в магазине, – по-прежнему тихо. Никто не распахивал пинком дверь, не орал: «На пол, ограбление!», не бил витрины и не стрелял в потолок. Да и что было грабить в крохотном сувенирном магазинчике?..

С улицы доносились сердитые мужские голоса. Поразмыслив, Габриэла со спящими младенцами на руках подкралась к двери и прислушалась.

– Ну уж нет, мой дорогой, разбирайся сам! А мне нечего там делать! Мать меня убьёт! Думаешь, ей ещё не рассказали про этот грузовик с водой?

– Идиот, как я поднимусь на костылях по лестнице?

– Не мои проблемы! И вообще – зачем тебе наверх, красавчик? Мама спустится к тебе сама, уж поверь! И задаст за всё сразу! Не всё же мне от неё получать, а?

– Заткнись, Шанго! Вали отсюда и оставь меня в покое!

– Не рассказывай, что мне делать, малыш! Не будь ты безногим, я набил бы тебе морду – за весь этот лепрозорий в моём Бротасе!

– Не будь бы безмозглым, я бы тебе ответил!

– Сукин сын!

– И я тебя люблю, брат. Подержи мне дверь – и проваливай.

Габриэла с возрастающим недоумением слушала этот странный диалог, прижимая к себе близнецов и стараясь не дышать. Наконец, хлопнула дверца машины и взвизгнули шины. Затем раздался стук костылей. Сухо прошелестела бамбуковая занавеска. Незнакомый скрипучий голос осторожно позвал:

– Мам?

Прятаться дальше было глупо.

– Прошу прощения, сеньор. Дона Жанаина ушла и просила меня присмотреть за… – Габриэла умолкла на полуслове.

Обалу стоял на пороге магазина, тяжело опираясь на костыли. Садящееся солнце било ему в спину, стоя рыжим ореолом над торчащими короткими косичками. Его белая футболка была перепачкана зеленью и подсохшей грязью. Через скулу тянулась поджившая царапина. Длинные чёрные глаза в упор смотрели на Габриэлу – и в них поднимался ужас.

– Это ты? – спросила самая прекрасная женщина в мире, делая шаг к Обалу. – Это ты?

Закатные лучи ласкали лицо Габриэлы, дрожали на её ресницах. От неё пахло кофе и морской солью. Тугие кудряшки, стянутые на макушке, искрились вечерним золотом. Блестело голубыми и белыми бусинами илеке на хрупком запястье. На руках Габриэлы мирно спали два негритёнка в памперсах. Из огромных зеленоватых глаз на Обалу смотрела Йеманжа.

– Я… – Обалу судорожно сглотнул, чувствуя, что ему отчаянно не хватает воздуха, из последних сил надеясь, что всё – не по-настоящему, всё – во сне… – Добрый вечер, сеньорита. Где моя мать?

– Она в Бротасе. На террейро. Благодарит Святых. – Габриэла перестала улыбаться. – Разве ты… разве вы её не дождётесь?

– Нет нужды. Спасибо, сеньорита. Я приду позже. – Обалу повернулся и, молясь о том, чтобы не грохнуться с крыльца, нащупал костылём порог.

– Нил Гейман – просто киношник, не так ли?

Медленно-медленно Обалу повернул голову.

– А сэр Теренс – мудрый, смешной и всё знает о людях. С твоего разрешения, я…

– Как я рада, что ты здесь. – Полные моря и света глаза Матери Всех Вод смотрели ему в лицо. – Хочешь кофе?

– Хочу…

– Когда ты начала это замечать, Эвинья? – негромко спросил Марэ. Он сидел за столом на веранде и задумчиво допивал уже остывший кофе, изредка кладя в рот дольку разрезанной жаки. Эва лежала рядом в гамаке и пальцами босой ноги преследовала убегающего от неё по плетёной верёвке богомола. В саду уже было темно. Из-за крыши выплыла ущербная луна.

– Ещё год назад. Когда приехала в Баию на каникулы. Мы с Эшу почти всё время были вместе, и я несколько раз замечала… тот голубой свет. Но я тогда не придала этому значения. К тому же он появлялся так редко… Я, конечно, могу ошибаться. Может быть, всё совсем не так, но… Но, похоже, это появляется, когда Эшу… не говорит правды.

– Ну-у, Эвинья… Тогда Эшу должен сиять с утра до ночи, как рождественская свеча! – улыбнулся Марэ. Но, увидев лицо сестры, сразу сделался серьёзным. – Ты говорила об этом с ним самим?

– Да, но Эшу сразу же сбежал! И уже неделю прячется от меня!

– Ничего удивительного…

– А теперь я вижу это ещё и у Ошун! – Эва повернулась к брату. – Марэ, я хочу это прекратить! Мне страшно! Я не понимаю, отчего такое происходит! И никто, кроме меня, этого не видит! Мне уже кажется, что я схожу с ума!

– Никто, кроме тебя, говоришь? – Марэ на мгновение задумался. – Скажи, Эвинья… Ошун давала тебе когда-нибудь своей аше?

– Нет! То есть… да. Один раз. В прошлом году. Ты думаешь, это… Марэ! – Эва, разом забыв о богомоле, решительно выбралась из гамака. – То есть, я вижу, как Эшу и Ошун лгут, лишь потому, что они однажды дали мне своей аше?!

– Думаю, да. Ведь ты – дочь своих родителей. – улыбнулся Марэ. – От Нана Буруку нельзя скрыть ничего. Невозможно обмануть и нашего отца, Ошала.

– Но я никогда не заглядываю ни в чьи ори! Ещё не хватало! – возмутилась Эва. – Это же ещё хуже, чем читать чужие письма!

– Есть вещи, которые от нас не зависят, – пожал плечами Марэ. – Ума не приложу, зачем Эшу вздумалось давать тебе аше. Мало того, что она тебя чуть не угробила! Помнишь, что с тобой тогда было? Так теперь ещё и это…

– Но я… Я всё равно не понимаю, Марэ! – Эва испуганно смотрела на брата. – Ведь все мы делимся друг с другом аше, когда это нужно! Я делала это столько раз! У меня брали аше Ошосси, Эшу, Обалу… даже Шанго!

– Вот-вот, «брали»… Брали – а не отдавали! – Марэ залпом допил холодный кофе, поморщился, отставил чашку. Чиркнув спичкой, осторожно зажёг свечу в стеклянном фонаре, и по веранде побежали быстрые тени. – Это вовсе не одно и то же, малышка! Я же говорил тебе: наша с тобой аше подходит всем, она универсальна – как вода и воздух. Но поступать наоборот – нельзя! Мы с тобой – кровные дети Нана Буруку и Ошала! Дети тех, кому доступно всё, что делается в голове и душе человека! Тех, от кого нет секретов! И, получая чужую аше, мы получаем власть над ори этого человека… или ориша. Даже если сами того не хотим. Эшу должен был об этом знать. И Ошун, между прочим, тоже!

– Боже, какой ужас… – По спине Эвы побежали мурашки. – Марэ! Что же мне теперь делать? Всю жизнь смотреть, как те, кого я люблю, мне лгут? Я не хочу! Не хочу! Как можно от этого избавиться?

– Да всё я знала, боже ты мой… – вдруг послышался убитый голос из темноты, и на веранду поднялась Ошун, обмотанная большим полотенцем. Час назад она уходила купаться к ручью, и сейчас на её коже ещё блестели капельки воды. В волосы Ошун, закрученные в высокий пучок, был воткнут золотистый цветок гибискуса. Глаза её влажно блестели – то ли от слёз, то ли от гнева.

– Я знала, чем это кончится, о да! – Ошун с размаху плюхнулась в гамак, взвизгнула, не удержав равновесия. Полотенце соскользнуло с неё, явив Марэ и Эве безупречной формы обсидиановую грудь, точёные ключицы и пленительную ямку живота. «Боже, какая красота!» – в который раз подумала Эва, едва подавив в себе желание немедленно схватиться за карандаш. Марэ же, разглядывая обнажённую Ошун, задумчиво спросил:

– Когда ты согласишься мне позировать, Ошунинья?

– Да брось ты, Шанго убьёт нас обоих! – отмахнулась та, неспешно возвращая полотенце на место. – Он, знаешь ли, в этом плане хуже священника: считает, что если у человека вырос банан, то он – мужчина! Гей, не гей – неважно! И для тебя он исключения не сделает!

Марэ молча улыбнулся. Ошун мрачно уставилась на него.

– Да, я знала! Но когда я год назад нашла здесь Эвинью полуживой, мне, знаешь ли, было не до раздумий! Эти придурки – её братья – за ночь выкачали из неё всю аше! Потому что им, видите ли, было совсем худо и аше сестрёнки пришлось как раз кстати! А подумать о том, что Эвинья может попросту отдать концы от такого «переливания», им ума не хватило! Да и сама она тогда не больно-то соображала, что делает! Конечно, я тут же закачала в неё своей аше, сколько влезло! И вот теперь – пожалуйста… Эвинья! – Ошун порывисто повернулась к Эве. – Ты знаешь, как я тебя люблю! Но… Но… Но не могла же я, в самом деле, рассказать тебе о том, как мы с Эшу… занимались чепухой в прошлом году! Он всё-таки твой мужчина! Я всё-таки жена твоего брата! Я не хотела огорчать тебя! Понимаешь?

– Понимаю, – грустно улыбнулась Эва. Ошун тревожно, недоверчиво взглянула на неё. Встала из гамака и, подойдя, неуверенно обняла подругу за плечи.

– Ты же не будешь грустить из-за таких пустяков? Правда же, Эвинья? Эшу – это ведь Эшу… а я – это я…

– Можешь не объяснять. – Эва прямо посмотрела в смущённое лицо Ошун. – Я знаю, что тебе никто не нужен, кроме Шанго. И все люди хотя бы раз в жизни обманывают тех, кого любят. Может быть, ты думаешь, что я лучше тебя? Да я сама целую неделю врала в глаза своей подруге! И чуть с ума не сошла, выбирая между ней и братом!

Ошун слабо улыбнулась. По её щекам побежала одна слеза, другая. Эва, притянув подругу к себе, ладонью вытерла ей глаза. Ошун растерянно всхлипнула – и крепко прижалась к Эве.

– Я… Я так скучала по тебе, Эвинья! Наверное, Шанго прав… Наверное, я просто последняя шлюха… но я люблю тебя! Ты видишь, что я сейчас не вру? – Она помахала рукой над своей головой. – Там же ничего голубого… не горит?

– Вижу, – невольно улыбнулась Эва. – Я тоже люблю тебя. И никогда не забуду, как ты спасла меня год назад. Хотя, знаешь ли, эта твоя аше… Мужчины потом не давали мне проходу на улицах больше месяца!

Ошун рассмеялась сквозь слёзы.

– Ну, так могу дать тебе ещё! Терять мне всё равно уже нечего, а?

Марэ, странно улыбаясь, смотрел на обнявшихся молодых женщин. Затем, прислушиваясь к чему-то, повернул голову. Вполголоса сказал:

– Кажется, Эшу вернулся.

В наступившей за этими словами тишине явственно прозвучал рокот подъехавшего к дому мотоцикла. Минуту спустя на веранду, зевая, поднялся Эшу.

– Марэ?.. Ты чего здесь сидишь, ночь-полночь! Дьявол, как же я хочу спать… и есть… Там у Оба ещё осталось что-нибудь? Если парни опять всё сожрали… – и тут он заметил стоящих в тени у перил Эву и Ошун. Замер. Без единого слова развернулся и двинулся в сторону кухни.

– Эшу, постой! – крикнул ему вслед Марэ. Ответом ему прозвучали стремительно удаляющиеся шаги. Марэ взглянул на сестру.

– Позови его, Эвинья. Если ты зовёшь, Эшу с того света явится!

Ошун серьёзно кивнула. Эва, пожав плечами, неуверенно окликнула:

– Эшу! Прошу тебя, вернись!

Шаги смолкли. Ошун невольно прыснула, уткнувшись в плечо подруги. Усмехнулся и Марэ. Но на лице Эшу, появившегося в дверном проёме, не было и тени улыбки.

– Ну? Чего ещё? Я что – тихо сказал, что хочу спать?! – зашипел он в лицо Марэ, словно не замечая Эвы. – Что тебе нужно от Эшу среди ночи, мой хорошенький?

– Уймись. – Марэ остался спокойным. – Если хочешь есть – вот жака. Дело, видишь ли, в том, что Эвинье осточертело смотреть, как близкие люди лгут ей в лицо. И она хочет знать, можно ли от этого избавиться?

Эшу взял с блюда несколько долек жаки. Сел с ними на крыльцо, спиной ко всей компании, и молча, сердито вгрызся в золотистую мякоть. Эва не сводила с него глаз. Никакого голубого свечения сейчас и в помине не было, но идущая от Эшу незримая волна смятения заставила её вздрогнуть. Ошун крепче сжала плечи подруги. Марэ невозмутимо постукивал пальцами по столешнице.

– А что ты на меня смотришь? – невнятно спросил Эшу, выплюнув несколько семечек на землю. – Я не знаю, мой сладкий! Думаешь, если бы я мог с этим что-то сделать – я бы ждал?.. Чтоб вам провалиться, детям Нана! Это ж надо – уметь такую гадость! Смотреть, как несчастные люди светятся голубым дерьмом, – и радоваться!

– Дурак, я вовсе не рада, – печально возразила Эва. – Как можно убрать это всё?

– Понятия не имею, – глухо отозвался Эшу. – Должно быть, твоя мать сумела бы. Такие штучки – по её части. Но Нана пальцем не пошевелит для этого! Зачем?! Первый раз в жизни она меня переиграла, проклятая сука! Дьявол, дьявол, если бы я только знал!..

Эшу умолк, уставившись в темноту. Наступила тишина. В саду жалобно, тонко пела куруру. Богомол перебрался с верёвки гамака на перила и уселся там, оглядывая всю компанию холодными злыми глазами. Прицельный, жёлтый от жаки плевок Эшу швырнул его с перил на землю.

– Эшу, – осторожно подбирая слова, начала Эва. – Я только сейчас начинаю понимать… Ты ведь знал, что случилось с малышами Ошун? Ты знал это с самого начала? Да? Ты… боже мой… Ты помогал Нана Буруку навести порчу на… на детей?

– Да… за кого ты меня держишь?! – взорвался Эшу. – Я – помогал Нана?! Я мог навредить малявкам?! Ещё чего! Опять во всём крайний – Эшу! Между прочим, это Шанго отказался от благословения Ошала! Из-за этого Нана свободно вошла к близнецам, сделала всё, что хотела, и я тут вовсе ни при…

– Замолчи! – с горечью перебила его Эва. Голубое сияние беспощадно билось в её глазах. – Я же вижу сейчас твою ложь! Я вижу её, Эшу, пойми! Близнецы Ибежи остались без благословения Ошала, это так! Но даже моя мать не смогла бы подойти к ним, если бы ты не открыл ей дороги!

– Да, мать вашу! Да! Открыл! И что мне теперь – подохнуть?! – заорал Эшу. Вскочил, метнулся было прочь, – но, Ошун, стремглав кинувшись следом, вцепилась в его футболку.

– Сядь, дурак! – она яростно, обеими руками толкнула парня назад на ступеньки. – Только попробуй сейчас свалить! Эвинья, не… Не сердись. Дона Жанаина и так его за это чуть не убила. Просто вышло так, что Нана Буруку знала о… о нашей с Эшу истории. Она всегда всё знает, проклятая ведьма… Эшу не хотел, чтобы об этом узнала ещё и ты. Он не так виноват, Эвинья. Это всё я, клянусь… Эшу, закрой рот!

– Это ты заткнись, идиотка! Эвинья, я… я ведь даже подумать не мог, что сделает Нана! Что она сможет такое… с малышами… Это правда, клянусь!

– Вижу! – завопила, наконец, и Эва. – «Подумать»… Он не мог подумать, взгляните на него! Чтобы думать, нужна голова! А не пустая тыква на плечах, как у некоторых! Боже мой, только бы до Огуна это не дошло…

Над верандой повисло тяжёлое молчание. Эва, стиснув зубы, смотрела в тёмный сад. Всхлипывающая Ошун обнимала её за плечи. Эшу окаменел на ступеньках.

– Марэ, нужно что-то делать, – наконец, охрипшим от слёз голосом нарушила тишину Эва. – Я рехнусь, если буду без конца видеть этот голубой огонь!

– Но, Эвинья… Ведь Нана Буруку в самом деле ничем нам не поможет. – Марэ тоже подошёл к сестре. – И, полагаю, она сейчас вовсю потешается над Эшу… и над сложившейся ситуацией. Она никогда не одобряла ваших отношений, сестрёнка.

У Эвы болезненно сжалось сердце.

«Как же так? Что же это… теперь навсегда? Боже… Это же ужасно, просто невыносимо – видеть насквозь человека! Особенно близкого! Такого не должно быть! Как только моя мать живёт с этим? Как это терпит отец?»

– Есть, правда, один вариант, – вдруг сказал Марэ. – Эшу, сразу предупреждаю: он тебе не понравится.

– Дон Ошала, к вам посетители! – Секретарша заглянула в затенённый кабинет, где глава строительной компании «Нуар» проглядывал на мониторе компьютера банковские документы. – Ваш сын, ваша дочь и с ними ещё…

– Пропустите немедленно, Мария! – изумлённо перебил дон Каррейра. Он успел только выключить монитор и зачем-то пригладить ладонью волосы, – и в кабинет вошли Марэ, Эва, Ошун и мрачный, как сто чертей, Эшу.

Марэ оказался прав: Эшу идея крайне не понравилась.

«Просить об этом Ошала? Ошала?! Ты шутишь? Думаешь, он возьмётся? Против воли Нана? Да брось ты, он пересрёт! У него никогда не было духу сделать что-то жёнушке наперекор! Да ещё не хватало мне быть должником Ошала! Может, мне ещё на колени перед ним встать?!»

«А я вот встану, если будет надо! – вопила, перебивая Эшу, Ошун. – Я – встану! И буду умолять дона Ошала о милости! Я люблю Эвинью! Я не хочу, чтобы она мучилась из-за моей дури, хватит с неё и всех вас, да-да! У всех братья как братья! А у неё что?!. Марэ, ну его к чёрту! Пусть убирается вон из машины! И делает что хочет! И всю жизнь сияет голубым, как… как… как фонарь в гей-клубе!!!»

Эшу и Ошун скандалили всю дорогу от фермы до Баии, и сейчас Ошун ворвалась в кабинет дона Каррейра взбудораженная и сердитая, сопя, как бычок на корриде, и нервно встряхивая выпавшими из заколки волосами. Эшу вошёл позади всех, без приглашения плюхнулся на кожаный диван у стены, вытянул ноги в пыльных шлёпанцах на середину комнаты и достал сигареты. Таким злым Эва не видела его ещё никогда и невольно подумала: может, и в самом деле не стоило сюда приезжать?

Но отец, встав из-за стола, уже шёл к ней.

– Эвинья, поверить не могу! Здравствуй! Ты – здесь? И Марэ тоже? Что случилось? Серьёзные неприятности? Мария, меня нет ни для кого, заприте дверь в приёмную!

Эва обнялась с отцом, мельком подумав о том, что последний раз делала это, когда была ребёнком. Марэ ограничился рукопожатием и лёгкой улыбкой, которая ясно давала понять: об объятиях не может быть и речи. Ошун приняла от дона Каррейра дежурный комплимент и, попросив разрешения закурить, тихонько присела на диван рядом с Эшу.

– Я очень рад вас видеть, дети. Хотя и… несколько неожиданно. Марэ, прими мои поздравления: я видел иллюстрации к «Ирасеме». Превосходная работа! Впрочем, у тебя по-другому не бывает.

Марэ снова вежливо улыбнулся.

– Эвинья, я слышал о твоей выставке в Рио-де-Жанейро. Кто бы мог подумать, что ты добьёшься таких успехов! В неполные двадцать лет выставляться в Рио! В «Армадиллу»! У Алмейда! Но почему ещё не назначена дата открытия? Я перерыл весь Интернет – и ничего не нашёл!

– Потому что выставки не будет, – пожала плечами Эва. – Папа, это всё пустяки, и…

– Пустяки? – Дон Каррейра нахмурился. – Твоя первая выставка – пустяки? Что это значит? Почему её отменили?

– Потому что я не нашла общего языка с владельцем галереи. Папа, это не имеет никакого значения. Прости, но… мы здесь не за этим.

– Понимаю, – помолчав, сказал дон Каррейра. – Мне следовало бы знать, что взрослые дети не приходят к отцу для того, чтобы просто повидаться.

– Это смотря к какому отцу, сеньор, – ангельским голосом заметил Эшу. Ошун испуганно пнула его каблуком босоножки. Эшу в ответ коротко и презрительно выругался.

– Ты прав, – подтвердил Марэ. И начал рассказывать.

Ошала слушал молча, изредка кивая. Иногда взглядывал на дочь своими карими, мягкими, грустными глазами в сеточке морщин. Эва растерянно улыбалась в ответ, думая о том, что сейчас впервые в жизни обращается к отцу за помощью и понятия не имеет, как надо себя при этом вести.

– …и Нана никогда не согласится исправить это, – закончил Марэ. – Это не в её интересах, да и Эшу она терпеть не может… тем более, есть за что. Она никогда не хотела, чтобы они с Эвой были вместе.

– Нана можно в этом понять, – спокойно заметил дон Ошала. Эшу возмущённо швырнул сигарету на полированный столик, привстал, – но Ошун с силой дёрнула парня за ремень и, не тратя слов, отвесила ему подзатыльник.

– Возможно, – бесстрастно, словно не замечая возни у себя за спиной, согласился Марэ. – Но, видишь ли, Эве это совсем ни к чему. Сестра хочет восстановить статус-кво. И мы пришли просить тебя об этом. Разумеется, если ты скажешь «нет», – тогда говорить больше не о чем и мы уходим. Мы всё понимаем. Нана Буруку – это Нана Буруку: мало кто решается с ней спорить. Только наша мать ещё способна на это, но…

– Ваша мать?

– Я имею в виду Йеманжу, – спокойно уточнил Марэ. – Но она не умеет того, что умеете ты и Нана. И вообще… мне не хотелось бы её лишний раз огорчать.

Наступило молчание. Отец и сын молча смотрели друг на друга через стол. Затем Ошала перевёл взгляд на дочь.

– Ты в самом деле хочешь утратить свой дар, Эвинья? Подумай! Возможно, не стоит пренебрегать тем, что дано лишь потомкам Нана Буруку и Ошала? Никто лучше вас с Марэ не понимает человеческой сути. Никто не умеет видеть насквозь самые тайные помыслы. Вас невозможно обмануть. С вами нельзя играть. Никто и никогда не сумеет водить вас за нос, использовать вас, причинять вам боль…

– Я всё это знаю, отец, – собравшись с духом, тихо сказала Эва. – Но вряд ли мне пригодятся эти способности. Вспомни – из меня так и не вышло ни бизнесмена, ни юриста… ни даже жены богатого человека. Не вышло – хотя мама сделала для этого всё возможное. Если уж даже у моей матери ничего не получилось – значит, дело безнадёжно, согласись. Зачем видеть насквозь всю людскую грязь, если не собираешься это использовать в своей игре?

– Разве ты хочешь, чтобы кто-то мог забавляться твоими чувствами? – спросил Ошала, глядя на дочь так, словно никого, кроме них двоих, в кабинете больше не было. Эва ответила ему прямым спокойным взглядом.

– Но это вовсе не самое страшное.

– Нет? – Отец, казалось, удивился. – В самом деле, Эвинья?..

Эва глубоко вздохнула. Рука Марэ под столом предупредительно сжала её пальцы. Она улыбнулась брату. Посмотрела через плечо на Эшу, которого, казалось, ничто на свете не интересовало больше догорающего окурка в пепельнице. Встретилась глазами с напряжённым взглядом Ошун.

– Самое страшное – когда те, кого ты любишь, боятся тебя. Когда такое случается – чувства больше не нужны. Да, никто не сможет ими забавляться, это правда. Нельзя ведь забавляться тем, чего нет! Я не хочу прожить жизнь так, как живёт моя мама… и ты. При всём моём уважении, папа, – нет, не хочу.

Дон Ошала молчал. Его ореховые глаза мягко взглянули на дочь, на сына. На Ошун, у которой по щекам уже бежали слёзы. На Эшу, опустившего голову к самым коленям. На маленький илеке из белых и синих бусин, висящий на ручке ящика письменного стола.

– Что ж, девочка, это твоё решение. Хотя я по-прежнему не уверен, что оно правильное. Твоя мать всегда хотела защитить тебя. Она любит тебя и желает тебе только добра.

– Ты лжёшь, папа, – ровным голосом произнесла Эва, глядя на голубое сияние над головой Ошала. – И я сейчас вижу это. Вспомни – твоя аше во мне от рождения!

В кабинете наступила мёртвая тишина.

Дон Ошала поднялся из-за стола. Подойдя к дверям кабинета, запер их изнутри. Обернулся к дочери.

– Это может быть больно, малышка. Аше Ошун и Эшу слишком давно слились с твоей собственной, они уже стали частью тебя. Будет непросто отделить и извлечь их.

– Я могу взять боль Эвиньи, – негромко отозвался Марэ. – Я её кровный брат.

– Отвали, – с угрозой сказал Эшу, поднимаясь. – Только я.

– Нет, молодые люди. Если бы это было возможно, я бы принял боль Эвы сам. Подойди ко мне, дочь. И, что бы ни случилось, – не отставай от меня. Эшу, малыш, открой нам Врата.

Эва встала и не задумываясь дала отцу руку. И в тот же миг жаркая темнота рухнула на них, и во мгле ударили барабаны макумбы.

Эва не видела земли под собой. Она лишь чувствовала, как страшно горячи и тверды сухие комья под её босыми ступнями и как тяжко почва содрогается в такт ударам атабаке. Душно было так, что едва получалось дышать.

– Эпа баба, Ошала! Эпа баба! – взывали голоса. Словно не слыша призывов, Ошала – согбённый старик в женской белой одежде, с капюшоном, опущенным на лицо, шагал вперёд, опираясь на посох. На поясе Ошала висел большой калебас. Его сухая и сильная рука сжимала ладонь Эвы. Она шла за отцом не сопротивляясь, чувствуя, как бой барабанов проникает в её сердце, растворяется в крови, пульсирует в висках тяжёлым ритмом, сливаясь воедино с темнотой, луной, жаром земли и холодным светом звёзд. И, когда Эва стала одним целым с душной тьмой и музыкой макумбы, впереди мелькнула узкая серебристая полоса.

Луна заливала пустой берег высохшей реки. Палевый свет стекал в глубокие трещины земли. Ошала уверенно шёл между проломами, поднимаясь по склону холма туда, где лежала, блестя, доска опон – круглый поднос для гадания.

Отец Всех Ориша остановился. Весь холм трясся и гудел от барабанного боя, когда Ошала преклонил колени перед опон – и пригоршня ракушек каури с сухим стуком рассыпалась по потрескавшейся земле. Ошала бросал каури шестнадцать раз, делая отметки концом своего посоха на доске[110] – и Эва терпеливо ждала, зная, что без разрешения Ифа в мире, созданном Олодумарэ[111], не делается ничего.

Она не могла прочесть воли Ифа, и Ошала не огласил предсказания. Просто с минуту внимательно всматривался в сетку из чёрточек, а затем быстро и небрежно стёр их. И молча поднял ладонь к полному света небу. И, когда Отец ориша опустил руку, в ней уже блестело лезвие.

Эва повела плечами, сбрасывая одежду. Она была готова к тому, что должно произойти, но всё же не сдержала крик, когда нож рассёк кожу на её груди. Рана была неглубокой, – но боль внезапно оказалась такой сильной, что Эва со стоном упала на колени. Аше хлынула волной – перламутрово-розовая, сверкающая, полная радужных капель дождя, свежести и сияния, бликов росы и игры света на мокрых листьях. Она озарила безлюдный берег, заблестев на мёртвых камнях. Но большой калебас был уже открыт, и Ошала, держа сосуд наклонённым, умело направлял в него ладонью поток аше. Затем он накрыл ладонью продольный разрез на груди дочери – и ориша Эуа, мелко дрожа, вытянулась на земле. Раскрытая грудь её горела, боль продолжала раскалённым штырём пронизывать тело, но она могла держать глаза открытыми. И увидела, как из тьмы выступила стройная фигура в жёлтом одеянии.

Ошун не смеялась. Её лицо скрывала бисерная вуаль, золотистые одежды не колыхались и не развевались в беспечном танце: ориша была печальна. Без единого слова она протянула Ошала своё зеркало. Тот бережно принял его, поймал в стекло лунный свет, направил его на калебас – и чуть заметная золотая нить – аше Ошун – потянулась из сосуда к зеркалу. Нить была так тонка и так дрожала, что, казалось, вот-вот порвётся. И снова Ошала поддержал её ладонью. Барабаны ударили сильней – и нить аше окрепла, засветилась, превратилась в сверкающий поток золотого света, ударившего в зеркало Ошун так, что Эва всерьёз испугалась, что стекло разобьётся. А из темноты уже выскочил Эшу, и Эва чуть не рассмеялась: он опять пришёл ребёнком! Эшу не мог устоять на месте, вертясь и пританцовывая от нетерпения. На его чёрной мордашке сияла нетерпеливая улыбка, он тянул руку и без всякого почтения дёргал Отца Всех Ориша за край одежды. Эва не видела под капюшоном лица Ошала, но почему-то ей казалось, что отец улыбается. Запустив руку в калебас, он извлёк оттуда обычный детский мяч размером с кокосовый орех, раскрашенный в красный и чёрный цвета, – и подбросил его вверх. Эшу, подпрыгнув, поймал свой мяч, прижал его к груди, весело рассмеялся и исчез в темноте – не поклонившись, не поблагодарив. Ошун низко склонилась перед Ошала – и Эва увидела её сияющую из-под края вуали улыбку. Зеркало Ошун уже было полно золотой аше и источало его, как переполненные соты – мёд. Ошала ответил коротким поклоном – и закрыл свой калебас…

Секретарша дона Каррейра трудолюбиво стучала наманикюренными пальчиками по клавиатуре, набирая письмо в кредитный отдел банка, когда её босс вышел из кабинета.

– Мария, можете идти обедать. И, если у вас сегодня есть свои дела – не возвращайтесь в офис.

Мария была высококвалифицированной профессионалкой, очень ценившей своё место работы. Поэтому через две с половиной минуты приёмная опустела. Когда за секретаршей захлопнулась дверь, из кабинета дона Каррейра вышел Марэ с бесчувственной сестрой на руках. За ним следовали Эшу, Ошун и хозяин кабинета.

– Везите на ферму Энграсии, сеу Осаин знает, что нужно делать, – говорил дон Ошала. – Марэ, ты ведь останешься с сестрой? Твоя аше придётся как раз кстати.

– Где справедливость? – проворчал Эшу. – Марэ, значит, может ей давать свою аше! А я – нет! С какой стати?

– Идиот, – вздохнула Ошун, ласково убирая с бледного лица подруги вьющуюся прядь волос. – Марэ ведь никогда не врёт! Ума не приложу, как ему удаётся так жить на свете, но…

Эшу покосился на Марэ с отвращением, но промолчал. Дождался, пока тот устроит сестру на заднем сиденье «форда» и придержит дверцу для Ошун, и махнул рукой.

– Поезжайте! У меня дела.

Белый автомобиль сорвался с места. Дон Ошала и Эшу остались стоять у подъезда «Луар». Несколько минут прошло в молчании.

– Что вы хотите за это, дон Ошала? – наконец, тщательно прикуривая новую сигарету, спросил Эшу. – Я теперь у вас в долгу, это понятно… Но хотелось бы знать, чем придётся расплачиваться!

– Ты мне ничего не должен, малыш, – отозвался Ошала. – Я оказал услугу своей дочери, а не тебе.

Эшу недоверчиво покосился на него. Медленно, растягивая слова, выговорил:

– Нана теперь взбесится, уж это точно. Зачем вы это сделали, дон Ошала? Могли бы запросто сказать, что такой номер – не в ваших силах! Лично я бы поверил! Зачем? Взгляните на меня хорошенько! И не говорите, что я – как раз то, что вы хотели бы для своей принцессы! Зачем вам это сдалось, сеньор? Неужто я вам так нравлюсь?!

Ошала внимательно посмотрел на угрюмую обезьянью физиономию Эшу. На подживший синяк на его скуле. На дешёвую сигарету в углу губ, на татуированного паука на мускулистом предплечье, на свисающую с плеч красную линялую майку, на старый ножевой шрам, тянущийся через ключицу… Улыбнулся.

– Во-первых, малыш, ты должен нравиться дочери, а не мне. Во-вторых… Год назад ты у меня на глазах сжёг руки до костей, чтобы выполнить просьбу Эвиньи.

Презрительная гримаса пропала с физиономии Эшу. В глазах мелькнула растерянность. С минуту он и Ошала смотрели друг на друга. Затем Эшу выплюнул окурок, молча тронул двумя пальцами козырёк своей бейсболки, повернулся и неспешно пошёл вниз по улице Чили.

– Малыш!

Эшу замер.

– Мне не нравится то, что выставка Эвиньи в Рио отменена. Может быть, ты разузнаешь, в чём дело? И решишь этот вопрос?

Эшу поднял брови. На миг задумался – и по его физиономии расплылась широкая ухмылка.

– Без проблем, дон Ошала! Всегда к вашим услугам!

В сумерках к публичному дому доны Аниньи подъехал джип с молниями на дверцах. Шанго устало выбрался из машины, задрал голову, недоумевающе сощурился: из дома не слышалось музыки, смеха и воплей. В окнах не мелькали лица женщин. Весёлый дом, не оправдывая своего названия, стоял тихий, тёмный и, казалось, изрядно растерянный.

– Да что они все – передохли? – озадаченно проворчал Шанго, поднимаясь на ступеньку крыльца, – и сразу же отскочил, чуть не сбитый с ног стремительным ураганом.

– Анинья! Любовь моя, ты в своём уме? Куда ты мчишься в таком виде? Почему девочки не работают?

– Куда я мчусь?! – Хозяйка дома, казалось, ничуть не была удивлена встречей. На угольно-чёрной, худющей как жердь Анинье красовалось белое платье с кружевным воротом, на ногах были надеты новые, расшитые раковинами и бусинами шлёпанцы. – Куда я мчусь?! На террейро, мой дорогой, куда и все! Девушек я отпустила с самого утра, они помогали матери Кармеле подготовить алтарь, и эбо, и подношения… Ты представляешь, у Селии, Марии, Нэлы и Жараиньи без следа сошли все язвы! В один час, словно их вовсе не было! Силва и Кабрелия вернулись из больницы: их просто выгнали оттуда на улицу, сказав, что лечиться им не от чего! У Кабрелии заодно и триппер куда-то делся – вот уж воистину чудо, бедная девочка полгода не могла избавиться, никакие уколы не помогали! Короче, сегодня – выходной, и мне некого тебе предложить, мой сладкий! Мне даже самой некогда, при всём моём уважении… Если хочешь – поезжай в Амаралину, там туристы, там уж точно все работают! Им-то что, к ним не спускался Обалуайе прямо перед табачным магазином!

Не переставая стрекотать и восторгаться, громыхая браслетами и ожерельями, Анинья умчалась вниз по переулку. Шанго проводил тоскливым взглядом её белое платье. Чувствуя себя очень одиноким и никому не нужным во всём мире, присел на ещё тёплую от дневного жара ступеньку, метким плевком сбил со стены огромного палочника, ничуть этим не утешился и мрачно полез за сигаретами.

За углом послышался топот ног. Через мгновение оттуда вылетел чёрный подросток с ехидной рожицей. Двух передних зубов у пацана не было. Из-за оттопыренного уха торчал окурок. На запястье блестел красными и чёрными бусинками илеке. Из-за ремня грязных шортов выглядывал пистолет.

– Тебе чего? – хмуро осведомился Король Молний.

– Моё почтение, дон Шанго! – Мальчишка расплылся в улыбке. – Меня просили передать, что дона Ошун вернулась в Бротас!

– Чего? – Голос Шанго изменился против его воли. – Ошун – дома?..

– Да!!! И с обоими малышами! Приехала час назад, моет квартиру! Ругается на всю улицу, что вы развели, уж извините, свинарник, повсюду муравьи и всякая гадость, и что детей никак нельзя держать в таком хлеву!

– Я развёл?! Да меня дома две недели не было!

– Меня просто просили передать, с вашего разрешения, у меня ещё есть дела…

– Стой! Пацан! Кто тебя послал?

Но мальчишки уже не было рядом: лишь мелькнули выгоревшие шорты да послышался из-за угла весёлый смех.

Некоторое время Шанго сидел неподвижно, глядя в потрескавшуюся, расписанную граффити и непристойными надписями стену. Затем выплюнул окурок, встал и пошёл к машине.

К своему дому Шанго подъехал ночью, в кромешной темноте, под хлещущими струями дождя. Из Бротаса, казалось, исчезло всё живое, погасли фонари, не горели окна: электричество по случаю грозы снова отключили. Только со стороны террейро матери Кармелы сквозь шум ливня доносился барабанный бой и радостные голоса: никакой дождь не мог остановить благодарственное служение ориша. Запарковав джип, Шанго некоторое время ещё сидел в кабине, упрямо слушая трескотню радио. Однако, надо было решаться. Собравшись с духом, Король Молний выбрался под дождь – и увидел, что окно его квартиры слабо светится.

В комнате горела свеча, вставленная в стеклянный фонарь. Перед ней стояли керамические фигурки ориша, лежали фрукты, сладости, куски сахара. В банке из-под апельсинового джема стояли цветы. Порывшись в карманах, Шанго добавил к алтарю свою последнюю сигарету и смятую банкноту в десять долларов. Тяжёлым взглядом посмотрел на букет орхидей: чёрные и красные соцветия источали густой, сладкий аромат.

«Кто ей принёс цветы? Ну что за баба, на две недели оставить нельзя, сразу же…»

Несколько секунд Шанго колебался. Затем, насупившись, вытянул руку в сторону цветов. Вспышка молнии, треск – и чёрные орхидеи стали светящимися, белыми. Красные остались прежними[112].

– Вот так! – угрожающе сказал Шанго. Орхидеи благоразумно предпочли промолчать.

Ошун спала на спине, закинув руку за голову и сбросив с себя простыню. Разметавшиеся волосы наполовину скрыли её лицо. Жёлтый свет трепетал на груди, возле которой темнели на постели пятна пролившегося во сне материнского молока. От крутых холмов бёдер ориша любви можно было лишиться рассудка. Чувствуя, как ползёт по спине знакомый жар (что, ну что он мог с ним поделать?!), Шанго покосился в тёмный угол комнаты, отгороженный от москитов куском марли. Там рядышком, в большой тележке из супермаркета, спокойно спали Таэбо и Каинде. Над ними висело ровное золотое, полное игристых пузырьков сияние – аше Ошун. Подойдя, Шанго некоторое время смотрел на своих детей. Затем пожал плечами. Смущённо усмехнулся. Поднял руку – и могучая вспышка красно-белой аше взяла тележку в кольцо. Таэбо наморщил нос. Каинде чмокнул губами. Шанго замер, боясь вздохнуть, – но никто из сыновей не проснулся.

Не проснулась и Ошун. Когда муж осторожно лёг рядом с ней, она улыбнулась, не открывая глаз. Пробормотала: «Любовь моя, там снова дождь?» – и рассмеялась сквозь сон, когда Шанго обнял её. Простыня соскользнула на пол. И, мигнув, погасла свеча под стеклянным колпаком.

Под большим манговым деревом гремели барабаны и пел беримбау: в школе капоэйры «Дети Йанса» шла обычная тренировка. Ветер доносил с дальнего моря острый запах соли, шевелил тёмно-зелёные глянцевые листья, вплетался в нестройный напев:

Zum, zum, zum,

Capoeira mata um!

Onde tem marimbondo —

E zum, zum, zum…

В большой роде стояли и ритмично хлопали в ладоши два десятка человек. В середине круга Йанса отрабатывала с Гильермо армада-ди-мартэлу.

– Почему не бьёшь со всей силой, малыш? Уж если бьёшь, то делай это так, будто тебе не жаль свою ногу сломать! А ты слишком торопишься уйти в защиту! Мартэлу делается с проносом, если промахнёшься одной ногой, вполне можешь… В чём дело, Маринья?

Беримбау в руках чёрной девчушки внезапно умолк. Пение прервалось на полуслове. Йанса прыжком вернулась в положение стоя и сердито повернулась к своим ученикам. Вся рода смотрела в одну сторону. Туда, где в дверях стояли Зе Джинга, мулат Секо и обнимающий их за плечи Ошосси.

Эти трое не появлялись в школе две недели. Не было их и на пляже, где собирались капоэйристы, и на недавнем шоу «Детей Йанса» в Рио-Вермельо. На осторожные вопросы других учеников, почему парни больше не приходят, Йанса лишь пожимала плечами. Задавать вопрос вторично не рисковал никто.

– Целую твоё сердце, местре, – нарушил Ошосси растерянную тишину. – Прошу прощения за то, что много на себя взял, но… Вот эти два раздолбая – мои друзья. Они вбили себе в голову, что, если я поручусь за них, ты примешь их обратно. Я готов ручаться, но ведь моё слово ничего не значит для местре Йанса. Я сто раз повторил им это, но кто меня слушал?

Голос Ошосси был обычным – неторопливым, растягивающим слова. Солнечные зайчики скакали по его смуглой физиономии, путались в лохматых дредах. Джинга и Секо смотрели в разные стороны и, судя по всему, страстно мечтали оказаться сейчас где-нибудь на Северном полюсе.

– Перерыв, галера, – вполголоса распорядилась Йанса – и через минуту в патио остались лишь местре и два её ученика. Ошосси тоже исчез. В тишине ветер шептался с листьями манго, играл с красной ленточкой, привязанной к беримбау.

– Местре, – первым решился заговорить Джинга. – Мы всё понимаем, честное слово. Если – нет, то – нет, это будет справедливо. Но я вот что хочу сказать… Секо не виноват, это я его потащил в тот дом в Ондине. Он не хотел этого, клянусь! Он…

– Брат, я тебе что – пацан? – высокомерно перебил его Секо, – избегая, впрочем, встречаться взглядом с Йанса. – Меня, по-твоему, можно куда-то потащить? Меня можно заставить делать то, чего я не хочу? Не слушайте его, местре. Я сделал то, что сделал… и готов отвечать. Вы ведь… Вы же не примете нас обратно? Мы зря побеспокоили Ошосси?

– Не припомню, чтобы я прогоняла вас, – сухо заметила Йанса.

С физиономии Секо разом слетела надменность. Джинга изумлённо поднял голову, захлопал большими чёрными глазами.

– Местре?..

– Секо прав. Каждый сам выбирает свой путь. И я никогда не беру никаких клятв со своих учеников.

– Но мы ведь обещали вам, местре… – виновато напомнил мулат.

– …потому что сами этого захотели, не так ли? – Йанса взяла в руки беримбау, потрогала струну. Священный инструмент отозвался долгим тягучим звуком. – Я могу научить капоэйре, но я никого не учу жизни. Я сама не хуже и не лучше других людей. Я могу лишь показать вам дорогу, которая мне кажется подходящей, а идти по ней или нет – решать вам. Если вы снова здесь – значит, вы выбрали. И я рада вас видеть, парни.

– И… мы можем остаться? – недоверчиво прошептал Зе.

– Вы же знаете, здесь только одно условие: никакой наркоты. Наркоторговцы тренируются у других местре. Если хотите, могу кинуть адресок.

На физиономиях парней появились осторожные улыбки. Йанса, стараясь не рассмеяться, уже шагнула к дверям, чтобы позвать остальных учеников, но вопрос Секо заставил её обернуться.

– Местре, на террейро все говорят о том, что ориша Йанса сама умоляла Обалуайе снять заклятие с Бротаса… и со своих учеников. Это правда?

– Не знаю, – пожала плечами Йанса. – Я ещё не была на террейро. Но, думаю, нет. Вы же макумбейрос и сами знаете: Обалуайе бессмысленно умолять. Даже его мать Йеманжа бессильна, когда Царь Выжженной Земли хочет кого-то наказать.

– Но ведь… – Зе Джинга во все глаза смотрел на старый беримбау в руках местре. – Но ведь ваш беримбау, он… Он снова у вас? Это значит, что…

– Это значит, что люди в Баие относятся ко мне с уважением! – отрезала Йанса. – И если мои бестолковые ученики теряют где-то дорогую мне вещь, то она рано или поздно ко мне возвращается!

– Но… Местре, мы же… Мы не…

– Мы теряем время, парни! – сурово напомнила Йанса. – Раз уж вы здесь… Секо, бери беримбау! Джинга, марш за барабаны: лучше тебя всё равно никто не играет! Эй, там, галера! Хватит прохлаждаться, все сюда! Продолжаем!

Ученики толпой, толкаясь, ворвались в патио. А там уже рассыпались сухим рокотом барабаны, над которыми сияла улыбкой чёрная физиономия Зе Джинги. Стоящий рядом Секо мерно ударял бакетой по струне беримбау. Его ликующий голос покрывал барабанный бой:

– Ie, viva minha mestre, camara,

Ie, viva minha mestre Yansan,

Ie, que me ensinou, camara!

Жога началась. С минуту понаблюдав за тем, как в середине роды летают Маринья и Гильермо, Йанса незаметно вышла из патио.

Ошосси сидел в кафе напротив. Курил, поглядывал в окно на чаек, режущих синее небо над крышами. Увидев направляющуюся к нему Йанса, он отложил сигарету и поднялся.

– Куда ты смылся? – сердито спросила она. – Тренировка давно идёт!

Ошосси молчал, глядя в лицо мулатки сощуренными зелёными глазами.

– Где тебя носило столько времени, Охотник?

– Дела, местре. Просто дела.

В маленьком кафе было пусто. Чуть слышно жужжал кондиционер. Хлопала крыльями, колотясь в пыльное стекло, синяя бабочка. Хозяин, плотный невысокий мулат, покосился на две застывшие фигуры у дверей. Протянув руку, поймал бабочку, выкинул её в окно и, не оборачиваясь, ушёл во внутреннее помещение.

– Охотник, я знать не знала, что у меня будет ребёнок, – вполголоса сказала Йанса, глядя через плечо Ошосси на грязную картину с видом церкви Святого Бонфима на стене. – Это со мной впервые, и… Мне даже в голову не приходило! Ни на миг! Я не такая дура, чтобы с начинкой в животе являться к Ийами Ошоронга!

Ошосси лишь невесело усмехнулся. Помолчав, сказал:

– У матери завтра день рождения. Она отмечает его на бабкиной ферме, как всегда. Просила меня передать, чтобы ты обязательно приехала. Она тебя ждёт. Говорит, что без тебя и начинать не будет! И знаешь… Если ты когда-нибудь захочешь ещё ребёнка, то лучше Йеманжи в этих делах никто не поможет.

– Ну-у… Для начала, знаешь ли, нужен мужчина! – без улыбки напомнила Йанса.

– Тоже мне, проблема, – присвистнул Ошосси. – Объявишь общегородской кастинг и выберешь самого лучшего! Кстати, как ты умудрилась оплатить аренду?

– Аренду?.. – Смена темы разговора оказалась столь стремительной, что Йанса опешила. – Но… в чём вопрос? Оплатила как всегда: пятого числа, дону Тико из рук в руки… Он же берёт только наличными!

– Ты сумела достать денег? У кого-то заняла? Не кредит, надеюсь? В этих банках одно жульё! Наш Марэ говорит, что…

– Охотник, ты пьян?! – рассердилась Йанса. – С какой стати мне занимать деньги, когда они у меня были? Ты же сам играл с теми грингос! Которые заплатили тысячу долларов за бой со мной! Я эту тысячу отдала за два месяца сразу и теперь до марта не должна дону Тико ничего! Ошосси… В чём дело?

– Деньги… от грингос? – медленно переспросил Ошосси, и выражение лица у него сделалось точь-в-точь такое же, как несколько минут назад – у Секо и Джинги. – Те самые доллары? Которые лежали…

– …в шкафу под майками! – Йанса, наконец, разозлилась всерьёз. – Перестань строить из себя идиота, Ошосси! Как будто ты не знаешь, где в нашем доме лежат деньги!

– И они что… Они были там?

С минуту Йанса молча, в упор смотрела на него. Затем отрывисто сказала:

– Всё, Охотник. Ты меня достал. – и, резко развернувшись, вышла из кафе.

С минуту Ошосси стоял не двигаясь. Затем пробормотал:

– Огун… Эшу… Вашу мать!.. – И стремглав вылетел следом.

Он догнал Йанса уже на середине улицы – и через мгновение вся Ладейра огласилась пронзительным визгом тормозов, оглушительными сигналами и отборной бранью:

– Дьявол, да что такое?! Идиоты! Чуть столб не снёс из-за вас!

– Эй вы там, свихнулись, дети мои? Нашли место! Здесь проезжая часть!

– А если бы я вас задавил?! Садись в тюрьму из-за таких вот придурков! У меня четверо детей, между прочим!

– Смотрите-смотрите, как он её целует! С ума сойти можно…

– Эй, парень, не останавливайся! Не смей отпускать даму! Я снимаю!

– Фу, какая гадость… Куда катится эта страна, спрашиваю я вас, если такое творится на улице средь бела дня? В двух шагах от церкви?!

– Завидуйте потише, сеньора! Зачем всей улице знать, что с вами такого никогда не случалось?

– Подумать только, как в сериале… Сеньорита, а вам здорово повезло с мужчиной!

– Да это же местре Йанса! Охотник! Мои поздравления! Давай в объезд, галера: это, похоже, надолго…

Мануэл Алмейда, стоя у окна своего кабинета-студии в четыре часа утра, судорожно глотал из большой кружки кофе. Кофе был чёрным, густым, крепким, горьким. Осточертевшим до смерти. Но другого способа удержаться на ногах Алмейда не видел.

Первый сон, приснившийся ему пять дней назад, был ярким, ощутимым, реальным, как 3D-фильм. Мануэл, босой и голый, весь в поту, нёсся по тёмным улицам незнакомого квартала. Под ногами хрустел мусор, обёртки от чипсов и сигарет прилипали к ступням, вдоль стен шмыгали тени, откуда-то слышался истошный женский визг… Мануэл не знал, от кого он так отчаянно спасается, но тяжёлое, хриплое, со свистом дыхание слышалось совсем рядом и уже обжигало обнажённую спину… Он свернул в пустой проулок, где теснились мусорные баки, задыхаясь, прижался к стене. Вздрогнул, увидев спящего на асфальте человека. В первый миг накатило облегчение: он не один. Затем сделалось страшно: что, если этот бродяга мёртв? Мануэл подошёл к спящему, наклонился. Дыхания не слышалось. По спине снова побежали мурашки. Преодолевая неприязнь (он не любил прикасаться к другим людям), Мануэл взял бродягу за плечо, с усилием повернул – и завопил от ужаса. На него смотрело собственное мёртвое лицо. По выкаченным неподвижным глазам ползали муравьи. Из разорванного живота, перемазанные в чёрной крови, деловито выбирались, переползая на обрывки майки (он сам купил эту майку в Сан-Паулу!) большие крылатые тараканы. Мануэл заорал…

…и проснулся. Сел в постели, судорожно дыша. По спине бежал холодный пот. В открытом окне стояла луна. Внизу шумел город. Марсия лежала рядом, завернувшись в простыню. Шумно вздохнув от облегчения, Мануэл некоторое время приходил в себя. Когда руки перестали дрожать, а спина высохла, он небрежно тронул за плечо девушку. Они познакомились на вечеринке лишь накануне, но студенточка художественной академии была в таком восторге от знакомства со знаменитым Алмейда, что радостно согласилась выпить кайпириньи у него дома. Решив, что хороший секс должен изгнать остатки кошмара, Мануэл потянул Марсию на себя. Она сразу же проснулась и повернулась к нему с широкой улыбкой – в которой зубов было не менее пяти десятков. Огромный акулий рот занимал половину лица. Ледяные липкие руки нежно обхватили Мануэла за шею. Пустые глаза Марсии напоминали пластиковую упаковку. Мануэл завизжал не своим голосом, отдирая от себя мёртвые пальцы, вскочил…

…и пришёл в себя. В окно по-прежнему смотрела луна. Рядом никого не было. Мануэл кинулся на кухню, по пути зажигая повсюду свет. В коридоре он задел плечом большое зеркало, чудом не сбросив его со стены, споткнулся о собственные брошенные на полу ботинки, выругался пересохшими губами. Склонился над раковиной – и его вырвало съеденной за ужином лазаньей. После этого сразу стало легче: Мануэл даже сумел выкурить сигарету и выпить пару стаканов воды. Затем рухнул на стул, вытянул ноги, прижался спиной к подоконнику. Ошалело подумал, что пора завязывать с маконьей: нервы стали ни к чёрту… Мало того, что Габриэла, эта сука, сбежала неизвестно куда и не отвечает на звонки, мало недавнего потопа, мало убытков… так ещё и это! Заглотав третий стакан воды, Мануэл подумал, что хорошо бы выпить чего-нибудь покрепче, открыл холодильник… и с воем шарахнулся в сторону. По полкам ползали жирные белые черви: два из них упали студенистыми комками на его босую ногу. Завопив, Мануэл стряхнул их – и увидел, что в холодильнике, заботливо завёрнутая в пищевую плёнку, лежит его собственная голова. Он отчётливо видел в своём полуоткрытом рту, между лиловыми губами, зуб с недавно выпавшей пломбой.

С придушенным криком Мануэл кинулся в коридор, заозирался в поисках телефона (скорее, скорее, звонить в полицию!), увидел в зеркале свою перекошенную физиономию… и Марсию, стоящую в дверях спальни. Она улыбалась чёрной трещиной рта и протягивала ему мобильник. Теряя сознание, из последних сил Мануэл ударил кулаком в зеркало, оно раскололось. Марсия хрипло захихикала и шаловливо бросила в него телефоном. Густая кровь хлестнула Мануэла по лицу, залила глаза, и…

…луны в окне больше не было. По пустой улице вкрадчиво ползли рассветные лучи. Мануэл сидел на постели. Чудовищным усилием воли он заставил себя выглянуть в коридор. Зеркало было целым, на полу лежали ботинки. Дверь в кухню была прикрыта, и Мануэл знал: никакой силой он не заставит себя заглянуть туда.

Около часа Алмейда сидел на кровати, уставившись в стену и боясь даже покоситься вправо – туда, где он видел Марсию (Что за чёрт, девчонка ведь так и не согласилась пойти к нему в гости! Это же был сон, только сон!). Когда над крышами появилось солнце, Мануэл набрался храбрости и всё-таки вошёл в кухню. Сварил кофе. Выпил чашку, вторую, третью. Принял душ. И начал собираться в офис.

На вторую ночь всё повторилось. Кошмары были чёткими, ясными, реальными, переходящими один в другой. Мануэл уже не мог понять, где явь, где сон, где он сам – настоящий, а где – фантом из чудовищных грёз. На третью ночь он решил не ложиться вовсе, уехал в клуб, пил, танцевал с женщинами, даже целовался с какой-то мулаткой в своей машине, но пригласить женщину к себе не решился. Вернувшись домой под утро, повалился не раздеваясь на постель, едва успел подумать, что после такой усталости будет спать как убитый… и через минуту уже сидел торчком, трясясь как в лихорадке и таращась на заходящую луну в окне.

На четвёртую ночь Мануэл решил не спать дома и отправился в отель. В три часа ночи постоялец из соседнего номера обратился к горничной, а та, услышав дикие вопли из запертой комнаты, вызвала охрану, полицию и врачей. Мануэлу пришлось давать унизительные объяснения и провести остаток ночи за столиком круглосуточного кафе, поглощая чашку за чашкой эспрессо под изумлённым взглядом хозяина.

И вот сейчас Мануэл Алмейда стоял у окна своей рабочей студии, совершенно разбитый, испуганный, отчётливо понимая, что сходит с ума. Что делать, он не знал. Транквилизаторы, которые ему выписал накануне знакомый психиатр («Только между нами, сеньор Родригес, не хочется обращаться к врачам, у меня всего лишь переутомление, сами понимаете, как это бывает…»), не помогли. Как быть? Продолжать накачиваться кофе? Но сколько ещё ночей он сможет продержаться? Две? Три? И что потом? Соседи по этажу уже посматривают косо. Будто мало было недавнего потопа, а разве он, Мануэл, виноват в том, что прорвало трубы?.. Скоро к подъезду дома в Барра-да-Тижука подкатит амбуланса и известного на весь Рио владельца художественной галереи насильно увезут в клинику… Что скажут его партнёры, его клиенты, вся тусовка? Мануэл Алмейда – психопат? Наркоман? С ним нельзя иметь дело? Будь проклята маконья, неужели всё дело в ней? Но ведь Мануэл всегда был так осторожен! Он не поднимал дозу, никогда даже не пробовал серьёзных наркотиков, у него не было галлюцинаций… и вот! Что же теперь?!. Что?..

– Моё почтение, сеу Алмейда! Прекрасное утро, верно?

Низкий тягучий голос раздался за спиной так неожиданно, что Мануэл чуть не завизжал от страха. С огромным трудом сдержавшись, он напомнил себе, что сейчас утро, что никаких кошмаров пока ещё быть не может, что он не спит, что это, должно быть, кто-то из новеньких уборщиков, которому ещё не объяснили, что хозяина галереи не стоит тревожить житейскими разговорами… Шумно выдохнул – и недовольно сказал:

– Отличное утро! Вы ещё не убрали в моём кабинете?

– Бросьте, у вас и так чисто! Так я зайду? У меня пустяковое дело…

Мануэл недоумённо обернулся. Ничего не понимая, смотрел на то, как в кабинет неспешно заходит чёрный парень в драных джинсах и измятой красной майке. Бейсболка раннего гостя была сдвинута на затылок, обезьянья физиономия излучала добродушие и опасность. Такие парни могли появиться в кабинете хозяина «Армадиллу» только с одной целью. И Мануэл быстро проговорил:

– Я здесь один. Я не трону кнопку охраны. Денег у меня с собой мало, но есть часы, айфон и…

– Можете хоть сесть на эту вашу кнопку, сеу Мануэл: она не работает, – ухмыльнулся парень, одновременно поднимая руки и поворачиваясь вокруг собственной оси, чтобы Алмейда мог убедиться: за ремнём его джинсов нет оружия. – Вы же видите – я пустой. Просто зашёл поговорить.

– Кто вы такой? – ошеломлённо спросил Мануэл. Кнопка охраны была под столом. Алмейда с силой нажал её. Кнопка не работала.

– Да бросьте, сеу Мануэл! – рассмеялся неожиданный посетитель, непринуждённо разваливаясь в кресле напротив стола. – Паскудно выглядите, надо вам сказать! Ночные кошмары – неприятное дело. Особенно когда нет никакой защиты… Когда вы в последний раз были на макумбе? Когда вспоминали о своём Святом? Впрочем, кого я спрашиваю: кариоки хуже белых… Все эти головы в холодильнике, черви, тараканы, собственные вывороченные кишки… А когда у женщины слишком много зубов, так никакого стояка не может быть, уж я-то знаю, поверьте! И кофе тут не поможет, только хуже окажется! И кто вас учил запивать этот ваш феназепам – эспрессо?!.

Мануэл онемел. Чувствуя, как у него начинают трястись руки, в упор уставился на парня. Тот снова широко улыбнулся, показав прекрасные большие зубы. Достав пачку сигарет, вежливо протянул её через стол.

– Хотите? С маконьей, вы правы, пора завязывать, а просто закурить – всегда полезно!

– Кто вы такой? – хрипло повторил Мануэл. – Как вы могли узнать? Как вы… Чего вы хотите от меня? Денег? Протекции? Чего?!.

Парень неторопливо закурил, выпустил облако дыма. Едва удерживаясь от истерики, Мануэл смотрел в его некрасивое, большеротое, добродушное лицо.

– Мне от вас ничего не нужно, – наконец, лениво выговорил гость, гася сигарету о подошву разбитого шлёпанца и засовывая окурок за ухо. – Я здесь для того, чтобы исправить одну несправедливость. Согласитесь, сеу Мануэл, нечестно запрещать выставку только потому, что вас немного полили водичкой? И разве порядочные люди так обращаются с женщинами?

– Что? – В первую минуту Алмейда не поверил собственным ушам. Затем нервно, отрывисто рассмеялся. – Так вы… ты… Тебя наняла эта идиотка Каррейра? Чёрт возьми, мне и в голову не могло прийти, что… – Он осёкся, потому что в руках парня с резким щелчком раскрылся нож. Как заворожённый, Мануэл уставился на короткое, с синеватым блеском лезвие. Он мог бы поклясться, что парень не тянулся за ним в карман. Он вообще ничего не делал! Не убирал рук со стола!

– Сеу Мануэл, мы ведь с вами приличные люди, – проникновенно сказал незнакомец, вертя нож в пальцах. – Несправедливости быть не должно! Вам не нравятся картинки моей Эвиньи?

– Они… очень профессиональны, не спорю… У сеньориты Каррейра есть чувство цвета… и композиции… Её палитра всегда неожиданна… Но…

– Ну вот, сами же видите! Я ничего не смыслю во всём этом, но знающие люди говорят, что Эва – настоящий мастер! Зачем же было так некрасиво поступать? Нет, выставку отменять незачем. Вы согласны?

Трусом Мануэл Алмейда всё же не был.

– Вы мне угрожаете? Хочу напомнить, что я – хозяин «Армадиллу», и никто, кроме меня, не решит, что выставлять, а что не выставлять в моей галерее! И если сеньорита Каррейра считает…

– Ну, разумеется, разумеется, – мягко перебил его гость, поднимаясь из кресла. – Остаётся надеяться, что и своим снам вы тоже хозяин. Что ж, я уверен: вы сделали для меня всё, что могли! Всего хорошего, сеу Мануэл!

– Постойте! – завопил Алмейда, чувствуя, как ледяная волна заливает живот. – Постойте!

Парень, казалось, только этого и ждал. Метнувшись от дверей, он вскочил на стол перед Мануэлом, и глаза его приблизились. И в этих глазах Мануэл увидел расколотое зеркало, тьму и чудовищный лунный свет.

– Не беспокойтесь, сеу Мануэл, сегодня ночью вы будете спать спокойно. И завтра тоже. Я всё понимаю: вам нужно прийти в себя. Но если выставка Эвы Каррейра не откроется через два дня – вам снова станет весело по ночам! Эшу никого не просит дважды.

– Хорошо… Хорошо. Я согласен… да. Подготовка к выставке начнётся уже сегодня… Я… должен позвонить Эве?

– Было бы неплохо, – одобрил парень, легко спрыгивая со стола. – Да – упаси вас бог сказать ей, что я тут был! И про сны тоже ничего не рассказывайте. Ну подумайте сами – кто вам поверит?.. Ни фига себе, какие у вас тут зверюги! А зубищи-то!

– Но… кто же вы такой? – в который раз беспомощно спросил Мануэл, глядя на то, как парень с увлечением тычет пальцем в стекло огромного аквариума, за которым плавали две пираньи. – Откуда вы… Как вы смогли… Где гарантии, что мои кошмары… Что они не вернутся?!

Парень, отвернувшись от аквариума, уставился на Мануэла… и вдруг расхохотался – громко, весело и заразительно, как ребёнок.

– Гарантии, сеу Мануэл? Бросьте! Что можно гарантировать в этой нашей жизни? Просто не сердите ориша. И не ссорьтесь с Эшу. И всё будет хорошо!

Дверь захлопнулась. Мануэл Алмейда, весь в поту, без сил откинулся на спинку кресла. Из коридора снова послышался весёлый смех – и всё стихло.

Над цветущими кустами у дома старого Осаина вились светлячки. Белые цветы гибискуса, казалось, слабо светятся в вечерних сумерках. Здесь всегда обитало множество вагалуми, но в этот вечер они словно сошли с ума и плясали над гибискусом целым сонмом, озаряя листья и цветы трепетным зеленоватым сиянием.

«И откуда их столько взялось? – думал Рокки, сидя на крыльце и разматывая бинты на левой ноге. – Неужели это потому, что исчезли птицы? Так, глядишь, нас тут съедят насекомые…»

Из дома доносился слабый звон посуды и шипение дендэ: отец жарил маниоку на ужин. Невнятно бормотал древний телевизор: передавали футбольный матч из Сан-Паулу. Освещённую площадку перед крыльцом торжественно переползала серая черепаха. За ней, двигаясь по прямой, как заводной автомобильчик, появился броненосец-татубола. Замер на миг, почуяв человека, приготовился было свернуться в клубок, – но Рокки не шевелился, и татубола, помедлив, отправился по своим ночным делам. Со стороны фермы доны Энграсии донёсся чей-то смех, весёлый, поддразнивающий разговор: кажется, туда снова съехалась семья.

Глубокие раны, оставленные две недели назад топором Ийами, уже затянулись. Рокки даже думал о том, чтобы не перевязывать их больше. Некоторые вещи на воздухе заживают лучше и быстрей… На ступеньке крыльца стояла жестяная миска с густой, терпко пахнущей мазью, которую отец всё утро варил на кухне. Рокки, морщась, начал смазывать рубцы. В первый миг ногу пронизывала страшная, до темноты в глазах, боль – но вскоре она затихала, а через минуту проходила совсем. «А отец ещё в силе, надо же! Глядишь, и впрямь скоро всё заживёт…»

Скрипнула калитка. Послышались шаги. Рокки поднял голову. По дорожке к дому медленно, то и дело останавливаясь, шла Оба. К груди она прижимала две кастрюли, обвязанные полотенцами. Рокки отставил в сторону миску. Хотел было подняться, но ноги немедленно отозвались острой болью.

– Доброй ночи… дон Рокки, – запнувшись, поприветствовала его Оба. – Не вставайте, ради бога! Прошу простить, что я так поздно… Мясо всё никак не доходило! Я принесла вам фейжоаду. И акараже с креветками. По-моему, получилось неплохо.

– Спасибо. Я слышал, как ваши подъезжали. Снова макумба?

– Нет. Просто завтра день рождения доны Жанаины. Приедет много гостей, и мы прибыли заранее, чтобы успеть всё приготовить. Вы ведь придёте к нам, дон Рокки? Дона Жанаина непременно заглянет к вам сама, чтобы пригласить…

– Передай ей, чтобы не трудилась. Я очень ей благодарен, но… – Рокки помолчал, пытаясь подобрать слова. – Я отвык от шума. И от людей. И никогда не любил… всего этого.

– Я… понимаю, да. Думаю, дона Жанаина поймёт тоже.

В темноте повисло неловкое молчание. Оба поставила свои кастрюли на перевёрнутый ящик у крыльца, отогнала светлячка, усевшегося ей на волосы. Рокки внимательно наблюдал за молодой женщиной, отодвинувшись от лунного света в тень. В кухне прекратился звон посуды, почти смолк телевизор. Рокки усмехнулся – и только сейчас заметил у калитки огромную фигуру, почти слившуюся с зарослями гибискуса.

– Твой мужчина тоже пришёл? Боится за тебя?

– Да, Огун, он… Он захотел пойти со мной. Дело в том, дон Рокки, что… – вконец смешавшись, Оба умолкла и принялась комкать в руках полотенце. Рокки смотрел на пляшущих над кустами светлячков и благодарил бога за темноту вокруг. За благословенную тьму, которая помогла ему овладеть собой. И голос Рокки, когда он обратился к Оба, звучал почти как обычно.

– Ты что-то хотела сказать мне, дочь моя.

– Да, дон Рокки. Хотела. – Оба шумно вздохнула и решительно повесила перекрученное полотенце на перила. – Я хотела спросить, с вашего позволения… Что вы собираетесь теперь делать?

Рокки молчал.

– Извините меня, дон Рокки, я понимаю, что не имею никакого права спрашивать, но… Но ведь вам не нужно больше прятаться, не так ли? Ваша сестра сейчас успокоилась в мире эгунов. Эуа и Ошумарэ дали ей ребёнка, и Ийами Ошоронга больше не потревожит вас. Вам нет никакой нужды возвращаться в тюрьму.

– Это так, – ровным голосом подтвердил Ироко.

– Ну вот… И я подумала… Я решила, что, может быть… Дон Рокки, мои дела сейчас идут хорошо. У меня свой ресторан в Бротасе. Не бог весть что, но люди приходят с удовольствием. Есть где жить, квартира небольшая, но места хватает. Я подумала, что вы… Что вам, возможно, захочется перебраться ко мне.

Наступила тишина, прерываемая лишь стрёкотом цикад. Рокки сидел не поднимая взгляда. По его ноге деловито взбирался большой паук.

– Малышка, – наконец, послышался голос – понизившийся настолько, что Оба пришлось подойти ближе. – Верно ли я тебя понял? Ты приглашаешь к себе в дом чужого человека, всю жизнь просидевшего в тюрьме? И полковник согласен на это?

– Мой мужчина не вмешивается в мою жизнь, – тихо, но твёрдо проговорила Оба. Она не решилась опуститься на ступеньки рядом с Рокки и присела напротив него на ящик. – И… И вы ведь сами знаете, что не чужой мне. Так уж вышло.

– Девочка, пойми меня правильно, но… Нельзя звать к себе первого встречного лишь потому, что твоя мать когда-то с ним переспала.

– Вы – мой отец, дон Рокки. С этим ничего нельзя поделать, – упрямо возразила Оба.

– Твой отец – Ошала. Он вырастил тебя и воспитал.

– Я благодарна ему за это.

– Но?..

– Но нельзя оставлять на улице своих родителей.

Рокки негромко рассмеялся. Паук, свалившись с его ноги, испуганно убежал в траву.

– Да, я вижу, Ошала воспитал тебя хорошо. Но я не приму твоего предложения.

– Нет? – Оба помолчала. – Выходит, вам тоже не нужна такая дочь?

Рокки резко поднял голову. Оба встретила его изумлённый взгляд грустной улыбкой. Глаза её сильно блестели в темноте. И, испуганный этим блеском, Рокки заметил, что губы молодой женщины дрожат.

– Чёрт меня возьми, кто… Кто мог такое тебе… Кому может быть не нужна такая дочь, как ты?! Что ты говоришь, малышка?

– Дон Рокки, это старая история, и незачем сейчас вспоминать её, – тихо проговорила Оба. – Вы ведь умный человек и понимаете: люди не меняются. Моя мать осталась такой же, какой была тридцать лет назад, когда вы… её любили. Я не жалуюсь и не обвиняю её. Мама не виновата в том, что родилась такой. Но… Но… Но я всю жизнь, как последняя дура, ждала, что хоть кто-нибудь защитит меня от неё!

– Я ведь тоже не сделал этого, девочка.

– Вы и не могли. Вы даже не знали, что я есть на свете. Я и Обалу. Но, дон Рокки… – Оба вдруг, словно разом решившись, пересела на крыльцо рядом с тяжело молчавшим мужчиной. Холодные пальцы несмело коснулись локтя Рокки. – Я уверена – если бы вы только знали… Если бы вы знали о том, что у вас есть дочь… и сын… Вы бы не стояли в стороне, нет! Тогда, в лесу Ийами… Вы пришли умереть лишь потому, что опасность грозила детям Йеманжи! Детям женщины, которая относилась к вам по-доброму тридцать лет назад! Ведь это так, дон Рокки?

– Ты слишком хорошо думаешь обо мне, дочь моя.

– Я ошибаюсь?

Рокки молчал, уставившись в темноту. До Оба доносилось его отрывистое, тяжёлое дыхание.

– Вы много лет прожили в тюрьме. Там был ваш дом, там вы ничего не боялись. Но вы ушли оттуда, зная, что мёртвая сестра сразу же найдёт вас! Ушли потому, что вас позвал кто-то не чужой вам…

– Ты ведь знать не знала, что делаешь, когда оживила плоды гамелейры, – хрипло сказал Рокки, не поднимая головы.

– Да, не знала. Знай я об этом раньше – посадила бы их четырнадцать лет назад. И мы не потеряли бы столько времени. И Обалу… Он тоже, я уверена… Просто должно пройти время… – Не договорив, Оба тяжело вздохнула. Некоторое время пожилой усталый человек и молодая женщина сидели молча, один – глядя в землю, другая – следя блестящими от слёз глазами за беззаботным танцем светлячков.

– Вы вправе поступать как знаете, дон Рокки. Конечно же. Но я прошу вас… Я очень хотела бы, чтобы вы приехали ко мне в Баию. У меня хватит места, вам будет спокойно в моём доме. У нас красивый квартал, прекрасные соседи. Я даже новый телевизор купила на днях! – Оба грустно улыбнулась, украдкой вытерла слёзы. – Вы, можете, конечно, счесть меня круглой дурой. Может быть, так оно и есть, ничего не скажу. Но человек не должен жить один, когда у него есть дети. Это неправильно, дон Рокки. Это совсем нехорошо.

Рокки не ответил. Но когда Оба, собравшись с духом, неуверенно коснулась его плеча, огромная, шершавая ладонь накрыла и сжала до боли её руку.

– Я… подумаю о твоих словах. Обещаю.

– Спасибо. – Оба поднялась. – Так я пойду, уже поздно. Ешьте фейжоаду, она ещё горячая.

– Доброй ночи, дочь моя.

– Доброй ночи… отец.

– Вот ведь дьявол… – пробормотал Рокки, когда платье Оба исчезло в зарослях. В ответ ему, словно в насмешку, из чёрных кустов ухнула сова.

Из дома появился дон Осаин. В его руках были две миски, блюдо с плодами манго. Ни слова не говоря, он поставил посуду на ступеньку, принёс оставленную Оба фейжоаду, снял полотенце со второй кастрюли. Рокки поднял голову.

– С ума сойти, как пахнет!

– Твоя дочь прекрасно готовит.

– Но… я не понимаю…

– Я тоже. Но эта девочка упрямая, как ты. И будет ждать твоего ответа. Подумай, сын. А пока что – ешь. Такая еда не должна пропасть зря, а завтра это будет уже совсем не то.

Через минуту отец и сын молча, сосредоточенно жевали мясо с фасолью. В тёмном саду самозабвенно пела куруру. Вагалуми беспечно плясали над цветами, и фиолетовое, насквозь пронизанное звёздным светом небо светилось в разрыве ветвей.

– Что? Когда? Мануэл, я плохо слышу тебя, говори громче! – Эва плотнее прижала телефон к уху, свободной рукой зажала другое ухо. – Прости, здесь такой шум! Нет, я не в Баие, я на ферме бабушки, у нас праздник… что? Моя выставка? Нет… Нет… Не возражаю, конечно… Но ведь, кажется, ты говорил… Прямо завтра?! Боже мой… Конечно… Спасибо… Конечно, очень рада… Д-да, постараюсь быть. Спасибо, я тебе очень благодарна.

Выключив телефон, Эва в задумчивости опустилась на крыльцо веранды. Никто не обращал на неё внимания. И двор, и дом были полны народу. Музыкальная колонка гремела самбой на весь лес: возле старых качелей танцевали дети. На утоптанной площадке за домом ныл беримбау и летали полуобнажённые фигуры: Йанса собрала роду. Машины и мотоциклы продолжали подъезжать: казалось, полгорода прибыло сюда, на старую ферму, отмечать день рождения Жанаины. Под питангейрами стоял огромный стол. Женщины носились из дома на улицу с посудой, бутылками, закусками и салфетками, а из кухни, как капитан из рубки, громогласно распоряжалась Оба:

– Болиньос уже можно подавать! И салаты! И шиншин! И акараже! Ватапа готова, Габи, забери её! Эшу! Эшу! Да что же это за проклятье? Отойди от бригадейрос, это же для детей! Святая Дева, он уже половину съел! Дона Жанаина, что, по-вашему, лучше подать сначала – мокеку, сарапател или фейжоаду?

– Всё сразу, дочь моя! Всё равно съедят за три минуты! Ошосси! Как там шурраско? Может, лучше я это сделаю?

– Женщины, вас нельзя подпускать к мясу… – бурчал Ошосси, который стоял под манговым деревом и внимательно следил за говяжьими рёбрышками, жарящимися на углях. – Вы только испортите всё! Обинья, успокойся, уже почти готово! Йанса, любовь моя, что ты так вопишь? В чём дело?

– Поди сюда немедленно, Охотник! Тут полковник не хочет со мной играть! Говорит, что всё позабыл и только зря опозорится…

– Позабыл он, как же… Детка, но я же тоже не могу! Если я спалю мясо, Оба меня убьёт! Пусть Шанго поднимет задницу!

– Ничего он не поднимет! Они с Ошун час назад закрылись наверху и…

– Поня-а-атно… Эй, кто-нибудь! Эшу! Марэ! Огун! Разорваться мне тут?! Мясо уже почти готово, отворачиваться нельзя!

– Иди, я пригляжу. – Огун неторопливо подошёл к углям и, прихлёбывая пиво из банки, ответственно уставился на покрытые румяной корочкой, сочащиеся коричневым соком говяжьи рёбрышки. Ошосси унёсся к капоэйристам, и через мгновение над воротами замелькали два вихря: лохматых дредов и унизанных терере косичек.

На веранде тоже негде было повернуться. Дона Кармела и ещё несколько таких же солидных, одетых в белые платья сеньор пили за столом кофе из крошечных чашечек. На перилах висели и смеялись дети. Кто-то лежащий в гамаке с упоением дымил сигаретой: дым поднимался клубами. У ступеней крыльца на перевёрнутом ящике сидел Обалу. Рядом на траве валялись его костыли. Эва улыбнулась, подумав о том, что брат нарочно выбрал это место: каждые две минуты мимо него проносилась Габриэла. Вот и сейчас подруга появилась из кухни с тарелкой акараже. Пробегая мимо Обалу, она на лету сунула ему пончик, улыбнулась, отбросила с лица волосы и помчалась дальше. Обалу сунул в рот тёплый акараже, чертыхнулся, уронив в траву одну креветку. На его некрасивом лице застыла недоверчивая, смятенная улыбка. Глаза не отрываясь следили за тонкой фигуркой Габриэлы. «Что из этого получится? Чем это закончится? – в который раз подумала Эва. – Мне страшно до сих пор. А им… похоже, всё равно.»

– Ну и слава богу, – сказал за её спиной голос Марэ. Брат подошёл, на ходу откусывая пирожок с жоябадой. – Хуже, чем было, всё равно не окажется, правда?

– Ты всё-таки лазишь в моё ори? – задумчиво спросила Эва.

– Ничего подобного! – обиженно отозвался Марэ. – Ты никогда не думала, что мы иногда просто мыслим одинаково? Я ведь всё-таки твой брат.

– Моих братьев здесь полон двор!

– Но кровных по отцу и матери – один я, как недавно выяснилось, – улыбнулся Марэ. – С кем ты сейчас разговаривала?

– С Мануэлом Алмейда. Представляешь, моя выставка открывается завтра!

– Это же замечательно, Эвинья! – обрадовался Марэ. – Ты уже заказала билет на самолёт? Нет? Вот и не надо: я закажу сам и полечу с тобой!

– Но… как же так? Марэ, я ничего не понимаю! Я была уверена, что выставки вообще не будет! Я же тогда чуть не убила Мануэла своей кешадой! И сказала ему много чего… нехорошего. И тот потоп… И Габриэлу от него увезла тоже я, и…

– Значит, Алмейда всё же оказался здравомыслящим человеком. – Марэ говорил невнятно из-за засунутого целиком в рот пирожка. – Видишь ли, если то, что я про него слышал, – правда, то бизнесмен он гораздо лучший, чем художник. Если он чует выгоду – все личные чувства и предпочтения будут засунуты очень глубоко.

– Но…

– Поверь, на тебе Алмейда заработает немало. Так что в его интересах забыть и про ту кешаду, и про потоп. И даже про Габриэлу!

– Ты имеешь какое-то отношение к этому? – в упор спросила Эва.

Марэ недоумённо улыбнулся.

– Конечно же, нет! Я едва знаком с Алмейда! И в Рио выставлялся всего дважды… – Он помолчал, машинально отгоняя от себя сигаретный дым, плывущий из гамака. Осторожно спросил:

– Мне показалось, или Эшу в самом деле избегает тебя?

Эва только вздохнула.

Всю минувшую неделю она и Марэ провели на ферме бабушки. После болезненного процесса отделения аше Эва была совсем слаба. Страшно горел и саднил рубец на груди. Кружилась, словно после тяжёлой кровопотери, голова. Невозможно было ничего съесть: тут же подступали позывы рвоты. По ночам приходили чудовищные сны. Брат не отходил от неё. Раз за разом радужная сверкающая аше Марэ вливалась в сердце и голову Эвы, наполняя их силой. Каждый день приходил дон Осаин, приносил травяные отвары, обеспокоенно бурчал о том, что, может быть, и незачем было Ошала так мучить девочку… Однажды ночью появилась бабушка Энграсия и, отослав Марэ спать, сидела до утра у изголовья внучки, гладя её влажные от пота волосы и вполголоса рассказывая старую историю про ориша Эуа, которой не нужны были женихи, потому что она любила рисовать. А наутро неожиданно пришёл Ироко. Сначала он долго смотрел на едва живую от слабости девушку. Затем сел на пол у кровати и положил свою огромную ладонь на голову Эвы. Через минуту поднялся и спокойно объяснил:

«Я забрал её сны. Все они сегодня будут сниться мне.»

«Эва видит кошмары!» – встревоженно предупредил Марэ. Рокки усмехнулся и ушёл.

Эва проспала крепко и без сновидений целую ночь. И проснулась на рассвете, когда колибри подняли привычный писк у поилки, а тень мангового дерева едва отпечаталась на подоконнике. Грудь больше не болела. Ещё слегка кружилась голова. Но в сердце было тихо и спокойно. Увидев спящего в кресле Марэ, Эва улыбнулась и осторожно, на цыпочках выбралась из спальни. Сварила и выпила кофе в солнечной тишине кухни, вышла на веранду, взяла в руки блокнот и карандаш, села на влажную от росы ступеньку – и забыла обо всём на свете. Она даже не заметила, как пришёл дон Осаин с очередной настойкой в банке из-под фасоли, как старик, покачивая головой, несколько минут наблюдал за сосредоточенно работающей девушкой, как уверенно вылил свой отвар под корни питангейр и тихонько ушёл, улыбаясь.

А на другой день приехали Жанаина, Габриэла, Оба, Йанса, Ошун с детьми. Старая ферма наполнилась беготнёй, смехом, детским писком, грохотом кастрюль – началась подготовка к празднику. И Эва была просто счастлива от того, что может вместе с другими отмывать дом, наводить порядок в саду, помогать Оба, мыть и чистить бесконечные овощи и морепродукты, готовить начинки для акараже, растирать какао с маслом для бригадейрос, смеяться и болтать, зная, что теперь уже всё позади…

– Эшу приехал совсем недавно. Ты его видела? – Марэ внимательно смотрел на сестру.

– Да. И он даже не поцеловал меня.

– Ну… Эшу такой, какой есть. По-моему, он никогда не вырастет.

– Я знаю.

– Но, может, всё-таки поговоришь с ним? Я не хочу вмешиваться в твою жизнь, Эвинья. Но, если ты завтра улетишь из Баии, ни слова не сказав Эшу, – никто не знает, каким способом ему захочется утешиться! Чего доброго, нам хватит потом расхлёбывать на всю оставшуюся жизнь! А Огун, между прочим, тоже завтра улетает!

– Марэ, я ведь не против, – печально улыбнулась Эва. – И я не обижена на Эшу. Но ведь это он не хочет со мной говорить.

С минуту Марэ молчал, глядя на клубы сигаретного дыма, висящие над верандой.

– Может, было бы лучше, если бы Эшу остался твоим братом?

– Теперь уже поздно об этом думать, не так ли?

– Мне не нравится, когда кто-то делает тебе больно, малышка! – сердито сказал Марэ. – Эшу с ума сходит по тебе, это знают все. Но он, как ребёнок, никогда не думает о том, чем обернётся его очередная глупость!

– Не волнуйся. – Эва тоже не отводила глаз от дымовых колец. – Мне не больно. Я восемнадцать лет прожила с нашей матерью. Думаешь, после неё кто-то сможет меня по-настоящему ранить? Эшу, по крайней мере, никогда не делал этого нарочно. И… И я ведь всё равно не могу на него сердиться! Даже когда он этого заслуживает!

Марэ обнял сестру за плечи, чуть заметно сжал их. Помолчав, вполголоса сказал:

– Знаешь, такие, как мы с тобой, всегда остаются в конце концов одни. Не потому, что никому не нужны. А потому, что, может быть, нам самим никто не нужен. Ты ведь знаешь, как это бывает… Никто и никогда не заменит нам того, что творится в наших головах и вечно просится наружу. Это сильнее любви, сильнее дружбы. И от этого нельзя избавиться, как от чужой аше. Это проклятье с нами навсегда.

Эва ошеломлённо молчала, думая о том, что брат, возможно, прав.

– Впрочем, не забивай себе голову, малышка, – улыбнулся Марэ. – Я ведь могу и ошибаться. Лучше пойдём расскажем Габриэле о твоей выставке! Уверен, она обрадуется в десять раз сильнее тебя!

Брат и сестра скрылись на кухне. Почти сразу же из гамака поднялся Эшу. Выплюнул прогоревший до фильтра окурок. Щелчком отправил его в заросли гардений. Некоторое время стоял неподвижно, глядя на летающих над цветами больших белых мотыльков. Затем невесело ухмыльнулся. И, сунув руки в карманы, не спеша направился через сад к капоэйристам.

В сумерках, когда над старым домом поднялась луна, все уже объелись так, что Эва была уверена: торт, ради которого сестра поднялась с постели в четыре часа утра и который один занимал полхолодильника, не вызовет ни у кого интереса. Но когда широко улыбающаяся Оба вышла на крыльцо, неся многоярусное бисквитно-воздушное чудо с кофейной, кокосовой, кремовой и ореховой начинками, увенчанное сливками и фруктами, с шоколадной русалкой наверху, весь двор взорвался восторженными воплями. Взрослые зааплодировали. Дети, как саранча, хлынули к столу. Впереди всех летел Эшу. Жанаина, которую за минуту до выноса торта насильно усадили во главе стола, всплеснула руками:

– Боже мой! Боже мой!!! Обинья! Как ты сумела?! Боже, сфотографируйте его кто-нибудь, я повешу снимок в магазине! Это ведь лучший торт во всём городе! Во всём штате! Во всей Бразилии!

– …во всём мире, – невозмутимо закончил Огун, обнимая радостную Оба за плечи. – Девочка, как ты его только держишь? Дай сюда… Весит, как колесо от джипа! Куда ставить? Мам, свечи будем втыкать?

– Да пропади они пропадом! Не будем терять времени! Дети, живо в очередь! Эшу! Эшу! ЭШУ!!! Да что же это за паршивец! Где тряпка?! Огун, отпусти меня сейчас же! Должна же я хоть раз в жизни его догнать?!

Но Эшу, смахнувший себе в ладонь всю воздушную макушку торта вместе с шоколадной русалкой, уже с хохотом улепётывал прочь через темнеющий сад. Жанаина лишь махнула рукой и, вооружившись длинным ножом, принялась раздавать весело щебечущим детям куски торта. Со второго этажа сбежала Ошун – растрёпанная, босая, в надетом задом наперёд платье, с сияющими глазами, – и все мужчины сразу повернулись к ней. Смущённо расцеловав свекровь в обе щеки, жена Шанго плюхнула на тарелку два куска торта и снова унеслась наверх. А Ошосси уже загонял новую флэшку в музыкальную колонку. И стрекочущая самба вдруг сменилась тягучим и чувственным танго.

– Мам, пошли! – Эшу с перемазанной кремом физиономией возник из темноты и решительно потянул мать из-за стола. – Покажем этой мелкоте класс!

– Ку… куда?! – всполошилась Жанаина, неловко поднимаясь под дружный смех и аплодисменты. – Малыш, ты рехнулся? Я танцевала это последний раз ещё в… Эшу, да оставь же меня в покое, болван! Найди кого-нибудь помоложе для своих выкрутас!

Но Эшу, смеясь, уже повёл мать в ритме танго. И расхохотался на весь сад, когда вслед за ним Ошосси выволок в круг света громко протестующую Оба.

– Охотник! Чтоб тебе провалиться! Отвяжись! Ты же знаешь, что я не умею танцевать!

– Тебе ничего не надо уметь, гатинья… – мурлыкал Ошосси, прижимая Оба к груди и закрывая глаза. – Доверься мне, я всё сделаю сам, просто получай удовольствие…

– Вот засранец, – усмехнулся Огун, покосившись на сидящую рядом Йанса, которую, казалось, не интересовало ничего, кроме шурраско. – Пойдём, что ли, и мы, сержант?

– Бросьте, полковник, – с набитым ртом отмахнулась Йанса. – Чего никогда толком не умела – так это танго…

– Я тоже. Так что прикроем друг другу спину. – Огун встал и увлёк за собой Йанса, едва успевшую бросить в тарелку полуобглоданную кость.

– Дон Осаин, позвольте вас пригласить! – Эва, смеясь, присела в реверансе перед стариком. Дон Осаин уверенно встал и расправил костлявые плечи под выцветшей футболкой.

– Что ж, Эвинья, пожалуй, покажу тебе, как танцевали в моё время! Сейчас это у вас не танго, а паучьи бега! И даже если я после этого отдам концы…

– О, я такого не допущу! – серьёзно пообещала Эва.

Из музыкальной колонки рвалось танго. Страстный голос пел о любви, печали и смерти. Светлячки брали приступом фонарь. Смеялись дети. Танцующие пары пересекали площадку. В тёплом воздухе пахло гибискусом, ванилью, кофе. Из распахнутого окна верхнего этажа доносился смех Ошун и ворчание Шанго. Огун и Йанса танцевали танго так, что с физиономии наблюдающего за ними Ошосси исчезло праздничное выражение. Эшу, обняв мать, вполголоса рассказывал ей что-то, – и Жанаина хохотала на весь сад, вытирая глаза ладонью. Дон Осаин со старомодной осторожностью кружил Эву. А рядом с ними среди танцующих стояли Обалу и Габриэла. Обалу опирался одной рукой на костыль, а другой неловко придерживал девушку за плечи. Лица его не было видно. Габриэла обнимала Обалу за шею обеими руками и смотрела на него не отрываясь широко распахнутыми, сияющими глазами. И никого, кроме друг друга, эти двое не видели.

– Дона Жанаина! Дона Жанаина-а-а! – Через площадку вихрем промчался негритёнок в перепачканных мороженым и шоколадом шортах. Мальчишку едва видно было за букетом белых орхидей и лилий. – Это вам, дона Жанаина! От сеньора на белом «мерседесе»! Шикарная тачка, скажу я вам!

– Что? Что ты несёшь, Рико? – Жанаина высвободилась из объятий Эшу и растерянно приняла в обе руки огромный, влажный, источающий сладкий аромат букет. – Какая тачка? Что за сеньор? Где он сам? Почему ты не пригласил его к столу?

– Я приглашал, но он отказался! И сразу же уехал! Даже не вышел из машины! Я бы, знаете ли, из такой тоже не вышел! Не успеешь отвернуться, как уже…

– Боже мой… – Руки Жанаины задрожали, и она невольно опустила, почти бросила цветы на стол. – Что за… Зачем?.. Эва! Эвинья, девочка моя! Прошу тебя…

Но Эва уже сама торопливо шла к воротам.

Разумеется, белого «мерседеса» отца там уже не было. Сама не зная зачем, Эва пробралась между припаркованными автомобилями, мотоциклами и мопедами к пустой дороге. Приподнялась на цыпочках, прислушалась. В бархатной темноте каатинги скрипели цикады, пели лягушки. Чуть слышался удаляющийся шум мотора. Вскоре смолк и он.

– С ума сойти, что вытворяет твой папаша! – послышался за спиной Эвы знакомый голос, и Эшу не спеша вышел в полосу лунного света. – Интересно, Нана Буруку знает об этом? Мама шикарно посадила её в лужу, нечего сказать!

Эва промолчала. И украдкой вздохнула, когда на её плечи неуверенно легли горячие руки.

– У меня завтра открывается выставка в Рио. Помнишь, я рассказывала тебе?

– Ни фига не помню, но всё равно здорово. – С минуту Эшу молчал. – Выходит, ты уезжаешь, любовь моя? А я-то думал увезти тебя на Итапарику… У тебя никогда нет для меня времени, вот что! Одни только свои картинки в голове… Тебе вообще нужен мужчина, или нет? Эвинья! Ты меня слышишь? Я, между прочим, задал вопрос! Мне что – превратиться в какой-нибудь тюбик или карандаш, чтобы ты меня заметила?

– Не валяй дурака.

– Могла бы, знаешь, и позвать меня на этой неделе!

– И ты пришёл бы?

– Хоть раз, женщина!.. Хоть один раз я не приходил, когда ты меня зовёшь? Ну – было такое?!

Эва улыбнулась, покачав головой. Сверху на них смотрела луна. Оглушительно трещали цикады. Со стороны дома доносились смех, музыка. Одуряюще пахли ночные цветы. Горячая, чуть вздрагивающая рука Эшу привычно поползла по груди Эвы. Замерла, наткнувшись на бугорок едва зажившего шрама.

– Ещё больно?

– Уже нет. Но лучше не трогай.

– Зачем только понадобилось вообще это делать? Жесть такая, тьфу… И ради чего? Как будто я тебе когда-нибудь врал… Эвинья! Эй! Чего смешного я сказал? Перестань хохотать, женщина, тебя услышат! Что обо мне подумают люди?!

Но Эва не могла перестать: она смеялась взахлёб, не в силах остановиться, повиснув на плече Эшу и чувствуя, как бегут по щекам слёзы. Эшу молча держал её в объятиях. Сначала он хмурился, потом ухмыльнулся. В конце концов тихо рассмеялся сам. Осторожно, почти незаметно поцеловал плечо Эвы. Шею. Ямку на затылке. Ключицу…

– Эшу… Постой… Подожди же! Остановись…

– Почему? Малышка, ну почему? – Он и не подумал послушаться. – Ну сколько можно перетирать старые дела? Всё же закончилось, слава богу! Обалу, между прочим, наломал дров побольше меня! Чуть не угробил весь Бротас – и ему ничего! Ещё и отхватил шикарную красотку, которая глаз с него не сводит! По-твоему, это честно? Эвинья, ну-у-у… Ну ведь всё же теперь хорошо! Шанго и Ошун вторую неделю не отлипают друг от друга – глядишь, эдак осенью получим ещё пару близнецов! Их дети снова похожи на… на кого нужно. Я же всё исправил, любовь моя! А меня никому-никому не жалко! И даже не дают как следует…

– Эшу, да замолчи же, наконец! Попробуй тебе что-нибудь не дай! Я хочу спросить… и ради бога, не ври, это серьёзно! Ты ещё должен что-то моей матери?

– Что за чушь, Эвинья? Ничего такого не…

– Эшу, угомонись! Не смешно! Она может снова… ещё когда-нибудь… Она может заставить тебя снова…

– Заставить МЕНЯ? Брось, Эвинья! – Эшу, притянув Эву к себе, расхохотался как ребёнок: весело и беззаботно. – Что ты вбила себе в голову? Нана Буруку ничего не может поделать с Эшу! Ты же знаешь это!

– Но…

– Любовь моя! Выбрось всё из головы! Перестань думать, женщинам это вредно! Вообще никогда не думай при мне: это меня расстраивает! Где… тут… мои… сиськи?.. Эвинья! Как тебя понимать?! С какой стати ты нацепила ЭТО?! Ты же баиянка, зачем тебе лифчик?

– Эшу, ради бога! Здесь же люди! Дети! Твоя мать!

– Никому нет дела… Все лопают торт… Не думай ни о чём… Ни о чём не беспокойся, пока я – здесь… Пока я – твой мужчина…

– Ты мой мужчина, пока чего-нибудь не натворишь! – Эва из последних сил, уперевшись обеими руками в грудь Эшу, уклонялась от его жадных, нетерпеливых поцелуев. – А когда это случается, тут же становишься моим братом! И прячешься у меня под юбкой от матери или Огуна!

– М-м… И кому же от этого плохо? У тебя такая широкая юбка, Эвинья… Под ней столько всего интересного…

– Эшу! Да как же тебе не стыдно! Эшу-у…

Луна деликатно спряталась в ветвях. Звёзды, огромные звёзды баиянской ночи сияющими гроздьями свешивались с чёрного неба. От освещённого дома, отмахиваясь от москитов и напряжённо вглядываясь в конец дороги, теряющийся в чёрных пальмовых зарослях, торопливо шла Жанаина. Увидев Эшу, который, как сумасшедший, целовал Эву, повалив её на капот чьего-то автомобиля, Мать Всех Вод остановилась. Покачала головой. Вздохнула. Улыбнулась. Тщательно вытерла ладонью слёзы – и медленно пошла обратно.

Примечания

1

Йеманжа (Жанаина) – ориша моря в афро-бразильской религии кандомбле, корни которой – в мифологии западноафриканских народностей йоруба, наго и других. Ориша – божества кандомбле – олицетворяют различные явления природы, виды деятельности людей и духовные сущности. Йеманжа символизирует женское и материнское начало.

2

Аратинги – попугаи средних размеров (25–30 см) северо-востока Бразилии. Распространены также в большинстве стран Южной и Центральной Америки.

3

Ироко – ориша Священного Дерева (как правило, гамелейры). Считается, что дерево Ироко появилось с началом времён и соединяет недра земли с небесами. Символизирует непрерывное течение и воссоздание жизни.

4

Илеке – амулет, обычно из бусин, означающий принадлежность к культу какого-либо ориша.

5

Огун – мужское божество, ориша войны и металла, сын Йеманжи.

6

Карандиру – тюрьма в Сан-Паулу. 2 октября 1992 года в Карандиру произошёл бунт заключённых. Подавление бунта было поручено военной полиции и закончилось бойней, в результате которой погибло 111 заключённых, не оказывавших сопротивления: большинство из них было убито выстрелами в затылок и в лицо. Расстрел заключённых в Карандиру вызвал огромный общественный резонанс, в результате которого прошло несколько громких судебных процессов над ответственными лицами. В 2002 году тюрьма Карандиру была закрыта и снесена.

7

Гимараеш Убиратан (19 апреля 1943 г. – 9 сентября 2006 г.) – полковник военной полиции Сан-Паулу. Был ответственным за произвол войск спецназа в тюрьме Карандиру. Был убит при невыясненных обстоятельствах в своей квартире в Сан-Паулу четырнадцать лет спустя после кровавых событий в Карандиру. Ответственность за убийство взяла на себя мафиозно-тюремная группировка Сан-Паулу Primeiro Comando da Capital («Первая столичная команда»), существующая и по сей день.

8

Оба – ориша «неспокойной воды», олицетворение мужского начала в женщинах, женской физической силы. Одна из жён Шанго.

9

Бротас – район в Баии (Сан-Салвадор-да-Баия), один из самых криминальных в городе.

10

Жойябада – джем из гуявы.

11

Йанса – ориша ветров и ураганов, также хозяйка эгунов – духов мёртвых. Одна из жён Шанго.

12

Терере – бусинки для украшения афрокосичек.

13

Аше – внутренняя энергия, динамическая сила, аналог душевной мощи в кандомбле.

14

Ори – сознание и подсознание, мышление, внутренний мир человека в кандомбле.

15

Эгуны – духи предков.

16

Капоэйра – борьба-танец с элементами акробатики, популярный в Бразилии.

17

Нана Буруку – древнейшая ориша, божество разума и знания. Согласно мифологии, владеет глиной и водой, из которых были сотворены первые люди. Мать ориша Оба, Эуа, Ошумарэ и Обалуайе.

18

Шанго – ориша грома и молний, а также возмездия и справедливости. Сын Йеманжи, первый муж Оба.

19

Эшу – ориша-трикстер, хозяин замков, дорог и перекрёстков, «возмутитель спокойствия». Приёмный сын Йеманжи.

20

Макумба – богослужение в кандомбле. Обряд, во время которого ориша спускаются к людям и воплощаются в Дочерях Святых, входящих в транс.

21

Осаин – ориша растений и лекарского дела, покровитель врачей.

22

Огун – единственный из пантеона ориша, способный противостоять Нана Буруку. Согласно мифологии, он запретил железным ножам участвовать в жертвоприношении для Нана, и поэтому все обряды в честь Нана Буруку совершаются керамическими или деревянными ножами.

23

Болиньос – печенье с бананами и пряностями.

24

Мать Святого – старшая жрица в кандомбле.

25

Ошун – ориша речной воды. Символизирует женскую любовь и красоту. Одна из жён Шанго.

26

Ошала (Обатала) – старейшее божество кандомбле, согласно мифологии – отец всех ориша, олицетворение мудрости, добра и справедливости. Муж Йеманжи, затем – Нана Буруку.

27

Эуа (Эва) – женское божество пограничных состояний, превращений, любых трансформаций, а также дождя. Считается покровительницей творческих профессий.

28

Атабаке, агого – традиционные инструменты, большой барабан и вид погремушки, использующиеся на макумбе.

29

Каруру – бразильское блюдо из лука, бамии, креветок, пальмового масла и поджаренных орехов. Популярно в штате Салвадор (Баия).

30

Ошосси – ориша охоты, преследования, тайных путей и мест.

31

Обалуайе – ориша болезней.

32

Ошумарэ – ориша радуги, божество-андрогин. Согласно мифологии – брат Эуа и Обалуайе.

33

Бузиос – раковины-каури, используемые в гадании Ифа.

34

ВОРЕ («Batalhao de Operacoes Policiais Especialis») – специальное подразделение военной полиции штата Рио-де-Жанейро, бразильский спецназ. Специализируется на операциях в фавелах, освобождении заложников, захвате наркоторговцев и т. п.

35

Сеу – просторечное сокращение от «сеньор».

36

«Черепа» («Сaveiras») – неофициальное название бойцов ВОРЕ. Происходит от эмблемы батальона: череп на фоне перекрещённых пистолетов.

37

Кашаса – тростниковая водка, популярный дешёвый алкоголь в Бразилии.

38

Маконья (maconha) – марихуана.

39

Божественные близнецы Ибежи – ориша-двойняшки, Таэбо и Каинде, дети Шанго и Ошун. Олицетворяют всё двойственное в природе, начало жизни, беззаботное детство, игры и шалости.

40

Кешада – удар верхнего уровня в капоэйре, обычно в голову или челюсть.

41

Барра-да-Тижука – фешенебельный квартал в Рио-де-Жанейро.

42

Чибунго (chibungo) – педераст (баиянский жаргон).

43

Люциан – вид лучепёрых рыб, «рифовый окунь».

44

Дендэ – пальмовое масло.

45

Мокека – острое блюдо из рыбы или морепродуктов с кокосовым молоком.

46

Аджогуны – демоны в мифологии йоруба. В кандомбле зачастую означают тёмное, сумеречное начало в человеке, все негативные стороны личности. По традиции, аджогуны подчиняются Эшу.

47

Либелула (libelula) – Стрекоза.

48

Местре – учитель, основатель школы.

49

Беримбау – музыкальный инструмент для аккомпанемента в капоэйре. Состоит из палки-верги со струной-араме (по принципу лука) и тыквы (кабасы), дающей резонанс.

50

Рода – круг, в который становятся участники капоэйры.

51

«Чудеса» – здесь: статуэтки ориша.

52

Кариоки (сariocas) – жители Рио-де-Жанейро.

53

Жога – игра. Здесь: капоэйра.

54

Иаба – в мифологии кандомбле демонесса, дьяволица. Может принять любой желаемый облик.

55

Ориша Эшу считается покровителем всех маленьких детей.

56

Гатинья (gatinha) – киска.

57

Эбо – подношение ориша в кандомбле.

58

Жандайя – вид попугаев-аратинг.

59

Каатинга – тропическое редколесье на северо-востоке Бразилии. Здесь: лес.

60

Бригадейру – пирожные из масла, сахара и какао.

61

Фейжоада – очень популярное в Бразилии блюдо из чёрной фасоли и мяса.

62

Сарапател – блюдо из свиной крови и субпродуктов.

63

Мунгунза – сладкое блюдо из кукурузных зёрен, сахара и (или) мёда.

64

Дендэ – пальмовое масло.

65

Киабу – бамия.

66

Ватапа – паста из креветок, арахиса, кешью, кокосового молока и масла дендэ. Используется как намазка для бутербродов, как начинка для акараже и как отдельный продукт.

67

Гуарана – безалкогольный напиток из одноимённых плодов.

68

Сертаны – внутренние, засушливые районы северо-востока Бразилии.

69

Иро – свободная женская одежда африканской народности йоруба.

70

Адже (ведьма) Ийами Ошоронга – колдунья с головой птицы, сестра ориша Ироко. Обитает в мире эгунов (духов), но время от времени выходит оттуда, чтобы найти своего мёртвого ребёнка. Согласно мифологии йоруба, человеческие дети убили ребёнка Ийами Ошоронга, и с тех пор она мстит счастливым женщинам, имеющим детей. Ийами Ошоронга подвластны все птицы, которых она использует для убийства.

71

И это правда: ориша Эшу является покровителем всех маленьких детей.

72

Вагалуми – светлячок.

73

Похождения Ошун, Эшу и Ошосси в мире эгунов описаны в книге «Жёны Шанго».

74

Пандейру – бубен для аккомпанемента в капоэйре.

75

Бакета – палочка, которой извлекают звук из струны беримбау.

76

Банда – подсечка.

77

Кешада – удар верхнего уровня, обычно в голову или челюсть.

78

Негачива – приём защиты на нижнем уровне.

79

Холе – вращательное движение тела.

80

Бенсау – прямой удар стопой.

81

Армада-де-мартэлу – сильный, очень опасный удар ногой с разворотом на 360 градусов.

82

Компасу – мощное круговое движение ноги с опорой на руку.

83

Хаштейра – подсечка, сметающий удар.

84

Местре Бимба – Мануэл дос Реис Машаду (1899–1974), мастер капоэйры, основатель стиля «Сapoeira regional», баиянец, первый мастер, получивший официальное право на открытие своей школы.

85

Жибойя – удав.

86

Ийалориша – букв. «мать Святого», одна из высших ступеней посвящения в кандомбле для женщин. Для мужчин, достигших такого же уровня, используется звание бабалориша.

87

Ийаво – букв. «невеста Святого». Первая ступень посвящения в кандомбле.

88

Омориша – букв. «ребёнок Святого». Начальная, подготовительная ступень посвящения.

89

Сагуи – вид обезьян – белых игрунок.

90

Тороро – район Баии, граничащий с Бротасом.

91

Борболета (borboleta) – бабочка.

92

Эшкива – защитный приём, отклонение корпуса и головы с линии атаки.

93

И это правда: Огун, Ошосси и Эшу в кандомбле – тройка воинов, которые всегда сражаются вместе.

94

Росинья – район фавел в Рио-де-Жанейро.

95

Вила-Крузейру – район фавел в Рио-де-Жанейро.

96

Галера – компания. Здесь – фамильярное обращение: «парни, ребята».

97

Жарарака – гремучая змея.

98

Вы ошибаетесь, сэр, Ошала – не женщина, это мужское божество. Когда-то Ошала пожелал проникнуть в тайны Нана Буруку и ради этого надел одежду её жрицы. И с тех пор он обречён носить женскую белую одежду и адэ… Что такое «адэ»? Это традиционная корона с бисером, как вы видите…

99

Жангада – парусное рыболовное судно без бортов, похожее на плот.

100

Адиму – угощение для ориша, те пищевые продукты, которые любит тот или иной Святой.

101

Иреке – сахарный тростник, используется для приношения близнецам Ибежи.

102

Абакаши – ананас.

103

Ибере – дыня.

104

Кассава (cassaua) – зажаренные до золотистой корочки корни маниока.

105

Мунгунза (mungunza) – сладкое блюдо из зёрен кукурузы с сахаром или мёдом, варенных в кокосовом молоке.

106

Канжика (canjica) – сладкая кукурузная каша на кокосовом молоке.

107

Об обстоятельствах рождения Эшу рассказывается в книге «Дети Йеманжи».

108

Амейва – большая ящерица.

109

Шашара (xaxara) – сосуд, сплетённый из соломы или прутьев, обычно для хранения семян или крупы.

110

Ошала занимается гаданием Ифа, пришедшим в кандомбле из африканского учения Ифа. Гадатель бросает шестнадцать раковин-каури (иногда их заменяет цепь опеле с шестнадцатью орехами) и отмечает выпавшие комбинации – оду. Каждому оду соответствует эсе – стихотворение-предсказание. Минимальное число эсе, которое должно быть известно бабалаво (гадателю) – 256. Если верить традиции, весь свод эсе насчитывает более двух миллионов стихов.

111

Олодумарэ – Создатель, верховное божество кандомбле. Создав земной мир, удалился на небеса, предоставив вести все человеческие дела ориша.

112

Красный и белый – цвета ориша Шанго. Красный и чёрный – цвета Эшу.

Content

Анастасия Туманова, Дэн Бенимана
Невеста Обалуайе

Примечания