Питер Сингер

Освобождение животных

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2021.

© 1975, 1990, 2002, 2009 by Peter Singer

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2021

Published by arrangement with The Robbins Office, Inc. and Aitken Alexander Associates Ltd and The Van Lear Agency LLC

This book was published with the support of The Humane League

* * *

Ричарду и Мэри, Роз и Стэну, и особенно Ренате

Это исправленное и дополненное издание посвящается и вам – тем, кто уже изменил свою жизнь во имя освобождения животных. Благодаря вам можно надеяться, что этические доводы окажутся сильнее корыстных интересов нашего вида.

Предисловие Юваля Ноя Харари

ЖИВОТНЫЕ – ГЛАВНЫЕ ЖЕРТВЫ ПРОГРЕССА, а то, как с ними обращаются на агропромышленных фермах, можно отнести к самым ужасным преступлениям в истории.

В 1975 году, когда вышло первое издание книги Питера Сингера «Освобождение животных», эти утверждения, должно быть, казались абсурдными. В наши же дни, во многом благодаря влиянию этой культовой книги, все больше людей находит их разумными или, по крайней мере, достойными обсуждения.

За 40 лет, прошедших с первой публикации «Освобождения животных», ученые стали уделять больше внимания когнитивным способностям и поведению животных, а также их взаимоотношениям с человеком. Их открытия по большей части подтвердили основные тезисы Сингера. Путь прогресса человечества усеян трупами животных. Еще в каменном веке наши предки спровоцировали несколько экологических катастроф. Примерно 45 000 лет назад, когда люди впервые достигли берегов Австралии, они быстро уничтожили 90 % местной крупной фауны. Это был первый серьезный удар Homo sapiens по экосистеме планеты. Но далеко не последний.

Около 15 000 лет назад люди колонизировали Америку, истребив в процессе 75 % крупных млекопитающих этой части света. Огромное число других видов вымерло в Африке, Евразии и на многочисленных прибрежных островах. Археологические находки со всех концов света рисуют перед нами одну и ту же печальную картину. В первом акте трагедии мы видим богатые и разнообразные популяции крупных животных без каких-либо следов деятельности Homo sapiens. Во втором акте появляются люди, о чем свидетельствует окаменелая кость, наконечник копья или, например, следы от костра. Затем следует третий акт, в котором мужчины и женщины уже выходят на первый план, а большинство крупных животных и множество мелких сходят со сцены. Сапиенсы стерли с лица земли около 50 % всех крупных наземных млекопитающих еще до того, как засеяли первое пшеничное поле, изготовили первый металлический инструмент, записали первый текст и отчеканили первую монету.

Следующей крупной вехой в отношениях между людьми и животными стала сельскохозяйственная революция, в ходе которой мы превратились из кочующих охотников и собирателей в оседлых земледельцев. Это привело к появлению совершенно новой для нашей планеты формы жизни – одомашненных животных. Изначально это достижение не выглядело особенно значимым: ведь людям удалось одомашнить менее 20 видов млекопитающих и птиц, а многие тысячи видов остались дикими. Но шли века, и эта новая форма жизни стала доминирующей. Сегодня более 90 % всех крупных животных относятся к одомашненным. Возьмем, к примеру, курицу. Десять тысяч лет назад она была редкой птицей, обитающей лишь в некоторых областях Южной Азии. Сегодня миллиарды кур живут почти на всех континентах и островах, кроме разве что Антарктиды. Домашняя курица – наверное, самая распространенная птица в истории планеты Земля. Если оценивать успех вида по численности особей, то куры, коровы и свиньи – самые успешные животные в мире.

Увы, одомашненные виды заплатили за свой колоссальный коллективный успех невероятными индивидуальными страданиями. Представители царства животных миллионы лет знали боль и мучения в самых разных проявлениях. Но сельскохозяйственная революция породила совершенно новые виды страдания, которые от поколения к поколению становились все тяжелее.

На первый взгляд может показаться, что домашним животным живется куда лучше, чем их диким предкам и современным диким сородичам. Дикие буйволы каждый день вынуждены искать еду, воду и укрытие, им постоянно угрожают львы, паразиты, наводнения и засухи. Домашний же скот, напротив, получает от человека заботу и защиту. Люди обеспечивают коров и телят едой, водой и кровом, лечат их, защищают от хищников и природных катастроф. Да, большинству коров и телят уготован конец на скотобойне. Но разве от этого их судьба становится хуже, чем у диких буйволов? Разве лучше быть съеденным львом, чем убитым человеком? Неужто зубы крокодила приятнее стальных лезвий?

Нет, жестокость по отношению к сельскохозяйственным животным проявляется не в том, как их убивают, а в том, как их содержат. Условия их жизни складываются под влиянием двух противоречивых факторов: с одной стороны, людям нужны мясо, молоко, кожа, мускульная сила животных и развлечения; с другой – людям необходимо обеспечить выживание и воспроизводство сельскохозяйственных животных в долгосрочной перспективе. Теоретически это должно защищать животных от излишней жестокости. Если фермер будет доить корову, но не будет ее кормить и поить, у нее быстро закончится молоко и она умрет. К сожалению, люди причиняют сельскохозяйственным животным невероятные страдания иными способами – даже когда гарантируют их выживание и воспроизводство. Корень проблемы в том, что одомашненные животные унаследовали от своих диких предков различные физические, эмоциональные и социальные потребности, которые не удовлетворяются на сельскохозяйственных фермах. Фермеры обычно игнорируют эти нужды, и это не влечет для них никаких убытков. Они держат животных в тесных клетках, отрезают им рога и хвосты, отлучают матерей от потомства и сознательно культивируют уродства. Животные тяжело страдают, но продолжают жить и размножаться.

Не противоречит ли это основным принципам дарвиновской эволюции? Согласно теории эволюции, все инстинкты, побуждения и эмоции развились для обеспечения выживания и воспроизводства. Если так, то не говорит ли постоянное воспроизводство сельскохозяйственных животных о том, что все их реальные потребности удовлетворяются? Разве у коровы могут быть «потребности», которые не нужны для выживания и воспроизводства?

Бесспорно, все инстинкты, побуждения и эмоции развились под давлением эволюционной потребности в выживании и размножении. Но когда это давление исчезает, уже сформировавшиеся инстинкты, побуждения и эмоции не угасают одномоментно. Даже если они больше не требуются для выживания и размножения, они продолжают определять субъективный опыт животного. Физические, эмоциональные и социальные потребности современных коров, собак и людей отражают не столько нынешние условия, сколько то эволюционное давление, с которым сталкивались их предки десятки тысяч лет назад. Почему современные люди так любят сладости? Вовсе не потому, что сейчас, в начале XXI века, для выживания нам необходимо в огромных количествах поглощать мороженое и шоколад. Дело, скорее, в том, что когда наши предки из каменного века находили сладкие спелые фрукты, самым разумным для них было съесть как можно больше таких плодов – и как можно быстрее. Почему молодые люди часто лихо водят машину, ввязываются в жестокие драки и взламывают защищенные сайты? Они подчиняются не нынешним правилам, которые как раз запрещают подобные действия, а древним генетическим законам. 70 тысяч лет назад молодой охотник, который рисковал жизнью в погоне за мамонтом, затмевал всех конкурентов и получал руку местной красавицы – и сегодня мы имеем дело с его брутальными генами.

Та же эволюционная логика применима к жизни коров и телят на агропромышленных фермах. В древности дикий рогатый скот вел социальную жизнь. Чтобы выживать и размножаться, особям нужно было эффективно общаться, сотрудничать и конкурировать. Как и все общественные животные, они осваивали нужные социальные навыки в процессе игр. Щенки, котята, телята и дети любят играть, потому что этого требует от них эволюция: иначе им не овладеть социальными навыками, необходимыми для выживания и воспроизводства. Если бы котенок или теленок родился с какой-то редкой мутацией, которая сделала бы его равнодушным к играм, ему вряд ли удалось бы выжить и произвести потомство – как и в том случае, если бы его предки в свое время не обрели навыки, которыми раньше не владели. Точно так же эволюция наделила щенят, котят, телят и детей острым желанием ощущать связь с матерью. Случайная мутация, ослабляющая связь матери и ребенка, была смертным приговором.

Что же происходит, когда современный фермер берет молодую телку, отлучает ее от матери, помещает в тесный загон, прививает от разных болезней, кормит и поит, а когда она подрастет, искусственно осеменяет бычьей спермой? По большому счету этой телке для выживания и воспроизводства уже не нужны ни связь с матерью, ни партнеры по играм. Ее хозяева – люди – позаботились обо всех ее реальных потребностях. Но с субъективной точки зрения телка все еще испытывает сильную потребность быть рядом с матерью и играть с другими телятами. И если эти потребности не удовлетворяются, она страдает.

Это азы эволюционной психологии: потребность, сформировавшаяся за тысячу поколений до нынешнего времени, продолжает субъективно ощущаться, даже если она больше не служит выживанию и воспроизводству. К несчастью, в ходе сельскохозяйственной революции люди научились обеспечивать выживание и размножение одомашненных животных без учета их субъективных потребностей. Сегодня одомашненные животные – самые успешные животные в мире с коллективной точки зрения, но самые несчастные в истории с точки зрения каждой отдельной особи.

За последние несколько веков, когда традиционное сельское хозяйство уступило место промышленному, ситуация лишь усугубилась. В традиционных обществах, таких как Древний Египет, Римская империя и средневековый Китай, люди мало смыслили в биохимии, генетике, зоологии и эпидемиологии, а их способности к ведению сельского хозяйства были довольно скромными. В средневековых деревнях куры свободно бегали между домами, клевали семена и червяков на мусорных кучах и вили гнезда в сараях. Если бы предприимчивый крестьянин решил загнать тысячу кур в переполненный курятник, это наверняка вызвало бы смертельную эпидемию птичьего гриппа, который погубил бы всех птиц и многих селян. Предотвратить эпидемию не удалось бы ни священнику, ни шаману, ни ведьме-знахарке. Но когда ученые раскрыли тайны вирусов и антибиотиков, люди стали создавать для животных суровые условия жизни. С появлением вакцинаций, медикаментов, гормонов, пестицидов, систем центрального кондиционирования, автоматических кормушек и множества других изобретений стало возможно втискивать в тесные курятники десятки тысяч птиц и производить мясо и яйца с невероятной эффективностью.

Судьба животных в таких промышленных комплексах – одна из самых актуальных этических проблем нашего времени, особенно учитывая ее масштабы. Сегодня большинство крупных животных нашей планеты живет на промышленных фермах. Мы привыкли думать, что Земля заселена львами, слонами, китами и пингвинами. Возможно, таков мир канала National Geographic, фильмов компании Disney и детских сказок, но в реальном мире это давно не так. На Земле живет 40 тысяч львов и 1 миллиард домашних свиней; 500 тысяч слонов и 1,5 миллиарда коров; 50 миллионов пингвинов и 20 миллиардов кур.

В 2009 году в Европе насчитывалось 1,6 миллиарда диких птиц всех видов. В том же году европейские производители мяса и яиц содержали 1,9 миллиарда кур. Все одомашненные животные мира в сумме весят около 700 миллионов тонн, в то время как суммарный вес людей составляет 300 миллионов тонн, а крупных диких животных – менее 100 миллионов (крупными считаются животные, которые весят хотя бы несколько килограммов).

Вот почему судьба сельскохозяйственных животных – первостепенный этический вопрос. Он касается большинства крупных существ на Земле – десятков миллиардов способных чувствовать созданий, каждое из которых испытывает сложные ощущения и эмоции, но заканчивает жизнь на промышленном конвейере. Если Питер Сингер прав, то промышленное сельское хозяйство принесло в мир больше боли и страданий, чем все войны в человеческой истории, вместе взятые.

Научные исследования, посвященные животным, до недавних пор играли довольно зловещую роль в этой трагедии. Научное сообщество использует постоянно растущий массив знаний о животных в основном для того, чтобы более эффективно распоряжаться их жизнями в угоду человеку и его потребностям. Однако все те же исследования показывают, что сельскохозяйственные животные – это наделенные чувствами существа с развитыми социальными отношениями и сложными поведенческими моделями. Они, возможно, не так умны, как мы, но определенно знают, что такое боль, страх, одиночество и любовь. Они тоже могут страдать – и тоже могут быть счастливыми.

Пришло время отнестись к этим научным открытиям серьезно: ведь с развитием человеческих способностей расширяются и наши возможности приносить другим животным пользу или причинять вред. Четыре миллиарда лет жизнь на Земле определялась естественным отбором. Сейчас она все больше подчиняется разумному замыслу человека. Развитие биотехнологий, нанотехнологий и искусственного интеллекта вскоре позволит нам изменять свои и чужие жизни принципиально новыми способами. Даже сам смысл жизни может быть переопределен. Конструируя этот дивный новый мир, мы обязаны думать о благополучии всех чувствующих существ, а не только Homo sapiens.

Книга «Освобождение животных» поднимает этические вопросы, над которыми должен задуматься каждый. Возможно, не все примут идеи Сингера. Но, учитывая ту огромную власть, которой человечество обладает над всеми другими животными, наша этическая обязанность – тщательно обсудить проблему.

Предисловие к изданию 1975 года

ЭТО КНИГА О ТИРАНИИ, которую человек установил над другими животными. Такая тирания вызывала и продолжает вызывать боль и страдания, по масштабам сравнимые разве что со страданиями чернокожих, которых веками угнетали белые люди. Бороться с этой тиранией не менее важно, чем решать любые другие моральные и социальные проблемы из тех, что обсуждаются в последние годы.

Большинство читателей сочтет, что в предыдущем абзаце содержатся нелепые преувеличения. Пять лет назад я и сам бы лишь посмеялся над фразами, которые сейчас пишу совершенно серьезно. Пять лет назад я еще не знал того, что знаю сейчас. Если вы внимательно прочтете эту книгу, уделив особое внимание второй и третьей главам, то узнаете о проблемах угнетения животных столько, сколько вообще можно узнать из книги приемлемой толщины. Тогда-то вы и сможете судить о том, были ли в первом абзаце преувеличения – или же в нем трезво оценивалась ситуация, о которой широкой аудитории почти ничего не известно. Итак, я не требую от вас сразу принимать мои слова на веру. Все, о чем я прошу, – отложить ваш вердикт до того момента, как вы дочитаете книгу.

Вскоре после начала работы над книгой нас с женой (тогда мы жили в Англии) пригласила на чай дама, которая где-то услышала, что я собираюсь писать о животных. Сама она, по ее словам, очень интересовалась животными, а ее подруга даже написала книгу о животных и очень, очень хотела с нами встретиться.

Когда мы приехали, эта подруга уже сидела у хозяйки и определенно жаждала поговорить о животных. Для начала она заявила: «Я очень люблю животных. У меня собака и две кошки, и, знаете, они отлично ладят. Вы знакомы с миссис Скотт? Она открыла небольшую клинику для домашних животных…» Дальше она уже не умолкала, пока нам не принесли закуски. Тут она взяла сэндвич с ветчиной и спросила, какие питомцы живут у нас.

Мы сказали, что животных у нас нет. Она немного удивилась и откусила от сэндвича. Хозяйка дома, закончив с подачей еды, присоединилась к разговору: «Но ведь вы интересуетесь животными, мистер Сингер?»

Мы попытались объяснить, что нас интересует предотвращение боли и мучений; что мы боремся с произвольной дискриминацией; что мы против причинения бессмысленных страданий другим существам, даже если они не относятся к нашему виду; говорили, что нас возмущает безжалостное обращение с животными и что мы хотим изменить ситуацию. А в остальном, добавили мы, мы не особенно интересуемся животными. Ни я, ни жена не были такими страстными любителями собак, кошек или лошадей, как многие другие люди. Мы не «любили» животных. Мы просто хотели, чтобы с ними обращались достойно – как с независимыми, обладающими чувствами существами, а не как со средством удовлетворения человеческих потребностей, каковым стала та свинья, чье мясо пошло на сэндвичи.

Эта книга – не о домашних питомцах. Ее вряд ли будет приятно читать тем, чья любовь к животным ограничивается поглаживанием кота или кормлением птиц в парке. Она адресована скорее тем людям, которые выступают против любого угнетения и эксплуатации и которые понимают, что основной моральный принцип равенства применим не только к представителям нашего вида. Само предположение, что интерес к таким проблемам могут проявлять только «любители зверушек», показывает полное отсутствие понимания того, что моральные нормы, действующие в отношении людей, должны распространяться и на других животных. Никто, кроме расистов, любящих называть своих оппонентов «негролюбами», не станет утверждать, что для обеспокоенности дискриминацией расовых меньшинств нужно любить их представителей или считать их милыми и симпатичными. Тогда почему такие выводы делаются о людях, которые стремятся улучшить положение животных?

Изображать тех, кто протестует против жестокости по отношению к животным, сентиментальными и эмоциональными «любителями зверушек» – значит исключать проблему обращения с животными из политической повестки и серьезных моральных дискуссий. Нетрудно понять, почему это происходит. Если бы мы действительно внимательно изучили проблему – например, тщательно проанализировали бы условия, в которых животные содержатся на современных «промышленных фермах», – мы уже не смогли бы спокойно есть сэндвичи с ветчиной, ростбиф, жареных цыплят и прочие блюда из нашего рациона, о которых мы предпочитаем не думать как о мертвых животных.

В этой книге нет сентиментальных призывов посочувствовать «милым зверушкам». Забой на мясо лошадей или собак возмущает меня не больше, чем забой свиней. Когда Министерство обороны США выяснило, что тестирование отравляющих газов на биглях вызывает массовые протесты, и решило заменить биглей крысами, это не принесло мне никакого удовлетворения.

Эта книга – попытка тщательно и последовательно изучить вопрос о том, как следует обращаться со всеми животными, не относящимися к нашему виду. В процессе анализа вскрываются предрассудки, которые лежат в основе нашего поведения и отношения к животным. В главах, посвященных тому, как это отношение проявляется на практике (как животные страдают от тирании людей), есть места, которые должны вызвать определенные эмоции. Не скрою: я надеюсь, что этими эмоциями будут гнев и возмущение – а также решимость что-то изменить в описанных подходах. Однако нигде в этой книге я не буду упирать на одни лишь эмоции читателя без апелляции к здравому смыслу. Когда необходимо описать что-то малоприятное, нечестно пытаться сделать это нейтрально, скрывая истинное положение дел. Нельзя беспристрастно и безэмоционально писать об экспериментах, которые ставили над «недочеловеками» «врачи» в нацистских концлагерях; то же относится и к описанию некоторых экспериментов, которые сегодня проводятся в американских, британских и других научных лабораториях. Однако причина возмущения теми и другими экспериментами заключается вовсе не в эмоциях – она связана с базовыми моральными принципами, которые разделяем мы все, а распространить эти принципы на жертв всех этих экспериментов требует здравый смысл, а не эмоции.

Название этой книги выбрано не случайно. Любое освободительное движение требует положить конец предрассудкам и дискриминации на основе произвольных характеристик, таких как раса или пол. Классический пример – движение Black Liberation («Освобождение черных»). Его популярность и первые, пусть и небольшие успехи способствовали появлению аналогичных организаций, выступающих за права других угнетенных групп. Вскоре возникли движения за права геев, американских индейцев и испаноязычных американцев. Когда о себе заявила группа, составляющая большинство, – женщины, то многие сочли, что это уже конец пути. Было объявлено, что дискриминация по признаку пола – последний общепризнанный и открыто практикуемый вид дискриминации, существующий даже в тех либеральных кругах, которые уже долгое время гордятся свободой от предрассудков в отношении расовых меньшинств.

Однако слова «последний оставшийся вид дискриминации» всегда стоит произносить с осторожностью. Если освободительные движения хоть чему-то нас научили, то прежде всего тому, что очень сложно выявить скрытые предрассудки в нашем отношении к тем или иным группам, пока нам специально на них не укажут.

Движение за освобождение требует от нас расширения моральных горизонтов. Подходы, которые прежде считались естественными и неизбежными, в один прекрасный момент оказываются следствием необоснованных предрассудков. Кто возьмется с уверенностью утверждать, что все его действия правомерны и оправданны и ни одно из них не может вызывать вопросы? Если мы не хотим оказаться в числе угнетателей, следует пересмотреть отношение ко всем прочим группам, в том числе к крупнейшим. Нужно взглянуть на наши убеждения с позиции тех, кто от них страдает, и судить об этих убеждениях по действиям, которые они порождают. Если мы сделаем такой непривычный мысленный скачок, то можем обнаружить, что все наши действия и методы постоянно приносят выгоду одной и той же группе – обычно той, к которой принадлежим мы сами, – за счет угнетения другой группы. И тогда станет понятно, что необходимо новое освободительное движение.

Цель этой книги – побудить вас совершить такой мысленный скачок, задумавшись об отношении к очень большой группе существ – представителям видов животных, отличных от Homo sapiens. Я уверен, что наше нынешнее отношение к этим существам – следствие долгой истории предрассудков и произвольной дискриминации. Я не вижу никаких оснований, кроме эгоистического желания сохранить привилегии группы эксплуататоров, для отказа от применения принципа равенства к представителям других видов. Я прошу вас осознать, что ваше отношение к другим видам строится на предрассудках столь же предосудительных, как предрассудки на основе пола или расы.

По сравнению с другими освободительными движениями у движения за права животных много ограничений. Первое и самое очевидное из них состоит в том, что представители эксплуатируемой группы не могут сами организовать коллективный протест против жестокого обращения (хотя каждое отдельное животное способно протестовать – и протестует в меру своих способностей). Мы должны выступить от имени тех, кто не может заявить о себе самостоятельно. Всю серьезность этого ограничения нетрудно понять, если задаться вопросом: как долго чернокожим пришлось бы ждать равноправия, если бы они не могли постоять за себя и потребовать уважения? Чем меньше у группы возможностей выступить и самоорганизоваться против угнетения, тем легче ее угнетать.

Однако перспективы движения за права животных больше осложняет тот факт, что почти все представители группы угнетателей непосредственно вовлечены в процесс угнетения и извлекают из него выгоду. Мало кто из людей может взглянуть на проблему угнетения животных беспристрастно – так, как белые северяне в свое время взглянули на институт рабства в южных штатах США. Тем, кто каждый день употребляет в пищу куски убитых животных других видов, сложно поверить, что они поступают неправильно; кроме того, им трудно понять, что же еще, собственно, они могут есть. Таким образом, любой мясоед оказывается заинтересованной стороной. Люди извлекают выгоду (или думают, что извлекают ее) из сложившегося пренебрежения интересами других видов. Из-за этого их крайне сложно переубедить. Многие ли рабовладельцы с Юга прислушались к аргументам аболиционистов с Севера – к тем тезисам, которые сейчас разделяют практически все? Некоторые, но весьма немногие. Я могу попросить вас (и прошу) ненадолго забыть о своей любви к мясу, пока вы будете знакомиться с аргументами, приведенными в этой книге; но по собственному опыту я знаю, что при всем желании сделать это будет непросто. Ведь за позывом поесть мяса стоит многолетняя привычка к мясоедению, которая и обусловила наше отношение к животным.

Привычка. Это последнее препятствие на пути к освобождению животных. Нам предстоит пересмотреть и изменить не только пищевые, но и мыслительные, и языковые привычки. Мыслительные привычки заставляют нас отмахиваться от описаний жестокого обращения с животными и считать их давящими на жалость и нацеленными лишь на «любителей зверушек»; или же эта проблема кажется настолько малозначимой по сравнению с проблемами людей, что ни один разумный человек не будет уделять ей время и внимание. Но это тоже предрассудок – откуда мы знаем, что проблема малозначима, если не уделили ей должного внимания? Хотя в этой книге подробно рассматриваются лишь две из множества сфер, в которых люди заставляют животных страдать, я не думаю, что кто-то, прочитав книгу до конца, продолжит считать проблемы людей единственными достойными внимания и времени.

С когнитивными привычками, которые заставляют нас игнорировать интересы животных, можно бороться, как я борюсь с ними на следующих страницах. Эта борьба должна проявляться и в языке – в моем случае в английском. Английский язык, как и прочие, отражает предубеждения его носителей. Поэтому авторы, желающие пересмотреть стереотипы, сталкиваются с известной проблемой: либо они используют язык, отражающий все те предрассудки, с которыми они намерены бороться, либо им не удастся донести свою точку зрения до читателей. В этой книге я вынужден идти первым путем. Мы по традиции подразумеваем под «животными» животных иных видов, отличных от человека. При таком словоупотреблении человек противопоставляется другим животным: предполагается, что сами мы вовсе не животные, – хотя каждый, кто обладает элементарными познаниями в биологии, понимает, что это не так.

В расхожем употреблении слово «животные» объединяет такие разные создания, как устрицы и шимпанзе, но при этом отделяет шимпанзе от людей, хотя с точки зрения родства обезьяны куда ближе к человеку, чем к устрицам. Поскольку в языке нет отдельного слова для обозначения животного, не являющегося человеком, мне пришлось и в названии книги, и на ее страницах использовать слово «животное» так, как если бы оно не относилось к человеку. Это досадное отступление от стандартов революционной чистоты, но оно, по-видимому, необходимо для успешной коммуникации. Однако иногда, чтобы напомнить вам о том, что слово «животное» употребляется лишь для удобства, я буду использовать более длинные и точные описания существ, которых раньше именовали неразумными созданиями. В остальных случаях я также постараюсь избегать выражений, принижающих животных или искажающих истинную природу пищи, которую мы едим.

Основные идеи «Освобождения животных» очень просты. Я попытался написать информативную книгу, для понимания которой не требуется профессиональная подготовка. Однако начать я решил с изложения тех принципов, на которых строятся мои рассуждения. Хотя ничего сложного в них нет, читатели, не привыкшие к подобному формату, могут счесть первую главу слишком умозрительной. Но не откладывайте книгу. В последующих главах мы рассмотрим малоизвестные подробности того, как наш вид угнетает другие виды. И в этом угнетении, как и в главах, где оно описано, уже ничего умозрительного нет.

Если рекомендации, приведенные в следующих главах, будут учтены, то миллионы животных избавятся от тяжелых страданий. Более того, от этого выиграют миллионы людей. Сейчас, когда я пишу эти строки, во многих уголках мира люди умирают от голода; и эта опасность угрожает еще большему числу жителей планеты. Правительство США заявило, что из-за плохого урожая и сокращения запасов зерна способно оказывать лишь небольшую и недостаточную помощь; но в четвертой главе показано, что в благополучных странах на содержание сельскохозяйственных животных уходит в несколько раз больше пищи, чем производится в результате. Прекратив разводить и забивать животных на мясо, мы получим гораздо больше пищи, которая при разумном распределении избавит от голода и недоедания всю планету. Освобождение животных – это еще и освобождение людей.

Предисловие к изданию 1995 года

ПЕРЕЧИТАВ ПЕРВОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ К ЭТОЙ КНИГЕ, я будто вернулся в полузабытый мир. Теперь люди, которые беспокоятся о животных, не предлагают мне сэндвичей с ветчиной. Все активисты движения за освобождение животных – вегетарианцы; но даже среди более консервативных поборников благополучия животных отношение к употреблению животной пищи меняется. Те, кто продолжает есть мясо, испытывают чувство вины и с готовностью предлагают своим гостям, отказавшимся от мяса, другие блюда. Появилось понимание того, что сочувствовать нужно не только собакам и кошкам, но и свиньям, цыплятам и даже лабораторным крысам.

Не знаю, какую роль в этих изменениях сыграла книга «Освобождение животных». В популярных журналах ее называют «Библией движения за права животных». Не скрою, такое определение мне льстит, но в то же время вызывает неловкость. Я не верю в библии: ни одна книга не обладает монополией на правду. Как бы то ни было, никакая книга не сможет ни на что повлиять, если не заденет нужные струны в душе читателей. Движение за права животных стало логическим продолжением освободительных движений 1960-х, а в моей книге в доступной форме были сведены воедино самые разные аргументы. Все остальное сделали прекрасные люди – трудолюбивые и небезразличные к вопросам этики. Сначала их были единицы, затем сотни, впоследствии – тысячи, а теперь, вероятно, миллионы; все они представляют движение за освобождение животных. Я посвящаю им это переработанное издание, поскольку без них первое издание постигла бы участь книги Генри Солта «Права животных», опубликованной в 1892 году и 80 лет пылившейся на полках библиотеки Британского музея, пока новое поколение не сформулировало заново те же тезисы и не выяснило, что все это уже было сказано раньше, но ни к чему не привело.

Но на сей раз доводы не остались без внимания: движение стало слишком масштабным. Уже достигнуты важные результаты, позволившие улучшить положение животных. Но впереди еще много работы. Сейчас движение за права животных стало глобальным, и оно будет заявлять о себе еще долгие годы.

Меня часто спрашивают, доволен ли я тем, какое развитие получило движение. Судя по постановке вопроса, от меня ждут слов о том, что я и не мечтал о таком эффекте, который произвела эта книга. Но они ошибаются. Во всяком случае, в мечтах я представлял, как каждый читатель скажет: «Да, конечно!» – и немедленно станет вегетарианцем, начнет протестовать против грубого обращения с животными, после чего об идеях движения узнает больше людей, и, по крайней мере, самые жестокие и бессмысленные мучения животных прекратятся под неослабевающим давлением социальных протестов.

Конечно, мечты омрачались тем, что я прекрасно видел и препятствия на этом пути: консерватизм, свойственный большинству из нас, когда дело касается желудка; финансовые интересы тех, кто до последнего миллиона будет отстаивать свое право эксплуатировать животных ради получения максимальной прибыли; серьезное влияние истории и традиций, которыми удобно оправдывать такую эксплуатацию. Поэтому я рад, что встретился лично и познакомился благодаря письмам со многими людьми, которые действительно прочли эту книгу, сказали: «Да, конечно!», перестали есть мясо и присоединились к движению за права животных. Еще больше я, конечно, рад тому, что после многолетней упорной борьбы множества людей движение за права животных стало политической и социальной реальностью. Но всего этого явно недостаточно. Это новое издание, по сути, подтверждает, что пока движению почти не удалось повлиять на основные формы эксплуатации животных.

«Освобождение животных» было впервые опубликовано в 1975 году. За этим предисловием следует переработанная версия книги, впервые вышедшая в 1990 году. К тому времени правки были необходимы по трем основным причинам. Во-первых, во время выхода первого издания движения за освобождение животных не существовало. Сам термин был неизвестен, не было и крупных организаций (да и мелких, вероятно, тоже), которые стремились бы кардинально изменить наше отношение к животным и методы обращения с ними. Через 15 лет стало ясно: в книге под названием «Освобождение животных» было бы странно не упомянуть о соответствующем движении и не рассказать о его деятельности.

Во-вторых, наряду с подъемом современного движения за права животных наблюдалось и увеличение числа публикаций по этой теме – как правило, в них рассматривались тезисы, высказанные в первом издании этой книги. Долгими вечерами я обсуждал с друзьями и коллегами по движению философские и практические вопросы, и мне необходимо было отразить все эти дискуссии в новом издании – в первую очередь, чтобы показать, изменились мои взгляды или нет.

Наконец, вторая и третья главы книги посвящены тому, как наше нынешнее отношение к животным сказывается на тех из них, которые используются в экспериментах и сельском хозяйстве. Спустя несколько лет после выхода первого издания я стал часто слышать высказывания вроде «Конечно, с тех пор положение животных намного улучшилось…». Я понимал, что необходимо описать продолжающиеся страдания животных на фермах и в лабораториях, чтобы указать читателям на факты, которые нельзя списать на старые недобрые времена.

Такие факты составляют бо́льшую часть нового материала в переработанном издании. Я не внял советам добавить свидетельства других форм истязаний животных. Фактический материал не должен был перерасти в исчерпывающий отчет об обращении с животными; как я указал в конце первой главы, факты должны были ярко, четко и точно проиллюстрировать проявления видизма, о котором я говорю в первой главе. Да, я отказался от подробного разговора об охоте и отлове, о меховой индустрии, о жестоком обращении с животными-компаньонами, о родео, зоопарках и цирках, однако это не значит, что все эти вопросы менее важны. Просто для достижения цели мне было достаточно сфокусироваться на двух центральных проблемах – связанных с экспериментами и производством пищи.

Я не пытался ответить на все возражения, которые были выдвинуты философами относительно этических аргументов, приведенных в книге: это превратило бы ее в научно-философский трактат, интересный моим коллегам, но утомительный для большинства читателей. Вместо этого я ссылаюсь в соответствующих местах на другие источники, где можно найти ответы на некоторые возражения. Я также переписал один пассаж из заключительной главы: здесь я изменил свое мнение по философскому вопросу, который лишь косвенно относится к этическим основам книги. Что касается самих этих основ, я читал о них лекции, выступал на конференциях и философских семинарах и подробно излагал их в устной и письменной форме – но ни разу не столкнулся с принципиальными возражениями; ничто не заставило меня думать, будто простые этические основания этой книги – пустой звук. И мне приятно, что многие из моих уважаемых коллег с философских факультетов разделяют мою точку зрения, а в рецензии на это переработанное издание Колин Макгинн, выдающийся заведующий кафедрой философии Ратгерского университета, назвал этические тезисы книги убедительными если не с практической, то, по крайней мере, с теоретической точки зрения[1].

В этом издании упоминаются крупнейшие кампании и успехи движения за права животных вплоть до 1990 года. С тех пор появились новые достижения. В конце 1991 года благодаря деятельности ревностных защитников прав животных в Швейцарии было признано незаконным использование клеточных батарей для производства яиц (они описаны в третьей главе). Теперь швейцарские производители яиц позволяют несушкам ходить по полу, покрытому соломой или другими органическими материалами, и откладывать яйца в крытом отсеке для гнездования с мягким полом. Кто-то скажет, что это всего лишь минимальные удобства, но даже они – значительный шаг вперед по сравнению с условиями, в которых содержатся птицы в других странах: там их заключают в проволочные клетки площадью не больше листа А4. В Великобритании не удалось запретить клеточные батареи, но правительство обещало ликвидировать индивидуальные стойла для свиноматок; их использование станет незаконным с 1998 года. В США протестная кампания против условий выращивания телят на мясо (они также описаны в третьей главе) привела к тому, что за период с 1986 по 1991 год производство телятины в стране сократилось на 60 %.

Есть и свидетельства того, что во многих странах в лабораторных экспериментах стало использоваться меньше животных. Например, в Великобритании, где имеется официальная статистика по всем «научным процедурам с живыми животными», нисходящий тренд наметился еще в 1970-е, когда за один год проводилось до пяти миллионов экспериментов. Теперь этот показатель недотягивает и до трех миллионов. Последние данные из США не столь надежны, но они также свидетельствуют о сокращении числа экспериментов. Достигнут прогресс и в разработке альтернатив тестированиям на животных: так, руководство Евросоюза учредило в Испре (Италия) Европейский центр валидации альтернативных методов. Страны Евросоюза согласились запрещать любые ингредиенты косметических средств, испытанные на животных после 1 января 1998 года, за исключением тех случаев, когда альтернативные способы испытаний не прошли сертификацию. Кампании против экспериментов на животных достигли успеха в Италии, где в 1993 году правительство приняло прогрессивный закон, дающий всем гражданам право сознательно протестовать против экспериментов на животных. Любой итальянский студент, лаборант, врач и ученый теперь вправе отказаться от участия в экспериментах над животными без каких-либо негативных последствий (таких, как снижение отметок, увольнение или сокращение зарплаты).

Итак, кампания за изменение отношения к животным и методов обращения с ними продолжается по всем фронтам. Недавние вспышки протестов в Великобритании против перевозок сельскохозяйственных животных показали масштабы общественного беспокойства по поводу обращения с ними. История началась в 1994 году, когда три главные паромные компании, занимавшиеся перевозками живых сельскохозяйственных животных из Великобритании в континентальную Европу, решили выйти из бизнеса. По словам пресс-секретаря одной из них, это стало ответом на сотни тысяч писем и открыток[2]. Однако решение этих компаний не положило конец проблеме: мелкие компании попытались извлечь выгоду из отсутствия крупных конкурентов, но тысячи людей вышли на улицу, чтобы выразить свое негодование по поводу живого экспорта. Обычные люди, многие из которых никогда не участвовали ни в каких протестах, перекрыли дороги к портам, откуда телята должны были отправиться в новые стойла – настолько жуткие и тесные, что в Великобритании они были запрещены. Произошла трагедия: одна из демонстранток, Джил Фиппс, погибла под колесами грузовика, перевозившего телят в аэропорт Ковентри. Сейчас, когда я пишу эти строки, протесты продолжаются, несмотря на заявления министра сельского хозяйства о том, что Великобритания не вправе остановить экспорт в другие страны Евросоюза.

Хотя кампании против экспорта живых сельскохозяйственных животных, против стойл для телят и свиноматок и против клеточных батарей для кур необходимы для того, чтобы прекратить страдания, которые ежедневно испытывают миллионы этих животных, такие кампании строятся на вполне традиционных представлениях о статусе животных. Так, противники экспорта живых сельскохозяйственных животных требуют забивать их рядом с теми местами, где они выросли. Они не оспаривают саму идею выращивания и забоя животных на мясо. Чтобы идеи освобождения животных действительно вышли на первый план, эти реформистские кампании должны вылиться в более широкое движение, которое борется с предрассудками, заставляющими людей ставить интересы других видов ниже интересов Homo sapiens.

Менять отношение к другим видам можно по-разному. Один из способов – поощрять вегетарианство и отказ от жестокости, насколько это возможно. Рост числа вегетарианцев в таких странах, как Великобритания и США, уже серьезно угрожает мясной промышленности. В 1971 году, став вегетарианцем, я фактически оказался членом маленькой секты чудаков – даже лучший вегетарианский ресторан в Лондоне назывался тогда Cranks («Чудаки»). Сегодня вегетарианцы далеки от этого образа: мы совершенно обычные люди, которые беспокоятся о животных, об окружающей среде и о собственном здоровье. На вегетарианцев ориентируется все больше магазинов и ресторанов, а крупнейшие сети общепита начали продавать бургеры с тофу и прочие вегетарианские блюда. Благодаря этому другим людям становится проще отказаться от мясоедения – и так формируется положительная обратная связь.

Еще одна, совершенно иная стратегия, направленная на изменение мнения об особой важности людей по сравнению с другими животными, – проект «Большие человекообразные обезьяны», основанный мною и Паолой Кавальери, участницей нашего движения из Италии. Этот проект – попытка расширить круг существ, которые должны наделяться определенными базовыми правами. На данный момент в этот список входят только все человеческие существа. Тот факт, что в нем оказались все люди, говорит о прогрессе по сравнению с рабовладельческим периодом; тот факт, что в нем пока только люди, – свидетельство того, что нам все еще есть к чему стремиться. Проект «Большие человекообразные обезьяны» призван пробить историческую брешь в межвидовом барьере. В частности, мы требуем признать право на жизнь, свободу и защиту от пыток за гориллами, шимпанзе и орангутанами. Это требование подкрепляется сборником статей 34 видных ученых, философов и других авторов, где приведены свидетельства разумности больших человекообразных обезьян, доказывающие, что к ним нужно относиться как к личностям, а не как к вещам[3]. Результатом должны стать изменения в законодательстве и принятие Декларации прав больших обезьян ООН.

Некоторые из тех, кто слышал о моем участии в этом проекте, спрашивают, не говорит ли это о сужении моей позиции по сравнению с заявленной в первом издании «Освобождения животных» и заключающейся в том, что у всех чувствующих существ есть свои потребности и что эти потребности должны ставиться не ниже потребностей человека. Ответ определенно отрицательный. Ученые, исследовавшие крупных обезьян в дикой природе, такие как Джейн Гудолл, Дайан Фосси, Бируте Галдикас, Роджер и Дебора Фоутс, Франсин Паттерсон, Сью Сэведж-Рамбо и Лин Майлс (все они обучали обезьян человеческому языку жестов для коммуникации), показали в своих работах, что шимпанзе, гориллы и орангутаны – это мыслящие и обладающие самосознанием существа, способные к планированию, формирующие устойчивые социальные связи и живущие богатой социальной и эмоциональной жизнью. Таким образом, большие обезьяны – это идеальный пример, демонстрирующий произвольность межвидовой границы. Если мы считаем, что все человеческие существа, независимо от возраста и душевного состояния, обладают некими основными правами, то как можно отрицать, что большие обезьяны, превосходящие по способностям многих людей, тоже должны иметь такие же права? Более того, наделение больших обезьян правами не нанесет ущерба ни одной из крупных отраслей и никак не скажется на рационе большей части населения Земли (в отличие от ситуации, если бы права получили все животные). Таким образом, если попытки добиться равных с человеком прав для сельскохозяйственных животных неизбежно сведутся к политическим уступкам в плане улучшения условий жизни или смерти этих животных, а не к пересмотру нашего отношения к ним как к средству достижения собственных целей, то проект «Большие человекообразные обезьяны» может претендовать на решение более фундаментальных задач. Если нам удастся впервые в истории включить представителей отличного от нас вида в число существ, за которыми мы признаем базовые права, то проект «Большие человекообразные обезьяны» послужит мостом между людьми и другими видами. В результате задача наделения равными правами и других видов животных станет более осуществимой. Нашу книгу «Проект “Большие человекообразные обезьяны”» мы с Паолой Кавальери заканчиваем так:

…распространение моральных прав на всех крупных обезьян – задача не из легких. Если ее удастся решить, это сразу же принесет существенную пользу всем шимпанзе, гориллам и орангутанам мира. Но еще бо́льшим будет символическое значение этого акта как первого прорыва межвидового барьера.

Итак, проект «Большие человекообразные обезьяны» – это попытка уменьшить пропасть между людьми и другими животными. Он призван дополнить, а не заменить собой борьбу за права животных в более широком понимании.

Прежде чем завершить это предисловие, упомяну еще об одной проблеме, которой не существовало в момент первой публикации книги, но которую необходимо рассмотреть сейчас, поскольку она постоянно привлекает внимание СМИ в контексте движения за права животных. Это проблема насилия.

Стремясь приблизить освобождение животных, активисты прибегают к разным методам. Одни просвещают общество, раздавая брошюры и направляя письма в газеты. Другие пытаются воздействовать на правительственных чиновников и своих представителей в парламенте или конгрессе. Группы активистов проводят демонстрации и акции протеста у предприятий, где животных подвергают страданиям ради удовлетворения ничтожных человеческих потребностей. Но многие недовольны медленным прогрессом, достигаемым подобными мерами, и хотят перейти к прямым действиям, чтобы прекратить страдания «здесь и сейчас».

Никто из тех, кто понимает, что́ приходится испытывать животным, не может осудить подобное нетерпение. В ситуации непрекращающейся жестокости кажется недостаточным сидеть в кресле и писать письма – хочется помочь животным немедленно. Но как? Обычные законные способы политического протеста небыстры и ненадежны. Не стоит ли просто выломать двери и освободить животных? Это незаконно – но требования соблюдать закон не безусловны. В конце концов, закон преступали и те, кто помогал беглым рабам на американском Юге. Более серьезная проблема состоит в том, что буквальное освобождение животных из лабораторий и с промышленных ферм может стать разве что символическим жестом: исследователи просто закажут новую партию животных, а тысячи свиней или сотни тысяч кур с сельскохозяйственных предприятий едва ли найдут себе новое пристанище. Рейды групп «Фронта освобождения животных» в ряде стран были более эффективными, когда активистам удавалось получить доказательства жестокого обращения, которые иначе не стали бы известны общественности. Например, при вторжении в лабораторию доктора Томаса Дженнарелли из Пенсильванского университета были похищены видеопленки, которые убедили даже министра здравоохранения и социальных служб в необходимости прекратить жестокие эксперименты. Трудно представить, чтобы этого удалось добиться какими-то другими способами, так что мне не остается ничего иного, как поблагодарить тех смелых, чутких и неравнодушных людей, которые спланировали и провели эту акцию.

На другие незаконные действия я смотрю совершенно иначе. В 1982 году группа, именующая себя «Ополчением за права животных», отправляла Маргарет Тэтчер бандероли со взрывчаткой; в 1988 году активистка Фрэн Тратт была арестована при попытке заложить бомбу в здание U.S. Surgical Corporation – компании, которая демонстрировала применение хирургических инструментов на живых собаках. Самый серьезный случай произошел в 1990 году, когда бомба была заложена в машину ученого из Бристоля, проводившего опыты на животных. Сам экспериментатор отделался незначительными травмами, а маленькому мальчику, которого в момент взрыва везли мимо машины в детской коляске, потребовались операции по извлечению куска металла, застрявшего в его теле рядом с позвоночником, и восстановлению пальца. Ни один из этих инцидентов нельзя считать сколь-нибудь характерным для движения за права животных, участники которого единодушно осуждают подобное насилие. Однако такие акции могут расцениваться как крайние проявления угроз экспериментаторам, меховщикам и другим эксплуататорам животных, поэтому важно, чтобы все движение четко выразило свою позицию по отношению к ним.

Даже если незначительное число представителей движения попытается достичь целей путем насилия, это станет трагической ошибкой. Некоторые считают, что люди, заставляющие животных страдать, сами заслуживают страданий. Я не верю в месть, но даже если бы и верил, такая позиция опасным образом отвлекла бы нас от главной цели – прекращения страданий. Чтобы достичь ее, мы должны повлиять на мнение разумных представителей нашего общества. Мы можем считать, что человек, мучающий животных, порочен и бессердечен, однако мы сами опустимся до его уровня, если нанесем ему физический вред или даже пригрозим этим. Насилие порождает только новое насилие – эту банальную истину уже подтвердил ряд конфликтов по всему миру. Сила движения за права животных – в этичности его позиции: мы находимся на более высокой нравственной ступени, и спуститься с нее значило бы сыграть на руку нашим оппонентам.

Альтернатива насилию – следование пути величайших и, что неудивительно, самых успешных лидеров освободительных движений прошлого века: Махатмы Ганди и Мартина Лютера Кинга. С невероятной храбростью и решительностью они придерживались принципа ненасилия, несмотря на все провокации и жестокие нападения. Эти лидеры преуспели, потому что справедливость дела, за которое они стояли, была очевидной, а их поведение заставляло задуматься даже их противников. Несчастья, которые мы причиняем другим видам, тоже трудно отрицать, если внимательно присмотреться к ситуации; и именно в справедливости нашего дела, а не в страхе перед бомбами заключается залог будущего успеха.

Благодарности

БЛАГОДАРИТЬ ТЕХ, КТО ПОМОГ НАПИСАТЬ КНИГУ, – обычное дело, но в данном случае мои благодарности носят особый характер, так что мне придется рассказать о них поподробнее.

Осенью 1970 года я был магистрантом Оксфордского университета. Хотя я специализировался на моральной и социальной философии, мне, как и большинству людей, не приходило в голову, что наши отношения с животными представляют серьезную моральную проблему. Конечно, я знал о случаях жестокого обращения с животными, но считал их скорее эпизодическими злоупотреблениями, чем проявлениями принципиально неверного подхода.

Моя убежденность поколебалась, когда я познакомился со студентом Оксфорда Ричардом Кешеном, который был вегетарианцем. За обедом я спросил его, почему он не ест мяса, и он начал рассказывать об условиях выращивания животных, плоть которых я поедал. Через Ричарда и его жену Мэри мы с моей женой познакомились со Стэнли и Розлинд Годлович – тоже вегетарианцами, изучавшими философию в Оксфорде. В ходе долгих бесед с этой четверкой – в особенности с Розлинд Годлович, чья этическая позиция была всесторонне обоснованной, – я осознал, что употребление в пищу мяса делает меня причастным к систематической форме угнетения других видов моим собственным. Ключевые идеи этой книги почерпнуты именно из тех разговоров.

Прийти к теоретическому выводу – одно дело; претворить его в жизнь – совсем другое. Без поддержки и одобрения со стороны моей жены Ренаты, которая тоже осознала правоту наших друзей, я, быть может, до сих пор ел бы мясо, хотя и с чувством вины.

Идея написать книгу возникла после живого отклика на мою рецензию на книгу «Animals, Men and Morals» («Животные, люди и мораль») под редакцией Стэнли и Розлинд Годлович и Джона Харриса. Рецензия вышла 5 апреля 1973 года в журнале New York Review of Books, и я благодарен его редакторам, которые опубликовали присланный мною текст о книге по непопулярной теме. Однако та рецензия никогда бы не переросла в отдельную книгу без помощи и поддержки следующих людей:

Элинор Силинг из нью-йоркской организации United Action for Animals предоставила мне доступ к уникальному собранию документов по теме использования животных в экспериментах; резюме отчетов экспериментаторов, выполненные Алоисом Аковицем, позволили мне найти необходимые материалы за считаные минуты.

Ричард Райдер великодушно поделился со мной материалами, которые собрал для своей книги «Victims of Science» («Жертвы науки»).

Джоанна Боуэр из Farm and Food Society (Лондон) предоставила мне информацию об условиях содержания сельскохозяйственных животных в Великобритании.

Кэтлин Джаннауэй из британского «Веганского общества» помогла с поиском отчетов о пищевой ценности растений.

Джон Нортон из «Лиги спасения животных» (Бостон) и Марта Коу из Argus Archives (Нью-Йорк) снабдили меня материалами о транспортировке и забое животных в США.

Шотландское общество против вивисекции помогло получить фотографии экспериментов на животных.

Дадли Гиль из Animal Liberation (Нью-Йорк) позволил использовать собранные им материалы по проблемам интенсивного сельского хозяйства и вегетарианства.

Элис Херрингтон и Джойс Ламберт из нью-йоркской организации «Друзья животных» помогали в решении многих вопросов, а их коллега Джим Мейсон оказывал содействие в посещении ферм с интенсивными методами ведения сельского хозяйства.

Благодаря предложению временно читать лекции на философском факультете Нью-Йоркского университета в 1973/74 учебном году я обрел потрясающую атмосферу и идеальное место для научной работы и написания книги, где коллеги и студенты делились со мной важными комментариями и критическими отзывами. Я также получил возможность представить свои тезисы на суд студентов и преподавателей философских факультетов в Университете Брауна, Фордемском университете, Университете Лонг-Айленда, Университете штата Северная Каролина в Рэли, Ратгерском университете, Университете штата Нью-Йорк в Брокпорте, Университете штата Нью-Йорк в Стони-Бруке, Университете Тафтса, Калифорнийском университете в Беркли, Университете Майами и Колледже Уильямса; а также в Йельской юридической школе и на встрече Общества философии и обществоведения Нью-Йорка. Первая и шестая главы этой книги во многом навеяны дискуссиями и вопросами, следовавшими за моими выступлениями.

Наконец, я хочу поблагодарить за поддержку этой книги редакторов и издателей New York Review of Books, в особенности Роберта Сильверса, чьи разумные редакторские советы помогли значительно улучшить черновой вариант. Остается добавить, что ответственность за все незамеченные ошибки и неточности лежит только на мне.

П. С.

Февраль 1975 года

Благодарности к новому изданию

В ПОДГОТОВКЕ НОВОГО, дополненного издания мне помогало так много людей со всего мира, что мне придется упомянуть здесь не всех, за что я приношу свои извинения. Иногда помощь заключалась в чтении черновых редакций, иногда – в пересылке материалов, позволявших мне быть в курсе ситуации в разных странах. Вот неполный список этих людей (порядок не имеет значения): Дон Барнс и Мелинда Морленд из Американского национального общества против вивисекции; Алекс Хершафт из Farm Animal Reform Movement; Макдональд Уайт и Энн Сен-Лоран из United Action for Animals; Джойс Д’Силва и Кэрол Лонг из Compassion in World Farming; Клэр Дрюс и Вайолет Сполдинг из Chickens’ Lib; Генри Спира из Animal Rights International; Брэд Миллер из Humane Farming Association; Ким Столлвуд и Карла Беннетт из организации «Люди за этичное обращение с животными»; Питер Хэмилтон из Lifeforce; Мария Комнину из Энн-Арборской ассоциации за ответственное обращение с животными; Джордж Кейв из Trans-Species Unlimited; Паола Кавальери из Etica & Animali (Милан); Биргитта Карлссон из Шведского общества против болезненных экспериментов на животных; Детлеф Фольш из Института зоологических исследований Швейцарского федерального технологического института; Чарльз Мейгел, Джон Роббинс, Ричард Райдер, Клайв Холландс и Джим Мейсон.

Отдельно я благодарю Лори Груэн, которая выступила координатором в США, собрала новый материал и помогла мне обновить содержание глав об экспериментах и промышленном сельском хозяйстве. Она также сделала множество ценных замечаний после прочтения черновой версии книги. Лори, в свою очередь, помимо вышеперечисленных, благодарит следующих людей, предоставивших ей сведения: Дайан Халверсон из Animal Welfare Institute; Ави Магидоффа, Джеффа Дайнера и Мартина Стивенса, чьи работы по проблемам экспериментов на животных в США оказались бесценным источником информации; Кена Ноулза и Дейва Маколея.

Внести правки в главу о промышленном животноводстве мне во многом помог отчет о промышленном сельском хозяйстве, подготовленный с большой скрупулезностью и безупречной научной точностью Сьюзен Поуп и Джеффом Расселом для Австралийской и Новозеландской федерации обществ защиты животных. Рассуждая о рыбе и рыбной ловле, я опирался на другой великолепный отчет, подготовленный Пэтти Марк для австралийской организации Animal Liberation Victoria.

Наконец, я вновь благодарю New York Review of Books, и в частности Роберта Сильверса – за поддержку идеи нового издания и применение выдающихся критических навыков в процессе редактуры; Ри Хедермана, руководившего публикацией; и Нила Гордона, который проверял верстку с пристальным вниманием к деталям.

П. С.

Ноябрь 1989 года

Глава 1

Все животные равны

или Почему этические принципы, лежащие в основе человеческого равноправия, требуют от нас распространить эти самые принципы и на животных

СЛОВА «ОСВОБОЖДЕНИЕ ЖИВОТНЫХ» могут показаться скорее пародией на названия других освободительных движений, чем формулировкой серьезной цели. Идея прав животных уже использовалась для высмеивания требований предоставить права женщинам. Когда Мэри Уолстонкрафт, предшественница современных феминисток, в 1792 году опубликовала свою книгу «В защиту прав женщин», ее взгляды многим показались абсурдными, а вскоре появилась анонимная публикация под названием «В защиту прав зверей». Автор этого сатирического памфлета (сейчас известно, что им был Томас Тейлор, известный философ из Кембриджа) попытался опровергнуть аргументы Мэри Уолстонкрафт, показав, как их можно расширить: если требование равных прав для женщин справедливо, то почему бы не распространить его на собак, кошек и лошадей? Те же аргументы справедливы и в отношении зверей; но ведь заявлять, что животные должны иметь права, – очевидная нелепость! А значит, нужно признать, что посылы, которые привели к такому умозаключению, должны быть ложными; а если они ложны применительно к животным, то ложны и по отношению к женщинам, ведь в обоих случаях аргументы одни и те же.

Чтобы объяснить, зачем добиваться равноправия для животных, полезно для начала вспомнить о борьбе за женское равноправие. Предположим, что мы хотим защитить эту идею от нападок Томаса Тейлора. Как мы должны ему ответить?

Первый вариант – заявить, что требование равных прав для мужчин и женщин не может быть разумным образом расширено на представителей других видов. Например, у женщин есть право голоса, поскольку они так же, как и мужчины, способны принимать рациональные решения относительно будущего; собаки же, напротив, не в состоянии понять важности голосования, поэтому на них право голоса распространяться не должно. Есть и другие очевидные случаи, в которых мужчины и женщины почти не отличаются друг от друга, а между людьми и животными наблюдаются значительные различия. Поэтому можно сказать, что мужчины и женщины – это очень похожие существа, а значит, они должны обладать одинаковыми правами, в то время как люди и животные серьезно друг от друга отличаются, а потому о равенстве прав в этом случае говорить не приходится.

Такой ответ Тейлору по-своему разумен, но недостаточно глубок. Разумеется, между людьми и другими животными есть значительные различия, и из этого должны вытекать некоторые различия в их правах. Признание этого очевидного факта, однако, не мешает распространить базовый принцип равноправия на других животных. Едва ли кому-то придет в голову отрицать существование различий между мужчинами и женщинами, и сторонники женского равноправия понимают, что эти различия могут обусловливать различия в правах. Многие феминистки считают, что женщины должны иметь безусловное право на аборт; но это не значит, что если те же феминистки выступают за равноправие мужчин и женщин, то они обязаны поддерживать и мужское право на аборт. Поскольку мужчина физически не может сделать аборт, бессмысленно заявлять о его праве на это. Поскольку собаки не могут голосовать, глупо рассуждать об их праве голоса. Борцам за права женщин или права животных абсолютно незачем заниматься подобной чепухой. Распространение базового принципа равноправия с одной группы на другую не предполагает, что мы должны совершенно одинаково относиться к обеим группам или наделять их абсолютно одинаковыми правами. Все зависит от того, кто входит в эти группы. Базовый принцип равноправия не подразумевает равного или идентичного обращения с группами; он подразумевает равное внимание к ним. Равный учет интересов разных существ вполне может вести к разному обращению с ними и различным правам.

Итак, существует иной способ пресечь попытку Тейлора свести к абсурду борьбу за права женщин – при этом мы не отрицаем очевидных различий между людьми и животными, но глубже подходим к вопросу равноправия и не находим в итоге ничего абсурдного в идее применения базового принципа равноправия к зверям. На первый взгляд такой вывод может показаться странным, но если внимательнее присмотреться к аргументам, на которых строятся наши возражения против расовой или половой дискриминации, то станет ясно: требуя равных прав для чернокожих, женщин и других угнетаемых групп людей и вместе с тем отказывая в равноправии животным, мы встаем на скользкую дорожку. Чтобы понять это, нужно для начала разобраться, почему именно неприемлемы расизм и сексизм. Что мы имеем в виду, когда говорим о равноправии всех людей, независимо от расы, вероисповедания и пола? Защитники иерархических, недемократических обществ часто ссылаются на то, что любые тесты показывают: люди вовсе не одинаковы и не равны. Нравится нам это или нет, но факты налицо: все люди обладают разным ростом и формой тела, у них разные моральные и интеллектуальные качества, в разной степени развиты великодушие и чуткость к потребностям других, разные навыки общения и способность испытывать боль или удовольствие. Иными словами, если бы требования равноправия были основаны на истинном равенстве всех людей, нам пришлось бы прекратить борьбу за равные права.

На это можно возразить, что требование равноправия всех людей основано на действительном равенстве различных рас и полов. Хотя каждый человек чем-то отличается от остальных, между полами и расами как таковыми нет принципиальных различий. Из того, что некий человек – чернокожий или женщина, мы не можем сделать никаких предположений о его интеллектуальных или моральных качествах. Стало быть, именно поэтому расизм и сексизм неприемлемы. Белый расист будет утверждать, что белые превосходят черных, но это не так; хотя между отдельными людьми наблюдаются различия, многие чернокожие превосходят многих белых по всем значимым способностям и возможностям. Тот же аргумент может привести и противник сексизма: пол человека не дает оснований судить о его способностях, поэтому дискриминацию по половому признаку нельзя оправдать.

Однако существование индивидуальных различий, выходящих за рамки расы или пола, делает нашу позицию уязвимой к нападкам более изощренных противников равенства, которые, например, предлагают, чтобы интересам людей с IQ ниже 100 придавалось меньше значения, чем интересам людей с IQ выше 100. Скажем, те, кто набрал меньше определенной суммы баллов, при этом могли бы стать рабами тех, кто показал лучшие результаты. Будет ли иерархическое общество, организованное подобным образом, лучше общества, основанного на расизме и сексизме? Полагаю, нет. Но если мы увязываем моральный принцип равноправия с фактическим равенством разных рас и полов, рассматриваемых как единое целое, наши аргументы против расизма и сексизма не дают нам основания возражать против модели неравноправия, описанной выше.

Есть и другая важная причина, по которой не следует основывать борьбу с расизмом и сексизмом на фактическом равенстве любого толка, даже на утверждении, что способности и возможности равномерно распределяются по всем расам и обоим полам: у нас нет четких доказательств того, что эти способности и возможности и впрямь распределяются равномерно и действительно не зависят от расы и пола. Если говорить о реальных способностях людей, то здесь налицо заметные различия как по расам, так и по полам. Эти различия, разумеется, наблюдаются далеко не всегда: речь идет лишь о средних значениях. Важнее то, что мы пока не знаем, насколько эти различия обусловлены разным генетическим наследием рас и полов и в какой степени – плохими школами, жилищными условиями и другими факторами, связанными с дискриминацией в прошлом и настоящем. Возможно, со временем выяснится, что все ключевые различия вызваны не генетикой, а особенностями внешней среды. Любой противник расизма и сексизма будет надеяться на это, поскольку такой факт значительно упростил бы задачу прекращения дискриминации; и все же основывать борьбу с расизмом и сексизмом на убеждении в приобретенном характере межрасовых и межполовых различий весьма опасно. Например, противники расизма, занявшие такую позицию, будут вынуждены признать, что расизм имеет некоторые основания, если окажется, что различия в способностях представителей разных рас хотя бы отчасти обусловлены генетикой.

К счастью, нет необходимости ставить борьбу за равноправие в зависимость от исхода научных исследований. В ответ на возможные заявления о найденных доказательствах генетической природы различий в способностях людей разных рас и полов было бы неправильно фанатично утверждать, что генетики ошибаются. Вместо этого лучше четко понимать, что требование равноправия не обусловлено умственными способностями, моральными качествами, физической силой или другими подобными критериями. Равноправие – это нравственная идея, а не констатация факта. Нет логически убедительной причины считать, что фактические различия в способностях двух людей оправдывают какие бы то ни было различия в уважении их потребностей и интересов. Принцип равноправия всех людей – это не провозглашение якобы действительного равенства между ними, а предписание к тому, как следует обходиться со всеми людьми.

Иеремия Бентам, основатель утилитаристского направления моральной философии, включил основной принцип морального равенства в свою этическую систему посредством формулы: «Каждый считается за одного, и не более чем за одного». Иными словами, интересы каждого существа, которого затрагивает то или иное действие, должны учитываться в той же мере, что и интересы любого другого существа. Сторонник утилитаризма Генри Сиджвик изложил этот принцип следующим образом: «С точки зрения Вселенной (если так можно выразиться) благо каждого индивида имеет не большее значение, чем благо любого другого». Позднее ведущие представители современной моральной философии единодушно указывали в качестве исходной предпосылки своих теорий схожий тезис: интересы каждого должны учитываться в равной степени (хотя этим авторам, как правило, не удавалось договориться о формулировках этого принципа[4]).

Принцип равноправия предполагает, что наше уважение к другим и забота об их интересах не должны зависеть от того, что собой представляют эти другие и какими способностями они обладают. Конкретные проявления уважения и заботы зависят от характеристик тех, на кого могут повлиять наши действия: забота о благополучии американских детей состоит в том, чтобы научить их читать; забота о благополучии свиней – в том, чтобы поселить их вместе с другими свиньями там, где будет достаточно еды и места для вольного выпаса. Но главное условие – учет интересов других, какими бы ни были эти интересы, – должно, согласно принципу равенства, распространяться на всех существ: черных и белых, мужского и женского пола, людей и животных.

Это понимал и Томас Джефферсон, по чьей инициативе принцип равноправия людей был закреплен в Декларации независимости США. Он стал противником рабства, хотя сам был не в силах полностью избавиться от своего рабовладельческого прошлого. Он писал автору одной книги, подчеркивавшему значительные интеллектуальные достижения негров и опровергавшему распространенное мнение об их ограниченных умственных способностях:

Будьте уверены, что никто из ныне живущих не хотел бы более искренне, чем я, увидеть полное опровержение сомнений относительно их умственных способностей и обнаружить, что они нам ничуть не уступают… но каким бы ни был уровень их таланта, он не должен служить мерилом их прав. Хотя сэр Исаак Ньютон превосходил прочих по интеллекту, из этого не следовало его право владеть имуществом или другими людьми[5].

В 1850-е годы, когда в США стали раздаваться голоса в защиту женского равноправия, выдающаяся чернокожая феминистка Соджорнер Трут (Странствующая Правда) высказалась в том же ключе применительно к феминистской повестке:

Они говорят об этой штуке в голове; как бишь они ее называют? [ «Ум», – шепчет кто-то рядом.] Ах да. Какое отношение это имеет к правам женщин или правам негров? Если в мою чашку не войдет и пинты, а ваша вмещает кварту, разве не справедливо было бы позволить мне наполнить свою чашку, которая вдвое меньше вашей?[6]

Именно на этом должны строиться аргументы против расизма и сексизма; именно на основании этого принципа следует осудить тот тип отношений, который можно назвать видизмом – по аналогии с расизмом. Видизм – не самое изящное слово, но лучшего термина мне придумать не удалось. Под видизмом я понимаю ущемление интересов представителей других видов ради выгоды собственного вида. Кажется очевидным, что принципиальные аргументы против расизма и сексизма, приведенные Томасом Джефферсоном и Соджорнер Трут, применимы и к видизму. Если более высокий интеллект не дает человеку право использовать в своих целях других людей, то почему он должен давать нам право эксплуатировать животных?[7]Многие философы и другие авторы в том или ином виде предлагали принять принцип равного учета интересов как базовый моральный принцип; но мало кто из них понимал, что тот же принцип применим не только к людям, но и к представителям других видов. Одним из немногих, кто осознавал это, был Иеремия Бентам. В то время, когда французы уже освободили чернокожих рабов, а в британских доминионах с ними все еще обращались как со скотом, Бентам писал, заглядывая в будущее:

Может настать день, когда все прочие животные обретут те права, которые никогда не могли бы быть отняты у них иначе, чем рукой тирана. Французы уже осознали, что черная кожа – не повод бросать беззащитного человека на растерзание палачам. Когда-нибудь может выясниться, что число ног, шерсть на коже или хвост – столь же необоснованные причины для того, чтобы обрекать на ту же участь чувствующее существо. Какой же еще непреодолимый барьер останется между нами? Способность мыслить, умение говорить? Но взрослая лошадь или собака, без сомнения, более разумное и коммуникабельное существо, чем ребенок возрастом в один день, неделю или даже месяц. Но даже если бы это было не так – разве это что-то меняет? Вопрос не в том, способны ли животные мыслить или говорить; вопрос в том, могут ли они страдать[8].

В этом пассаже Бентам указывает на способность к страданию как на важнейшую характеристику, дающую живому существу право на равный учет его интересов. Способность к страданию – или, точнее, к страданию и наслаждению – это черта иного порядка, чем, например, способности к языкам или высшей математике. Бентам не говорит, что те, кто ссылается на непреодолимый барьер, разделяющий существ, чьи интересы должны или не должны приниматься во внимание, избрали для этого барьера неверный критерий. Утверждая, что мы должны учитывать интересы всех существ, способных страдать или наслаждаться, Бентам не исключает из рассмотрения какие бы то ни было интересы – как это делают те, кто проводит черту по способности владеть языком или наличию разума. Способность страдать и наслаждаться – это необходимое условие для того, чтобы иметь интересы как таковые; условие, которое должно выполняться, чтобы можно было всерьез рассуждать о каких-либо интересах. Абсурдно утверждать, что если школьник пнет камень, лежащий на дороге, то это будет противоречить интересам камня. У камня не может быть интересов, поскольку он не способен страдать. Ничто из того, что мы можем с ним сделать, не скажется на его благополучии. Способность к страданию и наслаждению, однако, не только необходимое, но и достаточное условие для того, чтобы заявлять, что у существа есть интересы – и они, по меньшей мере, заключаются в том, чтобы не страдать. Например, интерес мыши может состоять в том, чтобы ее не пинали, поскольку это причинит ей страдания.

Хотя в приведенной цитате Бентам говорит о «правах», его аргумент касается скорее равноправия, чем собственно прав. Действительно, в другом известном пассаже «естественные права» Бентам назвал «несуразицей», а «естественные и неотчуждаемые права» – «чепухой на ходулях». Он говорит о моральных правах как о неких гарантиях, которые должны предоставляться людям и животным с моральной точки зрения; но истинная сила морального аргумента не зависит от реального наличия прав, поскольку этот аргумент апеллирует к способности страдать и наслаждаться. Таким образом, мы можем выступать за равноправие животных, не вступая в философскую дискуссию о природе прав.

В напрасных попытках опровергнуть приведенные в этой книге аргументы некоторые философы шли на самые разные ухищрения, чтобы доказать, что у животных не может быть прав[9]. Они утверждали: чтобы иметь права, существо должно быть самостоятельным, или принадлежать к какому-либо сообществу, или уметь уважать права других, или обладать чувством справедливости. Все эти заявления не имеют никакого отношения к сути движения за права животных. Правозащитная терминология в нашем случае – лишь удобная риторическая условность, ставшая еще более важной в эпоху тридцатисекундных теленовостей, чем в дни Бентама; но для обоснования необходимости радикальных перемен в нашем отношении к животным эта терминология вовсе не нужна.

Если какое-либо существо страдает, нет никакого морального оправдания тем, кто отказывается признавать эти страдания. Каким бы ни было это существо, принцип равноправия требует, чтобы его страдание учитывалось наравне со страданиями любых других живых существ (в той мере, в какой вообще можно провести сравнение). Если существо не способно страдать или испытывать радость, здесь нечего учитывать. Таким образом, наличие способности к ощущениям (я использую этот термин как удобный, хотя и не совсем точный синоним способности страдать и наслаждаться) – единственный критерий того, нужно ли учитывать интересы других существ. Проводить границу по какому-либо иному признаку – скажем, разуму или способности к рациональному мышлению – значило бы поступать произвольным образом. (Почему бы в этом случае не выбрать любой другой признак – например, цвет кожи?)

Расисты нарушают принцип равноправия, придавая больше значения интересам представителей своей расы в случае столкновения их с интересами других рас. Сексисты нарушают принцип равноправия, становясь на сторону людей своего пола. Точно так же видисты ставят интересы собственного вида выше самых важных потребностей представителей других видов. Во всех случаях поборники неравноправия действуют одинаково.

Большинство человеческих существ – видисты. В следующих главах будет показано, как обычные люди – не самые жестокие и бессердечные, а те, которых подавляющее большинство, – участвуют в угнетении и соглашаются, чтобы их налоги шли на финансирование практик, требующих пренебрежения самыми насущными интересами представителей других видов для удовлетворения самых ничтожных потребностей нашего вида.

Есть, впрочем, один общепринятый аргумент в защиту практик, о которых я расскажу в двух последующих главах, и его необходимо опровергнуть прежде, чем речь пойдет о самих практиках. Если бы он был справедлив, это позволило бы нам без всяких сожалений делать что угодно со всеми животными других видов – по любому поводу или вовсе без повода. Аргумент этот заключается в том, что мы не виновны в пренебрежении интересами других видов по одной удивительно простой причине: у них нет никаких интересов. Согласно такому подходу, у других животных нет интересов, поскольку они не могут страдать. И речь не о том, что они не способны страдать так же, как человек: например, теленок не может страдать от осознания того, что в полугодовалом возрасте его убьют. Это сдержанное утверждение, безусловно, верно, хотя и не снимает с людей обвинения в видизме, поскольку допускает, что животные могут страдать по другим причинам: например, когда их бьют электрическим током или содержат в маленьких тесных клетках. Но соображение, о котором я буду говорить, – это гораздо более широкое, но куда менее верное заявление о том, что животные вообще не способны страдать; что на деле они лишь бессознательные автоматы, у которых нет ни мыслей, ни чувств, ни какой-либо психической жизни.

Представление о животных как об автоматах было предложено французским философом XVII века Рене Декартом, однако большинству людей очевидно (и было очевидно во времена Декарта), что если, например, разрезать собаке брюхо острым ножом без анестезии, то она почувствует боль. На этом основаны и законы наиболее цивилизованных стран, запрещающие бессмысленную жестокость по отношению к животным. Читатели, обладающие достаточным здравым смыслом, чтобы понять, что животные действительно страдают, могут сразу переходить к странице 66, поскольку следующие страницы будут посвящены опровержению позиции, которой эти читатели не придерживаются. Однако ради полноты изложения необходимо рассмотреть и эту скептическую позицию.

Ощущают ли животные боль иначе, чем люди? Откуда мы об этом знаем? Откуда мы вообще знаем, что какое-либо существо, человек оно или нет, ощущает боль? Мы знаем, что сами чувствуем боль. Это известно нам по болевым ощущениям, которые мы испытываем, когда, например, кто-то прижимает зажженную сигарету к тыльной стороне нашей руки. Но как нам узнать, что боль испытывает кто-то другой? Мы не можем непосредственно испытать чужую боль, будь то боль нашего близкого друга или бродячей собаки. Боль – это состояние сознания, ментальное событие, так что ее нельзя просто наблюдать. Корчи, крики, отдергивание руки от зажженной сигареты – это не боль сама по себе; фиксация неврологом мозговой активности при боли – это тоже не сама боль. Боль – это только то, что мы чувствуем, и мы можем лишь предполагать по ряду косвенных внешних признаков, что ее чувствуют другие.

Теоретически мы можем всякий раз ошибаться, предполагая, что другие люди чувствуют боль. Можно предположить, например, что кто-то из наших близких друзей – разумно устроенный робот и какой-нибудь выдающийся ученый управляет им так, что тот, не чувствуя боли, проявляет все внешние признаки болевых ощущений. Мы никогда не можем быть полностью уверены в том, что это не так. Но если для философов подобные гипотезы могут представлять научный интерес, в действительности ни у кого из нас не возникает ни малейших сомнений в том, что все наши друзья чувствуют боль точно так же, как и мы сами. Да, это всего лишь предположение – но оно абсолютно резонно и основано на наблюдениях за поведением людей в тех же ситуациях, в которых мы сами испытываем боль, и на том факте, что наши друзья по всем признакам такие же люди, как мы сами, с нервной системой, которая функционирует так же, как наша, и порождает схожие чувства в схожих обстоятельствах.

Если у нас есть основания полагать, что другие люди чувствуют боль так же, как и мы, существуют ли причины, по которым недопустимо было бы предположить то же самое в отношении других животных?

Почти все внешние признаки, по которым мы догадываемся, что человек испытывает боль, проявляют и представители других видов, в особенности наши ближайшие собратья – млекопитающие и птицы. К таким поведенческим признакам относятся корчи, гримасы, стоны, крики и другие голосовые сигналы, попытки увернуться от источника боли, выражение страха перед ее повторением и т. п. К тому же мы знаем, что эти животные обладают нервной системой, очень похожей на нашу и выдающей ту же физиологическую реакцию на боль, что и наша: начальный скачок кровяного давления, расширение зрачков, потоотделение, учащение пульса; а если болевые стимулы продолжаются – падение давления. Да, люди обладают более развитой корой головного мозга по сравнению с другими животными, однако она отвечает в основном за мыслительную деятельность, а не за базовые позывы, эмоции и ощущения. Эти позывы, эмоции и ощущения локализуются в промежуточном мозге, который хорошо развит у многих видов, особенно у млекопитающих и птиц[10].

Нам также известно, что нервные системы других животных не были сконструированы искусственным путем (как может быть сконструирован робот) для подражания поведению человека, испытывающего боль. Нервные системы животных развивались так же, как и наша, и эволюционные пути людей и других видов, особенно из числа млекопитающих, не расходились до закрепления основных функций нервной системы. Способность чувствовать боль очевидным образом повышает шансы вида на выживание, поскольку заставляет особь избегать источников боли. Поэтому крайне нелогично было бы предполагать, что нервные системы, которые почти идентичны с физиологической точки зрения, имеют общее происхождение, выполняют одинаковые эволюционные функции и дают схожие поведенческие реакции в схожих условиях, будут функционировать совершенно по-разному на уровне субъективных ощущений.

В науке уже давно принято искать самое простое из возможных объяснений для всего, что требуется объяснить. Поэтому некоторые считают, что попытки объяснить поведение животных с помощью теорий, которые предполагают наличие у них осознаваемых чувств, желаний и т. д., «ненаучны»: им кажется, что более простой была бы теория, объясняющая поведение животных без отсылок к их сознанию или чувствам. Однако сегодня мы видим, что такие объяснения реального поведения человека и особей других видов в действительности оказываются более сложными, чем альтернативные теории. Мы по своему опыту знаем, что попытки объяснить наше поведение без учета сознания и болевых ощущений не достигают цели. Поэтому проще исходить из того, что похожее на наше поведение животных со схожими нервными системами объясняется так же, как и наше, чем искать иные интерпретации поведения животных, а также объяснения различий между человеком и прочими видами в этом отношении.

Подавляющее большинство ученых, занимающихся этим вопросом, разделяют эту точку зрения. Один из выдающихся неврологов ХХ века, лорд Рассел Брейн, утверждал:

Я не вижу никаких причин признавать разум моих коллег и при этом отказывать в его наличии животным. Во всяком случае, у меня нет сомнений, что интересы и действия животных соотносятся с их чувствами и восприятием точно так же, как и мои, и эти чувства и восприятие, насколько я могу судить, не менее остры[11].

А вот что пишет автор книги о боли:

Все факты указывают на то, что высшие млекопитающие воспринимают болевые ощущения не менее остро, чем мы. Говорить, что их боль слабее, потому что они находятся на менее высокой ступени развития, – просто абсурд; легко убедиться, что их чувства зачастую развиты сильнее, чем у нас: некоторые птицы значительно лучше видят, большинство диких животных намного лучше слышат, а у прочих отлично работает осязание; для этих животных способность тонко чувствовать враждебную окружающую среду намного важнее, чем для нас. Если не брать в расчет сложность строения коры мозга (которая не отвечает за непосредственное восприятие боли), их нервные системы мало чем отличаются от нашей, и на боль они реагируют почти так же, как мы, хотя им и не свойственна (насколько нам известно) философская и нравственная рефлексия. Эмоциональная составляющая тоже вполне очевидна; она проявляется в основном в виде страха и ярости[12].

В Великобритании три независимые правительственные экспертные комиссии по вопросам, связанным с животными, пришли к заключению, что животные действительно чувствуют боль. Отметив очевидные поведенческие признаки этого, в 1951 году члены Комиссии по борьбе с жестоким обращением с дикими животными заявили:

…мы считаем, что физиологические и, в частности, анатомические данные полностью подтверждают очевидное с точки зрения здравого смысла представление о том, что животные чувствуют боль.

После замечания об эволюционной роли восприятия боли в отчете комиссии говорилось, что боль «обладает четким биологическим значением» и это служит «третьим подтверждением того, что животные чувствуют боль». Затем члены комиссии рассмотрели формы страдания, отличные от чисто физической боли, и добавили, что «нашли убедительные доказательства того, что животные действительно страдают от страха и ужаса». Дальнейшие отчеты британских правительственных комиссий по экспериментам над животными и по вопросам благополучия животных в условиях интенсивного сельского хозяйства подтвердили этот вывод: согласно этим отчетам, животные могут страдать как от непосредственных физических увечий, так и от страха, беспокойства, стресса и т. д.[13] Наконец, в последнее десятилетие были опубликованы книги с такими названиями, как «Animal Thought» («Мыслительная деятельность животных»), «Animal Thinking» («Мышление животных») и «Animal Suffering: The Science of Animal Welfare» («Страдания животных: наука о благополучии животных»), и уже очевидно, что способность к осознанному восприятию у животных других видов сегодня рассматривается как серьезный предмет научных исследований[14].

Эти аргументы кажутся достаточно убедительными, чтобы закрыть вопрос; однако стоит рассмотреть еще одно возражение. Нельзя отрицать, что у людей, испытывающих боль, есть один поведенческий сигнал, который отсутствует у прочих животных: это развитый язык. Другие животные способны общаться друг с другом, но, по всей видимости, не таким сложным образом, как это делаем мы. Некоторые философы, в том числе Декарт, считали важным, что люди, в отличие от других животных, могут подробно рассказать другим о своих болевых ощущениях. (Интересно, что эта некогда казавшаяся четкой граница между людьми и другими видами ныне поставлена под вопрос: оказалось, что шимпанзе тоже можно научить языку[15].) Однако Бентам уже давно отмечал, что умение пользоваться языком не имеет отношения к вопросу о том, как следует обращаться с живым существом, – если только это умение не связано со способностью страдать настолько тесно, что отсутствие речи заставило бы усомниться в этой способности.

Эту связь можно попытаться выявить двумя способами. Во-первых, существует довольно туманная философская концепция, которая, вероятно, связана с идеями влиятельного философа Людвига Витгенштейна. Согласно этой концепции, мы не можем уверенно приписывать какие-либо состояния сознания существам, не владеющим языком. Такой подход кажется мне весьма сомнительным. Вероятно, язык действительно необходим для абстрактного мышления – во всяком случае, на определенном уровне; но такие состояния, как боль, куда более примитивны и никак не связаны с языком.

Во-вторых, есть и более простой способ связать язык с наличием боли: заявить, что лучшее свидетельство боли другого существа – его собственные слова об этом. Это совершенно другая стратегия аргументации: здесь речь идет не о том, что существа, не владеющие языком, не могут страдать в принципе, а о том, что у нас недостаточно причин верить в их страдания. Но и эта стратегия ошибочна. Джейн Гудолл в своей книге о шимпанзе «В тени человека» отмечает, что для выражения чувств и эмоций язык менее важен, чем неязыковые модели общения – такие, например, как ободрительные похлопывания по спине, жаркие объятия, рукопожатия и т. д. Базовые сигналы, при помощи которых мы выражаем боль, страх, гнев, любовь, радость, удивление, сексуальное возбуждение и многие другие эмоциональные состояния, не уникальны для нашего вида[16]. Слова «мне больно» могут быть свидетельством того, что говорящий испытывает боль; но это не единственное возможное доказательство, а поскольку люди иногда лгут, то и не лучшее из возможных.

Даже если бы существовали более веские основания для отказа признавать боль у тех, кто не владеет речью, следствия такого отказа убедили бы нас в ложности этого тезиса. Новорожденные младенцы и дети до определенного возраста не умеют говорить. Значит ли это, что годовалый ребенок не чувствует боли? Если мы отвечаем на этот вопрос отрицательно, то владение языком здесь не может быть определяющим критерием. Конечно, большинство родителей понимают своих детей лучше, чем других животных, но это связано с тем, что мы лучше знаем представителей своего вида и чаще общаемся с человеческими детенышами, чем с животными. Те, кто изучал поведение других животных, и те, у кого есть животные-компаньоны, быстро учатся распознавать их реакции точно так же, как мы понимаем реакции новорожденного, а порой даже лучше.

Подведем итог: нет никаких причин, ни научных, ни философских, сомневаться в том, что животные чувствуют боль. Если мы не сомневаемся, что боль ощущают другие люди, нельзя сомневаться и в том, что ее испытывают животные.

Животным может быть больно. Как отмечалось выше, у нас нет морального права считать боль и удовольствия животных менее важными, чем столь же сильные боль и удовольствия людей. Но какие практические выводы следуют из этого заключения? Во избежание недопонимания я постараюсь изложить свою мысль более подробно.

Если я шлепну лошадь ладонью по хребту, она, возможно, вздрогнет, но едва ли ощутит сильную боль. Ее шкура достаточно толстая, чтобы защитить животное от обычного шлепка. Но если я с той же силой шлепну младенца, то он заплачет и, вероятно, почувствует боль, поскольку дети в принципе более чувствительны. Поэтому шлепнуть ребенка с той же силой, что и лошадь, – куда более жестокое действие. Но можно представить себе удар – не знаю точно, какой именно; допустим, удар тяжелой палкой, – который причинит лошади такую же боль, какую обычный шлепок причиняет младенцу. Это я и подразумеваю под «столь же сильной болью», и если мы считаем, что нельзя без серьезного повода причинять боль ребенку, то мы должны считать недопустимым без повода причинять столь же сильную боль лошади. Если, конечно, мы не видисты.

Прочие различия между людьми и животными вызывают другие сложности. Нормальные взрослые человеческие существа обладают мыслительными способностями, из-за которых при определенных условиях будут страдать больше, чем оказавшиеся в таких же условиях животные. Скажем, если мы решим проводить чрезвычайно болезненные или даже смертельно опасные научные эксперименты на нормальных взрослых людях и начнем похищать их для этого из парков, то те, кто любит гулять в парке, будут страшиться перспективы быть похищенными. Ужас, который они будут испытывать, станет еще одной формой страдания в дополнение к боли от эксперимента. Аналогичные эксперименты над другими животными причинят тем меньше страданий, поскольку животные не будут заранее бояться того, что их похитят и принесут в жертву науке. Конечно, это не означает, что проводить опыты на животных правильно. Это всего лишь не видистский аргумент в пользу того, что лучше использовать в экспериментах животных, а не людей, если уж такой эксперимент необходимо провести. Нужно отметить, впрочем, что тот же аргумент подводит нас к тому, что для опытов лучше просто брать не взрослых, а маленьких детей (возможно, сирот) или людей с ярко выраженной умственной отсталостью: ведь маленькие дети и умственно отсталые взрослые тоже не смогут догадаться, что с ними произойдет. С этой точки зрения животные, младенцы и люди с задержками в умственном развитии относятся к одной категории, так что если мы будем прибегать к такому аргументу для оправдания опытов на животных, то придется спросить себя: готовы ли мы также разрешить эксперименты на младенцах и умственно отсталых взрослых? А если мы проводим границу между этими людьми и животными, то на каком основании – кроме очевидного и морально неоправданного предпочтения существам нашего вида?

Во многих отношениях развитые мыслительные способности нормальных взрослых людей играют важную роль: они позволяют нам предвидеть события, запоминать множество подробностей, лучше понимать происходящее и т. д. Однако все эти отличия не указывают на то, что нормальные люди испытывают больше страданий, чем прочие существа. Иногда животные могут страдать больше именно из-за недостаточного понимания ситуации. Если, например, во время войны мы захватим пленных, то им можно объяснить, что, хотя им и придется смириться с ограничением свободы, им не будет причинен вред и по окончании боевых действий их выпустят на свободу. Если же мы поймаем дикое животное, то не сможем ему объяснить, что его жизни ничто не угрожает. Дикий зверь не сможет отличить намерение поймать его и ограничить его свободу от намерения убить; первое будет вызывать такой же ужас, что и второе.

На это можно возразить, что нельзя сравнить страдания представителей разных видов, и поэтому при столкновении интересов людей и животных невозможно руководствоваться принципом равноправия. Действительно, строго сравнить страдания нельзя – однако строгость здесь и не требуется. Даже если мы решим предотвратить страдания животных только в тех случаях, когда интересы людей явно не нарушаются в той степени, в которой нарушаются интересы других видов, нам уже придется внести радикальные изменения в привычный подход к обращению с животными: в наш рацион, в методы ведения сельского хозяйства, в процедуры экспериментов в самых разных отраслях науки, в отношение к дикой природе, охоте и отлову животных, а также к ношению меха и таким развлечениям, как зоопарки, цирки и родео. Все это позволило бы избежать многих страданий.

Пока что я много говорил о причинении животным страданий, но ничего – об их убийстве. И это сознательное упущение. Применение принципа равноправия в контексте причинения страданий кажется, по крайней мере в теории, вполне обоснованным. Боль и страдания плохи сами по себе, их следует предотвращать или сводить к минимуму безотносительно расы, пола или вида страдающего существа. Ущерб от боли зависит от ее интенсивности и продолжительности, но боль одинаковой интенсивности и продолжительности будет одинаковым злом для людей и животных.

Доказать, что убийство – это зло, значительно сложнее. Я обхожу вопрос убийства стороной и намерен обходить его и дальше, поскольку сегодня, в условиях порабощения человеком других живых существ, более простой и обоснованный принцип равного внимания к боли и удовольствию – вполне достаточное основание для протеста против всех основных видов угнетения животных, практикуемых людьми. И все же следует сказать несколько слов и об убийствах.

Точно так же, как большинство людей можно назвать видистами из-за их готовности причинять боль животным и неготовности причинять такую же боль по тем же поводам людям, большинство людей можно также отнести к видистам из-за их готовности убивать животных и неготовности убивать представителей своего вида. Однако ко второму вопросу следует подходить более осторожно, поскольку в обществе существуют весьма различные взгляды на правомерность убийства людей: это подтверждают непрекращающиеся споры об эвтаназии и абортах. Философы-моралисты не смогли прийти к единому мнению о том, почему недопустимо убивать людей и при каких обстоятельствах убийства все же можно оправдать.

Для начала рассмотрим точку зрения, согласно которой отнимать жизнь невинного человека нельзя ни в коем случае. Назовем это концепцией святости жизни. Те, кто придерживается подобных взглядов, выступают против абортов и эвтаназии. Однако обычно эти люди не возражают против убийства животных, так что, вероятно, более точно эту точку зрения стоило бы назвать концепцией святости человеческой жизни. Убежденность в том, что священна только человеческая жизнь, – одна из форм видизма. Для доказательства рассмотрим следующий пример.

Представьте себе, что в результате трагического стечения обстоятельств младенец появляется на свет со значительными и неизлечимыми повреждениями головного мозга. Нарушения настолько серьезны, что ребенок навсегда останется «овощем»: он не сможет говорить, узнавать других людей, совершать самостоятельные действия или осознавать себя. Родители, понимая, что не стоит надеяться на улучшение здоровья младенца, и будучи не в состоянии тратить на уход за ним тысячи долларов в год (или не желая требовать этого от государства), просят врача безболезненно умертвить ребенка.

Должен ли врач сделать то, о чем его просят? С юридической точки зрения он не имеет на это права, и здесь закон следует концепции святости жизни. Жизнь любого человека священна. Однако люди, которые твердят об этом по отношению к младенцам, не возражают против убийства других животных. Чем они могут оправдать разницу в подходах? Взрослые шимпанзе, собаки, свиньи и представители многих других видов могут значительно превосходить младенца с поврежденным мозгом по способностям к общению, самостоятельным действиям и самосознанию – да и по любым другим способностям, которые придают жизни смысл. Даже при наилучшем уходе некоторые тяжелобольные дети никогда не догонят по интеллекту собаку. Не можем мы сослаться и на мнение родителей, поскольку в нашем примере (как и в ряде других случаев) они и сами не хотели бы сохранить ребенку жизнь. Единственное, что отличает этого младенца от животного в глазах тех, кто заявляет о его праве на жизнь, – его биологическая принадлежность к виду Homo sapiens, к которому не относятся упомянутые шимпанзе, собаки и свиньи. Но считать это основанием для того, чтобы наделять правом на жизнь такого ребенка и не наделять им других животных, – это, конечно, видизм чистой воды[17]. Это и есть установление произвольных границ, к которому прибегают самые ярые и беззастенчивые расисты для оправдания расовой дискриминации.

Сказанное не означает, что во избежание видизма нужно приравнять убийство собаки к убийству дееспособного человека. Но безнадежно видистской будет позиция тех, кто попытается провести границу для права на жизнь по границе между нашим видом и всеми прочими. Именно это делают сторонники концепции святости жизни: четко разделяя людей и других животных, они не признают никаких границ внутри нашего вида, возражая против убийства умственно отсталых и страдающих старческой деменцией людей так же решительно, как и против убийства нормальных взрослых людей.

Чтобы избежать видизма, нужно признать, что существа, схожие по всем значимым критериям, имеют одинаковое право на жизнь, а простая принадлежность к нашему биологическому виду не может считаться моральным основанием для обладания этим правом. При таком подходе мы можем по-прежнему считать, что убить нормального взрослого человека, обладающего самосознанием, способного планировать будущее и выстраивать отношения с другими, хуже, чем убить мышь, которая предположительно не обладает этими характеристиками; мы можем апеллировать к тесным семейным и другим межличностным связям, которые у людей крепче, чем у мышей; или считать, что разница заключается в том, что убийство взрослого человека страшит других людей, которые начинают опасаться за свою жизнь; или опираться на совокупность этих или других факторов.

Но какими бы критериями мы ни руководствовались, следует признать, что они не будут полностью соответствовать границам нашего вида. Мы можем с полным правом утверждать, что некоторые качества отдельных существ делают их жизнь более ценной, чем жизни других; но при этом, безусловно, найдутся животные, чья жизнь окажется ценнее жизней некоторых людей. Например, у шимпанзе, собаки или свиньи уровень самосознания и способность к осмысленным отношениям с другими особями выше, чем у новорожденного с серьезными повреждениями головного мозга или у человека, страдающего неизлечимой деменцией. Поэтому, если обосновывать право на жизнь подобными характеристиками, мы должны признать за этими животными такое же – или даже большее – право на жизнь, какое признаем за людьми с задержками в развитии или с деменцией.

Этот аргумент – палка о двух концах. Его можно привести в подтверждение того, что шимпанзе, собаки, свиньи и некоторые другие виды обладают правом на жизнь, а убивая их, мы совершаем серьезное моральное преступление, даже если они состарились и страдают, а наш единственный мотив – избавить их от боли. Однако кто-то может использовать тот же самый аргумент для обоснования того, что умственно отсталые и страдающие неизлечимой деменцией люди не имеют права на жизнь и их можно убивать под самым незначительным предлогом, как сегодня мы убиваем животных.

Поскольку эта книга посвящена этическим вопросам, связанным с отношением к животным, а не с эвтаназией, я не буду пытаться окончательно ответить на этот вопрос[18]. Однако мне кажется вполне очевидным, что, хотя обе изложенные выше позиции свободны от видизма, ни одну из них нельзя признать удовлетворительной. Нам нужно нечто среднее – позиция, которая не заражена видизмом, но и не ставит жизни умственно отсталых и страдающих деменцией людей так же низко, как сейчас ставятся жизни собак и свиней, и не провозглашает жизни свиней и собак настолько священными, чтобы их нельзя было убивать даже ради прекращения их страданий. Мы должны включить животных в сферу своих моральных забот и перестать относиться к их жизням как к разменной монете для достижения любых целей. В то же время, осознав, что одной лишь принадлежности существа к нашему виду недостаточно, чтобы это существо нельзя было убивать ни при каких обстоятельствах, мы сможем вернуться к вопросу о том, действительно ли мы обязаны любой ценой поддерживать в человеке жизнь, даже если нет шансов придать этой жизни смысл или избавить человека от ужасной боли.

Подведу итог. Отказ от видизма не подразумевает, что все жизни имеют одинаковую ценность. Хотя способность осознавать себя, способность поступать обдуманно, планировать будущее, выстраивать осмысленные отношения с окружающими и т. д. не связаны с проблемой причинения боли (поскольку боль остается болью вне зависимости от других характеристик живого существа), эти способности имеют прямое отношение к вопросу лишения жизни. Есть некоторые основания считать, что жизнь сознающего себя существа, способного абстрактно мыслить, планировать будущее, участвовать в сложных актах коммуникации и т. д., ценнее, чем жизнь существа, не обладающего такими способностями. Чтобы понять разницу между проблемой причинения боли и проблемой лишения жизни, рассмотрим пример с представителями нашего вида. Если бы перед нами стоял выбор: спасти жизнь нормальному человеку или человеку с нарушениями интеллекта – мы бы, вероятнее всего, спасли первого; но если бы пришлось выбирать между избавлением от боли нормального и умственно отсталого человека (допустим, оба получили болезненные, но неопасные повреждения, а болеутоляющего хватит только на одного), то выбор вовсе не так очевиден. То же относится и к другим видам. Боль – это всегда плохо, и этот факт не зависит от характеристик существа, которое эту боль испытывает; ценность жизни, напротив, от этих характеристик зависит. Вот лишь один из аргументов: отнять жизнь у существа, которое надеялось на будущее, планировало его, работало для достижения какой-либо цели, – значит лишить это существо удовлетворения от достижения своих целей; лишение жизни существа, чье умственное развитие не позволяет ему понимать идею будущего и тем более строить планы, не приводит к таким потерям[19].

В целом это значит, что, выбирая между жизнью человека и жизнью другого животного, следует отдавать предпочтение человеку; но могут возникать отдельные случаи, в которых верным будет иной выбор, поскольку конкретное человеческое существо не обладает способностями, характерными для нормального человека. Такой подход не будет видистским, даже если и может показаться таковым на первый взгляд. Если в общем случае при необходимости сделать выбор мы отдаем предпочтение человеческой жизни (а не жизни животного), это предпочтение основано на характеристиках, которыми обладает нормальный человек, а не на одном том факте, что он принадлежит к нашему виду. Вот почему, рассуждая о представителях нашего вида, которые не обладают признаками нормальных людей, мы не можем утверждать, что их жизням следует отдать предпочтение перед жизнью любого животного. Эта проблема рассматривается на практических примерах в следующей главе. В целом же вопрос о том, насколько дурно безболезненно убивать животных, не относится к тем, на которые необходим однозначный ответ. Пока мы помним, что к жизни животного нужно относиться с тем же уважением, что и к жизни человека, находящегося на той же ступени развития, мы не зайдем слишком далеко[20].

Как бы то ни было, выводы, которые делаются в этой книге, основаны только на принципе сведения к минимуму страданий. Идея о том, что убивать животных – пусть даже безболезненно – дурно, придает некоторым выводам дополнительный вес – не лишний, но и не обязательный. Любопытно, что это относится даже к выводу о необходимости вегетарианства, который в представлении людей, как правило, связывается с абсолютным запретом на убийство.

Возможно, у читателя найдутся какие-то возражения против позиции, которую я занял в этой главе. Что, например, я предлагаю делать с животными, которые могут причинить вред человеку? Нужно ли мешать животным убивать друг друга? Откуда мы знаем, что растения не могут чувствовать боль, а если они ее чувствуют, то должны ли мы из-за этого голодать? Чтобы не отвлекаться от главного, я решил ответить на эти и другие вопросы в шестой главе; читатели, которым не терпится их узнать, могут сразу переходить к ней.

В двух следующих главах я приведу два примера проявления видизма в повседневной жизни. Я ограничился двумя примерами, чтобы иметь возможность тщательно их проанализировать. Правда, из-за этого в книге не рассматриваются другие практики, которые существуют только потому, что мы не принимаем в расчет интересы других животных. К таким практикам относятся охота – спортивная или ради меха; разведение норок и лис для получения меха; отлов диких животных (часто после убийства их матерей) и размещение их в тесных клетках для показа людям; издевательства над животными для обучения их цирковым трюкам или ради развлечения посетителей родео; забой китов взрывными гарпунами под предлогом научных исследований; ежегодное запутывание более 100 тысяч дельфинов в рыболовецких сетях, поставленных для ловли тунца; ежегодный отстрел в Австралии трех миллионов кенгуру, чья кожа идет на сумки, а мясо – на корм для собак; а также общее пренебрежение интересами животных по мере расширения человеческой бетонной империи на планете, сопровождаемого загрязнением среды.

Я ничего – или почти ничего – не буду говорить об этих явлениях, поскольку, как уже отмечалось в предисловии, эта книга – не перечень всех наших преступлений против животного мира. Я выбрал для анализа два главных примера проявления видизма. И это не какие-то отдельные случаи садизма, а практики, которым ежегодно подвергаются десятки миллионов животных в одном случае и миллиарды животных – в другом. И мы не можем делать вид, что не имеем к этому отношения. Одна из этих практик – опыты на животных – получает поддержку правительства, которое мы выбираем, и по большей части оплачивается нашими налогами. Другая – забой животных на мясо – существует лишь потому, что большинство людей покупают и едят это мясо. Вот почему я решил остановиться именно на этих формах видизма. Они составляют его ядро. Они причиняют животным больше страданий, чем любые другие действия человека. Чтобы положить им конец, нужно изменить политику властей и собственную жизнь, в частности свой рацион. Если удастся покончить с этими официально одобряемыми и почти повсеместно принятыми формами видизма, то отмена других видистских методов будет уже не за горами.

Глава 2

Инструменты для исследований

Как работают ваши налоги

БЛАГОДАРЯ ПОПУЛЯРНОМУ ФИЛЬМУ 1987 года «Проект Икс» многие американцы впервые узнали об экспериментах на животных, которые проводят вооруженные силы их страны. В основе сюжета – эксперимент, который ВВС ставит с целью выяснить, смогут ли шимпанзе продолжить полет на авиасимуляторе после того, как подвергнутся радиационному облучению. Молодой курсант ВВС, несущий службу в лаборатории, привязывается к одному из шимпанзе, с которым общается на жестовом языке. Когда приходит черед этого шимпанзе подвергнуться воздействию радиации, молодой человек (разумеется, при содействии привлекательной подруги) решает освободить всех шимпанзе.

Сюжет фильма был вымышленным, но сами эксперименты – нет. Подобные опыты много лет проводились на техасской авиабазе Брукс и с некоторыми изменениями продолжаются по сей день. Но зрители фильма не знали всей истории. То, что происходило с шимпанзе в кино, – лишь смягченная версия реальности. Поэтому мы рассмотрим реальные эксперименты, описанные в документации авиабазы Брукс.

Как и показано в фильме, в экспериментах используется некий симулятор полета – это устройство называется «платформой для равновесия приматов» (Primate Equilibrium Platform, PEP). Платформа кренится в разные стороны, подобно самолету. Обезьяны сидят в привинченных к ней креслах. Перед ними находится рычаг управления, с помощью которого можно вернуть платформу в горизонтальное положение. Как только обезьяны обучаются это делать, их подвергают воздействию радиации и химических отравляющих веществ, чтобы узнать, как это скажется на их способности к «полетам».

Чтобы приучить обезьян регулировать положение платформы с помощью рычагов, имитирующих панель управления бомбардировщика, на военной авиабазе Брукс в Техасе их бьют током. Затем животных подвергают воздействию отравляющих газов или радиации, чтобы выяснить, как долго они смогут управлять симулятором в условиях химической или ядерной атаки.

Стандартная процедура обучения работе с PEP описана в документе авиабазы Брукс под названием «Процедура обучения пользованию платформой для равновесия приматов» (Training Procedure for Primate Equilibrium Platform[21]). Вот ее краткое содержание.

Этап I (адаптация к креслу). Обезьяна фиксируется (иными словами, привязывается) в кресле PEP на один час в день в течение пяти дней, пока не научится сидеть спокойно.

Этап II (адаптация к рычагу). Обезьяна фиксируется в кресле PEP. Кресло наклоняется вперед, и обезьяна получает удар электрическим током. Это заставляет ее «поворачиваться в кресле или кусать платформу… Реакция обезьяны перенаправляется на руку [экспериментатора] в перчатке, которая располагается непосредственно на рычаге управления». Как только обезьяна касается руки экспериментатора, удары током прекращаются и обезьяне (которую в этот день еще не кормили) дают изюм. Так происходит с каждой обезьяной по сто раз в день на протяжении 5–8 дней.

Этап III (манипуляции с рычагом). Теперь, когда платформа PEP наклоняется вперед, простого прикосновения к рычагу недостаточно, чтобы прекратить удары током. Обезьяну продолжают бить током, пока она не потянет рычаг на себя. Это повторяется сто раз в день.

Этапы IV–VI (движение рычага вперед и назад). На этих этапах платформа PEP кренится назад, и обезьяну бьют током, пока она не переведет рычаг вперед. Затем PEP наклоняется вперед, и она должна догадаться потянуть рычаг на себя. Это повторяется сто раз в день. Затем платформа случайным образом кренится то вперед, то назад, и обезьяну бьют током, пока она не совершит нужное действие.

Этап VII (работа с рычагом управления). До этого момента, как бы обезьяна ни дергала рычаг вперед и назад, это не влияло на положение платформы. Теперь при помощи рычага обезьяна может сама менять наклон платформы. На этом этапе автоматический электрошокер не применяется – обезьяну бьют током вручную, приблизительно каждые 3–4 секунды; каждый удар длится примерно полсекунды. Этот темп более медленный, чем прежде: так исключается вероятность того, что обезьяна будет наказана за правильную реакцию и эта реакция «угаснет». Если же обезьяна перестает действовать так, как от нее требуется, обучение возвращается к этапу VI. В ином случае обучение на этапе VII продолжается, пока обезьяна не обучится удерживать платформу в почти горизонтальном положении и избегать 80 % ударов током. Обучение обезьян на этапах III–VII занимает 10–12 дней.

После этого обучение продолжается в течение еще 20 дней. В этот период используется устройство, случайным образом заставляющее кресло вибрировать и крениться еще сильнее, но обезьяна должна так же ловко возвращать кресло в горизонтальное положение, чтобы не получать частые удары электрическим током.

Однако все эти тренировки, включающие тысячи ударов током, – лишь подготовка к основному эксперименту. Как только обезьянам удается бо́льшую часть времени удерживать платформу в горизонтальном положении, их подвергают воздействию смертельных или почти смертельных доз радиации или химических отравляющих веществ. Это делается, чтобы выяснить, как долго они смогут управлять платформой. У обезьян кружится голова, вероятно, их тошнит от смертельной дозы радиации, но им приходится удерживать платформу в горизонтальном положении – иначе им грозят еще и постоянные удары током. Вот лишь один пример, взятый из отчета Школы аэрокосмической медицины ВВС США, опубликованного в октябре 1987 года, уже после выхода фильма «Проект Икс»[22].

Отчет носит название «Удержание равновесия приматами под воздействием зомана: последствия регулярного ежедневного воздействия низких доз зомана». Зоман – это нервно-паралитический газ, химическое оружие, вызывавшее страшную агонию еще у солдат Первой мировой войны. К счастью, после этого он почти не использовался. Отчет начинается со ссылок на ряд предыдущих исследований, в ходе которых та же группа ученых изучала влияние острого поражения зоманом на работу обезьян с платформой PEP. Данное же исследование было посвящено последствиям воздействия низких доз, получаемых обезьянами в течение нескольких дней. В ходе эксперимента обезьяны по меньшей мере раз в неделю на протяжении как минимум двух лет работали с платформой и получали различные яды и малые дозы зомана, которые им прекращали давать за шесть недель до работы с платформой.

Экспериментаторы рассчитывали дозы зомана, достаточные для снижения способностей обезьян к управлению платформой. Конечно, ради этого обезьян били электрическим током, поскольку тем не удавалось удерживать платформу ровно. Хотя отчет по большей части посвящен влиянию нервно-паралитического газа на работу обезьян, в нем также содержатся выводы об иных последствиях воздействия химического оружия:

На следующий день после последнего воздействия подопытная обезьяна была полностью лишена каких-либо способностей, проявлялись различные неврологические симптомы: полное отсутствие координации, слабость и динамическое дрожание. Эти симптомы сохранялись в течение нескольких дней; в эти дни животное не могло работать с платформой PEP[23].

Доктор Дональд Барнс несколько лет руководил исследованиями в Школе аэрокосмической медицины ВВС США, в том числе экспериментами с платформой PEP на базе ВВС в Бруксе. По оценкам Барнса, за годы своей работы он облучил радиацией около тысячи обученных обезьян. Впоследствии он писал:

Несколько лет я сомневался в ценности тех данных, что мы собирали. Я несколько раз пытался выяснить конечную цель, ради которой мы публиковали технические отчеты, но сейчас я признаю, что охотно верил заявлениям коллег о том, что мы оказываем важные услуги ВВС США, а значит, помогаем защищать свободный мир. Эти уверения стали для меня шорами, с помощью которых я закрывался от реальности – от того, что видел на самом деле. И хотя носить их было не слишком удобно, они помогали мне защищаться от проблем, которые возникли бы, если бы я потерял статус и доход…

И вот в один прекрасный день шоры спали с моих глаз и я вступил в серьезную конфронтацию с доктором Роем Дехартом, начальником Школы аэрокосмической медицины ВВС США. Я пытался объяснить, что в условиях ядерного конфликта командиры подразделений едва ли будут обращаться к диаграммам и цифрам, основанным на данных для макак-резусов, и высчитывать возможные масштабы поражения или вероятность повторного ядерного удара. Доктор Дехарт настаивал, что данные окажутся бесценными, поясняя: «Они ведь не знают, что информация основана на экспериментах с животными»[24].

Барнс уволился и стал одним из главных противников опытов на животных; однако эксперименты с платформой PEP продолжаются по сей день.

«Проект Икс» сорвал покровы с одного из типов экспериментов, проводимых военными. Здесь мы описали его чуть более подробно, хотя перечислять все виды облучения и химических отравляющих веществ, а также их дозы, протестированные на обезьянах в опытах с платформой PEP, можно еще очень долго. Теперь же важно понять, что это лишь одна весьма незначительная часть всех экспериментов на животных, проводимых армиями разных стран. Подобные эксперименты начали вызывать общественное беспокойство относительно недавно.

В июле 1973 года член палаты представителей от Висконсина Лес Эспин прочел в газете, что ВВС США планируют приобрести 200 щенков биглей, стянуть им голосовые связки так, чтобы они не могли лаять, и испытывать на них ядовитые газы. Вскоре после этого стало известно, что армия США также планирует проводить на биглях подобные тесты – ей требовалось 400 собак.

Эспин выразил решительный протест и был поддержан обществами противодействия вивисекции. В крупных газетах страны появились материалы по этой теме. Посыпались письма от возмущенной публики. Член комитета по делам вооруженных сил палаты представителей сообщил, что комитет получил больше писем по поводу биглей, чем по любому другому вопросу со времен отправки генерала Макартура в отставку президентом Трумэном, а согласно внутреннему меморандуму Министерства обороны, обнародованному Эспином, объем почты, полученной министерством, стал рекордным и превысил даже объем писем о бомбардировках Северного Вьетнама и Камбоджи[25]. Поначалу Министерство обороны высказывалось в защиту экспериментов, но затем объявило, что откладывает их и рассматривает возможность замены биглей другими подопытными животными.

Все это, однако, было лишь курьезом, поскольку общественное негодование по поводу отдельного эксперимента указывало на полное неведение относительно природы большинства экспериментов, проводимых с различными целями армией, научными организациями, университетами и коммерческими фирмами. Да, в ходе запланированных армией экспериментов многие животные испытали бы страдания и погибли, и при этом не было никаких гарантий того, что ценой этих страданий будет спасена хотя бы одна человеческая жизнь или что люди получат в итоге хоть какую-то пользу; но то же самое можно сказать и о множестве других экспериментов, которые каждый год проводились в одних только США. Возможно, общественное негодование было вызвано тем, что опыты собирались проводить именно на биглях. Однако уже следующий эксперимент особых протестов не вызвал.

По заданию Медицинской биоинженерной лаборатории армии США в Форт-Детрике (Фредерик, штат Мэриленд) исследователи скармливали шестидесяти биглям различные дозы взрывчатого вещества тринитротолуола (ТНТ). В течение полугода собакам каждый день давали ТНТ в капсулах. Среди симптомов отмечались обезвоживание, истощение, анемия, желтуха, снижение температуры тела, обесцвечивание мочи и кала, диарея, потеря аппетита и веса, увеличение печени, почек и селезенки, нарушение координации. Одна сука «начала умирать» на четырнадцатой неделе и была усыплена; еще одна умерла на шестнадцатой неделе. В отчете говорится, что эксперимент был частью сбора данных о влиянии ТНТ на млекопитающих, которым занималась лаборатория в Форт-Детрике. Поскольку даже самые малые дозы ухудшали самочувствие собак, в ходе исследования не удалось выявить концентрацию, при которой ТНТ не давал никакого эффекта; в отчете содержался вывод: «Могут потребоваться дополнительные исследования влияния ТНТ на биглей»[26].

Как бы то ни было, общество не должно беспокоиться исключительно о собаках. Люди больше заботятся о них, поскольку обычно имеют опыт общения с ними как с компаньонами; но другие животные страдают не меньше собак. Мало кто сочувствует крысам, однако крысы – весьма умные животные, и нет никаких оснований думать, что они не могут страдать. Они действительно страдают в процессе бесчисленных болезненных экспериментов. Если военные прекратят опыты на собаках и возьмутся за крыс, это не должно нас успокоить.

Одни из самых чудовищных экспериментов военных проводились в НИИ радиобиологии вооруженных сил (Armed Forces Radiobiology Research Institute, AFRRI) в Бетесде (Мэриленд). Здесь не экспериментировали с платформой PEP, а привязывали животных к креслам и облучали их радиацией – или же обучали их нажимать на рычаги, а затем изучали влияние облучения на их действия. Ученые также натренировали обезьян бегать в «беличьем колесе» – цилиндрической беговой дорожке. Обезьяну бьют током, если она крутит колесо со скоростью меньше одной мили в час.

В одном эксперименте с таким колесом Кэрол Франц из подразделения бихевиористики AFRRI обучала 39 обезьян на протяжении девяти недель по два часа в день, пока они не научились чередовать периоды «работы» и «отдыха» по шесть часов подряд. Затем их подвергли различным дозам облучения. Обезьян, получивших большие дозы облучения, вырвало до семи раз, после чего их снова поместили в колесо, чтобы оценить воздействие радиации на их способность к «работе». В это время, если обезьяна не вращала колесо в течение минуты, сила тока увеличивалась до 10 мА. (Это чрезвычайно сильный ток даже по весьма негуманным стандартам американских экспериментов на животных; он вызывает мучительную боль.) Нескольких обезьян тошнило прямо в колесе. Франц сообщает о том, как разные дозы радиации влияли на действия приматов. Далее в отчете говорится, что все облученные обезьяны умерли в течение полутора – пяти дней[27].

Я не хочу посвящать всю эту главу описанию экспериментов, проводимых армией США, а потому обращусь к гражданским опытам (хотя и упомяну еще пару экспериментов военных, когда буду говорить на другие темы). Однако я надеюсь, что американские налогоплательщики, каким бы ни было их мнение о размерах военного бюджета, зададутся вопросом: такого ли применения своих налогов они хотят?

Конечно, мы не должны судить обо всех экспериментах на животных по тем примерам, которые я привел. В конце концов, военные зациклены на войне, смерти и насилии – отсюда и такая жестокость. Разумеется, настоящие научные исследования выглядят совсем иначе – не так ли? Что ж, посмотрим. Для начала я дам слово профессору Гарри Харлоу. Он много лет проработал в Центре изучения приматов в Мэдисоне (Висконсин) и был редактором ведущего психологического журнала. До самой смерти он пользовался большим уважением среди своих коллег-психологов. На его исследования ссылаются многие учебники по введению в психологию, которые вот уже десятки лет читают миллионы студентов. Его сотрудники и бывшие студенты продолжают работать в заданном Харлоу направлении.

В статье 1965 года Харлоу так описывал свои исследования:

В течение последних десяти лет мы изучали влияние частичной социальной изоляции, помещая обезьян сразу после рождения в проволочные клетки. Эти обезьяны были полностью отделены от матерей. Недавно мы начали исследования полной социальной изоляции: детенышей обезьян в возрасте нескольких часов мы помещаем в клетку из нержавеющей стали до достижения ими 3, 6 или 12 месяцев. В этот период они не контактируют ни с одним человеком или животным.

Эти исследования, по словам Харлоу, доказали, что «достаточно строгая и продолжительная ранняя изоляция низводит этих животных до такого социально-эмоционального уровня, на котором их основной реакцией становится страх»[28].

В другой статье Харлоу и его бывший студент и коллега Стивен Суоми описывали, как пытались вызвать расстройства психики у детенышей обезьян, однако выбранный ими метод, по-видимому, не сработал. После этого их посетил британский психиатр Джон Боулби. Харлоу вспоминал, что Боулби выслушал историю их неудач и осмотрел висконсинскую лабораторию. Заметив, что обезьяны содержатся поодиночке в проволочных клетках, он спросил: «Зачем вы пытаетесь вызвать расстройства психики у этих обезьян? У вас здесь уже больше обезьян с нездоровой психикой, чем где-либо еще на земле»[29].

Стоит отметить, что Боулби был ведущим исследователем последствий лишения материнской заботы, но он изучал детей, главным образом сирот военного времени, беженцев и воспитанников детских домов. Еще в 1951 году, когда Харлоу даже не начал свои исследования на приматах, Боулби заключил:

Мы рассмотрели факты. Их совокупность не оставляет сомнений в том, что продолжительное лишение ребенка материнской заботы может привести к тяжелым и глубоким последствиям для его характера и всей его дальнейшей жизни[30].

Однако это не побудило Харлоу и его коллег отказаться от разработки и проведения экспериментов на обезьянах.

В той же статье, где рассказывается о визите Боулби, Харлоу и Суоми описывают свою «блестящую идею» вызвать депрессию у детенышей обезьян: сначала малыши привязываются к тряпичной «матери», а затем та демонстрирует им свою чудовищную сущность:

Первое из этих чудовищ по расписанию или по желанию экспериментатора извергало поток сжатого воздуха под высоким давлением, что вызывало повреждения кожи детеныша. Что же делал детеныш? Он лишь сильнее прижимался к «матери», поскольку испуганный детеныш, несмотря ни на что, хватается за мать. Патологического влияния на психику достичь не удалось.

Однако мы не сдались. Мы разработали другую мать-чудовище, которая так резко раскачивалась, что у детеныша тряслась голова и стучали зубы. Но он все равно продолжал цепляться за нее изо всех сил. Третье созданное нами чудовище имело внутри проволочный каркас, который мог неожиданно выскакивать, сбрасывая детеныша на пол. Но детеныш просто ждал, пока каркас вернется на прежнее место, и снова хватался за «мать». Наконец, мы создали мать-дикобраза. По нашей команде из этого устройства по всей его поверхности выдвигались острые медные иглы. Однако, хотя детеныши испытывали боль, они все равно ждали, пока иглы втянутся обратно, и снова повисали на «матери».

Эти результаты, по замечанию экспериментаторов, не были удивительными, поскольку единственный вариант действий для раненого ребенка – искать помощи у матери.

В итоге Харлоу и Суоми отказались от идеи создания искусственных матерей-чудовищ, поскольку им пришла мысль получше: превращать в чудовищ настоящих обезьян-матерей. Для этого они держали самок обезьян в изоляции, а затем их осеменяли. Увы, у этих самок не было нормального сексуального контакта с самцами: Харлоу и Суоми, по их словам, использовали «станок для изнасилования». Когда родились детеныши, экспериментаторы стали наблюдать за матерями. Оказалось, что некоторые из них просто игнорировали детенышей и не прижимали их к груди, как обычно делают обезьяны, когда их дети плачут. Наблюдались и другие модели поведения:

Другие обезьяны превратились в жестоких убийц. Нередко они прокусывали детенышу череп своими острыми зубами. Но самое ужасное было, когда они били детеныша мордой об пол и возили туда-сюда[31].

В статье 1972 года Харлоу и Суоми писали, что, поскольку депрессию у человека можно охарактеризовать как «состояние беспомощности и безнадежности, погружение в пучину отчаяния», они «на основе интуиции» разработали инструмент для воспроизведения такой «ямы отчаяния» – как в физическом, так и в психологическом смысле. Они построили вертикальные клетки со скошенными стенками из нержавеющей стали и округлым дном и помещали в них молодых обезьян на срок до 45 дней. Выяснилось, что уже после нескольких дней одиночного заключения обезьяна «большую часть времени проводила забившись в угол клетки». Такое заключение вызывало «ярко выраженное и устойчивое психопатологическое поведение депрессивной природы». Даже спустя девять месяцев после освобождения обезьяны обычно сидели, обхватив себя руками, а не гуляли, исследуя территорию, как обычно делают эти животные. Но заканчивается отчет неубедительно и пугающе:

Вопрос о том, объясняются ли результаты каким-то отдельным фактором (формой или размером клетки, сроком заключения, возрастом обезьяны на момент заключения) или же, что вероятнее, сочетанием этих факторов, остается предметом дальнейших исследований[32].

Еще в одной статье Харлоу рассказывает, как он с коллегами в дополнение к «яме отчаяния» создал «тоннель ужаса» для устрашения обезьян[33], а в следующей описывает, как сумел вызвать «психологическую смерть» макак-резусов, подсунув им «матерей» из махровой ткани, которые изначально имели нормальную температуру тела, но могли быстро охлаждаться почти до нуля, имитируя своего рода отказ матери от детеныша[34].

Сейчас Харлоу уже нет в живых, но его ученики и почитатели работают по всем Соединенным Штатам и продолжают проводить аналогичные эксперименты. Джон Капитанио под руководством одного из учеников Харлоу, Уильяма Мейсона, ставил эксперименты по депривации в Калифорнийском центре изучения приматов при Калифорнийском университете в Дейвисе. В этих экспериментах Капитанио сравнивал социальное поведение макак-резусов, «воспитанных» собакой, с поведением обезьян, «воспитанных» пластмассовой лошадкой. Он пришел к выводу, что «хотя поведение животных из обеих групп было, безусловно, ненормальным с точки зрения социального взаимодействия», обезьяны, выросшие с собакой, справлялись с общением лучше, чем те, кто рос с пластиковой игрушкой[35].

Джин Саккетт, уехав из Висконсина, продолжил изучать депривацию у обезьян в Центре приматов при Вашингтонском университете. Саккетт выращивал макак-резусов, свинохвостых макак и макак-крабоедов в полной изоляции, исследуя различия в их личностном, социальном и поисковом поведении. Он выявил разницу в поведении разных видов обезьян, что «ставит под сомнение универсальность синдрома изоляции у разных видов приматов». Если различия очевидны даже на примере таких близкородственных видов, то распространение выводов на людей кажется еще более сомнительным[36].

Мартин Рейте из Университета Колорадо проводил эксперименты по депривации на индийских и свинохвостых макаках. Он знал, что наблюдения Джейн Гудолл за осиротевшими шимпанзе, живущими на воле, выявили наличие «серьезных поведенческих нарушений, преимущественно тоски и депрессивных аффективных изменений». Однако вместе с другими экспериментаторами он, считая, что «по сравнению с мелкими обезьянами, экспериментам по изоляции человекообразных обезьян было посвящено мало работ», решил изучить семь детенышей шимпанзе, которые были отлучены от матерей при рождении и выращивались в искусственных условиях. Спустя некоторое время – от семи до десяти месяцев – некоторых детенышей помещали на пять дней в изолированные клетки. Изолированные детеныши кричали, тряслись и бросались на стены клетки. Рейте сделал вывод, что «у детенышей шимпанзе изоляция может сопровождаться значительными изменениями в поведении», но отметил (как вы уже догадываетесь), что требуются дальнейшие исследования[37].

С тех пор как Харлоу начал свои эксперименты по изучению материнской депривации, в США было проведено более 250 таких опытов. Более семи тысяч подопытных животных подверглись процедурам, которые вызывали у них беспокойство, отчаяние, тревогу, общие нарушения психики и нередко заканчивались их смертью. Как показывают приведенные выше цитаты, одни эксперименты порождают другие. Рейте с коллегами ставили опыты на шимпанзе, поскольку до них с человекообразными обезьянами экспериментировали относительно мало. Очевидно, им не приходил в голову немудреный вопрос: зачем вообще проводить эксперименты по материнской депривации? Они даже не пытались оправдать свои действия какой-либо пользой для людей. Не интересовало их и наличие множества исследований осиротевших шимпанзе в дикой природе. Их позиция была проста: с животными одного вида такое проделывали, а с животными другого вида – нет, так что почему бы не поставить опыт и на них тоже? Такой подход постоянно встречается в психологических и поведенческих исследованиях. Самое удивительное здесь то, что за все эти исследования платят налогоплательщики и одни лишь опыты по материнской депривации обошлись им более чем в 58 миллионов долларов[38]. В этом отношении (и не только в этом) гражданские эксперименты на животных мало отличаются от военных.

Практика экспериментов на представителях не нашего вида, существующая в современном мире, – яркий пример видизма. Многие эксперименты причиняют животным сильнейшую боль и при этом не сулят сколь-нибудь значимой пользы людям или другим животным даже в самой отдаленной перспективе. Эти эксперименты – не отдельные случаи, а часть масштабной индустрии. В Великобритании, где экспериментаторы обязаны отчитываться о количестве «научных процедур», проведенных с животными, по официальным данным, только за 1988 год насчитывалось 3,5 миллиона таких процедур[39]. По США нет сопоставимых данных. Согласно Закону о благополучии животных, министр сельского хозяйства США публикует отчеты о количестве животных, использованных зарегистрированными в министерстве организациями, но этот документ во многом неполон. В нем не указываются крысы, мыши, птицы, рептилии, лягушки и домашние сельскохозяйственные животные, на которых тоже ставятся эксперименты; в него не включаются животные, с которыми работают в средних школах; в нем не учитываются эксперименты, которые ставят организации, не перевозящие животных через границу штата и не получающие гранты или контракты от федерального правительства.

В 1986 году Бюро оценки технологий Конгресса США опубликовало отчет под названием «Альтернативы использованию животных в научных исследованиях, тестировании и в образовательных целях». Исследователи из Бюро попытались подсчитать, сколько животных используется для экспериментов в США, и сообщили, что, по их оценке, число животных, ежегодно используемых в экспериментах в США, колеблется от 10 до 100 миллионов. Они заключили, что эти оценки не вполне надежны, но сами заявили о «как минимум 17–22 миллионах животных»[40].

И это крайне осторожные оценки. В 1966 году, выступая перед Конгрессом, представители Ассоциации по выращиванию лабораторных животных оценили число мышей, крыс, морских свинок, хомяков и кроликов, использованных в экспериментах в 1965 году, примерно в 60 миллионов[41]. В 1984 году доктор Эндрю Роуэн из Школы ветеринарной медицины Университета Тафтса отметил, что каждый год ученые экспериментируют примерно с 71 миллионом животных. В 1985 году Роуэн пересмотрел свою оценку и отдельно подсчитал выращиваемых, приобретаемых и используемых в экспериментах животных. В результате получилось, что в экспериментах ежегодно используется от 25 до 35 миллионов животных[42]. (Сюда не входят животные, умершие при перевозке или уничтоженные до начала эксперимента.) Анализ биржевой стоимости крупного поставщика лабораторных животных – Charles River Breeding Laboratory – показал, что одна эта компания выращивает в год 22 миллиона животных[43].

В отчете Министерства сельского хозяйства за 1988 год указывалось, что для экспериментов были использованы 140 471 собака, 42 271 кошка, 51 641 примат, 431 457 морских свинок, 331 945 хомяков, 459 254 кролика и 178 249 «диких животных» – в сумме 1 635 288 особей. Важно помнить, что в отчете вовсе не упомянуты мыши и крысы и что в нем подсчитано в лучшем случае 10 % использованных животных. Из 1,6 миллиона животных, фигурирующих в отчете министерства, более 90 тысяч, согласно этому документу, испытывали «сильнейшую боль и страдания». Напомню: это в лучшем случае 10 % от общего числа животных, испытавших сильную боль и страдания; если же экспериментаторы меньше боялись причинить боль мышам и крысам, чем собакам, кошкам и приматам, то эта доля окажется еще меньше.

В других развитых странах тоже используется огромное количество животных. Например, в весьма неполном исследовании, опубликованном в Японии в 1988 году, упоминались цифры, превышающие восемь миллионов[44].

Чтобы понять природу экспериментов над животными как широкомасштабной индустрии, можно взглянуть на коммерческие продукты, которые эта индустрия порождает, и способы их продажи. Среди этих «продуктов» есть, конечно, и сами животные. Мы уже упоминали объемы производства животных в Charles River Breeding Laboratories. В журналах вроде Lab Animal животных рекламируют, как машины. Вот, например, рекламный текст под фотографией двух морских свинок – одной обычной и одной бесшерстой:

В случае с морскими свинками у вас теперь есть выбор. Вы можете приобрести стандартную модель с шерстью или испытать нашу новую бесшерстую модель 1988 года – для быстроты и большей эффективности эксперимента.

Наши эутимические бесшерстые морские свинки – продукт многолетней селекции. Их можно использовать в дерматологических исследованиях средств для роста волос. Сенсибилизация кожи, трансдермальная терапия, воздействие ультрафиолета – и многое другое.

Объявление той же компании в журнале Endocrinology за июнь 1985 года гласило:

Хотите увидеть нашу операцию?

Что касается операций, мы предлагаем вам то, что доктор прописал. Удаление гипофиза, надпочечников, кастрация, удаление яичников, вилочковой и щитовидной железы. Каждый месяц мы проводим тысячи эндокринных операций крысам, мышам и хомякам. По запросу возможны дополнительные особые операции – удаление селезенки, почек, слепой кишки… Чтобы заказать хирургически измененных лабораторных животных для ваших экспериментальных нужд, звоните по телефону [номер телефона]. Наши операторы ответят вам в любое время.

Помимо собственно продажи животных, эксперименты на них породили рынок специализированного оборудования. Так, в ведущем британском научном журнале Nature есть раздел «Новинки рынка», из которого читатели могли узнать о новом лабораторном инструменте:

Новейший инструмент для изучения животных от Columbus Instruments – герметичное беговое колесо для животных, позволяющее собрать данные о потреблении кислорода во время физической активности. Колесо снабжено изолированными беговыми дорожками с отдельными приспособлениями для стимулирования электротоком. На дорожках могут разместиться до четырех мышей или крыс. Базовая комплектация стоит 9737 фунтов стерлингов и включает контроллер скорости полотна и регулируемый электрошокер. Полностью автоматическую систему стоимостью 13 487 фунтов стерлингов можно запрограммировать на проведение последовательных экспериментов с периодами отдыха между ними. Она автоматически фиксирует количество подходов к решетке электрошокера, а также время бега и время, проведенное под ударами током[45].

Columbus Instruments производит и другие хитроумные устройства. В Lab Animal есть такая реклама:

Конвульсиометр от Columbus Instruments позволяет проводить объективные количественные исследования конвульсий животных. Высокоточный платформенный датчик нагрузки преобразует вертикальные компоненты силы конвульсий в пропорциональные электрические сигналы… Пользователь должен следить за поведением животного и активировать прибор, нажимая на кнопку каждый раз, когда замечает конвульсии. В конце эксперимента будут определены общая сила и общее время конвульсий.

Существует также каталог Whole Rat Catalog. Его издает Harvard Bioscience, и состоит он из 140 страниц, на которых милым рекламным жаргоном описывается оборудование для опытов на мелких животных. Например, о прозрачных пластиковых клетках для иммобилизации кроликов говорится так: «Единственное, чем они смогут пошевелить, – это нос!» Иногда, впрочем, в тексте все же проступают признаки понимания сомнительной природы товара. В описании ящика-переноски, например, есть такие слова: «В этом непрозрачном ящике вы можете переносить свое любимое животное из одного места в другое, не привлекая лишнего внимания». Помимо обычных клеток, электродов, хирургических инструментов и шприцев, в каталоге предлагаются конусы для иммобилизации грызунов, шарнирные ограничители, устойчивые к радиации перчатки, имплантируемые устройства для FM-телеметрии, жидкое питание для крыс и мышей для исследований воздействия алкоголя, гильотины для мелких и крупных животных и даже эмульсификатор грызунов, который «быстро превратит останки мелкого животного в однородную суспензию»[46].

Вероятно, корпорации не стали бы производить и рекламировать подобное оборудование, если бы не рассчитывали на весомые продажи. И едва ли кто-то будет покупать инструменты, которые не собирается использовать.

Из десятков миллионов поставленных экспериментов лишь малую часть можно назвать важными медицинскими исследованиями. Огромное число животных используют, например, на факультетах лесоведения и психологии; еще больше – в коммерческих целях для тестирования косметики, шампуней, пищевых красителей и других продуктов не первой необходимости. Все это происходит потому, что мы недостаточно серьезно относимся к страданиям существ других видов. Как правило, защитники экспериментов на животных не отрицают того, что подопытные страдают. Они и не могут этого отрицать, поскольку им необходимо указывать на сходство между человеком и другими животными, чтобы заявлять, что такие эксперименты обладают какой-то ценностью для людей. Экспериментатор, вынуждающий крыс выбирать между голодом и электрошоком, чтобы выяснить, разовьется ли у них язва (а она, конечно, разовьется), поступает так потому, что нервная система крыс очень похожа на человеческую и, очевидно, сходным образом реагирует на удары током.

Протестам против опытов на животных уже много лет. Но они почти ни к чему не привели, поскольку экспериментаторам при поддержке коммерческих фирм, получающих солидный доход от поставки лабораторных животных и оборудования, всегда удается убедить законодателей и общество в том, что возмущаются лишь невежественные фанатики, ставящие интересы животных выше интересов людей. Но выражать недовольство происходящим вовсе не значит требовать немедленного прекращения вообще всех экспериментов. Мы должны требовать прекращения тех из них, которые не приносят прямой пользы и не вызваны необходимостью, а в остальных сферах исследований нужно по возможности стремиться к тому, чтобы заменять опыты на животных альтернативными методами.

Чтобы понять, почему эти небольшие перемены так важны, нужно побольше узнать о тех экспериментах, которые проводятся вот уже больше века. Только тогда можно будет объективно оценить заявления защитников текущей ситуации о том, что опыты на животных ставятся лишь ради важных целей. На следующих страницах будут описаны некоторые эксперименты на животных. Чтение отчетов об этих опытах не вызывает приятных эмоций, но мы обязаны знать о том, что происходит в нашем обществе, особенно учитывая тот факт, что бо́льшую часть подобных исследований оплачиваем мы, налогоплательщики. Если животные вынуждены терпеть эти эксперименты, то нам, по крайней мере, должно хватить сил, чтобы поинтересоваться их содержанием и узнать о них больше. Вот почему я не пытался сгладить или заретушировать информацию о том, что проделывается с животными. В то же время я не стремился добавлять мрачных красок. Отрывки, которые я привожу, – это свидетельства самих экспериментаторов, опубликовавших их в научных журналах, через которые происходит взаимодействие ученых.

Такие публикации, разумеется, более ценны для экспериментаторов, чем наблюдения посторонних людей. И тому есть две причины. Первая заключается в том, что экспериментаторы не уделяют внимания страданиям, которые вызывают их опыты, если только это не требуется для изложения сути и результатов эксперимента (а такое бывает редко). Таким образом, бо́льшая часть страданий остается незамеченной. Экспериментаторы считают лишним включать в свои отчеты любые упоминания о том, что происходит, когда они забывают выключить электрошокеры, когда животные приходят в себя посреди операции из-за неправильно рассчитанной дозы наркоза, когда о животных забывают на выходные и те заболевают и умирают. Вторая причина, по которой публикации в научных журналах более ценны для экспериментаторов, состоит в том, что там сообщается лишь о тех экспериментах, которые сочли важными сами ученые и редакторы журнала. Британская правительственная комиссия обнаружила, что лишь около четверти экспериментов на животных описывается в печати[47]. Нет причин полагать, что для США это число будет больше; а поскольку США по числу мелких колледжей, где работают не особенно талантливые исследователи, значительно обгоняет Великобританию, вполне вероятно, что даже меньший процент экспериментов в них приносит сколь-нибудь значимые результаты.

Итак, читая приведенные материалы, не забывайте, что они взяты из источников, благосклонных к экспериментаторам. И если результаты описанных исследований не покажутся вам настолько важными, чтобы оправдать вызванные в процессе страдания, помните: они еще входят в ту небольшую долю экспериментов, которые редакторы посчитали достаточно важными для публикации. И последнее: отчеты, публикуемые в журналах, всегда подписываются именами экспериментаторов. Я не скрываю этих имен, поскольку не вижу причин сохранять их анонимность. И все же не стоит полагать, что упомянутые ниже люди как-то особенно злы или жестоки. Все они делают то, чему их учили и чем занимаются тысячи их коллег. Приведенные ниже описания экспериментов призваны иллюстрировать не садизм отдельных ученых, а узаконенный видизм, который позволяет этим исследователям творить подобное без оглядки на интересы животных, используемых в опытах.

Многие из самых болезненных экспериментов проводятся в области психологии. Примерное понимание того, с каким количеством животных работают в психологических лабораториях, дает следующий факт: за 1986 год Национальный институт психического здоровья профинансировал 350 экспериментов на животных, а это лишь один из источников федерального финансирования психологических экспериментов. Эта организация потратила более 11 миллионов долларов на эксперименты, связанные с прямыми манипуляциями на мозге, более 5 миллионов – на опыты по изучению воздействия наркотиков на поведение, более 3 миллионов – на опыты, связанные с обучением и памятью, и более 2 миллионов – на эксперименты по лишению сна, вызыванию стресса, страха и тревоги. Таким образом, только одна правительственная организация выделила за год более 30 миллионов долларов на эксперименты с животными[48].

Один из самых популярных приемов в экспериментальной психологии – воздействие на животных электрошоком. Иногда это делают, чтобы выяснить, как животные реагируют на разные виды наказания, иногда – для обучения их новым задачам. В первом издании этой книги я приводил описания экспериментов конца 1960-х – начала 1970-х годов, связанных с электрошоком. Вот лишь один пример из тех времен.

О. С. Рэй и Р. Дж. Барретт, психологи из Госпиталя управления по делам бывших военнослужащих в Питсбурге, подавали электрический ток на лапки 1042 мышей. Затем они вызывали у мышей конвульсии, подвергая тех более сильным ударам током при помощи чашевидных электродов, прилаженных к их глазам, или клипс на ушах. Ученые отмечали, что, к их сожалению, «некоторые мыши, успешно прошедшие обучение в первый день, заболели или умерли еще до тестирования во второй день»[49].

Сейчас, когда прошло уже почти 20 лет и я готовлю второе издание этой книги, экспериментаторы по-прежнему ищут новые варианты опытов на животных: У. А. Хиллекс и М. Р. Денни из Калифорнийского университета в Сан-Диего помещали крыс в лабиринт и били их током, если после первой ошибки они при следующей попытке в течение трех секунд не могли выбрать путь. Исследователи сделали вывод, что «результаты однозначно совпадают с итогами более раннего эксперимента по фиксации и регрессии у крыс, в котором животные подвергались ударам током в коридоре Т-образного лабиринта непосредственно перед точкой разветвления». (Иными словами, воздействие на крыс током в самой точке разветвления, а не перед ней, что и было главным новшеством в этом эксперименте, не выявило никакой разницы.) Далее экспериментаторы цитировали прежние исследования, проведенные в 1933-м, 1935-м и в другие годы вплоть до 1985-го[50].

Другой эксперимент был лишь попыткой доказать, что результаты, которые, как уже было известно, применимы к людям, верны и для мышей: Курт Спанис и Ларри Сквайр из Калифорнийского университета в Сан-Диего в одном опыте применяли два разных вида тока, чтобы установить, как электрошок влияет на память мышей. Мышей помещали в светлую часть камеры с двумя отделениями – второе было темным. Когда мышь перебегала из светлого отделения в темное, электроды на лапках били ее током. После «обучения» мышь подвергалась «воздействию электрошока… четыре раза с часовым интервалом… во всех случаях наблюдались судорожные припадки». Электрошок вызывал ретроградную амнезию, которая длилась по меньшей мере 28 дней. Спанис и Сквайр сделали такой вывод из-за того, что мыши не помнили о том, что переход в темное отделение камеры ведет к поражению током. Исследователи признавали, что из-за значительного разброса результатов в разных группах нельзя с уверенностью подтвердить или опровергнуть гипотезу о потере памяти, но все же сочли, что «результаты эксперимента позволяют расширить параллели между экспериментальной амнезией у лабораторных животных и амнезией у человека»[51].

В похожем эксперименте Дж. Пейтел и Б. Миглер из корпорации ICI Americas (Уилмингтон, штат Делавэр) обучали обезьян саймири нажимать на рычаг, чтобы получать еду. Затем животным надевали на шею металлические ошейники и били током каждый раз, когда обезьяны добывали себе эту еду. Чтобы избежать ударов током, обезьяна должна была выждать три часа, прежде чем добывать пищу. Для обучения обезьян тому, как не получить удар током, потребовалось восемь недель занятий по шесть часов в день. Это должно было вызвать «конфликтную» ситуацию. Затем обезьянам стали давать различные лекарства, чтобы выяснить, не потребуется ли обезьянам под воздействием препаратов больше ударов током. Экспериментаторы сообщили, что адаптировали свой тест и для крыс и что результаты будут «полезны для выявления потенциальных средств против тревожности»[52].

Экспериментальные исследования условных рефлексов ведутся уже 85 лет. В отчете, составленном в 1982 году нью-йоркской группой United Action for Animals, упоминается 1425 работ по классическим экспериментам по выработке условных рефлексов у животных. Как ни странно, бессмысленность большинства таких экспериментов разоблачается в работе, опубликованной группой экспериментаторов из Висконсинского университета. Сьюзан Майнека и ее коллеги подвергли 140 крыс ударам током, которых можно было избежать, и неотвратимым ударам током, чтобы сравнить уровни страха, вызываемого разными видами шока. Вот аргументация их исследования:

За последние 15 лет изучению различий в поведенческих и физиологических последствиях контролируемого и неконтролируемого дискомфорта было посвящено множество исследований. В большинстве случаев делался вывод о том, что неконтролируемые неприятные события переносятся значительно тяжелее, чем контролируемый дискомфорт.

Однако, подвергнув крыс воздействию тока разной силы и дав им в одних случаях возможность избежать его, а в других – нет, при интерпретации результатов ученые не смогли определить, какие механизмы работают в этих случаях. Тем не менее они утверждали, что считают свои результаты важными, поскольку они «ставят под вопрос выводы из сотен экспериментов, проведенных за последние 15 лет»[53].

Иными словами, пятнадцать лет исследований, в течение которых животных постоянно били током, возможно, вообще не принесли никаких результатов. Но в странном мире психологических экспериментов на животных этот вывод служит лишь основанием для проведения новых опытов, новых неизбежных ударов током животных в поисках «правильных» результатов – которые, как следует помнить, по-прежнему могут быть применимы лишь к поведению особей, помещенных в клетки и подвергаемых неотвратимым ударам током.

Столь же печальна история бессмысленных экспериментов по вызыванию так называемой «выученной беспомощности», которая считается одной из моделей депрессии у человека. В 1953 году экспериментаторы из Гарвардского университета Р. Соломон, Л. Камин и Л. Уинн поместили 40 собак в челночные камеры. Такая камера представляет собой клетку, разделенную перегородкой на два отделения. Изначально перегородка устанавливалась на уровне спины собаки. Через решетчатый пол на лапы собаки подавались сотни сильных ударов током. Сначала собаки могли избежать поражения током, если понимали, что нужно перепрыгнуть через перегородку в другое отделение. Чтобы «отучить» одну собаку от таких прыжков, экспериментаторы заставили ее сто раз прыгнуть на решетчатый пол в другом отделении, куда, однако, тоже подавался ток. По их словам, когда пес прыгнул, он издал «резкий визг, который перешел в вой, когда он приземлился на решетку под напряжением». Затем они закрыли стеклом проем между отделениями и снова подвергли пса испытаниям. Он прыгнул и ударился головой о стекло. У собак стали проявляться такие симптомы, как «дефекация, мочеиспускание, вой, визг, дрожь, броски на стены клетки и т. д.»; но через 10–12 дней те собаки, которые не могли избежать ударов током, перестали сопротивляться. Экспериментаторы сообщали, что были «впечатлены» этим результатом, и заключали, что сочетание стеклянной перегородки с электрическим током, подаваемым на лапы, оказалось «очень эффективным» средством для предотвращения прыжков собак[54].

Это исследование показало, что можно вызвать состояние беспомощности и отчаяния посредством повторяющихся сильных и неотвратимых ударов током. Такие эксперименты по «выученной беспомощности» продолжались и в 1960-е годы. Одним из самых известных ее исследователей был Мартин Селигман из Пенсильванского университета. Он бил собак током через стальную решетку пола так сильно и упорно, что собаки бросали попытки увернуться и «выучивались» быть беспомощными. В одной статье, написанной в соавторстве с его коллегами Стивеном Майером и Джеймсом Гиром, Селигман так описывал свой эксперимент:

Когда обычная неопытная собака только учится уклоняться от ударов током в челночной камере, обычно происходит следующее: в момент первой подачи тока собака лихорадочно бегает по клетке и воет, испражняясь и испуская мочу, пока не перескакивает через перегородку, тем самым избегая боли. В следующий раз собака тоже бегает и воет, но перепрыгивает через перегородку быстрее, а затем – еще быстрее, пока не научится делать это сразу.

Селигман изменил схему эксперимента: он стал привязывать собак так, чтобы они не могли избежать ударов током. Когда после этого собак возвращали в исходную челночную камеру, где можно было спастись от тока, выяснилось следующее:

…такая собака поначалу реагирует на ток в двойной камере так же, как и неопытная собака. Однако, в отличие от неопытной собаки, она вскоре перестает бегать и сидит молча, пока удары током не прекратятся. Эта собака не перепрыгивает через перегородку, чтобы спастись, – она «сдается» и пассивно принимает удары. В дальнейших опытах собака по-прежнему не предпринимает попыток спастись и всякий раз выдерживает 50 секунд сильных пульсирующих ударов током. Собака, столкнувшаяся ранее с ударами током, которых не могла избежать, была готова терпеть значительное воздействие тока, не пытаясь спастись[55].

В 1980-е годы психологи продолжили эксперименты по выученной беспомощности. В Университете Темпл в Филадельфии Филип Берш и трое других экспериментаторов обучали крыс распознавать световой сигнал, предупреждающий о том, что в течение пяти секунд начнутся удары током. Получив и осознав предупреждение, крысы могли избежать поражения, переместившись в безопасную часть клетки. Когда крысы научились этому, экспериментаторы отделили безопасную часть стенкой и подвергли животных более продолжительным сеансам неотвратимого электрошока. Как и предполагалось, даже когда безопасное отделение снова открыли, крысы не смогли за короткий срок снова научиться избегать боли[56].

Берш с коллегами также подвергли 372 крысы неприятным испытаниям, чтобы выявить взаимосвязь между павловскими условными рефлексами и выученной беспомощностью. Они сообщили, что «значение полученных результатов для теории выученной беспомощности не совсем ясно» и что «остается довольно много вопросов»[57].

В Университете Теннесси в Мартине Дж. Браун, П. Смит и Р. Питерс не без труда создали аналог челночной камеры для золотых рыбок – вероятно, чтобы проверить на прочность теорию Селигмана. Экспериментаторы подвергли каждую из 45 рыбок 65 сеансам электрошока и заключили, что «данные этого исследования недостаточно четко подтверждают гипотезу Селигмана о том, что беспомощность может быть выученной»[58].

В этих экспериментах множеству животных причиняли острую и длительную боль – сначала для подтверждения теории, потом для опровержения теории и, наконец, для обоснования скорректированных версий исходной теории. Стивен Майер, который вместе с Селигманом и Гиром выступил соавтором процитированной выше работы по вызыванию выученной беспомощности у собак, выстроил карьеру на модели выученной беспомощности. Но в недавней статье сам Майер писал о корректности этой «животной модели» депрессии следующее:

Можно сказать, что пока нет единого мнения относительно характеристик, нейробиологии, возникновения, профилактики и лечения депрессии, чтобы такие сравнения имели смысл.

Таким образом, маловероятно, что выученная беспомощность является моделью депрессии в общем смысле[59].

Хотя после такого отрезвляющего вывода Майер пытается сохранить лицо, заявляя, что выученная беспомощность может быть моделью не депрессии, а «стресса и борьбы с ним», фактически это признание того, что больше 30 лет экспериментов с животными оказались пустой тратой времени и солидных средств налогоплательщиков, не говоря уже о невыносимых страданиях животных от острой физической боли.

В первом издании этой книги я рассказывал об эксперименте, поставленном в Университете Боулинг-Грина в Огайо П. Бадиа и двумя его коллегами. Его результаты были опубликованы в 1973 году. В этом эксперименте десять крыс подвергались шестичасовым испытаниям, в ходе которых удары током были «абсолютно неотвратимы». Крысы могли нажать на один из рычагов в тестовой камере, чтобы получить предупреждение о предстоящем ударе током. Исследователи пришли к выводу, что крысы предпочитают узнавать об ударах током заранее[60]. В 1984 году тот же эксперимент решили провести повторно. Поскольку кто-то заявил, что первый опыт мог быть поставлен «методологически неверно», П. Бадиа, на сей раз при участии Б. Эбботта из Университета Индианы, поместил десять крыс в электрифицированные камеры и подверг шестичасовым сеансам электрошока. Шесть крыс получали неотвратимые удары током с интервалом в одну минуту; иногда этим ударам предшествовал предупредительный сигнал. Затем им разрешалось нажать на один из рычагов, чтобы получать либо удары током с предупреждением, либо внезапные удары. Оставшихся четырех крыс задействовали в вариациях этого эксперимента: их били током с двухминутными и четырехминутными интервалами. Экспериментаторы вновь установили, что крысы предпочитают знать о грядущем ударе током, даже если это ведет к более сильным ударам[61].

Электрошок также используется для того, чтобы вызвать у животных агрессивное поведение. В одном исследовании, проведенном в Университете Айовы, Ричард Вайкен и Джон Кнутсон разделили 160 крыс на группы и «обучали» их в клетках из нержавеющей стали с полом, по которому проходил электрический ток. Пары крыс били током, пока они не начинали драться друг с другом, вставая на задние лапы в боевую позу или кусаясь. Требовалось в среднем по 30 попыток, чтобы крысы научились начинать схватку сразу после первого удара током. Затем экспериментаторы поместили привыкших к ударам током крыс в клетку с необученными крысами и проследили за их поведением. Через день всех крыс умертвили, побрили и осмотрели на предмет ран. Исследователи заключили, что «результаты оказались недостаточно полезны для понимания агрессивной или оборонительной природы реакции, вызванной электрошоком»[62].

Дж. Уильямс и Д. Лирль из Кеньон-колледжа в Огайо предприняли серию из трех экспериментов для изучения влияния регуляции стресса на оборонительное поведение. Первый эксперимент основывался на предположении о том, что неконтролируемые удары током усиливают чувство страха. Экспериментаторы поместили 16 крыс в плексигласовые трубки и подвергли их хвосты неотвратимому воздействию электрического тока. Затем их отправили в сложившуюся колонию других крыс и пронаблюдали за их взаимодействием. Во втором эксперименте 24 крысы в ходе обучения научились контролировать удары током. В третьем 32 крысы подвергались воздействию как неотвратимых, так и контролируемых ударов током. Выводы были следующими:

Хотя эти результаты и наши теоретические выкладки указывают на взаимосвязь между контролем над ударами током, предсказуемостью продолжительности ударов, условными маркерами стресса, страхом и оборонительным поведением, для понимания этих сложных взаимодействий требуются дальнейшие исследования[63].

В отчете, опубликованном в 1986 году, упоминались более ранние эксперименты в той же области, начатые еще в 1948 году.

В Канзасском университете сотрудники подразделения, именующего себя Бюро изучения детства, били током множество животных. В одном эксперименте шетлендских пони лишали воды, пока они не начинали испытывать сильную жажду. Затем им давали миску с водой, на которую мог подаваться ток. По обе стороны от голов пони помещались колонки. Когда в левой колонке начинался шум, на миску подавалось электричество и пони получали удары током, когда пили. Они научились переставать пить, когда слышали шум из левой колонки (но не из правой). Затем колонки сблизили настолько, чтобы пони не могли отличить одну от другой, а значит, и избежать ударов током. Исследователи отмечали, что похожие эксперименты уже проводились с белыми крысами, кенгуровыми крысами, древесными крысами, ежами, собаками, кошками, обезьянами, опоссумами, тюленями, дельфинами и слонами, и делали вывод, что по сравнению с другими животными пони испытывают большие трудности с определением направления шума[64].

Трудно понять, какую пользу подобное исследование может принести детям. Но самое печальное в приведенных выше описаниях экспериментов то, что, несмотря на все страдания использованных в них животных, полученные результаты – даже по словам самих экспериментаторов – оказались ничтожными, очевидными или бессмысленными. Процитированные выводы исследователей достаточно ясно показывают, что психологи-экспериментаторы прилагают изрядные усилия, чтобы поведать нам на наукообразном жаргоне то, о чем мы всегда знали – или могли узнать, немного поразмыслив, а не прибегая к болезненным опытам. И ведь эти эксперименты еще оказались довольно важными по сравнению с теми, результаты которых было решено не публиковать!

Мы ознакомились лишь с очень небольшим числом психологических экспериментов, в которых использовался электрический ток. Согласно отчету Бюро оценки технологий, анализ 608 статей, вышедших с 1979 по 1983 год в журналах Американской психологической ассоциации, где обычно публикуются отчеты об опытах на животных, показал, что в 10 % исследований применялись удары током[65].

Многие другие журналы не связаны с Американской психологической ассоциацией, но также публикуют отчеты об опытах на животных с использованием электрического тока. Не стоит забывать, что в печать попадают далеко не все результаты экспериментов. И это лишь один из типов мучительных и болезненных опытов на животных, которые проводятся в сфере психологии. Мы уже упоминали исследования материнской депривации – но можно заполнить несколько книг описаниями других психологических экспериментов: по изучению патологического поведения, моделей шизофрении у животных, передвижений животных, ухода за телом, сознания, общения, отношений хищника и жертвы, стимулов и эмоций, чувств и восприятия, лишения сна, еды и воды. Мы рассмотрели лишь несколько из десятков тысяч опытов, которые ежегодно ставят психологи, но и этого достаточно, чтобы понять: множество экспериментов, практикуемых до сих пор, причиняют страшную боль животным и совершенно бесперспективны в плане получения жизненно важного или принципиально нового знания. К сожалению, для психологов и других ученых животные стали всего лишь инструментами. Сотрудники лабораторий знают цену этих «инструментов», но общее безразличие по отношению к ним заметно не только по экспериментам, но и по лексике отчетов. Вспомните, например, как Харлоу и Суоми пишут о «станке для изнасилования», и о том игривом тоне, в котором они рассказывают об «излюбленных уловках» самок обезьян, родивших после такого насилия.

Равнодушие легко замаскировать техническим жаргоном: он скрывает истинную природу происходящего. Под влиянием бихевиористской теории, согласно которой можно говорить только о наблюдаемых явлениях, психологи разработали целый словарь терминов, которыми именуют боль, не называя ее напрямую. Элис Хейм, одна из немногих психологов, выступающих против бессмысленных опытов своих коллег на животных, говорит об этом так:

Работы по «поведению животных» всегда излагаются наукообразной, гигиеничной терминологией, которая позволяет обычному молодому студенту-психологу без садистских наклонностей продолжать работать, не испытывая тревоги. Так, под «ослаблением» понимается пытка жаждой, голодом или электрическим током; под «частичным подкреплением» – разочарование животного от того, что экспериментатор лишь отчасти удовлетворяет ожидания животного, порожденные на предыдущем этапе; «отрицательный стимул» – это воздействие на животное стимулом, которого оно стремится избежать любой ценой. С термином «избегание» все в порядке – это наблюдаемое действие. А вот термины «болезненный» или «пугающий» не так хороши: они слишком антропоморфны, поскольку подразумевают, что у животного есть чувства, близкие к человеческим. Это недопустимо – ведь это не по-бихевиористски и вообще ненаучно (кроме того, из-за этого некоторые молодые и недостаточно черствые исследователи могут отказаться от изощренных экспериментов; нужно дать им простор для воображения). Самый страшный грех психолога-экспериментатора, изучающего «поведение животных», – антропоморфизм. Однако если бы он не верил в сходство между человеком и другими животными, он и сам бы, вероятно, не смог найти оправдания своим действиям[66].

Признаки жаргона, о котором пишет Хейм, легко найти в процитированных мною отчетах. Заметьте: даже когда Селигман пишет, что подопытные животные «сдались» и бросили попытки избежать ударов током, он считает необходимым заключить глагол в кавычки, словно показывая, что не предполагает наличие у собак какой-либо мыслительной деятельности. Однако логическое следствие из такого понимания «научного метода» состоит в том, что эксперименты на животных не могут дать нам новых знаний о людях. Как ни странно, некоторые психологи считают настолько важным избегать антропоморфизма, что признают этот вывод верным. Такой подход можно проиллюстрировать следующим автобиографическим высказыванием, опубликованным в New Scientist:

Пятнадцать лет назад, когда я решил получить психологическое образование, проводивший собеседование психолог со стальными глазами допрашивал меня с пристрастием о мотивах такого решения. Он спросил, что такое, по моему мнению, психология и на каком материале ее изучают. Тогда я был наивным простаком и ответил, что психология – это наука о мышлении, а основной материал – люди. Обрадовавшись тому, что сумел так быстро меня подловить, мой интервьюер заявил, что психологов не интересует мышление, что исследовать нужно крыс, а не людей, а мне посоветовал отправиться на кафедру философии, расположенную по соседству[67].

Вероятно, сегодня немногие психологи решатся с гордостью заявить, что их работа не имеет отношения к человеческому мышлению. Однако многие эксперименты на крысах можно объяснить лишь тем, что исследователей интересует именно поведение крыс, без какой-либо связи с людьми. Но как в таком случае можно оправдать невыносимые страдания? Они совершенно точно не в интересах крыс.

Итак, в психологии основная дилемма исследователя стоит особенно остро: либо животные не похожи на нас, а значит, нет никакого смысла проводить на них эксперименты; либо животные похожи на нас – но в этом случае мы не должны ставить на них опыты, которые сочли бы возмутительными, будь они проведены на людях.

Еще одна обширная сфера экспериментов связана с ежегодным отравлением миллионов животных. Поводы здесь зачастую тоже ничтожны. В 1988 году в Великобритании на животных было проведено 588 997 научных опытов для тестирования химических веществ и других материалов; из этого числа 281 358 экспериментов не были связаны с тестированием медицинской или ветеринарной продукции[68]. По США точные цифры неизвестны, но если пропорции были теми же, что и в Великобритании, то для тестирования, вероятно, было использовано по меньшей мере три миллиона животных. В действительности, вероятно, их вдвое или втрое больше, поскольку в этой сфере в США ведутся интенсивные исследования, а Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов (FDA) требует масштабных исследований новых лекарств перед выводом их на рынок. Требование тестировать на животных лекарства, которые в будущем могут спасти чьи-то жизни, можно оправдать – однако тем же способом тестируются косметика, пищевые красители и мастика для натирания полов. Стоит ли новая мастика или губная помада страданий тысяч животных? Разве у нас нет избытка этих товаров? Кто выиграет от появления на рынке новых наименований – кроме компаний, которые рассчитывают получить прибыль?

По сути, даже когда на животных тестируются медицинские препараты, это редко идет на пользу нашему здоровью. Специалисты Министерства здравоохранения и социального обеспечения Великобритании провели исследование лекарств, вышедших на британский рынок с 1971 по 1981 год. Оказалось, что «новые лекарства были представлены преимущественно в тех терапевтических отраслях, в которых уже наблюдался значительный переизбыток препаратов, и предназначались для лечения привычных и по большей части хронических заболеваний, распространенных в основном в богатом западном мире. Таким образом, инновации были направлены в первую очередь на коммерческую выгоду, а не на нужды медицины»[69].

Чтобы понять, чего стоит вывод на рынок всех этих новых продуктов, нужно кое-что знать о стандартных методах тестирования. Для определения степени токсичности того или иного вещества проводятся «испытания на острую пероральную токсичность». В ходе этих тестов, разработанных еще в 1920-е годы, животных заставляют глотать различные вещества, в том числе заведомо несъедобные, такие как губная помада и бумага. Животные часто отказываются съедать такие вещества, если их просто подмешать в еду, так что экспериментаторы либо насильно заталкивают их в рот, либо вливают через трубку в горло. Стандартный тест длится 14 дней, но некоторые могут продолжаться вплоть до шести месяцев – если, конечно, животное столько выдержит. На протяжении этого времени у животных нередко проявляются классические симптомы отравления: рвота, диарея, паралич, конвульсии и внутреннее кровотечение.

Наиболее распространенный тест на острую токсичность называется LD50. LD50 – сокращение от «летальная доза для 50 %»: это количество вещества, которое убивает половину животных в эксперименте. Чтобы определить эту дозу, опытные группы животных подвергают отравлению. Как правило, еще до того, как половина из них умрет, все животные серьезно заболевают и мучаются. Даже в случае сравнительно безвредных веществ этот метод считается приемлемым для выявления концентрации, которая убьет половину животных; при этом животных заставляют глотать огромные количества вещества – так что их смерть может быть вызвана просто большими объемами или концентрацией. И все это не имеет никакого отношения к условиям, в которых продукт будет использоваться людьми. Поскольку основная цель экспериментов состоит именно в том, чтобы узнать, какая доза вещества смертельно отравит половину животных, умирающих зверей не усыпляют из милосердия: ведь это приведет к неточным результатам. По подсчетам Бюро оценки технологий Конгресса США, каждый год в токсикологическом тестировании в США используется «несколько миллионов» животных. Отдельных оценок по тесту LD50 нет[70].

Косметика и другие вещества испытываются на глазах животных. Тест Дрейза на раздражение глаз впервые был применен в 1940-е годы, когда сотрудник FDA Джон Дрейз разработал шкалу для оценки воздействия на глаз кролика нанесенного на него вещества. Животное при этом помещается в фиксирующее устройство, из которого торчит только голова. Это не позволяет ему чесаться и тереть глаза. Тестируемое вещество (чистящее средство, шампунь, чернила) наносят на глаз кролика. Для этого оттягивают его нижнее веко и закапывают вещество в образовавшуюся «чашечку». Затем глаз закрывают. Иногда вещество наносят повторно. Ежедневно кроликов проверяют на отечность глаза, образование язвочек, инфекции и кровотечение. Исследование может длиться до трех недель. Один из исследователей, нанятых крупной химической компанией, так описывал тяжелую реакцию на тест:

Полная потеря зрения из-за серьезного внутреннего повреждения роговицы или внутренней структуры. Животное упорно держит глаз закрытым. Иногда повизгивает, царапает глаз, подпрыгивает и пытается освободиться[71].

Но, конечно, в фиксирующем устройстве кролик не может ни почесать глаз, ни убежать. Некоторые вещества причиняют настолько серьезные повреждения, что глаза кроликов утрачивают все свои свойства: радужная оболочка, зрачок и роговица начинают напоминать одну огромную язву. Экспериментаторы не обязаны использовать анестезию, но иногда все же применяют небольшие дозы местного обезболивающего при введении вещества, если только это не мешает тестированию. Однако это нисколько не облегчает боль от двухнедельного раздражения глаза средством для чистки духовок. По данным Министерства сельского хозяйства США, в 1983 году в токсикологических лабораториях было использовано 55 785 кроликов, а химические компании привлекли для тестирования еще 22 034 особи. Можно предположить, что многие из них подверглись тесту Дрейза, хотя точные цифры нам недоступны[72].

В ходе тестирования чистящее средство наносится кроликам непосредственно на роговицу глаза. Контейнеры с обездвиженными зверьками ставят на полки (на заднем плане) на несколько часов. Поскольку кролики не могут заплакать и таким образом смыть вещество, оно воздействует на роговицу животного гораздо сильнее, чем на человеческий глаз (UPI/Bettmann Archives Photo)

Результаты воздействия химикалий на глаз кролика в ходе теста Дрейза. Фотографии взяты из «Определителя степени раздражения глаз опасными веществами» (Illustrated Guide for Grading Eye Irritation Caused by Hazardous Substances), выпущенного Комиссией США по безопасности потребительских товаров. Согласно предисловию к этому пособию, его цель – «помочь в подготовке персонала лаборатории… и таким образом содействовать единообразию интерпретации результатов, полученных методом стандартного тестирования». Иными словами, сотрудники лаборатории должны наносить потенциально опасные вещества на глаза кроликам на срок от нескольких часов до недели, после чего оценивать раздражающее действие, сравнивая вид кроличьего глаза с данными фотографиями.

Животные участвуют и в других тестовых испытаниях, направленных на выявление токсичности разных веществ. Во время ингаляционных исследований животных помещают в закрытые камеры и заставляют вдыхать спреи, газы и аэрозоли. В исследованиях на чрескожную токсичность кроликам сбривают мех, чтобы вещество можно было нанести непосредственно на кожу. Животных фиксируют, чтобы они не расчесывали раздраженные участки кожи. Кожа может кровоточить, шелушиться и слезать. Тесты на погружение, в ходе которых животных помещают в емкости, наполненные растворенными веществами, иногда приводят к тому, что животные тонут еще до окончания эксперимента. В инъекционных тестах вещество впрыскивается животному либо под кожу, в мышцы, либо в конкретный орган.

Все это совершенно стандартные процедуры. Вот два примера их проведения.

Исследовательский институт Хантингдона (Англия) вместе с гигантской корпорацией ICI проводил эксперименты, в ходе которых 40 обезьян были отравлены гербицидом паракватом. Обезьяны сильно болели, их рвало, у них начались проблемы с дыханием и гипотермия. Они медленно умирали в течение нескольких дней. К тому времени уже было известно, что у людей отравление паракватом приводит к медленной и мучительной смерти[73].

Мы начали эту главу с описания экспериментов военных. Вот еще один военный эксперимент, включающий тест LD50.

Экспериментаторы из Медицинского исследовательского института инфекционных заболеваний армии США вводили крысам Т-2. Это яд, который, по данным Госдепартамента, имеет «дополнительное преимущество как эффективное орудие устрашения, поскольку вызывает необычные и ужасающие симптомы» – «сильное кровотечение», волдыри и рвоту, так что люди и животные «погибают страшной смертью». Т-2 вводился внутримышечно, внутривенно, под кожу, в брюшную полость, в нос, в рот, наносился на поверхность кожи. Все эти тесты проводились с целью определить губительную для организма дозу LD50. Смерть обычно наступала через 9–18 часов после поражения, но крысы, отравленные через кожу, умирали в среднем через шесть дней. Перед смертью животные уже не могли ходить и есть, у них гнила кожа и внутренние органы, развивалось двигательное беспокойство и диарея. Экспериментаторы сообщали, что результаты «вполне соответствовали опубликованным ранее исследованиям подострого и хронического поражения Т-2»[74].

Этот пример показывает, что на животных тестируются не только продукты, предназначенные для использования людьми. Химическое оружие, пестициды и все виды химикатов для промышленного и домашнего применения скармливаются животным или наносятся им на глаза. Справочник «Клиническая токсикология коммерческих продуктов» содержит данные о степени ядовитости сотен товаров. В основном эти данные получены путем экспериментов на животных. Среди таких продуктов – инсектициды, антифризы, тормозные жидкости, чистящие средства, освежители воздуха, церковные свечи, средства для чистки духовки, дезодоранты, лосьоны для кожи, пена для ванны, средства для депиляции, тени для глаз, средства пожаротушения, чернила, кремы для загара, лаки для ногтей, тушь для ресниц, спреи для волос, краски и кремы для обуви, смазочные материалы[75].

Многие ученые и врачи критикуют такие тесты, указывая, что их результаты неприменимы к людям. Доктор Кристофер Смит, врач из города Лонг-Бич (Калифорния), писал:

Результаты этих тестов нельзя использовать для предсказания токсичности или пользы при лечении людей. Будучи сертифицированным врачом неотложной помощи с семнадцатилетним опытом лечения случайных отравлений, я не сталкивался ни с одним случаем, когда врач скорой помощи воспользовался бы данными теста Дрейза при лечении поражений глаза. Я никогда не использовал результаты тестов на животных для лечения случайных отравлений. Врачи неотложной помощи опираются на описание симптомов, свой клинический опыт и экспериментальные данные клинических исследований на людях, чтобы найти оптимальный путь лечения пациентов[76].

Токсикологам давно известно, что экстраполировать результаты, полученные для одного биологического вида, на другой вид очень рискованно. Самый известный препарат, который нанес неожиданный и серьезный вред людям, – талидомид, прошедший перед выходом на рынок множество тестов на животных. Даже когда возникли подозрения, что талидомид вызывает врожденные уродства у людей, лабораторные тесты на беременных собаках, кошках, крысах, обезьянах, хомяках и курицах не приводили к развитию уродств у детенышей. Только в случае с кроликами определенной породы удалось добиться возникновения у них уродств[77]. Не так давно все стандартные тесты на животных прошел опрен, после чего этот препарат был выведен на рынок производителем – фармацевтическим гигантом Еli Lilly. Опрен рекламировали как новое «чудо-лекарство» для лечения артрита. Однако он был запрещен в Великобритании после 61 летального случая и более 3500 случаев проявления серьезных побочных эффектов. Из статьи в New Scientist следует, что реальный ущерб может оказаться еще больше[78]. Среди прочих лекарств, которые были сочтены безвредными после испытаний на животных, но впоследствии оказались опасными, – средство от сердечных заболеваний практолол, вызывавшее слепоту, и лекарство от кашля зипепрол, вызывавшее у некоторых пациентов припадки и даже кому[79].

Помимо того, что испытания на животных не гарантируют безопасности тестируемых веществ для людей, проведение таких исследований может лишить нас ценных продуктов, угрожающих здоровью животных, но безвредных для человека. Например, инсулин может вызывать уродства у крольчат и мышат, но не у людей[80]. Морфин, успокаивающе действующий на людей, приводит мышей в бешенство. И, как сказал один токсиколог: «Если бы пенициллин оценивали по его токсичному воздействию на морских свинок, он никогда не дошел бы до людей»[81].

После десятилетий бездумных испытаний на животных мы наконец видим проявления здравого смысла. Доктор Элизабет Уилан, исследовательница и руководитель Американского совета по науке и здравоохранению, отмечает: «Не нужно иметь научную степень, чтобы понимать: если заставить грызунов ежедневно принимать сахарин в количествах, эквивалентных его содержанию в 1800 бутылках сладкой газировки, это не будет иметь ни малейшего отношения к нашим нескольким стаканам в сутки». Уилан приветствует недавнее решение Управления по охране окружающей среды понизить категорию риска пестицидов и других химических загрязнителей окружающей среды, отмечая, что оценки риска развития рака, основанные на экспериментах с животными, проистекают из упрощенной трактовки, которая «имеет сомнительную достоверность». По ее словам, это значит, что «регуляторы начинают обращать внимание на научную литературу, опровергающую представление о безошибочности лабораторных тестов на животных»[82].

Американская медицинская ассоциация также признает, что достоверность испытаний на животных довольно сомнительна. Ее представитель на слушаниях в Конгрессе по тестированию лекарств заявил, что «нередко исследования на животных почти ничего не доказывают, а их релевантность для людей весьма спорна»[83].

К счастью, за время, прошедшее с выхода первого издания этой книги, был достигнут значительный прогресс в вопросе отказа от подобных тестов на животных. Тогда большинство ученых не рассматривали всерьез возможность разработки успешной замены тестов на животных для оценки токсичности. Их убедили в необходимости этого труды множества противников опытов на животных. Среди них наиболее известен Генри Спира, бывший активист движения за права граждан, который сформировал целые коалиции против теста Дрейза и теста LD50. Коалиция за отмену теста Дрейза начала с того, что предложила Revlon, крупнейшей косметической компании США, выделить 0,1 % прибыли на разработку альтернативы тесту Дрейза. Когда Revlon отказалась, в нескольких номерах New York Times был напечатан большой, на целую полосу, плакат с текстом: «СКОЛЬКО КРОЛИКОВ ОСЛЕПЛЯЕТ REVLON РАДИ КРАСОТЫ?[84]» – а на годовом собрании акционеров Revlon появились люди в костюмах кроликов. Компания отреагировала и согласилась выделить средства на поиск альтернативы испытаниям на животных. Другие компании, такие как Avon и Bristol-Myers, последовали ее примеру[85]. В результате начатые ранее в этой сфере британские исследования, финансировавшиеся Фондом за замену животных в медицинских экспериментах, были предприняты в еще большем масштабе в США, в частности в Центре альтернатив тестированию на животных Джонса Хопкинса в Балтиморе. Рост интереса к этой теме привел к появлению нескольких крупных журналов – In-Vitro Toxicology, Cell Biology and Toxicology и Toxicology in Vitro.

Работа не сразу дала результаты, но интерес к поиску альтернатив мало-помалу рос. Такие корпорации, как Avon, Bristol-Myers, Mobil и Procter & Gamble, стали применять в своих лабораториях альтернативные методы, что привело к сокращению числа используемых подопытных животных. К концу 1988 года темпы перемен ускорились. В ноябре международная кампания против корпорации Benetton, инициированная вашингтонской организацией «Люди за этичное обращение с животными», вынудила эту сеть магазинов прекратить эксперименты на животных в своем косметическом подразделении[86]. В декабре 1988 года Noxell Corporation, производитель кремов для кожи Noxzema и косметики Cover Girl, объявила, что начнет проводить предварительные тесты на безопасность косметики для глаз, что сократит потребность в подопытных животных на 80–90 %; впоследствии в Noxell заявили, что вообще не прибегали к испытаниям на животных в течение первой половины 1989 года[87].

Процесс набирал обороты. В апреле 1989 года Avon объявила, что лицензировала тест с использованием особого синтетического материала Eytex в качестве замены тесту Дрейза. В результате через девять лет после того, как Спира начал свою деятельность, Avon отказалась от теста Дрейза[88]. Хорошие новости продолжали приходить: в мае 1989 года Mary Kay Cosmetics и Amway объявили о том, что прекращают использовать лабораторных животных в тестировании потребительских товаров и рассматривают альтернативные возможности[89]. В июне Avon под давлением очередной кампании, начатой «Людьми за этичное обращение с животными», объявила о полном прекращении испытаний на животных[90]. Через восемь дней после заявления Avon в Revlon сообщили о завершении долгосрочного плана по прекращению тестов на животных на всех стадиях разработки и производства всех продуктов: испытаниям на животных в этой компании был положен конец. Затем Faberge объявила, что прекращает тестировать на животных косметику и туалетную воду. Таким образом, в течение нескольких месяцев (за которыми, впрочем, скрывались долгие годы работы) первая, вторая и четвертая по размеру косметические компании США полностью прекратили испытания на животных[91].

Хотя наиболее впечатляющие результаты были достигнуты в открытой широкой публике, а значит, сравнительно уязвимой косметической отрасли, движение против испытаний на животных добивается успехов и в других отраслях. Вот как писал об этом журнал Science:

Подталкиваемые движением за гуманное обращение с животными, крупнейшие производители фармацевтических средств, пестицидов и товаров бытовой химии в последние годы сделали ряд серьезных шагов в сторону сокращения числа животных, используемых в токсикологических тестах. Альтернативные методы, такие как выращивание клеток и тканей и компьютерное моделирование, все чаще рассматриваются не только как удачные способы улучшить репутацию производителей, но и как предпочтительные с экономической и научной точки зрения варианты[92].

Далее в отчете цитируются слова директора Токсикологической службы FDA Гэри Флэмма о том, что тест LD50 в абсолютном большинстве случаев заменяем. В статье в New York Times приводилось признание старшего токсиколога из G. D. Searle and Company: по его словам, «многие заявления участников движения за права животных жесткие, но справедливые»[93].

Почти не остается сомнений в том, что все это позволит избежать множества случаев причинения бессмысленной боли и страданий. Скольких именно – трудно сказать, но миллионы животных могли бы ежегодно страдать в процессе экспериментов, которые, к счастью, больше не будут проводиться[94]. Трагедия в том, что если бы токсикологи, корпорации и регулирующие органы чуть больше думали о животных, то миллионы особей избежали бы ужасной боли. Этого не происходило, пока движение за права животных не начало активно информировать людей о проблеме. Лишь после этого ответственные за испытания вынуждены были задуматься о страданиях животных. Самые бессмысленные и глупые вещи делались ранее просто потому, что их требовали регуляторы; но никто даже не попытался изменить законодательство. Например, лишь в 1983 году федеральные агентства США заявили, что едкие раздражающие вещества, такие как щелок, аммиак и чистящие средства для духовки, не нужно тестировать на глазах находящихся в сознании кроликов[95]. Но борьба вовсе не закончена. Приведем еще один отрывок из отчета в Science от 17 апреля 1987 года:

Необязательные тесты по-прежнему губят множество животных – не только из-за устаревших требований, но и потому, что многие уже имеющиеся данные не так легко найти. Директор токсикологической службы [Агентства по охране окружающей среды США] Теодор Фарбер заявил, что в его агентстве есть материалы по 42 000 проведенных тестов, из них 16 000 тестов LD50. Он сообщил, что компьютеризация этих материалов позволила бы не проводить лишние тесты. «Многие специалисты по нормативной токсикологии постоянно видят одни и те же исследования», – считает Фарбер.

Остановить бессмысленное убийство животных и перестать причинять им боль не так уж сложно, если действительно этого захотеть. Разработка абсолютно приемлемых альтернатив всем токсикологическим тестам займет много времени, но она наверняка возможна. В то же время есть простой способ уменьшить страдания, связанные с такими экспериментами. Пока у нас нет удовлетворительных альтернатив, для начала нужно просто отказаться от использования новых, но потенциально опасных веществ, без которых мы вполне можем обойтись.

Когда эксперимент проходит под грифом «медицинский», мы склонны думать, что любые страдания, которые он вызывает, можно оправдать, поскольку исследование вносит вклад в облегчение страданий. Но мы уже знаем, что испытания лекарственных препаратов чаще бывают вызваны не желанием всеобщего блага, а стремлением к максимальной выгоде. Под видом медицинских исследований могут вестись эксперименты, начатые из научного любопытства. Такое любопытство можно счесть приемлемым в рамках поиска истины, если оно не ведет к страданиям, – но совершенно недопустимо, если кому-то причиняется боль. Кроме того, медицинские исследования часто длятся десятилетиями и в долгосрочной перспективе оказываются попросту бессмысленными. В качестве примера рассмотрим серию опытов по изучению влияния жары на животных, растянувшуюся почти на столетие.

В 1880 году Горацио Вуд поместил нескольких животных в коробки со стеклянными крышками, а затем выставил коробки на клинкерную мостовую в жаркий день. Среди животных были кролики, голуби и кошки. Его наблюдения за кроликами довольно тривиальны. При температуре 43 °C кролик подпрыгивает и «яростно молотит задними лапами». Затем у кролика начинаются конвульсии. При 44 °C животное ложится на бок и у него начинается обильное слюнотечение. При 49 °C оно слабо дышит и повизгивает, а вскоре после этого умирает[96].

В 1881 году в журнале Lancet были опубликованы результаты опытов на собаках и кроликах, которым повышали температуру тела до 45 °C. Оказалось, что можно предотвратить их смерть при помощи потоков холодного воздуха, и результаты, по словам авторов, свидетельствуют о «важности снижения температуры в тех случаях, когда она имеет тенденцию к значительному повышению»[97].

В 1927 году У. Холл и Э. Уэйкфильд из Морской медицинской школы США поместили десять собак в жаркую и влажную камеру, чтобы вызвать у них тепловой удар. Сначала животные проявляли беспокойство, у них начались проблемы с дыханием, глаза начали припухать и наливаться кровью, собаки ощущали сильную жажду. У некоторых случились конвульсии. Несколько собак умерло в самом начале эксперимента. У остальных развилась сильная диарея, и они скончались вскоре после извлечения из камеры[98].

В 1954 году в Школе медицины Йельского университета М. Леннокс, У. Сибли и Х. Циммерман поместили 32 котят в камеру с «инфракрасным нагревом». Котята были подвергнуты «в сумме 49 сеансам нагрева и испытывали серьезные проблемы, особенно когда температура росла». Конвульсии отмечались в девяти случаях, в основном – повторяющиеся. Произошло тридцать конвульсивных припадков подряд. Пять котят умерли в конвульсиях, а шесть – без них. Остальных котят экспериментаторы умертвили для вскрытия. Исследователи сообщали, что «результаты искусственно вызванной лихорадки у котят соответствуют клиническим и электроэнцефалографическим данным для людей и полученным ранее клиническим данным для котят»[99].

Следующий эксперимент проводился в медицинском колледже индийского города Лакхнау. Я включаю его в книгу как пример торжества западных методов исследования и отношения к животным над древними традициями индуизма, в которых к животным относились с заметно бо́льшим уважением, чем в иудеохристианской культуре. В 1968 году К. Вахал, А. Кумар и П. Натх подвергали 46 крыс высокой температуре в течение четырех часов. Крысы испытывали беспокойство, трудности с дыханием и интенсивно выделяли слюну. Одно животное умерло в ходе эксперимента, остальные были умерщвлены экспериментаторами, пояснившими, что те все равно бы не выжили[100].

В 1969 году ветеринар из Рочестерского университета С. Майклсон подвергал собак и кроликов тепловому микроволновому излучению, пока их температура не достигала критического уровня 41,7 °C и выше. Он отмечал, что собаки стали тяжело дышать почти сразу после начала облучения. Большинство из них «стали проявлять повышенную активность – от беспокойства до крайнего возбуждения». Перед смертью у них наблюдалась слабость и упадок сил. Кролики «в течение пяти минут предпринимали отчаянные попытки сбежать из клетки», но в следующие 40 минут все умерли. Майклсон заключил, что микроволновое тепловое излучение приводит к симптомам, «в целом неотличимым от лихорадки»[101].

В Институте медицинских исследований имени Геллера в Тель-Авиве (Израиль) в ходе экспериментов, описанных в 1971 году и профинансированных Министерством здравоохранения США, Т. Розенталь и Й. Шапиро с коллегами помещали 33 пса, «случайным образом отобранных в местном приюте», в камеру с контролируемой температурой и заставляли их бегать по беговой дорожке при температуре 45 °C, пока те не получали тепловой удар или их ректальная температура не достигала определенного значения. Умерло 25 собак. Затем еще девять собак были подвергнуты воздействию температуры 50 °C, но без беговой дорожки. Лишь две собаки смогли прожить больше суток, а вскрытие показало внутреннее кровотечение. Экспериментаторы заключили: «Результаты соответствуют описанным в литературе реакциям человеческого организма»[102].

В следующем отчете, вышедшем в свет в 1973 году, те же исследователи описали эксперименты на 53 собаках, в ходе которых воздействие высоких температур комбинировалось с использованием беговой дорожки. У шести собак началась рвота, у восьми – диарея, у четырех – судороги, двенадцать утратили мышечную координацию, и все они интенсивно выделяли слюну. Из десяти собак, чья ректальная температура достигла 45 °C, пятеро умерли в момент достижения критических значений ректальной температуры, а вторая пятерка скончалась в период от 30 минут до одиннадцати часов по завершении эксперимента. Исследователи сделали вывод: «Чем быстрее снижается температура жертвы теплового удара, тем выше шансы на выздоровление»[103].

В 1984 году исследователи, работавшие по заданию Федерального авиационного управления, которое выдвинуло предположение, что «животные порой умирают от перегрева во время перевозки национальными транспортными системами», подвергли десять биглей воздействию высокой температуры. Экспериментаторы изолировали собак в камерах, надев на них намордники, и нагрели воздух до 35 °C при высокой влажности. Животным не давали еды и воды, их оставили в таких условиях на 24 часа. Были проведены наблюдения за поведением собак; у них отмечалась «сознательная беспокойная активность – например, царапание стенок камеры, постоянное кружение, движения головой для снятия намордника, движения намордником взад-вперед по полу клетки, агрессивные нападения на сенсорные датчики». Несколько собак в камерах умерли. Когда выживших извлекли из клетки, некоторых рвало кровью, все они были слабы и истощены. Экспериментаторы сообщали, что намерены поставить «следующие эксперименты более чем на сотне биглей»[104].

Еще один пример военного эксперимента. Р. У. Хаббард из Исследовательского института проблем экологической медицины армии США в Натике (Массачусетс) более десятка лет публикует статьи с названиями вроде «Моделирование на крысах смертности от острого теплового удара». Хорошо известно, что, когда крысам жарко, они покрывают свое тело слюной, которая выполняет ту же охлаждающую функцию, что и пот у людей. В 1982 году Хаббард и двое его коллег заметили, что крысы, которые не могли вырабатывать слюну, в отсутствие другой жидкости покрывали тело мочой[105]. В 1985 году те же три исследователя, к которым присоединился четвертый, впрыснули крысам атропин, который подавляет как потоотделение, так и выработку слюны. Другим крысам удалили слюнные железы хирургическим путем. Затем экспериментаторы помещали крыс в камеры с температурой 41,7 °C и держали их там, пока их температура тела не поднималась до 42,6 °C. Исследователи начертили графики для сравнения «схем покрытия мочой» крысы, находящейся под воздействием атропина, крысы с удаленными слюнными железами и крысы, не подвергнутой предварительным процедурам. Они сочли моделирование на крысах под воздействием атропина и высокой температуры «перспективным методом исследования роли обезвоживания при тепловом ударе»[106].

Мы рассмотрели здесь ряд экспериментов, проводившихся с XIX века, но у меня не так много места, чтобы упомянуть все опубликованные исследования. Очевидно, что эксперименты вызывали у животных страшные страдания. Главным выводом же из них стало то, что жертв теплового удара нужно как можно быстрее охладить; этот факт кажется совершенно очевидным, к тому же он уже был известен из наблюдений за людьми, получившими тепловой удар естественным путем. Что касается применимости полученных результатов к людям, то еще в 1961 году Б. В. Цвайфах показал, что собаки физиологически иначе, чем люди, реагируют на тепловой удар, так что нет смысла моделировать на них последствия теплового удара для человека[107]. Трудно принять всерьез и предположение о том, что маленькие пушистые зверьки, обколотые атропином и покрывающие себя мочой во время жары, могут быть лучшей моделью.

Подобные эксперименты проводятся и во многих других отраслях медицины. В нью-йоркском офисе движения United Action for Animals есть картотеки с копиями отчетов об экспериментах, опубликованных в журналах. Каждая толстая папка содержит отчеты о множестве экспериментов – до пятидесяти и более. Названия папок говорят сами за себя: «Нагрузка при ускорении», «Агрессия», «Удушье», «Ослепление», «Поджигание», «Центрифуга», «Высокое давление», «Контузия», «Скученность», «Раздавливание», «Декомпрессия», «Тестирование лекарств», «Экспериментальный невроз», «Замораживание», «Нагревание», «Кровоизлияние», «Раздробление задних конечностей», «Обездвиживание», «Изоляция», «Многочисленные повреждения», «Убийство жертвы», «Белковое голодание», «Наказание», «Облучение», «Лишение пищи», «Шок», «Повреждения позвоночника», «Стресс», «Жажда» и т. д. Хотя отдельные эксперименты, возможно, и привели к какому-то прогрессу в медицине, ценность полученных знаний зачастую довольно сомнительна, а во многих случаях они могли быть получены иными путями. Многие опыты кажутся ненаучными или неверно интерпретированными, а некоторые, похоже, вообще не могли дать никаких важных результатов.

Рассмотрим еще один пример бесконечных повторений по сути одного и того же эксперимента по вызыванию шока у животных. (Речь здесь идет не об электрошоке, а о физическом и психологическом состоянии шока, которое часто наступает после серьезных повреждений.) Еще в 1946 году один из исследователей, Магнус Грегерсен из Колумбийского университета, изучил литературу и обнаружил, что было опубликовано уже 800 статей по экспериментальному вызыванию шока. Он описывает методы достижения шока:

Стягивание жгутом одной или нескольких конечностей, дробление, сжатие, легкие удары по мышцам молотком, барабан Нобла – Коллипа [устройство, в которое помещается животное; барабан вращается, животное постоянно падает вниз и получает травмы], револьверные выстрелы, удушение, кишечные петли, воздействие холодом и огнем.

Грегерсен также отмечает «широкое использование» кровотечений и «все более частые отказы от анестезии как от фактора, искажающего картину». Однако все это разнообразие ему не по душе: он жалуется, что избыток методов чрезмерно усложняет оценку результатов, полученных разными учеными; он отмечает «насущную потребность» в стандартизации процедур, вызывающих шок у животных[108].

Спустя восемь лет ситуация мало изменилась. С. М. Розенталь и Р. Ч. Милликан писали, что «исследования влияния травматического шока на животных дают разнообразные и часто противоречивые результаты». Тем не менее они ожидали «дальнейших исследований в этой области» и рекомендовали обходиться без анестезии: «Применение анестезии ведет к противоречивым результатам… по нашему мнению, продолжительной анестезии следует избегать». Они также рекомендовали «использовать достаточное количество животных, чтобы на результаты не влияла биологическая изменчивость»[109].

В 1974 году экспериментаторы по-прежнему работали над «животными моделями» экспериментального шока, по-прежнему проводили предварительные опыты, чтобы определить, какие повреждения нужно нанести, чтобы добиться достаточно «стандартного» шокового состояния. После десятилетий экспериментов, вызывавших у собак кровотечение, дальнейшие опыты показали, что (сюрприз!) шок от кровотечения у собак не похож на шок у людей. Узнав об этих результатах, ученые из Рочестерского университета вызвали кровотечение у свиней, которых считали более близкими к людям в физиологическом отношении, чтобы определить, какой объем кровопотери необходим для вызывания экспериментального шока[110].

Ежегодно проводятся сотни экспериментов, в которых животных приучают к наркотикам. С одним только кокаином уже проведено более 500 опытов. Анализ всего 380 из них показал, что они обошлись примерно в 100 миллионов долларов, и по большей части это деньги налогоплательщиков[111]. Вот один пример.

В лаборатории Медицинского центра южных штатов, возглавляемой Джеральдом Дено, макак-резусов сажали в фиксирующие кресла, а затем обучали вводить себе кокаин в кровь в любых количествах путем нажатия на кнопку. Согласно одному из отчетов, «подопытные обезьяны вновь и вновь нажимали на кнопку, даже когда у них начинались конвульсии. Они обходились без сна. Они ели в пять-шесть раз больше своего обычного рациона, но оставались истощенными. В конце концов они начали наносить себе увечья и умерли от передозировки кокаина». Доктор Дено признавал, что мало кто из людей может позволить себе такие дозы кокаина, как эти макаки[112].

Хотя проведено уже 500 подобных экспериментов с использованием кокаина, это лишь малая часть опытов по превращению животных в наркоманов. В первом издании этой книги я рассказывал о ряде похожих экспериментов с применением морфина и амфетаминов. Вот еще несколько примеров.

В Университете Кентукки исследователи использовали биглей, чтобы пронаблюдать синдром отмены валиума и аналогичного ему транквилизатора лоразепама. Собак приучали к препарату, а затем каждые две недели переставали его давать. Среди симптомов абстиненции наблюдались судороги, подергивания, дрожь всем телом, эпилептические припадки, быстрая потеря веса, страх и съеживание. Через 40 часов после отмены валиума «у семи из девяти собак наблюдались тонико-клонические судороги; у двух собак повторялись клонические судороги по всему телу». Четыре собаки умерли – две в конвульсиях и две после резкой потери веса. Лоразепам вызывал аналогичные симптомы, за исключением смерти в конвульсиях. Экспериментаторы проанализировали опыты, проведенные еще в 1931 году, в ходе которых синдром отмены барбитуратов и транквилизаторов наблюдался у крыс, кошек, собак и приматов[113].

Изучив историю экспериментов, показавших, что «эффекты, подобные синдрому отмены, могут наблюдаться после разового приема опиатов у некоторых видов», в том числе собак, мышей, обезьян и крыс, Д. М. Грилли и Г. К. Гоуэнс из Кливлендского университета решили проверить гипотезу о том, что отмена морфина вызывает повышенную чувствительность к боли. Крыс обучали «различать уровни шока» в среднем в процессе 6387 тренировок. Во время этих опытов крысы должны были реагировать на удары током. Им вводили морфин, после чего их били током через один, два, три и семь дней. Экспериментаторы отмечали, что чувствительность к току была повышенной в дни, следующие непосредственно за днем приема морфина[114].

А вот еще более дикий пример исследования.

В Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе Рональд Сигел приковал к сараю двух слонов. Слониха использовалась для определения «процедур и дозировок при приеме ЛСД». Ей давали наркотик перорально, а также стреляли в нее дротиками с ЛСД из пистолета. После этого экспериментаторы в течение двух месяцев ежедневно давали обоим слонам дозу наркотика и следили за их поведением. Из-за больших доз галлюциногена слониха падала на бок, дрожа и с трудом дыша, и лежала так около часа. Самец же был агрессивен и нападал на Сигела, который описывал такое повторяющееся агрессивное поведение как «неподобающее»[115].

У последнего эпизода этого мрачного сериала об опытах с наркотиками, по крайней мере, счастливый финал. Исследователи из медицинского колледжа при Корнелльском университете скормили кошкам большие дозы барбитуратов через трубки, хирургическим путем имплантированные в их желудки. Затем они резко прекратили ввод барбитуратов. Вот как они описывали симптомы абстиненции:

Некоторые из них не могли стоять… Животные, у которых наблюдались наиболее серьезные признаки абстиненции, принимали распластанную позу и содрогались в частых конвульсиях. Почти все животные умерли во время конвульсий или сразу после них. Наряду с прочими наиболее яркими признаками абстиненции часто фиксировалось учащенное или затрудненное дыхание. У самых слабых животных отмечалась гипотермия, особенно после постоянных судорог и перед самой смертью[116].

Эти эксперименты начались в 1975 году. Хотя несколькими годами ранее немедицинское потребление барбитуратов представляло серьезную проблему, к тому времени использование барбитуратов было строго ограничено на законодательном уровне и число зависимых от их потребления снизилось и продолжает снижаться по сей день. Тем не менее эксперименты на кошках в Корнелльском университете продолжались в течение 14 лет. Но в 1987 году пенсильванская группа борцов за права животных «Виды без границ» (Trans-Species Unlimited) собрала всю информацию об этих опытах, которую удалось найти, и начала кампанию за их отмену. На протяжении четырех месяцев неравнодушные люди пикетировали лабораторию, в которой проводились исследования на кошках, и писали письма в прессу, финансирующим организациям, университету и законодателям. Не в силах больше защищать эксперименты, в конце 1988 года представители Корнелльского университета и руководительница исследований Митико Окамото написали в финансирующую организацию (Национальный институт по проблемам злоупотребления наркотиками), что отказываются от нового гранта в размере 530 тысяч долларов, который позволил бы оплатить еще три года экспериментов[117].

Как вообще такое происходит? Как люди без садистских наклонностей целыми днями вводят обезьян в неизлечимую депрессию, зажаривают заживо собак или делают котов наркоманами? Как они после этого снимают белые халаты, моют руки и идут домой ужинать с семьей? Почему налогоплательщики позволяют тратить свои деньги на эти эксперименты? Почему студенты, постоянно протестующие против несправедливости, дискриминации и всех видов угнетения, где бы они ни случались, игнорируют жестокость, которая существовала и существует в их кампусах?

Ответ на эти вопросы заключается в безусловном принятии видизма. Мы терпимы к злу, причиняемому представителям других видов, в то время как те же действия по отношению к людям привели бы нас в ярость. Видизм позволяет исследователям считать животных, с которыми они экспериментируют, своего рода оборудованием, лабораторными инструментами, а не живыми существами, способными страдать. Даже в заявках на государственные гранты животные включаются в расходные материалы наряду с пробирками и записывающим оборудованием.

Помимо видизма, который свойственен экспериментаторам в той же степени, что и другим людям, существует ряд факторов, делающих возможными описанные исследования. Прежде всего, это огромное уважение, которое люди по-прежнему испытывают к науке. Хотя появление ядерного оружия и загрязнение окружающей среды заставили нас осознать, что наука и технологии не всегда так благотворно влияют на нашу жизнь, как это может показаться на первый взгляд, большинство людей по-прежнему с благоговением взирают на любого человека с ученой степенью и в белом халате. В известной серии экспериментов Стэнли Милгрэм, психолог из Гарварда, показал, что обычные люди легко подчиняются указаниям исследователя в белом халате и нажимают на кнопку, нанося (как они считают) человеку удары током в качестве «наказания» за неправильные ответы на вопросы, и продолжают делать это, даже когда жертва кричит и изображает сильную боль[118]. Если такое возможно, даже когда участники эксперимента верят, что причиняют боль человеку, то насколько проще студентам отринуть первые сомнения, когда профессор требует от них провести опыт на животных! «Индоктринация» студентов, по меткому выражению Элис Хейм, – это поэтапный процесс, который начинается со вскрытия лягушек на школьных уроках биологии. Когда будущие студенты – медики, психологи или ветеринары – поступают в университет и узнают, что для успешного окончания факультета, на который они пришли по зову сердца, они должны ставить опыты на живых животных, им трудно отказаться, особенно с учетом того, что они понимают рутинность такой практики. Студенты, которые не хотят принимать участия в таких опытах, испытывают сложности с аттестацией, и им часто приходится бросать обучение в избранной области.

Давление, заставляющее подчиняться установленным правилам, не ослабевает и после выпуска. Если профессиональная деятельность выпускников предполагает эксперименты на животных, их побуждают разрабатывать собственные опыты и записывать результаты для получения ученой степени. Разумеется, впоследствии они станут профессорами и сами будут обучать тому же своих студентов.

Приведу свидетельство Роджера Ульриха – бывшего экспериментатора, который ушел из профессии и теперь признает, что годами «терзал» множество животных, от крыс до обезьян (так что его слова особенно важны). В 1977 году журнал Monitor, издаваемый Американской психологической ассоциацией, сообщил, что эксперименты Ульриха по изучению агрессии были признаны подкомиссией Конгресса США бесчеловечными. К удивлению противников вивисекции, осуждавших Ульриха, и редактора Monitor, Ульрих ответил, что такая критика «греет душу», и добавил:

Изначально мои исследования были вызваны стремлением разобраться в проблеме человеческой агрессии и помочь ее решить, но затем я понял, что результаты моей работы, по всей видимости, не оправдывают долгих сроков ее проведения. И я начал думать, что, вероятно, мною движет стремление к финансовой выгоде, профессиональному признанию, возможным путешествиям и т. д. Научное сообщество (при поддержке бюрократической и законодательной систем) на поверку само может оказаться частью проблемы[119].

Дон Барнс, который, как мы знаем, также изменил взгляд на свои опыты по заражению радиацией обученных обезьян для ВВС США, называет состояние, описанное Ульрихом, «выученной этической слепотой». Иными словами, как крысу можно научить нажимать на рычаг в обмен на еду, так и человека можно заставить – пообещав профессиональное признание – игнорировать этические вопросы, связанные с экспериментами на животных. Барнс пишет:

Я представлял собой классический пример того, что называю «выученной этической слепотой». Всю жизнь я получал награды за то, что использовал животных, считая их средством совершенствования человека или источником развлечения. За 16 лет моей работы в лаборатории вопросы морали или этичности использования подопытных животных никогда не поднимались на официальных или неофициальных совещаниях до тех пор, пока я сам не заговорил об этой проблеме в свои последние дни работы вивисектором[120].

Выученной этической слепотой страдают не только экспериментаторы. Исследовательские институты в ответ на критику порой заявляют, что в их штате есть ветеринары для ухода за животными. Эти слова призваны успокоить общество, ведь по распространенному представлению все ветеринары заботятся о животных и никогда не стали бы подвергать их напрасным страданиям. Увы, это не так. Несомненно, многие ветеринары выбирают профессию из любви к животным, но человеку, который действительно любит их, трудно пройти полный курс обучения ветеринарной медицине и сохранить острую восприимчивость к страданиям животных. Самые чувствительные просто бросают учебу на полпути. Один бывший студент-ветеринар писал в письме, адресованном организации по защите животных:

Всю жизнь я мечтал и стремился стать ветеринаром, но эти чаяния развеялись после нескольких травмирующих переживаний, связанных со стандартными методиками экспериментов, которые применялись бесстрастными преподавателями подготовительной ветеринарной школы при моем университете. Они считали вполне допустимым экспериментировать на животных, убивая их; по моему моральному убеждению, это абсолютно неприемлемо. После нескольких стычек с этими бездушными вивисекторами я с грустью решил выбрать другую профессию[121].

В 1966 году, когда началось продвижение закона о защите лабораторных животных, представители Американской ассоциации ветеринарной медицины заявили перед комиссиями Конгресса, что они приветствуют принятие закона против кражи животных для последующей продажи их в лаборатории, однако выступают против лицензирования и регулирования исследовательских организаций, поскольку это может помешать развитию науки. В статье, опубликованной в журнале Journal of the American Veterinary Medical Association, говорилось, что «смысл существования профессии ветеринара – это прежде всего благополучие человека, а не животных, стоящих на более низких ступенях»[122]. После столь яркой иллюстрации видизма никто уже не усомнится в том, что ветеринары входили в число многих исследовательских коллективов, ставивших упомянутые выше эксперименты. Вспомним, например, описание платформы PEP на с. 79 этой книги и эксперимент, в котором обезьян травили нервно-паралитическим газом зоманом. В отчете, из которого взято описание, говорится: «Уход за животными осуществлялся ветеринарным подразделением Школы аэрокосмической медицины ВВС США».

По всей Америке ветеринары «осуществляют уход за животными», которые подвергаются бессмысленным пыткам. Но для этого ли нужна профессия ветеринара? (Впрочем, для них еще не все потеряно: учреждена новая ветеринарная организация в поддержку исследователей и студентов, которые стремятся к этичному обращению с животными разных видов.)

Как только некий подход к опытам на животных становится общепринятым в той или иной области науки, дальше процесс идет сам собой и остановить его трудно. Эксперименты на животных поощряются не только публикациями и регалиями, но и премиями, а также грантами на проведение дальнейших опытов. Если вы предлагаете новые эксперименты с участием животных, то люди, отвечающие за финансирование исследований, обязательно поддержат инициативу, если в прошлом они уже спонсировали другие эксперименты на животных. Новые методы – без использования животных – покажутся им непонятными и будут иметь меньше шансов на финансовую поддержку.

Все это объясняет, почему людям со стороны не так легко понять смысл исследований, проводимых в стенах университетов. Вероятно, поначалу ученые и исследователи стремились решать важнейшие проблемы и не хотели отвлекаться на посторонние темы. Несомненно, некоторыми из них до сих пор движут идеи всеобщего блага. Однако слишком часто академические исследования увязают в мелочах, поскольку главные вопросы уже хорошо изучены и либо решены, либо признаны слишком сложными. Поэтому исследователи сходят с проторенных дорог в поисках иных сфер, где полученные результаты гарантированно будут новыми, хотя связь с важной проблемой при этом может быть крайне слабой. Как мы знаем, экспериментаторы и сами нередко признают, что похожие опыты уже неоднократно проводились, а их собственные новшества незначительны; при этом чаще всего научная статья завершается выводом: «Требуются дальнейшие исследования».

Когда читаешь отчеты об экспериментах, которые причиняют животным боль и при этом, похоже, даже не направлены на достижение сколь-нибудь значимых результатов, хочется думать, что смысла в этом больше, чем нам кажется, что ученые руководствуются какими-то важными соображениями, не отраженными в их отчетах. Когда я рассказываю людям о таких экспериментах или даже привожу цитаты из опубликованных отчетов, чаще всего на меня смотрят со скепсисом и удивлением. Но если изучить предмет глубже, становится понятно: то, что изначально кажется бессмысленным, чаще всего таковым и оказывается. Сами экспериментаторы так или иначе нередко признают это. Гарри Харлоу, о чьих экспериментах я рассказал в начале этой главы, двенадцать лет работал редактором журнала Journal of Comparative and Physiological Psychology, где было опубликовано больше отчетов о болезненных опытах на животных, чем почти в любом другом. За этот срок, по оценкам самого Харлоу, он отрецензировал около 2500 рукописей, представленных к публикации. В полушутливой прощальной заметке он отмечал, что «большинство экспериментов лучше было бы вообще не проводить, а полученные результаты не стоило публиковать»[123].

Этому не следует удивляться. Исследователи, будь то психологи, медики или биологи, – тоже люди, и у них есть те же недостатки, что и у любого из нас. Они хотят строить карьеру, получать повышения, печатать свои работы и обсуждать их с коллегами. Публикация статей в профильных журналах – важная часть продвижения по карьерной лестнице, сопровождаемая повышением статуса. Так происходит во всех областях науки – не только в психологии и медицине, но и в философии и истории. Это понятно и само по себе не заслуживает критики. Философы и историки, публикующие статьи ради карьерных перспектив, не причиняют никому особого вреда – разве что переводят бумагу и утомляют коллег. Но те, чья деятельность связана с опытами на животных, могут причинять им острую боль или длительные страдания. Поэтому их работу нужно намного строже стандартизировать с точки зрения целесообразности.

Государственные учреждения в США, Великобритании и других странах, поддерживающих биологические исследования, стали главными поборниками экспериментов на животных. Бюджетные фонды, получающие средства налогоплательщиков, профинансировали бо́льшую часть описанных в этой главе экспериментов. Многие министерства и ведомства оплачивают эксперименты, лишь весьма косвенно связанные с задачами самих этих ведомств. Выше я писал об экспериментах, профинансированных в США Национальным институтом здравоохранения, Управлением по вопросам алкоголизма, употребления наркотиков и психического здоровья, Федеральным управлением авиации, Министерством обороны, Национальным научным фондом, НАСА и другими. Трудно понять, зачем армии США оплачивать опыты на крысах, обколотых наркотиками, нагретых до высокой температуры и обмазывающих себя мочой, и зачем Национальному институту здравоохранения выделять деньги на ЛСД для слонов.

Поскольку эти эксперименты оплачиваются государством, нет необходимости пояснять, что не существует закона, который запрещал бы их проводить. Есть законы, запрещающие обычным людям забивать собак до смерти, но американские ученые могут безнаказанно совершать подобные вещи, и никто не будет проверять, приводят ли их действия к каким-то открытиям (что отличало бы их от банальных побоев). Причина в том, что статус и влияние научного сообщества, поддерживаемого из собственных интересов различными группами (в том числе и теми, кто выращивает животных для продажи лабораториям), успешно сдерживают любые попытки установить правовой контроль.

Роберт Уайт из Кливлендской городской больницы общего профиля – экспериментатор, специализирующийся на трансплантации голов обезьян. Он поддерживает жизнь голов животных в специальном растворе после их полного отделения от тела. Это идеальный пример ученого, который считает лабораторных животных инструментом для исследований. Он и сам говорил, что главная цель его работы по отсечению голов обезьянам – «создать живой лабораторный инструмент» для изучения мозга. Журналист, которому он в этом признался, описал визит в лабораторию Уайта как «редкую и леденящую душу возможность заглянуть в холодный и равнодушный мир ученого, где жизнь животного не обладает никакой ценностью и служит лишь целям экспериментов»[124].

По мнению Уайта, «включение животных в нашу этическую систему бессмысленно с философской точки зрения и невозможно с точки зрения практики»[125]. Иными словами, Уайт считает, что не связан в работе с животными никакими этическими ограничениями. Так что нас не должно удивлять, что другой журналист, бравший интервью у Уайта, пишет: «Его раздражают правила, установленные руководством больницы и страховыми компаниями. Он называет себя элитистом и считает, что врачами должны руководить только врачи»[126].

Еще один активный враг госрегулирования в этой сфере – нобелевский лауреат Дэвид Балтимор, профессор Массачусетского технологического института. В своем недавнем выступлении на национальном совещании Американской ассоциации содействия развитию науки он говорил о долгих часах, которые он и его коллеги потратили на борьбу против регулирования их работы[127]. Причина такого неприятия ограничений стала понятна несколькими годами ранее, когда он выступил в одной телепередаче с философом из Гарварда Робертом Нозиком и другими учеными. Нозик спросил у исследователей, рассматривался ли когда-либо тот факт, что в ходе эксперимента будут убиты сотни животных, как повод не проводить такой эксперимент. Один из ученых ответил: «Насколько я знаю, нет». Нозик уточнил вопрос: «То есть жизни животных не принимаются в расчет?» Ученый ответил вопросом на вопрос: «А зачем?» Тут вмешался Балтимор и сказал, что не считает, что эксперименты на животных вообще вызывают какие-то моральные проблемы[128].

Такие люди, как Уайт и Балтимор, – возможно, блестящие ученые, но их высказывания по вопросам, связанным с животными, показывают, что в философском плане они полные профаны. Я не знаю ни одного современного профессионального философа, который согласился бы с тем, что включать животных в нашу этическую систему невозможно или бессмысленно и что эксперименты на них не представляют никакой этической проблемы. С точки зрения философии такие заявления ничем не отличаются от убеждения в том, что Земля плоская.

Пока что американские ученые чрезвычайно жестко выступают против общественного контроля над их опытами на животных. Они успешно борются с попытками установить минимальные требования, которые защищали бы животных от страданий в ходе экспериментов. Единственный федеральный закон США в этой области – Акт о благополучии животных. Он устанавливает стандарты по транспортировке, содержанию и уходу за животными, которые продаются как домашние питомцы, выставляются напоказ или используются в научных экспериментах. Однако если говорить о самих экспериментах, то закон позволяет ученым делать абсолютно все, что им угодно. И это сознательная мера. Согласительный комитет Конгресса США при принятии закона пояснил, что он «защищает исследователя, выводя из-под действия правил всех животных во время самих исследований или экспериментов», а сам комитет «не намерен никоим образом вмешиваться в исследования или эксперименты»[129].

В одном из разделов закона говорится, что частные компании и другие организации, подпадающие под его действие (к ним не относятся проводящие исследования госорганы и многие мелкие структуры), должны подавать отчеты, в которых обязаны обосновать проведение болезненных экспериментов без анестезии необходимостью достижения научных результатов. При этом не предпринимается попыток оценить, достаточно ли эти результаты важны, чтобы оправдать причинение животным боли. В данном случае требования влекут лишь дополнительную бумажную работу, на что в основном и жалуются экспериментаторы. Они, конечно, не могут постоянно бить собак током, вызывая у них чувство беспомощности, и при этом давать им обезболивающие; не получится и вызвать депрессию у обезьян, если дать им забыться при помощи наркотиков. В подобных случаях исследователи честно заявляют, что целей эксперимента нельзя достичь при использовании анестетиков, и продолжают свои опыты, как если бы закона не было вовсе.

Поэтому неудивительно, что, например, отчет об эксперименте с платформой PEP и зоманом предваряется следующим заявлением:

Животные в данном исследовании были получены, размещены и использованы в соответствии с Актом о благополучии животных и Руководством по содержанию и использованию лабораторных животных, подготовленным Институтом лабораторных животных Национального исследовательского совета.

То же самое относится к инструкции по использованию платформы PEP на базе ВВС в Бруксе, к отчету об эксперименте НИИ радиобиологии вооруженных сил с «беличьим колесом» для приматов и ко многим недавним американским публикациям, которые я здесь цитировал. Это заявление ничего не говорит нам ни о мучениях животных, ни о ничтожности целей, во имя которых они страдали. Зато оно многое говорит нам об истинной цене Акта о благополучии животных и Руководства по содержанию и использованию лабораторных животных.

Полное отсутствие эффективного регулирования в США резко контрастирует с ситуацией во многих развитых странах. Например, в Великобритании ни один эксперимент нельзя провести без лицензии, выданной Министром внутренних дел, а Акт о научных исследованиях на животных 1986 года прямо указывает, что, решая вопрос о выдаче лицензии экспериментальному проекту, «министр внутренних дел должен сопоставить возможные отрицательные последствия для используемых в эксперименте животных и пользу, которую может принести исследование». В Австралии Отраслевой свод правил, разработанный ведущими государственными научными учреждениями (подобными Национальному институту здравоохранения в США), требует, чтобы все эксперименты перед проведением получали одобрение комиссии по этике экспериментов на животных. В эту комиссию должен входить специалист по благополучию животных, не сотрудничающий с организацией, которая проводит эксперимент, а также еще один независимый участник, не связанный с экспериментами на животных. Комиссия обязана руководствоваться подробным перечнем принципов и условий, среди которых есть требование соизмерять научную или образовательную ценность эксперимента с его потенциальными последствиями для благополучия животных. Кроме того, если эксперимент «может причинять такую боль, при которой в медицинской или ветеринарной практике используется анестезия», животные должны получать обезболивающее. Отраслевой свод правил Австралии распространяется на всех исследователей, получающих государственные гранты, и в соответствии с законами штатов охватывает экспериментаторов из Виктории, Нового Южного Уэльса и Южной Австралии[130]. В Швеции правила тоже требуют, чтобы эксперименты одобрялись специальными комиссиями с участием людей со стороны. В 1986 году, изучив законодательство Австралии, Канады, Японии, Дании, ФРГ, Нидерландов, Норвегии, Швеции, Швейцарии и Великобритании, Бюро оценки технологий Конгресса США заключило:

В большинстве стран, охваченных исследованием, законы защищают подопытных животных в значительно большей степени, нежели в США. Несмотря на такую защиту, борцы за права животных постоянно оказывают на власти давление, требуя принять еще более строгие законы, и во многих странах, включая Австралию, Швейцарию, ФРГ и Великобританию, рассматриваются серьезные изменения в законодательстве[131].

С тех пор в Австралии и Великобритании действительно были приняты более строгие законы.

Я надеюсь, что это сравнение будет воспринято верно. Я не пытался доказать, что в таких странах, как Великобритания и Австралия, с экспериментами на животных все хорошо. Это утверждение было бы далеко от истины. Даже в таких странах соизмерение потенциальных выгод с реальным вредом для животных по-прежнему производится с видистских позиций, так что интересам животных, конечно, придается меньшее значение, чем интересам людей. Я сравнил положение в этих странах с ситуацией в США только для того, чтобы показать, что американские стандарты, действующие в этой сфере, чудовищны не только по меркам борцов за права животных, но и в сравнении с нормами, принятыми научными сообществами других развитых стран. Если бы американские ученые взглянули на себя глазами зарубежных коллег, это пошло бы им на пользу. На медицинских и других научных конференциях в Европе и Австралии меня часто отводят в сторону ученые, которые говорят, что, хотя они и не могут согласиться со всеми моими взглядами на опыты с животными, но… Затем они с неподдельным ужасом рассказывают мне о том, что видели во время последней поездки в США. Неудивительно, что в авторитетном британском научном журнале New Scientist один автор недавно назвал США «страной, которая в отношении законодательства по защите животных выглядит просто варварской»[132]. Точно так же, как некогда США отставали от всего цивилизованного мира в вопросе отмены рабства, сейчас США отстают в вопросах смягчения безгранично жестокой эксплуатации животных.

В 1985 году в американский Акт о благополучии животных были внесены мелкие поправки, ужесточающие требования к моциону собак и условиям содержания приматов, однако реальная проблема контроля над происходящим во время самого эксперимента так и не была решена. Поправками были учреждены комиссии по защите животных, но, в соответствии с неизменным запретом вмешиваться в сами опыты, эти комиссии не вправе влиять на ход эксперимента[133].

Как бы то ни было, следует признать: хотя Акт о благополучии животных был принят более 20 лет назад, он фактически не применяется. Во-первых, ни один министр сельского хозяйства так и не распространил его положения на мышей, крыс, птиц и сельскохозяйственных животных, используемых в экспериментах. Вероятно, это связано с тем, что Министерство сельского хозяйства не располагает достаточным штатом инспекторов для проверки условий содержания даже собак, кошек и обезьян, не говоря уже о мышах, крысах, птицах и сельскохозяйственных животных. По заявлению Бюро оценки технологий Конгресса США, «финансовые ресурсы и персонал, необходимые для реализации Акта, никогда не соответствовали ожиданиям тех, кто считал, что главная цель этого закона – предотвращение или облегчение страданий подопытных животных». Сотрудники Бюро изучили список 112 организаций, проводящих эксперименты, и выяснили, что 39 % из них даже не зарегистрированы в отделе Министерства сельского хозяйства, отвечающем за инспектирование лабораторий. Более того, в отчете Бюро говорится, что это, вероятно, заниженная оценка реального количества незарегистрированных, а значит, и абсолютно неконтролируемых лабораторий, экспериментирующих на животных[134].

Регулирование законами США экспериментов на животных – это непрекращающийся фарс: существует закон, который вроде бы относится ко всем теплокровным лабораторным животным, но реальное его действие, по словам Бюро оценки технологий, «вероятно, не затрагивает большей части животных, используемых в экспериментах». Далее Бюро сообщает, что выведение многих видов из-под защиты закона «представляется искажением намерений Конгресса и не входит в полномочия министра сельского хозяйства»[135]. Это сильное заявление для обычно сдержанных сотрудников Бюро, однако сейчас, через три года после отчета, ничего не сделано для изменения ситуации. В 1988 году в отчете, выпущенном по итогам собрания лучших американских ученых, рассматривалась, но была отвергнута рекомендация распространить закон на всех теплокровных животных. При этом никаких аргументов в пользу ее отклонения не приводилось – это всего лишь очередной пример наплевательского отношения американских ученых к необходимости самого элементарного улучшения условий жизни животных, которых они используют[136].

Похоже, этот фарс не закончится никогда. Но проблема в том, что он совершенно не смешон. Нет никаких оснований считать, что крысы и мыши меньше чувствуют боль, меньше страдают и меньше нуждаются в улучшении условий содержания и транспортировки, чем морские свинки, хомяки, кролики и многие другие животные.

До сих пор, описывая эксперименты в этой главе, я ограничивался пересказом отчетов, написанных самими исследователями и опубликованных в научных журналах. Эти свидетельства нельзя заподозрить в преувеличениях. Однако из-за недостаточного инспектирования лабораторий и отсутствия внешнего наблюдения за происходящим в процессе опытов реальность часто оказывается гораздо страшнее того, что опубликовано в отчетах. Это стало очевидно в 1984 году, когда получили огласку эксперименты Томаса Дженнарелли из Пенсильванского университета. Целью экспериментов было выяснить, какие нарушения мозговой деятельности вызовут травмы головы, которые специально наносили обезьянам. Согласно официальной заявке на грант, обезьяны перед получением травмы подвергались анестезии, так что эксперименты якобы не вызывали у них страданий. Однако участники группы под названием «Фронт освобождения животных» получили другую информацию. Они узнали, что Дженнарелли снимал эксперименты на видеокамеру. После этого активисты проникли в лабораторию и похитили записи. Просмотрев их, они увидели, как находящиеся в сознании (а не под наркозом) павианы пытаются освободиться от веревок, которыми их связали перед нанесением травм. Они увидели, как животные корчатся, вероятно приходя в себя после анестезии, в то время как хирурги оперируют их вскрытый мозг. Они услышали, как экспериментаторы перешучиваются и смеются над испуганными страдающими животными. Видеозаписи оказались настолько обличительными, что министр здравоохранения и социального обеспечения прекратил финансирование опытов Дженнарелли (правда, для этого потребовалось более года упорной работы вашингтонской группы «Люди за этичное обращение с животными» и сотен других активистов[137]). С тех пор стало известно и о других случаях: как правило, информацию предоставлял кто-то из сотрудников лаборатории, чаще всего ценой потери работы. Например, в 1986 году Лесли Фэйн, специалист по уходу за животными из исследовательской лаборатории Gillette в Роквилле (Мэриленд), уволилась с работы и предоставила активистам движения за права животных фотографии, которые она сделала в лаборатории. На них был запечатлен процесс испытания компанией новых формул розовых и коричневых чернил для ручек Paper Mate; эти чернила вводили в глаза находящимся в сознании кроликам. Чернила оказались очень едкими и вызвали у некоторых кроликов сильные кровотечения[138]. Можно лишь догадываться о том, сколько еще осталось лабораторий, где с животными обращаются не менее жестоко, но где пока никто не осмелился с этим бороться.

В каких случаях эксперименты на животных оправданны? Ознакомившись с сутью множества проведенных экспериментов, некоторые начинают утверждать, что все опыты на животных следует немедленно запретить. Но если выдвигать столь жесткие требования, экспериментаторы сразу же возразят: готовы ли мы позволить умереть тысячам людей, которых спас бы один-единственный эксперимент на одном-единственном животном?

Вопрос этот, конечно, чисто гипотетический. В истории никогда не было и не могло быть такого, чтобы один эксперимент спас тысячи жизней. В ответ на этот вопрос стоит задать другой: готовы ли экспериментаторы провести опыт на шестимесячном ребенке-сироте, если это будет единственный способ спасти тысячи человеческих жизней?

Если экспериментаторы дадут отрицательный ответ, то их готовность ставить опыты на животных других видов нельзя будет оправдать – это будет типичным случаем видовой дискриминации, поскольку взрослые человекообразные и другие обезьяны, собаки, кошки, крысы и прочие животные лучше, чем младенцы, осознают происходящее, контролируют свое поведение и, насколько нам известно, не менее чувствительны к боли. (Я специально написал про сироту, чтобы исключить нюансы, связанные с чувствами родителей. Однако это уточнение даже слишком великодушно по отношению к тем, кто защищает эксперименты на животных других видов: ведь используемых в них млекопитающих обычно отлучают от матерей в раннем возрасте, когда это вызывает страдания и у матери, и у детеныша.)

Насколько мы можем судить, новорожденные младенцы не обладают более важными с точки зрения морали качествами, чем взрослые особи других видов, если только не считать таким качеством потенциал для развития. Но нужно ли расценивать его как препятствие для проведения опытов на младенцах – вопрос спорный, ведь в этом случае нам придется запретить не только эксперименты на новорожденных, но и аборты, поскольку новорожденный ребенок и плод в материнской утробе обладают одинаковым потенциалом. Чтобы обойти эти сложности, немного изменим наш изначальный вопрос и предположим, что у новорожденного обнаружено неизлечимое заболевание мозга, которое ставит крест на его возможностях психически развиться выше уровня шестимесячного ребенка. К сожалению, таких людей немало: их держат взаперти в специальных учреждениях, многие из них давно покинуты и родителями, и другими родственниками, а порой и вообще всеми. Несмотря на психические отклонения, с точки зрения анатомии и физиологии эти дети почти не отличаются от нормальных людей. А значит, если бы исследователи начали насильно кормить их мастикой для пола или закапывать им в глаза концентрированные растворы косметических средств, то получили бы гораздо более надежные сведения о безопасности этих товаров для людей, чем сейчас, когда приходится экстраполировать на человеческий вид результаты, полученные на животных других видов. Тест LD50, тест Дрейза, эксперименты с радиацией, тепловыми ударами и многие другие из описанных выше могли бы дать нам гораздо больше информации о человеческой реакции на экспериментальную ситуацию, если бы проводились на людях с тяжелыми повреждениями мозга, а не на собаках и кроликах.

Поэтому всякий раз, когда экспериментаторы утверждают, что их опыты достаточно важны, чтобы оправдать насилие над животными, спрашивайте их, готовы ли они взять для экспериментов человека с пораженным мозгом, находящегося примерно на той же ступени развития, что и подопытные животные. Я не могу себе представить, чтобы кто-нибудь всерьез предложил провести описанные в этой главе эксперименты на людях, пусть даже с поражением мозга. Порой действительно появляется информация о медицинских экспериментах, проведенных на людях без их согласия; в одном из случаев речь шла как раз о детдомовских детях с задержкой умственного развития, которых намеренно заражали гепатитом[139]. Когда о подобных экспериментах на людях становится известно, это обычно вызывает вспышку справедливого общественного негодования. В дальнейшем такие истории часто приводятся как примеры бездушности ученых, которые находят оправдание всему, что может пойти на пользу науке. Но если экспериментатор заявляет, что его опыты достаточно важны, чтобы оправдать страдания животных, то почему они не настолько важны, чтобы оправдать страдания людей, находящихся на той же ступени умственного развития? В чем разница между такими подопытными? Только в том, что одни представляют наш вид, а другие – не наш? Но ссылаться на эту разницу – значит проявлять предрассудки не более содержательные, чем расизм или любая другая форма сознательной дискриминации.

Аналогия между видизмом и расизмом применима в области экспериментов как в теории, так и на практике. Неприкрытый видизм ведет к проведению болезненных опытов на представителях других видов на том основании, что эти эксперименты позволяют получить потенциально полезные знания о нашем виде. Столь же неприкрытый расизм поощрял болезненные эксперименты на представителях других рас на том основании, что благодаря им можно получить потенциально полезные знания о людях той расы, к которой принадлежали экспериментаторы. При нацистском режиме в Германии почти двести врачей, многие из которых были признанными авторитетами в области медицины, ставили эксперименты на узниках из числа евреев, поляков и русских. Тысячи других врачей знали об этих опытах и даже читали о них лекции в медицинских академиях. При этом, судя по конспектам, никого не беспокоили ужасные травмы, наносимые людям «низших рас»: доктора сразу переходили к обсуждению новых медицинских знаний, которые можно извлечь из опытов. И никто даже в самой мягкой форме не выражал протеста по поводу самой природы экспериментов. Поразительны параллели между тогдашней ситуацией и поведением экспериментаторов сегодня. Тогда, как и сейчас, жертв экспериментов подвергали переохлаждению и перегреву, помещали в декомпрессионные камеры. Тогда, как и сейчас, эти опыты описывались бесстрастным научным жаргоном. Следующий абзац взят из отчета нацистского ученого об эксперименте на человеке, помещенном в декомпрессионную камеру:

Через пять минут начались спазмы; между шестой и десятой минутой участилось дыхание, подопытный потерял сознание. С одиннадцатой по тридцатую минуту дыхание замедлилось до трех вдохов в минуту и полностью остановилось к концу. Через полтора часа после остановки дыхания было начато вскрытие[140].

Эксперименты с декомпрессионной камерой не прекратились с поражением нацистов: ученые просто переключились на представителей других видов. Например, в университете английского города Ньюкасл-апон-Тайн ученые брали для опытов свиней. Животных на протяжении девяти месяцев подвергали сеансам декомпрессии (вплоть до 81 сеанса). Все свиньи испытали приступы декомпрессионной болезни; некоторые особи умерли[141]. Этот пример слишком хорошо иллюстрирует то, о чем писал выдающийся еврейский писатель Исаак Башевис-Зингер: «В своем отношении к животным все люди – нацисты»[142].

Эксперименты на существах, не входящих в ту группу, к которой принадлежит сам экспериментатор, проводятся регулярно – различаются только их жертвы. В США самым печально известным случаем опытов на людях в ХХ веке был сознательный отказ от лечения сифилиса у пациентов из Таскиги (Алабама) с целью пронаблюдать за естественным развитием заболевания. Это происходило уже в то время, когда пенициллин доказал свою эффективность при лечении сифилиса. Жертвами эксперимента были, разумеется, чернокожие[143]. Едва ли не крупнейший за последнее десятилетие международный скандал с экспериментами на людях разразился в 1987 году в Новой Зеландии. Уважаемый врач из ведущей больницы Окленда решил не лечить пациентов с первыми признаками рака. Он стремился найти подтверждение своей смелой теории о том, что данная форма рака не прогрессирует, но пациентам об этом не сказал. Его теория оказалась неверна, и 27 его пациентов умерли. На этот раз жертвами оказались женщины[144].

Когда появляется информация о подобных историях, общественное возмущение ясно показывает, что мы, в отличие от нацистов, испытываем моральное беспокойство в отношении более широкого круга существ и что мы не готовы пренебрегать страданиями отличающихся от нас людей; между тем есть множество чувствующих существ, о которых мы, похоже, не беспокоимся вовсе.

Мы все еще не ответили на вопрос о том, когда эксперимент может быть оправдан. Ответ «Никогда!» явно ошибочен. Такая черно-белая мораль кажется привлекательной, поскольку исключает необходимость рассматривать каждый случай в отдельности; но в чрезвычайных обстоятельствах подобные абсолютные истины оказываются неприменимыми. Пытать людей почти всегда плохо – но и это не абсолютная истина. Если пытки – единственный способ узнать, где в Нью-Йорке спрятана атомная бомба, которая взорвется через час, то пытки вполне оправданны. Если один-единственный эксперимент позволит лечить такие заболевания, как лейкемия, то он оправдан. Но в реальной жизни польза от эксперимента далеко не столь очевидна, а чаще всего ее и вовсе нет. Итак, как же решить, оправдан ли тот или иной эксперимент?

Мы уже поняли, что экспериментаторы отдают предпочтение собственному биологическому виду, проводя эксперименты на животных других видов с целями, которые, по их мнению, не оправдывают использование людей, даже с тяжелыми поражениями мозга. Этот принцип указывает нам на возможный ответ. Поскольку видистские предрассудки, как и расистские, не оправдываются ничем, то эксперимент не может считаться оправданным, если он не настолько важен, чтобы его можно было провести и на людях с пораженным мозгом.

Этот принцип не предполагает полного запрета опытов. Я не считаю, что эксперименты на людях с необратимым поражением мозга нельзя оправдать ни при каких обстоятельствах. Если бы действительно было возможно спасти несколько жизней, проведя эксперимент, который отнимет лишь одну жизнь, и при этом не существовало бы других способов спасения, то провести такой эксперимент было бы необходимо. Но подобные случаи чрезвычайно редки. И этому условию совершенно точно не соответствуют эксперименты, описанные выше в этой главе. Разумеется, как и в случае с любыми разграничениями, здесь могут быть промежуточные ситуации, когда трудно определить, можно ли оправдать конкретный эксперимент. Но сейчас нас не должны отвлекать такие соображения. Как показано в этой главе, сегодня положение дел таково, что невероятные страдания причиняются миллионам животных, и любой адекватный наблюдатель признал бы, что поводы для этих страданий явно не соответствуют их масштабам. Когда мы перестанем проводить подобные эксперименты, у нас будет достаточно времени, чтобы решить, как быть с остальными опытами, которые считаются необходимыми для спасения жизней или предотвращения более серьезных страданий.

В США, где отсутствие контроля над экспериментами позволяет проводить опыты, описанные на предыдущих страницах, следует для начала ввести требование, согласно которому ни один эксперимент не может быть проведен без предварительного одобрения комиссией по этике, включающей представителей зоозащитных организаций и уполномоченной отказывать в проведении эксперимента, если она сочтет, что потенциальные выгоды не оправдывают наносимый животным вред. Как мы знаем, подобные системы уже действуют, например, в Австралии и Швеции, и научные сообщества этих стран считают их разумными и справедливыми. Если исходить из этических соображений, изложенных в этой книге, такая система далеко не идеальна. Члены зоозащитных организаций в подобных комиссиях представляют группы с разными взглядами на проблему, но очевидно, что лишь наименее радикальные участники движения получают и принимают приглашения в комиссию по этике. Они и сами могут не считать, что интересы животных других видов достойны равного с интересами человека внимания; или же они могут решить, что им не удастся претворить свои принципы в жизнь при оценке заявок на эксперименты, поскольку они не смогут повлиять на других членов комиссии. В итоге они обычно настаивают на должном рассмотрении альтернатив, стремятся уменьшить боль подопытных животных и требуют четких доказательств того, что возможная польза перевешивает боль и страдания, неизбежные при проведении эксперимента. Сегодня любая комиссия по этике экспериментов на животных почти наверняка будет применять эти стандарты с видистским уклоном, полагая, что страдания животных менее важны, чем потенциальные сопоставимые страдания людей; но как бы то ни было, введение таких стандартов позволит прекратить многие ныне разрешенные болезненные опыты и уменьшит страдания животных в процессе других исследований.

В видистском по своей сути обществе комиссии по этике не способны раз и навсегда покончить с проблемами. Поэтому некоторые борцы за права животных не хотят иметь с ними ничего общего и настаивают на полном и немедленном прекращении всех экспериментов на животных. Эти требования противников вивисекции за последние полтора столетия выдвигались неоднократно, но ни разу не находили достаточной поддержки ни в одной стране. Тем временем число животных, страдающих в лабораториях, продолжало расти вплоть до последних прорывов, о которых говорилось в этой главе. Эти прорывы были достигнуты благодаря тем, кто отказался от подхода «все или ничего», который для животных неизменно означал «ничего».

Одна из причин, по которым требования полной и немедленной отмены опытов на животных не возымели действия, состоит в том, что исследователи продолжают настаивать: такие эксперименты необходимы, чтобы найти способы излечения множества болезней, продолжающих убивать нас и наших детей. В США, где ученые могут делать с животными буквально все, что заблагорассудится, первый шаг на пути к прогрессу может состоять в том, чтобы спросить у отстаивающих необходимость опытов, будут ли они готовы соглашаться с вердиктом этической комиссии, в которую, как и во многих других странах, будут входить зоозащитники и которая будет наделена правом оценивать риски для животных и возможную пользу эксперимента. Если ученый откажется, станет очевидно, что защита экспериментов на животных со ссылкой на поиск средств от неизлечимых заболеваний – всего лишь лицемерная ложь, призванная ввести общество в заблуждение относительно истинных целей экспериментаторов: делать с животными все, что угодно. Ведь в ином случае почему бы ученому не передать право принятия решения о проведении эксперимента комиссии по этике, которая, безусловно, будет заинтересована в скорейшем излечении болезней не меньше всех остальных? Если же ученый ответит утвердительно, его нужно попросить подписать петицию о создании такой комиссии по этике.

Предположим, что нам удастся провести минимальные реформы, которые приблизят США к более просвещенным странам. Допустим, мы достигнем той точки, когда интересам животных действительно будет придаваться такое же значение, как и интересам человека. Это положит конец огромной индустрии опытов на животных в том виде, в каком мы ее знаем сейчас. По всему миру начнут пустеть клетки и закрываться лаборатории. Однако не стоит думать, что после этого медицинские исследования прекратятся и на рынок хлынет поток непротестированных товаров. Если говорить о новых продуктах, то, как я уже говорил, нужно просто меньше их производить: лучше использовать уже проверенные безопасные компоненты. Это едва ли вызовет большие потери. Но для тестирования действительно необходимых товаров и проведения других видов исследований можно и нужно искать другие методы, не предполагающие использование животных.

В первом издании этой книги я писал, что ученые не ищут альтернативы просто потому, что их мало беспокоит судьба животных, которых они используют. Далее я сделал прогноз: «Учитывая, как мало усилий прилагается к решению этой проблемы, первые результаты все же дают основания надеяться на значительный прогресс, в случае, если эти усилия будут наращиваться». Последнее десятилетие подтвердило справедливость обоих тезисов. Мы уже видим, насколько активнее ведется поиск альтернатив испытаниям новых продуктов на животных. И это происходит не потому, что ученые внезапно стали больше заботиться о животных, а под давлением серьезных кампаний движения за права животных. То же самое может произойти и во многих других отраслях, где эксперименты на животных еще практикуются.

Хотя десяткам тысяч животных приходилось месяцами и даже годами вдыхать табачный дым, связь между курением табака и раком легких была доказана на основании клинических исследований людей[145]. Правительство США продолжает тратить на изучение рака миллиарды долларов и при этом субсидировать табачную индустрию. Большая часть денег идет на эксперименты на животных, которые зачастую лишь отдаленно связаны с лечением рака: экспериментаторы просто усвоили, что всегда можно переименовать свою работу в «изучение рака» и получить больше денег, чем на любые другие опыты. Тем временем мы продолжаем проигрывать битву большинству форм рака. Цифры, озвученные в 1988 году Национальным институтом онкологии США, показывают, что общая заболеваемость раком, даже с поправкой на старение населения, растет со скоростью примерно 1 % в год в течение последних 30 лет. Недавние сообщения о снижении заболеваемости раком легких среди молодых американцев могут быть первым признаком перелома этой тенденции, поскольку рак легких уносит больше жизней, чем любая другая форма рака. Но если заболеваемость раком легких снижается, то эта радостная новость связана не с успехами в его лечении, а с тем, что молодые люди, особенно белые мужчины, стали меньше курить. Показатели выживаемости при раке легких почти не изменились[146]. Мы знаем, что курение становится причиной 80–85 % случаев рака легких. Давайте спросим себя: можно ли оправдать тот факт, что мы заставляем тысячи животных вдыхать сигаретный дым и намеренно вызываем у них рак легких, если мы точно знаем, что можем легко избежать этого заболевания, просто прекратив курить табак? Если люди выбирают курение, понимая, что могут заболеть раком, справедливо ли заставлять животных страдать от последствий такого решения людей?

Наши неудачи в лечении рака легких вполне соотносятся с неудачами в лечении рака в целом. Хотя в лечении отдельных видов рака были достигнуты некоторые успехи, с 1974 года число людей, проживших пять и более лет после диагностирования рака, выросло менее чем на 1 %[147]. Предотвращение рака, особенно путем пропаганды здорового образа жизни, кажется более перспективным подходом.

Все больше ученых приходит к выводу, что на самом деле эксперименты на животных чаще сдерживают прогресс в изучении людских болезней и методов их лечения. Так, исследователи из Национального института гигиены окружающей среды в Северной Каролине недавно предупредили коллег, что испытания на животных могут и не выявить, какие химикаты вызывают у людей рак. Контакт с мышьяком, по всей видимости, повышает риск развития рака у человека, но в лабораторных тестах на животных такого эффекта не наблюдается[148]. Вакцина от малярии, разработанная в 1985 году в престижном НИИ сухопутных войск имени Уолтера Рида в США, подействовала на животных, но показала практически полную неэффективность для людей; вакцина же, созданная колумбийскими учеными, которые испытывали ее на добровольцах-людях, оказалась более действенной[149]. Сейчас защитники исследований на животных часто говорят о необходимости найти лекарство от СПИДа; но, по словам американского ученого Роберта Галло, первооткрывателя ВИЧ (вируса, вызывающего СПИД), потенциальная вакцина, созданная французским ученым Даниэлем Загури, эффективнее вызывает выработку антител к ВИЧ у людей, чем у животных. Галло не впечатлили результаты тестов на шимпанзе, и он посчитал, что, возможно, ее нужно активнее испытывать на людях[150]. Важно, что сами больные СПИДом поддерживают этот призыв; гей-активист Ларри Крамер умолял: «Позвольте нам быть вашими морскими свинками»[151]. И эта мольба, очевидно, имеет смысл. Лекарство будет найдено быстрее, если сразу проводить эксперименты на добровольцах-людях; а учитывая природу заболевания и тесные связи между многими представителями гей-сообщества, недостатка в добровольцах не будет. Конечно, нужно убедиться, что волонтеры действительно понимают, в чем собираются участвовать, и не подвергаются внешнему давлению, вынуждающему их присоединиться к эксперименту. Но соглашаться им определенно имеет смысл. Зачем умирать от болезни в то время, когда потенциальные лекарства испытываются на животных, у которых СПИД все равно развивается не как у человека?

Защитники опытов на животных любят говорить, что эти эксперименты позволили существенно увеличить продолжительность жизни людей. Например, во время обсуждения реформы британского законодательства в части опытов на животных Ассоциация британской фармацевтической промышленности разместила в Guardian рекламный текст на целую полосу. «Говорят, в сорок жизнь только начинается, – утверждалось в заметке, – а не так давно в сорок она уже заканчивалась». Далее отмечалось, что сейчас смерть человека моложе пятидесяти считается трагедией, в то время как в XIX веке похороны сорокалетних были обычным делом, а средняя продолжительность жизни составляла 42 года. Текст завершался словами: «Во многом благодаря открытиям, сделанным в ходе опытов на животных, большинство из нас проживет до семидесяти лет и дольше».

Это попросту неправда. Рекламный текст настолько явно вводил читателей в заблуждение, что специалист в области общественной медицины доктор Дэвид Сент-Джордж написал в Lancet, что «этот текст – хороший учебный материал, поскольку он иллюстрирует две крупные ошибки в интерпретации статистических данных». Сент-Джордж сослался также на известную книгу Томаса Маккиоуна «Роль медицины» (The Role of Medicine), опубликованную в 1976 году[152] и положившую начало дискуссии о сравнительной роли в снижении смертности населения с середины XIX века социальных и экологических изменений с одной стороны и развития медицины – с другой. Он добавил: «Сейчас эта дискуссия завершена, и уже общепризнано, что развитие медицины оказало лишь незначительное влияние на показатели смертности, причем на весьма поздней стадии, уже после резкого падения уровня смертности»[153].

Дж. Б. Маккинли и С. М. Маккинли пришли к тому же выводу в ходе изучения спада заболеваемости десятью основными инфекционными болезнями в США. Они показали, что во всех случаях, кроме полиомиелита, смертность значительно снизилась (вероятно, благодаря улучшению гигиены и рациона) еще до внедрения каких-либо новых методов лечения. Говоря о сорокапроцентном падении смертности в США с 1910 по 1984 год, они сделали осторожный вывод, согласно которому «примерно на 3,5 % снижение общей смертности населения от основных инфекционных болезней можно объяснить медицинским вмешательством. Учитывая, что именно на успехи в лечении этих болезней медицина делает упор, 3,5 % – это, вероятно, верхний предел оценки общего вклада медицины в снижение смертности от инфекционных заболеваний в США»[154].

Помните, что 3,5 % – это показатель по всем медицинским процедурам. Роль экспериментов на животных в снижении людской смертности в лучшем случае может быть лишь частью этого весьма скромного вклада медицины.

Несомненно, некоторые области науки забуксуют, если интересы животных, используемых в экспериментах, действительно будут приниматься во внимание. Конечно, некоторые новые знания мы не получили бы так легко без участия животных. Среди примеров важных открытий, которые часто приводят сторонники опытов на животных, можно назвать труды Гарвея о кругах кровообращения. Сюда же относятся открытие Бантингом и Бестом инсулина и его связи с диабетом; признание полиомиелита вирусным заболеванием и разработка вакцины против него; ряд открытий, сделавших возможными операции на открытом сердце и коронарное шунтирование; описание иммунной системы и выявление способов противодействия отторжению трансплантированных органов[155]. Однако утверждения о том, что все эти открытия были бы невозможны без опытов на животных, опровергаются некоторыми противниками экспериментов[156]. Я не буду вдаваться здесь в эту дискуссию. Мы уже выяснили, что знания, полученные в ходе экспериментов на животных, весьма незначительно повлияли на рост продолжительности жизни людей; их вклад в повышение качества жизни оценить несколько сложнее. Если заглянуть глубже, вопрос о преимуществах опытов на животных остается открытым, поскольку, даже если мы признаем, что благодаря им были совершены важные открытия, мы не можем судить, насколько успешными оказались бы медицинские исследования, если бы с самого начала разрабатывались альтернативные методы их проведения. Некоторые открытия, вероятно, были бы сделаны позднее или же вовсе не были бы совершены; зато ученые не потратили бы время на многие бесперспективные направления и, возможно, медицина пошла бы по совершенно иному, более эффективному пути с упором не на лечение, а на здоровый образ жизни.

Как бы то ни было, этический вопрос оправданности опытов на животных нельзя решить простым указанием на их пользу для нас, какими бы убедительными ни были доказательства этой пользы. Этический принцип равного внимания к интересам человека и животных исключит некоторые возможности получения новых знаний. Но право на знание не священно. Мы уже соглашаемся со многими ограничениями в области научного поиска. Мы не считаем, что ученые вправе проводить болезненные или смертельные опыты на людях без их согласия, хотя во многих случаях такие эксперименты помогли бы обрести новое знание гораздо быстрее, чем любой другой подход. Сейчас нам необходимо расширить сферу существующих ограничений в научном поиске.

Наконец, важно понимать, что главные угрозы здоровью людей по большей части остались неизменными – и не потому, что мы не знаем, как предотвратить болезни и вести здоровый образ жизни, а потому, что никто не вкладывает в это достаточно сил и средств. Болезни, от которых страдает население Азии, Африки, Латинской Америки и некоторых бедных регионов промышленного Запада, – это в основном те заболевания, которые мы уже умеем лечить. Они уже побеждены в странах с нормальным питанием, здравоохранением и гигиеной. Согласно подсчетам, каждую неделю в мире умирает 250 тысяч детей, причем причиной четверти этих смертей становится обезвоживание, вызванное диареей. Этих детей могло бы спасти применение простых методов лечения, давно известных и не требующих опытов на животных[157]. Те, кого действительно беспокоит ситуация в здравоохранении, могли бы принести больше пользы здоровью людей, если бы вышли из лабораторий и проследили за тем, чтобы уже имеющиеся обширные знания достигли тех, кто нуждается в них больше всего.

Остается еще один практический вопрос: что можно сделать, чтобы изменить распространенную практику экспериментов на животных? Несомненно, требуется принять какие-то меры для изменения законодательства – но какие именно? Как обычные люди могут приблизить перемены?

Законодатели, как правило, игнорируют протесты избирателей против опытов на животных, поскольку подвержены значительному влиянию научных, медицинских и ветеринарных кругов. В США у этих кругов есть серьезное политическое лобби в Вашингтоне, которое всячески препятствует принятию законов об ограничении экспериментов. Поскольку у законодателей нет времени подробнее ознакомиться с ситуацией, они полагаются на мнение «экспертов». Но данный вопрос относится к этике, а не к науке, а «эксперты» обычно заинтересованы в продолжении опытов или же настолько привержены идее расширения научного знания, что не могут критически смотреть на действия своих коллег. Более того, появились профессиональные организации, занимающиеся пиаром, – например, Национальная ассоциация биомедицинских исследований. Единственная ее задача – изменить к лучшему отношение общества и законодателей к опытам на животных. Ассоциация выпускает книги и фильмы и проводит мастер-классы по вопросам защиты права на эксперименты. Вместе с другими подобными организациями она процветает, поскольку все больше людей начинает испытывать по поводу этих экспериментов сомнения. Мы уже видели на примере другой лоббистской организации, Ассоциации британской фармацевтической промышленности, как такие группы могут вводить общество в заблуждение. Законодатели должны понять: в вопросах экспериментов на животных им следует относиться к подобным организациям и ко всем медицинским, ветеринарным, психологическим и биологическим ассоциациям так же, как они относятся к General Motors и Ford в вопросах загрязнения воздуха.

Задача реформирования отрасли осложняется и влиянием крупных компаний, для которых выращивание и отлов животных для дальнейшей продажи, производство клеток, продуктов питания для лабораторных животных и оборудования для экспериментов – доходный бизнес. Эти компании готовы расстаться с огромными суммами, чтобы помешать принятию закона, который лишит их прибыльных рынков сбыта. Финансовые интересы корпораций в сочетании с престижем медицины и науки серьезно осложняют борьбу с видизмом в лабораториях. Как добиться прогресса в этом направлении? Едва ли какая-нибудь крупная западная демократическая страна вдруг разом запретит все эксперименты на животных. Власти так попросту не поступают. Экспериментам на животных будет положен конец только тогда, когда ряд постепенных мер снизит их значение, приведет к замене опытов в большинстве отраслей другими инструментами и полностью изменит отношение общества к животным. Таким образом, сейчас главная задача состоит в том, чтобы достичь этих промежуточных целей, которые станут вехами на долгом пути к прекращению эксплуатации всех чувствующих животных. Каждый, кто стремится положить конец страданиям животных, может попытаться рассказать людям о том, что происходит в университетах и коммерческих лабораториях в его родном городе. Потребители могут отказаться от покупки продуктов, протестированных на животных: ведь сейчас доступны и альтернативы, особенно в области косметики. Студенты должны отказываться от проведения экспериментов, которые считают неэтичными. Любой человек может почитать научные журналы, выяснить, где проводятся болезненные эксперименты, и рассказать об этом широкой публике.

Необходимо также перенести проблему в политическое поле. Как мы уже знаем, законодатели получают множество писем по поводу экспериментов на животных. Но потребовались долгие годы серьезной работы, чтобы опыты на животных стали политической проблемой. К счастью, в нескольких странах ситуация сдвинулась с мертвой точки. В Европе и Австралии политические партии серьезно подходят к вопросу опытов на животных – особенно те, что близки к «зеленой» части политического спектра. Перед президентскими выборами 1988 года в США Республиканская партия заявляла, что нужно упростить и ускорить процедуру сертификации методик, альтернативных тестированию лекарств и косметики на животных.

Эксплуатация лабораторных животных – лишь часть более масштабной проблемы видизма, и с такой эксплуатацией едва ли можно покончить, пока не будет покончено с видизмом. Но когда-нибудь дети наших детей, читая о том, что творилось в лабораториях в ХХ веке, будут удивляться и ужасаться тому, на что способны вроде бы цивилизованные люди, как мы сегодня ужасаемся жестокости гладиаторских боев в Древнем Риме или работорговли XVIII века.

Глава 3

На промышленной ферме

или Что происходило с вашим обедом, пока он был жив

БОЛЬШИНСТВО ЛЮДЕЙ, особенно живущих в городах, напрямую контактируют с животными в основном во время обеда: употребляя их в пищу. Этот простой факт – ключ к пониманию нашего отношения к животным и того, что мы можем сделать, чтобы изменить это отношение. Насилие над животными, выращиваемыми на еду, многократно превосходит любые другие формы нарушения прав животных, если говорить о количестве страдающих особей. Только в США ежегодно выращивается и забивается более ста миллионов коров, свиней и овец; если говорить о домашней птице, здесь цифры еще более шокирующие – 5 миллиардов. (Это значит, что около 8000 птиц – в основном кур – будет забито за то время, пока вы читаете эту страницу.) За обеденным столом, в супермаркете на углу, в мясной лавке мы лицом к лицу сталкиваемся с самой распространенной формой эксплуатации отличных от нас биологических видов.

Мы редко задумываемся о том насилии над живыми существами, которое скрывается за нашей привычной пищей. Покупка еды в магазине или ресторане – это лишь кульминация долгого процесса, деликатно скрытого от наших глаз: мы видим лишь конечный продукт. Мы покупаем мясо и птицу в красивых пластиковых упаковках. Они почти не содержат крови. Ничто не выдает в этих продуктах некогда живых, дышащих, двигающихся, страдающих животных. Сами слова, которые мы употребляем, скрывают истинное положение дел: мы едим говядину, а не быка, теленка или корову; свинину, а не свинью; правда, баранью ногу по каким-то причинам все же называем ее истинным именем. Английское слово meat – «мясо» – тоже обманчиво. Изначально оно означало любую твердую пищу, не только плоть животных. Это значение до сих пор сохраняется в выражении nut meat (ореховая масса), которым называют заменитель «мяса из плоти» (flesh meat), хотя ореховую массу с полным основанием можно было бы называть просто «мясом». Используя более общее слово meat, мы избегаем признания того факта, что наша еда – это чья-то плоть.

Эти словесные уловки – лишь поверхностный уровень более серьезного непонимания того, откуда берется наша еда. Какие ассоциации возникают у вас со словом «ферма»? Дом; сарай; курятник с курами и надменным петухом на насесте; стадо коров, возвращающееся с полей к вечерней дойке; возможно, свинья, копошащаяся в саду, и ее новорожденные поросята, с визгом следующие за ней.

Но очень немногие фермы когда-либо были такими идиллическими, каким нам представляется их традиционный образ. Однако мы продолжаем считать ферму приятным местом, далеким от промышленной жизни города, где каждый думает только о прибыли. Из тех немногих, кто задумывается о жизни животных на фермах, мало кто осведомлен о современных методах выращивания животных. Некоторые задаются вопросом о том, насколько безболезненно производится забой животных, а любой, кто видел на дороге грузовик со скотом, вероятно, знает, что сельскохозяйственные животные перевозятся в чрезвычайной тесноте. Но мало кто догадывается, что транспортировка и забой – это нечто большее, чем просто быстрое и неизбежное завершение легкой и спокойной жизни животного, полной естественных для него удовольствий и лишенной трудностей, с которыми сталкиваются его сородичи в дикой природе.

Эти удобные предположения имеют мало общего с реальностью современного сельского хозяйства. Начнем с того, что сельское хозяйство уже не находится в руках простых деревенских жителей. За последние 50 лет, с развитием конвейерных методов производства, крупные корпорации превратили сельское хозяйство в агробизнес. Процесс начался, когда большие компании получили контроль над производством птицы, которым некогда занимались жены фермеров. Сегодня почти вся птица в США выращивается пятьюдесятью крупными корпорациями. Если говорить о производстве яиц, то 50 лет назад у крупного производителя могло быть три тысячи несушек, а теперь у многих компаний имеется более полумиллиона несушек, а у крупнейших – более 10 миллионов. Оставшиеся мелкие производители были вынуждены перенимать методы корпораций-гигантов, иначе им пришлось бы уйти из бизнеса. Компании, прежде не имевшие отношения к сельскому хозяйству, открывали фермы во многом для того, чтобы получать налоговые вычеты или диверсифицировать прибыль. Greyhound Corporation теперь выращивает индеек, а ваш ростбиф, возможно, произведен страховой фирмой John Hancock Mutual Life Insurance или одной из нефтяных компаний, инвестировавших свои средства в разведение крупного рогатого скота и построивших коровники на 100 тысяч мест и более[158].

Крупные корпорации и те, кто вынужден с ними конкурировать, не беспокоятся о сохранении гармонии между растениями, животными и окружающей средой. Сельское хозяйство – это конкурентная отрасль, и здесь преобладают методы, позволяющие сокращать издержки и наращивать производство. Так что любое сельское хозяйство сейчас можно назвать промышленным. С животными обращаются как с машинами, преобразующими дешевый корм в дорогое мясо, и в погоне за эффективностью производства любые новшества в этом направлении принимаются на ура. Бо́льшую часть этой главы займут описания подобных методов и их последствий для животных. Моя цель – показать, что при нынешнем подходе к ведению сельского хозяйства животные влачат жалкое существование от рождения до убоя. Я еще раз хочу подчеркнуть, что вовсе не пытаюсь выставить людей, причиняющих страдания животным, какими-то особенно жестокими и безнравственными. В действительности потребители и производители мяса относятся к животным примерно одинаково. Сельскохозяйственные методы, о которых пойдет речь, – лишь логическое следствие тех предрассудков и убеждений, которые описаны в других главах этой книги. Как только мы выносим представителей других биологических видов за рамки нашей морали и начинаем обращаться с ними как с вещами, призванными удовлетворять наши потребности, результат становится предсказуемым.

Как и в предыдущей главе, чтобы быть как можно более объективным, я строю свои рассуждения не на собственном опыте посещения ферм и наблюдения за условиями на них. Если бы я так поступил, меня могли бы обвинить в избирательном подходе и в предубеждении, основанном на нескольких визитах на чрезвычайно плохие фермы. Поэтому я по большей части обращаюсь к источникам, которые, как можно предположить, наиболее благосклонны к сельскохозяйственной индустрии, а именно – к отраслевым научным и рекламным изданиям.

Разумеется, в таких изданиях не найти статей, где непосредственно описывались бы страдания животных на фермах, – особенно сейчас, когда к этой теме приковано внимание общества и представители отрасли об этом знают. Сельскохозяйственные журналы не интересуются проблемой страданий животных как таковой. Иногда фермерам советуют не применять методы, вызывающие излишние страдания, потому что в таком случае животные будут хуже набирать вес; предупреждают, чтобы фермеры не обращались со скотом, отправляемым на бойню, слишком грубо, поскольку туша с побитостями стоит дешевле; но мысль о том, что не следует содержать животных в чудовищных условиях просто потому, что это плохо, в них не проскальзывает. Рут Харрисон, автор книги «Животные-машины» (Animal Machines), где впервые были описаны методы интенсивного сельского хозяйства, практикуемые в Великобритании, сделала вывод, что «жестокость признается только тогда, когда она вредит прибыльности»[159]. Именно такой подход исповедуется на страницах сельскохозяйственных журналов как в США, так и в Великобритании.

Однако из этих журналов мы все равно можем многое почерпнуть об условиях жизни сельскохозяйственных животных. Мы узнаем об отношении фермеров к животным, находящимся в их неограниченной власти, о новых методах и технологиях, принятых на вооружение в последнее время, и о связанных с ними проблемах. Учитывая, что мы немного знаем о потребностях сельскохозяйственных животных, этой информации достаточно, чтобы увидеть масштабную картину современного животноводства. Рассмотреть ее подробнее нам поможет обращение к научным статьям, посвященным проблемам благополучия сельскохозяйственных животных, которые под нажимом движения за права животных все чаще появляются в сельскохозяйственных и ветеринарных изданиях.

Первым животным, вырванным из относительно естественных условий традиционной фермы, стала курица. Люди используют кур двумя способами: им нужны куриное мясо и яйца. И то и другое производится при помощи стандартизированных поточных технологий.

Защитники агробизнеса рассматривают подъем птицеводства как одну из величайших историй успеха в отрасли. В конце Второй мировой войны курица на обеденном столе еще была относительной редкостью. Ее поставляли в основном мелкие независимые фермеры; на мясо также забивали петушков, появлявшихся в поголовье несушек. Сегодня в США каждую неделю забивают 102 миллиона бройлеров (их еще называют столовыми цыплятами), выращенных на автоматизированных комбинатах, которыми владеют крупные корпорации, контролирующие производство. На долю восьми из этих корпораций приходится более половины от 5,3 миллиарда птиц, ежегодно забиваемых в США[160].

Важным этапом на пути превращения кур из фермерских птиц в конвейерный товар стало заключение их в клетки. Производитель бройлеров получает с инкубаторной станции 10 тысяч, 50 тысяч или даже больше суточных цыплят и помещает их в длинный курятник без окон – обычно прямо на полу, хотя некоторые сажают птиц в клетки или распределяют по ярусам, чтобы в курятник вошло больше цыплят. Условия их содержания регулируются таким образом, чтобы цыплята быстрее росли на меньшем количестве пищи. Еда и вода подаются автоматически из дозаторов, свисающих с потолка. Свет настраивается с учетом рекомендаций ученых-аграрников: например, в первые пару недель свет может быть ярким все 24 часа в сутки, чтобы цыплята быстро набирали вес; затем свет могут постепенно приглушать, включать и выключать каждые два часа в расчете на то, что цыплята больше едят после сна; наконец, когда в возрасте около шести недель птицы вырастают и в курятнике им становится тесно, свет делают очень тусклым, чтобы снизить их агрессию.

Так выглядит вблизи «клеточная батарея» на птицеферме в Сомерсете в австралийском штате Виктория. В клетке размером 45 × 45 см находится 7 кур (фото – Пэтти Марк)

Цыплят-бройлеров забивают в возрасте семи недель (естественная продолжительность жизни курицы – около семи лет). К концу этого короткого периода птицы весят около двух килограммов, но при этом на каждую приходится всего по 450 квадратных сантиметров площади – то есть меньше листа А4. В таких условиях при нормальном освещении, не имея возможностей выпустить энергию, птицы становятся агрессивными: выклевывают друг у друга перья, а иногда убивают и даже поедают своих соседей. Очень тусклый свет, как выяснилось, снижает риск такого поведения, так что птицы доживают свои последние недели практически в кромешной темноте.

Конвейер транспортирует живых кур в убойный цех птицефабрики (фото – Джим Мейсон и Дж. А. Келлер из книги «Animal Factories»)

Выклевывание перьев и каннибализм – это, на языке производителей бройлеров, «пороки» цыплят. Однако это не врожденные пороки, а результат стресса и тесноты – условий, в которых современные производители содержат птиц. Куры – весьма социальные животные, и на традиционных фермах в птичнике формируется иерархия, которую порой называют «порядком клевания». Каждая птица в очереди к кормушке или в другой ситуации пропускает вперед тех, кто находится выше в этой иерархии, и опережает тех, кто ниже. До установления порядка возможны конфликты, но чаще всего хватает простой демонстрации силы: физические стычки происходят реже. Конрад Лоренц, знаменитый исследователь поведения животных, так писал в те дни, когда поголовья кур еще были небольшими:

Знают ли сами животные друг друга персонально? Несомненно, хотя некоторые исследователи психологии животных сомневаются в этом или же категорически отрицают такое положение вещей… Каждому птицеводу известно, что даже среди недалеких обитателей птичьего двора существует определенный порядок, в соответствии с которым каждая птица опасается других, стоящих выше ее на общественной лестнице. После нескольких ссор, которые совсем не обязательно оканчиваются дракой, каждой птице становится известно, кого она должна бояться и кто должен оказывать ей уважение. В поддержании порядка клевания решающее значение имеют не только физическая сила, но также смелость, энергичность и даже самоуверенность отдельных особей[161].

Другие исследования показывают, что группа из 90 цыплят способна установить стабильный социальный порядок, при котором каждая птица будет знать свое место; но 80 тысяч цыплят, собранных в одном курятнике, разумеется, на это не способны. В результате они часто дерутся друг с другом. Помимо того, что птицы просто не в силах распознать такое количество других особей, сама чрезвычайная теснота, вероятно, повышает раздражительность и возбудимость цыплят – ведь так происходит и с людьми, и с другими животными. Фермерам это давно известно:

Выклевывание перьев и каннибализм часто становятся серьезными пороками птиц в интенсивных условиях разведения. Это снижает производительность и ведет к потере прибыли. Птицы скучают и начинают клевать выступающие части перьевого покрова соседей… Если бездействие и скука – предрасполагающие факторы развития этих пороков, то жаркие, тесные и переполненные курятники можно считать их основными причинами[162].

Фермеры вынуждены бороться с «пороками», поскольку те приводят к убыткам. Но даже понимая, что основная их причина в тесноте, в которой содержатся птицы, они ничего не могут с этим сделать, поскольку конкуренция в отрасли так высока, что устранение этой проблемы сразу повлечет падение прибыли. Затраты на строительство, на автоматические кормушки, на топливо для обогрева и вентиляции помещений и на труд останутся теми же, а доход сократится: ведь птиц в курятнике станет меньше. Поэтому фермеры направляют свои усилия на борьбу с последствиями стресса, которые ведут к убыткам. Неестественные условия содержания птиц приводят к нежелательным эффектам, но для их преодоления птицеводы вынуждены делать условия еще более неестественными. Один из приемов – очень тусклый свет. Более радикальная мера, ныне широко применяемая в отрасли, – обрезание клюва.

Обрезать птицам клювы впервые начали в Сан-Диего в 1940-х годах, причем делалось это паяльной лампой. Фермер сжигал у цыплят верхнюю часть клюва, так что им нечем было выщипывать друг у друга перья. Вскоре на смену паяльной лампе пришел модифицированный паяльник, а сегодня чаще всего применяются специальные устройства с горячими лезвиями, напоминающие по конструкции гильотину. Клюв новорожденного цыпленка помещают в этот инструмент, и горячее лезвие отрезает его кончик. Процедура проводится очень быстро – за минуту на одном устройстве обрабатывается до пятнадцати птиц. Такая спешка ведет к тому, что температура и острота лезвия меняются, и в результате птицы получают серьезные повреждения:

Слишком горячее лезвие вызывает волдыри в области рта. Холодное или тупое лезвие приводит к появлению плотного, похожего на луковицу нароста на конце подклювья. Эти образования очень болезненны[163].

Джозеф Молдин, специалист по птицеводству из Университета Джорджии, докладывал о своих полевых наблюдениях на конференции, посвященной здоровью домашней птицы:

Отмечается множество случаев сожженных ноздрей и серьезных увечий, вызванных некорректно проведенной процедурой. Нет сомнений, что они причиняют птицам острую и хроническую боль, влияют на их пищевое поведение и приводят к падению производительности. Я оценивал эффективность процедур по обрезанию клюва в частных хозяйствах, и большинство производителей бройлеров считают хорошим показателем 70 % корректно проведенных процедур. Ремонтным молодкам[164] клювы обрезают люди, которым платят не за качество труда, а за количество обработанных кур[165].

Но даже когда операция проводится по всем правилам, наивно полагать, что она так же безболезненна, как обрезание ногтей. Между роговым и костным образованиями клюва есть тонкий слой очень чувствительной мягкой ткани, напоминающей участки кожи под ногтями человека. Экспертная комиссия британского правительства под руководством профессора зоологии Френсиса Уильяма Роджерса Брамбелла несколько лет назад подтвердила, что горячий нож, которым удаляют кончик клюва, «прорезает роговую, костную и чувствительную ткань, что вызывает сильную боль»[166].

Более того, вред, наносимый птице обрезанием клюва, имеет долгосрочные последствия: цыплята с таким повреждением меньше едят и в течение нескольких недель теряют вес[167]. Наиболее очевидное объяснение этому заключается в том, что поврежденный клюв продолжает болеть. Дж. Брюард и М. Дж. Джентл, ученые из Исследовательского центра птицеводства при Британском научном совете по сельскому хозяйству и продовольствию, изучили обрубки клювов цыплят и обнаружили, что поврежденные нервы вырастают заново и образуют клубок из переплетающихся нервных волокон, именуемый невромой. Такие невромы развиваются у людей с ампутациями и вызывают острую и хроническую боль. Брюард и Джентл предположили, что так же ведут себя невромы, образующиеся после обрезания клюва[168]. Позднее Джентл, выражаясь с той осторожностью, которая свойственна публикующимся в научных журналах специалистам по птицеводству, заключил:

Итак, справедливости ради нужно сказать, что мы не знаем, насколько неприятные или болезненные ощущения испытывают птицы после обрезания клюва, но в небезразличном обществе сомнения должны трактоваться в пользу птиц. Чтобы предотвратить каннибализм и выклевывание перьев у домашних кур, необходимо бережное отношение к ним. В ситуации, когда нет возможности контролировать интенсивность освещения, единственная альтернатива – попытаться вывести породу птиц, у которых не будут вырабатываться такие пагубные привычки[169].

Есть и другое возможное решение. Обрезание клюва, которое обычно производится для предупреждения каннибализма, значительно снижает вред, который один цыпленок может нанести другим. Но очевидно, что оно не решает проблемы стресса и тесноты, которые и приводят к такому противоестественному поведению животных. Традиционным фермерам, содержащим на значительном пространстве небольшое поголовье кур, нет нужды обрезать птицам клювы.

Некогда куры могли свободно перемещаться в достаточно большом пространстве, и если один цыпленок задирал остальных (такое случалось, хотя и редко), то его можно было просто изолировать от стаи. Точно так же можно было индивидуально лечить или, при необходимости, быстро забивать больных или раненых птиц. Но сейчас за десятками тысяч птиц может присматривать всего один человек. Министр сельского хозяйства США с энтузиазмом рапортовал, что один человек может заботиться о 60–75 тысячах бройлеров[170]. В Poultry World недавно вышел документальный очерк о бройлерном хозяйстве Дэвида Дирхэма, который в одиночку ухаживает за 88 тысячами бройлеров, содержащихся под одной крышей, да еще и обрабатывает 60 акров земли[171]. Впрочем, слово «ухаживает» здесь явно употребляется не в привычном значении, поскольку если бы птицевод уделял каждой птице хотя бы по секунде в день, то в его сутках было бы больше 24 часов – а ведь он еще занимается домашними делами и земледелием. Кроме того, крайне тусклый свет в курятнике осложняет инспектирование кур. По большому счету, все, чем занимаются современные птицеводы, – это удаление из курятника мертвых птиц. Дешевле выбросить несколько лишних птиц, чем следить за здоровьем всего поголовья и привлекать за деньги дополнительные рабочие руки.

Для полного контроля освещения и частичного температурного контроля (есть обогрев, но, как правило, нет охлаждения) помещения для бройлеров строят с толстыми стенами без окон и с искусственной вентиляцией. Птицы не видят солнечного света до того дня, когда их увозят на убой; они не дышат воздухом, который не был бы насыщен аммиаком из их помета. Вентиляции достаточно для того, чтобы птицы оставались живы, но в случае механической поломки вентиляционного оборудования они быстро задохнутся. Даже такая банальная неприятность, как отключение электричества, может привести к катастрофе, поскольку не у всех производителей бройлеров есть запасные генераторы.

Среди других причин, по которым птицы могут погибнуть от удушья в таком помещении, – так называемое скучивание. Цыплята, содержащиеся в бройлерных ангарах, становятся нервными и пугливыми. Они боятся яркого света, громкого шума и других непривычных ситуаций и потому в любой момент могут поддаться панике и сгрудиться в одном месте. В отчаянном стремлении спастись они взбираются один на другого и в итоге, по выражению одного птицевода, «душат друг друга, образуя жуткую груду тел в углу помещения»[172].

Но даже если птицам удается избежать этих опасностей, они могут погибнуть от множества болезней, которые не редкость в бройлерных ангарах. Одна из новых и еще не разгаданных причин смерти так и называется – «синдром внезапной смерти». По всей видимости, он является результатом противоестественных условий фабричного производства бройлеров; в среднем он убивает примерно 2 % поголовья бройлеров в Канаде и Австралии. Вероятно, та же ситуация наблюдается во всех странах, где используются похожие методы[173]. Эта болезнь в специальной литературе описывается так:

Перед смертью цыплята внезапно теряют равновесие, яростно хлопают крыльями и у них наблюдаются сильные мышечные судороги, в результате чего они падают на спину или грудину[174].

Исследования пока не дали четкого объяснения, почему здоровые на вид цыплята внезапно падают и умирают, но специалист по птицеводству из Министерства сельского хозяйства Великобритании связывает это с их интенсивным ростом, – а именно эту цель преследуют промышленные производители куриного мяса: «Смертность бройлеров повышается, и у нас есть основания считать, что это косвенно связано с изменениями в генетике и питании. Иными словами, мы требуем от бройлеров слишком быстрого роста: за семь недель их масса увеличивается в 50–60 раз… “Опрокидывание”, то есть внезапная смерть, здоровых на вид молодых бройлеров (обычно самцов) отчасти может быть связано с таким форсированным ростом»[175]. Быстрый рост также нередко приводит к параличу и уродствам цыплят, из-за чего производителям приходится убивать еще 1–2 % поголовья. А поскольку выявляются только тяжелые случаи, реальная доля птиц с отклонениями, вероятно, еще больше[176]. Авторы исследования одной из форм паралича заключают: «Мы полагаем, что птиц заставляют расти настолько быстро, что они находятся на грани структурного разрушения»[177].

Атмосфера, в которой приходится жить птицам, сама по себе представляет угрозу их здоровью. За семь-восемь недель, которые птицы проводят в ангарах, их помет и прочий мусор ни разу не вывозят. Несмотря на механическую вентиляцию, воздух содержит аммиак, пыль и микроорганизмы. Исследования показывают, что все это оказывает разрушительное воздействие на легкие птиц[178]. На факультете общественной медицины в Мельбурнском университете в Австралии было проведено исследование угроз, которые такая атмосфера представляет для здоровья работников птицефабрик. Выяснилось, что 70 % фермеров жалуются на воспаление глаз, 30 % – на хронический кашель, почти у 15 % диагностированы астма и хронический бронхит. По итогам исследования ученые предложили работникам птицефабрик проводить как можно меньше времени в помещениях с птицами и носить респираторы. Но в исследовании ничего не говорилось о респираторах для кур[179].

Поскольку птицы вынуждены стоять и сидеть на грязном, смрадном, насыщенном аммиаком помете, у них появляются язвы и волдыри на лапах и груди, а также аммиачные ожоги. Магазинные «суповые наборы» часто состоят из здоровых частей больных птиц, тушки которых нельзя продать целиком. А повреждение лап вообще не представляет проблему для отрасли, поскольку после убоя их все равно отрезают.

Жизнь в длинных, пыльных, переполненных ангарах без окон, в атмосфере с высоким содержанием аммиака приводит к тому, что животные испытывают стресс; но не меньший стресс вызывает первый контакт с солнечным светом. Двери курятника открываются, и птиц, привыкших к полумраку, хватают за ноги, несут вниз головой и всех без разбору заталкивают в клетки, которые устанавливают в кузов грузовика в несколько ярусов. Затем цыплят везут на перерабатывающий комбинат, где их убьют, выпотрошат и разложат по ярким пластиковым упаковкам. На комбинате их выгружают из грузовика и прямо в клетках оставляют ожидать своей очереди. Это ожидание может длиться несколько часов, и все это время птиц уже не кормят и не поят. Наконец, их вынимают из клеток и подвешивают вниз головой к конвейерной ленте, которая везет их навстречу ножу, готовому прекратить их безрадостное существование.

Ощипанные и упакованные куриные тушки будут проданы миллионам семей; обгладывая косточки, люди ни на миг не задумаются о том, что едят мертвое тело некогда живого существа, или о том, что было сотворено с этим существом, чтобы люди могли купить и съесть его тело. А если бы они все же задумались и начали задавать вопросы, то где смогли бы найти ответ? Если бы они обратились к куриному магнату Фрэнку Пердью, четвертому по объему производителю бройлеров в США, но безусловному лидеру по самопиару, то услышали бы в ответ, что цыплята на его ферме обласканы жизнью[180]. Откуда обычным людям знать, что Пердью держит их в 140-метровых ангарах на 27 тысяч птиц каждый? Как они могут выяснить, что система поточного производства у Пердью убивает 6,8 миллиона птиц в неделю, что он, как и многие другие производители бройлеров, отрезает цыплятам клювы, чтобы они не стали каннибалами в стрессовых условиях современной птицефабрики?[181]

Пердью распространяет популярный миф, будто экономическая выгода для фермера и благополучие птиц идут рука об руку. Защитники птицефабрик утверждают, что если бы цыплятам там было плохо, то они не набирали бы вес и разведение птиц не приносило бы прибыль. Но бройлерная отрасль очевидным образом опровергает эти наивные рассуждения. Исследование, опубликованное в Poultry Science, показало, что прибыль можно получать даже в том случае, если на одного цыпленка будет приходиться по 372 квадратных сантиметра площади (это на 20 % меньше нынешнего отраслевого стандарта), хотя при такой тесноте погибает 6,4 % птиц (больше, чем при меньшей плотности); цыплята не набирают достаточный вес, и у них чаще обычного появляются волдыри на груди. Авторы отмечают, что ключом к прибыльности в птицеводстве является не прибыль с одной птицы, а рентабельность хозяйства в целом.

С увеличением плотности размещения птиц средний денежный доход на одну птицу начал снижаться. Но когда мы стали подсчитывать доход не на птицу, а на квадратный метр, обнаружилось обратное: с увеличением плотности возрастал и доход. Хотя были протестированы ситуации с чрезвычайно высокой плотностью размещения, точка снижения дохода так и не была достигнута – даже несмотря на замедление роста цыплят[182].

Если вы, прочитав этот раздел, решите вместо курицы купить индейку, знайте: это традиционное блюдо Дня благодарения ныне производится теми же методами, что и цыплята-бройлеры, а обрезание клюва – общая процедура для всех птиц. По данным Turkey World, взрывной рост производства индейки наблюдается последние несколько лет и, вероятно, будет продолжаться. Эта отрасль с двухмиллиардным оборотом в 1985 году вырастила 207 миллионов птиц, при этом 80 % пришлись на долю двенадцати крупнейших производителей. Индейки проводили в условиях интенсивного выращивания от 13 до 24 недель, и их жизнь длилась вдвое дольше, чем жизнь цыплят[183].

«Курица, – писал Сэмюэл Батлер, – это всего лишь способ, при помощи которого одно яйцо производит другое яйцо». Батлер, несомненно, думал, что шутит; но когда Фред Хейли, президент птицеводческой фирмы из Джорджии, содержащей 225 тысяч несушек, называет курицу «машиной по производству яиц», его слова имеют куда более серьезный смысл. Чтобы подчеркнуть свой деловой настрой, Хейли добавляет: «Цель производства яиц – получение прибыли. Когда мы забываем об этой цели, мы забываем и о смысле своей работы»[184].

Такой подход характерен не только для американцев. Один британский фермерский журнал сообщает своим читателям:

Современная несушка – это в конечном счете всего лишь высокоэффективная машина, преобразующая сырой материал (корм) в готовый продукт (яйца); разумеется, за вычетом расходов на содержание[185].

Тезис о том, что несушка – это эффективный инструмент переработки корма в яйца, часто встречается на страницах отраслевых журналов, особенно на рекламных полосах. Как можно догадаться, последствия такого подхода для самих несушек весьма печальны.

Несушки подвергаются во многом тем же процедурам, что и бройлеры, но есть некоторые различия. Как и бройлерам, несушкам обрезают клюв для предотвращения каннибализма, возникающего в условиях тесноты; но поскольку несушки живут гораздо дольше, порой их подвергают этой операции повторно. Дик Уэллс, глава Национального института птицеводства Великобритании, рекомендует обрезать клюв цыплятам в возрасте от пяти до десяти дней, поскольку в это время они меньше подвержены стрессу, чем в более раннем возрасте, к тому же, как он считает, это «хороший способ снизить риск ранней смертности»[186]. Когда несушек переводят из питомника в помещение для откладывания яиц (это происходит в возрасте от 12 до 18 недель), им часто снова обрезают клювы[187].

Страдания кур-несушек начинаются с самого рождения. Только что вылупившихся цыплят автоматически сортируют, отделяя самцов от самок. Поскольку самцы не представляют коммерческой ценности, от них избавляются. Некоторые компании травят цыплят газом, но чаще их просто складывают живьем в пластиковые пакеты и оставляют задыхаться под тяжестью других цыплят. Иногда цыплят перемалывают живьем, превращая их в корм для несушек. Только в США по меньшей мере 160 миллионов птиц травят газом, душат и убивают иными способами[188]. Сколько существ страдает от каждого конкретного вида насилия, сказать невозможно, потому что никаких записей на этот счет не ведется: производители избавляются от цыплят-самцов так же, как мы избавляемся от мусора.

Хотя несушки живут дольше бройлеров, это едва ли можно считать для них благом. Раньше молодки (молодые птицы, еще не готовые нести яйца) выращивались на свежем воздухе – считалось, что это сделает их крепче и они смогут лучше переносить жизнь в клетке. Сейчас они загнаны в помещения и зачастую содержатся в одной и той же клетке почти с рождения, поскольку благодаря ярусной системе в каждом ангаре можно разместить больше кур, что позволяет снизить затраты на каждую птицу. Но поскольку птицы быстро растут, их все же приходится пересаживать в более крупные клетки. Здесь возникает серьезная проблема: повышается уровень смертности кур, поскольку при таком их перемещении «неизбежны переломы конечностей и травмы головы»[189].

Независимо от применяемых методов выращивания сегодня все крупные производители яиц держат несушек в клетках. (Их часто называют «батареями» или «клеточными батареями», но не потому, что в них есть какие-то электрические устройства: слово «батарея» употребляется в своем исходном значении – набор похожих или связанных друг с другом единиц оборудования.) Когда фермеры только начинали использовать клетки, в каждой содержалась всего одна птица: так можно было выяснить, какие птицы несут слишком мало яиц и не оправдывают затрат на их кормление. Таких убивали. Затем выяснилось, что можно разместить больше птиц и сократить расходы, если сажать в каждую клетку по две несушки. Но это был лишь первый шаг. Сейчас не может быть и речи о том, чтобы считать яйца каждой птицы. Клетки просто позволяют вместить, обогреть, накормить и напоить больше птиц в одном помещении, а благодаря автоматическому оборудованию нет необходимости в дополнительных рабочих руках.

Экономическое требование, согласно которому стоимость труда должна быть сведена к абсолютному минимуму, означает, что курам-несушкам уделяется не больше персонального внимания, чем бройлерам. Алан Хэйнсуорт, владелец птицефабрики в северной части штата Нью-Йорк, рассказал в интервью местной журналистке, что на уход за 36 тысячами несушек он тратит всего четыре часа в день, а его жена присматривает за 20 тысячами молодок: «У нее уходит на это минут пятнадцать в день. Она просто проверяет автоматические поилки и кормушки и выясняет, не умер ли кто из птиц за ночь».

Впрочем, судя по наблюдениям журналистки, такой уход не делает птиц счастливыми:

Входим в ангар с курами-молодками, и их реакция не заставляет себя ждать – наступает кромешный ад. Громкие, пронзительные крики; 20 тысяч птиц забиваются в дальние углы клеток в ужасе перед незваными гостями[190].

Птицефабрика Джулиуса Голдмана Egg City, расположенная в 50 милях к северо-западу от Лос-Анджелеса, стала одной из первых, где количество несушек перевалило за миллион. Еще в 1970 году, когда журнал National Geographic с энтузиазмом описывал новаторские по тем временам методы ведения хозяйства, на фабрике было уже два миллиона несушек. Они размещались в длинных зданиях, рассчитанных на 90 тысяч кур. В каждой клетке размером 40 × 45 см сидело по пять птиц. Вице-президент Egg City Бен Шеймс так рассказывал журналисту о методах контроля за таким поголовьем несушек:

Мы отслеживаем количество съеденного корма и собранных яиц в двух из 110 рядов клеток в каждом здании. Когда производство становится экономически невыгодным, все 90 тысяч птиц продаются на переработку и отправляются в пироги или в суп. Бессмысленно следить за каждым рядом в ангаре, не говоря уже об отдельных несушках: с двумя миллионами птиц приходится полагаться лишь на статистическую выборку[191].

На большинстве фабрик по производству яиц клетки ставятся друг на друга в несколько ярусов, а лотки с едой и водой тянутся вдоль рядов и автоматически пополняются из централизованного источника. Полы клеток наклонные и сделаны из проволочной сетки. Из-за наклона в несколько градусов птицам неудобно стоять, зато яйца сразу выкатываются в переднюю часть клетки, откуда их легко забрать, а на самых современных фабриках они попадают прямо на конвейерную ленту и отправляются в упаковочный цех.

У пола из проволочной сетки тоже есть рациональное обоснование: экскременты проваливаются сквозь него и могут лежать под клеткой несколько месяцев, пока их не уберут все сразу. (Одни производители убирают помет чаще, другие реже.) К сожалению, куриные лапы плохо приспособлены к жизни на проволоке, и сообщения о ранах на них появляются каждый раз, когда кто-то удосуживается провести проверку. В отсутствие твердой почвы когти птиц сильно вырастают в длину и порой навсегда запутываются в проволоке. Бывший президент национальной организации птицеводства упомянул об этом в интервью отраслевому журналу:

Мы обнаружили, что некоторые куры буквально врастают в клетку. Похоже, когти птиц каким-то образом застревают в проволочной сетке и животные не могут их высвободить. Со временем лапа птицы врастает в проволоку прямо с мясом. К счастью для кур, это происходит ближе к передней части клетки, так что они легко могут дотягиваться до пищи и воды[192].

Теперь рассмотрим, сколько пространства доступно несушкам в клетках. В 1954 году в Великобритании был принят Акт о защите птиц, призванный не допустить жестокости в их отношении. Пункт 1 статьи 8 этого закона гласит:

Если кто-либо содержит или помещает какую-либо птицу в клетку или иное вместилище, высота, длина или ширина которого недостаточны для того, чтобы птица могла свободно расправить крылья, такой человек считается виновным в нарушении данного Акта и подвергается соответствующему взысканию.

Хотя любое заключение в клетку достойно осуждения, требование, чтобы клетка была достаточного размера для свободного расправления крыльев, кажется минимально необходимым для защиты птиц от невыносимых ограничений, которые противоречат их базовым потребностям. Итак, можем ли мы предположить, что на птицефабриках в Великобритании клетки обладают достаточными размерами, чтобы обеспечить птицам эту минимальную степень свободы? Нет. В вышеуказанной статье Акта содержится важная оговорка: этот пункт не относится к сельскохозяйственным птицам.

Это поразительное замечание иллюстрирует цену человеческого порыва к состраданию, когда выбирать приходится между ним и желудком, – и это в стране, которая славится гуманным отношением к животным. Птицы, которых мы называем «сельскохозяйственными», по своей природе ничуть не меньше хотят расправить крылья, чем другие пернатые. Единственный вывод, который можно сделать из этих слов, состоит в том, что члены британского парламента против жестокости – за исключением тех случаев, когда эта жестокость обеспечивает им завтрак.

Близкую параллель можно найти и в США. Акт о благополучии животных 1970 года и внесенные в него впоследствии поправки стандартизировали размеры клеток для животных; теперь в них должно быть достаточно места, чтобы каждое животное могло легко менять позу, пользуясь соответствующей свободой движений. Этот закон относится к зоопаркам, циркам, пунктам оптовой продажи животных и лабораториям – но не к животным, выращиваемым для еды[193].

Как же соотносятся размеры клеток для несушек с минимальными стандартами, установленными для птичьих клеток? Для ответа на этот вопрос нужно знать, что размах крыльев обычной несушки составляет около 75 см. Размеры клеток могут быть разными, но если верить Poultry Tribune, типовой размер – 30 × 50 см: «В этой клетке помещается от одной до пяти несушек. Доступное пространство составляет от 300 до 1500 квадратных сантиметров в зависимости от количества птиц в клетке. Существует тенденция к уплотнению поголовья ради сокращения затрат на строительство дополнительных помещений и оборудование в пересчете на одну птицу»[194].

Очевидно, что эти размеры слишком малы даже для того, чтобы одна птица полностью расправила крылья, не говоря уже о пяти курах в одной клетке; а последнее предложение указывает на то, что для отрасли более характерно содержание 4–5, а не 1–2 птиц в одной клетке.

С момента выхода первого издания этой книги условия содержания кур в современном интенсивном сельском хозяйстве становились предметом множества исследований – как научных учреждений, так и правительственных комиссий. В 1981 году Сельскохозяйственная комиссия британской Палаты общин выпустила отчет о благополучии животных, в котором говорилось: «Мы своими глазами видели клеточные батареи – как экспериментальные, так и коммерческие, – и они нам крайне не понравились». Комиссия рекомендовала правительству принять меры по запрету клеточных батарей в течение пяти ближайших лет[195]. Еще более красноречивым оказалось исследование, проведенное на Хафтонской птицеводческой научной станции в Великобритании. Оно было посвящено определению того, какое пространство требуется курам для различных действий. Оказалось, что во время отдыха курица занимает 637 квадратных сантиметров, но для свободного разворота ей требуется минимум 1681 – при условии содержания в одиночной клетке. Если клетка пятиместная, то ее размеры, согласно исследованию, должны позволять двигаться всем птицам, а значит, составлять не менее 106,5 см в длину и 41 см в ширину, чтобы у каждой птицы в распоряжении было 873 квадратных сантиметра площади[196]. Пространство в 300 квадратных сантиметров, упомянутое в статье Poultry Tribune, приходится на каждую птицу в клетке размером 30 × 50 см, если куриц в ней пять. Если их «всего» четыре, то каждая получает в свое распоряжение 375 квадратных сантиметров.

Хотя британское правительство не приняло никаких мер для выполнения рекомендаций и не запретило тесные клетки, перемены все же возможны. В 1981 году в Швейцарии был дан старт десятилетней программе по запрету клеточных батарей, согласно которой к 1987 году у каждой птицы должно быть по меньшей мере 500 квадратных сантиметров свободного пространства, а с 1 января 1992 года традиционные клетки будут запрещены, а несушкам обеспечат защищенные места для гнездования с мягким полом[197]. В Нидерландах клеточные батареи попадут под запрет в 1994 году, а на одну курицу будет приходиться по меньшей мере одна тысяча квадратных сантиметров; для птиц также будут созданы зоны, где они смогут строить гнезда и рыться в земле. Еще более радикальным стал принятый в июле 1988 года в Швеции закон, требующий в течение десяти лет покончить с клетками для кур и предписывающий содержать коров, свиней и выращиваемых для меха животных в как можно более естественных условиях[198].

В других странах Европы продолжаются споры о будущем клеточных батарей. В 1986 году министры сельского хозяйства стран Европейского экономического сообщества приняли стандарт минимального жизненного пространства для кур – 450 квадратных сантиметров. Однако затем было решено, что закон не будет требовать обязательного выполнения этой нормы до 1995 года. Доктор Мэнди Хилл, заместитель директора экспериментальной фермы Глидторп Министерства сельского хозяйства Великобритании, подсчитала, что по всей стране придется переселить около 6,5 миллиона птиц; а значит, у всех этих несушек жизненного пространства сейчас даже меньше упомянутого смехотворного минимума[199]. Но поскольку общее поголовье кур-несушек в Великобритании составляет около 50 миллионов и примерно 90 % из них содержатся в клетках, это также значит, что в новых нормативах просто будет официально прописана та очень высокая плотность, которая уже практикуется большинством производителей яиц. Изменить свою практику придется лишь незначительному числу птицеводов, которые втискивают в клетки еще больше животных, чем принято в отрасли. Тем временем в 1987 году Европарламент рекомендовал в течение десяти лет запретить клеточные батареи по всему Европейскому экономическому сообществу[200]. Но Европарламент наделен лишь консультативными полномочиями, так что тем европейцам, которые мечтают покончить с клетками, радоваться еще рано.

США, впрочем, заметно отстают от Европы и даже не пытаются решать эту проблему. Минимальный стандарт для хозяйств Европейского экономического сообщества – 450 квадратных сантиметров – соответствует 70 квадратным дюймам на одну курицу. В США Ассоциация производителей яиц рекомендует в качестве нормы 48 квадратных дюймов[201]. В реальности же на фермах птицам зачастую выделяется еще меньше места. На ферме Хэйнсуорта в Маунт-Моррисе (штат Нью-Йорк) в клетках размером 12 × 12 дюймов содержалось по четыре курицы. Таким образом, на долю каждой приходилось по 36 квадратных дюймов. Журналистка местного издания отмечала: «Многие держат в клетке по пять птиц, а у Хэйнсуорта кур больше, чем места»[202]. Правда в том, что, какими бы ни были официальные или неофициальные рекомендации, мы не узнаем, сколько кур производитель запирает в одной клетке, пока не поедем на птицефабрику и не посмотрим на происходящее своими глазами. В Австралии, где государственный Отраслевой свод правил рекомендует держать не более четырех кур в клетке размером 45 × 45 см, внезапный визит на одну из ферм штата Виктория в 1988 году позволил выяснить, что в одной из клеток такого размера содержалось семь кур, а во многих других – по пять и по шесть. Однако Министерство сельского хозяйства штата Виктория отказалось привлекать производителя к ответственности[203]. Если в такой клетке содержится семь птиц, у каждой имеется пространство всего лишь в 289 квадратных сантиметров. При такой плотности площадь размером с лист А4 занимают две курицы, буквально сидя друг у друга на голове.

В подобных условиях, характерных для современных яичных ферм в США, Великобритании и почти всех прочих цивилизованных странах, кроме Швейцарии, Нидерландов и Швеции, подавляются все естественные инстинкты птиц. Они не могут гулять, рыться в земле, купаться в пыли, вить гнезда, расправлять крылья. Они не становятся частью стаи. Они не могут разойтись друг с другом, а у слабых птиц нет возможности избежать нападений более сильных, уже обезумевших от пребывания в неблагоприятной среде. Чрезвычайная теснота создает условия, которые ученые называют «стрессовыми», – они подобны тем, в которых оказываются люди, находясь в огромной толпе, когда их свобода передвижения ограниченна и базовые потребности подавляются. Мы уже знаем, что у бройлеров такой стресс приводит к агрессивному клеванию и каннибализму. У несушек, содержащихся в тесноте в течение большего периода времени, техасский натуралист Рой Бедичек отмечал следующие признаки:

Я внимательно наблюдал за курами, выращиваемыми в таких условиях, и они показались мне несчастными. Куры, которых я видел в клеточных батареях, похоже, сходят с ума примерно к тому моменту, когда на воле они бы впервые отошли от матери и пустились в самостоятельную погоню за кузнечиком. Да, клеточные батареи и правда становятся настоящим сумасшедшим домом для кур[204].

Шум – еще один признак страданий. Куры, роющиеся в земле на воле, как правило, делают это молча и лишь иногда кудахчут. Куры в клетках, напротив, обычно очень шумные. Я уже цитировал журналистку, которая посетила молодок на ферме Хэйнсуорта и обнаружила там «кромешный ад». А вот слова той же журналистки об ангаре для несушек:

Птицы в ангаре для несушек пребывают в истерике. Даже после гвалта в помещении для молодок я не была к этому готова. Куры клекочут и кудахчут, сражаясь за место у автоматической кормушки или поилки. Вот так куры и проводят свою короткую жизнь, неустанно производя яйца[205].

Невозможность свить гнездо и отложить туда яйца – еще одна причина страданий кур. Конрад Лоренц описывает процесс откладывания ими яиц в клетке как самую страшную пытку:

Человеку, который что-то понимает в животных, очень тяжело смотреть, как курица вновь и вновь пытается заползти под своих товарок, чтобы найти хоть какое-то укрытие. В таких условиях куры, конечно, будут медлить с откладыванием яиц как можно дольше. Их инстинктивный отказ нести яйца в тесной клетке, полной сородичей, можно сравнить с нежеланием цивилизованного человека испражняться в людном месте[206].

Мнение Лоренца подтверждается экспериментом, в котором куры могли добраться до места для гнездования, преодолев череду препятствий с возрастающей сложностью. Их сильное стремление отложить яйца именно в гнезде было подтверждено тем, что они так же активно преодолевали барьеры на пути к нему, как и на пути к кормушке, после того как их на 20 часов лишали пищи[207]. Возможно, причиной развития инстинкта, требующего нести яйца в уединении, стало то, что в процессе яйцекладки область вокруг клоаки становится красной и влажной и другие куры, увидев это, могут начать ее клевать. Это может привести к кровотечению, что может стать новым поводом к нападению, а от этого недалеко и до каннибализма.

Есть и другое свидетельство того, что куры никогда не утрачивают инстинкт гнездования. Как-то мои друзья взяли домой несушек, которые уже перестали приносить коммерческую выгоду и которых ждала отправка на бойню. Когда птиц выпустили на задний двор и насыпали туда немного соломы, они сразу начали вить гнезда – и это после года в металлической клетке!

К концу 1991 года в Швейцарии вступит в силу закон, согласно которому всем несушкам необходимо будет обеспечить места для гнездования – защищенные, затемненные, с соломенной или другой органической подстилкой. Швейцарские ученые даже выяснили, какой именно состав подстилки больше всего подходит для птиц: оказалось, что и промышленные куры, и их домашние сородичи отдают предпочтение овсяной мякине и пшеничной соломе. Осознав, что у них есть выбор, птицы отказывались откладывать яйца на проволочный пол и даже на синтетическую траву. Исследование позволило выявить любопытный факт: если почти все курицы, выращенные в естественной среде, покинули места для гнездования через 45 минут после того, как их туда впустили, то птицы, выращенные в клетках, были так впечатлены новыми комфортными условиями, что через 45 минут на своих местах оставалось 87 % таких кур![208]

Сказанное справедливо и для других базовых инстинктов, подавляемых клеточной системой. Двое ученых наблюдали за курами, которые в первые полгода жизни содержались в клетках, и выяснили, что уже через десять минут после освобождения те начинали хлопать крыльями, что в клетке практически невозможно[209]. То же относится и к купанию в пылевых ваннах – важному инстинктивному занятию, необходимому для ухода за перьями[210]. На воле курица находит подходящее место с рыхлой почвой, делает в земле ложбинку, укладывается в нее и энергично хлопает крыльями, стряхивая с них землю. Потребность птиц в пылевых ваннах имеет инстинктивную природу и наблюдается даже у тех, кого выращивают в клетках. Одно исследование показало, что у птиц в клетках с проволочным полом отмечается «бо́льшая степень оголения брюха»; его авторы предположили, что «важным фактором может быть отсутствие материала для пылевой ванны, поскольку хорошо известно, что куры пытаются выполнить эту процедуру даже на проволочном полу»[211]. И действительно, другой исследователь обнаружил, что куры в проволочных клетках пытаются принять пылевую ванну (хотя им не во что погружать перья) даже чаще, чем куры на вольном содержании, только длится каждая попытка меньше времени[212]. Потребность в пылевых ваннах столь сильна, что куры не оставляют попытки принять их даже в проволочных клетках и в процессе соскребают с живота перья. При этом, будучи выпущенными из клеток, они не отказывают себе в удовольствии «искупаться» в настоящей пыли. Просто поразительно, как подавленная, запуганная, почти лишенная перьев курица, оказавшись в подходящих условиях, может за довольно короткое время вернуть себе и перья, и природное достоинство.

Чтобы представить, какую острую фрустрацию постоянно испытывают куры на современных фабриках по производству яиц, достаточно понаблюдать за клеткой с несколькими птицами. Они не могут нормально стоять или сидеть на насесте. Даже если одна или две птицы принимают удобное положение, им приходится сдвинуться в тот момент, когда перемещаются другие. Это как если бы три человека попытались выспаться на одной односпальной кровати – только куры обречены вести эту бесплодную борьбу всю свою жизнь, а не одну ночь. Добавляет страданий и то, что после нескольких месяцев в клетке птицы начинают терять перья. Отчасти это происходит из-за трения о проволоку, отчасти – потому что их постоянно выклевывают соседки. В итоге они трутся о стенки уже кожей, так что среди птиц, проживших какое-то время в клетке, много почти облысевших, с ярко-красными участками кожи, особенно в области хвоста.

Как и у бройлеров, выклевывание перьев у несушек – признак стресса и, как говорится в одном из упомянутых выше исследований, «отсутствия стимулов со стороны физической среды»[213]. Было доказано, что в более разнообразной среде, где есть насесты, подстилка, в которой можно рыться, и места для гнездования, куры реже клюют друг друга и теряют меньше перьев, чем в клетках[214]. Выклевывание перьев вызывает все новые проблемы, поскольку, как отметила еще одна группа исследователей, «царапины и шрамы на коже, особенно на спине, чаще появляются, когда кожа на спине уже не защищена перьями. Таким образом, страх, потеря перьев и боль иногда бывают проявлениями одного и того же синдрома»[215].

Наконец, в большинстве клеток обязательно найдется хоть одна птица (в крупных клетках, возможно, больше), потерявшая волю к сопротивлению из-за того, что ее постоянно топтали и толкали другие куры. Вероятно, на обычном дворе эти птицы занимали бы нижние ступени в птичьей иерархии, но в нормальных условиях это не было бы для них трагедией. В клетке таким курам остается лишь забиваться в угол, обычно в нижней части покатой клетки, а соседки постоянно нападают на них, когда те пытаются пробиться к кормушке или поилке.

Хотя после всего сказанного может показаться бессмысленным проводить исследование того, что предпочитают куры: клетки или вольный выгул, доктор Мэриан Докинс с факультета зоологии Оксфордского университета все же проделала эту работу, результаты которой подтвердили выводы других ученых. Если курице предоставить выбор между клеткой и выгулом на траве, она предпочтет свободу. Более того, большинство птиц, как только им предоставили такую возможность, покинули свои клетки с кормом ради прогулки, хотя есть на свободе им было нечего[216].

Что может сделать курица в доказательство того, что условия ее содержания невыносимы? Умереть. Высокая смертность наблюдается только в самых тяжелых условиях – нормальная продолжительность жизни курицы гораздо больше, чем полтора-два года, отпущенные несушкам на птицефабриках. Курицы, как люди в концентрационных лагерях, отчаянно цепляются за жизнь даже в самых ужасных обстоятельствах. Тем не менее фабрики по производству яиц обычно теряют за год 10–15 % несушек, многие из которых гибнут от стресса, вызванного теснотой и связанными с ней проблемами. Вот один пример:

Управляющий яичной фермой на 50 тысяч птиц, расположенной близ Кукамонги (Калифорния), сообщил, что от стресса, вызванного заключением в клетке, ежедневно умирает от пяти до десяти несушек. (От двух до четырех тысяч в год.) «Эти птицы, – утверждает он, – умирают не от какой-то болезни. Они просто не могут перенести стресс от жизни в тесноте»[217].

Строго контролируемое исследование, проведенное учеными с факультета птицеводства Корнелльского университета, подтвердило, что теснота ведет к повышению смертности. За период менее года смертность среди несушек, содержавшихся по трое в клетке размером 30 × 45 см, составляла 9,6 %; когда в клетку добавляли четвертую птицу, смертность вырастала до 16,4 %; когда птиц в клетке становилось пять, умирало 23 %. Тем не менее исследователи советуют «в большинстве случаев держать в клетке размером 30 × 45 см по четыре несушки породы леггорн», поскольку в этом случае рост общего числа яиц обеспечивает такую рентабельность, которая с лихвой покрывает издержки от того, что исследователи называют «амортизацией поголовья»[218]. Если же цена на яйца высока, то, согласно отчету, «размещение в одной клетке пяти несушек может обеспечить даже бо́льшую прибыль». Эта ситуация напоминает ту, что мы наблюдали в случае с бройлерами, и вновь подтверждает, что владельцам птицефабрик экономически выгодно размещать птиц в большей тесноте, даже когда в таких условиях умирает множество животных. Поскольку откладывание яиц – это физиологическая функция (как овуляция у женщин), куры продолжают нести яйца, несмотря на условия содержания, подавляющие все их поведенческие потребности.

Итак, куры, которые обеспечивают нас яйцами, живут и умирают. Пожалуй, тем, кто умирает рано, еще везет: ведь их более живучим товаркам не достается ничего, кроме дополнительных нескольких месяцев страданий в тесноте. Они несут яйца, пока их производительность не падает, после чего их отправляют на бойню и превращают в начинку для пирогов и суповые наборы – больше к тому моменту они уже ни на что не годны.

Есть лишь одна возможная альтернатива этому скорбному пути, и она тоже не из приятных. Когда яйценоскость курицы снижается, ее можно восстановить путем так называемой «принудительной линьки». Цель принудительной линьки – запустить в организме курицы физиологические процессы, которые в естественной среде связаны с сезонной утратой старого оперения и ростом новых перьев. После линьки, естественной или искусственной, курица откладывает яйца чаще. Чтобы вызвать линьку у курицы, живущей в ангаре с контролируемыми условиями без сезонных изменений температуры и солнечного света, требуется подвергнуть ее организм «встряске». Как правило, в один из дней несушка не находит в привычном месте ни корма, ни воды. Например, до недавнего времени в брошюре Министерства сельского хозяйства Великобритании рекомендовалось так организовать второй день принудительной линьки:

Никакой пищи, света и воды. Полностью очистите кормушки, удалите все объедки, заберите яйца, отключите воду и свет и оставьте птиц на 24 часа[219].

Стандартная практика предполагала возобновление подачи воды через два дня, а пищи – еще через день. В течение нескольких последующих недель возвращалось нормальное освещение, и те куры, которые не умирали от пережитого шока, могли сохранять достаточную продуктивность, чтобы их оставили в живых еще примерно на полгода. Под давлением борцов за благополучие животных в 1987 году такой метод принудительной линьки был запрещен в Великобритании: теперь куры должны получать еду и воду каждый день. В США эта практика по-прежнему законна. Однако многие фермеры не считают эту процедуру оправданной: куры дешевы, так что проще купить новых, если старые прошли пик продуктивности.

Производители яиц не допускают никакой сентиментальности в отношении птиц, которые снесли для них столько яиц. Если убийца перед казнью имеет право на особую трапезу, то обреченным курам могут вовсе не дать еды. «Не кормите отслуживших свое кур», – советует заголовок в Poultry Tribune, а в самой статье говорится, что пища, которую получают куры за 30 часов до забоя, пропадает понапрасну, поскольку мясокомбинат не заплатит поставщику еще и за содержимое их пищеварительного тракта[220].

Из всех животных, употребляемых в пищу на Западе, наиболее разумными, безусловно, можно назвать свиней. Природный интеллект свиней сравнивают с интеллектом собак – и зачастую не в пользу последних. Свиней вполне можно выращивать как животных-компаньонов и обучать выполнению простых команд точно так же, как собак. Когда Джордж Оруэлл сделал свиней центральными персонажами своего «Скотного двора», этот выбор был оправдан не только с литературной, но и с научной точки зрения.

Важно помнить о высоком интеллекте свиней, оценивая условия их выращивания на фермах. Хотят всем чувствующим существам, независимо от уровня их интеллекта, должно уделяться одинаковое внимание, животные с разными способностями испытывают разные потребности. Всех нас объединяет потребность в физическом комфорте. Мы уже знаем, что курам в ее удовлетворении отказано; как мы увидим далее, свиньям в этом плане повезло не больше. Помимо физического комфорта, несушке требуется социальная среда в виде стаи; она может затосковать по теплоте и успокаивающему квохтанию матери-курицы после расставания с ней. Исследования показывают, что даже куры способны страдать от скуки[221]. Все выводы, справедливые для кур, в значительно большей степени справедливы и для свиней. Исследователи из Эдинбургского университета изучили свиней, выпущенных с коммерческих свиноферм в условия, близкие к естественным, и обнаружили у них устойчивые модели поведения: они формируют стабильные социальные группы, строят общие жилища, испражняются далеко от тех мест, где спят, они активны и большую часть времени проводят роясь в земле на лесной опушке. Когда супоросая свиноматка готова дать приплод, она покидает стадо и сооружает собственное жилище: находит подходящее место, роет нору и выстилает ее травой и ветками. Там она рожает и живет около девяти дней, после чего вместе с поросятами присоединяется к стаду[222]. Как мы увидим далее, на промышленной свиноферме свиньи не могут следовать этим инстинктивным моделям поведения.

На современной промышленной ферме свиньи могут только есть, спать, вставать и ложиться. Обычно им не выделяют соломы или другого материала для выстилания жилища, поскольку это затрудняет уборку. В таких условиях свиньи, конечно, набирают вес, но испытывают скуку и неудовлетворенность. Иногда фермеры замечают, что свиньи охотно реагируют на различные стимулы. Один британский фермер писал в Farmer’s Weekly, как поселил свиней в заброшенном доме и они целыми днями «играли», гоняясь друг за другом вниз и вверх по лестницам. Вот какой вывод он сделал:

Наши животные нуждаются в разнообразии обстановки, а для этого необходимо оборудовать место их пребывания всевозможными приспособлениями для игр – разной формы, размера и текстуры. Свинья, как и человек, не любит монотонность и скуку[223].

Сегодня это наблюдение подкреплено и научными исследованиями. Французские ученые выяснили, что, когда апатичным, лишенным возможности проявить физическую активность свиньям протягивали кожаные ремни или веревку, которые они начинали дергать и тянуть, у них в крови снижался уровень кортикостероидов (гормонов, связанных со стрессом[224]). Исследование, проведенное в Великобритании, показало: без взаимодействия с окружающей средой свиньи так скучают, что если им предложить лоток с едой и лоток с землей, то в первую очередь они из любопытства начнут рыться в земле и лишь потом примутся за еду[225].

В плохих условиях и в тесноте свиньи подвержены «порокам», как и куры. Они не выклевывают у сородичей перья (за неимением клювов и перьев) и не переходят к каннибализму, а начинают откусывать друг у друга хвосты. Это приводит к дракам в свинарнике и мешает набору веса. Поскольку у свиней нет клювов, фермеры не могут их отрезать, зато они нашли другой способ бороться с этим явлением – не меняя условий содержания, вызывающих проблему, они просто-напросто сами отрезают свиньям хвосты.

Вот рекомендации Министерства сельского хозяйства США:

Купирование хвоста – общепринятая процедура, позволяющая предотвратить откусывание хвостов свиньями в загоне. Ее должны проводить все, кто выращивает свиней. Обрезайте хвосты на расстоянии от ¼ до ½ дюйма от туловища бокорезами или другим затупленным инструментом. Давящее усилие поможет остановить кровотечение. Некоторые используют устройство для обрезания птичьего клюва; оно также позволяет прижечь рану[226].

Эта рекомендация возмутительна вдвойне. Но прежде чем я объясню почему, приведу откровенное высказывание одного свиновода по поводу купирования хвостов:

Они ненавидят это! Свиньи это просто ненавидят! И я полагаю, что мы вполне могли бы обойтись без купирования хвостов, если бы дали им больше места, потому что они не становятся такими безумными и агрессивными, когда у них достаточно пространства, и на самом деле оказываются весьма милыми животными. Но мы не можем себе этого позволить. Помещения для свиней стоят кучу денег[227].

Помимо расширения жизненного пространства, один авторитетный исследователь предлагает еще такой вариант решения проблемы:

Возможная причина состоит в том, что свиньи совершают свойственные их виду действия нетипичным образом, поскольку не могут направить усилия на нужный объект. Низкая частотность кусания за хвост на фермах, где есть подстилки из соломы, может, по крайней мере отчасти, объясняться «рекреационной» функцией соломы[228].

Теперь понятно, почему так возмутительны циничные рекомендации Министерства сельского хозяйства США. Во-первых, в них ничего не говорится о том, что свиньям при купировании хвостов нужно делать анестезию. Во-вторых, они не содержат упоминания о том, что необходимость купирования хвоста вызвана теснотой и отсутствием у свиней соломы или других материалов, вызывающих у них интерес. Проблема в том, что свиньи начинают кусать все подряд просто от скуки. Когда же одна свинья кусает за хвост другую и это вызывает у той кровотечение, другие свиньи при виде крови начинают кусаться всерьез[229]. Однако реакция Министерства сельского хозяйства и владельцев свиноферм совершенно типична для нынешних настроений в отрасли: и те и другие предпочитают и дальше мучить животных, вместо того чтобы создавать им нормальные условия для жизни.

Свиньи в стесненных условиях напоминают куриц в клетках еще и потому, что стресс вызывает у них страдания, отчего они зачастую умирают. Поскольку в свиноводческой отрасли каждая отдельная свинья вносит куда более существенный вклад в общую прибыль, чем каждая отдельная курица в птицеводстве, свиноводы вынуждены подходить к решению проблемы серьезнее, чем птицеводы. Один сельскохозяйственный журнал так описывает симптомы болезненного состояния, именуемого синдромом стресса у свиней: «сильнейший стресс… мышечная ригидность, пятна на коже, учащенное дыхание, тревожность, часто – внезапная смерть»[230]. Это заболевание особенно беспокоит производителей, поскольку, как говорится в той же статье, «крайне неприятно, что от синдрома стресса гибнут животные, почти достигшие рыночного веса, в откорм которых были вложены значительные суммы».

Существуют надежные свидетельства того, что случаи синдрома стресса у свиней значительно участились с ростом популярности выращивания животных в тесных помещениях[231]. Свиньи в таких условиях становятся настолько чувствительными, что стресс у них может вызвать любая неожиданность: посторонний шум, внезапный яркий свет или даже собака фермера. Но если бы кто-то предложил бороться со стрессом путем отмены загонного свиноводства, реакция почти наверняка была бы аналогична высказанной в журнале Farmer and Stockbreeder несколько лет назад, когда безвыпасное содержание свиней было относительным новшеством, а гибель животных от стресса еще только начали замечать: «Эти смерти никак не сказываются на дополнительной выручке от увеличения валовой продукции»[232].

В свиноводстве, в отличие от птицеводства и производства яиц, полностью безвыпасное содержание пока не стало общепринятым. Но тенденция к этому уже наметилась. Исследование ученых из Университета Миссури показало, что еще в 1979 году 54 % средних и 63 % крупных производителей располагали большими сооружениями для безвыпасного содержания[233]. Крупные производители постепенно захватывают отрасль. В 1987 году президент National Farms Уильям Хоу заявил, что «в течение десяти лет свиноводство перестанет отличаться от выращивания бройлеров и на рынке окажется менее сотни сколь-нибудь важных игроков»[234]. Эта история не нова: мелкие семейные фермы вытесняются с рынка огромными фабриками, каждая из которых «производит» от 50 до 300 тысяч свиней в год. Tyson Foods, крупнейшая в мире компания-производитель бройлеров, убивающая более 8,5 миллиона птиц в год, теперь выходит и на свиноводческий рынок. У компании есть 69 комплексов для опороса и выращивания свиней, и она отправляет на бойню более 600 тысяч животных в год[235].

Итак, в наши дни большинство свиней всю свою жизнь проводят в помещении. Они появляются на свет и сосут материнское вымя в комплексе для опороса, набирают вес в цеху доращивания, после чего доводятся до рыночного веса в специальных стойлах. Если они не представляют интереса как производители, их отправляют на бойню в возрасте 5–6 месяцев. К этому времени они весят около центнера.

Супоросых свиноматок содержат в стойлах, не позволяя ни пройтись, ни повернуться (фото – Джим Мейсон и Дж. А. Келлер из книги «Animal Factories»)

Одной из главных причин перехода на безвыпасное содержание животных было желание сэкономить. При интенсивных методах ведения хозяйства все операции может проводить один человек – благодаря автоматическим кормушкам и щелевым полам, через которые проваливается свиной навоз, так что его легко вычистить. Экономия достигается еще и за счет того, что, как и в других безвыпасных системах, животные меньше двигаются и тратят меньше энергии на «бесполезные» занятия, а значит, набирают больше веса на каждый килограмм корма. В общем, как признался один из производителей, их попытки изменить условия жизни животных «вызваны стремлением получить максимальную прибыль»[236].

Помимо стресса и скуки, тесные помещения для свиней вызывают у животных и физические недуги. Вот, например, как, по словам скотника компании Lehman Farms из Строна (Иллинойс), на их здоровье действует спертый воздух:

Аммиак буквально разъедает легкие животных, и это серьезная проблема. Я работаю здесь долго, и у меня тоже начались проблемы с легкими. Но я-то, по крайней мере, на ночь ухожу домой, а свиньи остаются в том же помещении. Так что нам приходится давать им тетрациклин, чтобы хоть как-то улучшить их самочувствие[237].

И это говорит представитель не какой-то недобросовестной компании, пренебрегающей элементарными требованиями к содержанию животных. За год до этого признания решением Национального совета производителей свинины Lehman была признана лучшим свиноводческим предприятием Иллинойса.

После заключения в стойле на период супоросости свиней нередко снова фиксируют до окончания вскармливания поросят (фото – Джим Мейсон и Дж. A. Келлер из книги «Animal Factories»)

Следующая проблема заключается в том, что полы в стойлах спроектированы прежде всего для удобства поддержания чистоты в помещении (например, для удаления навоза), а вовсе не для комфорта животных. В большинстве загонов полы или щелевые, или бетонные. Ни то ни другое не подходит для животных: они ранят копыта и ноги. Исследования показали, что травмы ног встречаются у свиней чрезвычайно часто, но отношение производителей к щелевым полам лучше всего иллюстрируют слова редактора Farmer and Stockbreeder:

Из того, что нам известно на сегодняшний день, следует, что применительно к мясному поголовью у щелевого пола все же больше преимуществ, чем недостатков. Как правило, животное забивают еще до того, как начинаются серьезные деформации конечностей. С другой стороны, племенные свиньи, которые живут дольше, должны иметь здоровые ноги; здесь риск травм, вероятно, перевешивает преимущества щелевого пола[238].

Один американский производитель был более краток:

Нам платят не за то, чтобы животное хорошо выглядело. Нам платят за фунт веса[239].

Тот факт, что животное обычно успевают забить прежде, чем у него разовьется серьезный недуг, сводит к минимуму финансовые потери производителя. Свиньям же от этого не легче: они постоянно стоят на неудобном полу, у них деформируются ноги и копыта; это привело бы к хроническим болям, если бы свиней не забивали в раннем возрасте.

Решение, разумеется, состоит в том, чтобы не держать свиней в помещениях с бетонными полами. Один британский свиновод с поголовьем в 300 свиноматок так и сделал. Он размещал свиней на улице – в крытых вольерах, устланных соломой. Вот что он писал:

Пока все наши беременные свиноматки находились в закрытом помещении, мы несли ощутимые потери из-за их царапин, заворота кишок, хромоты, язв и проблем с тазобедренными суставами. Сейчас среди наших животных, живущих на открытом воздухе, стало меньше хромых и раненных в стычках с другими свиньями[240].

Однако очень немногие свиньи могут наслаждаться прогулками по устланным соломой дворам, а общая тенденция по-прежнему удручает. Взяв пример с птицефабрик, производители из Нидерландов, Бельгии и Англии начали выращивать в клетках поросят. Попытки перенять эту практику предпринимаются и в США. Помимо того, что в клетках животные быстрее набирают вес на меньшем количестве корма, а их мясо становится более нежным из-за отсутствия у животного возможности двигаться, этот подход позволяет раньше отлучать поросят от свиноматки. В итоге у свиноматки прекращается лактация, и через несколько дней она вновь становится фертильной. Затем ее снова оплодотворяют – естественным образом или путем искусственного осеменения. При раннем отлучении потомства свиноматка может давать в среднем 2,6 помета в год, тогда как в естественных условиях, при вскармливании поросят в течение трех месяцев, – максимум два помета[241].

Большинство тех, кто выращивает поросят в клетках, все же позволяют свиноматкам вскармливать их хотя бы в течение недели; но канадский исследователь доктор Дж. Фрэнк Хурник недавно разработал механическую свиноматку. Согласно одному докладу, «успехи Хурника позволят направить усилия по разведению в сторону увеличения числа поросят в помете. Сейчас их число ограничено возможностями молочных желез свиноматки»[242]. По мнению исследователей, механическое вскармливание вкупе с другими новаторскими приемами (например, суперовуляцией, при которой у свиноматки вырабатывается больше яйцеклеток) позволит получать от одной свиньи в среднем не 16, а 45 поросят в год.

В этих открытиях настораживают два аспекта. Первый – последствия для поросят, лишенных матери и запертых в проволочных клетках. У млекопитающих ранняя разлука матери с детенышем вызывает страдания у обоих. Что касается клеток, то обычный человек, реши он содержать в подобных условиях свою собаку, рисковал бы предстать перед судом за жестокое обращение с животным. При этом производители свинины держат в клетках животных, по умственным способностям не уступающих собакам, но получают за это налоговые льготы, а в некоторых странах и прямые государственные субсидии.

Второй тревожный аспект – превращение свиноматки в живую машину по воспроизводству. «Племенную свиноматку следует считать ценной машиной, функция которой – выдавать поросят, подобно аппарату для производства сосисок, и обращаться с ней нужно соответствующим образом»[243]. Это слова одного из руководителей Wall’s Meat Company; и Министерство сельского хозяйства США не против того, чтобы производители относились к свиньям именно так. «Если считать свиноматку станком для производства свиней, – заявляют в ведомстве, – то грамотное управление опоросом и отлучением поросят от свиноматки позволит увеличить среднегодовой показатель отлученных от одной свиньи поросят»[244]. Даже в лучших условиях существование, состоящее из беременности, родов, разлуки с только что родившимися поросятами, новой беременности и так далее, едва ли приносило бы много радости. А свиноматки живут далеко не в лучших условиях. Они вынуждены находиться в тесноте и во время беременности, и при родах. Супоросых свиноматок обычно запирают в индивидуальные металлические стойла шириной 60 см и длиной 180 см, едва превосходящие по размеру саму свиноматку; и даже в таком стойле их порой держат на привязи, и так два-три месяца. Все это время они не могут сделать больше шага вперед или назад, не говоря уже о том, чтобы развернуться. Конечно, цель такой ужасной изоляции животных – сэкономить на корме и рабочих руках.

Перед самыми родами свиноматку забирают из стойла, но только к станку для опороса. (Это люди рожают – свиньи «поросятся».) Здесь свинья еще более скована в движениях, чем в стойле. Устройство под названием «железная дева» состоит из железного каркаса, стесняющего движения, и широко используется во многих странах. С его помощью свинью фиксируют, чтобы она не могла кататься по полу и давить поросят, – но этого можно было бы достичь, просто создав свинье более естественные условия.

Свиноматка, ограниченная в движениях во время беременности и в период вскармливания (или при лишении возможности кормить поросят), фактически не двигается всю жизнь. Ее окружает монотонная среда, и у свиньи нет шанса ее изменить. Министерство сельского хозяйства США признает, что «свиноматка в клетке не может удовлетворить инстинктивную потребность в создании жилища», и эта неудовлетворенность сказывается на опоросе и лактации[245].

Сами свиноматки недвусмысленно дают понять, что они думают о такой форме заключения. В Вагенингенском университете в Нидерландах Г. Кронин получил докторскую степень за изучение поведения свиноматок в стесненных условиях содержания. Вот как он описывает поведение свиней, впервые оказавшихся в стойле с фиксацией:

Свиноматки резко бросались назад, пытаясь порвать путы. Они повреждали себе головы, бешено вращая ими в попытках освободиться. Часто они издавали громкие крики, периодически некоторые свиньи всем телом бросались на боковые стенки загонов. Иногда это заканчивалось тем, что они просто без сил падали на пол[246].

Яростные попытки освободиться могут длиться до трех часов. Когда свинья сдается, она, по словам Кронина, долго лежит неподвижно, иногда просунув рыло между прутьями, и периодически издает тихие стоны и поскуливает. Через некоторое время проявляются и другие признаки стресса: свинья кусает прутья клетки, потому что ей больше нечего жевать, мотает головой взад-вперед и т. п. Это так называемое стереотипное поведение. Каждый, кто бывал в зоопарке, где львы, тигры и медведи содержатся в пустых бетонных вольерах, имел возможность наблюдать стереотипное поведение животных, когда они без конца ходят туда-сюда вдоль решетки. Но свиньи лишены даже этой возможности. Как мы уже знаем, в естественных условиях свинья очень активна: она по нескольку часов в день ищет еду, а насытившись, изучает окрестности. А теперь, по словам одного ветеринара, ей остается лишь грызть прутья решетки – вот и вся физическая активность, доступная ей в ее жалком положении[247].

В 1986 году Шотландское подразделение по изучению фермерских строений (исследовательская организация с государственным финансированием) опубликовало обзор научных данных, призванных дать ответ на вопрос: «Вызывает ли содержание в тесном стойле страдания у свиноматок?» Изучив более 20 различных исследований, авторы обзора уподобили стереотипное поведение свиней обсессивно-компульсивному расстройству у людей невротического типа, которые, например, постоянно моют или потирают руки. Ответ на главный вопрос был однозначным: содержание в тесном стойле вызывает у свиней сильный стресс[248]. Британский совет по благополучию сельскохозяйственных животных – официальный консультативный орган при правительстве Великобритании – по данным доклада, опубликованного в 1988 году, пришел к тому же выводу, сформулировав его более официальным языком:

Системы стойл и оков не отвечают важным критериям благополучия, которым мы придаем особое значение. Их конструкция такова, что содержащиеся в них животные не могут проявлять физическую активность или реализовать наиболее естественные модели поведения. Члены совета наблюдали за различными вариантами этих систем и пришли к выводу, что фактически не существует способа снизить постоянный стресс, вызываемый стесненными условиями. Мы рекомендуем правительству в срочном порядке принять меры, запрещающие в дальнейшем устанавливать такие конструкции[249].

Только когда свинью отправляют к хряку, она может насладиться кратким периодом относительной свободы движений в более просторном стойле – хотя все это обычно также происходит в помещении. Итак, по меньшей мере десять месяцев в году супоросые и кормящие свиноматки не имеют возможности передвигаться. При широком использовании искусственного осеменения это чувствительное животное лишается последней возможности проявить хоть какую-то физическую активность, а также единственного шанса на естественный контакт с другим представителем своего вида, не считая мимолетного контакта с потомством.

В 1988 году, после более чем 20 лет практики содержания свиноматок в стесненных условиях, было опубликовано важное исследование, в котором говорилось, что у многострадальных племенных свиней и хряков есть и другой постоянный источник стресса: как оказалось, их постоянно недокармливают. Животных, которых выращивают для продажи на мясо, закармливают, давая им столько корма, сколько они смогут съесть; но кормить племенных животных сверх нормы, необходимой для поддержания их жизнедеятельности, – это, с точки зрения производителей, пустая трата денег. Исследование показало, что свиньи, получающие рекомендованный Советом по сельскому хозяйству Великобритании рацион, съедают лишь 60 % от того, что съели бы в нормальных условиях. После кормления они демонстрировали такую же готовность есть еще, как и до кормления: это значит, что они все равно оставались голодными. Ученые заключили:

Количество пищи, которую получают супоросые свиноматки и хряки, отвечают требованиям производителя, но не удовлетворяют потребность животного в еде. Часто высказывается предположение, что высокая продуктивность недостижима без должных условий содержания. Однако голод, связанный с недостаточным питанием племенных свиней, может выступать главным источником их стресса[250].

Здесь стремление производителя к прибыли вновь вступает в конфликт с интересами животных. Просто поразительно, как часто это можно наблюдать, в то время как сельскохозяйственное лобби продолжает уверять нас, что продуктивными могут быть только счастливые животные, за которыми хорошо ухаживают.

Из всех современных видов интенсивного сельского хозяйства наиболее предосудительным с моральной точки зрения считается производство телятины. Суть этого производства в том, что анемичным, заключенным в стойла телятам скармливают высокобелковую пищу ради получения нежного мяса бледного оттенка, которое потом продают дорогим ресторанам. К счастью, по масштабу эта отрасль не может сравниться с производством домашней птицы, говядины или свинины; однако она заслуживает отдельного внимания как пример крайней степени эксплуатации животных и абсурдного в своей неэффективности способа обеспечить людей пищей.

Телятина – это мясо молодых телят. Изначально словом veal («телятина») называли мясо только тех телят, которые были забиты до отлучения от материнского вымени. Плоть совсем молодых телят была более бледной и нежной, чем у тех, кто уже начал есть траву; но настоящей телятины не могло быть много, поскольку телята начинают питаться травой, когда они еще очень малы – в возрасте всего нескольких недель. На мясо шли бычки молочной породы, поскольку они были не нужны для молочного производства. Через день-другой после рождения их везли на рынок, где, голодных и напуганных незнакомым окружением и отсутствием матери, продавали для немедленной отправки на бойню.

В 1950-е годы голландские производители телятины нашли способ выращивать телят до бо́льших размеров так, чтобы их плоть при этом не краснела и не становилась жесткой. Секрет был в том, чтобы держать телят в крайне неестественных условиях. Если дать телятам возможность расти на воле, они на свободном выпасе начнут наращивать мышцы, из-за чего их мясо станет более жестким, и сжигать калории, которые производителю придется восполнять дорогим кормом. К тому же мясо телят, питающихся травой, утратит бледность, характерную для новорожденных животных. Во избежание этого телят прямо с рынка отправляют в ангар со стойлами. Обычно это либо переоборудованные, либо специально построенные длинные сараи с рядами деревянных перегородок, где каждому теленку отведено место размером 55 × 135 см. Пока загон для телят еще велик, их привязывают к нему цепью, обмотанной вокруг шеи, чтобы они не могли двигаться. (Цепь снимают, только когда телята подрастают и уже не могут повернуться в стойле.) На бетонном полу с деревянным решетчатым покрытием нет соломенной подстилки, иначе телята стали бы ее есть и тем самым лишили свое мясо драгоценной бледности. Покидают телята свой загон только перед самой отправкой на бойню. Их держат на жидкой диете из обезжиренного сухого молока с витаминами, минералами и препаратами, способствующими росту. В таких условиях телята проводят шестнадцать недель. Прелесть системы, с точки зрения производителей, заключается в том, что в этом возрасте теленок может весить до 180 килограммов, в то время как новорожденные телята весят не более 40 килограммов; а поскольку телятина стоит очень дорого, выращивание таких телят – весьма прибыльное дело.

В 1962 году в США такой метод выращивания телят начала популяризировать компания Provimi – производитель кормов из Уотертауна (Висконсин). Название компании расшифровывается как «протеины, витамины, минералы», чем, собственно, богаты ее корма. Нетрудно догадаться, что этим компонентам можно было найти лучшее применение. По утверждению Provimi, разработавшей этот успешный метод выращивания телят, она остается крупнейшей компанией в отрасли, контролируя от 50 до 75 % внутреннего рынка. Производитель кормов заинтересован в развитии производства телятины, поскольку ему необходимо наращивать рынок сбыта. Ныне закрытая газета Stall Street Journal, принадлежавшая Provimi, дала нам возможность взглянуть на природу самой отрасли, которая практически не изменилась с момента внедрения таких методов в США и ряде европейских стран. Вот как она описывает так называемое «оптимальное производство телятины»:

Производство телятины преследует две цели: во-первых, вырастить телят наибольшего веса за кратчайшее время; во-вторых, сохранить как можно более бледный цвет их мяса, отвечающий ожиданиям покупателя. При этом прибыль должна быть соразмерной рискам и вложенным средствам[251].

Узкие стойла и щелевые деревянные полы вызывают у телят сильный дискомфорт. Когда они вырастают, то не могут даже стоять, да и лечь им удается с большим трудом. В докладе группы ученых во главе с профессором Джоном Уэбстером с факультета животноводства Школы ветеринарии Бристольского университета (Англия) говорится:

Телята в клетках шириной 750 мм, конечно, не могут растянуться на полу и вытянуть ноги… Ложатся они, когда им требуется охладиться… При температуре воздуха выше 20 °C сильно выросшим телятам уже становится жарко. Не давая им возможности принять положение, способствующее наибольшей потере тепла, мы только усугубляем ситуацию… 10-недельные телята в стойлах не могли принять нормальную позу для сна (когда голова прижата к боку). Мы пришли к выводу, что отсутствие возможности принять нормальную позу для сна серьезно сказывается на благополучии животного. Чтобы решить эту проблему, нужно увеличить ширину стойл хотя бы до 900 мм[252].

Для американских читателей следует пояснить, что и 750, и 900 мм – это существенно больше, чем стандартные 1 фут и 10 дюймов (55 см), принятые в США.

Этот теленок всю свою жизнь проведет в полуметровом загоне: чем неразвитее будут его мышцы, тем нежнее окажется мясо. Лечь он может только скрючившись, иначе некуда будет деть ноги (фото размещено с любезного согласия Humane Farming Association)

Стойла настолько узкие, что телята не могут в них поворачиваться, и это вызывает у них дополнительные страдания. Кроме того, это не позволяет телятам ухаживать за собой и противоречит их врожденному желанию крутить головой и вылизывать себя. Исследователи из Бристольского университета пишут:

Поскольку телята растут так быстро и выделяют так много тепла, в возрасте десяти недель у них меняется шерсть. В это время им особенно необходимо вылизываться, поскольку повышается риск заражения паразитами, особенно в теплом и влажном воздухе. Теленок в стойле не может дотянуться до большей части своего тела. Мы делаем вывод, что лишение телят возможности вылизывать кожу – это неприемлемая угроза их благополучию, независимо от того, происходит ли это из-за тесноты или, что еще хуже, из-за надетого намордника[253].

Щелевой деревянный пол без какого-либо покрытия слишком тверд и неудобен; он повреждает колени телят, когда те ложатся и встают. Копытные животные испытывают на щелевых полах особые неудобства. Такой пол похож на решетки, которые устанавливают над ямами при въезде на огороженное пастбище, чтобы животные его не покидали; только здесь щели более узкие. Сквозь них должна просачиваться бо́льшая часть навоза, а потому они все же достаточно широки, чтобы вызывать дискомфорт у животных. Исследователи из Бристоля пишут, что молодые телята из-за неуверенности и неудобства не меняют положение в течение нескольких дней.

Молодые телята сильно тоскуют по матерям. Сосательный рефлекс у новорожденных телят так же силен, как и у новорожденных младенцев. С первого дня в заключении – а это может быть третий или четвертый день их жизни – их поят из пластмассового ведра. Предпринимались попытки кормить телят из искусственного вымени, но с точки зрения производителя мытье и стерилизация вымени – это, очевидно, неоправданные хлопоты. Телята лихорадочно пытаются сосать выступающие части стойла, но обычно не находят ничего подходящего; если поднести к морде теленка палец, он тут же примется его сосать – как младенец сосет свой большой палец.

Позднее у телят возникает потребность в жевании жвачки из грубой пищи. Но грубые корма строго запрещены: они содержат железо и придают мясу темный цвет, так что телятам остается довольствоваться тщетными попытками жевать стенки стойла. У них нередки расстройства пищеварения, в том числе язва желудка и хроническая диарея. Обратимся к бристольскому исследованию:

Телята лишены сухой пищи. Это серьезно мешает нормальному развитию рубца и способствует образованию волосяных шариков, вызывающих хронические расстройства пищеварения[254].

Вдобавок ко всему у телят намеренно вызывают анемию. Вот как это объясняется в Stall Street Journal компании Provimi:

Цвет мяса – один из главных факторов, обеспечивающих максимальный доход на рынке телятины. Светлая телятина – это премиальный товар, пользующийся огромным спросом у лучших клубов, отелей и ресторанов. А светлый, розовый оттенок мяса отчасти определяется пониженным содержанием железа в мышцах теленка[255].

Вот почему Provimi, как и другие производители, сознательно добавляет в корма для телят мало железа. В естественных условиях телята получают железо из травы и другой грубой пищи, но поскольку телятам в стойлах не дают такой еды, у них развивается анемия. Бледно-розовая плоть – это действительно признак анемии. Спрос на мясо такого цвета вызван чем-то вроде снобизма. Бледный оттенок никак не влияет на вкус и уж точно не делает мясо более питательным: он лишь служит свидетельством нехватки железа.

Анемию у телят, конечно, держат под контролем: не будь у них в организме железа, телята бы попросту умирали. Но при нормальном питании их мясо не стоило бы так дорого. Поэтому производители стараются выдерживать баланс, при котором мясо остается бледным, но телята (по крайней мере, большинство из них) способны протянуть достаточно времени, чтобы набрать рыночный вес. И все же они остаются больными и анемичными. Поскольку им недодают железа, они отчаянно стремятся его получить и лижут все железные части стойл. Вот почему производители предпочитают деревянные перегородки. Provimi объясняет своим клиентам:

Основная причина использования деревянных, а не металлических перегородок в том, что металл может испортить светлый цвет мяса… Храните все железные предметы подальше от телят[256].

И еще:

Необходимо также, чтобы у телят не было доступа к постоянному источнику железа. (Проверять следует и воду. Если уровень железа в ней высокий [более 0,5 промилле], задумайтесь об установке специального фильтра.) Стойло должно быть спроектировано так, чтобы у теленка не было доступа к ржавому металлу[257].

Ненасытная тяга анемичных телят к железу – одна из причин, по которым производители стараются не дать им поворачиваться в стойле. Телята, как и свиньи, обычно не любят находиться рядом со своей мочой и фекалиями; однако в моче содержится немного железа, а тяга к железу так велика, что телята преодолевают естественное отвращение и лижут пол, пропитанный мочой. Производителям это не нравится, поскольку так телята получают нежелательное железо; кроме того, животные могут подхватить инфекцию из фекалий, которые тоже падают на пол.

Мы уже знаем, что с точки зрения Provimi производители телятины преследуют две цели: вырастить как можно более крупных телят за кратчайшее время и сохранить их мясо как можно более светлым. Мы увидели, что делается для достижения второй цели, но о методах достижения быстрого роста можно говорить намного дольше.

Чтобы животные росли быстро, они должны, во-первых, как можно больше есть, а во-вторых, сжигать как можно меньше полученных калорий. Чтобы телята как можно больше ели, большинству из них не дают воды. Единственный источник жидкости для них – еда, заменитель цельного молока на основе сухого молока с добавлением жира. Поскольку помещения, в которых держат телят, обогреваются, страдающие от жажды животные вынуждены есть больше, чем в случае, если бы пили воду. В результате переедания телята покрываются обильным потом, как какой-нибудь менеджер, которому нужно успеть плотно пообедать за короткий перерыв[258]. Потея, теленок теряет влагу, отчего вновь испытывает жажду и снова переедает. По большинству критериев это весьма нездоровая процедура, но по стандартам производителя, стремящегося в кратчайшие сроки вырастить как можно более крупных телят, здоровье животного не имеет значения – достаточно, чтобы теленок был жив в момент продажи. Поэтому Provimi отмечает, что пот – это признак того, что теленок здоров и набирает вес[259].

Заставить теленка переедать – лишь половина дела; нужно еще добиться того, чтобы бо́льшая часть съеденного шла на набор веса. Для этого теленка как можно сильнее ограничивают в движениях. Отчасти этой цели служит отопление, поскольку в холоде теленок тратил бы калории на то, чтобы согреться. Но даже в тепле и в тесных стойлах телята проявляют беспокойство, ведь им совершенно нечем заняться в течение дня между двумя приемами пищи. Один голландский исследователь пишет:

Телята страдают от невозможности чем-то заняться… Прием пищи у теленка мясной породы занимает всего 20 минут в день! В остальное время животному нечего делать… Можно наблюдать скрежетание зубами, размахивание хвостом, покачивание высунутым языком и другие формы стереотипного поведения… Все эти движения можно считать реакцией на бездеятельность[260].

Чтобы свести к минимуму проявления беспокойства у скучающих телят, многие производители постоянно держат их в темноте, за исключением времени приема пищи. Поскольку в помещениях для телят обычно нет окон, сделать это просто: достаточно потушить свет. Таким образом, телята, которым и без того не хватает ласки, движения и необходимых внешних стимулов, лишаются еще и визуальной стимуляции, а также визуального контакта с другими телятами более чем на 22 часа в сутки. Отмечено, что хронические болезни у телят, содержащихся в темных помещениях, встречаются чаще[261].

В таких условиях телята становятся больными и подавленными. Несмотря на то что производители изначально выбирают самых сильных и здоровых телят, регулярно дают им лечебные добавки к корму и при первых признаках болезни вкалывают нужные препараты, заболевания пищеварительной и респираторной систем, а также инфекции у них очень распространены. Как правило, один из десяти не доживает до пятнадцати недель – возраста отправки на убой. Смертность около 10–15 % за такой короткий срок стала бы настоящей катастрофой для производителей обычной говядины, а вот производители телятины спокойно относятся к таким потерям, поскольку дорогие рестораны готовы хорошо платить за их продукцию.

Обычно между ветеринарами, работающими с сельскохозяйственными животными, и производителями, придерживающимися интенсивных методов животноводства, устанавливаются довольно теплые отношения (ведь счета ветеринаров оплачивают не животные, а их владельцы), но, учитывая, в каких ужасающих условиях содержатся телята, неудивительно, что эти отношения со временем охладевают. В одном из номеров Vealer за 1982 год говорится:

Зачастую ветеринары не особо спешат на вызов к больному теленку, выказывая тем самым недружелюбное отношение к производителям телятины, поскольку те давно пренебрегают традиционными методами ведения хозяйства. А ведь на протяжении многих лет разумной практикой считалось кормление скота неизмельченным сеном для поддержания здоровья пищеварительной системы животных[262].

Парадоксально, но в этой печальной истории есть один положительный момент. Условия содержания телят в конце концов были признаны настолько чудовищными, что требования к их улучшению нашли отражение в законодательстве. Теперь в Великобритании приняты нормы, согласно которым в местах размещения телят должно быть достаточно места, чтобы животные могли без труда повернуться в стойле, а их корм должен содержать достаточное количество железа, необходимое для сохранения сил и здоровья, и клетчатки – для нормального функционирования рубца[263]. Это минимальные требования для облегчения жизни животных, выполнение которых все равно не обеспечивает удовлетворение потребностей телят в полной мере, – однако почти все производители телятины в США и во многих странах Европы нарушают и их.

Если читатель вспомнит, что весь этот трудоемкий, затратный и причиняющий животным страдания процесс выращивания телят существует только в угоду людям, требующим нежного, с изысканным вкусом мяса, дальнейшие комментарии не потребуются.

Как мы уже знаем, производство телятины – это побочная ветвь молочной промышленности. Производителям молока нужно, чтобы коровы ежегодно беременели (иначе у них не будет вырабатываться молоко). Потомство забирают сразу после отела – это болезненный опыт для матери и травматичный для теленка. После того как у коровы забирают детеныша, она зачастую начинает громко проявлять свои чувства и целыми днями мычит. Некоторых телочек оставляют для выращивания на заменителях молока: по достижении двухлетнего возраста они тоже становятся молочными коровами. Других телят в возрасте одной-двух недель продают на мясные фермы для выращивания на говядину. Остальные идут на телятину. Производители телятины зависят от молочной индустрии еще и потому, что для развития у телят анемии им «прописывают» молочную диету. Но даже если теленка не продают производителям телятины, участь его незавидна. Джон Уэбстер, профессор факультета животноводства Бристольского университета, пишет:

Теленок, родившийся у коровы молочной породы, обычно подвержен большему числу отклонений в развитии, чем любое другое сельскохозяйственное животное. Его забирают у матери сразу после рождения, лишая естественной пищи – цельного коровьего молока, а вместо этого кормят дешевыми жидкими заменителями[264].

Некогда молочные коровы мирно, даже идиллически бродили по холмам; сейчас же это точно настроенные и постоянно контролируемые машины для выработки молока. Буколическая картина, где молочная корова играет с теленком на пастбище, не имеет ничего общего с коммерческим производством молока. Многие молочные коровы содержатся взаперти. Некоторых помещают в индивидуальные загоны, где они могут только стоять или лежать. Условия их содержания тщательно контролируются: коровам дают строго выверенное количество пищи, температура в помещении способствует увеличению удоя, а освещение искусственно регулируется. Некоторые фермеры считают, что наилучший результат дает чередование шестнадцати часов света и восьми часов темноты.

Как только у коровы отбирают ее первого теленка, начинается цикл производства молока. Корову доят по два, а иногда по три раза в день в течение десяти месяцев. После третьего месяца ее снова осеменяют. Ее доят до тех пор, пока до очередного отела не останется 6–8 недель, а затем возобновляют доение, отняв родившегося теленка. Обычно такой интенсивный цикл беременностей и гиперлактации длится всего лет пять, после чего «отработавшая» корова отправляется на бойню, где ее превращают в котлету для гамбургера или в собачий корм.

Ради максимальных надоев производители кормят коров высококалорийными концентратами, содержащими сою, рыбную муку, побочные продукты пивоварения и даже куриный помет. Особенности пищеварительной системы коровы не позволяют ей нормально усваивать такую пищу. Рубец, например, предназначен для переваривания медленно ферментируемой травы. В период пиковых удоев, в течение нескольких дней после отела, корова часто тратит больше энергии, чем может получить. Поскольку ее способность производить молоко превосходит способность переваривать пищу, организм коровы начинает расходовать собственные ткани, то есть корова «доит сама себя»[265].

Молочные коровы – это чувствительные животные, у которых из-за стресса возникают психологические и физиологические расстройства. Например, у них велика потребность в «опекуне», но современная система молочного производства не позволяет фермеру проводить с каждым животным больше пяти минут в день. В статье под названием «Молочные фермы, которые не нуждаются в пастбищах» представители одной из крупнейших молочных «фабрик» с энтузиазмом рассказывают о том, что теперь один работник в состоянии накормить 800 телят за 45 минут, а раньше эта работа занимала у нескольких человек весь рабочий день[266].

Ученые активно ищут способы вмешаться в гормональную и репродуктивную системы коровы, чтобы заставить ее давать еще больше молока. Бычий гормон роста (известный в Европе как бычий соматропин – БСТ) рекламируют как средство для значительного увеличения надоев. Коровы, ежедневно получавшие инъекции этого гормона, действительно давали на 20 % больше молока. Однако им приходится несладко: помимо того, что ежедневные уколы вызывают боль, организму коровы требуется более жирная пища и животное сильнее страдает от болезней, которые и без того их нередко одолевают. По словам Дэвида Кронфельда, профессора диетологии и руководителя кафедры терапии крупных животных в Школе ветеринарной медицины Пенсильванского университета, в ходе одного исследования выяснилось, что среди коров, получавших БСТ, примерно половину пришлось лечить от мастита (болезненного воспаления молочной железы), а в контрольной группе, не получавшей БСТ, случаев мастита зарегистрировано не было[267]. Сейчас против использования БСТ выступают не только зоозащитники, но и сами молочные фермеры. Это и не удивительно, учитывая, что исследования Корнелльского университета и Бюро оценки технологий Конгресса США показали: переход на БСТ на более крупных фермах может оставить не у дел 80 тысяч американских молочных фермеров, то есть половину от нынешнего числа[268]. Один фермер из западной части Англии отмечал, что наибольшую выгоду от этих коровьих уколов получат крупные фармацевтические компании, и чуть не умолял: «По крайней мере позвольте нам пить молоко, полученное от нормальных коров, а не от тех подушечек для игл, в которые превращают животных алчные промышленники»[269].

Но увеличение надоев за счет бычьего гормона роста ничто по сравнению с тем, чего ожидают энтузиасты новой репродуктивной технологии. В 1952 году на свет появился первый теленок, зачатый путем искусственного осеменения. Сегодня это практически стандартный метод. В 1960-е годы телят начали выращивать из эмбрионов, которые пересаживали от одной коровы другой. Эта технология основана на том, что путем гормональных инъекций можно заставить особенно производительную корову вырабатывать одновременно десятки яйцеклеток. После ее искусственного осеменения спермой племенного быка эмбрионы извлекают из ее утробы и трансплантируют в матки более дешевых суррогатных коров через простой надрез в боку. Это позволяет быстро вырастить целое стадо потомков лучших производителей. Технология заморозки эмбрионов, появившаяся в 1970-е годы, значительно расширила возможности трансплантации, и теперь в США ежегодно проводится 150 тысяч пересаживаний эмбрионов, в результате чего на свет появляется по меньшей мере 100 тысяч телят. Генная инженерия и, вероятно, клонирование будут следующими шагами в попытках создать еще более продуктивных животных[270].

В Америке крупный рогатый скот, выращиваемый на мясо, традиционно бродил по обширным открытым территориям; сейчас такую картину можно увидеть только в ковбойских фильмах. Сегодня пастбища уже не те, что прежде, на что указывает полушутливая статья в Peoria Journal Star.

Ковбою больше не обязательно находиться на пастбище. Сейчас куда больше шансов встретить его в загоне для откорма скота, где запах шалфея бычок может почуять разве что из горшочка с тушеным мясом – пастушьим обедом. Таковы современные ковбои. Им под стать компания Norris Farms, которая вместо того, чтобы держать 700 голов скота на 20 тысячах акров прерий со скудной растительностью, держит 7000 голов на 11 акрах бетона[271].

В отличие от кур, свиней, телят и молочных коров, мясной крупный рогатый скот по-прежнему пасется на воле, но время выпаса у него сильно сократилось. Двадцать лет назад животных отправляли пастись примерно на два года. Сейчас же самым везучим удается побродить на воле полгода, после чего их помещают в загоны для окончательного откорма, где они набирают рыночный вес на более сытном, чем трава, рационе. Для этого их отправляют в откормочные загоны на дальние расстояния. Там они в течение шести-восьми месяцев едят кукурузу и другие злаки, после чего отправляются на бойню.

Увеличение числа крупных откормочных загонов стало главной тенденцией в разведении крупного рогатого скота. Из 34 миллионов забитых в 1987 году в США бычков 70 % попали на бойню из откормочных загонов. Треть всей говядины в стране «выращивают» на таких откормочных «фабриках», которые находятся в руках крупных коммерческих предприятий, зачастую финансируемых нефтяными компаниями или денежными магнатами с Уолл-стрит, рассчитывающими на налоговые льготы. Откормочные площадки прибыльны, потому что скот набирает вес на злаках быстрее, чем на траве. Разумеется, у мясного скота, как и у молочных коров, желудок не приспособлен к переработке концентрированного корма, которым их пичкают в загонах. Чтобы получить больше клетчатки, бычки часто лижут свою шкуру и шкуры соседей. В итоге в рубец попадает большое количество шерсти, что вызывает абсцессы[272]. Если же добавлять в зерно грубую траву, необходимую жвачным животным, набор ими веса замедлится.

В откормочных загонах крупный рогатый скот не так стеснен, как курицы в клетках или свиньи, телята и молочные коровы в стойлах. Плотность размещения скота в загонах увеличивается, но даже если на акр приходится 900 животных, то у каждого есть почти 50 квадратных футов пространства (4,6 квадратного метра), и бычки могут бродить по всему загону размером с акр. К тому же они не изолированы друг от друга. Проблемой здесь становится не стесненность движений, а скука, вызванная монотонностью времяпрепровождения.

Одна из серьезнейших проблем – незащищенность скота от непогоды. Случается, что летом животных подолгу оставляют на солнце без какого-либо укрытия, а зимой не обеспечивают им защиту от холода, к которому они не приспособлены. Во время снежных бурь 1987 года некоторые фермеры сообщали о серьезных потерях в поголовье: тогда погибли 25–30 % телят и 5–10 % взрослых животных. Один фермер из Колорадо говорил: «Мы не смогли защитить телят. Многих мы потеряли из-за погодных условий. Сначала шел мокрый снег, а потом сразу похолодало». В другой раз из-за бури погибло 75 телят из ста[273].

В Европе некоторые производители говядины пошли по пути птицеводов, свиноводов и производителей телятины и перевели животных на безвыпасное содержание. В США, Великобритании и Австралии постоянное нахождение животных в помещении считается экономически нецелесообразным. Хотя там они защищены от капризов природы, но содержатся в тесноте, поскольку производитель всегда стремится получить максимальную прибыль, чтобы в том числе возместить свои инвестиции в строительство сооружений. При интенсивном безвыпасном содержании крупный скот обычно размещается группами, а не в индивидуальных стойлах. Часто для упрощения уборки используются щелевые полы, хотя бычки, как и свиньи и телята, неуверенно чувствуют себя на решетках, которые нередко становятся причиной травмирования их конечностей, что, в свою очередь, приводит к хромоте животных.

Ни одно из направлений животноводства не защищено от вторжения технологий и стремления интенсифицировать производство. Новорожденные ягнята, эти жизнерадостные символы юности, тоже оказались в мрачных закрытых загонах[274]. В Центре изучения кроликов Университета штата Орегон исследователи разработали клеточную систему для выращивания кроликов и экспериментируют с плотностью их содержания, равной двум кроликам на квадратный фут[275]. В Австралии овцы, дающие шерсть высшего качества, сейчас выращиваются в закрытых помещениях в индивидуальных и групповых стойлах, чтобы их руно оставалось чистым и длинным. Шерсть таких овец можно продать в пять-шесть раз дороже[276]. Хотя представители пушного промысла любят заявлять, что их меха выращены на ферме, чтобы избежать обвинений в отлове диких животных, в их хозяйствах используются все те же методы интенсивного производства. Там норки, еноты, хорьки и другие пушные звери содержатся в тесных проволочных клетках. И если, к примеру, в тундре в распоряжении песца находятся тысячи акров земли, то в условиях промышленного производства он может рассчитывать всего лишь на площадь, ограниченную проволочной клеткой размером 105 × 123 см[277].

Мы рассмотрели основные тенденции в животноводстве, где на смену традиционным методам пришло промышленное производство. К сожалению, за 15 лет с момента выхода первого издания этой книги положение животных почти не улучшилось. Уже к тому времени было понятно, что современные подходы несовместимы с реальной заботой о благополучии животных. Впервые доказательства этому собрала Рут Харрисон в своей революционной книге «Animal Machines», опубликованной в 1964 году. Ее поддержала авторитетная комиссия Брамбелла, созданная по инициативе министра сельского хозяйства Великобритании и состоявшая из самых квалифицированных экспертов. Помимо самого Роджера Брамбелла, видного зоолога, в комиссию вошли У. Торп, заведующий кафедрой этологии животных Кембриджского университета, а также другие специалисты по ветеринарии, животноводству и сельскому хозяйству. В 1965 году, после тщательных исследований, комиссия опубликовала официальный доклад на 85 страницах. В нем полностью опровергался тезис, что продуктивность – достаточное свидетельство того, что животные не страдают. Тот факт, что животное может интенсивно набирать вес, по мнению авторов доклада, скорее говорит о его патологическом состоянии, а представление, будто сельскохозяйственные животные не страдают от содержания в стойлах, поскольку к этому уже привычны, вообще не выдерживает никакой критики. В важном приложении к докладу У. Торп особо подчеркнул, что наблюдения за поведением домашних животных показывают, что по своей природной сути они остаются такими же, какими были в доисторические времена; у них сохраняются врожденные модели поведения и потребности, даже если они никогда не оказывались в естественных природных условиях. Торп настаивал на том, что все имеющиеся факты достаточно красноречиво говорят о необходимости принимать неотложные меры для исправления ситуации.

Признавая необходимость ограничений, мы должны отказаться от условий, в которых полностью подавляются все или почти все инстинктивные побуждения животных, их естественные модели поведения. Двигательная активность характерна для биологических видов с высокой социальной организацией, ею отличались дикие предки современных животных, которые не утратили потребность в ней в процессе одомашнивания. Таким образом, лишение животного свободы в течение большей части его жизни является явной жестокостью по отношению к нему, потому что оно в этом случае не в состоянии реализовать ни одну врожденную модель своего локомоторного поведения[278].

В соответствии с этими выводами рекомендации комиссии основывались на простом базовом принципе:

В целом мы возражаем против такой степени стеснения животных, которая препятствует большинству видов деятельности, составляющих его естественное поведение. Животное должно обладать по меньшей мере достаточной свободой движений, чтобы без труда поворачиваться, ухаживать за собой, вставать, ложиться и расправлять конечности[279].

Этих «пяти базовых свобод» (поворачиваться, ухаживать за собой, вставать, ложиться и расправлять конечности), как их с тех пор стали называть, по-прежнему лишены куры в клетках, свиноматки в стойлах, мясные телята в загонах. А ведь со времени публикации доклада комиссии Брамбелла появилось множество научных данных, подтверждающих его ключевые тезисы. Например, заявление Торпа о присущих домашним животным естественных моделях поведения полностью соответствует результатам исследования ученых из Эдинбургского университета, которые изучали свиней в близких к природным условиях[280]. Ошибочность суждения, что продуктивными могут быть лишь довольные животные, ныне признает большинство ученых. Вот что говорится в исследовании, опубликованном в American Scientist в 1986 году:

Если говорить об одомашненных животных, то этот аргумент следует признать ошибочным по нескольким причинам. Сельскохозяйственные животные выводились с расчетом на то, что смогут расти и давать потомство в самых разных условиях, в том числе неблагоприятных. Куры, например, продолжают нести яйца, даже будучи серьезно травмированными. Более того, на развитие животного и функционирование его репродуктивной системы часто влияют такие приемы, как изменение светового режима и добавление в пищу стимуляторов роста, например антибиотиков. Наконец, на современной промышленной ферме, где один работник отвечает за 2 тысячи голов крупного рогатого скота или 250 тысяч цыплят-бройлеров, при производстве больших объемов яиц или мяса принято оценивать окупаемость затрат на строительство животноводческого комплекса, закупку кормов и оплату электроэнергии, и эти данные ничего не говорят о производительности каждой отдельной особи[281].

Доктор Билл Джи, директор Бюро здоровья животных при правительстве Австралии, заявляет:

Утверждают, будто продуктивность сельскохозяйственных животных прямо свидетельствует об их благополучии. Это заблуждение, с которым надо покончить раз и навсегда. Термин «благополучие» описывает состояние отдельных животных, а «продуктивность» – прибыль, которую принесет каждый потраченный доллар или вложенный ресурс[282].

В настоящей главе я постарался документально подтвердить ложность этого аргумента. Было бы приятно думать, что он похоронен раз и навсегда, но я не сомневаюсь, что он будет всплывать каждый раз, когда защитники агробизнеса будут пытаться успокоить потребителей, заверяя их, что на наших фермах все устроено просто замечательно.

Сила аргументов против интенсивных сельскохозяйственных методов была признана Европарламентом, который в 1987 году рассмотрел отчет о благополучии животных и принял резолюцию, включающую следующие пункты.

• Отказ от содержания мясных телят в индивидуальных стойлах и включение в их рацион железосодержащих и богатых клетчаткой кормов.

• Полное прекращение в течение десяти лет использования клеточных батарей.

• Отказ от содержания свиноматок в индивидуальных стойлах или в оковах.

• Запрет на общепринятую практику нанесения животным увечий посредством купирования хвоста и кастрации хряков[283].

Эти предложения были приняты 150 голосами при двух воздержавшихся, против не прозвучало ни одного голоса. Но мы уже отмечали, что, хотя Европарламент состоит из избранных представителей всех стран Европейского экономического сообщества, он обладает лишь консультативными полномочиями. Могущественное лобби агробизнеса делает все возможное, чтобы эта резолюция не воплотилась в жизнь. Однако она остается документом, в котором зафиксировано мнение просвещенных европейцев. Что же касается не слов, а дел, реальные улучшения условий содержания животных со времени выхода первого издания этой книги произошли лишь в единичных случаях.

В Швейцарии постепенно прекращается использование клеточных батарей для кур, а в магазинах уже появились яйца, полученные с применением альтернативных систем содержания несушек. Эти новые системы позволяют птицам свободно гулять, рыться в земле, принимать пылевые ванны, взлетать на насест и откладывать яйца в специальных местах, где достаточно материала для строительства гнезд. При этом яйца от несушек, которых содержат таким образом, лишь немногим дороже, чем яйца от кур, заключенных в клетки[284].

В Великобритании единственным признаком прогресса в отношении сельскохозяйственных животных стал запрет индивидуальных стойл для мясных телят. Лидером в обеспечении благополучия животных сейчас можно назвать Швецию, которая часто оказывается впереди и в проведении социальных реформ; шведские законы, принятые в 1988 году, на самом деле способствуют изменению условий содержания всех без исключения сельскохозяйственных животных.

На протяжении этой главы я рассказывал в основном о ситуации в Великобритании и США. Читатели из других стран могут решить, что на их родине все не так печально; но если вы живете в одной из промышленно развитых стран (но не в Швеции), у вас не может быть оснований для самоуспокоения. В большинстве стран условия содержания животных гораздо ближе к американским стандартам, чем к тем, что рекомендованы выше.

Наконец, важно помнить, что, хотя реализация «пяти свобод» комиссии Брамбелла, резолюций Европарламента и даже новых шведских законов была бы серьезным шагом вперед в Великобритании, США и почти в любой стране, где существуют промышленные фермы, ни одна из этих реформ даже не предполагает равного учета интересов животных и людей. Все эти шаги в той или иной степени представляют собой просвещенные и гуманные проявления видизма – но это все равно видизм. Ни в одной стране мира ни один правительственный орган пока не задался вопросом о том, почему интересам животных следует уделять меньше внимания, чем интересам людей. Дискуссии на эту тему всегда сводятся к проблеме избыточных страданий животных, то есть тех, которых можно избежать ценой незначительного повышения стоимости конечного продукта. При этом тезис о том, что люди вправе использовать животных в своих целях, выращивать и убивать их ради собственного насыщения, по-прежнему не подвергается сомнению.

В этой главе я сосредоточился на методах интенсивного ведения хозяйства, поскольку широкая аудитория мало знает о том, как при этом страдают животные. Но животные мучаются не только из-за интенсивных методов. Они всегда страдали и страдают ради людских интересов, независимо от подходов к ведению сельского хозяйства. Многие мучительные для животных процедуры проводятся на протяжении многих веков, и мы не придаем им большого значения; но страдающему животному от этого не легче. Рассмотрим, например, некоторые обычные процедуры, которым до сих пор подвергается крупный рогатый скот.

Почти все производители говядины обезроживают, клеймят и кастрируют животных. Все эти процедуры вызывают острую физическую боль. Рога спиливают, чтобы животные не занимали много места у кормушки или при перевозке и чтобы не поранили других животных при плотном размещении: повреждение костей и шкур обходится владельцу дорого. Но рога – это не просто мертвая кость. При их спиливании удаляются артерии и другие ткани, что вызывает обильное кровотечение, особенно если обезроживание проводится не сразу после рождения.

Кастрация практикуется потому, что принято считать, будто волы набирают вес лучше, чем бычки (хотя, судя по всему, это относится только к жировой ткани), а также потому, что мужские половые гормоны могут испортить вкус мяса. Кроме того, кастрированные животные более управляемы. Большинство фермеров признают, что операция вызывает у животного шок и боль. Анестезия в таком случае обычно не применяется. В ходе процедуры животное связывают, валят на пол и ножом прорезают ему мошонку, обнажая семенники. Затем поочередно берут каждый семенник и тянут, отрывая связку, на которой он держится. У более взрослых животных связку иногда приходится перерезать[285].

Некоторых фермеров, к их чести, беспокоят эти болезненные операции. В статье под названием «С ножами для кастрации нужно покончить» Ч. Скраггс, редактор Progressive Farmer, пишет об ужасном стрессе, который переживают животные от кастрации, и призывает перестать калечить быков, тем более что среди потребителей растет спрос на диетическое мясо[286]. Того же мнения придерживаются некоторые свиноводы, в среде которых также распространена эта практика. В статье, опубликованной в британском журнале Pig Farming, говорится:

Кастрация как таковая – дьявольская процедура даже с точки зрения черствого свиновода-коммерсанта. Я удивлен лишь тем, что антививисекционное лобби до сих пор не нанесло по ней решительный удар.

И поскольку исследователи уже нашли способ бороться с привкусом, которым нередко отдает мясо хряков, автор статьи предлагает «задуматься о том, чтобы отложить в сторону ножи для кастрации»[287].

Клеймение скота горячим железом получило широкое распространение, поскольку помогает идентифицировать заблудившихся животных, затрудняет их похищение (кое-где кражи скота все еще не редкость) и упрощает учет. Шкура у быка толще, чем кожа у человека, но все же не настолько, чтобы бык не почувствовал прямого воздействия на нее (волоски предварительно выстригают) раскаленного железа, которое прижимают к ней в течение пяти секунд. Для проведения этой процедуры животное валят на землю и связывают. Иногда скот помещают в специальную клетку со сдвигающимися стенками, что позволяет полностью обездвижить животное. Но даже в этом случае, как сказано в инструкции по клеймению, «при прикладывании железа к телу животного оно подпрыгивает»[288].

Чтобы во время выпаса можно было идентифицировать животное (а с большого расстояния, спереди или сзади клейма не разглядеть), ушам крупного рогатого скота придают особую форму, острым ножом нанося очередное увечье[289].

Таковы стандартные процедуры при традиционных методах разведения скота. С другими видами животных, выращиваемых на мясо, обращаются не лучше. Наконец, задумываясь о благополучии сельскохозяйственных животных, важно помнить, что почти всегда потомство сразу отнимают у матери, что вызывает у нее и у детенышей огромные страдания. Ни одна форма животноводства не оставляет животным возможности расти в окружении особей разного возраста, как это происходит в естественных условиях.

Хотя кастрация, клеймение и отлучение потомства от матерей веками причиняли животным физические страдания, в XIX веке наибольшее возмущение стали вызывать чудовищные условия перевозки и забоя скота. В США животных сгоняли с пастбищ близ Скалистых гор к железнодорожным станциям, набивали в вагоны и несколько дней везли до Чикаго, не давая пищи. Там, на огромных скотопригонных дворах, пропахших кровью и гниющей плотью, те, кто выжил в пути, ждали своей очереди; затем их затаскивали на покатую платформу, где стоял человек с резаком. В лучшем случае животных приканчивали с первого удара; но многим не везло даже в этом.

С тех пор кое-что изменилось. В 1906 году был принят федеральный закон, запрещающий держать животных в вагонах без воды и еды более 28 часов (в особых случаях – более 36 часов). По истечении этого срока животных следовало выгрузить, накормить, напоить и оставить их в покое на пять часов – и лишь затем можно было продолжить их перевозку. Очевидно, что 28–36 часов в трясущемся вагоне без еды и питья – это серьезный стресс, но даже это стало поблажкой. Улучшены были и условия на бойне. Теперь перед убоем большинство животных требуется оглушать, что теоретически должно означать безболезненную смерть, хотя, как мы увидим, это вызывает сомнения; кроме того, существует ряд исключений. На мой взгляд, благодаря этим мерам транспортировка и забой теперь представляют меньшую проблему, чем промышленные методы производства, которые превращают животных в машины по переработке дешевого корма в дорогое мясо. Однако описание того, что происходило с вашим обедом, пока он был жив, будет неполным без упоминания транспортировки и забоя животных.

Транспортировка – это не только доставка животных до их последнего рубежа – скотобойни. Некогда бойни располагались в крупных городах, таких как Чикаго, – а поскольку животные появлялись на свет и набирали рыночный вес на открытых пастбищах, перевозка их до места гибели оказывалась самой продолжительной поездкой в их жизни, а во многих случаях и единственной. С развитием морозильных технологий отпала необходимость забивать скот централизованно и «последний путь» животных стал короче. Сейчас животные, особенно крупный рогатый скот, значительно реже появляются на свет и откармливаются в одном и том же регионе. Молодых бычков, родившихся в одном штате (например, во Флориде), часто отправляют на пастбища в сотнях миль оттуда (например, на запад Техаса). Рогатый скот, который в течение года гулял по пастбищам Юты или Вайоминга, могут собрать и отправить на откормочные площадки в Айову или Оклахому. Эти животные порой совершают путешествия в две тысячи миль, и для них такой переезд оказывается более долгим и мучительным, чем путь на скотобойню.

Согласно федеральному закону 1906 года, животных, перевозимых по железной дороге, следует обеспечивать отдыхом, питанием и водой по меньшей мере каждые 36 часов. Но в этом законе ничего не говорится об автоперевозках: в то время грузовиков для транспортировки животных еще не существовало. Сейчас, спустя более 80 лет, перевозки животных грузовыми автомобилями по-прежнему никак не регулируются на федеральном уровне. Делались попытки принять закон об автоперевозках, аналогичный закону о перевозках по железной дороге, но ни одна из них не увенчалась успехом. В результате скот зачастую безвылазно проводит в грузовиках до 48 и даже 72 часов. Не все перевозчики лишают животных отдыха, еды и воды, но для некоторых важнее быстро закончить работу, чем доставить их в хорошем состоянии.

Животные, которых впервые в жизни помещают в кузов грузовика, пугаются, особенно если грузчики действуют грубо и поспешно. Во время движения животные нервничают, многих укачивает. Находясь в течение двух суток в грузовике без еды и воды, они начинают отчаянно мучиться от голода и жажды. В обычных условиях крупный рогатый скот часто принимает пищу; особое строение желудка требует постоянного ее поступления, чтобы рубец мог нормально функционировать. В зимнее время года длительное нахождение на морозе может привести к серьезному переохлаждению животных; летом жара и солнце вызывают у них обезвоживание, ведь животных не поят в пути. Трудно даже представить себе, как такое сочетание страха, постоянной тряски, жажды, голода, истощения сил и возможного переохлаждения сказывается на животных. Еще хуже приходится молодым телятам, которых только что оторвали от матери и кастрировали. Ветеринары рекомендуют отделять бычков от матерей, кастрировать и прививать их по меньшей мере за 30 дней до перевозки, чтобы хоть немного повысить их шансы на выживание, – так они успевают оправиться от одного стресса, прежде чем испытать другой. Однако эти рекомендации выполняются далеко не всегда[290].

Животные не могут сами описать свои переживания, но о них можно судить по потере в весе и по так называемой дорожной лихорадке. Во время транспортировки все животные теряют вес. Отчасти это связано с обезвоживанием организма и опорожнением кишечника. Потерянный вес легко восстановить; но нередко этот процесс затягивается. Бывает, что 360-килограммовый вол теряет за одну поездку до 32 кг, то есть 9 % своего веса; для его восполнения может потребоваться недели три. Эти потери ученые считают свидетельством стресса, которому подвергается животное. Конечно, это не радует производителей: ведь животных продают на вес.

Дорожная лихорадка – форма пневмонии, которая развивается у крупного рогатого скота после транспортировки, – еще один важный индикатор стресса. Дорожная лихорадка связана с вирусом, которому легко противостоят здоровые животные, однако серьезный стресс при перевозке снижает их иммунитет.

Потеря веса и ослабленный иммунитет – признаки крайней степени стресса у животных; но исхудавшим и пережившим дорожную лихорадку животным, по крайней мере, удалось выжить. Многие же умирают, не доехав до пункта назначения, или прибывают с переломами конечностей и другими травмами. В 1986 году инспекторы Министерства сельского хозяйства США отбраковали 7400 голов крупного рогатого скота, 3100 телят и 5500 свиней, которые по прибытии на бойню оказались мертвыми или серьезно травмированными, а у 570 тысяч голов крупного рогатого скота, 57 тысяч телят и 643 тысяч свиней повреждения были настолько серьезными, что пришлось признать негодными отдельные части их туш[291].

Когда животные гибнут при перевозках, их смерть нельзя назвать легкой. Зимой они умирают от переохлаждения, летом – от перегрева и жажды. Они погибают, оставленные без внимания на скотопригонных дворах, от травм, которые получают при падении со скользких разгрузочных платформ. Они задыхаются в переполненных кузовах грузовиков. Они гибнут от голода и жажды, когда беспечные работники попросту забывают их покормить и напоить. Они умирают от стресса, вызванного ужасами перевозки. Возможно, животное, которое вы едите сегодня на ужин, умерло как-то иначе; но то, что я перечислил выше, всегда было неотъемлемой частью мясной промышленности.

Убийство животного – задача не из простых. Кто-то сказал, что если бы нам пришлось самим убивать животных на мясо, мы все стали бы вегетарианцами. Очень немногие люди бывали на бойне, а фильмы о том, что там происходит, нечасто показывают по телевизору. Многие надеются, что животные, чье мясо они покупают, умерли без боли, но при этом не хотят ничего об этом знать. Однако те, кто своими покупками поддерживает убийство животных, не вправе прятаться от этой информации.

Смерть всегда неприятна, но она не обязательно должна быть болезненной. Когда все идет по плану, в развитых странах с гуманными законами о забое животных их смерть наступает быстро и без боли. Предполагается, что животных оглушают электрическим током или пистолетом с выдвигающимся ударным стержнем и уже затем перерезают им горло, пока они без сознания. Животное может испытать кратковременный ужас перед смертью, когда его ведут на бойню и оно чувствует запах крови уже забитых животных; но сам момент смерти теоретически может быть полностью безболезненным. К сожалению, практика нередко расходится с теорией. Недавно журналист Washington Post посетил скотобойню в Виргинии, принадлежащую Smithfield – крупнейшему производителю фасованного мяса на Восточном побережье США. Свои впечатления он описывает так:

Процесс производства свинины завершается на прекрасных автоматизированных предприятиях, где с конвейера сходят изящные вакуумные пластиковые упаковки с нарезанной ветчиной и беконом. Но начинается он не на заводе, а в смрадном, грязном, забрызганном кровью свином стойле. На скотобойню Гволтни, принадлежащую Smithfield, посетителям разрешают заглянуть лишь на несколько минут, но за это время смрад от мертвых свиней въедается в одежду и кожу и остается надолго.

Процесс начинается, когда визжащих свиней вытаскивают из загонов и подводят к деревянной доске, где работник оглушает их током. Когда свинья падает, работник быстро подвешивает ее вверх ногами к конвейерной ленте, помещая задние ноги животного в металлический зажим. Иногда оглушенные свиньи падают с конвейерной ленты и приходят в сознание; работникам приходится ловить их и вновь вставлять их ноги в зажим, пока они не разбежались. Работник ножом перерезает оглушенным и порой все еще вздрагивающим животным яремную вену, выпуская из нее почти всю кровь. Убитых свиней увозят с залитой кровью бойни и ошпаривают в кипящем котле[292].

Страдания животных на бойне по большей части связаны с лихорадочным темпом, в котором работает убойная линия. Из-за экономической конкуренции каждая бойня стремится забивать больше животных за час, чем другие. Например, с 1981 по 1986 год скорость конвейера на одном крупном американском предприятии увеличилась с 225 до 275 туш в час. Увеличение темпов ведет к тому, что безопасности уделяется все меньше внимания – и речь здесь не только о безопасности животных. В 1988 году комиссия Конгресса США заявила, что уровень травматизма на бойнях выше, чем на всех прочих американских предприятиях. Оказалось, что в год травмы получают 58 тысяч сотрудников, то есть примерно 160 человек в день. Если даже людям уделяется так мало внимания, то каково приходится животным? Еще одна серьезная проблема состоит в том, что работа на бойне крайне неприятна, так что работники на ней долго не задерживаются; текучесть кадров на многих скотобойнях составляет 60–100 %. Выходит, что с испуганными животными в тяжелых условиях работает неопытный персонал[293].

В Великобритании, где деятельность таких предприятий теоретически регулируется гуманными законами о забое, члены правительственного Совета по благополучию сельскохозяйственных животных проинспектировали бойни и написали в своем отчете:

Мы пришли к выводу, что во многих процедурах забоя предполагается лишение животных сознания и чувств, но весьма вероятно, что животные теряют их не в полной мере и продолжают испытывать боль…

Эксперты Совета добавили, что, хотя закон требует эффективного и безболезненного оглушения животных квалифицированным персоналом при помощи соответствующего оборудования, «его реализацию нельзя назвать удовлетворительной»[294]. После публикации этого отчета один из ведущих британских ученых высказал сомнения в том, что оглушение электрическим током не причиняет боли – даже при правильном проведении процедуры. Доктор Гарольд Хиллман, преподаватель физиологии и директор лаборатории прикладной нейробиологии Университета Суррея, отмечает, что люди, испытавшие воздействие электрического тока случайно или в ходе электрошоковой терапии психических расстройств, жаловались на сильную боль. Он также указывает на то, что сейчас электрошоковая терапия обычно проводится под общим наркозом. Если бы электрошок сразу лишал пациента возможности чувствовать боль, в этом не было бы необходимости. Поэтому доктор Хиллман сомневается в гуманности казней на электрическом стуле, которые все еще практикуются в некоторых штатах США: смертник может быть парализован током, но при этом оставаться в сознании. Далее Хиллман пишет об оглушении электрическим током на бойнях: «Оглушение током считается гуманным методом, поскольку предполагается, что в результате животное не испытывает боли и страданий. Это почти наверняка не так – по тем же причинам, что и в случае с казнью на электрическом стуле»[295]. Поэтому вполне вероятно, что забой происходит вовсе не безболезненно, даже если он проводится по всем правилам на бойне современного типа.

Но даже если преодолеть все эти сложности, останутся другие проблемы. Во многих странах, в том числе в Великобритании и США, эти правила не распространяются на забой по иудейским и мусульманским обрядам, которые требуют, чтобы животное перед смертью находилось в полном сознании. Еще одно отступление связано с тем, что Федеральный закон о гуманном убое, принятый в США в 1958 году, распространяется только на бойни, продающие мясо правительству США и государственным структурам, и не затрагивает животных, которых убивают больше всех других, – к домашним курам.

Рассмотрим сначала вторую проблему. В США примерно 6100 боен, но федеральной проверке на соблюдение закона о гуманном убое подлежит меньше 1400 из них. Таким образом, оставшиеся 4700 боен могут по-прежнему использовать старые варварские резаки, которые действительно до сих пор не вышли из употребления.

Такой резак больше напоминает тяжелый молот, чем топор. Человек, вооруженный таким молотом с длинной ручкой, встает над животным и пытается лишить его сознания одним ударом. Длинный размашистый удар должен быть очень точным, направленным в определенную часть головы, но испуганное животное двигается и почти всегда мотает головой. Если удар будет неточным, молот может попасть по глазу или носу животного, и потребуется еще несколько ударов, чтобы бьющееся в ужасе и агонии существо потеряло сознание. Но даже самые искусные мясники не всегда попадают точно в цель. Иногда норма – восемьдесят и более забоев в час, и если мясник промахивается хотя бы один раз из ста, несколько животных каждый день умирает в страшных муках. Нужно также помнить, что для обретения мастерства новичок должен долго практиковаться. Разумеется, на живых животных.

Почему же эти примитивные методы, давно признанные бесчеловечными, все еще используются? Причина известна: когда гуманные методы обходятся дороже или снижают темпы убоя, производитель не может позволить себе перейти на них, если конкуренты продолжают пользоваться старыми методами. Заряд пистолета с ударным стержнем обойдется всего в несколько центов на животное, но этого достаточно, чтобы бойни отказывались от их применения. Оглушение электрическим током дешевле в долгосрочной перспективе, но установка оборудования стоит довольно дорого. Если закон не обязывает бойни перейти на гуманные методы, они вполне могут ими пренебречь.

Другая серьезная проблема связана с тем, что в соответствии с религиозными ритуалами забоя животное перед смертью должно оставаться в сознании. Ортодоксальным иудеям и мусульманам традиция запрещает употреблять в пищу мясо животного, которое перед смертью не было здоровым и физически активным. Оглушение, предшествующее перерезанию животному горла, как считается, травмирует его и потому запрещено. Эти требования, вероятно, когда-то были призваны предотвратить употребление в пищу мяса больных и павших животных; однако сейчас религиозные ортодоксы распространяют эти правила и на животных, оглушенных за несколько секунд до убоя. По их представлениям, животное должно быть убито одним ударом острого ножа по яремной вене и сонной артерии. В те времена, когда этот метод прописывался в еврейском законе, он был, вероятно, самым гуманным из всех; однако сейчас он уже менее гуманен, чем, скажем, применение пистолета с ударным стержнем, который моментально лишает животное сознания.

В США существуют особые обстоятельства, которые превращают этот метод забоя в гротескную пародию на какие бы то ни было гуманные намерения, некогда за ним стоявшие. Так происходит в результате пересечения требований к ритуальному забою с требованиями Закона о доброкачественности пищевых продуктов и медицинских препаратов 1906 года, согласно которому по соображениям гигиены убитое животное не должно соприкасаться с кровью другого убитого животного. Фактически это означает, что животное следует убивать, пока оно висит на конвейерной ленте или удерживается над полом каким-то иным способом, но не лежит на полу бойни. Это требование никак не сказывается на ощущениях животного, которое оглушено перед убоем, ведь с ленты его снимают уже в бессознательном состоянии; но если животное во время убоя остается в сознании, соблюдение закона ведет к чудовищным последствиям. Вместо того чтобы быстро повалить животное на пол и почти мгновенно убить его, при ритуальном забое в США ему связывают задние ноги, поднимают в воздух и оставляют висеть вниз головой на конвейерной ленте в течение двух-пяти минут (а то и больше, если на убойной линии произойдет заминка), прежде чем мясник нанесет удар. Вот как описывается эта процедура:

Когда тяжелая железная цепь опутывает ногу быка, который весит полтонны или даже под тонну, и лишает его подвижности, с его конечностей начинает слезать кожа. Часто при этом ломаются и кости[296].

Животное висит вниз головой, с разорванными связками и нередко со сломанными ногами, отчаянно извиваясь от боли и ужаса, так что его приходится держать за шею и фиксировать за ноздри, чтобы мясник смог убить его одним ударом, как предписывают религиозные правила. Трудно представить себе более яркий пример того, как слепое следование букве закона может полностью исказить его дух. (Нужно отметить, впрочем, что даже ортодоксальные раввины далеко не всегда поддерживают запрет оглушения перед убоем. Например, в Швейцарии, Швеции и Норвегии раввины признают закон, требующий предварительного оглушения и не делающий исключений для религиозных убоев. Многие мусульмане тоже не возражают против оглушения перед забоем[297].)

Американское общество по предотвращению жестокого обращения с животными разработало особое приспособление, которое позволяет убить находящееся в сознании животное в соответствии с санитарными правилами, действующими в США, и при этом не подвешивать его за ноги. Сейчас это приспособление используется примерно в 80 % случаев ритуального забоя животных, но для телят этот показатель составляет менее 10 %. Темпл Грандин из Grandin Livestock Handling Systems утверждает: «Поскольку ритуальный забой выведен из-под действия Закона о гуманном убое, некоторые бойни не хотят тратить деньги на гуманизм»[298].

Те, кто не придерживается правил кашрута или халяля, возможно, надеются, что животные, чье мясо они покупают, были забиты не столь старомодным способом; но они могут ошибаться. Чтобы мясо было признано кошерным ортодоксальными раввинами, животное не только должно быть забито в полном сознании, из его плоти также следует удалить запрещенные к употреблению в пищу ткани: вены, лимфатические узлы, а также седалищный нерв со всеми ответвлениями. Удаление всего этого из задней части туши – процесс весьма трудоемкий, так что в качестве кошерного мяса продаются лишь передние части, а все остальное мясо часто оказывается на полках супермаркетов без каких-либо указаний на его происхождение. Это означает, что без оглушения убивается куда больше животных, чем требуется для удовлетворения спроса на кошерное мясо. Британский совет по благополучию сельскохозяйственных животных отметил, что большая доля мяса животных, убитых ритуальными методами, попадает на общий рынок[299].

Призывы к свободе вероисповеданий и обвинения в антисемитизме в адрес всех, кто выступает против ритуальных забоев, препятствуют законодательному регулированию этой практики в США, Великобритании и многих других странах. Но вполне очевидно, что не нужно быть антисемитом или исламофобом, чтобы возмущаться тем, что делают с животными во имя веры. Адептам обеих религий пора задуматься о том, действительно ли нынешние интерпретации правил забоя животных соответствуют духу религиозного учения о сострадании. Между тем у людей, которые не хотят есть мясо животных, убитых не по религиозным предписаниям, есть простая альтернатива: не есть мясо вовсе. Я не прошу от верующих больше, чем требую от самого себя; однако у них есть более веский повод стать вегетарианцами, поскольку производство мяса, которое они едят, сопряжено с дополнительными страданиями животных.

Мы живем в эпоху противоречивых тенденций. Пока одни упорно продолжают убивать животных библейскими методами, другие разрабатывают революционные технологии, надеясь изменить саму природу животных. Важный шаг на пути к новому миру существ, созданных людьми, был сделан в 1988 году, когда Ведомство по патентам и товарным знакам США выдало исследователям из Гарварда патент на генетически модифицированную мышь, которую специально сделали более уязвимой к раку, чтобы изучать потенциальные канцерогены. Это стало возможным благодаря постановлению Верховного суда 1980 года, которое разрешало выдачу патентов на созданные человеком микроорганизмы; однако в 1988 году патент впервые был выдан на животное[300].

Религиозные лидеры, защитники прав животных, активисты-экологи и скотоводы (которых пугает перспектива уплаты роялти) сформировали коалицию против патентования животных. Тем временем компании из сферы генной инженерии уже сотрудничают с агробизнесом, желающим вложить средства в создание новых животных. Если эта работа не прекратится под давлением общества, то животные, которые лучше набирают вес, дают больше молока или яиц за более короткое время, принесут кому-то огромные состояния.

Угрозы благополучию животных уже очевидны. На ферме Министерства сельского хозяйства США в Белтсвилле (Мэриленд) исследователи вырастили свиней с измененными генами гормонов роста. У генетически модифицированных свиней развились серьезные осложнения – пневмония, внутреннее кровотечение и тяжелая форма деформирующего артрита. По всей видимости, лишь одна из этих свиней дожила до взрослого возраста (она прожила два года). Ее показывали по британскому телевидению – что характерно, в передаче о деньгах «Money Programme». Свинья не могла стоять на ногах[301]. Один из исследователей признался в интервью Washington Times:

Сейчас мы на той стадии, на какой были братья Райт по отношению к «Боингу-747». Еще много лет в попытках оторваться от земли мы будем падать и гореть.

Но «падать и гореть» будут животные, а не ученые. Washington Times также процитировала слова сторонников генной инженерии, опровергающих аргументы зоозащитников:

Люди веками скрещивали, одомашнивали, забивали и всячески эксплуатировали животных. Принципиально и дальше ничего не изменится[302].

Данная глава подтверждает правдивость этих слов. Мы давно уже относимся к животным как к удобным вещам, а в последние 30 лет прибегаем к новейшим научным методам, чтобы заставить их лучше служить нашим целям. С одной стороны, генная инженерия – это революционный прорыв; с другой – очередной способ подчинить животных. На самом же деле нужно принципиально изменить наши взгляды и методы обращения с живыми существами.

Глава 4

Как стать вегетарианцем

или Как получать больше пищи, принося меньше страданий и сокращая ущерб для природы

ОСОЗНАВ ПРИРОДУ ВИДИЗМА и его последствия для животных других видов, мы должны задаться вопросом: что нам делать? Мы можем и обязаны бороться с видизмом разными способами. Например, нужно написать своим политическим представителям о проблемах, изложенных в этой книге; ознакомить с этими проблемами друзей; рассказать детям о том, что нужно заботиться о благополучии всех чувствующих существ; публично протестовать от имени всех животных других видов каждый раз, когда для этого представится возможность.

Все эти меры будут полезны, но особенно важно принять еще одно решение. Оно подкрепит нашу позицию и придаст смысл всем прочим действиям в защиту животных. Оно будет означать, что мы несем ответственность за свою жизнь и стремимся прожить ее без жестокости – настолько, насколько это возможно. Первый шаг к этому состоит в отказе от употребления в пищу животных. Многие из тех, кто не одобряет жестокость по отношению к животным, не делают этого шага и не становятся вегетарианцами. Именно о таких людях писал гуманист XVIII века Оливер Голдсмит: «Что за странная непоследовательность: жалеть и в то же время поедать, кого жалеешь»[303].

Возможно, с точки зрения строгой логики нет противоречия между состраданием и гастрономическим интересом к животным. Если человек против страданий животных, но не против их безболезненного забоя, он может смело есть тех существ, которые прожили жизнь без мучений и были убиты мгновенно и безболезненно. Однако с психологической и практической точки зрения невозможно сочувствовать животным и продолжать их есть. Если мы готовы отнять жизнь у другого существа только ради того, чтобы угодить своим вкусовым предпочтениям, то это существо для нас лишь средство на пути к цели. Со временем мы начинаем относиться к свиньям, крупному рогатому скоту и курам как к вещам, которые можем использовать, даже если относимся к ним с сочувствием; а когда услышим, что ради возможности регулярного приобретения тушек этих животных по доступной цене нужно немного изменить условия их жизни, то едва ли критически взглянем на эти изменения. Промышленная ферма – не что иное, как технологическое воплощение идеи о том, что животные суть средства достижения наших целей. Наши пищевые привычки нам дороги, и изменить их не так-то просто. Мы охотно убеждаем себя в том, что забота о животных не должна мешать нам утолять ими голод. Ни один мясоед не может оставаться полностью объективным, рассуждая о том, страдает ли животное в тех условиях, в которых содержится.

Практически невозможно выращивать животных на мясо в промышленных объемах, не причиняя им сильных страданий. Даже если отказаться от интенсивных методов, в животноводстве останутся нерешенными проблемы кастрации, отлучения детенышей от матерей и разрушения социальных связей, клеймения, транспортировки на бойню и собственно забоя. Сложно представить себе, как можно выращивать животных без этих процессов, приносящих страдания. Возможно, в малых масштабах это осуществимо – но таким способом не накормить огромное население городов. И даже будь это возможно, мясо животных, выращенных в таких условиях, стоило бы во много раз дороже, чем сейчас, а ведь животноводство уже стало дорогим и неэффективным способом производства белка. Плоть животных, выращенных с заботой об их благополучии и убитых гуманным способом, станет деликатесом, доступным лишь самым богатым.

Так или иначе, все это не имеет прямого отношения к тому, насколько наш нынешний рацион соответствует общечеловеческой морали. Какими бы ни были теоретические возможности разведения животных без причинения им страданий, сегодня мясо в супермаркетах и лавках – это плоть животных, о которых при жизни не заботились вовсе. Поэтому нужно задаваться не вопросом об этичности употребления мясной пищи вообще, а вопросом, этично ли есть это мясо. Предвижу отрицательный ответ и тех, кто выступает против бессмысленного убийства животных, и тех, кого беспокоят только их страдания.

Вегетарианство – это не просто символический жест. Это не попытка оградить себя от страшной реальности, не стремление сохранить собственную чистоту и непричастность к царящей вокруг жестокости и кровопролитию. Вегетарианство – это практичная и эффективная мера, которая поможет положить конец как убийствам животных, так и причинению им страданий. Представим себе, что мы выступаем только против страданий, но не против убийств. Как в таком случае остановить использование интенсивных методов животноводства, описанных в предыдущей главе?

Пока люди охотно покупают продукты промышленного животноводства, обычные формы протеста и политические шаги не приведут к серьезным реформам. Даже в Великобритании, где предположительно любят животных и где публикация книги Рут Харрисон «Animal Machines» вынудила правительство создать группу независимых экспертов (комиссию Брамбелла) для изучения проблемы жестокого обращения с животными и выработки рекомендаций, то же самое правительство отказалось эти рекомендации выполнять. В 1981 году Сельскохозяйственная комиссия Палаты общин провела еще одно исследование интенсивных методов сельского хозяйства, за которым также последовали рекомендации отказаться от самых жестоких процедур. Но снова ничего не было сделано[304]. Если такова судьба реформ в Великобритании, то в США, где лобби агробизнеса еще сильнее, ожидать подвижек и вовсе не стоит.

Я не пытаюсь сказать, что традиционные формы протеста и политические меры бесполезны и что от них следует отказаться. Напротив, это необходимая часть общей борьбы за реальные перемены в обращении с животными. В Великобритании такие организации, как Compassion in World Farming («Сострадание в мировом сельском хозяйстве»), привлекают внимание общества к проблемам жестокого обращения с животными, и им даже удалось положить конец содержанию телят в тесных клетках. Не так давно американские активисты стали рассказывать людям о негативных последствиях интенсивного животноводства. Но одних лишь этих методов недостаточно.

Тем, кто получает прибыль от эксплуатации огромного числа животных, не нужно наше одобрение. Им нужны наши деньги. Приобретение трупов животных, которых они выращивают, – это и есть та поддержка, которая требуется промышленным производителям от населения (впрочем, во многих странах они получают еще и немалые государственные субсидии). Они будут применять интенсивные методы столько, сколько смогут продавать свою продукцию, произведенную этими методами; у них найдутся ресурсы для политического противодействия реформам; они сумеют защититься от критики, объяснив, что всего лишь дают населению то, что оно требует.

Вот почему так важно не покупать продукты современного промышленного животноводства, даже если мы не видим ничего плохого в том, чтобы есть животных, которые прожили приятную жизнь и умерли без боли. Вегетарианство – это форма бойкота. Для большинства вегетарианцев бойкот становится привычным: отказавшись от мяса, они перестают поддерживать убийство животных в угоду своим вкусовым рецепторам. Но моральное обязательство бойкотировать мясо из лавок и супермаркетов должны взять на себя и те, кто осуждает лишь причинение животным страданий, но не их убийство. До тех пор, пока мы не откажемся от мяса и других продуктов с промышленных ферм, каждый из нас будет вносить свой вклад в существование, развитие и процветание промышленного сельского хозяйства и жестоких методов выращивания животных.

Именно в этой точке последствия видизма проникают непосредственно в нашу жизнь, и мы должны показать, насколько искренне заботимся о животных других видов. У нас есть возможность сделать что-то самим, а не просто разглагольствовать и надеяться, что за нас это сделают политики. Всегда легко возмущаться тем, что не затрагивает нас напрямую, но видисты, как и расисты, проявляют свою истинную сущность тогда, когда проблема становится ближе. Протестовать против корриды в Испании, употребления в пищу собак в Южной Корее или убийства детенышей морских котиков в Канаде и вместе с тем продолжать есть яйца кур, которые всю жизнь проводят в клетках, мясо телят, отнятых у матерей и лишившихся естественного рациона и возможности свободно лежать, вытянув ноги, – все равно что выступать против апартеида в ЮАР и при этом просить соседей не продавать дом чернокожим.

Чтобы вегетарианство как бойкот было эффективным, не нужно скрывать свой отказ от мяса. Всеядные люди часто расспрашивают вегетарианцев о причинах их необычного рациона. Порой это может раздражать или смущать, но вместе с тем дает шанс рассказать другим о тех жестокостях, о которых они не догадываются. (Я впервые узнал о сути промышленного животноводства от одного вегетарианца, который нашел время объяснить мне, почему он не питается тем же, чем и я.) Если бойкот – это единственный способ остановить жестокость, то мы должны убедить как можно больше людей к нему присоединиться. Мы сможем добиться результата, только если сами станем примером для подражания.

Порой мясоеды пытаются оправдать свой выбор тем, что животное все равно уже мертво, когда они покупают его мясо. Я много раз слышал такие объяснения, высказанные на полном серьезе; но слабость этой позиции очевидна, если рассматривать вегетарианство именно как форму бойкота. Когда Сесар Чавес инициировал бойкот столового винограда и организовал забастовку его сборщиков с требованием повышения зарплаты и улучшения условий труда, на прилавках магазинов лежал виноград, уже собранный работниками, которым недоплачивали; отказываясь его покупать, мы не могли повысить уже полученную ими зарплату, как не можем вдохнуть жизнь в стейк из мясной лавки. В обоих случаях цель бойкота – не изменить прошлое, а предотвратить продолжение неприемлемой ситуации в будущем.

Я так много говорю о вегетарианстве как о бойкоте, что у читателя может возникнуть вопрос: чего можно добиться, став вегетарианцем, если бойкот не получит распространения и окажется неэффективным? Но мы нередко решаемся на какое-то дело, в успехе которого не можем быть уверены, так что это нельзя считать аргументом против вегетарианства: ни одно из великих движений против угнетения и несправедливости не возникло бы, если бы их лидеры предпринимали только те шаги, в успехе которых были уверены. А в случае с вегетарианством, на мой взгляд, мы можем чего-то добиться личным примером, даже если в целом бойкот не увенчается успехом. Джордж Бернард Шоу однажды сказал, что за его гробом последует вереница овец, быков, свиней, кур и целый косяк рыб – и все они будут благодарны ему за то, что он спас их от расправы за счет своей вегетарианской диеты. Хотя мы не сможем идентифицировать каждое животное, которому оказали услугу, став вегетарианцами, можно предположить, что наш рацион, как и рацион других людей, отказавшихся от мяса, в определенной степени скажется на количестве животных, которых разводят на промышленных фермах и забивают на мясо. Эта гипотеза имеет под собой все основания, поскольку число убитых животных зависит от прибыльности бизнеса, а она, в свою очередь, во многом определяется спросом на товар. Чем меньше спрос, тем ниже цены и прибыль производителя. А чем меньше прибыль, тем меньше животных будет выращено и забито. Это элементарная экономика, и по таблицам, публикуемым в отраслевых журналах (например, по птицеводству), нетрудно проследить прямую корреляцию между ценами на курятину и количеством цыплят, ведущих безрадостное существование в бройлерных ангарах.

Вот почему для вегетарианства есть даже более веские основания, чем для многих других форм бойкота или протеста. Человек, бойкотирующий продукцию из ЮАР во имя борьбы с апартеидом, ничего не добьется, если белые южноафриканцы не изменят своего отношения к происходящему (хотя, безусловно, его усилия оправданны, каким бы ни был результат); но каждый вегетарианец знает, что своими действиями он уменьшает страдания животных и противостоит их забою, независимо от того, станет бойкот массовым и положит конец жестоким методам животноводства или нет.

Кроме того, отказ от мяса имеет особое значение, поскольку вегетарианство – это живое, практическое опровержение популярного, но абсолютно ложного аргумента в защиту методов промышленного животноводства. Бытует мнение, что иначе не прокормить постоянно растущее население планеты. Поскольку истина в этом вопросе чрезвычайно важна (настолько важна, что может стать убедительным аргументом в пользу вегетарианства, не связанным с проблемами благополучия животных, которым посвящена эта книга), я ненадолго отклонюсь от главной темы, чтобы порассуждать о принципах производства продуктов питания.

В эту минуту миллионам людей в разных странах мира нечего есть. Другим миллионам еды хватает, но ее качество оставляет желать лучшего – как правило, в ней мало белка. Возникает вопрос: способствуют ли практики животноводства, принятые в развитых странах, решению проблемы голода?

Каждому животному необходимо питаться, чтобы набрать вес и размер, при которых оно будет годиться для убоя. Если, скажем, теленок пасется на землях, где растет только трава и где невозможно вырастить кукурузу и другие съедобные для нас злаки, это позволит увеличить количество белка, пригодного для потребления людьми: ведь подросший теленок сможет обеспечить нас белком, который мы пока не научились экономически эффективно извлекать из травы. Но если взять такого же теленка и поместить его в откормочный загон или в другое тесное пространство, картина резко изменится. Теперь теленка придется кормить. Хотя один теленок занимает очень мало места, огромные площади уходят под посевы кукурузы, сорго, соевых бобов – всего, чем он питается. В этом случае мы кормим теленка тем, что вообще-то могли бы есть сами. Бо́льшая часть этой еды требуется теленку для поддержания физиологических функций его организма. Как бы мы ни ограничивали двигательную активность животного, его организм все равно сжигает калории просто для поддержания жизни. Кроме того, часть энергии, поступающей животному с пищей, тратится на рост несъедобных частей организма – например, костей. И только часть съеденного, оставшаяся после удовлетворения всех этих потребностей, может превратиться в мясо, которое однажды съедят люди.

Сколько белка, полученного из пищи, расходует теленок и сколько достается людям? Ответ вас удивит. Для получения фунта съедобного мясного белка необходимо скормить теленку 21 фунт растительного белка. Мы получаем обратно меньше 5 % вложенного. Неудивительно, что Фрэнсис Мур Лаппе называет такое животноводство «белковой фабрикой наоборот»![305]

Можно посмотреть на ситуацию и с другой стороны. Предположим, у нас есть один акр плодородной земли. На этом акре мы можем выращивать высокобелковые растения – например, горох или бобы. В результате мы получим с одного акра 300–500 фунтов белка. Или можно выращивать на этом акре корм для скота, а затем убивать и есть откормленных животных. Тогда мы получим 40–45 фунтов белка с одного акра. Интересно, что, хотя большинство животных преобразуют растительный белок в животный более эффективно, чем крупный рогатый скот (например, свинье нужно всего восемь фунтов растительного белка для выработки одного фунта мясного), это преимущество практически исчезает, когда мы рассчитываем количество произведенного белка на акр, поскольку быки и коровы могут получать белок из тех растений, которые свинья не усваивает. Итак, по большинству подсчетов, растения дают примерно в десять раз больше белка на акр, чем мясные животные (хотя по некоторым оценкам это соотношение достигает двадцати к одному)[306].

Если не убивать животных и не есть их плоть, а вместо этого получать от них молоко и яйца, белковая отдача будет заметно выше. Однако животным все равно требуется белок, так что даже при самом эффективном ведении хозяйства молоко и яйца с одного акра будут содержать вчетверо меньше белка, чем мы могли бы получить из культурных растений.

Конечно, белок – это лишь один из необходимых питательных элементов. Если сравнивать растительную пищу с животной по общему числу калорий, перевес также будет на стороне растений. Сравнив отдачу от акра, засеянного овсом или брокколи, с полученной от акра, засеянного кормовыми культурами для производства свинины, молока, птицы или говядины, мы увидим, что овес, собранный с акра земли, будет содержать в шесть раз больше калорий, чем мясо свиньи, выращенной на кормах с такого же акра (а свинина – самый калорийный продукт животного происхождения). Брокколи с одного акра даст в три раза больше калорий, чем свинина. Овес будет содержать в 25 раз больше калорий на акр, чем говядина. Анализ содержания других питательных веществ в растениях убедительно опровергает мифы, распространяемые производителями мяса и молока. Например, брокколи с одного акра содержит в 24 раза больше железа, чем говядина в расчете на тот же акр, а овес – в 16 раз больше железа. Хотя кальция в молоке на акр будет больше, чем в овсе, брокколи выигрывает у молока: кальция в брокколи на акр содержится в пять раз больше, чем в молоке[307].

Последствия всего этого для мировой продовольственной ситуации ошеломляют. В 1974 году Лестер Браун из Совета по развитию заморских территорий подсчитал, что, если американцы сократят потребление мяса всего на 10 % в год, это позволит высвободить по меньшей мере 12 миллионов тонн зерна – этого достаточно, чтобы накормить 60 миллионов человек. Дон Паарлберг, бывший помощник министра сельского хозяйства США, отмечал, что, если поголовье домашнего скота в США сократится хотя бы наполовину, не использованных в результате этого продовольственных ресурсов будет достаточно для четырехкратного восполнения дефицита калорий населения всех несоциалистических стран третьего мира[308]. По сути, той пищи, которая уходит на корм скоту в богатых странах, при грамотном распределении хватит на то, чтобы положить конец голоду и несбалансированному питанию во всех уголках земного шара. Итак, ответ на наш вопрос прост: методы животноводства, используемые в промышленных странах, вовсе не способствуют решению проблемы голода.

Производство мяса приводит к истощению других ресурсов. Алан Дернинг, исследователь из Института всемирного наблюдения (экологического аналитического центра, расположенного в Вашингтоне), подсчитал, что получение одного фунта стейка из мяса бычка, выращенного в откормочном загоне, обходится ценой пяти фунтов зерна, 2500 галлонов воды, энергии, эквивалентной галлону бензина, а также примерно 35 фунтов эродированной почвы. Более трети территории Северной Америки занимают пастбища, более половины обрабатываемой земли в США засеяно кормовыми растениями, более половины всей воды, потребляемой в США, уходит на сельскохозяйственных животных[309]. Во всех этих аспектах растительная пища куда менее требовательна к природным ресурсам и окружающей среде.

Для начала рассмотрим энергетическую проблему. Можно предположить, что сельское хозяйство – это способ использования плодородности почвы и энергии солнечного света для увеличения доступной нам энергии. В традиционном сельскохозяйственном производстве все так и происходит. Например, кукуруза в Мексике дает 83 калории на каждую потраченную калорию природного топлива. Однако в развитых странах сельское хозяйство куда больше зависит от углеводородного сырья. Самое энергоэффективное направление пищевой промышленности в США (речь снова о выращивании овса) приносит чуть менее 2,5 калории на калорию ископаемого топлива, картофель – чуть более 2 калорий, пшеница и соевые бобы – около 1,5. Однако даже эти скромные результаты – верх эффективности по сравнению с ситуацией в американском животноводстве, каждое направление которого потребляет значительно больше энергии, чем производит. Наименее затратное из них – пастбищное производство говядины – потребляет более 3 калорий углеводородного сырья на каждую произведенную калорию; самое затратное – производство говядины в откормочных загонах – более 33 калорий топлива на одну калорию продукта. Яйца, баранина, молоко и птица по энергоэффективности их производства располагаются между двумя этими направлениями. Иными словами, если говорить только об американском сельском хозяйстве, выращивание сельскохозяйственных культур здесь по меньшей мере в пять раз эффективнее пастбищного скотоводства, в 20 раз эффективнее птицеводства и более чем в 50 раз эффективнее производства говядины в откормочных загонах[310]. Животноводство в США держится лишь на том, что использует запасы солнечной энергии, миллионами лет хранившиеся в земле в виде нефти и угля. Это придает агробизнесу экономический смысл, поскольку мясо стоит дороже нефти; но с точки зрения долгосрочного рационального использования ограниченных ресурсов животноводство абсолютно бессмысленно.

Животноводство проигрывает растениеводству и в вопросе потребления воды. На производство фунта мяса уходит в 50 раз больше воды, чем на выращивание той же массы пшеницы[311]. Еженедельник Newsweek наглядно представил ситуацию: «На том объеме воды, который выпивает за свою жизнь тысячефунтовый бычок, мог бы свободно удержаться эсминец»[312]. Из-за потребностей животноводства высыхают крупные подземные водоемы, питающие водой многие засушливые районы Америки, Австралии и других стран. Например, в традиционном скотоводческом регионе, который тянется от западного Техаса до Небраски, снижается уровень грунтовых вод и высыхают колодцы, поскольку огромное подземное озеро Огалала – еще один ресурс, на создание которого, подобно нефти и углю, у природы ушли миллионы лет, – продолжает опустошаться ради производства мяса[313].

Не стоит забывать и о том, как животноводство сказывается на воде, которая в нем не используется. Согласно статистике Британской ассоциации водоохранных органов, в одном только 1985 году было зафиксировано более 3500 случаев загрязнения вод отходами с ферм. Вот лишь один из них: в свиноводческом хозяйстве прорвало цистерну, и в результате в реку Перри попала четверть миллиона литров свиного навоза; погибло 110 тысяч рыб. Более половины всех исков по поводу серьезных загрязнений рек водоохранные органы подавали против фермеров[314]. Это неудивительно, ведь небольшая фабрика по производству яиц (всего на 60 тысяч птиц) еженедельно производит 82 тысячи тонн помета, а от двух тысяч свиней за то же время остается 27 тонн навоза и 32 тонны мочи. Голландские фермы ежегодно производят 94 миллиона тонн навоза, при этом земля может безопасно впитать лишь 50 миллионов тонн. Как было подсчитано, если бы излишками навоза можно было наполнить грузовой состав, он растянулся бы на 16 тысяч километров от Амстердама до самых отдаленных берегов Канады. Но этот излишек никуда не вывозится; его выбрасывают на землю, и он загрязняет источники воды и убивает оставшуюся естественную растительность в скотоводческих районах Нидерландов[315]. В США сельскохозяйственные животные производят 2 миллиарда тонн экскрементов в год – примерно в 10 раз больше, чем люди. Половина приходится на животных, выращиваемых на промышленных фермах, где навоз не возвращается в землю естественным образом[316]. Вот что по этому поводу говорил один свиновод: «До тех пор, пока навоз как удобрение не станет дороже труда, он будет представлять для меня мало ценности»[317]. Так что навоз, который мог бы восстанавливать плодородие почв, вместо этого загрязняет реки и ручьи.

Но худшим из всех последствий производства мяса остается исчезновение лесов. Стремление расширить пастбища для животных всегда было главным мотивом для вырубки лесов. Так происходит и сейчас. В Коста-Рике, Колумбии, Бразилии, Малайзии, Таиланде и Индонезии дождевые леса уничтожаются ради того, чтобы скоту было где пастись. Но животных в этих странах выращивают на мясо вовсе не для того, чтобы прокормить бедные слои населения. Мясо продают богатым жителям городов или вовсе экспортируют. За последние 25 лет была вырублена почти половина тропических лесов Центральной Америки – в основном ради производства говядины для жителей Северной Америки[318]. Между тем около 90 % видов растений и животных на нашей планете обитает в тропиках – многие из них до сих пор даже не открыты учеными[319]. Если вырубка лесов продолжится нынешними темпами, все эти виды окажутся на грани вымирания. К тому же уничтожение деревьев приводит к эрозии почвы, увеличение поверхностного стока вызывает наводнения, крестьянам перестает хватать древесины на топливо, а количество осадков постепенно снижается[320].

Мы теряем леса именно в то время, когда начинаем понимать, насколько они необходимы. После засухи 1988 года в Северной Америке многие узнали об угрозе, которую представляет для нашей планеты парниковый эффект, во многом связанный с увеличением концентрации углекислого газа в атмосфере. Леса хранят огромные объемы углерода; подсчитано, что, несмотря на все вырубки, оставшиеся на планете леса по-прежнему удерживают в четыреста раз больше углерода, чем ежедневно попадает в атмосферу при сжигании углеводородного топлива. При вырубке леса углерод попадает в атмосферу в виде углекислого газа. А новые, растущие леса впитывают из атмосферы углекислый газ и удерживают его как вещество, необходимое для фотосинтеза. Вырубка лесов усиливает парниковый эффект, и наша единственная надежда на его смягчение заключается в масштабном восстановлении лесов в сочетании с мерами по сокращению выбросов углекислого газа[321]. Если победить парниковый эффект не удастся, то нашей планете в течение ближайших 50 лет грозит потепление, которое вызовет серьезные засухи, дальнейшую гибель лесов из-за изменения климата, вымирание множества видов, которые не смогут приспособиться к изменившимся условиям, и таяние полярных льдов, из-за которого, в свою очередь, поднимется уровень океана и будут затоплены прибрежные города и низменности. Повышение уровня океана на один метр приведет к затоплению 15 % территории Бангладеш, где сейчас живет 10 миллионов человек; под угрозой окажется существование некоторых островных государств Индийского и Тихого океанов, таких как Мальдивы, Тувалу и Кирибати[322].

Леса и мясные животные конкурируют за территорию. Растущий аппетит к мясу у жителей богатых стран означает, что агробизнес способен заплатить больше, чем те, кто выступает за сохранение или восстановление лесов. Мы в буквальном смысле играем в азартную игру, где на кону стоит будущее нашей планеты, – и все это ради гамбургеров!

Как далеко мы можем зайти? Необходимость радикально изменить свои пищевые привычки очевидна, – но должны ли мы есть исключительно растительную пищу? Где именно провести черту?

Устанавливать четкие границы всегда сложно. Я выскажу несколько предложений, но читатель может счесть их менее убедительными, чем мои высказывания по поводу более очевидных вещей. Вы должны сами решить, где провести черту, и ваше решение может не совпадать с моим. Но все это не имеет большого значения. Мы как-то отличаем лысых людей от тех, кто еще не облысел, не разбирая тщательно каждый отдельный случай. Для нас важно достичь согласия по основным вопросам.

Я надеюсь, что все, кто дочитал до этого абзаца, уже осознали моральную необходимость отказа от покупки и употребления мяса и других продуктов животного происхождения, произведенных на современных промышленных фермах. Это самый простой шаг – тот абсолютный минимум, который по силам любому, кто способен выйти за узкие рамки личных интересов.

Что же подразумевает этот минимум? Он означает, что во всех случаях, когда нам доподлинно неизвестно происхождение конкретного продукта, следует избегать употребления курятины, индюшатины, крольчатины, свинины, телятины, говядины и яиц. В настоящее время интенсивными методами почти не производится баранина; но иногда ягнят все же выращивают в загонах, а в будущем это станут делать чаще. Вероятность того, что говядина на вашем столе «произведена» в откормочном загоне или любом другом закрытом помещении (или же убитое животное когда-то паслось на месте вырубленного дождевого леса), зависит от страны, где вы живете. В принципе возможно найти мясо не с промышленной фермы, но если вы живете не в сельской местности, это потребует немалых усилий. Большинство торговцев мясом не имеют представления о том, в каких условиях выращивались животные, куски которых они продают. В некоторых случаях, например в птицеводстве, традиционные методы так давно канули в Лету, что купить цыпленка, который имел возможность свободно бродить по двору, практически невозможно; телятина же – это мясо, которое попросту не может производиться гуманными методами. Даже если мясо называют «органическим», это порой означает лишь то, что животные не получали обычные дозы антибиотиков, гормонов и других медикаментов, – слабое утешение для существа, которое не могло гулять на свежем воздухе. Что касается яиц, то яйца от кур свободного выгула широко доступны во многих странах, хотя в США их найти все еще трудно.

Перестав есть курятину, свинину, телятину, говядину и яйца фабричного производства, вы сможете сделать следующий шаг – отказаться от употребления в пищу других убитых птиц и млекопитающих. Это лишь небольшой шажок, поскольку почти все птицы и млекопитающие, которые входят в наш обычный рацион, выращиваются в промышленных масштабах. Люди, которые не понимают, каким разнообразным и полноценным может быть рацион вегетарианца, могут счесть это слишком большой жертвой. Им я могу лишь предложить попробовать. Купите хорошую кулинарную книгу, и вы обнаружите, что вегетарианство вовсе не требует жертв. Поводом сделать дополнительный шаг может быть как убеждение в том, что неправильно убивать живых существ ради услады своих вкусовых рецепторов, так и понимание того, что страдают даже те животные, которых не разводили интенсивными методами, – их страдания описаны в предыдущей главе.

Теперь перед нами встают более сложные вопросы. На какой отметке эволюционной шкалы провести черту? Можно ли есть рыбу? А как насчет креветок? Устриц? Для ответа на эти вопросы нужно помнить о главном принципе, лежащем в основе нашей заботы о других видах животных. Как я уже говорил в первой главе, чтобы иметь право не учитывать интересы других существ, необходима уверенность в том, что эти интересы у них отсутствуют. А это означает – в строгом, не метафорическом смысле, – что животное должно быть способно страдать или испытывать удовольствие. Если оно способно страдать, то не может быть никакого морального оправдания для пренебрежения его чувствами или для отказа учитывать их наравне с чувствами других существ. Верно и обратное: если существо не способно страдать или наслаждаться, то у него нет и интересов, которые стоило бы учитывать.

Итак, проблема определения границы связана с пониманием того, когда можно с уверенностью утверждать, что живое существо не может страдать. Ранее в этой книге, говоря о свидетельствах того, что животные других видов способны страдать, я отмечал два признака этой способности: поведение животного – когда оно корчится, кричит, пытается увернуться от источника боли и т. д.; и сходство нервной системы животного с нашей собственной. По мере продвижения вниз по эволюционной шкале мы видим, что свидетельств способности чувствовать боль становится все меньше. Для птиц и млекопитающих таких свидетельств предостаточно. У рептилий и рыб нервная система во многом отличается от нервной системы млекопитающих, но по своей структуре, состоящей из идущих к центру нервных путей, они практически одинаковы. У рыб и рептилий наблюдается почти такое же болевое поведение, как и у млекопитающих. У многих видов оно даже сопровождается голосовыми сигналами, хотя нашему уху они не слышны. Рыбы, например, издают различные звуковые вибрации, среди которых исследователи смогли различить несколько сигналов, в том числе означающих тревогу и недовольство[323]. Рыбы также проявляют признаки страданий, когда их вынимают из воды и они бьются в сети или на сухой земле, пока не умирают. Безусловно, только из-за того, что рыбы не кричат и не воют так, чтобы мы их слышали, порядочные во многих отношениях люди считают приятным времяпрепровождением сидение у воды с удочкой, когда рядом в мучениях медленно умирает уже пойманная рыба.

В 1976 году британское Королевское общество защиты животных от жестокого обращения учредило независимый совет по изучению охоты и рыболовства. Возглавил совет лорд Медуэй, известный зоолог, а в его состав вошли эксперты, не состоящие в самом обществе. В ходе работы были детально изучены данные, касающиеся болевых ощущений у рыб, и совет пришел к однозначному выводу: доказательства того, что рыбы чувствуют боль, столь же убедительны, что и свидетельства наличия болевых ощущений у других позвоночных[324]. Те, кого больше беспокоит причинение боли, чем убийство, могут спросить: если рыба может страдать, то насколько она действительно страдает во время коммерческого лова? Может показаться, что рыбы, в отличие от птиц и млекопитающих, не страдают в процессе выращивания для нашего стола, поскольку рыб обычно вообще не разводят: люди появляются в их жизни, только чтобы выловить их и убить. На самом деле это не совсем так. Рыбоводство – не менее интенсивная отрасль промышленности, чем выращивание телят в откормочных загонах, – быстро набирает обороты. Начиналось все с пресноводной форели, но затем в Норвегии разработали технологию разведения лосося в клетках в море, а в других странах этот метод был взят на вооружение для выращивания самых разных морских рыб. Возможные угрозы благополучию рыб – излишняя плотность, неудовлетворенная потребность в миграциях, стресс при транспортировке и т. д. – пока еще не изучены. Но даже если говорить только о рыбе, выловленной естественным образом, ее смерть гораздо более ужасна, чем, например, смерть цыплят, поскольку рыбу просто вытаскивают из воды и оставляют умирать. Из-за того, что их жабры могут извлекать кислород только из воды, но не из воздуха, вне воды рыбы задыхаются. Рыба, которая продается в ближайшем к вам супермаркете, скорее всего, медленно умерла от недостатка кислорода. Если это глубоководная рыба, которую вытащили сетью траулера, она могла умереть мучительной смертью от декомпрессии.

Если рыба вылавливается в открытом водоеме, а не разводится специально, то экологический аргумент против употребления в пищу животных, выращенных интенсивными методами, к ней неприменим. Мы не кормим рыбу в океане зерном или соевыми бобами. Но есть и другой экологический аргумент – против масштабного коммерческого рыболовства в океанах в его нынешнем виде. Он состоит в том, что в последние годы объемы промысловой рыбы значительно сократились. Некогда водившиеся в изобилии виды рыб – сельдь в Северной Европе, сардины в Калифорнии и пикша в Новой Англии – ныне встречаются так редко, что с коммерческой точки зрения уже могут считаться вымершими. суда регулярно прочесывают рыбные места частыми сетями, в которые попадается все подряд. Нецелевые виды рыбы – «мусор» с точки зрения рыбаков – могут составлять до половины улова[325]. Их тушки просто выбрасывают за борт. Поскольку траловый лов рыбы состоит в том, что частую сеть опускают на прежде нетронутое дно океана, это нарушает хрупкую экосистему морского дна. Как и другие способы получения животного белка, такой лов связан с тратой углеводородного топлива и требует больше энергии, чем производится в результате[326]. Кроме того, в сети, предназначенные для ловли тунца, каждый год попадают тысячи дельфинов; запутавшись, они не могут выплыть и погибают. Помимо вреда, который наносит избыточный лов экологии океана, налицо печальные последствия и для людей. По всему миру исчезают прибрежные деревеньки, некогда жившие рыболовным промыслом: их традиционный источник пищи и дохода попросту истощается. Одна и та же печальная картина наблюдается и на западном побережье Ирландии, и в Мьянме, и в Малайзии. Рыболовная промышленность развитых стран стала еще одной формой перераспределения доходов от бедных к богатым.

Поэтому мы должны перестать есть рыбу – как из сочувствия к самим рыбам, так и ради благополучия людей. Безусловно, те, кто продолжает употреблять ее в пищу, но отказывается от мяса других животных, уже сделали большой шаг на пути преодоления видизма; но те, кто отказался и от рыбы, продвинулись еще дальше.

Если же говорить не о рыбе, а о других морских существах, традиционно употребляемых нами в пищу, то в их способности испытывать боль мы уже не можем быть полностью уверены. Нервная система ракообразных (креветок, омаров, крабов) серьезно отличается от нашей. Однако доктор Джон Бейкер, зоолог из Оксфордского университета и член Королевского общества, утверждает, что у этих животных очень развиты органы чувств, они обладают сложной нервной системой, их нервные клетки очень похожи на наши, а реакция на определенные стимулы наступает незамедлительно и проявляется интенсивно. Поэтому доктор Бейкер уверен, что, например, омары способны чувствовать боль. Он также отмечает, что стандартный метод умерщвления омара – бросание его в кипящую воду – может в течение двух минут вызывать у животного невыносимые страдания. Он экспериментировал и с другими методами, которые порой называют более гуманными: помещал в холодную, медленно подогревающуюся воду или оставлял в пресной воде, пока омары не переставали двигаться. Выяснилось, что оба способа вызывают продолжительную агонию и, судя по всему, заставляют животное мучиться[327]. Если ракообразные способны страдать, то их многочисленные страдания могут быть связаны не только с болезненным способом умерщвления, но и с их транспортировкой и нахождением в живом виде на прилавках магазинов. Чтобы сохранить ракообразных в свежем виде, их зачастую упаковывают в контейнеры живьем, сваливая друг на друга. Поэтому, даже если их способность чувствовать боль окончательно не подтверждена, сам факт, что они могут страдать, наряду с отсутствием необходимости их есть, говорит о том, что сомнения должны трактоваться в их пользу.

Устрицы, вонголе, мидии, морские гребешки – это моллюски, а моллюски в целом очень примитивные организмы. (Впрочем, есть исключение: осьминог тоже моллюск, но он гораздо более развит и, вероятно, способен чувствовать больше, чем его дальние сородичи.) Сомнения в том, что устрицы способны чувствовать боль, вполне обоснованны, и в первом издании этой книги я писал, что если и можно провести где-то границу чувствительности, то она, вероятно, будет пролегать между креветками и устрицами. Поэтому я продолжал периодически есть устриц, мидий и морских гребешков даже после того, как в целом перешел на вегетарианство. Но пока мы не можем с уверенностью сказать, что эти существа чувствуют боль, мы не можем утверждать и обратного. Более того, если они все же ее ощущают, то ради одной порции устриц или мидий на нашем столе боль испытывает сразу несколько животных. Поскольку вовсе не трудно отказаться от их употребления в пищу, я теперь думаю, что лучше так и поступить[328].

Вот мы и приблизились к нижней ступени эволюционной шкалы – ведь нас интересовали животные, которые обычно входят в рацион человека. Теперь нам остается только вегетарианская диета. Однако в традиционный вегетарианский рацион все же входят продукты животного происхождения – яйца и молоко. Из-за этого некоторые упрекают вегетарианцев в непоследовательности: ведь слово «вегетарианство» одного корня со словом vegetable – «растительный», а значит, вегетарианцы должны есть только растительную пищу. Но такая критика – лишь словесная придирка, и с исторической точки зрения она несправедлива. Термин «вегетарианец» вошел в употребление после основания Вегетарианского общества в Англии в 1847 году. Поскольку правилами этого общества допускалось употребление яиц и молока, термин «вегетарианец» вполне применим к тем, кто ест эти продукты животного происхождения. Однако есть и те, кто признает этот лингвистический аргумент и отказывается не только от мяса, но и от молока и молочных продуктов: они называют себя «веганами». Впрочем, вопрос терминологии не так важен. Важно понять, насколько этично есть эти продукты животного происхождения. А это уже вопрос не праздный, поскольку вполне возможно полноценно питаться, не употребляя вообще никаких продуктов животного происхождения: этот факт не слишком широко известен, хотя большинство людей уже понимают, что вегетарианцы могут жить долго и счастливо. О проблемах правильного питания я расскажу в конце этой главы; пока же достаточно сказать, что мы можем обойтись без яиц и молока. Но есть ли причины так поступать?

Как мы уже знаем, производство яиц – одно из самых безжалостных и интенсивных направлений современного промышленного сельского хозяйства. Оно основано на бесконечной эксплуатации кур-несушек, чтобы те производили как можно больше яиц при наименьших затратах производителя. Наш моральный долг бойкотировать эту продукцию ничуть не меньше, чем моральный долг бойкотировать произведенные интенсивными методами свинину или курятину. Но как быть с яйцами от кур на свободном выгуле, если мы можем найти такие яйца на прилавках? Здесь этических препятствий куда меньше. Несушки обеспечены как укрытием, так и местом для прогулок и копания в земле – всем, что им нужно для комфортной жизни. Они, судя по всему, не возражают против того, чтобы кто-то забирал их яйца. Главная проблема здесь связана с тем, что самцов яйценоских пород убивают сразу после появления на свет, а самих несушек умерщвляют, когда они перестают продуктивно нестись. Таким образом, вопрос состоит в том, оправдывает ли благополучная жизнь кур-несушек (а также полезные свойства яиц, которые мы употребляем в пищу) те убийства, которые совершаются в рамках системы их разведения. Ответ на этот вопрос будет зависеть от того, считаете ли вы допустимым убийство при отсутствии страданий. В последней главе этой книги вы найдете анализ философских проблем, связанных с этим аспектом[329]. По изложенным выше причинам сам я не возражаю против производства яиц, если куры находятся на свободном выгуле.

Иные проблемы связаны с молоком и молочными продуктами – например, сыром и йогуртами. Как мы знаем из третьей главы, процесс производства молока вызывает многочисленные страдания у коров и их телят: здесь и необходимость в постоянной беременности коровы, и отлучение телят от матери, и распространение безвыпасного содержания на фермах, и болезни и стрессы животных, вызванные тем, что коров держат на очень жирном рационе для увеличения удоев; существует и риск еще большего стресса из-за инъекций бычьего гормона роста.

В принципе человек вполне может обойтись без молочных продуктов. Во многих регионах Азии и Африки единственным молоком, употребляемым человеком, остается материнское, которым он питается в раннем детстве. У многих взрослых в этих регионах отсутствует способность к перевариванию лактозы, содержащейся в молоке, и употребление молока вызывает у них заболевания. Китайцы и японцы много лет готовят те блюда, в которых мы используем молоко, из сои. Сейчас соевое молоко широко доступно и в западных странах, а мороженое из тофу популярно среди тех, кто пытается сократить потребление жира и холестерина. Есть даже сыры, спреды и йогурты из сои.

Таким образом, веганы справедливо заявляют, что мы не нуждаемся в молочных продуктах. Эти люди на своем примере подтверждают практичность и полезные для здоровья свойства рациона, в котором полностью исключены продукты эксплуатации животных. В то же время нужно отметить, что в современном видистском обществе не так-то просто твердо придерживаться того, что считаешь этически правильным. Разумный и надежный план действий – постепенное изменение рациона в удобном для себя темпе. Хотя в теории все молочные продукты заменяемы, на практике в западном обществе гораздо сложнее исключить из рациона одновременно мясо и молоко, чем одно только мясо. Пока вы не начнете вчитываться в этикетки, отыскивая в составе продукта ингредиенты молочного происхождения, вы ни за что не поверите, как много продуктов их содержит. Проблемой может стать даже сэндвич с помидором – ведь он наверняка будет намазан маслом или маргарином, в состав которого входит сыворотка или обезжиренное молоко. С одной стороны, животные мало выиграют от того, что вы откажетесь от мяса и фабричных яиц, но взамен начнете есть больше сыра. С другой стороны, существует если не идеальная, то, по крайней мере, разумная и практичная стратегия:

• замените мясо растительной пищей;

• замените фабричные яйца яйцами от кур на свободном выгуле, если они доступны; в противном случае откажитесь от яиц;

• замените молоко и сыр соевым молоком, тофу и другими растительными продуктами, но не считайте необходимым любой ценой избегать всех блюд, в состав которых входят молочные продукты.

Побороть видизм в своих пищевых привычках за один раз практически невозможно. Те, кто придерживается изложенной здесь стратегии, однозначно заявляют о своей поддержке движения против эксплуатации животных. Самая неотложная задача движения за права животных состоит в том, чтобы убедить в необходимости этого шага как можно больше людей. В этом случае бойкот широко распространится и привлечет внимание общества. Если из похвального желания поскорее прекратить любую эксплуатацию животных мы будем заявлять, что люди, не отказавшиеся от молочных продуктов, ничем не лучше мясоедов, это отвратит многих даже от первого шага, а значит, эксплуатация животных сохранится на том же уровне.

Таковы ответы на некоторые вопросы, которыми задаются противники видизма, решая, что они могут есть, а чего есть не должны. Как я уже говорил в начале этой главы, все мои замечания здесь следует считать не более чем предложениями. Настоящие противники видизма вполне могут не соглашаться с какими-то деталями. Если мы достигли согласия по принципиальным вопросам, эти расхождения не должны отвлекать нас от общей цели.

Многие люди готовы признать, что для вегетарианства имеются веские основания. Однако слишком часто возникает разрыв между убеждениями и действиями, которые необходимы для того, чтобы порвать с привычками всей жизни. И этот разрыв не преодолеть с помощью книг; лишь от нас самих зависит, сумеем ли мы воплотить наши идеи в жизнь. Но на нескольких следующих страницах я попытаюсь сократить этот разрыв. Моя цель – упростить для читателя переход со всеядного рациона на вегетарианский и сделать последний более привлекательным. Я хочу, чтобы читатель не смотрел на смену рациона как на печальную необходимость, а заинтересовался бы новой необычной кухней, изобилующей свежими продуктами и необычными блюдами без мяса. Эти блюда из Европы, Китая и с Ближнего Востока настолько разнообразны, что по сравнению с ними обычная диета из мяса, мяса и снова мяса, распространенная на Западе, покажется скучной и безвкусной. Вкус вегетарианских блюд дополнительно улучшается от осознания того, что их аромат и питательные свойства дарованы самой землей и не потребовали ни траты ее ресурсов, ни страданий и смертей чувствующих существ.

Вегетарианство несет с собой новое отношение к пище, растениям и природе. Мясо портит нашу еду. Как ни крути, основа нашего обычного мясного обеда поступает с бойни, истекая кровью. Если не переработать или не заморозить мясо, оно портится и плохо пахнет. Когда мы съедаем его, оно тяжелым грузом опускается в желудок и мешает нормальному пищеварению, пока через несколько дней мы после долгой борьбы не выведем его из организма[330]. Если же мы едим растительную пищу, еда обретает иные качества. Мы берем у земли продукты, которые созданы для нас и легко усваиваются нашим организмом. Без мяса, которое притупляет вкусовые ощущения, мы с чувством удовольствия вкушаем свежие овощи прямо с грядки. Мне лично так понравилась идея самому выращивать себе обед, что вскоре после того, как я стал вегетарианцем, я взрыхлил небольшой участок земли на заднем дворе нашего дома и посадил немного овощей. Раньше я и не подумал бы об этом, но некоторые мои друзья-вегетарианцы уже завели себе огороды. Так отказ от мяса приблизил меня к природе.

Кулинарией я заинтересовался только после перехода к вегетарианству. Тем, кто вырос на обычном англосаксонском рационе, в котором основное блюдо состоит из мяса и гарнира из пары передержанных овощей, отказ от мяса позволит развить воображение. Когда я публично выступаю по проблемам, поднятым в этой книге, меня часто спрашивают, чем можно заменить мясо. Сам вопрос говорит о том, что человек мысленно выбрасывает из своей тарелки кусок мяса, и когда там остается только картофельное пюре или вареная капуста, он пытается понять, что же положить взамен. Может, соевые бобы?

Наверняка есть и те, кому придется по вкусу такое блюдо, но в целом лучше переосмыслить саму идею главного блюда и сделать так, чтобы оно состояло из смеси многих ингредиентов (например, содержало салат). Так, хорошие китайские блюда представляют собой сочетания высокобелковых продуктов (в вегетарианской кухне это могут быть тофу, орехи, стручковая фасоль, грибы или пшеничная клейковина) со свежими, слегка поджаренными овощами и рисом. В индийском карри источником белка служит чечевица; в сочетании с бурым рисом и кусочками свежего огурца это столь же вкусное блюдо, как и итальянская вегетарианская лазанья с салатом. Можно даже сделать фрикадельки из тофу и украсить ими спагетти. Более простые блюда готовятся из цельных зерен и овощей. Большинство жителей Запада не привыкли есть пшено, цельнозерновую пшеницу или гречку, но на основе этих круп можно приготовить блюда, которые приятно разнообразят рацион. В первом издании этой книги я приводил несколько рецептов и советов, касающихся вегетарианской кулинарии, чтобы облегчить читателям переход к новому рациону, тогда еще весьма непривычному; но в последующие годы вышло так много великолепных кулинарных книг, что моя помощь в этом вопросе уже не кажется необходимой. Поначалу многим бывает трудно изменить отношение к еде. Чтобы привыкнуть к блюдам без акцента на вкус плоти животного, может потребоваться время; но как только это случится, у вас будет такой богатый выбор интереснейших новых блюд, что вы забудете о том, что когда-то не могли обойтись без мяса.

Люди, подумывающие о вегетарианстве, часто беспокоятся не только о вкусовых качествах блюд, но и о том, будет ли их питание сбалансированным. Для такого беспокойства нет оснований. Во многих регионах мира существуют полностью вегетарианские культуры, и люди там не менее, а порой и более здоровы, чем их всеядные соседи. Строгие последователи индуизма остаются вегетарианцами вот уже более двух тысяч лет. Махатма Ганди всю жизнь был вегетарианцем, и ему было под восемьдесят, когда его активную жизнь прервала пуля убийцы. В Великобритании, где официальное вегетарианское движение существует уже более 140 лет, есть вегетарианцы в третьем и четвертом поколении. Многие знаменитые вегетарианцы, такие как Леонардо да Винчи, Лев Толстой и Джордж Бернард Шоу, прожили долгую и невероятно плодотворную жизнь. Более того, очень многие долгожители не ели или почти не ели мяса. Жители эквадорской долины Вилькабамба нередко преодолевают столетний рубеж: ученые обнаружили там людей в возрасте 123 и 142 лет, которые едят меньше 30 граммов мяса в неделю. В ходе исследования всех жителей Венгрии, достигших столетнего возраста, выяснилось, что большинство из них вегетарианцы[331]. Тот факт, что мясо не является необходимым продуктом для поддержания физической выносливости, подтверждает длинный список отказавшихся от него успешных спортсменов. Среди них – олимпийский чемпион по плаванию на длинные дистанции Маррей Роуз, знаменитый финский стайер Пааво Нурми, звезда баскетбола Билл Уолтон, триатлонист и «железный человек» Дэйв Скотт и олимпийский чемпион в беге на 400 метров с барьерами Эдвин Мозес.

По словам многих людей, ставших вегетарианцами, они чувствуют себя более спортивными, здоровыми и бодрыми, чем прежде, когда ели мясо. Этот факт подтверждается множеством новых исследований. В отчете по вопросам питания и здоровья главного санитарного врача США за 1988 год цитируется масштабное исследование, которое показало, что смертность от инфаркта у вегетарианцев в возрасте от 35 до 64 лет составляет лишь 28 % от общей смертности американцев этой возрастной группы. Среди вегетарианцев более старшего возраста этот показатель тоже оказался ниже, чем у их всеядных соотечественников. В ходе того же исследования выяснилось, что у вегетарианцев, не отказавшихся от яиц и молочных продуктов, уровень холестерина в крови на 16 % меньше, чем у мясоедов, а у веганов – на 29 % меньше. В отчете рекомендовалось в первую очередь сократить потребление холестерина и жиров (особенно насыщенных) и увеличить потребление цельнозерновых культур и круп, овощей (в том числе сушеных бобов и гороха) и фруктов. Рекомендация сократить потребление продуктов, содержащих холестерин и насыщенные жиры, – это, по сути, совет избегать мяса (за исключением разве что курятины без кожи), сливок, масла и прочих молочных продуктов, кроме обезжиренных[332]. Этот отчет подвергся широкой критике за то, что в нем не содержалось никакой конкретики, – а расплывчатые формулировки, по всей видимости, появились под лоббистским давлением таких групп, как Национальная ассоциация скотоводов и Совет по молочной промышленности[333]. Однако лобби не смогло помешать появлению раздела о раке, где говорилось, что исследования выявили связь между раком груди и потреблением мяса, а также между мясоедением, особенно потреблением говядины, и раком толстой кишки. Американская кардиологическая ассоциация уже много лет рекомендует жителям США сократить потребление мяса[334]. Схемы диетического питания, разработанные для здоровья и долголетия, – например, диета Притыкина и диета Макдугалла, – тоже полностью или по большей части вегетарианские[335].

Эксперты-диетологи больше не спорят о том, является ли мясо необходимым компонентом нашего рациона, – они уже признали, что это не так. Если потребители все еще считают, что должны обязательно есть мясо, это заблуждение вызвано их невежеством, и чаще всего оно связано с непониманием природы белка. Мы нередко слышим, что белок – важный компонент здорового рациона, а мясо богато белком. Оба эти утверждения верны, но есть и два других факта, о которых, однако, говорят реже. Во-первых, американцы в среднем едят слишком много белка: его потребление на 45 % превышает максимум, рекомендованный Национальной академией наук. По другим оценкам, большинство американцев едят в два-четыре раза больше мяса, чем может усвоить их организм. Избыточный белок не запасается, часть его выводится из организма с экскрементами, а другая часть преобразуется в углеводы – довольно дорогой способ увеличить их потребление[336].

Во-вторых, мясо – лишь один из множества источников белка, отличающийся в основном своей дороговизной. Когда-то считалось, что мясной белок обладает особыми качествами, но уже в 1950 году диетологическая комиссия Британской медицинской ассоциации заключила:

Общепризнано, что не имеет значения, из какого источника организм получает белок – из растительной пищи или животной, главное, чтобы он был представлен необходимым сочетанием своих компонентов в усвояемой форме[337].

Недавние исследования лишний раз подтвердили справедливость этого вывода. Теперь мы знаем, что пищевая ценность белка обусловлена незаменимыми аминокислотами, которые в нем содержатся, поскольку именно они определяют, сколько белка может усвоить организм. Хотя животная пища, особенно яйца и молоко, действительно обладает весьма сбалансированным составом аминокислот, широкий спектр этих компонентов содержится и в растительной пище – например, в соевых бобах и орехах. Более того, если употреблять сразу несколько разных видов растительного белка, легко получить блюдо, которое полностью заменит блюдо, содержащее животный белок. Этот принцип называется комплементарностью белков, но для его практического применения не нужны глубокие познания в диетологии. Крестьянин, который ест бобы или чечевицу с рисом или кукурузой, неосознанно задействует механизм комплементарности белков, так же как и мать, которая дает ребенку бутерброд из цельнозернового хлеба с арахисовым маслом. Арахис и пшеница содержат разные виды белка, которые взаимодействуют между собой таким образом, что при их одновременном употреблении организм в итоге получает белка больше, чем если бы эти разные продукты были съедены по отдельности. Но даже без комплементарного эффекта от сочетания различных белков в большинстве растительных продуктов – не только в орехах, горохе и бобах, но и в пшенице, рисе и картофеле – содержится достаточное количество белка, чтобы покрыть потребность нашего организма в этом питательном веществе. Если избегать нездоровой пищи, богатой исключительно сахарами и жирами, то единственным способом недополучить белок будет диета с недостаточным количеством калорий[338].

Белок – не единственное питательное вещество, содержащееся в мясе, но прочие вещества легко получить и из вегетарианских блюд. Только веганам, которые вообще не едят никаких продуктов животного происхождения, нужно проявить предусмотрительность. Есть одно – и только одно – необходимое организму вещество, которое невозможно получить из растительных продуктов. Это витамин B_12, который присутствует в яйцах и молоке, но не усваивается из растительной пищи. Однако он содержится в водорослях – например, в ламинарии; в соевом соусе, производимом по традиционной японской технологии ферментирования, и в темпе – ферментированном соевом продукте, который употребляется в Азии, а сегодня доступен во многих магазинах здорового питания на Западе. Возможно, этот витамин также вырабатывается микроорганизмами в наших внутренних органах. Лабораторные исследования показали, что у веганов, которые много лет не употребляли продукты, являющиеся источником B_12, уровень этого витамина в крови по-прежнему находится в пределах нормы. Но на всякий случай, чтобы избежать его дефицита, можно принимать недорогие аптечные препараты, содержащие этот витамин. Для производства таблеток он выделяется из бактерий, живущих на растениях. Изучение здоровья детей из веганских семей показало, что после отлучения от груди у них сохраняется нормальный уровень витамина В_12, если они получают его в виде добавки, а не с животной пищей[339].

В этой главе я попытался ответить на самые легкие вопросы о вегетарианстве. Но некоторые люди испытывают глубокое внутреннее сопротивление, заставляющее их медлить с отказом от мяса. Одна из возможных причин – боязнь прослыть чудаком среди знакомых. Когда мы с женой задумались о вегетарианстве, то обсуждали и эту проблему. Мы боялись, что из-за этого отдалимся от друзей, поскольку в то время никто из наших давних знакомых не был вегетарианцем. Конечно, то, что мы оба одновременно решили стать вегетарианцами, сильно упростило ситуацию, но оказалось, что беспокоиться нам вообще не стоило. Мы объяснили свое решение друзьям, и они поняли, что у нас есть на то причины. Не все из них стали вегетарианцами, но они не прекратили быть нашими друзьями; напротив, им, как мне кажется, нравилось приглашать нас на обед и показывать, что они отлично могут готовить и немясную пищу. Допускаю, появятся люди, которые сочтут вас чудаками. Сейчас, правда, это менее вероятно, чем несколько лет назад, ведь сегодня вегетарианцев стало намного больше. Но даже если это случится, помните: вы в хорошей компании. Все великие реформаторы – первые противники работорговли, националистических войн, четырнадцатичасового детского труда на фабриках эпохи Промышленной революции – носили ярлыки чудаков, навешенные теми, кто был заинтересован в бесправии других и кому противостояли эти люди.

Глава 5

Власть человека

Краткая история видизма

ЧТОБЫ ПОКОНЧИТЬ С ТИРАНИЕЙ, прежде всего необходимо понять ее суть. В практическом смысле господство человеческого вида над всеми прочими выражается так, как описано во второй и третьей главах этой книги, а еще, например, в убийстве диких животных для развлечения или ради меха. И это не единичные случаи, а последовательное проявление мировоззренческой позиции нашего биологического вида – свойственного нам как доминирующему виду отношения к другим животным.

В этой главе мы увидим, как в разные эпохи выдающиеся мыслители Запада формулировали и аргументировали позицию по отношению к животным, которую впоследствии унаследовали и мы. Я сосредоточился на западных мыслителях не потому, что считаю другие культуры ущербными, – напротив, если судить по отношению к животным, то верно обратное, – а потому, что за последние два-три столетия западные идеи распространились из Европы по всему миру и легли в основу мышления жителей большинства современных государств, как коммунистических, так и капиталистических.

Хотя материалы, которые приводятся в этой главе, носят исторический характер, я цитирую их не ради экскурса в историю. Если какое-либо представление настолько глубоко укоренилось в нашем сознании, что мы считаем его безусловной истиной, то бросить вызов этому представлению – значит рискнуть показаться смешным. Можно попытаться сокрушить самоуверенность сторонников традиционного подхода к животным лобовой атакой – и я предпринял такую попытку в предыдущих главах. Альтернативная стратегия – показать ущербность господствующего подхода, раскрыв его исторические корни.

Суждения прежних поколений о животных уже не кажутся убедительными, поскольку основаны на устаревших религиозных, моральных и метафизических представлениях. Поскольку сейчас мы защищаем нашу позицию по отношению к животным не так, как Фома Аквинский защищал свою, мы можем предположить, что святой Фома прибегал к религиозным, моральным и метафизическим идеям своего времени, чтобы прикрыть ими эгоистичное представление людей о других животных как о вещах. Если мы поймем, что в прошлом правильными и естественными считались такие представления, которые сейчас выглядят идеологическим оправданием эгоизма, но при этом не сможем отрицать, что сами в своих корыстных целях продолжаем использовать животных, нарушая их базовые интересы, то, быть может, нам удастся более скептически взглянуть на те оправдания наших практик, которые мы сами до сих пор считали истинными и естественными.

Корни сложившегося на Западе отношения людей к животным следует искать в двух традициях: иудейской и античной. Эти традиции слились в христианстве, и именно через христианство соответствующие идеи распространились по Европе. Более просвещенный подход к отношению к животным развивался постепенно, с появлением мыслителей, чьи взгляды были относительно независимы от церкви; в фундаментальном отношении мы все еще не освободились от представлений, которые безраздельно господствовали в Европе вплоть до XVIII века. Исторический экскурс, таким образом, мы можем разделить на три этапа: дохристианский; христианский; эпоха Просвещения и дальнейшие периоды.

Дохристианская мысль

Сотворение мира кажется неплохой точкой отсчета. Библейская история творения проливает свет на природу взаимоотношений человека и животных с точки зрения древних евреев. Это великолепный пример мифа, отражающего реальность:

И сказал Бог: да произведет земля душу живую по роду ее, скотов, и гадов, и зверей земных по роду их. И стало так. И создал Бог зверей земных по роду их, и скот по роду его, и всех гадов земных по роду их. И увидел Бог, что это хорошо.

И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему, и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле.

И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их.

И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле[340].

Согласно Библии, Бог сотворил человека по своему образу и подобию. Можно говорить и о том, что это человек сотворил Бога по своему образу. Так или иначе, из этого следует, что человек занимает особое место во Вселенной – как существо, которое, в отличие от всех остальных, подобно Богу. Более того, утверждается, что Бог дал человеку власть над всеми живыми тварями. Правда, в Эдеме эта власть, вероятно, не предполагала убийство других животных ради пропитания. Из стиха 29 главы 1 книги Бытие следует, что первые люди питались травами и древесными плодами, а Эдем часто изображается как идеальный мир, в котором нет места никаким убийствам. Человек владычествовал, но в этом земном раю его власть была благодетельной.

После грехопадения (за которое, согласно Библии, несут ответственность женщина и животное) убийство животных, очевидно, было разрешено. Сам Бог одел Адама и Еву в шкуры животных, прежде чем изгнать их из Эдема. Их сын Авель был пастухом и приносил Господу жертвы из своего стада. Затем начался потоп, и почти весь тварный мир был стерт с лица земли – в наказание людям за их прегрешения. Когда воды отступили, Ной отблагодарил Бога, принеся в жертву «из всякого скота чистого и из всех птиц чистых». В ответ Бог благословил Ноя и окончательно узаконил власть человека:

И благословил Бог Ноя и сынов его и сказал им: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю [и обладайте ею]; да страшатся и да трепещут вас все звери земные, [и весь скот земной,] и все птицы небесные, все, что движется на земле, и все рыбы морские: в ваши руки отданы они; все движущееся, что живет, будет вам в пищу; как зелень травную даю вам все…[341]

Такая позиция по отношению к животным других видов изложена в древнееврейских писаниях. Здесь вновь появляется любопытный намек на то, что в первоначальном состоянии невинности мы были вегетарианцами и питались только «зеленой травой», но после грехопадения, дальнейшего беззакония и потопа нам было разрешено включить в свой рацион животных. Хотя это разрешение подразумевало признание владычества человека, со временем начинает развиваться более сострадательное направление мысли. Пророк Исаия осудил принесение животных в жертву, и в Книге пророка Исаии содержится чудесное описание тех времен, когда возляжет волк с агнцем, лев будет питаться соломой, как вол, и они «не будут делать зла и вреда на всей святой горе». Однако это лишь утопическая картина, а не жесткое предписание. В других стихах Ветхого Завета содержатся намеки на дружелюбное отношение к животным, так что можно предположить, что беспричинная жестокость запрещалась, а «власть» больше напоминала «попечительство», при котором человек отвечал за благополучие тех, кто оказался под его властью, перед самим Богом. Однако серьезных возражений против изложенной в книге Бытие общей идеи о том, что человек – венец творения и Бог наделил его правом убивать и есть других животных, не высказывается.

Вторая древняя традиция западной мысли – греческая. Здесь мы наблюдаем противоборствующие тенденции. Греческая философия не была однородной – в ней соперничали разные школы, каждая из которых опиралась на учение своего великого основателя. Один из таких основателей, Пифагор, был вегетарианцем и призывал последователей относиться к животным с уважением – вероятно, из-за своей веры в то, что в животных переселяются души умерших людей. Но важнейшей из школ была школа Платона и его ученика Аристотеля.

Хорошо известно, что Аристотель поддерживал рабство: он считал, что некоторые люди по природе своей рабы и что рабство для них и справедливо, и естественно. Я говорю здесь об этом не для того, чтобы дискредитировать Аристотеля, а потому, что это важно для понимания его отношения к животным. Аристотель считал, что животные существуют для того, чтобы приносить пользу людям, хотя, в отличие от автора Бытия, он не видит глубокой пропасти между человеком и прочими представителями животного мира.

Аристотель не отрицает, что человек – это животное; более того, он определяет человека как разумное животное. Однако общей природы людей и животных, по его мнению, недостаточно, чтобы считать их равными существами. Для Аристотеля человек, по своей природе являющийся рабом, бесспорно, остается человеком, который так же способен чувствовать боль и радость, как и любое другое человеческое существо; но поскольку по своим мыслительным способностям он уступает свободному человеку, Аристотель называет его «живым инструментом». Философ совершенно открыто сводит два понятия в одном суждении: раб – это тот, кто «оставаясь человеком, становится собственностью»[342].

Если различий в мыслительных способностях было достаточно для того, чтобы одни люди становились хозяевами, а другие – их собственностью, то Аристотель, вероятно, должен был считать, что право человека властвовать над другими животными слишком очевидно, чтобы приводить какие-то аргументы в его защиту. Природа, по его словам, – это иерархическая структура, в которой существа с менее развитыми мыслительными способностями существуют ради блага организмов с более развитыми:

Равным образом ясно, и из наблюдений тоже надо заключить, что и растения существуют ради живых существ, а животные – ради человека; домашние животные служат человеку как для потребностей домашнего обихода, так и для пищи, а из диких животных если не все, то бо́льшая часть – для пищи и для других надобностей, чтобы получать от них одежду и другие необходимые предметы.

Если верно то, что природа ничего не создает в незаконченном виде и напрасно, то следует признать, что она создает все вышеупомянутое ради людей[343].

Именно взгляды Аристотеля, а не Пифагора укоренились в позднейшей западной культуре.

Христианская мысль

Христианство объединило еврейские и греческие представления, связанные с животными. Но христианство возникло и обрело влияние во времена Римской империи, и его первоначальное воздействие на философию можно увидеть, если сравнить христианские идеи с теми, которые были ими вытеснены.

Римская империя росла и укреплялась в результате захватнических войн, поэтому большая часть ее ресурсов уходила на армию, которая защищала и расширяла огромные территории. Такие обстоятельства не способствовали сентиментальности или состраданию к слабым. В обществе ценились боевые доблести. В самом Риме, далеком от пограничных сражений, дух граждан укрепляли так называемые игры. Сегодня каждый школьник знает, что в Колизее скармливали львам христиан, однако эти игры редко рассматриваются с точки зрения возможных пределов сочувствия и сострадания в целом цивилизованных людей. Мужчины и женщины взирали на убийство людей и других животных, считая такие зрелища обычным развлечением; веками это не вызывало никакого протеста.

Историк XIX века Уильям Лекки так описывает развитие римских игр, которые начинались как простое сражение между двумя гладиаторами:

Обычными битвами в конце концов пресытились, и угасший интерес публики стали подогревать показом разнообразных жестокостей. То сковывали вместе быка и медведя, и они в яростной схватке катались по песку; то преступников, одетых в шкуры диких животных, бросали быкам, которых предварительно доводили до исступления раскаленным докрасна железом или горящими дротиками. Один раз при Калигуле за день убили четыреста медведей… При Нероне четыреста тигров сражались с быками и слонами. На открытии Колизея при Тите за день было убито пять тысяч животных. При Траяне игры как-то продолжались 123 дня подряд. Львы, тигры, слоны, носороги, гиппопотамы, жирафы, быки, олени, даже крокодилы и змеи – всех задействовали, чтобы придать зрелищу новизны. Не было недостатка и в человеческих страданиях… При Траяне во время игр друг с другом бились десять тысяч человек. Нерон по ночам освещал свои сады христианами, горящими в просмоленных одеждах. При Домициане как-то заставили сражаться множество немощных карликов… Жажда крови была так велика, что правителю скорее простили бы недостаток хлеба, чем нехватку зрелищ[344].

Впрочем, у римлян все же были некие представления о морали. Они питали особое уважение к закону, общественному долгу и даже могли проявлять доброту к другим. Игры со всей пугающей ясностью показывают, что у этих моральных чувств была четко очерченная граница. Если то или иное существо находилось в пределах этой границы, то действия, подобные происходившим на играх, считались по отношению к нему абсолютно недопустимыми; если же существо не входило в сферу моральной ответственности, то причинение ему страданий было обычным развлечением. За пределами этой сферы находились некоторые люди (прежде всего преступники и военнопленные) и все животные.

Именно на этом фоне нужно оценивать влияние христианства. Христианство привнесло в римскую цивилизацию идею уникальности человеческого рода, унаследованную из еврейской традиции, но делало на ней еще больший акцент, поскольку огромное значение в этой религии придавалось бессмертной душе человека. Из всех обитателей Земли только человеческие существа были достойны «жизни» после телесной смерти. Вместе с тем возникла сугубо христианская идея о святости любой человеческой жизни.

Существуют религии, в том числе на Востоке, которые учат, что жизнь любого существа священна; в других религиях зачастую сурово осуждается убийство человека из своей социальной, религиозной или этнической группы; но именно благодаря христианству распространилась идея о том, что священна любая человеческая жизнь – и только человеческая жизнь. Даже новорожденный младенец, даже плод в утробе обладает бессмертной душой, так что их жизни так же сакральны, как и жизни взрослых людей.

Применительно к людям новое учение во многом было прогрессивным и значительно расширило ограниченную сферу моральной ответственности, существовавшую у римлян; однако то же учение поддерживало и закрепляло низкий статус животных других видов, отведенный им Ветхим Заветом. Хотя Ветхий Завет и провозглашал господство человека над другими видами, в нем, по крайней мере, можно увидеть небезразличие к их страданиям. В Новом Завете нет ни осуждения жестокости по отношению к животным, ни каких-либо рекомендаций учитывать их интересы. Сам Иисус проявляет явное безразличие к судьбе животных, когда заставляет две тысячи свиней броситься в море: поступок довольно бессмысленный, ведь Иисус прекрасно мог изгнать бесов и не причиняя боль другим существам[345]. Святой Павел по-новому толковал старый закон Моисея, который призывал «не заграждать рта у вола молотящего». «О волах ли печется Бог?» – презрительно спрашивает Павел. И сам дает отрицательный ответ: «…для нас это написано»[346].

Пример, поданный Иисусом, не остался без внимания у поздних христиан. Блаженный Августин так комментирует эпизод со свиньями и притчу о проклятой смоковнице:

Христос сам показывает, что избегать убийства животных и уничтожения растений – это верх суеверия, поскольку сам он, рассудив, что между нами и зверями и деревьями нет общего закона, послал бесов в стадо свиней и с проклятием иссушил дерево, на котором не нашел плодов… Разумеется, ни свиньи, ни дерево не согрешили.

Согласно Августину, Иисус стремился показать нам, что в своем отношении к животным мы не должны руководствоваться теми же нравственными законами, которые определяют наше отношение к людям. Вот почему он отправил бесов в стадо свиней вместо того, чтобы сразу их уничтожить, что легко мог бы сделать[347].

Исходя из сказанного, нетрудно догадаться, к чему привело наложение христианских воззрений на римские. Наиболее четко последствия этого просматриваются на примере римских игр после перехода империи к христианству. Христианское учение непримиримо относилось к гладиаторским боям. Гладиатор, которому удавалось выжить, убив своего противника, считался убийцей. Даже посещение таких зрелищ могло повлечь отлучение от церкви, и к концу IV века бои между людьми были полностью запрещены. При этом моральная позиция по отношению к убийствам или мучениям любых животных оставалась неизменной. Бои с дикими животными процветали и в христианскую эпоху, а в упадок они пришли, вероятно, только из-за того, что империя обеднела, ее территория уменьшилась и диких животных стало труднее доставать. Однако эти поединки в их современном виде (коррида, бой быков) до сих пор можно лицезреть в Испании и Латинской Америке.

Сказанное о римских играх справедливо и в более широком плане. Христианство не считало животных достойными сочувствия – как и римляне в дохристианскую эпоху. И если отношение к людям с принятием христианства улучшилось, отношение к животным осталось таким же грубым и безжалостным, как и в языческую пору. Христианство не только не смягчило худшие проявления жестокости римлян по отношению к животным – оно, к сожалению, еще и погасило сохранявшуюся долгое время искру сочувствия, которую пронесли через века немногие благородные люди.

Мало кто из римлян выражал сочувствие страдающим существам и испытывал отвращение к использованию их ради забавы и удовольствия людей – на арене или на пиру. Об этом высказывались Овидий, Сенека, Порфирий и Плутарх; причем Плутарх, согласно Лекки, первым решительно высказался о важности доброго отношения к животным во имя общего блага, вне зависимости от веры в переселение душ[348]. Однако пройдет еще шестнадцать веков, прежде чем отдельные христианские писатели наконец начнут столь же серьезно критиковать жестокость к животным, не ограничиваясь одним лишь аргументом о том, что она может вылиться в жестокость к людям.

Некоторые христиане все же выражали некоторое беспокойство по поводу животных. Святой Василий Великий написал молитву, призывающую быть добрыми с животными; сохранилось высказывание Иоанна Златоуста на ту же тему; молился за животных и преподобный Исаак Сирин Ниневийский. Некоторые святые, как святой Неот, даже препятствовали охоте, спасая от охотников оленей и зайцев[349]. Но этим подвижникам не удалось повлиять на христианскую мысль и увести ее в сторону от явного видизма. Чтобы убедиться в этом, мы, вместо того чтобы прослеживать развитие христианских взглядов на животных от первых отцов церкви до средневековых схоластов (что было бы утомительно, поскольку повторений здесь больше, чем развития), подробнее рассмотрим воззрения святого Фомы Аквинского.

Фундаментальный трактат Фомы Аквинского «Сумма теологии» был попыткой систематизировать теологическое знание и примирить его с житейской мудростью философов. (При этом Фома Аквинский ставил Аристотеля настолько выше других, что называл его просто Философом.) Если кто-то и может считаться выразителем всей христианской философии до Реформации и философии католической церкви по сей день, то это именно Аквинат.

Начнем с вопроса о том, распространяется ли христианская заповедь «не убий» на животных, отличных от человека, и если нет, то почему. Аквинат отвечает:

В использовании вещи по ее назначению нет никакого греха. Затем, порядок вещей таков, что несовершенное существует ради совершенного… <…> …растения, в которых едва теплится жизнь, существуют ради животных, а все животные – ради человека. Поэтому, как говорит Философ, человек вправе использовать растения во благо животным и животных во благо человека (Политика, I, 3).

Но наиболее необходимым из всех видов пользования, похоже, является использование в пищу растений животными и животных – людьми, а это непременно связано с лишением жизни. Поэтому лишение жизни растений ради использования их животными и животных ради использования их людьми является законным. По сути, это заповедано нам Самим Богом (Бытие 1:29–30 и Бытие 9:3)[350].

Идея Фомы Аквинского не в том, что убийство ради пропитания само по себе необходимо и потому оправданно (поскольку он знал о существовании, например, манихейской секты, членам которой запрещалось убивать животных, не стоит думать, будто он не догадывался, что человек может прожить и без убийства животных; впрочем, мы не будем на этом останавливаться); идея в том, что лишь «более совершенные» вправе убивать. Животные, которые убивают людей ради пропитания, попадают в другую категорию:

Своим происхождением имена «свирепость» и «зверство» обязаны сходству с теми дикими зверьми, которых считают свирепыми. Ведь такие звери нападают на человека для того, чтобы пожрать его плоть, а не ради осуществления правосудности, рассмотрение которой свойственно одному только разуму[351].

Уж люди-то, конечно, не стали бы убивать ради еды, если бы для начала не признали это правосудным!

Итак, люди вправе убивать других животных и питаться ими; но, быть может, с животными нельзя делать что-то другое? Считать ли безусловным злом страдания живых существ? И если да, то разве не дурно заставлять их страдать, по крайней мере, без необходимости?

Фома Аквинский не утверждает, что жестокость по отношению к «неразумным животным» дурна сама по себе. Его моральная система не подразумевает таких суждений, поскольку он делит грехи на совершаемые человеком против Бога, против самого себя и против ближнего. Таким образом, в этой морали вновь не находится места животным. Грехов против них не предусмотрено[352].

Если жестокость по отношению к животным не грех, то, быть может, по крайней мере, любовь к ним как к ближним богоугодна? Нет, Фома Аквинский это отрицает. Любовь к ближним, по его словам, не распространяется на неразумных существ по трем причинам: они «не способны обладать благом в прямом значении этого слова – ведь это свойственно только разумной твари»; они «не могут принимать никакого дружеского участия в человеческой жизни»; и наконец, «любовь зиждется на соучастии в вечном блаженстве, которого не может достигнуть неразумная тварь». Аквинат утверждает, что мы можем любить животных только в том случае, «если видим в них те блага, которые мы желаем другим», то есть «ради почитания Бога и человеческой пользы». Иными словами, мы не можем с любовью кормить индюшек только ради того, чтобы утолить их голод, но можем делать это в том случае, если вообразим их на чьем-нибудь рождественском столе[353].

Все это наводит на мысль, что Фома Аквинский просто не верил, что животные других видов вообще способны страдать. Этой точки зрения придерживались другие философы, так что, при всей ее абсурдности, приписать ее Аквинату значило бы снять с него обвинения в равнодушии к страданиям. Однако он своими же словами пресекает попытки такого толкования. Разбирая некоторые слабые возражения против жестокого обращения с животными, содержащиеся в Ветхом Завете, Фома Аквинский предлагает разделять разум и страсть. Применительно к «расположенности разуму» он пишет:

Не имеет значения, как ведет себя человек с животным, поскольку Бог все подчинил человеку… и именно в этом смысле апостол говорит, что Бог печется не о волах (ведь Бог не спрашивает с человека, что тот сделал с волами или другими животными).

С другой стороны, если человек «расположен страсти», то при виде страданий животных он испытывает к ним сострадание, поскольку «неразумные животные тоже чувствительны к боли»; тем не менее Аквинат считает боль, которую испытывают животные, недостаточной причиной для выполнения предписаний Ветхого Завета и добавляет:

Но очевидно, что если человек испытывает чувство сострадания к животным, то он тем более расположен сострадать своим товарищам, в связи с чем читаем [в Писании]: «Праведный печется и о жизни скота своего» (Притчи 12:10)[354].

Таким образом, Аквинат высказывает популярную точку зрения: единственный аргумент против жестокости к животным состоит в том, что от нее недалеко до жестокости к людям. Никакой иной аргумент не мог бы ярче раскрыть сущность видизма.

Влияние взглядов Фомы Аквинского ощущается до сих пор. В середине XIX века папа Пий IX не разрешил создать в Риме общество защиты животных от жестокости на том основании, что это подразумевало бы, будто у людей есть какие-то обязательства в отношении животных[355]. Примерно той же позиции католическая церковь придерживается и сейчас, во второй половине ХХ века. Интересно сравнить следующую цитату из текста, написанного американскими католиками, с суждением Аквината, высказанным семью веками ранее и процитированным выше:

В природе несовершенное существует ради совершенного, неразумное служит разумному. Человек, как разумное животное, вправе использовать для своих нужд все, что ниже него согласно естественному порядку. Ему необходимо есть растения и животных для поддержания своей жизни и сил. Для этого растения и животные должны быть умерщвлены. Таким образом, убийство само по себе не является безнравственным или предосудительным деянием[356].

В этом тексте любопытно то, что автор так старается не отклониться от Фомы Аквинского, что даже повторяет его слова о необходимости есть растения и животных. Заблуждение Аквината в этом вопросе хотя и странно, но простительно, учитывая состояние науки в его время; для современного же автора, которому достаточно прочесть обычную статью по диетологии или обратить внимание на совершенно здоровых вегетарианцев, такое невежество просто недопустимо.

Лишь в 1988 году католическая церковь выпустила документ, свидетельствующий о том, что экологическое движение начинает влиять и на католическое учение. В своей энциклике Solicitudo Rei Socialis («О социальных проблемах») Папа Римский Иоанн Павел II призвал людей в своем развитии «уважать существ, которые населяют мир природы»:

Власть, данная человеку Творцом, не абсолютна; нельзя говорить о свободе «пользоваться во благо и во вред» или избавляться от вещей по собственной прихоти. <…> В мире природы на нас распространяются не только биологические, но и нравственные законы, которые нельзя безнаказанно нарушать[357].

Отказ самого папы от идеи абсолютной власти человека обещает многое, но пока слишком рано говорить о том, было ли это сигналом к исторически важному и столь необходимому пересмотру отношения католической церкви к животным и окружающей среде.

Конечно, во все времена были католики-гуманисты, которые пытались повлиять на позицию церкви в отношении животных и порой в этом преуспевали. Говоря о пагубных последствиях жестокости, некоторые католические мыслители считали необходимым заклеймить худшие человеческие практики обращения с животными. Однако большинство оставалось в жестких рамках религиозного учения. Это показывает и пример святого Франциска Ассизского.

Святой Франциск – выдающееся исключение среди католиков, которым учение не рекомендовало заботиться о благе животных. Рассказывали, что он говорил: «Если бы я только мог предстать перед императором, я молил бы его о том, чтобы он из любви к Богу и ко мне издал эдикт, запрещающий всем ловить и сажать в клетки моих братьев жаворонков и обязующий всех, у кого есть волы или ослы, на Рождество кормить их как можно лучше». О его сострадании к животным существует множество легенд, а история о том, как он проповедовал птицам, определенно показывает, что он, в отличие от других христиан, не считал пропасть между животными и людьми непреодолимой.

Но если рассматривать отношение святого Франциска только к жаворонкам и другим животным, можно получить не вполне точное представление о его воззрениях. Сестрами и братьями святой Франциск называл не только чувствующих существ: точно так же он обращался и к солнцу, луне, ветру, огню… Его современники писали, что он испытывал «внешний и внутренний восторг почти от любого существа, и когда он общался с ними или смотрел на них, то представлял себя скорее в раю, чем на земле». Такой восторг распространялся на воду, скалы, цветы и деревья. Это описание человека в состоянии религиозного экстаза, глубоко проникшегося чувством единения со всей природой. Подобным опытом обладают представители различных религиозных и мистических течений, которые похожим образом выражают любовь ко всему сущему. В этом свете широта любви и сострадания святого Франциска становится более понятной. Это также объясняет, как его любовь ко всему сущему могла сосуществовать с теологической позицией, подразумевавшей вполне ортодоксальный видизм. Святой Франциск утверждал, что «каждое существо провозглашает: Господь создал меня ради тебя, о человек!» Даже солнце, по его словам, сияет для человека. Такие воззрения были частью космологического учения, которое он никогда не оспаривал; впрочем, на силе его любви ко всему сущему эти взгляды не сказывались.

Хотя подобная экстатическая всеохватная любовь может быть чудесным источником добродетели и сострадания, отсутствие рациональных соображений может несколько ослабить ее благотворный эффект. Если мы одинаково любим скалы, деревья, растения и волов, от нас могут укрыться сущностные различия между ними – прежде всего, различия в способности чувствовать. В итоге мы можем начать рассуждать так: поскольку нам нужно есть, чтобы жить, а чтобы есть, нужно уничтожить что-то из того, что мы любим, нет никакой разницы, кого или что убивать. Вероятно, именно поэтому любовь святого Франциска к птицам и волам не заставила его отказаться от употребления их в пищу; а когда он составлял свод правил поведения монахов основанного им ордена, то не потребовал воздерживаться от мяса, кроме как в особые дни поста[358].

Может показаться, что в эпоху Возрождения, с развитием гуманистической мысли в противовес средневековой схоластике, средневековая картина мира должна была отойти на второй план – вместе с идеями о власти человека над другими животными. Но ренессансный гуманизм, в конце концов, был именно гуманизмом – а этот термин не имеет ничего общего с гуманностью, то есть стремлением поступать гуманно.

Главное достижение ренессансного гуманизма – провозглашение ценности и достоинства человека, а также его центрального места во вселенной. «Человек есть мера всех вещей» – эта фраза, позаимствованная эпохой Возрождения у древних греков, весьма точно описывает этот период. Вместо гнетущей сосредоточенности на первородном грехе и слабости человека в сравнении со всемогуществом Бога гуманисты воспевали уникальность каждого человека, его свободную волю, способности и достоинство; все это противопоставлялось ограниченной природе низших животных. Как и провозглашение первыми христианами ценности человеческой жизни, эта концепция во многом ознаменовала значительный прогресс в отношении к людям, но статус животных по-прежнему был бесконечно ниже человеческого.

Мыслители эпохи Возрождения писали весьма эгоистичные трактаты, в которых утверждалось, что «в мире нет ничего более достойного восхищения, чем человек»[359], и называли человека «центром природы, средоточием вселенной, главным звеном мира»[360]. Хотя во многих отношениях Возрождение считается началом современной мысли, в том, что касается отношения к животным, в этот период царили прежние идеи.

Впрочем, в это время появляются первые истинные нонконформисты: так, великого Леонардо да Винчи друзья высмеивали за то, что он расстраивался из-за страданий животных и в конце концов стал вегетарианцем[361]; а Джордано Бруно под влиянием новой астрономии Коперника, допускавшей возможность существования иных планет, в том числе населенных, даже осмелился предположить, что «человек – не более чем муравей перед лицом бесконечности». В 1600 году Бруно был сожжен на костре за отказ признать свои взгляды еретическими.

Любимым автором Мишеля Монтеня был Плутарх, и этот благородный римлянин одобрил бы выпады Монтеня в ответ на рассуждения гуманистов того времени:

Самомнение – наша прирожденная и естественная болезнь. <…> По суетности того же воображения он [человек] равняет себя с богом, приписывает себе божественные способности, отличает и выделяет себя из множества других созданий, преуменьшает возможности животных, своих собратьев и сотоварищей, наделяя их такой долей сил и способностей, какой ему заблагорассудится[362].

Конечно, нет ничего странного в том, что философ, критиковавший самовозвеличивание, стал одним из первых мыслителей со времен Древнего Рима, кто осудил жестокость к животным как таковую, без апелляции к тому, что она может вызвать жестокость к людям (эссе «О жестокости»).

Вы спросите: может быть, начиная с этого момента развития западной мысли положение животных стало улучшаться? Прежние представления о вселенной и о центральном месте человека в ней понемногу сдавали свои позиции; намечался невероятный подъем науки; кроме того, статус животных был уже настолько низким, что можно было бы с полным основанием полагать, что дальше ситуация может только улучшаться.

Однако худшее было впереди. Последний, самый нелепый и самый кошмарный для животных извод христианского учения возник в первой половине XVII века в виде философии Рене Декарта. Декарт определенно был уже современным мыслителем. Его называют отцом современной философии, а также аналитической геометрии, из которой во многом вышла современная математика. Но он также был христианином, и в его взглядах на животных сочетались две стороны его мышления.

Под влиянием новой и увлекательной науки механики Декарт считал, что все состоящее из материи действует по механистическим принципам – по тем же, которые заставляют идти механические часы. Очевидную проблему здесь представляла природа человека. Человеческое тело состоит из материи и является частью физической вселенной. Таким образом, людей следовало бы тоже признать машинами, чье поведение диктуют научные законы.

Декарт избежал недопустимого и еретического взгляда на людей как на машины, прибегнув к концепции души. Он заявил, что во вселенной существует не один, а два типа объектов: духовные (имеющие душу) и материальные (физические). Люди обладают сознанием, а сознание не может порождаться материей. Декарт отождествлял сознание с бессмертной душой, которая переживает распад физического тела, и предполагал, что душа специально была создана Богом. Из всех материальных существ, по мнению Декарта, только у людей есть душа. (Ангелы и прочие нематериальные существа обладают лишь сознанием – и больше ничем.)

Таким образом, в философии Декарта христианская идея об отсутствии у животных души обретает удивительное следствие: у них нет еще и сознания. По его словам, животные – это просто машины, автоматы. Они не могут испытывать ни удовольствие, ни боль, ни что-либо еще. Хотя они кричат, когда их режут ножом, или извиваются в попытках избежать контакта с раскаленным железом, это, с точки зрения Декарта, не означает, что они в этих ситуациях чувствуют боль. Их поведение диктуют те же принципы, которые определяют ход часов, а если действия животных более сложны, это связано лишь с тем, что часы – механизм, созданный человеком, а животные – бесконечно более сложные машины, сотворенные Богом[363].

Такое «решение» проблемы локализации сознания в материалистическом мире кажется нам парадоксальным. Таким же оно выглядело и для многих современников Декарта, – но в ту пору считалось, что у этой идеи есть определенные достоинства. Она давала основания верить в жизнь после смерти, что Декарт считал очень важным, поскольку «представление о том, будто душа животных имеет ту же природу, что и наша, и что, следовательно, нам наравне с мухами и муравьями не к чему стремиться и не на что надеяться после смерти», по его мнению, ошибочно и может привести к аморальному поведению. Кроме того, тем самым разрешалась старая и неудобная теологическая проблема: почему справедливый Бог позволяет страдать животным, которые не были причастны к греху Адама и которым не воздается после смерти[364].

Декарт осознавал и более практические преимущества своей позиции:

Моя идея не столь жестока к животным, сколь снисходительна к людям – по меньшей мере к тем, кто не поддается суевериям Пифагора, – поскольку она снимает с них подозрения в преступлении, когда они едят или убивают животных[365].

Для Декарта-ученого эта теория обладала еще одним достоинством. Именно в то время эксперименты на животных получили широкое распространение по всей Европе. Никаких средств анестезии тогда не существовало, так что эти эксперименты вызывали у животных реакцию, которую большинство из нас сочло бы явным признаком того, что животное испытывает сильную боль. Теория Декарта позволяла экспериментаторам отбросить угрызения совести, которые могли бы возникнуть у них в этих условиях. Сам Декарт препарировал живых животных, чтобы лучше изучить анатомию, а многие ведущие физиологи того времени объявили себя картезианцами и механицистами. Удобство теории Декарта хорошо видно из свидетельства очевидца некоторых экспериментов, проведенных в конце XVII века в янсенистской общине в Пор-Рояле:

Они избивали собак с полным безразличием и высмеивали тех, кто жалел животных, как если бы эти животные чувствовали боль. Они утверждали, что животные – это часы; что крики, которые они издают, когда их бьют, – это лишь шум маленькой пружинки внутри, а само тело ничего не чувствует. Они прибивали бедных животных за все четыре лапы к доске и проводили вивисекции, чтобы изучить кровообращение, которое было главным предметом обсуждений[366].

Вот с этого момента положение животных совершенно точно могло только улучшаться.

Просвещение и последующие периоды

Новая мода на эксперименты с живыми существами сама по себе могла стать толчком к изменению отношения к животным, поскольку опыты выявили удивительное физиологическое сходство между человеком и другими видами. Строго говоря, это не противоречило теории Декарта, но делало ее менее убедительной. Вот что писал по этому поводу Вольтер:

Есть варвары, которые хватают собаку, значительно превосходящую человека в способностях к верности и дружбе, прибивают ее к столу и вскрывают заживо, чтобы продемонстрировать вам брыжеечную вену! Вы обнаруживаете в собаке все те же самые органы чувств, что и у вас. Ответь, механицист, действительно ли Природа так смонтировала все пружины чувств этого животного, чтобы оно не могло чувствовать?[367]

Хотя никаких радикальных перемен не произошло, под влиянием разных факторов отношение к животным все же изменилось к лучшему. Постепенно стало ясно, что другие животные тоже могут страдать и обладают определенными мыслительными способностями. Конечно, никто не думал, что у них есть какие-то права, и их интересы попирались ради интересов людей; однако шотландский философ Дэвид Юм выразил достаточно распространенное мнение, сказав, что «законы гуманности обязывают нас использовать этих существ мягко»[368].

Слова «мягкое использование» отлично отражают отношение к животным, которое начало распространяться в тот период: мы наделены правом использовать животных, но должны делать это мягко. В ту эпоху наметилась тенденция к большей утонченности и цивилизованности, большей доброжелательности и меньшей жестокости, и животные пожинали плоды этого наравне с людьми.

XVIII век был также периодом нового открытия Природы: благородный дикарь Жан-Жака Руссо, который гулял нагишом по лесу, собирая фрукты и орехи, стал апогеем такой идеализации природы. Взглянув на себя как на часть природы, люди вновь ощутили родство с животными. Впрочем, это родство отнюдь не было эгалитарным. В лучшем случае человек считался добродетельным отцом семьи животных.

Религиозные представления об особом положении человека не забылись, а сплелись с новым, более великодушным подходом. Например, Александр Поуп возмущался практикой вскрытия собак, находящихся в полном сознании. Он утверждал, что, хотя «низшее существо» и находится в нашей власти, мы несем ответственность за злоупотребление этой властью[369].

Наконец, рост антиклерикальных настроений, в первую очередь во Франции, также пошел на благо животным. Вольтер, любивший бросать вызов любым догмам, сравнил христианские практики с индуистскими – и это сравнение было не в пользу первых. Он пошел дальше, чем нынешние британские сторонники гуманного отношения к животным, когда заявил о «варварском обычае подкрепляться плотью и кровью существ, подобных нам», хотя, судя по всему, сам продолжил следовать этому обычаю[370]. Руссо, по-видимому, тоже признавал силу аргументов в пользу вегетарианства, но не стал вегетарианцем сам; в его романе-трактате «Эмиль, или О воспитании» содержится длинный и имеющий мало отношения к основному повествованию пассаж из Плутарха, в котором употребление животных в пищу критикуется как противоестественное, ненужное, кровавое убийство[371].

Под влиянием идей Просвещения отношение к животным изменилось не у всех мыслителей. Иммануил Кант в лекциях об этике продолжал рассказывать студентам:

Что же касается животных, здесь у нас нет прямых обязанностей. Животные не обладают самосознанием и служат лишь средством для достижения цели. Цель же – человек[372].

Но в том же 1780 году, когда Кант читал эти лекции, Иеремия Бентам завершил свое «Введение в основания нравственности и законодательства». В пассаже, который я уже цитировал в этой книге, он дал Канту решительную отповедь: «Вопрос не в том, способны ли животные мыслить или говорить; вопрос в том, могут ли они страдать». Сравнивая положение животных с положением чернокожих рабов и ожидая того дня, «когда все прочие животные обретут те права, которые никогда не могли бы быть отняты у них иначе, чем рукой тирана», Бентам, возможно, первым в истории объявил «власть человека» тиранией, а не законным правлением.

За интеллектуальным прогрессом, достигнутым в XVIII веке, в следующем столетии последовали реальные улучшения положения животных. Были приняты законы против бессмысленной жестокости по отношению к ним. В Великобритании начались первые битвы за права животных, и первоначальная реакция британского Парламента показала, что идеи Бентама не повлияли на его соотечественников.

Первым проектом закона против жестокости к животным, который был вынесен на рассмотрение, стало предложение запретить такой «вид спорта», как травля собаками привязанного быка. Оно поступило в Палату общин в 1800 году. Министр иностранных дел Джордж Каннинг назвал предложение нелепым и воскликнул: «Что может быть более невинным, чем травля быков, бокс и танцы?» Поскольку никаких попыток запретить бокс или танцы не предпринималось, этот проницательный государственный муж, по-видимому, упустил суть законопроекта: он счел его попыткой запретить сборища «черни», которые могли способствовать распутному поведению[373]. Это ошибочное допущение возникло потому, что в то время действия, причиняющие вред только животному, не считались подлежащими законодательному регулированию. Эту позицию разделяла и газета Times, которая посвятила редакционную колонку следующему принципу: «Когда кто-то посягает на частное право человека распоряжаться своим временем или собственностью, это тирания. До тех пор, пока не пострадает другой человек, власти не вправе вмешиваться». Законопроект был отклонен.

В 1821 году Ричард Мартин, ирландский дворянин, землевладелец и член парламента от Голуэя, внес проект закона против жестокого обращения с лошадьми. Об атмосфере его обсуждения можно судить по следующему свидетельству:

Когда олдермен Ч. Смит предположил, что следует обеспечить защиту еще и ослам, раздались такие взрывы хохота, что репортеру Times с трудом удалось расслышать сказанное. Когда председатель повторил это предложение, смех только усилился. Другой член Палаты предположил, что в следующий раз Мартин внесет предложение по собакам, что вызвало новый приступ веселья, а после выкрика «И по кошкам!» Палата начала биться в конвульсиях[374].

Это предложение тоже не прошло, но через год Мартину удалось провести закон, запрещающий «беспричинное» нанесение вреда некоторым домашним животным, «являющимся собственностью другого человека или группы людей». Впервые жестокое обращение с животными стало наказуемым деянием. Несмотря на былое веселье, в число защищаемых законом животных включили и ослов; а вот на собак и кошек этот закон не распространялся. Важно отметить, что Мартину пришлось так сформулировать законопроект, чтобы он выглядел мерой по защите частной собственности и был направлен на благо не самих животных, а их хозяев[375].

Предложение стало законом, но нужно было обеспечить его исполнение. Поскольку сами жертвы не могли составить жалобу, Мартин и ряд других видных гуманистов основали общество для сбора доказательств и подачи исков. Так появилась первая организация по защите прав животных, которая впоследствии стала Королевским обществом защиты животных от жестокого обращения.

Спустя несколько лет после появления этого первого, еще скромного законодательного запрета на жестокое обращение с животными Чарльз Дарвин записал в дневнике: «Человек в своем высокомерии считает себя величайшим творением, достойным статуса божества. Скромнее и, на мой взгляд, вернее было бы полагать, что он произошел от животных»[376]. Прошло еще 20 лет, и в 1859 году Дарвин решил, что собрал достаточно доказательств в поддержку своей теории, чтобы ее опубликовать. Но даже тогда в «Происхождении видов» Дарвин тщательно избегал рассуждений о том, в какой степени его теория эволюции одних видов из других применима к людям. Он лишь отмечал, что его работа прольет свет на «происхождение человека и его историю». В действительности к тому моменту у Дарвина уже было достаточно свидетельств, подтверждающих происхождение Homo sapiens от других животных, но он посчитал, что публикация таких материалов только добавит предубеждений против его взглядов[377]. Лишь в 1871 году, когда общую теорию эволюции признали многие ученые, Дарвин опубликовал «Происхождение человека», тем самым разъяснив тезис, скрытый в одной фразе своей более ранней работы.

Так началась революция в человеческом понимании взаимоотношений между нами и другими животными… Но началась ли она? Можно было бы ожидать, что интеллектуальный подъем, вызванный появлением теории эволюции, серьезно изменит отношение людей к животным. Когда накопилось значительное количество научных данных в поддержку теории, потребовалось пересмотреть почти все аргументы в защиту нашего исключительного места среди всех существ и нашего господства над животными. С интеллектуальной точки зрения теория Дарвина действительно произвела революционный эффект. Люди поняли, что не могут считаться особыми творениями Бога, созданными по его образу и принципиально отличающимися от животных; они осознали, что и сами являются животными. Более того, доказывая свою теорию, Дарвин отмечал, что различия между людьми и животными не так велики, как принято было считать. В третьей главе «Происхождения человека» Дарвин сравнивает мыслительные способности людей и низших животных. Он приходит к следующему выводу:

Мы видели, что чувства и впечатления, различные ощущения и способности, как любовь, память, внимание, любопытство, подражание, рассудок и т. д., которыми гордится человек, могут быть найдены в зачатке или в хорошо развитом состоянии в низших животных[378].

В четвертой главе той же книги мысль развивается еще дальше. Дарвин утверждает, что истоки человеческой морали тоже можно найти в социальных инстинктах животных, которые побуждают их находить удовольствие в обществе друг друга, сочувствовать и помогать друг другу. В своей следующей работе «Выражение эмоций у человека и животных» Дарвин приводит новые свидетельства многочисленных сходств в эмоциональной жизни людей и других животных.

Мы все знаем, какое сопротивление вызвала теория эволюции и идея происхождения человеческого вида от животных; эта история показывает, насколько глубоко укоренились в западной мысли идеи видизма. Невозможно было с легкостью отказаться от представления о том, что человек – результат особого акта творения, а другие животные были созданы ради нашего блага. Впрочем, научные доказательства общего происхождения человека и других животных были неопровержимы.

Постепенно теория Дарвина получила общее признание, и вместе с ней мы обрели нынешнее понимание природы, которое с тех пор менялось лишь в деталях, но не в своей основе. Только те, кто предпочитает религиозную веру взглядам, основанным на рассуждениях и доказательствах, могут продолжать считать, что человеческий вид – любимец вселенной, что животные созданы для того, чтобы мы их ели, или что мы обладаем божественной властью над ними или наделены божественным правом их убивать.

Если добавить к этой интеллектуальной революции развитие гуманности, которое ей предшествовало, можно решить, что уж с этого момента все должно было пойти на лад. Однако, как, надеюсь, стало очевидно из предыдущих глав, «рука тирана» по-прежнему угнетает другие виды, и сегодня мы, вероятно, причиняем животным больше боли, чем в любую другую историческую эпоху. Что же пошло не так?

Если обратиться к тому, что́ писали о животных сравнительно прогрессивные мыслители с конца XVIII века, когда начинали допускать право животных на учет их интересов хоть в какой-то степени, можно отметить интересный факт. За очень редкими исключениями, даже лучшие из этих авторов останавливались там, где аргументы подводили их к выбору между отказом от укоренившейся привычки есть плоть других животных и признанием того, что сами они не следуют своим моральным принципам. Эта история повторяется постоянно. В источниках начиная с конца XVIII века часто встречаются пассажи, в которых тот или иной автор решительно заявляет о недопустимости существующего отношения к животным – в таких выражениях, что, кажется, можно сказать наверняка: вот человек, который полностью избавился от видизма, а значит, и от главной видистской привычки есть других животных. Однако всякий раз, за исключением одного-двух случаев, нас ждет разочарование (из мыслителей XIX века к исключениям относятся Льюис Гомперц и Генри Солт[379]). Внезапно делается какая-то оговорка, вводятся новые соображения – и автор счастливо избавляется от сомнений в своем рационе, вызванных его собственными предыдущими рассуждениями. Когда будет писаться история движения за права животных, эра, начавшаяся с выхода книги Бентама, будет названа эрой самооправданий.

Самооправдания использовались самые разные; некоторые были весьма хитроумными. Стоит рассмотреть их основные типы, поскольку ко многим из них люди прибегают до сих пор.

Во-первых, что не удивительно, существует «божественное» оправдание. Примером может служить следующая цитата из работы Уильяма Пейли «Принципы морали и политической философии» (1785). Заявляя об «общих правах человечества», Пейли задается вопросом, имеем ли мы право есть плоть животных:

По-видимому, должно быть некое оправдание боли и лишений, которые мы причиняем зверям, ограничивая их свободу, калеча их тела и, наконец, лишая их жизни (которая, как мы полагаем, составляет все их существование) ради нашего удовольствия или удобства.

В обоснование этой практики утверждалось… <…> что существование некоторых видов зверей, созданных для поедания других, допускает аналогию, подтверждающую, что и человеческий род может питаться ими… <…> …но эта аналогия крайне неубедительна; поскольку звери не могут поддерживать свою жизнь иными способами, а мы можем; ибо весь человеческий род может прокормиться одними плодами, бобами, травами и корешками, как это делают многие племена индусов.

Я полагаю, что трудно было бы вывести это право из каких-либо аргументов природного порядка; и этим правом мы обязаны дозволению, данному в Писании (Бытие 9:1–3)[380].

Пейли – лишь один из многих, кто апеллировал к божественному откровению из-за невозможности рационального оправдания рациона, включающего плоть животных. Генри Солт в автобиографии «Семьдесят лет среди дикарей» (посвященной жизни в Англии) вспоминает один разговор, случившийся в его бытность преподавателем Итонского колледжа. Тогда он еще недавно стал вегетарианцем, и ему впервые довелось обсуждать это решение с коллегой – именитым преподавателем естественных наук. С некоторым трепетом Генри ожидал вердикта ученого мужа по поводу его новых убеждений; наконец тот произнес: «Но не кажется ли вам, что животные ниспосланы нам для пропитания?»[381]

Еще один автор, лорд Честерфилд, ссылался не на Бога, а на природу:

Сия ужасная пища вызывала у меня неумолимые угрызения совести, пока после серьезных раздумий я не убедил себя в том, что она сообразна общему закону природы, одним из первых принципов которого установлена всеобщая охота на слабого[382].

Остается неизвестным, оправдывал ли этот закон в глазах лорда Честерфилда еще и каннибализм.

Бенджамин Франклин, объясняя, почему после нескольких лет вегетарианства он вернулся к мясной пище, приводил аргумент, на слабость которого указывал еще Пейли. В «Автобиографии» Франклин вспоминает, как во время рыбалки его друзей он заметил, что одна из только что пойманных рыб съела другую. Он подумал: «Если вы едите друг друга, то я не вижу причин, по которым мы не могли бы есть вас». Однако Франклин был, по крайней мере, честнее других сторонников этого аргумента, поскольку признал, что пришел к этому выводу только в тот момент, когда рыба уже была на сковороде и источала «превосходный аромат». Он добавляет, что одно из преимуществ «разумного существа» в том, что оно всегда может найти оправдание тому, что хочет сделать[383].

Глубокие мыслители также находили способы обойти стороной вопрос собственного рациона, считая эту проблему слишком сложной для человеческого понимания. Доктор Томас Арнольд из Рагби писал:

Сама тема сотворения животных для меня составляет такую болезненную тайну, что я не решаюсь к ней подступиться[384].

Разделял этот подход и французский историк Мишле; только он, как истинный француз, был не так прозаичен:

Жизнь животных, мрачная тайна! Необъятный мир мыслей и немых страданий. Вся природа возмущается варварством человека, который не понимает, унижает, мучает своих меньших братьев. Жизнь, смерть! Каждодневные убийства, с которыми связано поедание животных, – эти трудные и горькие вопросы прочно засели у меня в голове. Ужасные противоречия. Будем надеяться, что существует иной мир, где эти гнусные и жестокие убийства будут нам прощены[385].

Похоже, Мишле верил, что мы не можем обойтись без убийств; если так, то его терзания из-за «ужасных противоречий», вероятно, были обратно пропорциональны количеству времени, которое он уделил изучению вопроса.

Еще одним мыслителем, который охотно принимал удобное заблуждение о жизненной необходимости убийств для человека, был Артур Шопенгауэр. Он распространял идеи восточной философии на Западе и в некоторых пассажах противопоставлял «отвратительно грубое» отношение к животным в западной философии и религии отношению к тем же животным буддистов и индуистов. Он писал хлестко и презрительно, и его острая критика западной цивилизации во многом справедлива и по сей день. Однако после одного особенно язвительного пассажа Шопенгауэр вкратце рассматривает вопрос убийства ради пропитания. Он не может отрицать, что люди способны прожить без убийств (для этого он слишком хорошо знаком с индуизмом), но указывает, что «без животной пищи человеческая раса не смогла бы выжить на севере». Шопенгауэр не приводит обоснование этого географического аргумента – правда, добавляет, что смерть животного нужно сделать легкой, используя хлороформ[386].

Даже Бентам, который так ясно заявлял о необходимости признания прав животных, отступал от своих взглядов, рассуждая о рационе:

Есть очень веская причина, по которой мы должны смириться с поеданием тех, кого мы предпочитаем есть; нам от этого лучше, а им не хуже. Они лишены предчувствия будущих несчастий, которым обладаем мы. Смерть от наших рук обычно наступает быстрее и оттого менее мучительна, чем та, которая ждала бы их по неумолимому закону природы.

Нельзя не заметить, что в этих рассуждениях Шопенгауэр и Бентам опускают обычно высокую планку аргументации. Даже если оставить в стороне вопрос о моральности безболезненного убийства, ни Шопенгауэр, ни Бентам не говорят о страданиях, неизбежно связанных с коммерческим разведением и забоем животных. Какими бы ни были теоретические возможности безболезненного забоя, по большей части смерть животных, выращиваемых на мясо, никогда не была безболезненной. Во времена Бентама и Шопенгауэра методы забоя были еще ужаснее, чем сейчас. Животных заставляли проходить огромные расстояния, на бойню их вели гуртовщики, которые думали лишь о том, как бы поскорее покончить с делом; порой животные проводили два-три дня во дворе бойни, без пищи, а иногда и без воды; их убивали совершенно варварскими способами, без какого-либо предварительного оглушения[387]. Вопреки словам Бентама, они в какой-то мере чувствовали, что им уготовано, – по крайней мере тогда, когда входили во двор бойни и чувствовали запах крови своих сородичей. Бентам и Шопенгауэр, конечно, не одобрили бы всего этого, но они продолжали поддерживать этот процесс, потребляя животную пищу и оправдывая общую практику животноводства. В этом отношении Пейли, судя по всему, лучше представлял себе все, что связано с поеданием мяса. Однако он мог смело смотреть в лицо фактам, апеллируя к божественному дозволению; Шопенгауэр и Бентам не могли прибегнуть к такому оправданию и вынуждены были отводить глаза от уродливой реальности.

Что касается Дарвина, он тоже сохранял отношение к животным, характерное для предшествующих поколений, хотя собственноручно разрушил основания для такого отношения. Он продолжал питаться плотью тех существ, которые, по его же словам, были способны любить, обладали памятью, любопытством, рассудком и сочувствием друг к другу; он отказался подписать петицию, требовавшую от Королевского общества защиты животных пролоббировать законодательный контроль над экспериментами на животных[388]. Его последователи всячески стремились доказать, что, хотя мы – часть природы и потомки животных, это никак не меняет нашего статуса. В ответ на обвинения в том, что идеи Дарвина подрывают достоинство человека, главный защитник Дарвина Томас Гексли заявил:

Никто так твердо, как я, не убежден в огромности разрыва между цивилизованным человеком и животными; наше уважение к человеческому достоинству никак не уменьшится от признания того, что по строению и по естеству человек одинаков с животными[389].

Гексли – истинный выразитель современных взглядов: он прекрасно знает, что прежние аргументы в пользу огромного разрыва между «человеком» и «животными» не выдерживают критики, но продолжает верить в существование такого разрыва.

Здесь мы ясно видим идеологическую природу наших самооправданий эксплуатации животных. Отличительная черта любой идеологии состоит в том, что идеология всегда сопротивляется попыткам ее опровергнуть. Если из-под идеологической позиции выбить основания, сразу же найдутся новые – или же идеология будет спокойно висеть в воздухе, отрицая логический эквивалент закона всемирного тяготения. В случае с отношением к животным произошло скорее последнее. Хотя современный взгляд на наше место в мире значительно отличается от прежних представлений, рассмотренных в этой главе, в практиках обращения с другими животными почти ничего не изменилось. Хотя животные больше не исключены из моральной сферы, они по-прежнему теснятся у ее внешней границы. С их интересами считаются только тогда, когда они не противоречат интересам человека. Если противоречие есть – даже когда на одной чаше весов жизнь животного, полная страданий, а на другой гастрономические предпочтения человека, – интересами животного пренебрегают. Моральные принципы прошлых веков слишком глубоко укоренились в нашем сознании и привычках, чтобы на них могли повлиять новые знания о нас самих и других животных.

Глава 6

Видизм сегодня

Его защита, обоснование, претензии к движению за права животных, а также прогресс в преодолении видистских взглядов

ИТАК, МЫ УБЕДИЛИСЬ, что люди, в нарушение фундаментального морального принципа равного учета интересов, которым должны руководствоваться в отношениях со всеми живыми существами, заставляют животных страдать по совершенно ничтожным поводам; мы видели, как западные мыслители разных эпох отчаянно пытались найти этому хоть какие-то оправдания. В этой заключительной главе я рассмотрю некоторые нынешние методы защиты и пропаганды видистских практик, а также различные оправдания и аргументы в защиту рабства животных. Некоторые аргументы выдвигались против позиции, выраженной в моей книге, так что в этой главе даются ответы на некоторые возражения против самой идеи освобождения животных. Однако эта глава призвана еще и дополнить предыдущую, чтобы читатель увидел, как продолжает жить идеология, уходящая корнями еще к Библии и древним грекам. Важно обнажить эту идеологию и подвергнуть ее критике, поскольку, несмотря на то, что сегодня люди относятся к животным довольно благожелательно (хотя и не ко всем), невозможно изменить положение животных к лучшему, не изменив укоренившиеся взгляды. Никакие улучшения не продержатся долго, если мы не пересмотрим базовую парадигму, одобряющую безжалостную эксплуатацию животных ради целей человека. Только радикальный пересмотр западных представлений, существовавших на протяжении двух тысяч лет, может стать прочным фундаментом для прекращения эксплуатации.

Наши взгляды на животных начинают формироваться в самом раннем возрасте, и на них во многом влияет тот факт, что уже в детстве мы пробуем мясо на вкус. Довольно любопытно, что многие дети поначалу отказываются есть плоть животных и привыкают к этому только под давлением родителей, которые ошибочно считают это необходимым для здоровья. Однако оставим в стороне первую реакцию детей: важно отметить, что мы начинаем есть мясо животных задолго до того, как можем осознать, что поедаем трупы. Таким образом, мы не принимаем осознанного, информированного решения питаться плотью животных; мы не свободны от предрассудков, которые сопровождают любую укоренившуюся привычку и укрепляются под влиянием социума. В то же время дети испытывают естественную любовь к животным, и общество поощряет их симпатии к кошкам и собакам, а также милым игрушечным зверушкам. Эти факты помогают выявить важную особенность отношения детей к животным: оно не единообразно. У ребенка есть две противоположные установки, которые существуют отдельно друг от друга, так что имеющееся между ними принципиальное противоречие редко вызывает сложности.

Еще недавно дети воспитывались на сказках, в которых животные, особенно волки, изображались как хитроумные враги человека. Характерный для таких сказок счастливый конец заключался в том, что волк, например, тонул в пруду под тяжестью камней, которые предприимчивый герой затолкал ему в живот, пока зверь спал. Если же дети упускали смысл этих сказок, они могли, например, взяться за руки и спеть такую песенку:

Взгляни, как бегут три мышки слепых!

За Фермершей следом, которая им

Хвосты отрубила ножом кривым.

Случалось ли видеть глазам твоим

Трех мышек слепых?[390]

Для детей, выросших на таких сказках и стихах, не существовало противоречий между тем, чему их учили, и тем, что они ели. Сейчас, однако, такой фольклор вышел из моды, и в отношении детей к животным на первый взгляд все кажется светлым и милым. Однако возникает вопрос: а как насчет тех животных, которых мы едим?

Один из возможных ответов – уклониться от ответа. Привязанность детей к животным направляется в сторону несъедобных зверей: собак, кошек и других животных-компаньонов. Именно этих животных чаще всего видит ребенок, живущий в городе. Мягкие плюшевые игрушки чаще делаются в виде медведей или львов, чем в виде коров или свиней. Когда в книжках с картинками, сказках или детских телепередачах упоминаются сельскохозяйственные животные, уклончивый подход сменяется сознательной попыткой ввести детей в заблуждение относительно происходящего на современных фермах и оградить их от реальности, описанной мною в третьей главе. Пример тому – популярная книжка «Животные на ферме», в которой ребенок видит на картинках кур, индеек, коров и свиней, окруженных потомством; при этом никаких загонов или стойл рядом нет. В тексте говорится, что свиньи «вкусно едят, валяются в грязи и все время визжат!» А коровы «только и делают, что мотают хвостом, мычат и едят траву»[391]. В британских книжках, таких как «Ферма» из популярной серии Ladybird, рисуется та же картина сельской идиллии: курица свободно бегает по саду с цыплятами, а другие животные вместе с детенышами обитают в просторных жилищах[392]. С таким чтением не удивительно, что дети вырастают в уверенности, что даже если животные должны умереть, чтобы стать пищей для людей, перед этим они проживают счастливую и свободную жизнь.

Феминистское движение в свое время осознало, как важно формировать правильные взгляды с самого юного возраста, и сумело дать жизнь новой детской литературе, в которой храбрые принцессы порой спасают беспомощных принцев, а девочки играют в повествовании главные и активные роли, прежде закрепленные за мальчиками. Изменить сюжеты книг о животных, которые мы читаем детям, не так просто, потому что жестокость – не лучшая тема для детской литературы. Однако можно исключить кровавые детали и все же привить детям уважительное отношение к животным как к независимым существам, а не милым вещицам, которые существуют ради нашего удовольствия и пропитания; а когда дети подрастут, им можно рассказать о том, что большинство животных живет далеко не в самых комфортных условиях. Родители, не придерживающиеся вегетарианства, вряд ли захотят сообщить детям всю правду – из опасений, что их любовь к животным повредит семейному рациону. И все же многим доводилось слышать от друзей, как их ребенок, узнав, что животных забивают на мясо, отказывался есть мясную пищу. К сожалению, такой интуитивный бунт почти всегда наталкивается на серьезное сопротивление родителей-мясоедов, и большинству детей приходится смириться: ведь родители обеспечивают их едой и убеждают, что без мяса они не вырастут большими и сильными. Можно лишь надеяться, что по мере распространения знаний о правильном питании все больше родителей начнет осознавать, что в этом вопросе их дети поступают мудрее, чем они сами[393]. О том, насколько люди сегодня отдалены от употребляемых ими в пищу животных, говорит тот факт, что дети, растущие на книжках об идиллической атмосфере на ферме, где животные беспечно разгуливают на свободе, могут до конца жизни так ни разу и не столкнуться с необходимостью снять розовые очки. В городах, где в наши дни живет большинство людей, ферм нет, а когда, проезжая по сельской местности, мы видим множество построек и сравнительно мало животных в поле, многие ли из нас отличат зернохранилище от помещения для бройлеров?

Не освещают эту тему и средства массовой информации. Почти каждый вечер по американскому телевидению идут программы о диких животных (или условно диких – порой животных ловят и выпускают в более ограниченное пространство для удобства съемки); но об интенсивном животноводстве можно что-то узнать лишь из немногочисленных кадров в редких специальных репортажах о сельском хозяйстве или пищевой промышленности. Средний телезритель, вероятно, больше знает о жизни гепардов или акул, чем о жизни цыплят или мясных телят. В результате бо́льшая часть телевизионной «информации» о сельскохозяйственных животных поступает из рекламы – от нелепых роликов о свиньях, которые хотят стать сосисками, и тунце, рвущемся в консервную банку, до откровенной лжи об условиях, в которых выращиваются цыплята-бройлеры. Ничем не лучше и газеты. Они рассказывают о животных только с учетом интересов людей: например, о рождении детеныша гориллы в зоопарке или об угрозах для вымирающих видов; но сельскохозяйственные методы, лишающие миллионы животных возможности двигаться, остаются без их внимания.

До недавних успехов движения за права животных, сумевшего разоблачить пару лабораторий, печально известных жестокими экспериментами, об опытах на животных было известно не больше, чем о том, что происходит на фермах. Конечно, обычному человеку не попасть в лабораторию. Хотя исследователи публикуют отчеты в профильных журналах, с журналистами ученые разговаривают лишь тогда, когда считают, что им удалось открыть что-то особенно важное. Поэтому, пока движению за права животных не удалось привлечь внимание общенациональной прессы, граждане и понятия не имели, что результаты большинства опытов на животных не публикуются вовсе, а те, что публикуются, в основном оказываются бессмысленными. Поскольку, как говорилось во второй главе, никто точно не знает, сколько экспериментов на животных проводится в США, неудивительно, что общество не имеет ни малейшего представления об их масштабах. Исследовательские центры обычно устроены так, что со стороны не видно ни завоза живых животных, ни вывоза мертвых. (В стандартном учебнике по использованию животных в экспериментах рекомендуется сжигать их трупы, поскольку от вида десятков мертвых животных, выброшенных в обычные мусорные контейнеры, «уважения к исследовательскому центру или институту у граждан не прибавится»[394].)

Таким образом, первая линия обороны видистов – невежество. Однако ее легко может прорвать любой, кто найдет время и желание дойти до истины. Невежество процветает лишь потому, что люди не хотят знать правду. Когда кто-то пытается рассказать нам, как мясо поступает на наш стол, мы нередко отказываемся: «Не говори, а то у меня аппетит пропадет». Даже те, кто уже знает, что традиционные семейные фермы пали жертвами интересов большого бизнеса, а в лабораториях ведутся весьма сомнительные эксперименты, хотят верить, что ситуация, должно быть, не так ужасна, иначе защитники животных уже приняли бы какие-то меры. Несколько лет назад доктор Бернхард Гржимек, директор Франкфуртского зоопарка и один из самых ярых противников интенсивного животноводства в Германии, уподобил незнание сограждан о таких фермах незнанию предыдущего поколения немцев о других преступлениях, тоже скрытых от большинства глаз[395]; в обоих случаях неведение, безусловно, объяснялось не столько неспособностью разобраться в происходящем, сколько нежеланием столкнуться с фактами, могущими вызвать угрызения совести; конечно, свою роль сыграла и утешительная мысль о том, что страдают, в конце концов, не те, кто принадлежит к их группе.

Мысль о том, что за отсутствием жестокости в отношении животных должны следить общества их защиты, весьма утешительна. В большинстве стран действительно есть по меньшей мере по одному крупному и авторитетному обществу защиты животных; в США существуют Американское общество по предотвращению жестокого обращения с животными; Американская гуманная ассоциация и Гуманное общество США; в Великобритании крупнейшим остается Королевское общество защиты животных от жестокого обращения. Возникает, однако, резонный вопрос: почему эти организации не смогли остановить жестокости, описанные во второй и третьей главах этой книги?

Есть несколько причин, по которым обществам защиты животных не удается покончить с самыми распространенными формами жестокого обращения. Одна из причин – историческая. Когда британское и американское зоозащитные общества только зародились, это были радикальные группы людей, значительно опережавшие общественное мнение того времени и выступавшие против всех форм жестокого обращения с животными, в том числе с сельскохозяйственными, которые и тогда подвергались настоящим пыткам. Однако со временем эти организации стали более состоятельными, многочисленными и респектабельными, утратили радикализм и превратились в часть истеблишмента. У них завязались тесные отношения с членами правительств, бизнесменами и учеными. Они пытались использовать эти связи для улучшения положения животных, и некоторые небольшие подвижки действительно произошли; но в то же время общение с теми, в чьи интересы входило использование животных для производства пищи или проведения экспериментов, притупляло радикальную критику эксплуатации животных, к которой в свое время прибегали основатели этих организаций. Раз за разом зоозащитники шли на компромисс, жертвуя своими главными принципами ради незначительных реформ. Им казалось, что лучше небольшой прогресс, чем совсем ничего; но реформы зачастую не улучшали положения животных и служили лишь отвлекающим маневром, призванным убедить людей в том, что больше ничего делать не нужно[396].

С увеличением бюджета этих организаций начинали вступать в силу и другие соображения. Общества защиты животных учреждались и регистрировались как благотворительные организации. Этот статус давал им значительные налоговые льготы; но условием регистрации благотворительного общества как в Великобритании, так и в США является неучастие в политических процессах. К сожалению, иногда политическая деятельность – это единственный способ улучшить положение животных (особенно если организация слишком осторожна, чтобы призывать к публичному бойкоту продуктов животного происхождения), но большинство крупных обществ стараются держаться подальше от всего, что может поставить под сомнение их статус благотворительной организации. Поэтому они делают упор на безопасные действия (такие, как чипирование бродячих собак или пресечение отдельных случаев бессмысленного живодерства), а не на массовые кампании против систематических проявлений жестокости.

Наконец, в какой-то момент последнего столетия крупнейшие зоозащитные организации утратили интерес к сельскохозяйственным животным. Возможно, это было связано с тем, что члены этих обществ и их меценаты были городскими жителями, а потому больше знали (и проявляли бо́льшую заботу) о собаках и кошках, чем о свиньях и телятах. Как бы то ни было, в нынешнем веке публикации и действия старейших обществ защиты животных значительно способствовали распространению господствующего ныне мнения о том, что в защите нуждаются собаки, кошки и дикие звери – но не сельскохозяйственные животные. Из-за этого защита животных стала восприниматься многими как занятие для добрых дам, обожающих кошечек, а не как общее дело, основанное на базовых принципах справедливости и морали.

В последнее десятилетие начались перемены. Во-первых, появились десятки новых, более радикальных групп движения за права животных. Вместе с некоторыми уже существовавшими организациями, успехи которых прежде были незначительными, эти новые группы смогли привлечь внимание общества к невероятной, систематической жестокости, творящейся в интенсивном животноводстве, лабораториях, цирках, зоопарках, в местах охоты. Во-вторых, вероятно, в ответ на новую волну интереса к условиям жизни животных, крупные старейшие организации (британское Королевское общество защиты животных от жестокого обращения, Американское общество по предотвращению жестокого обращения с животными, Гуманное общество США) заняли значительно более жесткую позицию в отношении жестокого обращения с сельскохозяйственными и лабораторными животными и даже стали призывать к бойкоту продуктов интенсивного животноводства – телятины, бекона и яиц.

Из всех факторов, которые мешают привлечь общественное внимание к проблемам животных, пожалуй, сложнее всего преодолеть общее убеждение в том, что человек превыше всего и что ни одна проблема животных как серьезный моральный или политический вопрос несравнима с проблемами людей. Об этом убеждении можно говорить долго. Прежде всего, оно само по себе показатель видизма. Как человек, который не проводил серьезного исследования, может знать, что проблемы животных менее серьезны, чем проблемы людей? Это может утверждать только тот, кто считает, что животные ничего не значат, а их страдания априори менее существенны, чем страдания людей. Но боль есть боль, и необходимость предотвращать бессмысленную боль и страдания не уменьшается от того, что страдающее существо не принадлежит к нашему виду. Что бы мы сказали о том, кто заявил бы, что белый человек превыше всего, а значит, бедность в Африке – не такая серьезная проблема, как бедность в Европе?

Конечно, множество проблем в мире заслуживают нашего внимания. Голод и бедность, расизм, войны, угроза ядерного уничтожения, сексизм, безработица, охрана хрупкой окружающей среды – все это важнейшие вопросы; кто возьмется утверждать, что какой-то из них главнее всех прочих? Но если отбросить видистские предрассудки, нетрудно понять, что угнетение людьми животных стоит примерно на одном уровне с этими проблемами. Страдания, которые мы причиняем животным, могут быть просто невероятными, а число жертв огромно: каждый год процедурам, описанным в третьей главе, подвергается более ста миллионов свиней, овец, коров и бычков в одних только Соединенных Штатах; число кур, страдающих от интенсивных методов, превышает миллиард; по меньшей мере 25 миллионов животных ежегодно используется в экспериментах. Если бы тысячу людей привлекли к таким тестам, которые проводятся на животных для проверки продукции на токсичность, это породило бы общенациональный протест. Использование в этих целях миллионов животных должно вызывать по меньшей мере такое же беспокойство, учитывая, что эти страдания совершенно бессмысленны и их легко можно прекратить волевым решением. Большинство разумных людей стремятся предотвратить войны, побороть расовое неравенство, бедность и безработицу; беда в том, что мы пытаемся сделать это уже много лет, и пора признать: мы все еще не понимаем, как этого добиться. По сравнению с этим прекратить страдания животных от рук людей нетрудно – достаточно просто захотеть.

В действительности слова «человек превыше всего» используются чаще как оправдание бездействия в отношении и людей, и животных, чем как критерий реального выбора между взаимоисключающими вариантами. Ведь на самом деле никакого взаимоисключения здесь нет. Да, у каждого из нас ограниченные запасы времени и сил, и время, потраченное на активную борьбу с одной несправедливостью, уже нельзя будет потратить на борьбу с другой; но ничто не мешает тем, кто полностью посвятил себя решению проблем людей, присоединиться к бойкоту продуктов жестокости агробизнеса. Вегетарианство не требует больше времени, чем мясоедение. Более того, как мы знаем из четвертой главы, те, кто заботится о благополучии человеческого рода и сохранении окружающей среды, уже по одной этой причине должны стать вегетарианцами. Тем самым они помогут увеличить количество зерна, которым можно накормить людей по всему миру; снизить уровень загрязнения, сэкономить воду и энергию и остановить вырубку лесов; кроме того, поскольку вегетарианская пища дешевле мясной, у них появится больше денег, чтобы жертвовать на борьбу с голодом, контроль рождаемости и решение прочих социальных и политических проблем, которые они сочтут наиболее насущными. Я не ставлю под сомнение искренность вегетарианцев, которые мало интересуются правами животных, поскольку уделяют больше внимания другим вопросам; но когда невегетарианцы утверждают, что человек превыше всего, я не могу не задаться вопросом, что же такого они делают для человека, если это требует от них продолжать поддерживать безжалостное и бессмысленное угнетение сельскохозяйственных животных.

Здесь будет уместно небольшое историческое отступление. Часто приходится слышать, как бы в дополнение к тому, что человек превыше всего, будто представители зоозащитных движений больше заботятся о животных, чем о людях. Несомненно, в некоторых случаях это так. Однако традиционно лидеры движения в защиту животных заботились о людях гораздо больше, чем те, кого животные вообще не интересовали. Многие лидеры движений против угнетения чернокожих и женщин одновременно возглавляли движения в защиту животных, и это еще одно свидетельство наличия параллелей между расизмом, сексизмом и видизмом. Среди нескольких основателей Королевского общества защиты животных от жестокого обращения, например, были Уильям Уилберфорс и Фауэлл Бакстон – двое лидеров борьбы против рабства чернокожих в Британской империи[397]. Если же говорить о первых феминистках, то Мэри Уолстонкрафт, помимо книги «В защиту прав женщин», написала также сборник рассказов для детей «Оригинальные рассказы из действительности», где призывала добрее относиться к животным[398]; а некоторые из первых американских феминисток, в том числе Люси Стоун, Амелия Блумер, Сьюзен Энтони и Элизабет Кэди Стэнтон, были связаны с вегетарианским движением. Вместе с Хорасом Грили – редактором газеты New York Tribune, выступавшим за реформы и отмену рабства, они часто провозглашали тост: «За права женщин и вегетарианство»[399].

К заслугам движения за права животных относится и борьба с жестокостью по отношению к детям. В 1874 году Генри Берга, одного из пионеров американских обществ защиты животных, попросили сделать что-то в защиту маленького животного, которого постоянно избивали. Маленькое животное оказалось человеческим ребенком; однако Берг успешно подал иск против опекуна этого ребенка за жестокое обращение с животным – в соответствии с нью-йоркским законом о защите животных, проект которого сам же ранее написал и представил в законодательный орган. Позднее вскрылись и другие случаи, после чего появилось Нью-Йоркское общество против жестокого обращения с детьми. Когда новость достигла Англии, Королевское общество защиты животных учредило новую организацию – Национальное общество по предотвращению жестокого обращения с детьми[400]. Одним из его основателей стал лорд Шефтсбери. Он был известным общественным реформатором, автором законов о фабриках, которые положили конец детскому труду и 14-часовому рабочему дню, активным борцом против бесконтрольных экспериментов и других форм жестокого обращения с животными. Как и многие другие гуманисты, он своим примером опровергает представление о том, что те, кто заботится о животных, не думают о людях, или что деятельность в одном направлении мешает работать в других.

Наши представления о природе животных и ошибочные выводы из этих представлений тоже помогают замаскировать видистские взгляды. Нам нравится считать себя менее дикими, чем другие животные. Когда говорят, что человек гуманен, подразумевается, что он добр; когда говорят, что он ведет себя как животное, это значит, что он злобен и жесток. Мы редко задумываемся о том, что животное, которое убивает с наименьшими на то основаниями, – это человек. Мы считаем жестокими львов и волков, потому что они убивают; но они должны убивать, чтобы не умереть с голоду. Люди же убивают других животных ради развлечения, ради удовлетворения любопытства, услаждения вкусовых рецепторов и украшения своих тел. Люди убивают и представителей своего вида – из алчности или жажды власти. Более того, люди не ограничиваются обычными убийствами. На протяжении всей истории человечества они охотно терзали и мучили своих жертв – как людей, так и животных, – прежде чем их умертвить. Ни одно другое животное не проявляет особых склонностей к таким действиям.

Забывая о собственной жестокости, мы преувеличиваем жестокость животных. Например, печально известный волк, отрицательный герой множества народных сказок, после тщательных исследований, проведенных зоологами в дикой природе, оказался весьма социальным животным, верным супругом (не на сезон, а на всю жизнь), образцовым родителем и преданным членом стаи. Волк почти никогда не убивает другое животное, если не собирается его съесть. Если волки-самцы сражаются друг с другом, битва заканчивается тем, что проигравший демонстрирует жест подчинения – подставляет противнику нижнюю часть шеи, самую уязвимую точку своего тела. Победитель, чьи клыки останавливаются в дюйме от яремной вены врага, удовлетворяется подчинением и, в отличие от завоевателя-человека, не убивает побежденного оппонента[401].

Продолжая видеть в мире животных сплошные кровавые схватки, мы не обращаем внимания на то, что другие виды ведут сложную социальную жизнь, способны распознавать других особей и выстраивать с ними индивидуальные отношения. Когда люди вступают в брак, мы называем их близость любовью и сочувствуем человеку, потерявшему супруга. Когда животные создают пару на всю жизнь, мы утверждаем, что ими движут лишь инстинкты, а если охотник или траппер убивает или ловит животное для исследований или содержания в зоопарке, мы не думаем о том, что у животного тоже есть супруг, который будет страдать от того, что его партнер внезапно исчез – погиб или попал в неволю. Точно так же мы уверены, что разлука матери и ребенка – трагедия для обоих; но ни фермеры, ни заводчики животных-компаньонов, ни ученые, проводящие опыты на животных, не думают о чувствах матерей и детенышей других видов, которых постоянно разлучают для достижения своих целей[402].

Забавно, что, хотя люди постоянно списывают сложные примеры поведения животных на «обычные инстинкты» и потому не считают возможным сравнивать их действия с аналогичным поведением человека, те же люди не замечают или сознательно игнорируют важность простых инстинктивных моделей поведения, когда им это удобно. Поэтому о курах-несушках, мясных телятах и собаках, содержащихся в клетках в ожидании опытов, говорят, что это не причиняет им страданий, поскольку они все равно не знают других условий. В третьей главе я показал, что это ошибка. Животным необходимо двигаться, расправлять конечности или крылья, ухаживать за собой и поворачиваться, даже если условия, в которых они живут, не позволяют этого сделать. Стадные животные не чувствуют себя комфортно, будучи изолированными от других представителей своего вида, даже если никогда не знали других условий; а слишком большое стадо или стая могут дать тот же эффект, поскольку животное не сможет распознать всех окружающих его особей. Этот стресс выливается в такой «порок», как каннибализм.

Распространенное непонимание природы животных позволяет тем, кто относится к ним не лучшим образом, отметать любую критику одним аргументом: «Они же не люди». Действительно, так и есть; но при этом они и не машины по переработке корма в мясо и не инструменты для исследований. Если учесть, насколько популярные представления о животных отстают от последних научных данных, полученных зоологами и этологами, которые месяцами, а порой и годами изучают животных с блокнотами и камерами, станет понятно, что сентиментальный антропоморфизм куда менее опасен, чем противоположное ему удобное и утешительное убеждение, будто животные – это лишь комочки глины, из которых мы можем слепить все, что захотим.

Природа животных служит основанием и для других попыток оправдать наше обращение с ними. Вегетарианцам часто возражают, что, поскольку другие животные убивают ради пропитания, это можем делать и мы. Эта аналогия устарела еще в 1785 году, когда Уильям Пейли опроверг ее, отметив, что люди могут прокормиться и без убийств, а у других животных нет выбора – они должны убивать, чтобы выжить[403]. В большинстве случаев это верно; есть лишь отдельные исключения – например, шимпанзе могут обходиться без мяса, но иногда его едят; однако эти животные все равно не попадают на наш обеденный стол. Как бы то ни было, даже если животные, которые способны довольствоваться вегетарианской пищей, порой действительно кого-то убивают и съедают, это не может морально оправдывать аналогичные действия с нашей стороны. Весьма удивительно, что люди, которые обычно ставят себя несравнимо выше других животных, для подтверждения своих прав на привычный рацион прибегают к такому аргументу, призывая вдохновляться и руководствоваться именно примером животных. Суть, конечно, в том, что животные не могут изучать альтернативы или размышлять о том, насколько этично убивать ради пропитания, – они просто убивают. Мы можем сожалеть о том, что так устроен мир, но бессмысленно считать животных морально ответственными за свои поступки или виновными в них. Однако любой читатель этой книги способен сделать моральный выбор. Мы не можем уйти от ответственности за этот выбор, подражая действиям тех, кто выбор сделать не способен.

(Тут кто-то наверняка с удовольствием отметит, что я наконец-то признал существование значительных различий между людьми и другими животными и тем самым показал ошибочность своих рассуждений о равенстве всех существ. Всем, кому это пришло в голову, я рекомендую вернуться к первой главе и еще раз ее перечитать. Вы обнаружите, что неправильно поняли причину, по которой я призываю к равному учету интересов. Я никогда не делал абсурдного заявления о том, что между нормальными взрослыми людьми и животными нет существенных различий. Я не утверждаю, что животные способны руководствоваться моралью, а лишь говорю, что моральный принцип равного учета интересов должен распространяться на них так же, как на людей. Зачастую необходимо включать в сферу равного учета интересов тех, кто не способен делать моральный выбор, что подтверждается нашим отношением к маленьким детям и другим людям, которые по каким-то причинам не обладают способностью понять саму природу морального выбора. Как сказал бы Бентам, дело не в том, могут ли они делать выбор, а в том, могут ли они страдать.)

Суть этой претензии может быть и иной. Как мы знаем из предыдущей главы, лорд Честерфилд приводил тот факт, что животные питаются другими животными, в качестве аргумента в защиту мясоедения, говоря, что таков «общий закон природы»[404]. Он не пояснял, почему мы должны считать, что по природе своей мы ближе к плотоядному тигру, чем к вегетарианке-горилле или почти вегетарианцам-шимпанзе. Но даже если забыть об этом, упоминание природы в этической аргументации само по себе довольно сомнительно. Природа часто «знает лучше», но мы должны самостоятельно решать, в каких случаях стоит (или не стоит) следовать ее зову. Например, насколько мне известно, война – это естественное состояние человеческого рода, войны вели многие общества, в самых разных обстоятельствах, в самые разные исторические периоды. Но я совершенно не собираюсь идти на войну ради того, чтобы последовать за своей человеческой природой. Мы наделены способностью размышлять о том, как лучше поступить. Эту способность нужно использовать (а если вам нравится апелляция к «природе» и «естественности», можно сказать, что для нас вполне естественно это делать).

Нужно признать, что существование плотоядных животных все же представляет некую этическую проблему для движения за права животных: нужно ли с ними что-то делать? Если бы мы могли истребить все хищные виды на планете, уменьшив тем самым общие страдания, следовало бы нам так поступить?

Один из ответов на этот вопрос прост и краток: отказавшись от права на власть над другими видами, мы должны вообще перестать вмешиваться в их дела. Нужно оставить их в покое. Освободившись от роли тирана, человек не должен брать на себя роль Бога.

Этот ответ отчасти верен, однако он слишком прост и краток. Нравится нам это или нет, но люди действительно больше других животных знают о том, что может случиться в будущем, и из-за этого знания мы можем оказаться в ситуации, когда невмешательство будет преступлением. В октябре 1988 года телезрители всего мира аплодировали успешной попытке американцев и русских освободить двух калифорнийских серых китов, застрявших во льдах у берегов Аляски. Некоторые критики сочли столь масштабную спасательную операцию насмешкой – ведь при этом люди ежегодно убивают около двух тысяч китов (не говоря о примерно 125 тысячах дельфинов, которые каждый год тонут, запутавшись в сетях, поставленных для ловли тунца)[405]. И все же едва ли нашелся бы человек, который счел бы спасение китов дурным поступком.

Поэтому вполне можно представить себе ситуации, в которых вмешательство человека принесло бы пользу животным и было бы оправданно. Но если говорить об истреблении хищных видов, то это совершенно другая проблема. Судя по тому, что происходило ранее, любые попытки внесения масштабных изменений в экосистему влекут за собой гораздо больше вреда, чем пользы. Уже по одной этой причине можно утверждать, что мы не должны пытаться навести порядок в природе, за исключением редких случаев. Нам будет достаточно самим отказаться от бессмысленных убийств и жестокости по отношению к другим животным[406].

Еще одно популярное оправдание нашего отношения к животным состоит в том, что в природе одни животные убивают других. Часто приходится слышать, что какими бы плохими ни были условия на современных фермах, они не хуже условий в дикой природе, где животные замерзают, страдают от голода и где множество хищников; а потому нет смысла протестовать против условий содержания, принятых в современном агробизнесе.

Любопытно, что к похожему аргументу прибегали и защитники рабства чернокожих африканцев. Один из них писал:

В целом нет никаких сомнений, что выведение африканцев из состояния дикости, нищеты и убожества, в котором они погрязли у себя на родине, и их обращение к свету, гуманности и христианству – величайшее для них благословение, хотя отдельные люди и проявляют по отношению к ним необоснованную жестокость, порой необходимую для дела; однако то, что общее состояние подчинения, ставшее необходимым последствием такого переселения, согласуется с законом природы, можно считать очевидным[407].

Сейчас трудно сравнить два столь разных набора условий жизни, как дикая природа и промышленная ферма (или свободная жизнь в Африке и жизнь раба на плантации); но если уж такое сравнение необходимо, то свобода, конечно, предпочтительнее. На промышленных фермах животные не могут ходить, бегать, расправлять конечности, чувствовать себя членами семьи или стада. Конечно, многие дикие животные погибают из-за неблагоприятных условий, кого-то убивают хищники, но животные на фермах тоже не доживают всего отпущенного им природой срока. Постоянный доступ к пище на ферме нельзя считать безусловным благом, поскольку это лишает животное его главного занятия – поиска еды. В результате оно проводит жизнь в чрезвычайной скуке: ему не остается ничего, кроме как лежать в стойле и есть.

В любом случае бессмысленно сравнивать условия в дикой природе и на промышленных фермах для оправдания последних, поскольку вопрос заключается не в этом. Закрытие промышленных ферм не будет означать возвращения животных в дикую природу. Животные, которые содержатся сейчас на этих фермах, были выведены людьми для выращивания на этих самых фермах и продажи на мясо. Если бойкот продукции промышленных ферм, к которому я призываю в этой книге, окажется эффективным, то объем сбываемого товара сократится. Это не значит, что мы из нынешней ситуации мгновенно перейдем к такой, при которой эти продукты вообще не будут покупаться. (Я с оптимизмом смотрю на перспективы движения за права животных, но все же не ношу розовых очков.) Падение продаж будет постепенным, и оно приведет к сокращению прибыли от животноводства. Фермеры переключатся на другие виды сельского хозяйства, а гигантские корпорации будут инвестировать капиталы в иные отрасли. Поголовье животных на фермах сократится, потому что убитых не будут заменять новыми, а не потому, что животных отправят «обратно» в дикую природу. Со временем, возможно (здесь я наконец-то могу дать волю оптимизму), стада коров и свиней будут пастись в огромных резервациях, а не среди дикой природы. Таким образом, здесь нет выбора между жизнью животных на промышленной ферме и в дикой природе; вопрос в том, стоит ли вообще появляться на свет животным, обреченным жить на промышленных фермах и затем становиться мясом.

Здесь может быть выдвинуто иное возражение. Мясоеды отмечают, что если все люди станут вегетарианцами, в мире будет гораздо меньше свиней, быков, цыплят и овец, так что на самом деле они оказывают услугу животным, которых едят, ведь иначе те вообще не появились бы на свет![408]

В первом издании книги я отвергал этот аргумент на том основании, что он предполагает, будто появление существа на свет – безусловное благо для него, а чтобы придерживаться такой точки зрения, нужно верить, что можно принести благо кому-то несуществующему. Это казалось мне глупостью. Но теперь я уже не так в этом уверен. (Мое однозначное отрицание этого аргумента – единственный философский тезис из первого издания, к которому я изменил свое отношение.) В конце концов, большинство из нас согласятся, что было бы ошибкой давать жизнь ребенку, если бы мы еще до зачатия знали, что из-за генетического дефекта его жизнь будет короткой и печальной. Зачатие такого ребенка принесло бы ему только вред. Но можно ли отрицать, что появление на свет существа, которое на земле ждет приятная жизнь, – благо для этого существа? Для этого нужно объяснить, чем различаются эти два случая, а я не могу найти удовлетворительный способ это сделать[409].

Аргумент, который мы сейчас рассматриваем, связан с вопросом о моральности убийства, а этот вопрос, куда более сложный по сравнению с вопросом о моральности причинения страданий, я до сей поры оставлял в стороне. Правда, в конце первой главы я кратко его затронул, и приведенных там соображений должно быть достаточно, чтобы показать, что для существа, способного планировать будущее, убийство неприемлемо и его нельзя компенсировать созданием другого существа. Сложность возникает тогда, когда речь идет о существах, не способных к планированию и живущих от мгновения к мгновению – то есть не обладающих постоянством ментального существования. Но даже в этом случае убийство кажется отвратительным. Животное может бороться за жизнь, даже если не понимает, что такое жизнь как существование в определенный временной промежуток. Но если у животного отсутствует ментальное постоянство, не так просто обосновать, почему убийство такого животного нельзя компенсировать появлением нового, которое будет жить в таких же благоприятных условиях[410].

Я все еще испытываю сомнения по этому поводу. Предположение, будто рождение одного существа как-то компенсирует смерть другого, несколько своеобразно. Конечно, если бы у нас были твердые основания утверждать, что все чувствующие существа имеют право на жизнь (даже те, кто не способен строить планы на будущее), было бы легко доказать, что убийство такого существа – зло, которое нельзя возместить добром от появления нового существа. Но с такой позицией связаны глубокие философские и практические сложности, о которых уже писал и я, и другие авторы[411].

На чисто практическом уровне можно сказать следующее: убийство животных ради пищи (за исключением тех случаев, когда это необходимо для выживания) заставляет нас рассматривать их как объекты, которые мы можем регулярно использовать в своих целях, не связанных с первоочередными потребностями. Учитывая все, что мы знаем о человеческой природе, такой подход не поможет изменить взгляды, которые, реализуясь в действиях обычных людей, ведут к грубому и жестокому обращению с животными. Поэтому, вероятно, лучше придерживаться простого общего принципа: следует избегать убийства животных ради пищи, за исключением случаев, когда это необходимо для выживания.

Аргумент против убийств ради пищи основан на предсказании последствий. Невозможно доказать, что это предсказание верно; мы можем судить об этом лишь на основании наших знаний о таких же людях, как мы. Если это предсказание не кажется убедительным, то применимость этого аргумента по-прежнему остается весьма ограниченной. Он не оправдывает потребление мяса – продукта промышленного животноводства: поскольку животные на ферме страдают от скуки и лишений, они не могут удовлетворить свои базовые потребности – повернуться, почесаться, вытянуться, побегать, выстроить обычные для своего вида социальные связи. Их появление на свет ни в коем случае нельзя считать для них благом – скорее это ужасный вред. Аргумент о благе появления на свет живых существ в лучшем случае может оправдать употребление в пищу животных, которые находятся на свободном выпасе (и при этом не способны думать о будущем), ведут приятное существование в социальной группе, отвечающей их модели поведения, а затем умерщвляются быстро и без боли. Я могу испытывать уважение к сознательным людям, которые заботятся о том, чтобы есть мясо только таких животных; но я подозреваю, что, если только они не живут на ферме, где могут ухаживать за собственными животными, в реальности они должны были подойти уже очень близко к вегетарианству[412].

Добавлю еще одно соображение по поводу аргумента о том, что убийство одного животного компенсируется рождением другого. Те, кто так хитро защищает свое право есть свинину или говядину, редко понимают, какие следствия вытекают из этого тезиса. Если рождение любых существ – благо, то при прочих равных благом будет дать жизнь и максимально возможному числу людей; если же упирать на то, что человеческая жизнь важнее жизни животного (так больше шансов убедить мясоедов), то аргумент – увы! – обращается против тех, кто его приводит: ведь если не скармливать зерно скоту, то им можно накормить больше людей, а значит, все мы должны стать вегетарианцами!

Видизм настолько распространился и укоренился в нашей жизни, что люди, выступающие, скажем, против охоты на диких животных, жестоких экспериментов или корриды, зачастую оказываются вовлечены в другие видистские практики. Это позволяет критикуемым обвинять оппонентов в непоследовательности. Охотники могут сказать: «Вы утверждаете, что мы жестоки, потому что убиваем оленей; но вы едите мясо. В чем же разница – в том, что вы заплатили, чтобы кто-то убил это животное за вас?» Меховщики говорят: «Вы не хотите, чтобы животных убивали ради меха, а сами носите кожаные туфли». Экспериментаторы резонно спрашивают: если люди готовы убивать животных ради услаждения вкусовых рецепторов, то почему их возмущает убийство животных во имя научного познания? Если же возражения высказываются только против страданий, легко сослаться на то, что животные, забитые на мясо, тоже страдали. А ценитель корриды может заявить, что смерть быка на арене приносит удовольствие тысячам зрителей, а смерть вола на бойне – лишь тем нескольким людям, которые съедят какую-нибудь его часть; и хотя в конечном счете бык, возможно, страдает от более острой боли, чем жертва мясной промышленности, на протяжении большей части своей жизни бык получает лучший уход.

Обвинения в непоследовательности, впрочем, не дают никакого логического подкрепления защитникам жестокости. Бриджид Брофи как-то отметила, что ломать людям ноги не будет менее жестоко от того, что об этом заявит тот, кто обычно ломает людям руки[413]. Однако люди, чье поведение не соответствует исповедуемым ими взглядам, вряд ли смогут убедить других в правильности этих взглядов; еще труднее будет заставить других действовать согласно этим взглядам. Конечно, всегда можно найти какую-то разницу между, например, ношением мехов и ношением кожи: многие пушные животные умирают несколько часов или дней, попав в капкан со стальными зубьями, в то время как животным, из кожи которых делаются туфли или сумочки, не приходится биться в агонии[414]. Однако дискуссия об этих тонких различиях обычно ослабляет изначальную критику, а в некоторых случаях я вообще не вижу способа объективно оценить различия. Почему, например, охотник, который убивает оленя на мясо, должен подвергаться большей критике, чем человек, покупающий в супермаркете ветчину? Ведь наверняка свинья, выращенная интенсивными методами, страдала больше, чем олень.

В первой главе этой книги задан четкий этический принцип равного учета интересов всех животных, включая человека, и в соответствии с ним можно понять, какие проявления нашего отношения к животным можно оправдать, а какие нет. Применяя этот принцип к своей жизни, мы можем начать действовать последовательно. Тем самым мы не дадим тем, кто игнорирует интересы животных, шанса обвинить нас в отсутствии логики.

Городским жителям промышленно развитых стран для соблюдения принципа равного учета интересов фактически требуется стать вегетарианцами. Это самый важный шаг, потому я уделяю ему основное внимание; но чтобы быть последовательными, мы должны отказаться и от других товаров, ради которых умерщвляются или подвергаются страданиям животные. Нельзя носить мех. Нельзя покупать и кожаные изделия, поскольку продажа заготовок для них приносит существенный дополнительный доход производителям мяса.

Для первых вегетарианцев XIX века отказ от кожи был настоящей жертвой, потому что в то время туфли и ботинки редко делались из других материалов. Льюис Гомперц, второй секретарь Королевского общества защиты животных и строгий вегетарианец, отказывался ездить в запряженных лошадьми повозках и предлагал выращивать животных на пастбищах до самой их смерти от старости, после чего их шкуры можно было бы пускать на кожу[415]. Эта идея больше говорит о гуманности Гомперца, чем о его экономических талантах, но сейчас производство обуви выглядит совершенно иначе. Туфли и ботинки из синтетических материалов ныне доступны в обычных магазинах и стоят куда меньше, чем кожаная обувь; кеды из парусины и резины – привычная обувь американской молодежи. Пояса, сумки и другие товары, которые некогда делались только из кожи, сегодня изготавливаются из множества других материалов.

Другие проблемы, заставлявшие пасовать самых прогрессивных противников эксплуатации животных, тоже исчезли. Сальные свечи уже давно не кажутся незаменимыми: те, кто по-прежнему нуждается в свечах, легко может купить изделия из других материалов. Мыло из растительных масел, а не из животного жира можно купить в магазинах здоровых продуктов. Мы легко обходимся без шерсти, и, хотя большинство овец находится на свободном выпасе, есть серьезные причины бойкотировать и шерсть, поскольку эти нежные животные тоже подвергаются жестокому обращению[416]. Косметику и парфюмерию, сырьем для которых раньше служили дикие животные – например, мускусный олень и эфиопская циветта, – точно нельзя отнести к товарам первой необходимости, но все, кто продолжает ими пользоваться, могут приобрести в ряде магазинов и организаций косметику, которая не содержит продуктов животного происхождения и не тестировалась на животных.

Хотя я рассказываю об этих альтернативах продукции животного происхождения, чтобы показать, что отказ от участия в главных формах эксплуатации животных стал несложной задачей, сам я не настаиваю на абсолютной чистоте всего, что мы потребляем и носим. Смысл изменения потребительских привычек не в том, чтобы остаться в стороне от зла, а в том, чтобы ограничить экономическую поддержку эксплуатации животных и убедить других разделить вашу позицию. Так что нет греха в том, чтобы продолжать носить кожаные туфли, которые вы купили до знакомства с этой книгой; когда они износятся, просто купите обувь из другого материала. Если же вы выбросите пригодную для ношения пару, от этого доходы тех, кто убивает животных, не снизятся. В отношении рациона тоже лучше помнить о главных целях, чем беспокоиться по поводу того, что кусок торта, который вам предложили на вечеринке, может содержать яйцо от фабричной курицы.

Нам еще далеко до того дня, когда мы сможем навязывать свою волю ресторанам и производителям продуктов питания, чтобы те полностью отказались от ингредиентов животного происхождения. Этот день настанет, когда бойкотировать мясо и другие продукты промышленного животноводства будет значительная доля населения. А пока из соображений последовательности нам нужно стараться не повышать спрос на продукты животного происхождения. Тем самым мы продемонстрируем, что не нуждаемся в них. У нас больше шансов убедить других разделить нашу позицию, если мы будем соотносить свои идеалы со здравым смыслом, а не требовать строгого аскетизма, более характерного для религиозных правил приема пищи, чем для морально-политического движения.

Обычно гуманность в отношении к животным дается относительно легко. Нам не приходится жертвовать чем-то жизненно важным, поскольку в обычной жизни интересы людей и животных не вступают в противоречие. Впрочем, нужно признать, что существуют неочевидные случаи, в которых действительно происходит самое настоящее столкновение интересов. Например, нам нужно выращивать овощи и злаки для личного потребления; но эти растения могут поедать кролики, мыши и другие «вредители». Здесь сталкиваются интересы людей и животных. Что же делать, если следовать принципу равного учета интересов?

Для начала рассмотрим нынешнее положение дел. Фермер наверняка захочет избавиться от «вредителей» самым дешевым способом. Обычно это яд. Животные съедают отравленную приманку и умирают медленной, мучительной смертью. Никто не берет в расчет интересы «вредителей», да и само слово намекает на отношение к этим животным[417]. Но отнесение их к вредителям – воля человека, а кролик-вредитель может страдать не меньше, чем ваш любимый белый кролик-компаньон, и его интересы тоже должны учитываться. Проблема состоит в том, как защитить жизненно необходимую нам пищу и при этом проявить как можно больше уважения к интересам животных. Наверняка наши технологические возможности позволят найти решение, которое пусть и не устроит полностью все стороны, но, по крайней мере, не причинит таких страданий, как существующее «решение». Например, очевидным шагом вперед будет использование приманок, которые вызывают бесплодие, а не мучительную смерть.

Когда мы защищаем свою пищу от кроликов, а дома и здоровье – от мышей и крыс, вполне естественно отгонять животных, которые покушаются на нашу собственность: так поступают и сами животные, не подпуская никого к найденной пище. На данном этапе нашего отношения к животным абсурдно было бы ожидать, что люди вдруг изменят свое поведение. Возможно, со временем, когда будет покончено с более возмутительными проявлениями видизма и отношение к животным изменится, мы поймем, что даже животные, в какой-то степени угрожающие нашему благополучию, не заслуживают жестокой смерти, которая им уготована сейчас; и тогда мы сможем найти более гуманные способы ограничить численность тех животных, чьи интересы действительно противоречат нашим.

Такой же ответ можно дать охотникам и работникам так называемых «заповедников», которые утверждают, что для сокращения избыточной популяции оленей, морских котиков или других животных необходимо выдавать охотникам лицензии на отстрел, что якобы в интересах самих животных. В публикациях охотничьих хозяйств такой отстрел нередко называется «добычей», что никак не позволяет думать, будто эти убийства в интересах животных. Этот термин свидетельствует о том, что охотник считает оленей и морских котиков чем-то вроде зерна или угля – тем, что ценно не само по себе, а только как источник удовлетворения человеческих потребностей. Такое отношение во многом разделяет Служба охраны рыбных ресурсов и диких животных США; при этом, однако, упускается из виду тот факт, что олени и другие животные, которые становятся объектами охоты, способны страдать и наслаждаться. Поэтому они вовсе не средства достижения наших целей, а существа со своими интересами. Верно, что в некоторых обстоятельствах их популяция настолько разрастается, что они наносят вред своей среде обитания, снижая шансы на свое выживание или выживание других животных, обитающих рядом, так что люди в таких случаях вправе принимать какие-то меры; но очевидно, что, если действительно учитывать интересы животных, такие меры не могут заключаться в выдаче разрешений на отстрел, в процессе которого наверняка будут нанесены болезненные, но не смертельные раны другим особям. Следует каким-то образом ограничить репродуктивные способности животных. Если попытаться разработать более гуманные методы контроля популяции диких животных в заповедниках, это наверняка окажется не самой сложной задачей. Но пока организации, отвечающие за дикую природу, мыслят категориями «добычи», они не будут заинтересованы в поисках методов контроля популяции, которые сократят и число животных, «добываемых» охотниками[418].

Я уже говорил, что разница между животными (оленями, свиньями, цыплятами), которых нельзя рассматривать как добычу, и растениями (например, кукурузой), которые можно собирать, состоит в том, что животные способны чувствовать удовольствие и боль, а растения – нет. Тут кто-то обязательно должен спросить: «Откуда мы знаем, что растения не страдают?»

Этот вопрос может быть вызван реальной заботой о растениях; но гораздо чаще те, кто его задает, не задумываются всерьез о равном учете интересов растений в том случае, если вдруг выяснится, что и они могут страдать; эти люди надеются показать, что если бы мы руководствовались принципом, который я защищаю в этой книге, то нам пришлось бы перестать питаться не только животными, но и растениями, после чего мы все умерли бы с голоду. Они заключают, что жить без нарушения принципа равного учета интересов невозможно, так что и беспокоиться по этому поводу не стоит – можно продолжать, как и прежде, есть и растения, и животных.

Это возражение несостоятельно как с точки зрения фактов, так и с точки зрения логики. Нет достаточных доказательств того, что растения способны чувствовать удовольствие и боль. Несколько лет назад в популярной книге «Тайная жизнь растений» утверждалось, что растения обладают совершенно исключительными и удивительными способностями, в том числе умением читать мысли людей. Однако поразительные эксперименты, результаты которых описывались в книге, проводились вовсе не серьезными научными организациями, а попытки ученых из крупных университетов воспроизвести эти опыты ни к чему не привели. Сейчас изложенные в книге факты полностью опровергнуты[419].

В первой главе этой книги я привел три четких критерия для уверенности в том, что животные способны чувствовать боль: это их поведение, природа их нервной системы и эволюционная польза от боли. Ни по одному из этих критериев у нас нет оснований полагать, что растения могут чувствовать боль. В отсутствие достоверных экспериментальных данных нет внешних свидетельств какого-то поведения растений, которое может быть вызвано болью; у них не найдено ничего, что напоминало бы центральную нервную систему; и сложно понять, для чего видам, которые даже не стараются скрыться от источника боли или, почувствовав боль, избежать гибели каким-то иным путем, развивать в себе способность чувствовать боль. Таким образом, гипотеза о том, что растения могут чувствовать боль, не подкрепляется фактами.

Теперь обратимся к логике. Допустим, что ученые, как бы это ни было маловероятно, все же обнаружат у растений способность ощущать боль. Это вовсе не будет означать, что мы сможем есть все, что ели до этого, включая мясо животных. Оказавшись перед выбором: причинить боль или умереть с голода, мы должны будем выбрать меньшее зло. Вероятно, все равно выяснится, что растения страдают меньше животных, так что лучше есть растения, чем животных. Это заключение будет верным, даже если окажется, что растения так же чувствительны, как животные: ведь мясная промышленность настолько неэффективна, что мясоеды косвенно ответственны за уничтожение примерно в десять раз большего числа растений, чем вегетарианцы! Тут я признаю, что перехожу к гротескным аргументам, и привожу их лишь для того, чтобы показать: те, кто выдвигают это возражение, не понимая его возможных следствий, просто ищут оправдания мясоедению.

В этой главе мы пока разбирали подходы, которые разделяют многие представители западного общества, а также стратегии и аргументы, обычно используемые для защиты этих подходов. Мы видим, что с точки зрения логики все эти стратегии и аргументы очень слабы. Это скорее даже не аргументы, а апостериорные обоснования и оправдания. Впрочем, весьма вероятно, что их слабость вызвана неглубокими познаниями обычных людей в вопросах этики. Поэтому в первое издание этой книги я включил обзор мнений ведущих философов 1960–1970-х годов о моральном статусе животных. И эти мнения не делают чести философии того времени.

Философия должна подвергать сомнению базовые посылки своей эпохи. Тщательное критическое осмысление того, что большинство из нас принимает как должное, – на мой взгляд, основная задача философии, которая и делает ее достойным занятием. К сожалению, философия не всегда дотягивает до своей исторической роли. Слова Аристотеля в защиту рабства всегда будут напоминать о том, что философы тоже люди и они не свободны от всех предрассудков общества, в котором живут. Иногда им удается отбросить господствующую идеологию, но чаще они становятся ее самыми изощренными защитниками.

Так было и с философами того времени, когда выходило первое издание этой книги. Они не ставили под сомнение взгляды общества на отношения с другими видами. В своих работах большинство философов, затрагивавших этот вопрос, явным образом выражали те же взгляды, что и большинство других людей, а их слова только убеждали читателей в оправданности их удобных видистских привычек.

В то время в дискуссиях о равенстве и правах в моральной и политической философии почти всегда подразумевались проблемы человеческого равенства и прав человека. В результате проблема равноправия людей и животных вообще не попадала в поле зрения философов и их учеников, что уже говорит о неспособности философии того времени бросить вызов общепринятым взглядам. Однако философам трудно было говорить о человеческом равенстве, не поднимая вопроса о статусе животных. Причина этого – как, возможно, стало очевидно из первой главы этой книги, – связана с вопросом о том, как интерпретировать и защищать принцип равенства, если его вообще можно защитить.

Философам 1950–1960-х годов сложно было интерпретировать идею равноправия всех людей так, чтобы она не казалась ложной. Ведь в большинстве отношений люди вовсе не равны; и если мы попытаемся найти какую-то общую для всех характеристику, то она будет чем-то вроде наименьшего общего знаменателя – настолько малого, что он есть у всех людей. Проблема в том, что любая из таких характеристик будет присуща не только людям. Например, все люди, но не только люди, способны чувствовать боль; и хотя только люди умеют решать сложные математические задачи, это умеют делать не все из них. Поэтому оказывается, что в том единственном смысле, в котором люди действительно равны, по меньшей мере, некоторые представители других видов тоже равны – то есть равны некоторым людям.

С другой стороны, если мы сочтем эти характеристики не имеющими отношения к проблеме равноправия (о чем я писал в первой главе) и решим, что равноправие должно быть основано на моральном принципе равного учета интересов, а не на каких-то общих характеристиках, то найти основания для исключения животных из сферы равноправия будет еще сложнее.

Этот вывод не совпадает с убеждениями, которые отстаивали философы-эгалитарианцы того времени. Однако вместо того чтобы принять логически вытекавший из их рассуждений вывод, они пытались обосновать свои взгляды на равноправие людей и неравноправие животных аргументами, которые на поверку оказывались или недальновидными, или неискренними. Например, философскими разговорами о равноправии в то время прославился Ричард Вассерстром, профессор философии и права Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. В своей статье «Права, права человека и расовая дискриминация» Вассерстром определял права человека как такие права, которыми обладают люди и не обладают животные. Далее он утверждал, что люди имеют право на благополучие и свободу. В защиту идеи права человека на благополучие Вассерстром говорил, что отказ в избавлении от острой физической боли не даст человеку вести полноценную или удовлетворяющую его жизнь и что именно наслаждение этими благами отличает людей от других живых существ[420]. Однако если разобраться в том, что означает в данном случае выражение «эти блага», то мы видим единственный пример – избавление от острой физической боли, а это способны оценить не только люди, но и животные. Поэтому, если люди и имеют на это право, его никак нельзя считать специфическим правом человека в определении Вассерстрома. Животным оно тоже должно быть предоставлено.

В тех случаях, когда требовалось найти какие-то обоснования для моральной пропасти, которая, по расхожему представлению, якобы разделяет людей и животных, но при этом выявить реальные различия между людьми и животными не удавалось, философы часто увиливали от прямого ответа. Они ограничивались высокопарными фразами, например о «врожденном достоинстве человеческой личности»[421]. Они говорили о «врожденной ценности всех мужчин» (с сексизмом здесь тоже все понятно, как и с видизмом), как если бы все мужчины (или все-таки все люди?) обладали некой ценностью, которой не имеют другие[422]. Или же философы утверждали, что люди – и только люди – являются «целью в себе», в то время как «все прочее, кроме личности, может представлять ценность только для личности»[423].

Как мы уже знаем из предыдущей главы, у идеи человеческого достоинства и ценности как отличительных признаков есть долгая история. В ХХ веке вплоть до 1970-х годов философы отбрасывали исходные метафизические и религиозные обоснования этой идеи и свободно пользовались ею, не считая необходимым как-то ее оправдывать. Почему бы нам не приписать себе врожденное достоинство или врожденную ценность? Почему бы не заявить, что мы – единственные во вселенной – обладаем этой врожденной ценностью? Вряд ли другие люди отвергнут те похвалы, которыми мы так великодушно их осыпаем, а те, кому мы отказываем в этой чести, не способны возразить. Действительно, если говорить только о людях, то заявлять о достоинстве всех людей очень либерально и прогрессивно. Тем самым мы открыто осуждаем рабство, расизм и другие нарушения прав человека. Мы признаем себя в какой-то степени ровней самым бедным, самым невежественным представителям своего вида. Однако если считать людей лишь небольшой подгруппой всех существ, населяющих нашу планету, то нетрудно понять, что, возвышая наш вид, мы в то же время занижаем статус всех остальных.

Истина же в том, что указание на врожденное достоинство людей может решать проблемы философов-эгалитарианцев только до тех пор, пока не будет поставлено под сомнение. Как только мы зададимся вопросом, почему нужно считать, что все люди – включая новорожденных, людей с нарушениями умственного развития, преступников-психопатов, Гитлера, Сталина и других – обладают каким-то особым достоинством или ценностью, которых никогда не обрести слону, свинье или шимпанзе, то окажется, что ответить на этот вопрос так же сложно, как найти хоть какой-нибудь значимый факт, который оправдывал бы неравноправие людей и других животных. По сути, эти две проблемы объединяются в одну: утверждения о моральной ценности или врожденном достоинстве совершенно не помогают, потому как для сколько-нибудь убедительного доказательства того, что врожденным достоинством обладают человеческие существа и только они, потребуется обращение к каким-то важным отличительным свойствам или особенностям, которые имеются только у людей и в соответствии с которыми они обладают этим уникальным достоинством или ценностью. Просто ввести понятия достоинства и ценности в качестве замены другим основаниям для различения людей и животных недостаточно. Высокопарные фразы – последнее прибежище тех, у кого нет аргументов.

Если кто-то из читателей по-прежнему считает, что все-таки можно найти какой-то важный признак, отличающий всех людей от всех представителей других видов, предлагаю вновь вернуться к тому непреложному факту, что некоторые человеческие существа очевидным образом не достигают того уровня понимания, самосознания, разума и чувствительности, который свойствен многим животным. Я говорю о людях с серьезными и необратимыми поражениями мозга, а также о новорожденных; чтобы избежать рассуждений о потенциале новорожденных, я остановлюсь здесь лишь на людях с серьезными и неизлечимыми нарушениями мозговой деятельности.

Философы, пытающиеся найти признаки, по которым люди отличались бы от других животных, обычно не отделяют эту группу от других людей и не относят ее к животным. И легко понять почему: если не пересматривать свое отношение к другим животным, такая позиция будет означать, что мы вправе по любому поводу ставить какие угодно эксперименты на умственно отсталых людях, а также имеем право выращивать и забивать их на мясо.

Для философов, размышляющих о проблеме равноправия, самым простым способом решения проблем, вызванных существованием людей с серьезными и неизлечимыми нарушениями умственного развития, было их игнорирование. Так, гарвардский философ Джон Роулз в своей объемистой книге «Теория правосудия» столкнулся с этой проблемой, рассуждая о том, что правосудие распространяется на людей, но не на животных, однако просто отмел ее в сторону, заявив: «Я не могу здесь рассматривать эту проблему, но полагаю, что на вопрос равноправия это не окажет существенного влияния»[424]. Это неординарный подход к решению проблемы равного учета интересов: из него можно сделать вывод либо о том, что к людям с серьезными и необратимыми нарушениями психики следует относиться как к животным, либо о том, что правосудие должно распространяться и на животных.

Что же еще могли сделать философы? Если бы они честно признали проблему, связанную с тем, что некоторые люди не обладают морально значимыми характеристиками, им не удалось бы заявить о равноправии людей, не предложив при этом радикально пересмотреть статус животных. В отчаянных попытках сохранить общепринятые взгляды утверждалось даже, что мы должны относиться к живым существам так, как это «нормально для их вида», а не с учетом их истинных характеристик[425]. Чтобы понять, насколько эта идея возмутительна, представьте себе, что со временем обнаружится, что независимо от культурных обстоятельств женщинам больше, чем мужчинам, свойственно сидеть дома с детьми, а не ходить на работу. Разумеется, это открытие вовсе не будет исключать того, что некоторые женщины меньше приспособлены для ухода за детьми и больше – для работы, чем некоторые мужчины. Найдется ли тогда философ, который заявит, что к этим женщинам-исключениям следует относиться так, как это «нормально для их пола» (и, скажем, не принимать в медицинские вузы), а не с учетом их индивидуальных способностей? Не думаю. Я не вижу в этом аргументе ничего, кроме попытки обосновать приоритет интересов представителей нашего вида на том лишь основании, что они представители нашего вида.

Как и другие философские аргументы, выдвинутые до того, как идею равноправия животных стали принимать всерьез, этот тезис может служить отличным напоминанием о том, с какой легкостью не только обычные люди, но и те, кто больше других поднаторел в рассуждениях о морали, могут стать жертвой преобладающей идеологии. Сейчас, однако, я с радостью могу сообщить, что философия наконец-то смогла освободиться от идеологических шор. Многие современные университетские курсы этики требуют от студентов переосмысления своего подхода к ряду этических проблем, и моральный статус животных занимает среди них не последнее место. Если пятнадцать лет назад мне пришлось долго и упорно искать хоть какие-то высказывания философов о проблеме статуса животных, то сейчас я мог бы заполнить всю книгу пересказом того, что было написано по этой теме за последние годы. Статьи об отношении к животным включены почти во все списки для обязательного чтения по прикладной этике. Редкостью стали удобные и безапелляционные заявления о моральной незначительности животных.

Более того, на протяжении последних пятнадцати лет именно академическая философия играет важнейшую роль в подпитке и поддержке движения за права животных. О масштабах этой деятельности можно судить по недавно вышедшей библиографии книг и статей, посвященных правам животных и смежным проблемам, которую составил Чарльз Мейгл. За период от античности до начала 1970-х годов Мейгл находит лишь 95 достойных упоминания работ, причем лишь две-три написаны профессиональными философами. В течение следующих восемнадцати лет, по словам Мейгла, о правах животных было написано 240 работ, в основном – философами, преподающими в университетах[426]. И публикациями дело не ограничивается; на философских факультетах в США, Австралии, Великобритании, Канаде и многих других странах философы просвещают студентов по вопросам морального статуса животных. Многие из них активно работают вместе с группами защитников прав животных, не ограничиваясь пределами своих кампусов.

Конечно, философы не проявляют единодушия в вопросе поддержки вегетарианства и освобождения животных – но когда они проявляли единодушие хоть в чем-то? Однако даже те из них, кто скептически относится к заявлениям своих коллег в защиту животных, во многом согласны с необходимостью перемен. Например, Р. Дж. Фрей из Университета Боулинг-Грина (Огайо), который оспаривал мои взгляды на животных больше, чем любой другой философ, начинает одну из своих статей безапелляционно: «Я не противник вивисекций…» Однако далее признает:

Ничто не убеждает меня в том, что любая человеческая жизнь, даже самого низкого качества, априори более ценна, чем жизнь любого животного, даже самого высокого качества.

В итоге Фрей заключает, что «оснований выступать против вивисекций гораздо больше, чем этого хотелось бы многим людям». Он отмечает, что если пытаться оправдать эксперименты на животных теми благами, которые приносят эти эксперименты (а это, по его мнению, единственный способ оправдания), то не существует внутренних причин, по которым должны быть запрещены такие же эксперименты на «людях, качество жизни которых уступает качеству жизни животных или соответствует ему». Поэтому он признает допустимость экспериментов на животных в тех случаях, когда они могут принести значительное благо, но лишь при условии возможности проведения сходных экспериментов на людях с сопоставимым качеством жизни[427].

Но еще более радикально изменил свое мнение канадский философ Майкл Аллен Фокс. Выход в 1986 году его книги «В защиту экспериментов над животными», казалось бы, обеспечил ему почетное место на всех научных конференциях в качестве главного философа – защитника экспериментов над животными. Наконец-то фармацевтические компании и лоббисты экспериментов над животными получили ручного философа, за спиной которого могли прятаться от этических нападок. Их надежды, однако, не оправдались, когда Фокс внезапно отрекся от идей, изложенных в своей книге. После разгромной рецензии в Scientist Фокс написал письмо редактору, в котором сообщил, что соглашается с рецензентом: он пришел к выводу, что изложенные в его книге аргументы ошибочны и что этически оправдать эксперименты на животных невозможно. Впоследствии Фокс пошел еще дальше и стал вегетарианцем[428].

Подъем движения за права животных, вероятно, занимает особое место среди современных социальных феноменов по масштабу влияния на обсуждение этой темы в академических философских кругах. В процессе дискуссий о статусе животных сама философия претерпела радикальную трансформацию: она отказалась от удобного конформизма, отбросила общепринятые догмы и вернулась к своей древней сократической роли.

Основная идея этой книги в том, что дискриминация живых существ по видовому признаку – это форма предрассудка, которая так же аморальна и непростительна, как и дискриминация по расовому признаку. Я высказываю эту идею не просто как гипотезу или свое личное мнение, с которым можно соглашаться или спорить. Я апеллирую к разуму, а не к эмоциям и чувствам. Этот путь я избрал не потому, что не понимаю важности доброты и чувства уважения к другим существам, а потому, что логика более универсальна и убедительна. Как бы я ни уважал тех, кто отказался от видизма исключительно потому, что их сострадание к другим распространяется на всех чувствующих существ, я не считаю, что одни лишь призывы к сочувствию и великодушию убедят большинство людей в неправильности видизма. Даже когда речь идет о людях, мы зачастую стремимся ограничить пределы нашего сочувствия своей национальностью или расой. Однако почти все мы готовы прислушиваться к голосу разума, по крайней мере, формально. Конечно, есть те, кто указывает на субъективность самого понятия морали, утверждая, что одна мораль не хуже другой; но когда тех же людей спрашивают, считают ли они, что мораль Гитлера или работорговцев не хуже морали Альберта Швейцера или Мартина Лютера Кинга, они признают, что все же бывают случаи, когда некоторые морали лучше других.

Поэтому на протяжении этой книги я полагался на рациональную аргументацию. Если вы не сможете опровергнуть основные приведенные здесь доводы, вам придется признать, что видизм недопустим, а значит, если вы серьезно относитесь к вопросам морали, то должны отказаться от видистских практик и отрицательно относиться к их проявлениям у других. В противном случае у вас не будет оснований критиковать расизм или сексизм.

В целом я старался избегать аргумента о том, что нужно хорошо относиться к животным, поскольку жестокое обращение с животными ведет к жестокому обращению с людьми. Возможно, доброта к людям и другим животным действительно часто наблюдается у одних и тех же людей; как бы то ни было, утверждать, подобно Фоме Аквинскому и Канту, что именно это – главная причина, по которой мы должны быть добры к животным, – позиция глубоко видистская. Мы должны учитывать интересы животных просто потому, что эти интересы у них есть и было бы несправедливо исключать их из сферы нашей моральной заботы; если мы ставим рассмотрение их интересов в зависимость от благоприятных последствий для людей, то тем самым признаем, что интересы животных сами по себе не заслуживают внимания.

Точно так же я стремился избежать разговора о том, что вегетарианская диета более полезна, чем употребление в пищу мяса животных. Доказательств тому немало, но мне достаточно того, что вегетарианец может быть по меньшей мере так же здоров, как и человек, употребляющий мясо. Если зайти в этом вопросе дальше, то может сложиться ложное впечатление, будто бы, если мясная диета будет признана учеными приемлемой для здоровья, поводы стать вегетарианцем исчезнут. Однако с позиции движения за права животных мы должны жить так, чтобы не причинять страданий животным, насколько это вообще возможно.

Я уверен, что позиция движения за права животных логически непротиворечива и неопровержима; но на практике задача борьбы с видизмом очень сложна. Мы увидели, что исторические корни видизма в западном обществе невероятно глубоки. Мы знаем, что отказ от видистских практик ударит по интересам гигантов агробизнеса и профессиональным ассоциациям ученых и ветеринаров. При необходимости эти корпорации и организации готовы тратить на защиту своих интересов миллионы долларов и забрасывать людей буклетами, опровергающими обвинения в жестокости. Более того, многие люди и сами считают, что видистская практика выращивать и убивать животных ради пропитания служит их интересам, и это заставляет их верить, что при этом не проявляется особой жестокости. Наконец, как мы уже убедились, люди готовы верить ошибочным умозаключениям, примеры которых приведены в этой главе, хотя те же люди не восприняли бы их всерьез, если бы эти умозаключения не помогали оправдать сложившиеся пищевые привычки.

Есть ли у движения за права животных шансы победить эти древние предрассудки, интересы могущественных корпораций и укоренившиеся привычки? Что движение может противопоставить этому, кроме логики и морали? Еще десять лет назад не было никаких оснований надеяться на то, что аргументы движения могут принести плоды, кроме общей веры в победу разума и морали. Но с тех пор число его участников значительно возросло, движение стало куда более заметным и добилось определенных успехов. Десять лет назад на движение за права животных смотрели как на горстку сумасшедших, и к нему принадлежало не так много групп с убедительной освободительной философией. Сегодня в группе «Люди за этичное обращение с животными» насчитывается 250 тысяч членов, а в Ассоциации гуманного фермерства, которая проводит масштабную кампанию против клеток для телят, – 45 тысяч[429]. Trans-Species Unlimited («Виды без границ») превратились из крошечной группы с единственным офисом в центре Пенсильвании в общенациональную организацию с филиалами в Нью-Йорке, Филадельфии, Чикаго и штате Нью-Джерси. Коалиция за отмену теста LD50 и теста Дрейза объединяет группы по защите прав животных и их благополучия и насчитывает миллионы участников. В 1988 году движение за права животных добилось особого признания: о нем была опубликована большая уважительная статья в Newsweek[430].

На этих страницах уже отмечались улучшения, достигнутые в отношении животных, но будет не лишним о них напомнить. Это и запрет клеток для телят в Великобритании, и отмена клеточных батарей в Швейцарии и Нидерландах, и более широкие законодательные ограничения в Швеции, запрещающие клетки для телят, клеточные батареи, стойла для свиней и прочие устройства, стесняющие движения животных. Незаконным станет и содержание скота без выпаса на траве в теплое время года. В результате всемирной кампании против торговли мехом значительно сократились продажи меховых изделий, особенно в Европе. В Великобритании одна из ведущих сетей магазинов, House of Fraser, стала мишенью протестующих против торговли мехом. В декабре 1989 года сеть объявила, что закрывает салоны меховых изделий в 59 магазинах из 60, оставляя только один – в знаменитом лондонском универмаге Harrods.

В США улучшений в положении сельскохозяйственных животных пока не заметно, но были прекращены некоторые особенно возмутительные серии экспериментов. Первый успех был достигнут в 1977 году, когда благодаря кампании под руководством Генри Спиры Американский музей естественной истории вынужден был прекратить бессмысленные эксперименты, в ходе которых кошкам наносили увечья с целью изучить их влияние на сексуальную жизнь животных[431]. В 1981 году активист движения за права животных Алекс Пачеко сделал достоянием гласности ужасное положение семнадцати макак из Института поведенческих исследований имени Эдварда Тауба в Силвер-Спрингсе (Мэриленд). Национальный институт здравоохранения прекратил финансирование работы этой организации, которая впервые в истории США была обвинена в жестоком обращении с животными (правда, это обвинение впоследствии было снято на том чисто техническом основании, что ученые, получающие федеральное финансирование, не обязаны соблюдать законы штата о запрете жестокого обращения с животными)[432]. Но этот случай принес общенациональную известность группе под названием «Люди за этичное обращение с животными», которая в 1984 году возглавила борьбу за прекращение экспериментов доктора Томаса Дженнарелли из Пенсильванского университета по нанесению черепно-мозговых травм обезьянам. Эта борьба была начата после того, как видеозаписи, сделанные самими экспериментаторами и демонстрирующие крайнюю жестокость обращения с животными, были похищены из лаборатории во время ночного рейда, проведенного «Фронтом освобождения животных». Грант Дженнарелли был отозван[433]. В 1988 году, после нескольких месяцев пикетирования членами Trans-Species Unlimited, исследователи из Корнелльского института отказались от гранта в 530 тысяч долларов, выделенного на изучение зависимости от барбитуратов у кошек[434]. Примерно в то же время итальянская сеть Benetton заявила, что отказывается от тестирования на животных новой косметики и предметов личной гигиены. Benetton стала мишенью международной кампании, координатором которой выступило движение «Люди за этичное обращение с животными» и которая привлекла сторонников освобождения животных из семи стран. Американская корпорация Noxell, производящая косметику, не становилась мишенью подобных протестов, но самостоятельно приняла решение заменить тест Дрейза на кроликах тестами на искусственно выращенной ткани при проверке безопасности продукции для человеческих глаз. Решение Noxell – часть общей тенденции к поиску альтернатив крупнейшими фармацевтическими, парфюмерными и косметическими корпорациями. Толчком к этому стала деятельность Коалиции за отмену тестов Дрейза и LD50[435]. Годы труда оправдались, когда в 1989 году Avon, Revlon, Faberge, Mary Kay, Amway, Elizabeth Arden, Max Factor, Christian Dior и несколько более мелких компаний сообщили, что прекращают или по меньшей мере приостанавливают все эксперименты на животных. В том же году Еврокомиссия, отвечающая за тесты на безопасность в десяти странах Европейского экономического сообщества, объявила, что готова принимать информацию, полученную альтернативными методами тестирования, а не путем тестов Дрейза и LD50, и предложила всем странам ОЭСР (группы, в которую входят США и Япония) совместно работать над созданием альтернативных тестов. Сейчас тесты Дрейза и LD50 законодательно запрещены в Виктории и Новом Южном Уэльсе – самых населенных штатах Австралии, где проходит большинство экспериментов на животных[436].

В американских школах набирает обороты борьба с вскрытием животных на уроках. Упорный отказ калифорнийской школьницы Дженифер Грэм заниматься вскрытиями и нежелание лишаться хороших оценок за этот отказ привели к тому, что в 1988 году в Калифорнии был принят Билль о правах учащихся, который дает ученикам начальных и средних школ штата право без последствий отказаться посещать занятия по вскрытию животных. Аналогичные законы ныне принимаются в Нью-Джерси, Массачусетсе, на Гавайях и в некоторых других штатах.

Движение становится все более заметным и получает значительную поддержку; растет и массовый энтузиазм его участников. В распространении идей движения принимают участие рок-музыканты. Кинозвезды, модели и дизайнеры одежды дают обязательство не носить и не использовать мех. Международный успех сети Body Shop привлек общее внимание к косметике, произведенной без жестокости по отношению к животным, и сделал ее более доступной. Популярность обрели вегетарианские рестораны, да и во многих обычных заведениях стали подавать вегетарианские блюда. Все это облегчает новичкам процесс присоединения к тем, кто уже борется против жестокости к животным в своей повседневной жизни.

Однако движение за права животных требует от людей большего альтруизма, чем любое другое освободительное движение. Животные не могут сами требовать для себя прав, голосовать против условий своего содержания, проводить демонстрации или бойкоты. Люди могут угнетать другие биологические виды вечно – или до тех пор, пока планета не станет непригодной для жизни. Будет ли наша тирания продолжаться в подтверждение того, что мораль обесценивается, наталкиваясь на эгоизм, о чем всегда говорили самые циничные поэты и философы? Или мы бросим ей вызов и покажем свою способность к истинному альтруизму, покончив с безжалостной эксплуатацией других видов не под давлением мятежников или террористов, а потому, что признаем невозможность морального оправдания прежних взглядов?

То, как человечество ответит на этот вопрос, зависит от того, как ответит на него каждый из нас.

* * *

ПИТЕР СИНГЕР – философ, публицист и гуманист, профессор Принстонского и Мельбурнского университетов, автор бестселлера «Освобождение животных» (1975), получившего мировое признание и заложившего теоретические основы движения за гуманное обращение с животными. В философии придерживается идей утилитаризма. Известный популяризатор науки; регулярно выступает на страницах ведущих западных газет и журналов со статьями на этические темы.

В 2005 г. был включен журналом Time в сотню самых влиятельных мыслителей мира. У Питера Сингера с женой три дочери и четверо внуков. Он живет Мельбурне и Нью-Йорке.

Примечания

1

Colin McGinn, «Eating Animals is Wrong», London Review of Books, 24 January 1991, p. 14. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. автора.

2

The Independent, 31 May 1994.

3

Paola Cavalieri and Peter Singer, The Great Ape Project, London, Fourth Estate, 1993.

4

О моральной философии Бентама можно подробнее узнать из его «Введения в основания нравственности и законодательства», а о взглядах Сиджвика – из «Методов этики». В качестве примеров современных философов, рассматривающих проблемы морали и равноправия, можно привести R.M. Hare, Freedom and Reason (New York: Oxford University Press, 1963) и John Rawls, A Theory of Justice (Cambridge: Harvard University Press, Belknap Press, 1972). О важной договоренности, достигнутой по этому вопросу между представителями разных позиций, см. R. M. Hare, «Rules of War and Moral Reasonin», Philosophy and Public Affairs 1 (2) (1972).

5

Письмо к Генри Грегуару, датированное 25 февраля 1809 года.

6

Воспоминания Фрэнсис Гейдж, из Susan B. Anthony, The History of Woman Suffrage, т. 1, в сокращенном виде цитату можно найти в Voices From Women’s Liberation (New York: Signet, 1970).

7

Термином «видизм» я обязан Ричарду Райдеру. После выхода первого издания книги термин вошел в широкое употребление, и ныне слово speciecism фигурирует в Оксфордском словаре.

8

Introduction to the Principles of Morals and Legislation, chapter 17.

9

См. M. Levin, «Animal Rights Evaluated», Humanist 37: 14–15 (July/August 1977); M.A. Fox, «Animal Liberation: A Critique», Ethics 88: 134–138 (1978); C. Perry and G. E. Jones, «On Animal Rights», International Journal of Applied Philosophy 1: 39–57 (1982).

10

Lord Brain, «Presidential Address», in The Assessment of Pain in Men and Animals (London: Universities Federation for Animal Welfare, 1962).

11

Lord Brain, «Presidential Address», p. 11.

12

Richard Serjeant, The Spectrum of Pain (London: Hart Davis, 1969), p. 72.

13

См. отчеты Committee on Cruelty to Wild Animals (Command Paper 8266,1951), paragraphs 36–42; Departmental Comrnittee on Experiments on Animals (Command Paper 2641,1965), paragraphs 179–182; Technical Committee to Enquire into the Welfare of Animals Kept under Intensive Livestock Husbandry Systems (Command Paper 2836, 1965), paragraphs 26–28 (London: Her Majesty’s Stationery Office).

14

См. Stephen Walker, Animal Thoughts (London: Routledge and Kegan Paul, 1983); Donald Griffin, Animal Thinking (Cambridge: Harvard University Press, 1984), а также Marian Stamp Dawkins, Animal Suffering: The Science of Animal Welfare (London: Chapman and Hall, 1980).

15

См. Eugene Linden, Apes, Men and Language (New York: Penguin, 1976); популярное изложение более поздних исследований см. в Erik Eckhohn, «Pygmy Chimp Readily Learns Language Skill», The New York Times, June 24, 1985; и «The Wisdom of Animals», Newsweek, May 23,1988.

16

In the Shadow of Man (Boston: Houghton Mifflin, 1971), p. 225. Похожее утверждение делает Майкл Питерс в статье «Nature and Culture», опубликованной в Animals, Men and Morals (New York: Taplinger, 1972). Примеры противоречий, отличающих утверждения, что не владеющие речью живые существа не способны ощущать боль, см. в Bernard Rollin, The Unheeded Cry: Animal Consciousness, Animal Pain, and Science (Oxford: Oxford University Press, 1989).

17

Я оставляю в стороне религиозные взгляды – например, идею о том, что все люди и только люди обладают бессмертной душой или созданы по образу Божию. В истории человечества эти взгляды были очень важны и, безусловно, сыграли свою роль в представлении об особой священности человеческой жизни. (Более подробно исторический аспект рассмотрен в пятой главе.) С точки зрения логики, однако, эти религиозные воззрения несостоятельны, поскольку не предполагают никакого объяснения, почему, собственно, бессмертная душа есть только у человека и ни у кого из животных. Эти верования, таким образом, тоже можно считать формой видизма. Впрочем, защитники идеи святости жизни обычно стараются не обосновывать свою позицию чисто религиозными аргументами, поскольку сегодня, в отличие от прежних времен, эти аргументы поддерживаются далеко не всеми.

18

В общих чертах об этом вопросе можно прочесть в моей работе Practical Ethics (Cambridge: Cambridge University Press, 1979), более детальный разбор проблемы ухода за детьми-инвалидами см. в Helga Kuhse and Peter Singer, Should the Baby Live? (Oxford: Oxford University Press, 1985).

19

Подробнее см. в моем эссе «Life’s Uncertain Voyage», опубликованном в P. Pettit, R. Sylvan and J. Norman, eds., Metaphysics and Morality (Oxford: Blackwell, 1987), p. 154–172.

20

Предыдущие замечания, лишь незначительно изменившиеся по сравнению с первым изданием, часто не принимаются во внимание критиками движения за права животных. Обычно они, как один экспериментатор несколько лет назад, стараются высмеять позицию движения, утверждая, что «некоторые из этих людей считают, что у любого насекомого, у любой мыши столько же прав на жизнь, сколько и у людей». (Доктор Ирвинг Вейссман – цит. по: Katherine Bishop, «From Shop to Lab to Farm, Animal Rights Battle is Felt», New York Times, January 14, 1989.) Хотелось бы, чтобы доктор Вейссман назвал хотя бы несколько видных деятелей движения, которые придерживаются именно таких взглядов. Совершенно точно, что описанная позиция далека от моей (если, конечно, он имеет в виду право на жизнь человека с мыслительными способностями, существенно превосходящими способности насекомого или мыши). Я сомневаюсь, что описанную точку зрения разделяют многие представители движения за права животных (если ее вообще хоть кто-то разделяет).

21

U.S. Air Force, School of Aerospace Medicine, Report No. USAFSAM-TR-82-24, August 1982.

22

U.S. Air Force, School of Aerospace Medicine, Report No. USAFSAM-TR-87-19, October 1987.

23

U.S. Air Force, Report No. USAFSAM-TR-87-19, p. 6

24

Donald J. Barnes, «A Matter of Change», in Peter Singer, ed., In Defense of Animals (Oxford: Blackwell, 1985).

25

Air Force Times, November 28, 1973; The New York Times, November 14, 1973.

26

B. Levine et al., «Determination of the Chronic Mammalian Toxicological Effects of TNT: Twenty-six Week Subchronic Oral Toxicity Study of Trinitrotoluene (TNT) in the Beagle Dog», Phase II, Final Report (U.S. Army Medical Research and Development Command, Fort Detrick, Maryland, June 1983).

27

Carol G. Franz, «Effects of Mixed Neutron-gamma Total-body Irradiation on Physical Activity Performance of Rhesus Monkeys», Radiation Research 101: 434–441 (1985).

28

Proceedings of the National Academy of Science 54: 90 (1965).

29

Engineering and Science 33: 8 (1970).

30

Maternal Care and Mental Health, World Health Organization Monograph Series, 2: 46 (1951).

31

Engineering and Science 33: 8 (1970).

32

Journal of Comparative and Physiological Psychology 80 (1): 11 (1972).

33

Behavior Research Methods and Instrumentation 1: 247 (1969).

34

Journal of Autism and Childhood Schizophrenia 3 (3): 299 (1973).

35

Journal of Comparative Psychology 98: 35–44 (1984).

36

Developmental Psychology 17: 313–318 (1981).

37

Primates 25: 78–88 (1984).

38

Данные собраны профессором Мартином Стивенсом и приводятся в отчете, подготовленном для Американского, Национального и Новоанглийского обществ против вивисекции: Maternal Deprivation Experiments in Psychology: A Critique of Animal Models (Boston, 1986).

39

Statistics of Scientific Procedures on Living Animals, Great Britain, 1988, № 743 (London: Her Majesty’s Stationery Office, 1989).

40

U.S. Congress Office of Technology Assessment, Alternatives to Animal Use in Research, Testing and Education (Washington, D.C.: Government Printing Office, 1986), p. 64.

41

Hearings before the Subcommittee on Livestock and Feed Grains of the Committee on Agriculture, U.S. House of Representatives, 1966, p. 63.

42

См. A. Rowan, Of Mice, Models and Men (Albany: State Univeristy of New York Press, 1984), p. 71; о более поздних выводах исследователя см. Alternatives to Animal Use in Research, Testing and Education, p. 56.

43

OTA, Alternatives to Animal Use in Research, Testing and Education, p. 56.

44

Experimental Animals 37:105 (1988).2

45

Nature 334: 445 (August 4, 1988).

46

The Harvard Bioscience Whole Rat Catalog (South Natick, Mass.: Harvard Bioscience, 1983).

47

Report of the Littlewood Committee, p. 53, 166; цитируется по Richard Ryder, «Experiments on Animals», in Stanley and Roslind Godlovitch and John Harris, eds., Animals, Men, and Morals (New York: Taplinger, 1972), p. 43.

48

Расчеты сделаны Лори Грюэн на основе данных U.S. Public Health Service и Computer Retrieval of Information on Scientific Projects (CRISP).

49

Journal of Comparative and Physiological Psychology 67 (1): 110 (April 1969).

50

Bulletin of the Psychonomic Society 24: 69–71 (1986).

51

Behavioral and Neural Biology 101: 296–299 (1987).

52

Pharmacology, Biochemistry, and Behavior 17: 645–649 (1982).

53

Journal of Experimental Psychology: Animal Behavior Processes 10: 307–323 (1984).

54

Journal of Abnormal and Social Psychology 48 (2): 291 (April 1953).

55

Journal of Abnormal Psychology 73 (3): 256 (June 1968).

56

Animal Learning and Behavior 12: 332–338 (1984).

57

Journal of Experimental Psychology: Animal Behavior and Processes 12: 277–290 (1986).

58

Psychological Reports 57:1027–1030 (1985).

59

Progress in Neuro-Psychopharmacology and Biological Psychiatry 8: 434–446 (1984).

60

Journal of the Experimental Analysis of Behavior 19 (1): 25 (1973).

61

Journal of the Experimental Analysis of Behavior 41: 45–52 (1984).

62

Aggressive Behavior 8: 371–383 (1982).

63

Animal Learning and Behavior 14: 305–314 (1986).

64

Behavioral Neuroscience 100 (2): 90–99 and 98 (3): 541–555 (1984).

65

OTA, Alternatives to Animal Use in Research, Testing and Education, p. 132.

66

A. Heim, Intelligence and Personality (Baltimore: Penguin, 1971) p. 150; феномен в целом замечательно объясняет Bernard Rollin, The Unheeded Cry: Animal Consciousness, Animal Pain, and Science (New York: Oxford University Press, 1989).

67

Chris Evans, «Psychology Is About People», New Scientist, August 31, 1972, p. 453.

68

Statistics of Scientific Procedures on Living Animals, Great Britain, 1988 (London: Her Majesty’s Stationery Office, 1989), tables 7, 8, and 9.

69

J. P. Griffin and G. E. Diggle, British Journal of Clinical Pharmacology 12: 453–463 (1981).

70

OTA, Alternatives to Animal Use in Research, Testing and Education, p. 168.

71

Journal of the Society of Cosmetic Chemists 13: 9 (1962).

72

OTA, Alternatives to Animal Use in Research, Testing and Education, p. 64.

73

Toxicology 15 (1): 31–41 (1979).

74

David Bunner et al., «Clinical and Hematologic Effects of T-2 Toxin on Rats», Interim Report (U.S. Army Medical Research and Development Command, Fort Detrick, Frederick, Maryland, August 2, 1985). Заявления представителей Госдепартамента цитируются по Report to the Congress for Secretary of State Alexander Haig, March 22, 1982: Chemical Warfare in S.E. Asia and Afghanistan (U.S. Department of State Special Report No. 98, Washington, D.C., 1982).

75

M. N. Gleason et al., eds., Clinical Toxicology of Commercial Products (Baltimore: Williams and Wilkins, 1969).

76

PCRM Update (Newsletter of the Physicians Committee for Responsible Medicine, Washington, D.C.), July – August 1988, p. 4.

77

S. F. Paget, ed., Methods in Toxicology (Blackwell Scientific Publications, 1970), p. 4, 134–139.

78

New Scientist, March 17, 1983.

79

О практололе см. W. H. Inman and F. H. Goss, eds., Drug Monitoring (New York: Academic Press, 1977); о зипепроле см. C. Moroni et al., The Lancet, January 7, 1984, p. 45.1, ссылки заимствованы из Robert Sharpe, The Cruel Deception (Wellingborough, Northants: Thorsons, 1988).

80

S. F. Paget, ed., Methods in Toxicology, p. 132.

81

G. F. Somers, Quantitative Method in Human Pharmacology and Therapeutics (Elmsford, N.Y.: Pergamon Press, 1959), цитируется по Richard Ryder, Victims of Science (Fontwell, Sussex: Centaur Press/State Mutual Book, 1983), p. 153.

82

Из статьи в West County Times (California), January 17, 1988.

83

По сведениям DVM: The Newsmagazine of Veterinary Medicine 9: 58 (June 1988).

84

The New York Times, April 15, 1980.

85

Подробнее см. в Henry Spira, «Fighting to Win», в Peter Singer, ed., In Defense of Animals.

86

PETA News (People for the Ethical Treatment of Animals, Washington, D.C.) 4 (2): 19 (March/April 1989).

87

«Noxell Significantly Reduces Animal Testing», News Release, Noxell Corporation, Hunt Valley, Maryland, December 28, 1988; Douglas McGill, «Cosmetics Companies Quietly Ending Animal Tests», The New York Times, August 2, 1989, p. 1.

88

«Avon Validates Draize Substitute», News Release, Avon Products, New York, April 5, 1989.

89

The Alternatives Report (Center for Animals and Public Policy, Tufts School of Veterinary Medicine, Grafton, Massachusetts) 2: 2 (July/August 1989); «Facts about Amway and the Environment», Amway Corporation, Ada, Michigan, May 17, 1989.

90

«Avon Announces Permanent End to Animal Testing», News Release, Avon Products, New York, June 22, 1989.

91

Douglas McGill, «Cosmetics Companies Quietly Ending Animal Tests», The New York Times, August 2, 1989, p. 1.

92

«Industry Toxicologists Keen on Reducing Animal Use», Science, April 17, 1987.

93

Barnaby J. Feder, «Beyond White Rats and Rabbits», The New York Times, February 28, 1988, Business section, p. 1; также см. Constance Holden, «Much Work But Slow Going on Alternatives to Draize Test», Science, October 14, 1985, p. 185.

94

Judith Hampson, «Brussels Drops Need for Lethal Animal Tests», New Scientist, October 7, 1989.

95

Coalition to Abolish LD50, Coordinators Report 1983 (New York, 1983), p. 1.

96

H. C. Wood, Fever: A Study of Morbid and Normal Physiology, Smithsonian Contributions to Knowledge, No. 357 (Lippincott, 1880).

97

The Lancet, September 17, 1881, p. 551.

98

Journal of the American Medical Association 89 (3): 177 (1927).

99

Journal of Pediatrics 45:179 (1954).

100

Indian Journal of Medical Research 56 (1): 12 (1968).

101

S. Cleary, ed., Biological Effects and Health Implications of Microwave Radiations, U.S. Public Health Service Publication PB 193: 898 (1969).

102

Thrombosis et Diathesis Haemorphagica 26 (3): 417 (1971).

103

Archives of Internal Medicine 131: 688 (1973).

104

G. Hanneman and J. Sershon, «Tolerance Endpoint for Evaluating the Effects of Heat Stress in Dogs», FAA Report #FAA-AM-84-5, June, 1984.

105

Journal of Applied Physiology 53:1171–1174 (1982).

106

Aviation, Space and Environmental Medicine 57: 659–663 (1986).

107

B. Zweifach, «Aspects of Comparative Physiology of Laboratory Animals Relative to Problems of Experimental Shock», Federal Procedings 20, Suppl. 9: 18–29 (1961); цитируется в Aviation, Space and Environmental Medicine 50 (8):8–19 (1979).

108

Annual Review of Physiology 8: 335 (1946).

109

Pharmacological Review 6 (4): 489 (1954).

110

K. Hobler and R. Napodano, Journal of Trauma 14 (8): 716 (1974).

111

Martin Stephens, A Critique of Animal Experiments on Cocaine Abuse, a report prepared for the American, National and New England Anti-Vivisection Societies (Boston, 1985).

112

Health Care 2 (26), August 28–September 10, 1980.

113

Journal of Pharmacology and Experimental Therapeutics 226 (3): 783–789 (1983).

114

Psychopharmacology 88: 500–504 (1986).

115

Bulletin of the Psychonomic Society 22 (1): 53–56 (1984).

116

European Journal of Pharmacology 40: 114–115 (1976).

117

Newsweek, December 26, 1988, p. 50; «TSU Shuts Down Cornell Cat Lab», The Animals’ Agenda 9 (3): 22–25 (March 1989).

118

S. Milgram, Obedience to Authority (New York: Harper and Row, 1974). Нужно отметить, что эти эксперименты подверглись серьезной критике с этической точки зрения, поскольку к ним привлекались люди без их согласия. На самом деле вопросы вызывает допустимость действий Милгрэма; но если сравнить то, что он делал с испытуемыми, с тем, как регулярно поступают с животными, легко заметить, насколько более чутко мы реагируем на эксперименты с участием людей.

119

Monitor, публикация American Psychological Association, March 1978.

120

Donald J. Barnes, «A Matter of Change», in Peter Singer, ed., In Defense of Animals, p. 160, 166.

121

The Death Sciences in Veterinary Research and Education, (New York: United Action for Animals), p. iii.

122

Journal of the American Veterinary Medical Association 163 (9): 1 (November 1, 1973).

123

Journal of Comparative and Physiological Psychology 55: 896 (1962).

124

Scope (Durban, South Africa), March 30, 1973.

125

Robert J. White, «Antivivisection: The Reluctant Hydra», The American Scholar 40 (1971); перепечатка в T. Regan and P. Singer, eds., Animal Rights and Human Obligations, first edition (Englewood Cliffs, N.J.: Prentice-Hall, 1976), p. 169.

126

The Plain Dealer, July 3, 1988.

127

Birmingham News, Birmingham, Alabama, February 12, 1988.

128

«The Price of Knowledge», трансляция в Нью-Йорке 12 декабря 1974 года, WNET/13, расшифровку предоставили WNET/13 и Генри Спира.

129

Цитируется в отчете Бюро оценки технологий (OTA), Alternatives to Animal Use in Research, Testing and Education, p. 277.

130

National Health and Medical Research Council, Code of Practice for the Care and Use of Animals for Experimental Purposes (Australian Government Publishing Service, Canberra, 1985). См. также «Australian Code of Practice», Nature 339: 412 (June 8, 1989).

131

OTA, Alternatives to Animal Use in Research, Testing and Education, p. 377.

132

Pat Monaghan, «The Use of Animals in Medical Research», New Scientist, November 19, 1988, p. 54.

133

О поправках 1985 года и законодательстве того времени см. OTA, Alternatives to Animal Use in Research, Testing and Education, p. 280–286.

134

OTA, Alternatives to Animal Use in Research, Testing, and Education, p. 286–287.

135

OTA, Alternatives to Animal Use in Research, Testing, and Education, p. 287, 298.

136

National Research Council, Use of Laboratory Animals in Biomedical and Behavioral Research (Washington, D.C.: National Academy Press, 1988). Также настоятельно рекомендую C. Stevens «Individual Statement».

137

The Washington Post, July 19, 1985, p. A10. Подробнее об экспериментах Дженнарелли см. в Lori Gruen and Peter Singer, Animal Liberation: A Graphic Guide (London: Camden Press, 1987), p. 10–23.

138

«Group Charges Gillette Abuses Lab Animals», Chemical and Engineering News, October 6,1986, p. 5.

139

H. Beecher, «Ethics and Clinical Research», New England Journal of Medicine 274: 1354–1360 (1966); D. Rothman, «Ethics and Human Experimentation: Henry Beecher Revisited», New England Journal of Medicine 317: 1195–1199 (1987).

140

Из стенограммы Нюрнбергского процесса по делу врачей Case I, United States vs. Brandt et al. Цитируется по W. L. Shirer, The Rise and Fall of the Third Reich (New York: Simon and Schuster, 1960), p. 985. Подробнее об упоминаемых экспериментах см. в R. J. Lifton, The Nazi Doctors (New York: Basic Books, 1986).

141

British Journal of Experimental Pathology 61: 39 (1980); цитируется по R. Ryder, «Speciesism in the Laboratory», in Peter Singer, ed., In Defense of Animals, p. 85.

142

I. B. Singer, Enemies: A Love Story (New York: Farrar, Straus and Giroux, 1972).

143

См. James Jones, Bad Blood: The Tuskegee Syphilis Experiment (New York: Free Press, 1981).

144

Sandra Coney, The Unfortunate Experiment (Auckland: Penguin Books, 1988).

145

E. Wynder and D. Hoffman, in Advances in Cancer Research 8 (1964); также см. Royal College of Physicians report, Smoking and Health (London, 1962) и исследования Министерства здравоохранения США. Ссылки заимствованы из Richard Ryder, «Experiments on Animals», in Stanley and Roslind Godlovitch and John Harris, eds., Animals, Men and Morals, p. 78.

146

«U.S. Lung Cancer Epidemic Abating, Death Rates Show», The Washington Post, October 18, 1989, p. 1.

147

«The Cancer Watch», U.S. News & World Report, February 15, 1988.

148

Science 241: 79 (1988).

149

«Colombians Develop Effective Malaria Vaccine», The Washington Post, March 10,1988.

150

«Vaccine Produces AIDS Antibodies», Washington Times, April 19, 1988.

151

«AIDS Policy in the Making», Science 239:1087 (1988).

152

T. McKeown, The Role of Medicine: Dream, Mirage or Nemesis? (Oxford: Blackwell, 1979).

153

D. St. George, «Life Expectancy, Truth, and the ABPI», The Lancet, August 9, 1986, p. 346.

154

J. B. McKinlay, S. M. McKinlay and R. Beaglehole, «Trends in Death and Disease and the Contribution of Medical Measures» in H. E. Freeman and S. Levine, eds., Handbook of Medical Sociology (Englewood Cliffs, N.J.: Prentice Hall, 1988), p. 16.

155

См. William Paton, Man and Mouse (Oxford: Oxford University Press, 1984); Andrew Rowan, Of Mice, Models and Men: A Critical Evaluation of Animal Research (Albany: State University of New York Press, 1984), chapter 12; Michael DeBakey, «Medical Advances Resulting From Animal Research», in J. Archibald, J. Ditchfield, and H. Rowsell, eds., The Contribution of Laboratory Animal Science to the Welfare of Man and Animals: Past, Present and Future (New York: Gustav Fischer Verlag, 1985); OTA, Alternatives to Animal Use in Research, Testing and Education, chapter 5; and National Research Council, Use of Animals in Biomedical and Behavioral Research (National Academy Press, Washington, D.C., 1988), Chapter 3.

156

Пожалуй, лучшая из работ, посвященных опровержению аргументов в защиту опытов на животных, – «Жестокий обман» Роберта Шарпа.

157

«The Costs of AIDS», New Scientist, March 17, 1988, p. 22.

158

The Washington Post, October 3, 1971; также см. показания, данные в сентябре – октябре на слушаниях в Сенате США, посвященных крупным корпорациям, в особенности показания Джима Хайтауэра из Agribusiness Accountability Project. О размерах компаний-производителей яиц см. в Poultry Tribune, June 1987, p. 27.

159

Ruth Harrison, Animal Machines (London: Vincent Stuart, 1964), p. 3.

160

Broiler Industry, December 1987, p. 22.

161

Лоренц К. Кольцо царя Соломона. – Перевод Е. Н. Панова.

162

Farming Express, February 1, 1962; цитируется по Ruth Harrison, Animal Machines, p. 18.

163

F. D. Thomberry, W. O. Crawley, and W. F. Krueger, «Debeaking: Laying Stock to Control Cannibalism», Poultry Digest, May 1975, p. 205.

164

Молодые курицы до начала периода яйцекладки. – Прим. пер.

165

По сообщению The Animal Welfare Institute Quarterly, Fall 1987, p. 18.

166

Report of the Technical Committee to Enquire into the Welfare of Animals Kept Under Intensive Livestock Husbandry Systems, Command Paper 2836 (London: Her Majesty’s Stationery Office, 1965), paragraph 97.

167

A. Andrade and J. Carson, «The Effect of Age and Methods of Debeaking on Future Performance of White Leghorn Pullets», Poultry Science 54: 666–674 (1975); M. Gentle, B. Huges, and R. Hubrecht, «The Effect of Beak Trimming on Food Intake, Feeding Behavior and Body Weight in Adult Hens», Applied Animal Ethology 8: 147–159 (1982); M. Gentle, «Beak Trimming in Poultry», World’s Poultry Science Journal 42: 268–275 (1986).

168

J. Breward and M. Gentle, «Neuroma Formation and Abnormal Afferent Nerve Discharges After Partial Beak Amputation (Beak Trimming) in Poultry», Experienta 41: 1132–1134 (1985).

169

Gentle, «Beak Trimming in Poultry», World’s Poultry Science Journal 42: 268–275 (1986).

170

U.S. Department of Agriculture Yearbook for 1970, p. xxxiii.

171

Poultry World, December 5, 1985.

172

American Agriculturist, March 1967.

173

C. Riddell and R. Springer, «An Epizootiological Study of Acute Death Syndrome and Leg Weakness in Broiler Chickens in Western Canada», Avian Diseases 29: 90–102 (1986); P. Steele and J. Edgar, «Importance of Acute Death Syndrome in Mortalities in Broiler Chicken Flocks», Poultry Science 61: 63–66 (1982).

174

R. Newberry, J. Hunt, and E. Gardiner, «Light Intensity Effects on Performance, Activity, Leg Disorders, and Sudden Death Syndrome of Roaster Chickens», Poultry Science 66: 1446–1450 (1987).

175

Poultry World, June 14, 1984.

176

См. упомянутые в примечании 15 работы Riddell and Springer и Steele and Edgar.

177

D. Wise and A. Jennings, «Dyschondroplasia in Domestic Poultry», Veterinary Record 91: 285–286 (1972).

178

G. Carpenter et al., «Effect of Internal Air Filtration on the Performance of Broilers and the Aerial Concentrations of Dust and Bacteria», British Poultry Journal 27: 471–480 (1986).

179

«Air in Your Shed a Risk to Your Health», Poultry Digest, December/January 1988.

180

The Washington Times, October 22,1987.

181

Broiler Industry, December 1987, и Hippocrates, September/October 1988. Пердью в одном из писем мне самолично подтвердил, что обрезает цыплятам клювы. См. также социальную рекламу организации Animal Rights International: «Frank, are you telling the truth about your chickens?», New York Times, October 20, 1989, p. A17.

182

F. Proudfoot, H. Hulan, and D. Ramey, «The Effect of Four Stocking Densities on Broiler Carcass Grade, the Incidence of Breast Blisters, and Other Performance Traits», Poultry Science 58: 791–793 (1979).

183

Turkey World, November/December 1986.

184

Poultry Tribune, January 1974.

185

Farmer and Stockbreeder, January 30, 1982; цитируется по Ruth Harrison, Animal Machines, p. 50.

186

Feedstuffs, July 25, 1983.

187

American Agriculturist, July 1966.

188

Статистические данные Министерства сельского хозяйства США показывают, что в 1986 году поголовье кур-несушек в коммерческом производстве достигало 246 миллионов. Учитывая, что соотношение самцов и самок в выводке составляет в среднем один к одному и каждая птица заменяется примерно каждые полтора года, приведенные здесь оценки представляются минимальными.

189

American Agriculturist, March 1967.

190

Upstate, August 5, 1973, report by Mary Rita Kiereck.

191

National Geographic Magazine, February 1970.

192

Poultry Tribune, February 1974.

193

Federal Register, December 24, 1971, p. 24–26.

194

Poultry Tribune, November 1986

195

First report from the Agriculture Committee, House of Commons, 1980–1981, Animal Welfare in Poultry, Pig and Veal Production (London: Her Majesty’s Stationery Office, 1981), paragraph 150.

196

B. M. Freeman, «Floor Space Allowance for the Caged Domestic Fowl», The Veterinary Record, June 11, 1983, p. 562–563.

197

Poultry Tribune, March 1987, p. 30; «Swiss Federal Regulations on Animal Protection», May 29, 1981.

198

Информация о Нидерландах предоставлена организацией Compassion in World Farming и посольством Нидерландов в Лондоне. (См. также Farmer’s Guardian, September 29, 1989.) О Швеции см. Steve Lohr, «Swedish Farm Animals Get a New Bill of Rights», The New York Times, October 25, 1988.

199

Poultry Tribune, March 1987.

200

European Parliament, Session 1986/7, Minutes of Proceedings of the Sitting of 20 February 1987, Document A2-211/86.

201

Poultry Tribune, November 1986.

202

Upstate, August 5, 1973.

203

Animal Liberation (Victoria) Newsletter, May 1988 and February 1989.

204

Roy Bedichek, Adventures with a Naturalist, цитируется по Ruth Harrison, Animal Machines, p. 154.

205

Upstate, August 5, 1973.

206

Der Spiegel, 1980, no. 47, p. 264; цитируется в Intensive Egg and Chicken Production, Chickens’ Lib (Huddersfield, U.K.).

207

I. Duncan and V. Kite, «Some Investigations into Motivation in the Domestic Fowl», Applied Animal Behaviour Science 18: 387–388 (1987).

208

New Scientist, January 30,1986, p. 33, статья об исследовании H. Huber, D. Fölsch, U. Stahli, опубликованном в British Poultry Science 26: 367 (1985).

209

A. Black and B. Hughes, «Patterns of Comfort Behaviour and Activity in Domestic Fowls: A Comparison Between Cages and Pens», British Veterinary Journal 130: 23–33 (1974).

210

D. van Liere and S. Bokma, «Short-term Feather Maintenance as a Function of Dust-bathing in Laying Hens», Applied Animal Behaviour Science 18: 197–204 (1987).

211

H. Simonsen, K. Vestergaard, and P. Willeberg, «Effect of Floor Type and Density on the Integument of Egg Layers», Poultry Science 59: 2202–2206 (1980).

212

K. Vestergaard, «Dustbathing in the Domestic Fowl – Diurnal Rhythm and Dust Deprivation», Applied Animal Behaviour Science 17: 380 (1987).

213

H. Simonsen, K. Vestergaard, and P. Willeberg, «Effect of Floor Type and Density on the Integument of Egg Layers».

214

J. Bareham, «A Comparison of the Behaviour and Production of Laying Hens in Experimental and Conventional Battery Cages», Applied Animal Ethology 2: 291–303 (1976).

215

J. Craig, T. Craig, and A. Dayton, «Fearful Behavior by Caged Hens of Two Genetic Stocks», Applied Animal Ethology 10: 263–273 (1983).

216

M. Dawkins, «Do Hens Suffer in Battery Cages? Environmental Preferences and Welfare», Applied Animal Behaviour 25: 1034–1046 (1977). См. также M. Dawkins, Animal Suffering: The Science of Animal Welfare (London: Chapman and Hall, 1980), chapter 7.

217

Plain Truth (Pasadena, California), March 1973.

218

C. E. Ostrander and R. J. Young, «Effects of Density on Caged Layers», New York Food and Life Sciences 3 (3) (1970).

219

U.K. Ministry of Agriculture, Fisheries and Food, Poultry Technical Information Booklet No. 13; цитируется по Intensive Egg and Chicken Production, Chickens’ Lib (Huddersfield, U.K.).

220

Poultry Tribune, March 1974.

221

Ian Duncan, «Can the Psychologist Measure Stress?» New Scientist, October 18, 1973.

222

R. Dunbar, «Farming Fit for Animals», New Scientist, March 29, 1984, p. 12–15; D. Wood-Gush, «The Attainment of Humane Housing for Farm Livestock», in M. Fox and L. Mickley, eds., Advances in Animal Welfare Science (Washington, D.C.: Humane Society of the United States, 1985).

223

Farmer’s Weekly, November 7,1961, цитируется по Ruth Harrison, Animal Machines, p. 97.

224

R. Dantzer and P. Mormede, «Stress in Farm Animals: A Need for Reevaluation», Journal of Animal Science 57: 6–18 (1983).

225

D. Wood-Gush and R. Beilharz, «The Enrichment of a Bare Environment for Animals in Confined Conditions», Applied Animal Ethology 20: 209–217 (1983).

226

U.S. Department of Agriculture, Fact Sheet: Swine Management, AFS-3-8-12, Department of Agriculture, Office of Governmental and Public Affairs, Washington, D.C.

227

F. Butler, цитируется в John Robbins, Diet for a New America (Walpole, N.H.: Stillpoint, 1987), p. 90.

228

D. Fraser, «The Role of Behaviour in Swine Production: a Review of Research», Applied Animal Ethology 11: 332 (1984).

229

D. Fraser, «Attraction to Blood as a Factor in Tail Biting by Pigs», Applied Animal Behaviour Science 17: 61–68 (1987).

230

Farm Journal, May 1974.

231

Обзор исследований по теме см. в Michael W. Fox, Farm Animals: Husbandry, Behavior, Veterinary Practice (University Park Press, 1984), p. 126.

232

Farmer and Stockbreeder, January 22, 1963; цитируется по Ruth Harrison, Animal Machines, p. 95.

233

«Swine Production Management», Hubbard Milling Company, Mankato, Minnesota, 1984.

234

William Robbins, «Down on the Superfarm: Bigger Share of Profits», The New York Times, August 4, 1987.

235

Feedstuffs, January 6, 1986, p. 6.

236

Hog Farm Management, December 1975, p. 16.

237

Bob Frase, цитируется в Orville Schell, Modern Meat (New York: Random House, 1984), p. 62.

238

Farmer and Stockbreeder, July 11, 1961; цитируется в Ruth Harrison, Animal Machines, p. 148.

239

J. Messersmith, цитируется в J. Robbins, Diet for a New America, p. 84.

240

Agscene (Petersfield, Hampshire, England), June 1987, p. 9.

241

Farm Journal, March 1973.

242

«Mechanical Sow Keeps Hungry Piglets Happy», The Western Producer, April 11, 1985.

243

National Hog Farmer, March 1978, p. 27.

244

U.S. Department of Agriculture, Fact Sheet: Swine Management, AFS-3-8-12, Department of Agriculture, Office of Governmental and Public Affairs, Washington, D.C.

245

U.S. Department of Agriculture, Fact Sheet: Swine Housing, AFS-3-8-9, Department of Agriculture, Office of Governmental and Public Affairs, Washington, D.C.

246

G. Cronin, «The Development and Significance of Abnormal Stereotyped Behaviour in Tethered Sows», Ph.D. thesis, University of Wageningen, Netherlands, p. 25.

247

Roger Ewbank, «The Trouble with Being a Farm Animal», New Scientist, October 18, 1973.

248

«Does Close Confinement Cause Distress in Sows?» Scottish Farm Buildings Investigation Unit, Aberdeen, July 1986, p. 6.

249

Farm Animal Welfare Council, Assessment of Pig Production Systems (Farm Animal Welfare Council, Surbiton, Surrey, England, 1988), p. 6.

250

A. Lawrence, M. Appleby, and H. MacLeod, «Measuring Hunger in the Pig Using Operant Conditioning: The Effect of Food Restriction», Animal Production 47 (1988).

251

The Stall Street Journal, July 1972.

252

J. Webster, C. Saville, and D. Welchman, «Improved Husbandry Systems for Veal Calves», Animal Health Trust and Farm Animal Care Trust, no date, p. 5; также см. Webster et al., «The Effect of Different Rearing Systems on the Development of Calf Behavior», и «Some Effects of Different Rearing Systems on Health, Cleanliness and Injury in Calves», British Veterinary Journal 1141: 249 and 472 (1985).

253

J. Webster, C. Saville, and D. Welchman, «Improved Husbandry Systems for Veal Calves», p. 6.

254

J. Webster, C. Saville, and D. Welchman, «Improved Husbandry Systems for Veal Calves», p. 2.

255

The Stall Street Journal, November 1973.

256

The Stall Street Journal, April 1973.

257

The Stall Street Journal, November 1973.

258

Farmer and Stockbreeder, September 13, 1960, цитируется по Ruth Harrison, Animal Machines, p. 70.

259

The Stall Street Journal, April 1973.

260

G. van Putten, «Some General Remarks Concerning Farm Animal Welfare in Intensive Farming Systems», неопубликованный документ от Research Institute for Animal Husbandry, «Schoonoord», Driebergseweg, Zeist, The Netherlands, p. 2.

261

G. van Putten, «Some General Remarks Concerning Farm Animal Welfare in Intensive Farming Systems», p. 3.

262

The Vealer, March/April 1982.

263

U.K. Ministry of Agriculture, Fisheries and Food, Welfare of Calves Regulations, 1987 (London: Her Majesty’s Stationery Office, 1987).

264

J. Webster, «Health and Welfare of Animals in Modern Husbandry Systems – Dairy Cattle», In Practice, May 1986, p. 85.

265

Gordon Harvey, «Poor Cow», New Scientist, September 29, 1983, p. 940–943.

266

The Washington Post, March 28, 1988.

267

D. S. Kronfeld, «Biologic and Economic Risks Associated with Bovine Growth Hormone», Conference on Growth Hormones, European Parliament, December 9, 1987, unpublished paper, p. 4.

268

D. S. Kronfeld, «Biologic and Economic Risks Associated with Bovine Growth Hormone», p. 5.

269

Bob Holmes, «Secrecy Over Cow Hormone Experiments», Western Morning News, January 14, 1988.

270

Keith Schneider, «Better Farm Animals Duplicated by Cloning», The New York Times, February 17, 1988; также см. Ian Wilmut, John Clark, and Paul Simons, «A Revolution in Animal Breeding», New Scientist, July 7, 1988.

271

The Peoria Journal Star, June 5, 1988.

272

«Is Pain the Price of Farm Efficiency?» New Scientist, October 13, 1973, p. 171.

273

Feedstuffs, April 6, 1987.

274

Farm Journal, August 1967, March 1968.

275

S. Lukefahr, D. Caveny, P. R. Cheeke, and N. M. Patton, «Rearing Weanling Rabbits in Large Cages», также см. Australian Federation of Animal Societies, Submission to the Senate Select Committee of Inquiry into Animal Welfare in Australia, vol. 2, Melbourne, 1984.

276

The Age (Melbourne), May 25, 1985.

277

Такой размер клеток рекомендован Ассоциацией звероводов Финляндии. Для норок Ассоциация звероводов Великобритании рекомендует использовать клетки 75 × 23 см. См. Fur Trade Fact Sheet, Lynx (1986), Great Dunmow, Essex.

278

Report of the Technical Committee to Enquire into the Welfare of Animals Kept Under Intensive Livestock Husbandry Systems, appendix.

279

Report of the Technical Committee to Enquire into the Welfare of Animals Kept Under Intensive Livestock Husbandry Systems, paragraph 37.

280

Report of the Technical Committee to Enquire into the Welfare of Animals Kept Under Intensive Livestock Husbandry Systems, paragraph 37.

281

Joy Mensch and Ari van Tienhove, «Farm Animal Welfare», American Scientist, November/December 1986, p. 599, цитируется D. W. Fölsch, «Egg Production – Not Necessarily a Reliable Indicator for the State of Health of Injured Hens», Fifth European Poultry Conference, Malta, 1976.

282

B. Gee, The 1985 Muresk Lecture, Muresk Agricultural College, Western Australian Institute of Technology, p. 8.

283

European Parliament, Session 1986/7, Minutes of proceedings of the sitting of February 20,1987, Document A2-211 /86.

284

D. W. Fölsch, et al, «Research on Alternatives to the Battery System for Laying Eggs», Applied Animal Behaviour Science 20: 29–45 (1988).

285

Dehorning, Castrating, Branding, Vaccinating Cattle, Publication No. 384 of the Mississippi State University Extension Service, cooperating with the USDA; также см. Beef Cattle: Dehorning, Castrating, Branding and Marking, USDA, Farmers’ Bulletin No. 2141, September 1972.

286

Progressive Farmer, February 1969.

287

Pig Farming, September 1973.

288

Hot-iron Branding, University of Georgia College of Agriculture, Circular 551.

289

Beef Cattle: Dehorning, Castrating, Branding and Marking.

290

R. F. Bristol, «Preconditioning of Feeder Cattle Prior to Interstate Shipment», Report of a Preconditioning Seminar held at Oklahoma State University, September 1967, p. 65.

291

U.S. Department of Agriculture Statistical Summary, Federal Meat and Poultry Inspection for Fiscal Year 1986.

292

The Washington Post, September 30, 1987.

293

Colman McCarthy, «Those Who Eat Meat Share in the Guilt», The Washington Post, April 16, 1988.

294

Farm Animal Welfare Council, Report on the Welfare of Livestock (Red Meat Animals) at the Time of Slaughter (London: Her Majesty’s Stationery Office, 1984), paragraphs 88, 124.

295

Harold Hillman, «Death by Electricity», The Observer (London), July 9, 1989.

296

«Animals into Meat: A Report on the Pre-Slaughter Handling of Livestock», Argus Archives (New York) 2: 16–17 (March 1970); описание предоставлено Джоном Макфарлейном, вице-президентом Livestock Conservation.

297

Farm Animal Welfare Council, Report on the Welfare of Livestock When Slaughtered by Religious Methods (London: Her Majesty’s Stationery Office, 1985), paragraph 50.

298

Темпл Грандин, письмо, датированное 7 ноября 1988 г.

299

Farm Animal Welfare Council, Report on the Welfare of Livestock When Slaughtered by Religious Methods, paragraph 27.

300

Science 240: 718 (May 6, 1988).

301

Caroline Murphy, «The ‘New Genetics’ and the Welfare of Animals», New Scientist, December 10, 1988, p. 20.

302

«Genetic Juggling Raises Concerns», The Washington Times, March 30, 1988.

303

Голдсмит О. Гражданин мира, или письма китайского философа. – Перевод А. Г. Ингера. Судя по всему, Голдсмит и сам относился к этой категории, поскольку, согласно Ховарду Уильямсу, автору книги «Этика пищи, или Нравственные основы безубойного питания для человека», чувствительность Голдсмита значительно превышала его способность к самоконтролю.

304

В попытке опровергнуть доводы в защиту вегетарианства, представленные в первом издании этой книги, Р. Дж. Фрей, излагая суть реформ, предложенных Сельскохозяйственной комиссией Палаты общин в 1981 году, писал: «Палата общин еще должна принять решение по этому отчету, и вполне вероятно, решение будет половинчатым; но даже в этом случае нет сомнений, что отчет свидетельствует о значительном прогрессе в деле борьбы с нарушениями в области промышленного сельского хозяйства». (R. G. Frey, Rights, Killing and Suffering, Ox Blackwell, 1983, p. 207.) По словам Фрея, отчет показал, что бороться с нарушениями минимальных прав животных можно тактическими средствами, а не путем бойкота продуктов животного происхождения. Мне очень хотелось бы, чтобы именно в этом случае мой критик оказался прав; но Палата общин не приняла даже половинчатого решения – она вообще проигнорировала отчет. Восемь лет спустя ничего не изменилось для большинства животных, выращиваемых в Великобритании интенсивными методами. Исключение – телята, но здесь как раз сыграл свою роль потребительский бойкот.

305

Frances Moore Lappe, Diet for a Small Planet (New York: Friends of the Earth/Ballantine, 1971), pp. 4–11. Книга Лаппе – лучшее краткое введение в тему, и все цифры в этом разделе, если не указано иное, взяты из нее. (Исправленное издание вышло в 1982 году.) Основные оригинальные источники: The World Food Problem, a Report of the President’s Science Advisory Committee (1967); Feed Situation, February 1970, U.S. Department of Agriculture; National and State Livestock-Feed Relationships, U.S. Department of Agriculture, Economic Research Service, Statistical Bulletin No. 446, February 1970.

306

Более высокое соотношение взято из Folke Dovring, «Soybeans», Scientific American, Feburary 1974. Другие цифры можно найти в Keith Akers, A Vegetarian Sourcebook (New York: Putnam, 1983), глава 10. В таблицах, которые приводит Кит Эйкерс, сравнивается пищевая ценность на акр от овса, брокколи, свинины, молока, домашней птицы и говядины. Даже при том, что овес и брокколи не относятся к высокобелковым растениям, продукты животного происхождения не обеспечивают и половины того белка, который дают эти растительные продукты. Автор основывается на следующих источниках: United States Department of Agriculture, Agricultural Statistics, 1979; United States Department of Agriculture, Nutritive Value of American Foods (Washington, D.C., U.S. Government Printing Office, 1975); C. W. Cook, «Use of Rangelands for Future Meat Production», Journal of Animal Science 45:1476 (1977).

307

Keith Akers, A Vegetarian Sourcebook, p. 90–91.

308

Boyce Rensberger, «Curb on U.S. Waste Urged to Help World’s Hungry», The New York Times, October 25, 1974.

309

Science News, March 5, 1988, p. 153, цитируется Worldwatch, January/February 1988.

310

Keith Akers, A Vegetarian Sourcebook, p. 100, автор основывается на D. Pimental and M. Pimental, Food, Energy and Society (New York: Wiley, 1979), p. 56, 59, U.S. Department of Agriculture, Nutritive Value of American Foods (Washington, D.C.: U.S. Government Printing Office, 1975).

311

G. Borgstrom, Harvesting the Earth (New York: Abelard-Schuman, 1973), p. 64–65; цитируется по Keith Akers, A Vegetarian Sourcebook.

312

«The Browning of America», Newsweek, February 22, 1981, p. 26; цитируется по John Robbins, Diet for a New America (Walpole, N.H.: Stillpoint, 1987), p. 367.

313

«The Browning of America», p. 26.

314

Fred Pearce, «A Green Unpleasant Land», New Scientist, July 24, 1986, p. 26.

315

Sue Armstrong, «Marooned in a Mountain of Manure», New Scientist, November 26, 1988.

316

J. Mason and P. Singer, Animal Factories (New York: Crown, 1980), p. 84, цитируются R. C. Loehr, Pollution Implications of Animal Wastes – A Forward Oriented Review, Water Pollution Control Research Series (U.S. Environmental Protection Agency, Washington, D.C., 1968), p. 26–27; H. A. Jasiorowski, «Intensive Systems of Animal Production», in R. L. Reid, ed., Proceedings of the II World Conference on Animal Production (Sydney: Sydney University Press, 1975), p. 384; J. W. Robbins, Environmental Impact Resulting from Unconfined Animal Production (Cincinnati: Environmental Research Information Center, U.S. Environmental Protection Agency, 1978), p. 9.

317

«Handling Waste Disposal Problems», Hog Farm Management, April 1978, p. 17, цитируется в J. Mason and P. Singer, Animal Factories, p. 88.

318

По сведениям Rainforest Action Network, The New York Times, January 22, 1986, p. 7.

319

E. O. Williams, Biophilia (Cambridge: Harvard University Press, 1984), p. 137.

320

Keith Akers, A Vegetarian Sourcebook, pp. 99–100; автор основывается на H. W. Anderson, et al., Forests and Water: Effects of Forest Management on Floods, Sedimentation and Water Supply, U.S. Department of Agriculture Forest Service General Technical Report PSW-18/1976; J. Kittridge, «The Influence of the Forest on the Weather and other Environmental Factors», in United Nations Food and Agriculture Organization, Forest Influences (Rome, 1962).

321

Fred Pearce, «Planting Trees for a Cooler World», New Scientist, October 15, 1988, p. 21.

322

David Dickson, «Poor Countries Need Help to Adapt to Rising Sea Level», New Scientist, October 7,1989, p. 4; Sue Wells and Alasdair Edwards, «Gone with the Waves», New Scientist, November 11, 1989, p. 29–32.

323

L. and M. Milne, The Senses of Men and Animals (Middlesex and Baltimore: Penguin Books, 1965), chapter 5.

324

Report of the Panel of Enquiry into Shooting and Angling, опубликованный группой расследователей в 1980 году, доступен в Королевском обществе защиты животных от жестокого обращения (Великобритания), параграфы 15–57.

325

Geoff Maslen, «Bluefin, the Making of the Mariners», The Age (Melbourne), January 26, 1985.

326

D. Pimental and M. Pimental, Food, Energy and Society (New York: Wiley, 1979), chapter 9; ссылка заимствована из Keith Akers, A Vegetarian Sourcebook, p. 117.

327

См. J. R. Baker: The Humane Killing of Lobsters and Crabs, The Humane Education Centre, London, no date; J. R. Baker and M. B. Dolan, «Experiments on the Humane Killing of Lobsters and Crabs», Scientific Papers of the Humane Education Centre 2: 1–24 (1977).

328

Я изменил свое мнение по поводу моллюсков после разговоров с Р. И. Сикорой.

329

См. главу 6.

330

Когда я говорю «борьба», я вовсе не шучу. Согласно сравнительному исследованию, опубликованному в Lancet 30 декабря 1972 года, среднее время продвижения пищи по желудочно-кишечному тракту у подопытной группы невегетарианцев с западным типом питания составляло от 76 до 83 часов, а у вегетарианцев – 42 часа. Авторы предполагают наличие связи между продолжительностью нахождения стула в кишечнике и частотой развития рака прямой кишки и связанных с ним заболеваний – их число постоянно растет в странах с повышенным потреблением мяса, но они почти не встречаются в сельских районах Африки, жители которых, подобно вегетарианцам, едят мало мяса и много грубой растительной пищи.

331

David Davies, «A Shangri-La in Ecuador», New Scientist, February 1, 1973. На основании других исследований Ральф Нельсон из Медицинской школы Майо предположил, что употребление значительного количества белка ускоряет «изнашивание» метаболической системы (Medical World News, November 8, 1974, p. 106). Это может объяснить корреляцию между долгожительством и рационом, в котором почти или полностью отсутствует мясо.

332

The Surgeon General’s Report on Nutrition and Health (Washington, D.C.: U.S. Government Printing Office, 1988).

333

Согласно новостному сообщению, цитируемому в Vegetarian Times, November 1988.

334

The New York Times, October 25,1974.

335

N. Pritikin and P. McGrady, The Pritikin Program for Diet and Exercise (New York: Bantam, 1980); J. J. McDougall, The McDougall Plan (Piscataway, N.J.: New Century, 1983).

336

Francis Moore Lappe, Diet for a Small Planet, p. 28–29; также см. The New York Times, October 25, 1974; Medical World News, November 8, 1974, p. 106.

337

Цитируется в F. Wokes, «Proteins», Plant Foods for Human Nutrition, 1: 38 (1968).

338

В первом издании книги «Diet for a Small Planet» Фрэнсис Мур Лаппе особо отмечала значение комплементарности белков, доказывая, что вегетарианская диета может дать достаточно белка. Из следующего, дополненного издания это утверждение исчезло – его сменило объяснение того, что здоровая вегетарианская диета определенно содержит достаточно белка без всякой комплементарности. Еще одно свидетельство полноценности растительного рациона в плане белка можно найти во 2-й главе книги Кита Эйкерса «A Vegetarian Sourcebook».

339

F. R. Ellis and W. M. E. Montegriffo, «The Health of Vegans», Plant Foods for Human Nutrition, vol. 2, p. 93–101 (1971). Некоторые веганы утверждают, что принимать витамин B_12 в виде добавок необязательно, так как организм человека якобы может синтезировать этот витамин из других витаминов группы В. Вопрос, однако, в том, на каком этапе пищеварения происходит этот синтез и действительно ли В_12 усваивается, а не выводится организмом. На данный момент вопрос питательной полноценности растительной диеты без добавок остается открытым, поэтому безопаснее будет все же принимать витамин B_12 в виде пищевой добавки. См. также F. Wokes, «Proteins», Plant Foods for Human Nutrition, p. 37.

340

Бытие 1:24–28.

341

Бытие 9:1–3.

342

Politics, Everyman’s Library (London: J. M. Dent & Sons, 1959), p. 10.

343

Politics, p. 16. Цитируется в переводе С. А. Жебелева.

344

W. E. H. Lecky, History of European Morals from Augustus to Charlemagne (London: Longmans, 1869), 1: 280–282.

345

Евангелие от Марка 5:1–13.

346

Первое послание к Коринфянам 9:9–10.

347

Saint Augustine, The Catholic and Manichaean Ways of Life, trans. D. A. Gallagher and I. J. Gallagher (Boston: The Catholic University Press, 1966), p. 102. Ссылка заимствована из John Passmore, Man’s Responsibility for Nature (New York: Scribner’s, 1974), p. 11.

348

History of European Morals, vol. 1, p. 244; рекомендую также ознакомиться с трудом Плутарха «О мясоедении», входящим в состав «Моралий».

349

О святом Василии Великом см. John Passmore, «The Treatment of Animals», The Journal of the History of Ideas 36: 198 (1975); об Иоанне Златоусте см. Andrew Linzey, Animal Rights: A Christian Assessment of Man’s Treatment of Animals (London: SCM Press, 1976), p. 103; о преподобном Исааке Сирине Ниневийском см. A. M. Allchin, The World is a Wedding: Explorations in Christian Spirituality (London: Darton, Longman and Todd, 1978), p. 85; ссылки заимствованы из R. Attfield, «Western Traditions and Environmental Ethics», R. Elliot and A. Gare, eds., Environmental Philosophy (St. Lucia: University of Queensland Press, 1983), p. 20–230. См. также R. Attfield, The Ethics of Environmental Concern (Oxford: Blackwell, 1982); K. Thomas, Man and the Natural World: Changing Attitudes in England 1500–1800 (London: Allen Lane, 1983), p. 152–153; R. Ryder, Animal Revolution: Changing Attitudes Towards Speciecism (Oxford: Blackwell, 1989), p. 34–35.

350

Summa Theologica II, II, Q64, art. 1. Здесь и далее все цитаты из Фомы Аквинского даны в переводе С. И. Еремеева.

351

Summa Theologica II, II, Q159, art. 2.

352

Summa Theologica I, II, Q72, art. 4.

353

Summa Theologica II, II, Q25, art. 3.

354

Summa Theologica II, I, Q102, art. 6; та же мысль высказывается в Summa contra Gentiles III, II, 112.

355

E. S. Turner, All Heaven in Rage (London: Michael Joseph, 1964), p. 163.

356

V. J. Bourke, Ethics (New York: Macmillan, 1951), p. 352.

357

John Paul II, Solicitude Rei Socialis (Homebush, NSW: St. Paul Publications, 1988), sec. 34, p. 73–74.

358

St. Francis of Assisi, His Life and Writings as Recorded by His Contemporaries, trans. L. Sherley-Price (London: Mowbray, 1959).

359

Picola della Mirandola, Oration on the Dignity of Man.

360

Marsilio Ficino, Theologica Platonica III, 2 and XVI, 3; также см. Giannozzo Manetti, The Dignity and Excellence of Man.

361

E. McCurdy, The Mind of Leonardo da Vinci (London: Cape, 1932), p. 78.

362

«Апология Раймунда Сабундского» (из «Опытов» Мишеля Монтеня). – Перевод А. С. Бобовича.

363

«Рассуждения о методе», т. 5; см. также письмо Генри Мору от 5 февраля 1649 года. Я привожу стандартное толкование Декарта – то, как его позицию воспринимали в его времена и как она воспринимается большей частью читателей, включая современных; однако недавно было высказано мнение о том, что эта стандартная интерпретация ошибочна и что Декарт не пытался отрицать, что животные могут страдать. Подробнее: John Cottingham, «“A Brute to the Brutes?” Descartes’ Treatment of Animals», Philosophy 53: 551–559 (1978).

364

Джон Пассмор называет вопрос о том, почему животные страдают, многовековой проблемой: «Она породила фантастически изобретательные решения. Мальбранш [современник Декарта] открыто заявлял, что по чисто теологическим причинам необходимо отрицать возможность страданий животных, поскольку все страдания – результат греха Адама, а животные происходят не от Адама». См. John Passmore, Man’s Responsibility for Nature, p. 114n.

365

Письмо Декарта к Генри Мору, датированное 5 февраля 1649 года.

366

Nicholas Fontaine, Memories pour servir a Vhistoire de Port-Royal (Cologne, 1738), 2: 52–53; цитируется в L. Rosenfield, From Beast-Machine to Man-Machine: The Theme of Animal Soul in French Letters from Descartes to La Mettrie (New York: Oxford University Press, 1940).

367

Dictionnaire Philosophique, s.v. «Bêtes».

368

Enquiry Concerning the Principles of Morals, chapter 3.

369

The Guardian, May 21, 1713.

370

Elements of the Philosophy of Newton, vol. 5; также см. Essay on the Morals and Spirit of Nations.

371

Emile, Everyman’s Library (London: J. M. Dent & Sons), 1957, 2:118–120.

372

Lecture on Ethics, trans. L. Infield (New York: Harper Torchbooks, 1963), p. 239–240.

373

Hansard’s Parliamentary History, April 18, 1800.

374

E. S. Turner, All Heaven in a Rage, p. 127.

375

Есть мнение, что первый закон, защищавший животных от жестокого обращения, был принят в 1641 году в колонии Массачусетского залива. Раздел 92 «Свода прав», напечатанного в том году, гласит: «Никто не может проявлять никакой тирании или жестокости ни к какому животному, которое обычно содержится для использования человеком»; в следующем разделе есть требование предоставлять отдых перевозимым животным. Это удивительно прогрессивный документ; не совсем понятно, можно ли официально называть это «законом», но Натаниэль Уорд, составитель «Свода прав», заслуживает упоминания как один из пионеров законодательства наряду с Ричардом Мартином. Подробнее: Emily Leavitt, Animals and Their Legal Rights (Washington, D. C.: Animal Welfare Institute, 1970).

376

Цитируется в E. S. Turner, All Heaven in a Rage, p. 162. Подробнее см. в James Rachels, Created From Animals: The Moral Implications of Darwinism (Oxford: Oxford University Press, 1990).

377

Charles Darwin, The Descent of Man (London, 1871), p. 1.

378

Charles Darwin, The Descent of Man, p. 193.

379

См. Lewis Gompertz, Moral Inquiries on the Situation of Man and of Brutes (London, 1824); H. S. Salt, Animals’ Rights (London, 1892; new edition, Clark’s Summit Pennsylvania, Society for Animal Rights, 1980) и другие работы. Далее в книге также встречаются цитаты из Animals’ Rights.

380

William Paley, Principles of Moral and Political Philosophy, Book 2, chapter 11; также об этом см. Francis Wayland, Elements of Moral Science (1835), reprint, J. L. Blau, ed. (Cambridge: Harvard University Press, 1963), p. 364; в Америке XIX века это, пожалуй, была самая популярная книга о моральной философии.

381

Цитируется по S. Godlovitch, «Utilities», in Stanley and Roslind Godlovitch and John Harris, eds., Animals, Men and Morals (New York: Taplinger, 1972).

382

Цитируется в H. S. Salt, Animals’ Rights, p. 15.

383

Benjamin Franklin, Autobiography (New York: Modern Library, 1950), p. 41.

384

Цитируется в H. S. Salt, Animals’ Rights, p. 15.

385

La Bible de l’humanité, цитируется в H. Williams, The Ethics of Diet (abridged ed., Manchester and London, 1907), p. 214.

386

On the Basis of Morality, trans. E. F. J. Payne (Library of Liberal Arts, 1965), p. 182; см. также Pargera und Paralipomena, chapter 15.

387

См. E. S. Turner, All Heaven in a Rage, p. 143.

388

E. S. Turner, All Heaven in a Rage, p. 205.

389

T. H. Huxley, Man’s Place in Nature (Ann Arbor: University of Michigan Press, 1959), chapter 2.

390

Перевод В. В. Лунина.

391

Dean Walley and Frieda Staake, Farm Animals (Kansas City: Hallmark Children’s Editions, no date).

392

M. E. Gagg and C. F. Tunnicliffe, The Farm (Loughborough, England: Ladybird Books, 1958).

393

Вот лишь один пример: Лоуренс Кольберг, психолог из Гарварда, известный работами о нравственном развитии, сообщает, что его сын в четыре года взял на себя свое первое моральное обязательство – отказался есть мясо, поскольку, по его словам, дурно убивать животных. Кольбергу потребовалось полгода на то, чтобы переубедить сына: он утверждал, что позиция ребенка основана на невозможности осознать разницу между оправданным и неоправданным убийством, что, по мнению Кольберга, свидетельствует о том, что его сын находится на самой примитивной стадии нравственного развития. (L. Kohlherg, «From Is to Ought,» in T. Mischel, ed., Cognitive Development and Epistemology, New York: Academic Press, 1971, pp. 191–192.) Мораль такова: если вы отказываетесь разделять общепринятые человеческие предрассудки, вас нельзя считать нравственно развитыми.

394

W. L. Gay, Methods of Animal Experimentation (New York: Academic Press, 1965), p. 191; цитируется в Richard Ryder, Victims of Science (London: Davis-Poynter, 1974).

395

Bernhard Grzimek, «Gequalte Tiere: Ungliick fur die Landwirtschaft», in Das Tier (Bern, Switzerland), special supplement.

396

Примерами могут служить британский Акт против жестокого обращения с животными 1876 года и американский Акт о благополучии животных 1966–1970 годов: оба были приняты из соображений заботы о животных, используемых в экспериментах, но почти не улучшили положение самих животных.

397

E. S. Turner, All Heaven in a Rage (London: Michael Joseph, 1964), p. 129.

398

E. S. Turner, All Heaven in a Rage, p. 83.

399

Gerald Carson, Cornflake Crusade (New York: Rinehart, 1957), p. 19, 53–62.

400

E. S. Turner, All Heaven in a Rage, pp. 234–235; Gerald Carson, Men, Beasts and Gods (New York: Scribner’s 1972), p. 103.

401

См. Farley Mowat, Never Cry Wolf (Boston: Atlantic Monthly Press, 1963), Konrad Lorenz, King Solomon’s Ring (London: Methuen, 1964), p. 186–189. Первая ссылка заимствована из Mary Midgley, «The Concept of Beastliness: Philosophy, Ethics and Animal Behavior», Philosophy 48:114 (1973).

402

В дополнение к ссылкам выше см. Niko Tinbergen, Jane van Lawick-Goodall, George Schaller, Irenaus Eibl-Eibesfeldt.

403

См. главу 5.

404

См. главу 5.

405

См. Judy Mann, «Whales, Hype, Hypocrisy», The Washington Post, October 28, 1988.

406

Меня часто спрашивают: как быть с собаками и кошками? Некоторые вегетарианцы не хотят покупать мясо своим животным-компаньонам, и их можно понять: ведь это тоже поддержка эксплуатации животных. На самом деле вырастить собаку-вегетарианку не так сложно: ирландские крестьяне, которые не могли позволить себе кормить собак мясом, веками давали им только молоко и картошку. Больше проблем с кошками, поскольку им нужен таурин – аминокислота, отсутствующая в растениях. Однако сейчас есть возможность покупать вегетарианский таурин, который производится американской группой Harbinger of a New Age. Утверждается, что на таком рационе кошки могут оставаться здоровыми, но при этом за их здоровьем нужно пристально следить.

407

Работа студента Гарварда «On the Legality of Enslaving the Africans», цитируется в Louis Ruchames, Racial Thought in America (Amherst: University of Massachusetts Press, 1969), p. 154–156.

408

См. Leslie Stephen, Social Rights and Duties (London, 1896), цитируется по работе Henry Salt, «The Logic of the Larder», опубликованной в его сборнике The Humanities of Diet (Manchester: The Vegetarian Society, 1914), p. 34–38, и перепечатанной в T. Regan and P. Singer, eds., Animal Rights and Human Obligations (Englewood Cliffs, N. J.: Prentice-Hall, 1976).

409

С. Ф. Сапонцис утверждает, что и возможная счастливая жизнь нормального ребенка, и возможная несчастливая жизнь ребенка с уродством могут стать причиной иметь или не иметь ребенка, только когда ребенок уже существует, так что никакой асимметрии здесь нет. (S. F. Sapontzis, Morals, Reason and Animals, Philadelphia: Temple University Press, 1987, pp. 193–194.) Однако отсюда следует, что не будет неправильным решением зачать несчастного ребенка, зато неправильным будет решение сохранить ему жизнь. Но что, если мы уже во время зачатия знаем, что шансов на аборт или на эвтаназию после рождения ребенка не будет? Мы порождаем несчастного ребенка, так что совершаем зло. Однако Сапонцис считает, что не существует момента, когда это зло действительно совершается. Я не вижу, как это предположение решает проблему.

410

См. мою работу Practical Ethics (Cambridge: Cambridge University Press, 1979) chapters 4 and 6. Подробнее см. в Michael Lockwood, «Singer on Killing and the Preference for Life», Inquiry 22 (1–2): 157–170; Edward Johnson, «Life, Death and Animals», Dale Jamieson, «Killing Persons and Other Beings», обе книги – Harlan Miller and William Williams, eds., Ethics and Animals (Clifton, N. J.: Humana Press, 1983); эссе «Life, Death and Animals», было перепечатано в T. Regan and P. Singer, eds., Animal Rights and Human Obligations (Englewood Cliffs, N. J.: Prentice Hall, 2nd edition, 1989). См. также S. F. Sapontzis, Morals, Reason and Animals, chapter 10. Незаменимым (хотя и непростым для восприятия) источником для понимания сути проблемы является Derek Parfit, Reasons and Persons (Oxford: Clarendon Press, 1984), part IV.

411

Ведущий защитник прав животных – Том Риган; см. его книгу «The Case for Animal Rights» (Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1983). Свои расхождения с ним я описал в статьях «Utilitarianism and Vegetarianism», Philosophy and Public Affairs 9: 325–337 (1980); «Ten Years of Animal Liberation», New York Review of Books, April 25, 1985; и «Animal Liberation or Animal Rights», Monist 70: 3-14 (1987). Подробно о точке зрения, согласно которой существо, не способное осознавать свое существование, не может иметь права на жизнь, см. в Michael Tooley, «Abortion and Infanticide» (Oxford: Clarendon Press, 1983).

412

Защита этой позиции содержится в статье Р. М. Хейра «Why I Am Only a Demi-vegetarian» («Почему я только наполовину вегетарианец»).

413

Brigid Brophy, «In Pursuit of a Fantasy», in Stanley and Roslind Godlovitch and John Harris, eds., Animals, Men and Morals (New York: Taplinger, 1972), p. 132.

414

См. Cleveland Amory, Man Kind? (New York: Harper and Row, 1974), p. 237.

415

Lewis Gompertz, Moral Inquiries on the Situation of Man and of Brutes (London, 1824).

416

Подробности о жестокости, сопутствующей производству шерсти в Австралии, см. в Christine Townend, Pulling the Wool (Sydney: Hale and Iremonger, 1985).

417

Подробнее о том, каким жестоким и мучительным может быть уничтожение «вредителей», см. в Jo Olsen, Slaughter the Animals, Poison the Earth (New York: Simon and Schuster, 1971), p. 153–164.

418

Отдельные исследователи занимаются вопросами контрацепции диких животных; обзор см. в J. F. Kirkpatrick and J. W. Turner, «Chemical Fertility Control and Wildlife Management», Bioscience 35: 485–491 (1985). Однако средства, вкладываемые в эту область научного поиска, пренебрежимо малы по сравнению с затратами на яды, отстрел и отлов.

419

Natural History 83 (3): 18 (March 1974).

420

A. I. Melden, ed., Human Rights (Belmont, Calif.: Wadsworth, 1970), p. 106.

421

Frankena, in Social Justice, p. 23.

422

H. A. Bedau, «Egalitarianism and the Idea of Equality», in J. R. Pennock and J. W. Chapman, eds., Nomos IX: Equality (New York, 1967).

423

G. Vlastos, «Justice and Equality», in Social Justice, p. 48.

424

J. Rawls, A Theory of Justice (Cambridge: Harvard University Press, Belknap Press, 1972), p. 510. См. также Bernard Williams, «The Idea of Equality», in P. Laslett and W. Runciman, eds., Philosophy, Politics and Society, second series (Oxford: Blackwell, 1962), p. 118.

425

Примеры см. в Stanley Benn’s «Egalitarianism and Equal Consideration of Interests», Nomos IX: Equality, p. 62ff.

426

См. Charles Magel, Keyguide to Information Sources in Animal Rights (Jefferson, N.C.: McFarland, 1989).

427

R. G. Frey, «Vivisection, Morals and Medicine», Journal of Medical Ethics 9: 95–104 (1983). В основном он критикует мои взгляды в Rights, Killing and Suffering (Oxford: Blackwell, 1983), также см. Interests and Rights: The Case Against Animals (Oxford: Clarendon Press, 1980). Я отвечаю (слишком коротко) на эту критику в «Ten Years of Animal Liberation», The New York Review of Books, April 25, 1985.

428

См. M. A. Fox, The Case for Animal Experimentation (Berkeley: University of California Press, 1986), письмо автора в The Scientist, December 15, 1986, его работу «Animal Experimentation: A Philosopher’s Changing Views», Between the Species 3: 55–60 (1987), и интервью в Animals’ Agenda, March 1988.

429

Katherine Bishop, «From Shop to Lab to Farm, Animal Rights Battle is Felt», The New York Times, January 14, 1989.

430

«The Battle Over Animal Rights», Newsweek, December 26, 1988.

431

См. Henry Spira, «Fighting to Win» in Peter Singer, ed., In Defense of Animals (Oxford: Blackwell, 1985), p. 194–208.

432

См. Alex Pacheco with Anna Francione, «The Silver Spring Monkeys», in Peter Singer, ed., In Defense of Animals, p. 135–147.

433

«Group Charges Gillette Abuses Lab Animals», Chemical and Engineering News, October 6,1986, p. 5.

434

Newsweek, December 26,1988, p. 50–51.

435

Barnaby J. Feder, «Research Looks Away From Laboratory Animals», The New York Times, January 29, 1989, p. 24; о ранних этапах борьбы за запрет LD50 и теста Дрейза см. Henry Spira, «Fighting to Win» in Peter Singer, ed., In Defense of Animals.

436

Government of Victoria, Prevention of Cruelty to Animals Regulations, 1986, № 24. Закон распространяется на тестирование любых химических, косметических, хозяйственных, туалетных и промышленных препаратов. Запрещается использовать с этой целью конъюнктивальные мешочки кроликов, запрещаются также любые тесты, в которых животные подвергаются воздействию возрастающих доз препаратов и для достижения статистически достоверного результата требуется значительное количество жертв среди животных. О законодательстве Нового Южного Уэльса см. в Animal Liberation: The Magazine (Melbourne) 27: 23 (January-March 1989).

Content

Питер Сингер
Освобождение животных

Предисловие Юваля Ноя Харари

Предисловие к изданию 1975 года

Предисловие к изданию 1995 года

Благодарности

Благодарности к новому изданию

Глава 1 Все животные равны

Глава 2 Инструменты для исследований

Глава 3 На промышленной ферме

Глава 4 Как стать вегетарианцем

Глава 5 Власть человека

Глава 6 Видизм сегодня

Примечания