Андрей Шляхов

Главврач

(Дни и будни доктора Ива́нова)

Моему другу Гугеноту

«Жизнь — это больница, в которой каждый пациент мечтает стать главным врачом»

Высказывание, приписываемое Конфуцию

Глава первая

Москва бьет с носка и от этого тоска

Московскую аспирантуру Костику устроила бабушка Аполлинария Осиповна, лучшая няня Самарканда. В городе, где на вывесках можно было увидеть «МАЛАКО», «МЯСЫ-КАЛБАСА» или «ХИЛЕП» (последнее, правда, только на автовокзальном ларьке, торговавшем лепешками), грамотные няни, в совершенстве владеющие русским языком, ценились очень высоко. А бабушке вообще не было равных, поскольку она не просто присматривала за своими подопечными, но и занималась их развитием. Многие ее воспитанники шли сразу во второй класс, поскольку в первом им делать было нечего, а одна особо одаренная девочка, с которой бабушка дошла до десятичных дробей, начала учебу в школе с четвертого класса, о чем написали в главной местной газете «Ленинский путь». Пускай мелким шрифтом и на последней странице, но все равно реклама получилась замечательной, несмотря на то что бабушкино имя в заметке не упоминалось. А зачем упоминать? Весь город и так знал, что к чему, кто с кем дружит или враждует и кто за кем присматривает — это Восток, здесь ничего не скроешь. Подруга матери, прилетевшая в Самарканд из Киева, удивлялась: «Сказала таксисту ваш адрес, а он в ответ — знаю-знаю, там Полина-ханум с дочерью и внуком живет».

После газетной публикации репутация бабушки взлетела до заоблачных высот. Она увеличила количество воспитанников до шести человек и стала брать с каждого по три рубля в день. Таким образом в месяц набегало около четырехсот рублей — весьма неплохие деньги по советским меркам восьмидесятых годов. Но ценнее денег были связи, без которых в Средней Азии и шагу ступить было нельзя. Практически все мало-мальски влиятельные люди города были родственниками бабушкиных учеников или же ее учениками.

— Ничего не понимаю! — порой говорила бабушка своей дочери, матери Костика (ни с кем другим она не откровенничала). — Сарвиноз, дочь директора гостиницы Адылова, в семь лет двух слов связать не могла, не говоря уж о том, чтобы от пяти три отнять, а теперь в сельхозинституте на кафедре агрономии ассистентом работает, кандидатскую недавно защитила…

— Восток — дело тонкое, — отвечала мама, сопровождая эти слова сдержанным вздохом.

Костик с детства радовался тому, что живет на Востоке, а не в России, где в отношениях между людьми нет азиатской сердечности. Там гостю могут не предложить никакого угощения, кроме чая, а то и чаем не напоят. Там соседи могут годами жить бок о бок и не быть знакомыми друг с другом (невозможно поверить, но об этом рассказывала мама, которая никогда не преувеличивала и не выдумывала), а если там спросишь у прохожего дорогу, то он может буркнуть на ходу «не знаю» и пойти дальше. В Самарканде такого случиться не могло. Если сам не можешь подсказать, то найди того, кто сможет, а не проходи мимо человека, который обратился к себе за помощью. Опять же — таких фруктов, как в Самарканде, в России нет и вкусных лепешек там не пекут, едят «фабричный» хлеб.

Костик мог понять все, кроме отсутствия свежеиспеченных лепешек к завтраку. Отщипываешь от нее, горяченькой, кусочек, макаешь в растопленное сливочное масло… М-м-м! Вкуснотища! Забота только одна — не проглотить бы язык! А следующий кусочек — в розетку с медом (пиал и прочей восточной атрибутики, вплоть до ковров на стенах, дома не признавали)… С сюзьмой[1] тоже неплохо, но с медом все-же лучше всего.

Поездки в Москву, Ленинград, а также в Свердловск, где жила двоюродная сестра бабушки, окончательно убедили Костика в том, что на Востоке жить лучше, уютнее и вкуснее. Больше, чем Мавзолей, Третьяковка и Аврора, его поразил мясной прилавок центрального свердловского рынка, куда они с бабушкой пришли в надежде купить баранины или говядины для плова — надо же угостить родственников вкусной восточной едой! На рынке (на центральном городском рынке!) не было мяса! Совсем! Никакого! В мясных, так сказать, рядах продавались обскобленные до синевы кости и почки, которые у местных жителей явно не пользовались спросом. На удивленный вопрос Костика «а где мясо?», первой успела ответить не бабушка, а одна из торговок. Костик притворился, будто ничего не понял, а бабушка строго отчитала нахалку за встревание в чужой разговор и за употребление матерных слов в присутствии ребенка.

Повсеместная матерщина была еще одним недостатком России. Нельзя сказать, что в Самарканде не употребляли крепких слов. Употребляли, да еще как! Отдельные виртуозы могли материться по нескольку минут, не повторяя своих сентенций. Но употребляли к месту и по делу. Невозможно было представить, чтобы в самаркандском автобусе один пассажир сказал другому: «Передайте, б…дь, на х…й, за билетик…». Ну а чтобы женщины выражались на улице, да еще и во весь голос… Другой мир!

Однако, к моменту окончания института приоритеты Костика изменились. Изначально он собирался стать хирургом, практикующим врачом, уважаемым человеком. Врачей на Востоке уважали крепко. Так, например, участковая докторша Альбина Алексеевна ходила по вызовам до позднего вечера. И не потому, что была медлительной черепахой, а потому что каждый встречный зазывал ее в гости. Если вчера была в этом доме, то можно и отказаться, а вот если с прошлой недели не гостевала, то нужно уважить приглашающего, иначе он обидится. И общественным транспортом Альбина Алексеевна сроду не пользовалась. Как только встанет у обочины, так сразу же кто-то остановится — садитесь, доктор-ханум, вас хоть в Ташкент отвезу, бесплатно, из чистого уважения! А жена травматолога Кононова, считавшегося лучшим специалистом в области, никогда не ходила на рынок, потому что все необходимое ей приносили на дом, за чисто символическую плату. Правда бабушка ко всей этой восточной сердечности относилась сдержанно. Говорила: «когда нужно, ковер перед тобой расстелют, а когда не нужно — под ковер запихают». Ну, бабушка вообще была строгой к себе и людям.

Увы — вожделенная хирургия на деле оказалась далеко не такой привлекательной, как в кино. На четвертом курсе Костик понял, что хирурга Мишкина[2] из него не выйдет и решил податься в науку по какой-нибудь чистенькой, «бескровной» специальности. Быть профессором лучше и выгоднее, чем рядовым врачом, а академиком — так совсем джуда яхши. [3] В себя и свою счастливую звезду Костик верил твердо. Мама с бабушкой постоянно внушали, что он самый умный, самый красивый и вообще самый-самый.

«Ишак рядом с козами не пасется», гласит восточная мудрость. Науку надо было двигать не в Самарканде, а в Москве или, на худой конец, в Ленинграде. Там и возможностей несравнимо больше, и достижения лучше заметны. Костик решил, что ради светлого научного будущего можно переехать из теплого уютного родного города в холодный и чужой. Игра в академика стоила любых свеч.

Мудрая бабушка посоветовала выбирать какую-нибудь клиническую науку, чтобы в придачу к научным пряникам иметь надежный практический кусок хлеба. Профессор-невропатолог живет лучше профессора-гистолога или биохимика, поскольку он еще и за консультации деньги получает. И нехило так получает — самаркандские профессора меньше тридцатника не брали. Страшно было представить, сколько берут за консультацию столичные академики. Должно быть, рублей сто, не меньше. И это за каких-нибудь полчаса! А мама в своей библиотеке столько за месяц получает.

Сначала Костик выбрал неврологию, затем решил стать кардиологом, но жизнь решила за него. Однако декан лечебного факультета Нижебецкий, внучку которого бабушка спасла от попадания в школу для детей с задержкой психического развития, сказал, что может устроить краснодипломнику Ива́нову в Москве только аспирантуру по эндокринологии. Если хотите чего-то другого, то ждите следующего года.

Ждать не особо хотелось, потому что на дворе был непростой восемьдесят девятый год, самый разгар перестройки со всеми ее непредсказуемыми прелестями. Кто знает, что будет в следующем году? Нет, лучше уж синица в руках, чем журавль, грациозно улетающий от тебя в синем небе. Эндокринология — специальность востребованная и хлебная. У каждого третьего есть диабет, у каждого второго щитовидка барахлит, ну а гинекологи вообще назначают консультацию эндокринолога чуть ли не каждой пациентке… Опять же, наука относительно молодая, много «белых пятен», так что есть где развернуться талантливому ученому, мечтавшему о Нобелевской премии. Как говорится, плох тот солдат, который не мечтает стать генералом.

Отправляя Костика в Москву, мать с бабушкой взяли с него три торжественные клятвы.

Во-первых, питаться регулярно, и чтобы завтрак был плотным, а обед состоял из трех нормальных блюд — салата (в нем витамины), супа и второго.

Во-вторых, носить в холодное время шапку и кальсоны. Москва — это тебе не Самарканд, там зимой запросто можно нос или пальцы отморозить.

В-третьих, не жениться до защиты кандидатской диссертации. Где женитьба, там и ребенки-пеленки, так, чего доброго, и не защитишься. Да и котируются у невест кандидаты наук выше «неостепененных» врачей.

— Но присматриваться можешь, — разрешила бабушка. — Разумеется, присматривай только москвичек из приличных семей, с квартирой и без браков в анамнезе…

Медицинское слово «анамнез» бабушка переняла от Костика и часто употребляла.

— И чтобы без детей! — волновалась мама. — Лишние осложнения тебе не нужны. Своих заведешь, когда время подойдет. И старайся, чтобы семья была врачебной. Лишняя поддержка никому еще не вредила.

Добрые женщины не сомневались в том, что стоит их сыну и внуку ступить на перрон Казанского вокзала, как его сразу же начнут атаковать потенциальные невесты. Умный, с высшим образованием, хорошо воспитанный, высокий, красивый, весь в дедушку Константина Христофоровича, Царствие ему Небесное… От деда, знакомого только по фотографиям, Костику достались смоляные кудри, классический античный профиль и длинные ноги мастера спорта по футболу. Неплохое, надо сказать, наследство. В самаркандском меде Константин Ива́нов считался одним из самых завидных женихов и это несмотря на отсутствие отца-профессора или директора чего-нибудь.

Отец, разведшийся с матерью, когда Костику было два года, жил в Маргилане и работал начальником цеха на шелковом комбинате. К официальным алиментам отец ежемесячно добавлял рублей тридцать-сорок, присылал поздравительные открытки к праздникам, бывая в Самарканде, встречался с Костиком, так что в целом отношения были нормальными, правда, без особой сердечности. Ну и ладно — сердечности Костику дома хватало с лихвой. По отношению к нему бабушка только притворялась строгой, а на деле баловала напропалую. Ну а как же иначе? Единственный внук, да еще такой замечательный!

Клятву по поводу питания пришлось нарушить сразу же. Нормальный обед в нормальном кооперативном кафе тянул на десять рублей, что сильно выходило за рамки костиковского бюджета — бабушка обещала присылать ежемесячно по стольнику и еще полтинник к этой сумме добавлял отец. Еще перед отъездом дома выдали пятьсот рублей «на черный день» и еще примерно столько же рачительный Костик сэкономил, откладывая по пятерке или десятке с каждой стипендии. Но к этому неприкосновенному запасу следовало обращаться только в исключительных случаях. Так что Костик перебивался тем, что удалось схватить на ходу — пирожками, коржиками, чебуреками, мороженым. Были еще и столовые, но лучше уж булку всухую схомячить, чем питаться той бурдой-баландой, которую там предлагали на сальных тарелках. Костик отчаянно скучал по домашним обедам, свежеиспеченным лепешкам и вообще по всей родной среднеазиатской кухне. Но что поделать? Светлое научное будущее требовало жертв.

Самым большим столичным разочарованием стало общежитие. Прежде Костику в общежитиях бывать не доводилось. Студенты, приехавшие учиться в Самарканд из районов, снимали квартиры или комнаты. Если уж у родителей хватило денег на то, чтобы устроить ребенка в медицинский институт, то уж на съем достойного жилья у них всегда копейка найдется. Студенческие общежития негласно использовались в качестве гостиниц для рыночных торговцев — не пропадать же комнатам попусту. Так что впечатлений об общежитиях Костик набрался из книг и фильмов. Воображение рисовало ему радужные картины вольного студенческого бытия, а, кроме того, аспирантам полагались отдельные комнаты.

Но полагались они в идеале. а в реальной жизни аспиранту Ива́нову объяснили, что «на всех вас отдельных комнат не напасешься». Так что, придется делить комнату с соседом и скажите спасибо, что только с одним — в Лумумбарии[4] аспиранты по четверо живут и не жалуются.

«Хорошо, пускай будет сосед, — подумал Костик, довольно легко сходившийся с людьми благодаря азиатскому воспитанию. — Только бы не храпел, а так вдвоем даже веселее». Малость обломанный в лучших надеждах, он приехал в общежитие на 11-ой Парковой улице и был сражен наповал увиденной картиной — стены обшарпанные, двери щербатые, потолок в пятнах, кругом грязища (не просто грязь, а именно грязища!)… В туалет вообще войти невозможно, такое впечатление, что последний раз его мыли еще при Брежневе. На пуховые перины и дубовую мебель Костик не рассчитывал, но надеялся получить что-то получше провисающего до пола пружинного матраса и стула на трех ножках. Стола в комнате не было, а шкаф представлял собой поставленный на попа ящик без полок и дверей. Вишенкой на этом гадостном торте стали проблемы с пищеварением у соседа, неплохого, в принципе, парня из Кишинева. Если днем сосед соблюдал приличия и освобождал кишечник от газов в туалете или на балконе, то во время сна делал это в комнате, которая к утру превращалась в подобие газовой камеры. Открытая форточка не спасала — едкие газы были тяжелее воздуха и потому стелились понизу, а открывать окно целиком опасались, потому что комната находилась на втором этаже и через раскрытое окно могли залезть воры. Такие случаи уже бывали, а одну студентку вор едва не изнасиловал (помешал сбежавшийся на крик народ).

Промыкавшись неделю в этом аду, Костик снял комнату в Выхино, на Самаркандском бульваре. Специально не искал — случайно совпало. Наконец-то хоть в чем-то повезло — хозяйка-пенсионерка согласилась пустить холостого мужчину и сбавила цену до пятидесяти рублей, потому что ей хотелось иметь под боком врача. Чуть ли не каждый вечер Костику приходилось выслушивать ее однообразные жалобы и повторять уже озвученные рекомендации, но это дело происходило под чай с печеньем да вареньем, так что за свои труды он получал довольно сытный ужин. Чаю и всего, что к нему полагалось, хозяйка Мария Александровна не жалела. Хорошая попалась бабка, что там говорить… Малость занудливая, но кто из стариков не имеет этого недостатка? Зато — чистюля-аккуратистка, все блестит-сияет, пылинки с лупой не найдешь. Костик вообще любил чистоту (дома приучили), а после общежития полюбил ее невероятно.

В Эндокринологическом центре Костику сразу же объяснили, что возможность двигать науку вперед — это не обязанность, а привилегия, которая предоставляется лучшим из лучших. Научный руководитель профессор Макарышев, кривоногий, кривобокий, сутулый, да вдобавок ко всему и с косящим внутрь левым глазом, сразу же припахал Костика к строительству собственной дачи. Хорошо еще, что не в качестве строителя, а как надсмотрщика за строителями, но все равно было очень неприятно. В клинике Костик появлялся один раз в неделю, редко когда два, а все остальное время проводил в подмосковном поселке с звучным названием Шарапова Охота. Частенько приходилось бывать там и по субботам-воскресеньям, потому что мастеры-ломастеры, как называл их Макарышев, работали по своим графикам.

Маме с бабушкой Костик врал про замечательное общежитие, интересную научную работу, вкусные обеды, стоимостью в один-два рубля и замечательную московскую жизнь. Перед каждым телефонным разговором он съедал плитку шоколада, до которого был великий охотник, чтобы голос звучал веселее. Домашние радовались тому, что их мальчик вышел на большую дорогу. А мальчику хотелось бросить все к чертовой матери, вернуться домой в Самарканд, устроиться на работу в областную больницу и зажить нормальной жизнью нормального человека. И хрен бы с ней, с наукой, гори она синим огнем вместе с опостылевшей стройкой профессора Макарышева, гори он синим огнем вместе со своей недостроенной дачей!

Москва бьет с носка и от этого тоска. Костику очень не хотелось быть мальчиком для битья, но его забыли спросить.

Останавливало только одно — возвращение стало бы немужским и неспортивным поступком. Дедушка Костя, будь он жив, не порадовался бы за внука, малодушно бегущего от трудностей. Сам дедушка перед трудностями никогда не пасовал. В тридцатые годы учился в ленинградском институте физической культуры имени Лесгафта, жил впроголодь, по ночам разгружал вагоны и вообще брался за любую тяжелую работу, но закончил институт с отличием и дорос до директора спортивной школы. «А начинал ведь с того, что мячик на пустыре пинал с такими же охламонами», всякий раз умиленно говорила бабушка, рассказывая внуку о славном жизненном пути деда.

«Ничего, ничего, — уговаривал себя Костик. — Нужно немного потерпеть. Когда-нибудь и аспирантура закончится, и дача достроится, и вообще все наладится… Москва не сразу строилась».

Под «вообще все наладится» подразумевалось знакомство с хорошенькой москвичкой, доброй, ласковой и умеющей готовить не хуже бабушки. Ну и с квартирой, ясное дело, не вечно же на Самаркандском бульваре комнату снимать.

Глава вторая

А мимо молодость проходит…

Судьбоносное, без преувеличения, знакомство с хорошенькой москвичкой устроил Константину профессор Макарышев. Сунул, хамло этакое, в руки конверт с деньгами и велел (именно что велел, а не попросил!) отвезти их по такому-то адресу на Кленовом бульваре, какому-то прорабу за какие-то работы на даче. Ишь ты! Нашел себе бесплатного курьера, называется. Но ничего не поделаешь, ведь перечить научному руководителю все равно, что справлять малую нужду против ветра. Себе дороже.

«Нет, ну какой же все-таки хам! — накручивал себя всю дорогу курьер-аспирант. — Мало того, что я за его работягами приглядываю, так еще и деньги им возить должен! Завтра, чего доброго, поручит пол в его кабинете вымыть… Вот же гад, чтоб ему напополам треснуть! А там встретит какое-нибудь мурло пролетарское, даже войти не предложит, да еще и демонстративно пересчитает деньги у меня на глазах — не украл ли я у Толика толику? И это называется аспирантура? Да … … … она … … … сорок раз с треском!».

К нужному подъезду Константин подходил на таком яростном взводе, что был готов не отдать конверт, а швырнуть его в морду получателю. Да — швырнуть! Причем так, чтобы купюры разлетелись на три этажа! Пусть знает! Пусть запомнит и в другой раз сам за своими долбаными деньгами приезжает!

Надежды не сбылись. Вместо хамского пролетарского мурла дверь открыла Мечта, то есть — девушка мечты, высокая голубоглазая блондинка с копной задорных кудряшек, обрамляющих весьма симпатичное личико.

— Заходите! — пропело чудное создание ангельским голосом. — Папа предупреждал, что придет человек с деньгами и велел мне никуда не отлучаться. А я со скуки затеяла шарлотку печь, она как раз уже готова. Вы с чем шарлотку предпочитаете с чаем или с кофе? Да вы снимайте куртку, не стойте столбом! А разуваться не надо, это лишнее… Мойте руки и пойдемте на кухню!

«Наверное меня от ярости хватил кондратий, — решил Константин, намыливая руки. — Я умер в этом зассанном подъезде и попал в рай, к ангелам… А пахнет в раю как дома…».

По правде говоря, шарлотка, которой его угостило чудное создание по имени Ника, была лучше бабушкиной. На вкус примерно то же самое, но яблоки с приятной кислинкой, а бабушка отбирала для шарлотки самые сладкие, и верх у бабушки никогда не получался таким замечательно хрустящим. Да и растворимый кофе дома заваривали осмотрительно, чтобы не навредить здоровью, а Ника щедро положила в кружку четыре столовые ложки, причем с нехилым верхом. Деньги она пересчитывать не стала, а просто положила конверт на тумбочку в прихожей.

«Какая милая девушка, — думал Константин, разомлев от теплого приема и вкусного угощения. — Как хорошо, что Макарышев отправил меня с деньгами, а не привез их сам. Если бы он знал, как тут встречают, то сам бы приехал… Впрочем, вряд ли Ника стала бы угощать этого старого козла шарлоткой…».

Хотелось сказать что-то умное, чтобы произвести хорошее впечатление, но ничего умного в голову, как назло, не приходило. Отчаявшись найти подходящий повод для разговора, Константин спросил:

— А Ника это полное имя или сокращенное?

— Сокращенное от Вероники, — мило улыбнулось чудное создание. — Красивое имя, правда? У меня и фамилия звучная — Вышгородская. Веронике Вышгородской прямая дорога в артистки больших и малых театров. С таким-то именем! Но меня не взяли, — она грустно вздохнула. — Сказали, что нет данных. Пришлось идти в иняз.

— …удаки долбаные! — вырвалось у Константина.

Осознав, что именно он сказал, Константин испуганно посмотрел на чудное создание — а ну как укажет своим прелестным пальчиком на дверь и скажет, что хамам в раю не место. Но Ника звонко рассмеялась.

— Представьте, то же самое сказал и папа, только в более развернутой форме. Он ужасный матерщинник, всюду разговаривает, как на стройке. А вы кем работаете?..

Время летело незаметно и так же незаметно уничтожалась нехилых размеров шарлотка. Выйдя на лестничную площадку, Константин посмотрел на часы и с удивлением отметил, что провел в гостях три с половиной часа. А казалось — минут пятнадцать, больше. Во внутреннем кармане куртки, рядом с бумажником, подаренным домашними на двадцатилетие, лежал сложенный вдвое листочек с номером телефона Ники. Номер Константин запомнил с одного взгляда — 340-53-53. Что там запоминать? «40» — номер дома, в котором он вырос, а «53» — возраст матери. Но листочек был дорог тем, что заветные цифры были написаны Никиной рукой.

Переполнявшие Константина чувства требовали немедленного выхода. Хотелось поделиться с кем-то своей радостью, рассказать о том, какую необыкновенную девушку он встретил сегодня… Но кому рассказывать, если друзей в столице он пока не завел? Не квартирной хозяйке же…

Ноги сами привели Константина к переговорному пункту, где, несмотря на вечернее время, две кабинки оказались пустыми. Если человеку везет, то везет во всем — соединиться с Самаркандом удалось с первой же попытки, бабушка была дома, а не у кого-то из соседок, да и слышно ее было так хорошо, словно она стояла рядом.

— Полли! Ты не представляешь, что сегодня произошло… — с места в карьер начал Константин.

В первый раз он назвал бабушку «Полли» в трехлетнем возрасте. Услышал, как кто-то говорит: «Аполлинария Осиповна», и повторил: «По́лли Си́пана». Так и пошло. Близкие обычно звали бабушку «Полиной» или «Полиной-ханум», и только для внука она была Полли. Должны же быть у внуков какие-то привилегии, разве нет?

— Что?! — обеспокоенно спросила бабушка. — Что у тебя произошло? Ты не заболел?

— Нет! Не заболел! Совсем наоборот! — Константин буквально захлебывался от бурливших внутри эмоций. — Я познакомился с девушкой! Ее зовут Ника! Она преподает английский язык в лицее! Она необыкновенная! И семья очень приличная, папа — инженер-строитель, а мама — директор магазина! Полли, она действительно необыкновенная!..

— Где вы познакомились? — строго спросила бабушка.

Константин рассказал почти всю правду, умолчав лишь о своей роли в строительстве дачи научного руководителя и превратив конверт с деньгами в папку с бумагами. Вышло не совсем складно — ну какие бумаги может передавать прорабу профессор-эндокринолог? — однако бабушке сейчас было не до мелких несостыковок.

— Увидела на пороге молодого симпатичного парня и сразу же взяла его в оборот! — подвела она итог, выслушав сбивчивый рассказ внука. — А ты сразу же растаял! Ну что же за порода у вас такая?! Едете учиться, а на уме одни бабы!

— У кого это «у нас»? — растерянно спросил Константин, не ожидавший, что бабушка воспримет радостную новость в штыки.

— У мужиков! — после небольшой паузы ответила бабушка и Константин почувствовал, что она о чем-то умалчивает.

Домашнюю тайну он узнал от матери много лет спустя, когда бабушки уже не было в живых. Оказалось, что во время учебы в Ленинграде дедушка Константин Христофорович завел «долгоиграющий», как выразилась мать, роман с институтской преподавательницей философии. Дама родила от него дочь, чему дедушка был безумно рад, поскольку у бабушки выкидыши шли один за другим. Дело шло к разводу и новой женитьбе, но в тот самый день, когда дедушка отправил бабушке решающее письмо, его новая любовь скоропостижно скончалась от разрыва аневризмы мозговой артерии. Дедушка вызвал бабушку в Ленинград телеграммой, которая пришла в Самарканд раньше письма. Высказав блудному мужу все, что она о нем думает, бабушка согласилась удочерить осиротевшую девочку, которая впоследствии стала матерью Константина.

Новость не удивила, а просто шокировала. Невозможно было представить, что бабушка Полли ему не родная… Хотя, что такое «родная» и «неродная»? Кровь тут ничего не решает. Вон, с отцом и его сыновьями от второй жены кровь одна, но родными их Константин не считал. Просто — отец, просто — братья, не более того. А вот соседка Фархунда-апа — ближе любого родственника. То, что бабушка не единокровная, еще не делает ее неродной… Но какой-то непонятный осадок где-то в глубине души все же остался.

Спустя неделю после разговора с бабушкой Константин получил от мамы проникновенно-увещевательное послание. Мама умоляла его «не торопиться», «не доводить дело до постели», «не совершать опрометчивых поступков», «не портить себе жизнь», «не путать вожделение с любовью» и еще много чего просила не делать… Но все уже было сделано. До постели дело дошло на третий день знакомства, чему Константин был несказанно рад. Они с Никой сразу же поняли, что созданы друг для друга, но с женитьбой решили повременить до весны. Это же так здорово — начинать новую жизнь весной, когда природа оживает после зимней спячки, когда все вокруг дышит любовью, когда хочется обнять весь мир и повторять вслед за Пушкиным: «весна, весна, пора любви…».

Как и положено между любящими, поведали друг дружке самые сокровенные тайны. Ника рассказала, что у нее есть оставшаяся от бабушки собственная однокомнатная квартира в Южном Орехове-Борисове на Воронежской улице, а Константин признался в том, что пишет стихи и прочел два последних произведения, посвященные «любимой Н.». Стихи привели Нику в восторг.

— Я чувствую себя Анной Керн! — повторяла она, закатив глаза. — Невероятное ощущение! «Наследуют отчаянью в следующем поколении стихи о чашах твоих коленей…».[5] Нет, ты решительно новый Пушкин! Читай еще!

Константину, хорошо знакомому с творческим наследием великого поэта, хватило ума не упоминать о том, что писал Пушкин о Керн своему другу Сергею Соболевскому спустя год после публикации «Чудного мгновенья».[6] Тем более, что накануне, после первой близости, они чуть было не поссорились. Вроде как по его вине, хотя он ни в чем виноват не был.

Дело было так. Приходя в себя после третьего штурма (другими словами столь пылкое сближение назвать невозможно), Константин сказал в пространство:

— А мимо молодость проходит и дни мелькают, как в кино…

— Ты на что намекаешь?! — моментально вскинулась Ника, льнувшая до этого момента к его плечу. — Это же «Песня проститутки» Юрия Лозы! Ты считаешь меня бл…ю? Ай, какая гадкая девочка! Дала сразу же после знакомства! Вот не ожидала от тебя, честное слово…

Заслужив прощение при помощи четвертого штурма, растянувшегося на добрых полчаса, Константин пообещал себе впредь быть осмотрительнее, не ляпать ничего наобум и не цитировать ничьей поэзии, кроме своей собственной.

При всей кажущейся легкости своего характера, Ника могла внезапно заводиться по разным, совершенно не заслуживающим внимания, пустякам. Не то сказал, не так посмотрел, цветы не те принес… (она почему-то ненавидела хризантемы). Сначала эта черта умиляла Константина, позднее — удивляла, а в конце концов начала раздражать. Но до раздражения и его последствий было еще далеко.

Сразу же после Нового года, на втором месяце знакомства, влюбленные поселились в Никиной квартире. То есть, официально считалось, что Ника отселилась от родителей, потому что с Воронежской ей было ближе ездить на работу (на самом же деле разницы не было практически никакой), а Константин приходит к ней в гости. Ага — приходит! Как пришел однажды со своими пожитками, так и загостился… Маме и бабушке Константин о переезде не сообщил. Для них он продолжал жить в отдельной комнате уютного чистенького общежития на 11-ой Парковой.

Никины родители все понимали, но старательно прикидывались непонимающими. Собственно, отцу некогда было понимать — он с раннего утра до глубокой ночи мотался по своим объектам, а иногда пропадал на них неделями, если был аврал. Ника рассказала, что у ее прыткого папаши есть вторая семья в Бронницах, где давняя любовница воспитывает двенадцатилетнего Никиного братика.

— Мама об этом знает, но не возражает, — сказала Ника, смешно наморщив нос. — Лучше путь папаша ходит к одной здоровой женщине, чем станет таскаться по всяким сифилитичкам.

— Мудрая женщина, — похвалил Константин.

— Мудрая, — согласилась Ника. — При таком подходе папаша не может возражать против маминого романа с ее бухгалтером. Короче говоря, всем хорошо. И приличия соблюдены, и желания удовлетворены, и квартиру разменивать не нужно, и ребенка не травмируют…

— Какого ребенка? — не понял Константин.

— Меня! — рассмеялась Ника. — Шнурки убеждены, что их развод меня травмирует! Я только не понимаю как. Но предупреждаю сразу, что у нас с тобой такого не будет. Если надоедим друг другу, то мирно разойдемся. Окей?

— Окей, — ответил Константин, уверенный в том, что их взаимные чувства никогда не остынут.

25 декабря 1990 года, в католическое Рождество, Ника родила девочку, которую назвали Марианной в честь обоих бабушек — Марии, матери Константина, и Анны, матери Ники. Узнав о рождении правнучки, бабушка сменила гнев на милость — начала называть Нику по имени и передавать ей приветы (а прежде говорила «твоя» или «эта твоя»), прислала правнучке «на зубок» тысячу рублей, которую павловские реформы[7] превратили в ничто, а также выразила желание приехать в Москву, чтобы нянчить Марианночку. Мысленно содрогнувшись от такой перспективы, Константин заверил бабушку, что они с Никой замечательно справляются, а, когда нужно, то приходит на помощь теща. Соврал совсем немного — теще, руководившей магазином «Океан» на Авиамоторной улице, некогда было заниматься внучкой, но зато она подыскала счастливым родителям замечательную няню Ольгу Григорьевну, ветерана ведомственного железнодорожного детского садика, и взяла на себя оплату ее услуг. Причем, платила так щедро, что Ольга Григорьевна была готова работать без выходных, да еще и на ночь оставаться, когда попросят (ночью и по выходным оплата была двойной).

Ника беспокоилась, что семейные хлопоты помешают Константину работать над диссертацией, но ее опасения оказались напрасными. Во-первых, при необходимости Константин всегда мог задержаться в Центре и поработать в спокойной «послерабочей» обстановке. Во-вторых, после рождения Марианночки, он вежливо, но твердо объяснил научному руководителю, что период «черного рабства» аспиранта Иванова окончился. Слава Богу — половину оттрубил, так что хватит на мне ездить, дорогой товарищ профессор. Теперь уже можно было позволить себе подобную строптивость, не опасаясь фатальных последствий, потому что верховное кафедральное и клиническое начальство было прикормлено икоркой и балычками, получаемыми от тещи. Верховное начальство скорее бы согласилось лишиться ничем не примечательного профессора Макарышева, нежели аспиранта, могущего доставать дефицитнейший дефицит практически в любых количествах. Прозрачные макарышевские намеки насчет того, как хочется «чего-нибудь вкусненького к праздничку», Константин демонстративно игнорировал — знай наших! Бабушка, старавшаяся сохранять со всеми хорошие отношения или, хотя бы, их видимость, такого поведения не одобрила бы. Сказала бы: «не обостряй, Костик, не плюй в колодец». Но бабушка была далеко, а Макарышев близко и уесть его хоть чем-то было очень приятно.

Защитился Константин со скрипом, то есть — с перевесом в два голоса, хотя ожидал, что против не будет ни одного. Даже Макарышев, по логике вещей, должен был проголосовать «за», поскольку он был научным руководителем Константина. Однако же вот — едва не завернули… А один из выступавших, незнакомый Константину хмырь с лошадиным лицом и неприятно щелкавшей вставной челюстью, сказал, что гормональная регуляция липолиза,[8] которой была посвящена диссертация, на сегодняшний день изучена хорошо, в отличие от разных других тем. Понимай так — лучше бы ты делом занялся, друг ситный, чем из пустого в порожнее переливать.

Но черт с ними со всеми, злопыхателями ядовитыми! Главное, что защитился, «окандидатился»! Дух бы перевести, а там можно будет и о докторской подумать…

Жизнь — известная ехидна. Подкинет одну плюшку, а следом отвесит дюжину плюх — не радуйся хорошему, пока лиха полной ложкой не хлебнул. На родной кафедре эндокринологии Константина не оставили, хотя и обещали ему должность ассистента. Заведующий долго блеял-мекал, отводя глаза в сторону — и хотели бы, и с радостью, да нет возможности, единственная свободная ставка обещана племяннику министра. Короче говоря, заходите через годик, там видно будет.

На недавно созданной кафедре эндокринологии факультета последипломного образования Первого меда с Константином даже разговаривать не стали — сразу же дали от ворот поворот и это при наличии двух свободных ассистентских ставок и одной лаборантской! Сказать, что Константин недоумевал, означало не сказать ничего. В запасе оставалась возможность устройства врачом в одно из отделений Центра. Не самый лучший вариант для свежеиспеченного кандидата наук, но хоть что-то, не в поликлинику же идти, в конце концов. Однако заместитель директора Центра по лечебной работе Юлианова, с которой Константин ради укрепления отношений никогда не брал плату за тещины «гостинцы», приняла его крайне сухо. Свободных ставок нет, те, что пока не заняты, уже обещаны, извиняй-прощай.

Два дня подряд Константин напряженно анализировал предыдущие месяцы своей жизни, пытаясь понять, что он сделал такого плохого. Почему от него все отвернулись? Потому что защитился со скрипом? Чушь! Кстати, а почему было столько голосов «против»? Голову сломал, но так ничего и не понял. Спасибо теще, пристроившей в поликлинику Министерства финансов на Ильинке, а то бы ведь пришлось в обычной районной «кузнице здоровья» работать, не приведи Господь.

Со временем вся эта история если не забылась, то отошла куда-то на задний план, на далекие задворки памяти, чтобы всплыть оттуда десять лет спустя, в 2002 году, когда к главному врачу медсанчасти Константину Петровичу Ива́нову пришла проситься на работу одна из бывших ассистентов его родной кафедры эндокринологии. Константин ее, разумеется, не взял, потому что она была дурой, и вообще он не любил нанимать старых знакомых, тем более тех, которых помнили его аспирантом. Ну их к чертям! Если жизнь развела в разные стороны, то нечего и сходиться. Однако, чайком угостил. Посидели, повспоминали прошлое и к слову Константин сказал, что он так и не понял, какая муха тогда перекусала все начальство.

— Это Макарышев постарался, — поведала гостья из прошлого. — Он всем нашептывал, что ваш тесть — главарь бандитской группировки, что вы ему угрожали и вообще вы очень опасный человек, и что он буквально считает дни до вашей защиты, чтобы навсегда с вами расстаться.

Константин оценил красоту игры. Идеальная в своей пакостности сплетня! Пугает не по-детски, но, в то же время, не располагает к уточнениям. Не спросишь же у доктора Иванова: «а правда, что ваш тесть — мафиози?». Чего доброго, зять или тесть, а то и оба вместе, обидятся и убьют за такой невинный, в сущности, вопрос. Но иметь среди подчиненных бандитского зятя не захочет никто. Константин и сам бы не захотел.

Спровадив расчувствовавшуюся от воспоминаний гостью, или, скорее — просительницу, Константин спросил у Гугла Всеведущего про профессора Макарышева. Очень уж захотелось встретиться, посмотреть в глаза и поговорить по душам. Но вышел облом. Оказалось, что подлый негодяй уже второй год покоился на Востряковском кладбище. Ловкая бестия! Напакостил и сумел удрать от возмездия туда, где его не достанешь.

Глава третья

Метод перекрестного опыления

Летом 1992 года, вскоре после защиты Константина, теща приватизировала свой магазин. Точнее, приватизировал его коллектив, но теща сразу же принялась выкупать у народа доли. Платила она хорошо, а одновременно еще и запугивала сотрудников теми расходами, которые придется понести для того, чтобы вывести магазин в прибыль. Вкладываться в дело никому, кроме тещи, не хотелось — гораздо проще получить деньги за свою долю и разбежаться.

На эпопею с магазином ушли практически все семейные сбережения. Константину казалось, что у человека, проработавшего тридцать с лишним лет в торговле, сбережений должно было быть гораздо больше, но Ника объяснила, что отец со своими строительно-ремонтными проектами часто садится в лужу. То сроки не выдержит, то работяги дорогие материалы испортят, то украдут все, что только можно и сбегут, а расплачивается за все мамина кубышка. Но отец из нее только таскает, а пополнять не думает. Если у него заводятся лишние деньги, хотя деньги никогда лишними не бывают, он тащит их в другую семью. Опять же, тещин любовник-бухгалтер моложе ее на десять лет, а это весьма затратный расклад. Ну и вообще, кто много зарабатывает, тот привыкает много тратить, соря деньгами налево и направо… Так что удивляться нечему.

В сентябре у тестя случился очередной геморрой, посерьезнее тех, что были раньше. Началось все хорошо — тестю удалось получить подряд на внутреннюю отделку трехэтажного коттеджа какого-то суперкрутого бизнесмена.

— Это не коттедж, а царский дворец! — завистливо восхищался тесть. — Хермитаж! И участок соответствующий — три гектара на берегу Клязьмы! Имение!

Особо радовала тестя произведенная им экономия, которая позволяла положить в карман две трети полученных денег. Незадолго до выгодного подряда, тесть разогнал своих давних мастеров-москвичей, которые совершенно зарвались и с каждым днем требовали все больше и больше денег, причем не в рублях, а в долларах или, на худой конец, в немецких марках (кто сейчас помнит такую валюту?). Вместо «бо́рзых козлов» тесть нанял молдаван и украинцев, готовых работать по гораздо меньшим расценкам и не претендующих, как москвичи, на расчет после каждого отработанного дня.

Но у дешевого есть неприятная изнанка — оно чаще всего оказывается сердитым. Когда почти все работы были завершены, в санузле третьего этажа (вот нет бы на первом!) прорвало плохо прикрученную трубу. Работяги, занятые обустройством подвальной сауны, заметили неладное только после того, как вода достигла первого этажа. А когда заметили, то всей гурьбой поперлись наверх и долго глазели на фонтан, вместо того чтобы сразу выключить водяной насос.

Короче говоря, второй и третий этажи надо было полностью отделывать заново, а первый нуждался в частичной отделке. Стоимость восстановительных работ вместе с материалами полностью легла на тестя, а, кроме того, разъяренный заказчик наложил на него штраф в двадцать тысяч «зелени» и предупредил о суровых карах в случае невыплаты. Двадцать тысяч долларов и по нынешним временам сумма немаленькая, а в девяносто втором году она была невероятной, можно сказать — космической.

Срочно продали все, что только можно продать — кирпичный гараж у дома, дачу в Одинцовском районе, почти все тещины цацки, кроме тех, что она надевала ежедневно. Вторая жена тоже подключилась (общая беда сплачивает людей) — отдала какие-то сбережения, а также сумму, вырученную за продажу дачного участка, на котором пока еще ничего не успели построить.

Несмотря на все старания, денег не хватало. Зашла речь о том, чтобы продать Никину однушку, где они жили втроем. Константина сильно задела бесцеремонность, с которой тесть принял решение о продаже их квартиры. Мол, я тут самый главный и мне решать, когда что продавать. Ну и переезжать в панельную «трешку» Никиных родителей тоже не хотелось… Однако, устраниться от решения проблемы было невозможно — свой человек, отец жены, дед дочери.

«Если настигла беда далеко от дома, то ищи земляка», гласит узбекская пословица. Константин отыскал бывшего школьного приятеля, который свел его со своим двоюродным братом, шурин которого держал подпольную ссудную кассу (в Средней Азии это всегда было в порядке вещей). Проценты, конечно, были грабительскими, других у теневых ростовщиков не бывает, но Константину пошли навстречу как самаркандцу, хорошему человеку и врачу. Получив пять тысяч долларов, через десять месяцев он должен был отдать «всего-навсего» восемь тысяч. А ведь могло бы быть и пятнадцать. При самых же неблагополучных раскладах сумма долга ежемесячно удваивалась.

— Ты ничего не решил, а просто переложил с больной головы на здоровую, — упрекнула Ника, характер которой в последнее время заметно изменился, причем — совсем не в лучшую сторону. — Разве мы можем откладывать по восемьсот долларов в месяц? Особенно сейчас…

Режим жесткой экономии не предусматривал оплату няни, а без нее Ника не могла подрабатывать переводами, потому что Марианночка постоянно требовала внимания и буквально не слезала с рук — разбаловалась у доброй Ольги Григорьевны.

— По восемьсот долларов в месяц — это мало, — заметил Константин. — Откладывать нужно с запасом, как минимум по тысяче. Мало ли что может случиться…

— Напомни-ка, сколько ты заколачиваешь в месяц в своей поликлинике? — ехидно прищурилась жена. — Чует мое сердце, что нам все равно придется переезжать к родителям!

«Можно подумать, что это мой отец по уши вляпался в долги», подумал Константин и решил, что по-хорошему нужно ежемесячно откладывать по полторы тонны «зелени». Тысячу в семейную кубышку, а половину — в свою личную, о которой никому больше знать не нужно, даже Нике.

Сразу же вспомнился один случай из самаркандской жизни. Соседка Лариса Ивановна рассказала бабушке о том, что ее сын Толик, живущий отдельно с женой и сыном, принес матери двести рублей и попросил приберечь их до нужного момента. А через месяц принес еще сто. Толик работал таксистом, да еще и спекулировал потихоньку, так что размеры откладываемых сумм удивления не вызывали, да и вообще в Самарканде у каждого был свой приварок, даже у мамы-библиотекаря. За то, чтобы получить без очереди дефицитную книгу или журнал, читатели платили рубль, а неделя задержки сверх положенного срока стоила два рубля. Худо-бедно, а вторая зарплата слева набегала всегда, даже в малочитающие летние месяцы.

— Наверное Толик своей Жанночке хочет к Новому году шубу купить, — предположила Лариса Ивановна. — Сюрпризом. Вот и копит втихаря денежку-то.

Вот скажите — зачем нужна шуба в Самарканде, где лютыми зимними холодами считаются три градуса мороза? Причем столбик термометра опускается ниже нуля далеко не каждую зиму, чаще всего зима проходит при плюсовых температурах, а вместо снега выпадают дожди. Однако же любая уважающая себя взрослая жительница Самарканда имела в своем гардеробе как минимум одну шубу. А жены и дочери очень уважаемых людей — обкомовских и райкомовских секретарей, директоров рынков, начальников ремонтно-строительных управлений, прокуроров и высшего милицейского руководства — имели по семь шуб. Недельный, так сказать, запас.

— Он ей другой сюрприз готовит, — возразила бабушка. — Разводиться собрался, вот и завел у тебя, Лара, копилку.

Так и оказалось, бабушкины прогнозы вообще имели обыкновение сбываться. А Лариса Ивановна перестала общаться с бабушкой, посчитав, что это она «накаркала» ее сыну развод.

Пока яблочко не надкусишь — вкуса его не поймешь. Со стороны поликлиника Министерства финансов выглядела истинным Клондайком — ведомственная, крутая, с оказанием коммерческих услуг. Константин рассчитывал быстро набрать клиентуру, которой будет достаточно для безбедной жизни. А дальше… А дальше можно и по административной линии расти, тоже неплохой вариант, да и с докторской возиться не придется. Надежды были самыми что ни на есть радужными, но они разбились вдребезги в первую же неделю работы.

Ведомственные клиенты смотрели на врачей свысока, как на официантов или какую-то иную обслугу. «Это наша поликлиника», любили повторять они, делая ударение на слове «наша». О дополнительных частных консультациях и каком-либо стимулировании врачей и речи быть не могло. Финансисты умеют беречь копейку и не склонны тратиться там, где можно все получить даром. С коммерческими клиентами дело обстояло еще хуже. За свои деньги, уплаченные в кассу поликлиники, люди желали получить максимум удовольствий. Финансовые работники, по крайней мере, были воспитанными людьми — не тыкали, не матерились, а, если хамили, то изящно, по-московски. А среди коммерческих попадались и брутальные хамы, и отмороженные уголовники, и явные психи. Один при медсестре семиэтажным матом обложит, другой пообещает уши отрезать, если у него сахар за неделю до нормы не снизится (и по глазам видно, что исполнит угрозу), третий закатит такой скандал, что на Красной площади будет слышно… Зарплата так себе, особенно с учетом галопирующей инфляции, а на премии рассчитывать не стоит, потому что деньги текут в поликлинику не полноводной рекой, а скудным ручейком.

Коллеги тоже не радовали — идиот на му…ке сидит и придурком погоняет. В первый же день работы Константин получил по ушам от уролога и невропатолога — с какой стати вы к нам своих диабетиков направляете? Лечите их сами, мы же наш контингент к вам не шлем! А ничего, что у одного пациента с диабетом присутствует выраженная полинейропатия, а другой никак свой хронический цистит вылечить не может? [9]

Направил к кардиологу даму с ишемической болезнью на фоне диабета — получил очередной втык. То же самое повторилось с гастроэнтерологом и окулистом. Только хирург Башаров спокойно принимал всех, кого к нему посылал Константин, но лечение назначал по одной и той же схеме, без учета возраста, пола, выраженности симптомов и прочих индивидуальных особенностей.

Попытка переговорить с заведующей консультативным отделением не увенчалась успехом. Яростно сверкнув глазами, непосредственная начальница, ожесточившаяся от своего женского одиночества мегера, объяснила Константину, что в чужой монастырь со своим уставом лезть не стоит — у нас свои традиции и своя специфика. А если кому-то что-то не нравится, то скатертью дорога. И вообще, дайте спокойно доработать до пенсии!

«Ага — доработать! — подумал Константин, глядя в блеклые водянистые глаза заведующей. — Ты до нее еще семь лет назад доработала, да никак не уйдешь, грымза старая».

Перспективы не радовали, уходить было некуда, а тут еще и в долги пришлось влезть. Хороший расклад, ничего не скажешь! Константин начал всерьез обдумывать идею выведения из запоев на дому. Идея была заведомо гнилой — мало на кого нападешь, да мало как процесс пойдет, иногда выводимый и отдуплиться может — и требовала расходов на покупку автомобиля, потому что на себе весь наркологический арсенал таскать невозможно. Опять же, чаще всего вызывают по ночам, когда общественный транспорт не работает, а если раскатывать на такси, то будешь работать в ноль. На тестеву «девятку» зариться не стоило, поскольку тот без нее никак не мог обойтись. А где деньги на машину взять? Снова одалживать? Да и с навыками вождения у Константина дело обстояло не очень-то хорошо. Права он получил в школе, в рамках профессиональной подготовки учащихся. Во время обучения несколько раз поводил грузовик по полупустым самаркандским улицам — вот и все навыки. Для Москвы, с ее адским трафиком, их явно было недостаточно. Но что поделать? Счетчик-то тикает…

От собрания, посвященного разбору итогов прошедшего месяца, Константин ничего хорошего не ждал. Заведующая отделением чуть ли ни каждый день ныла по поводу низкой загруженности и пугала грядущим сокращением штатов. Сокращения Константин не боялся, поскольку в любой уважающей себя ведомственной или коммерческой поликлинике непременно должен быть эндокринолог, причем — в каждую смену, потому что в уважающих себя поликлиниках пациентам не говорят: «приходите к специалисту завтра, сегодня он уже отработал». А в поликлинике Минфина было всего два эндокринолога — Константин и доктор Шипульская, близкая подруга главного врача Валерия Николаевича. Если уволить доктора Иванова, то Шипульской придется сидеть на приеме с девяти утра до восьми вечера. У нее же тогда сил не останется на то, чтобы одаривать главного своей пылкой любовью. А вот от гастроэнтерологов или пульмонологов запросто можно отказаться, переложив их функции на терапевтов.

Выступление главного врача по духу походило на плач Ярославны в Путивле. Все плохо, да так, что хуже некуда, скоро зарплату начнем задерживать, как в других местах, может хоть тогда вы почешетесь… А что сотрудникам «чесаться»? Они работают по заведенному стандарту: «бери меньше, кидай дальше и киряй пока летит». Никто не хочет принять «лишнего» пациента, но каждый жаждет великих премий. Откуда взять деньги? А об этом пусть Валерий Николаевич думает, на то он и главный врач.

Константин еще на собеседовании понял, что руководитель из Валерия Николаевича как из фекалии боеприпас. По лицу видно, что слабохарактерный, да еще и мямля. К месту вспомнилось из чеховского «Рассказа неизвестного человека»: «это была натура рыхлая, ленивая до полного равнодушия к себе и плывшая по течению неизвестно куда и зачем». «Явно чей-то ставленник», подумал Константин и не ошибся — Валерий Николаевич был зятем министерского управдела. По уму такому тюфяку полагался активно-пробивной начмед,[10] но начмед была как две капли воды похожа на непосредственную начальницу Константина — шестьдесят лет, мало ума, сволочной характер плюс боязнь любых перемен. Мы в глубокой ж. пе, но менять ничего не хотим — как вам такой оксюморончик?

«А что, если помочь человеку?», подумал Константин, когда главный врач закончил свое унылое выступление.

Мысль выглядела крайне соблазнительной, но в случае неуспеха Константину грозили серьезные неприятности — грымза-заведующая непременно отыграется на наглеце, покусившемся на ее место. Житья не даст — выживет. И куда тогда идти?

«А никуда! — зло сказал самому себе Константин. — Срывов быть не должно. Отступать некуда — позади восьмитонный долг!».

Слова обретают силу, когда попадают на бумагу. Вечер Константин посвятил созданию замечательного плана с цветными диаграммами (он вообще любил диаграммы и графики, потому что наглядное способствует пониманию). Для пущей убедительности нужен был яркий пример со стороны. Недолго думая, Константин придумал себе однокашника, работавшего в мидовской поликлинике и снабжавшего его инсайдерской информацией. Поликлиника Министерства иностранных дел была у всех на слуху и говорили о ней с завистливым придыханием. А как не завидовать, если тамошние медсестры получали вдвое-втрое больше «минфиновских» врачей?

Инсайдерскую информацию Константин высосал из пальца — пойди проверь, как оно там на самом деле. Для хорошего начала требовалась эффектная фраза. Поразмышляв, Константин остановился на: «никто не поможет нам, кроме нас самих!».

Ознакомившись с планом, главный врач задумчиво пожевал губами и сказал:

— Выглядит соблазнительно, но Клавдия Ефимовна на это никогда не пойдет.

Клавдией Ефимовной звали заведующую консультативным отделением, непосредственную начальницу Константина.

— Не пойдет, — согласился Константин. — А вот я — пойду.

Главный врач посмотрел на него с недоверчивым удивлением.

— Есть еще одно… хм… обстоятельство, — быстро сказал Константин. — Если вы назначите меня заведующим и предоставите полную свободу действий, то ежемесячно будете получать хороший бонус. Точных цифр назвать не могу, но на штуку баксов можете рассчитывать твердо.

— Вы меня покупаете? — недоверчивости во взгляде главного врача прибавилось.

— Да, — кивнул Константин. — А вы разве против?

Утром следующего дня Клавдию Ефимовну госпитализировали по «скорой» из кабинета главного врача, где она закатила истерику, плавно перешедшую в сердечный приступ. Ничего удивительного — на седьмом десятке не стоит давать эмоциям слишком много воли. Исполняющим обязанности заведующего консультативным отделением главный врач назначил Константина. Спустя месяц, сразу же после выплаты первого «бонуса» в размере полутора тысяч долларов, Константин стал полноправным заведующим.

Внедренный им метод работы, Константин про себя поэтично называл «методом перекрестного опыления». Суть его заключалась в принципе: «заработал сам — дай заработать коллеге». Все пациенты, и ведомственные, за которых платило министерство, и коммерческие, оплачивающие все «удовольствия» из собственного кармана, вне зависимости от их диагнозов, направлялись на консультацию к кому только можно. Дело же нехитрое. И весьма прибыльное.

Допустим, пациент пришел к невропатологу с жалобами на боли в пояснице, явно вызванные остеохондрозом позвоночника. Консультация терапевта для исключения заболеваний внутренних органов нужна? Нужна, однозначно. Кардиолог тоже не помешает, потому что инфаркт миокарда иногда маскируется лучше Штирлица, проявляясь болями самой неожиданной локализации. Консультация уролога для исключения мочекаменной болезни? Обязательно! Гастроэнтерологу тоже не помешает показаться, поскольку заболевания кишечника часто маскируются под остеохондроз. Мимоходом можно (и нужно!) спросить про сухость во рту и под этим соусом направить к эндокринологу, поскольку этот симптом наблюдается при сахарном диабете. Окулист нужен всем подряд, поскольку в наше время найти взрослого человека без какой-то «зрительной» патологии практически невозможно. И у кого хоть изредка не шумит в ушах? А это повод для назначения консультации отоларинголога. Аллергологу тоже нужно показаться, поскольку аллергия часто служит фоном для развития других заболеваний. Ну для полного комплекта не помешает консультация проктолога — вдруг это опухоль прямой кишки проявляется болями в спине? Что у нас осталось? Диетолог? К диетологу направлять всех без исключения, поскольку правильное питание — основа здоровья! Жаль, конечно, что пациент — мужчина, а то можно было бы и гинекологу его показать…

Константин строго-настрого предупредил врачей, что тот, кто станет закрывать консультацию одним осмотром без назначения каких-либо обследований, вылетит из поликлиники впереди собственного визга. В диагностическом отделении работают наши коллеги, которые тоже хотят жить хорошо. Так что сознавайте и соответствуйте! На первом приеме назначили обследование, на втором — оценили результаты и даже в том случае, если придраться совершенно не к чему, извольте назначить контрольную явку через три месяца. Про физиотерапию и лечебную физкультуру тоже забывать нельзя. Вдох глубокий, руки шире, наклонились, присели — это никому не нужная самодеятельность. Правильные занятия физкультурой, занятия, которые лечат, а не калечат, возможны только под руководством опытного врача и только по индивидуальному плану, для разработки которого нужно посетить ряд врачей-специалистов.

На третьем месяце своего заведования Константин поднажал на главного, чтобы тот поднажал на своего тестя с целью получения средств на переоснащение лаборатории. В результате получилась не лаборатория, а конфетка. Точнее, не конфетка, а курочка, несущая золотые яйца, да еще и с пулеметной скоростью. Мощности обновленной лаборатории позволяли брать анализы на стороне. Оценив перспективы, Константин (руками главного врача, разумеется) заменил заведующую лабораторией на знакомую и крайне вменяемую даму, прежде работавшую в Центре эндокринологии. С ней стало возможным делать деньги буквально из воздуха — набирать заказы на стороне и передавать их за процент в другие лаборатории. Дел на копейку, прибыли — на сто рублей!

Константин мог бы погасить свой подпольный кредит заранее, но уговор не предусматривал снижения суммы в случае досрочного погашения, так что торопиться не было смысла. Погасил день в день, имея в придачу пару тысяч долларов в семейной кубышке и шесть тысяч в личной-потаенной. Наличие потаенной кубышки было продиктовано не стремлением к разводу с Никой, а нежеланием «закрывать» будущие косяки тестя (в том, что они последуют не было никаких сомнений).

Жизнь вошла в колею и катилась по ней гладко. Когда сумма ежемесячных «бонусов» выросла до трех тонн «зелени», Константин сказал главному врачу, что это еще не предел, но в заведующих отделением ему тесно, нет возможности развернуться вовсю. Спустя три дня он стал заместителем главного врача по медицинской части (хорошо, что на сей раз обошлось без вызова «скорой» — предшественница тихо сложила в коробку личные вещи и ушла навсегда).

— Костик, а как же наука? — спрашивала едва ли не при каждом телефонном разговоре бабушка, мысленно видевшая внука действительным членом Академии наук и лауреатом всех существующих премий.

— Наука подождет, Полли! — отвечал внук. — Времена нынче не научные, а практические.

Глава четвертая

Самец богомола

Константин понимал, что после рождения ребенка в их семейной жизни многое изменится. Прежде они с Никой жили друг для друга, а теперь на первое место вышла дочь. Это естественно, это логично, это правильно, но…

Но Константин представлял все как-то иначе.

Родив дочь, чудное создание по имени Ника превратилось в раздражительную молодую женщину, предпочитавшую в общении с мужем категорично-приказной тон. От бесконечных «не сейчас!», «тише!», «ты с ума сошел?!» и прочего такого Константин был готов лезть на стенку. Был готов, но не лез. Сначала списывал все неприятные изменения на непривычность ситуации (ребенок-то первый) и гормональную перестройку, затем — на нервотрепку, вызванную тестевым попадаловым, некоторое время занимался самоанализом, пытаясь понять, не кроется ли причина изменения поведения жены в нем самом, а когда понял, что зашел в тупик, решил посоветоваться с тестем. Бывалый человек с двойным семейным опытом мог дать хороший совет.

— Эк тебя прижало! — посочувствовал тесть, выслушав длинный монолог зятя. — А чего ты хотел? Внешностью Вероника пошла в мою мать, царствие ей небесное, а характером — в свою. Ты думаешь, что у меня вторая семья появилась, потому что я такой поб…дун? Нет, для этого дела вторую семью заводить не обязательно. Юлька дает мне то, чего от Аньки не дождешься — душевное тепло. В Бронницах я чувствую себя человеком, а не… — тесть поднял правую руку и крутанул ею в воздухе так, словно вворачивал лампочку в патрон. — Для Аньки один свет в окошке — Вероника, а для Вероники — Марианночка. Порода у них такая — суперматери, но хреновые жены.

— Советуете завести вторую семью? — спросил Константин, поняв, что зря он затеял этот разговор — ничего путного тесть посоветовать не может, поскольку дураки не способны давать хорошие советы.

— Семью не семью, а душевная ласковая баба тебе определенно требуется! — хохотнул тесть и ободряюще хлопнул зятя по плечу. — Чтобы отогрела немного, а то ходишь, как замороженный…

В завершение разговора, тесть с умным видом объяснил Константину (человеку с высшим медицинским образованием и бывшему председателю школьного биологического кружка!), что разделение гендерных ролей заложено природой. Мужчины стремятся поиметь как можно больше женщин, а женщины стремятся родить от лучшего из кандидатов и поиметь с него по максимуму всяческих благ для ребенка, ну и для себя тоже. Так что — терпи, дорогой зять, ведь против биологии не попрешь.

К этому моменту доканчивали третью поллитровку и сблизились настолько, что могли читать мысли друг друга. Стоило только Константину подумать о том, что теща по жизни заколачивала гораздо больше тестя, как тесть ехидно прищурился и спросил:

— А кто ее содержал, пока она институт заканчивала и с мало́й сидела? А после она два года в управлении кантовалась на восьмидесятирублевой зарплате, места хорошего ждала. А когда дождалась кто за место пятнадцать тысяч заплатил? Пушкин? Нет — Сашка Вышеградский! — тесть ткнул себя указательным пальцем в грудь. — Я еще на четвертом курсе бригаду сколотил и нормальные деньги зарабатывать начал! Я… ик!.. Сенкевичу из телевизора ремонт делал… И не только ему одному…

Короче говоря, пришел Константин к тестю с душевной болью, а ушел с головной. Выпить ноль семьдесят пять под хорошую закусь для него проблемы не составляло, но видимо в последней бутылке, выставленной тестем в ответ на две, принесенные зятем, была паленая водка. А потому что нечего покупать пойло где попало. Сам Константин затаривался крепкими напитками в известном на всю Москву магазине, расположенном в Столешниковом переулке. Дело было не в статусе магазина, а в знакомых продавщицах, которые своим людям абы чего не продавали.

Душевная ласковая баба у Константина на примете имелась. Даже не на примете, а буквально под рукой — новая медсестра Евгения Денисовна (она же — Женечка), пришедшая в поликлинику пару месяцев назад. Главная медсестра имела обыкновение «обкатывать» новеньких под присмотром наиболее правильных врачей, поэтому Женечка сразу же угодила на прием к Константину, который, став заместителем главного врача, сохранил за собой полставки эндокринолога. Не хотелось целиком уходить в административную работу, так можно и специальности лишиться, ведь знания держатся в голове до тех пор, пока регулярно используются. Да и для того, чтобы держать руку на пульсе, контролируя лечебный процесс, было полезно вести прием пациентов.

Как выяснилось позже, когда между ними установились близкие отношения, Женечка преподнесла главной медсестре французские духи за то, чтобы та поставила ее работать с доктором Ива́новым. Увидела его в коридоре, когда пришла устраиваться на работу, влюбилась с первого взгляда и начала действовать… Однако симпатичный доктор в течение полугода игнорировал щедрые Женечкины авансы, а если она предпринимала атаки, то ускользал с вежливой ловкостью опытного фехтовальщика. Бедная Женечка начала сомневаться в ориентации Константина Петровича и это сомнение ввергло ее в меланхолию. Не столько было жаль напрасно подаренных духов, сколько несбывшихся надежд.

С ориентацией у Константина все было в порядке, то есть — в полном соответствии с природными установками. Женечку он находил не только милой, но и весьма соблазнительной, но романов на стороне заводить не собирался. Не хотелось, чтобы их семейная жизнь превратилась в подобие той, что у тещи с тестем — оба ходят налево, а вместе живут по привычке и потому что ребенок должен расти в полноценной семье. А послушаешь, как этот самый ребенок иногда высмеивает мамочку и папочку… Эх, да что там говорить!

С раннего детства мама и бабушка учили Константина тому, что с людьми надо уметь договариваться. Всегда, в любых случаях. Разумные люди понимают слова, а с неразумными лучше вообще не иметь дела. Следуя этому правильнейшему совету, Константин решил поговорить с Никой по душам. Не высказывать ей претензии — Боже упаси! — а просто обсудить то, что требовало обсуждения, начиная с половой жизни, сведшейся к двум-трем равнодушно-быстрым сближениям в месяц, и заканчивая всей домашней атмосферой в целом, которая из теплой и уютной превратилась в какую-то колючую, ледяную. Хотелось сесть рядком, поговорить ладком и вернуть себе ту, прежнюю, Нику, свой любимый одуванчик (кудряшки были единственным, что не изменилось в жене со дня знакомства).

Вечером, накануне запланированного разговора, Константин сказал Нике, что ему захотелось шарлотки, «такой, как тогда, ну ты помнишь…». Он рассчитывал на то, что приготовление шарлотки настроит Нику на благостно-ностальгический лад… Может, и проговаривать всего не понадобится, иногда один страстный поцелуй может заменить тысячу слов.

— Сходи в «Сластену», — посоветовала Ника, не отрываясь от переводимого текста.

В последнее время она начала заниматься переводами договоров и прочей документации для совместных предприятий. Занятие было выгодным (гораздо более выгодным, чем делать переводы для студентов иняза), но крайне ответственным, поскольку одно неверно переведенное слово или предложение могло повлечь за собой большие проблемы.

«Сластеной» называлось кафе в доме напротив. Днем оно работало для всех, а по вечерам здесь собирались бритоголовые амбалы в кожаных куртках или малиновых пиджаках. На двери вывешивалась табличка «Закрыто на спецобслуживание», а рядом выставлялся страж, бдительно наблюдавший за тем, чтобы припаркованным у кафе иномаркам, одна другой круче, не чинилось какого-либо ущерба.

— Разве их шарлотка может сравниться с твоей! — Константин закатил глаза и восхищенно поцокал языком. — Испеки, а? Очень хочется. Помнишь, как ты меня в день нашего знакомства шарлоткой угощала?

— С памятью у меня хорошо, — констатировала жена, продолжая писать черновой вариант перевода. — И я что-то не помню, что в нашем брачном контракте есть пункт о том, что я должна готовить шарлотку по первому требованию. Нашел себе Изауру![11]

Брачный контракт был занозой, крепко засевшей в душе Константина. «Надо бы нам подписать одну бумажку, чтобы мои шнурки не дергались», сказала Ника, незадолго до свадьбы. Константин тогда пребывал в таком состоянии, что готов был подписать ради Ники все, что угодно, вплоть до согласия на собственную казнь. Помрачение нашло, любовный морок. Контракт предусматривал, что все имущество, приобретенное супругами в браке, а также полученное в дар, является собственностью получателя или приобретателя. Проще говоря — любовь любовью, а табачок врозь. С одной стороны, раз родителям невесты так хочется, то почему бы не подписать? С другой — кем они его считают? Брачным аферистом? Неприятно как-то.

— Это было не требование, а просьба, — уточнил Константин, пытаясь обуздать накатившее раздражение. — Просто захотелось твоей шарлотки. Извини, если обидел, я не хотел.

Перед важным разговором не стоило обострять отношения, тем более что шарлотки уже расхотелось.

— Ты не хочешь, но, тем не менее, постоянно меня обижаешь! — Ника наконец-то соизволила оторваться от бумаг. — Ты меня не уважаешь! Ты меня используешь! Как повара! Как уборщицу! Как прачку! И как проститутку тоже! Я должна тебя обслуживать-обстирывать, раздвигать по первому требованию ноги, а если что-то не так, то ты сразу устраиваешь скандал! Вот как сейчас!

— Я сейчас устроил скандал? — переспросил Константин, обалдев от обрушившихся на него несправедливых обвинений. — По-моему…

— Вот! — взвилась Ника. — Ты всегда хочешь, чтобы все было по-твоему! А на нас с Мариночкой ты х… положил!

Крик разбудил недавно уложенную дочь. Ника взяла ее на руки и начала укачивать, сопровождая процесс комментариями.

— Папочка разбудил Мариночку… Ай, какой нехороший папочка… Он думает только о себе… Не плачь, милая, мамочка рядом… Мамочка не даст тебя в обиду…

«Какой белены она объелась? — обреченно подумал Константин, глядя на криво улыбающуюся жену. — Устроила скандал на ровном месте, навыдумывала черт знает чего, а теперь ребенка против меня настраивает… Разве я кого-то хочу обидеть?».

Надо было что-то возразить, но голос разума советовал соблюдать осторожность, поэтому Константин выбрал самое нейтральное из возможных возражений.

— Мариночка и Марианна — это разные имена, — сказал он, стараясь говорить, как можно мягче. — Марианну можно называть Машенькой или Анечкой…

— Да пошел ты! — грубо огрызнулась жена, прикрываясь дочерью, как щитом. — Достал своим занудством, честное слово! Я не Ивано́в, а Ива́нов! Командир козлов-баранов!

Константин действительно не любил, когда в его фамилии неправильно ставили ударение. Отец еще в детстве объяснил, что они — Ива́новы. Так правильно, если не веришь, то можешь у Антона Павловича Чехова спросить, у него пьеса есть про нашего однофамильца. Ну и что с того, что все вокруг произносят Ивано́в? Известно же, что на одного умного десять дураков приходится.

Раньше Ника воспринимала «пунктик» по поводу ударения нормально и никогда не позволяла себе шуток на эту тему. Тем более — таких грубых.

— Камандил казлов-баланов! — повторила дочь и показала Константину язык.

— Я не командир козлов-баранов, — с прежней мягкостью сказал Константин, глядя в окно, за которым открывался типично блоковский пейзаж — ночь, улица, фонарь, аптека, бессмысленный и тусклый свет. — Я самец богомола. Я оплодотворил самку и теперь можно есть меня поедом, потому что больше я не нужен. Можно и вообще сожрать…

— Что ты несешь?! — злость в голосе Ники сменилась удивлением. — К чему ты клонишь?

— К тому, что мы разводимся! — объявил Константин. — Так для всех будет лучше…

На следующий день к его возвращению Ника испекла шарлотку. Вроде как к приходу родителей, которые явились следом за Константином. Тесть был сильно навеселе, а теща — крепко на взводе. Константин хотел было уйти, но не хотелось портить дочери настроение. Марианночка (а не Мариночка!) непременно огорчилась бы — как же так? Пришли гости, а папа уходит. Дочь любила гостей и застольные посиделки.

Тесть сразу же начал вещать о том, что самое важное в семейной жизни — уметь прощать. Пока он разглагольствовал, теща сверлила Константина недружелюбным взглядом, а когда тесть заткнулся, сказала свое слово — разбить свое счастье легко, а вот склеить обратно невозможно.

— Совершенно верно, Анна Никитична, — подхватил Константин. — Наш горшок уже разбился поэтому развод будет лучшим выходом из сложившейся ситуации.

— Но ты понимаешь, что потеряешь не только Нику, но и Марианночку? — уточнила теща.

Константин молча пожал плечами — и что теперь? Терпеть всю жизнь эту вздорную бабу, сохраняя видимость полной семьи? Слуга покорный!

После ухода гостей он стал сооружать себе ночлег на кухне — придвинул к угловому диванчику стулья, положил сверху два одеяла, накрыл простыней, поставил на стол будильник…

— Это лишнее, — прокомментировала Ника, иронично наблюдавшая за его действиями. — Кровать у нас большая, мог бы спать там.

— У тебя, — поправил Константин, поскольку двуспальная кровать была свадебным подарком родителей Ники. — Извини, но я не привык спать в одной кровати с кем попало.

Эти слова поставили в их отношениях точку. На следующий день Константин договорился с Валерием Николаевичем о том, что он несколько дней поживет в своем кабинете, пока не снимет квартиру. Покидая дом, так и не ставший родным, забрал с собой только то, что когда-то принес, и то, что покупал себе сам.

— Зачем мне галстуки и запонки? — поинтересовалась Ника, вертя в руках подарки своих родителей.

— Передашь моему преемнику вместе с моими глубочайшими соболезнованиями, — ответил Константин.

Диспозиция изменилась — теперь уже Ника пыталась сгладить, а он обострял. Не из вредности, нет, а для того, чтобы дать понять, что возврата к прошлому быть не может.

В поликлинике Константин провел всего одну ночь, а затем переехал к Женечке, в район со былинным названием Карачарово.

— Кара за чары, — объяснила Женечка. — Здесь когда-то стоял монастырь, в который ссылали на перевоспитание распутных женщин. Таких, например, как я…

— Ну какая же ты распутная! — возразил Константин. — Нечего на себя наговаривать.

— Распутная, распутная! — настаивала Женечка. — Увела мужика из семьи, оторвала от дочери…

Вообще-то все было совсем не так. Сначала Константин ушел из дома и поселился в своем рабочем кабинете. На следующий день, по окончании приема, Женечка заперла дверь на ключ, увлекла Константина на кушетку, уложила на спину и изнасиловала (а как еще называть процесс, в котором вся инициатива, полностью и безраздельно, принадлежит одному из партнеров?). Придя в себя, Константин проявил встречную инициативу… В двенадцатом часу ночи Женечка сказала, что в кабинете очень романтично, но дома удобнее и они поехали к ней.

Женечка никого из семьи не уводила. Она просто согрела своей любовью ушедшего из семьи Константина, но ей нравилось чувствовать себя коварной разлучницей, распутницей и вообще пропащей женщиной, бросившейся в свою любовь, как в омут. Константину больше всего нравились в ней открытость и темперамент. Женечка щедро дарила ему свою любовь и всегда была готова устремиться навстречу — только мигни!

С Вероникой же дело обстояло совершенно иначе. Та преподносила свою любовь не как дар, а как награду, взвешенно, рачительно, без каких-либо излишеств, и откликалась далеко не на каждый порыв Константина. В Самарканде про таких говорили: «выделывается так, будто у нее это место из золота». Да, поначалу все было совсем не так, но то, что было, давным-давно прошло. Константин пытался найти в этой скупости свою прелесть — мол, желание разгорается сильнее, но сейчас он понял, что щедрость разжигает желание сильнее всего. С Женечкой он установил личный рекорд — семь сближений за ночь и после долго удивлялся открывшимся в нем способностям.

На суд Ника явилась в сопровождении матери, которая явилась только для того, чтобы высказать Константину накопившееся.

— Променял семью на какую-то проститутку, — шипела Анна Никитична, гадливо кривя губы. — На медсестру! Тьфу! Имей в виду, что долго ты в этой поликлинике не проработаешь! Я тебя туда привела, я тебя оттуда и вышибу! И не рассчитывай больше никогда на хорошую работу!

— Вольному воля, спасенному рай, — вежливо ответил Константин, удивляясь тому, как он когда-то мог считать эту змею хорошим человеком, а ее дочь — лучшей из женщин.

Угрозы его не испугали. Может и вышибла бы, да руки коротки. Никина мать водила знакомство с бывшей заместительницей главного врача по медицинской части. Именно та в свое время замолвила словечко за Константина перед главным врачом. Но сейчас предшественница ничем навредить не могла. Так что утритесь-успокойтесь, дорогая Анна Никитична, никто вас всерьез воспринимать не собирается. А некоторые медсестры, если хотите знать, гораздо лучше истеричек с высшим образованием, Морис Торез их побери![12]

Убедившись в том, что Константин хорошо справляется со своими новыми обязанностями, Валерий Николаевич отбыл в отпуск, назначив его исполняющим обязанности главного врача.

— Наконец-то отдохну спокойно, не дергаясь, — сказал он Константину. — Там, — последовал тычок указательным пальцем вверх, — немного напряглись, что я оставляю поликлинику на только что назначенного заместителя, но я их заверил, что ты справишься.

— Буду стараться! — бодро пообещал Константин.

В качестве «отпускных» Константин выдал главному врачу три штуки баксов. Гуляй-отдыхай, отец родной, ни в чем себе не отказывай!

Эх, надо было дать меньше, чтобы Валерий Николаевич отдыхал с оглядкой. А так он улетел в Черногорию, где пустился во все тяжкие в смысле еды и выпивки. Все эти чевапчичи, пршуты да плескавицы, обильно запиваемые ракией, довели любимого начальника до панкреонекроза.[13] Был человек — и не стало человека. Обратно Валерия Николаевича привезли в цинковом гробу.

Константин сильно расстроился. Валерия Николаевича было жаль и как неплохого, в сущности, человека, и как начальника, с которым установились взаимовыгодные отношения. Неизвестно, удастся ли сработаться с новым главным врачом… Правильнее всего было занять эту должность самому. Константин осторожно провентилировал вопрос о своем назначении в Минфине, но получил категорический отказ — у нас своих кандидатур хватает и какие-то «левые выскочки» (да, так вот и сказали) нам не нужны.

С кандидатурой при этом долго не могли определиться. Оно и к лучшему, потому что все это время Константин добросовестно исполнял обязанности главного врача, пытаясь извлечь из этого исполнения как можно больше выгоды. Было такое чувство, что новый главный врач выпрет его не только из заместителей, но и из поликлиники.

Интуиция не подвела. Новый главный, гармонично сочетавший имя Тимур с отчеством Рюрикович и фамилией Блувштейн (анекдот! кому расскажешь — не поверят) поблагодарил Константина за сохранение «хозяйства» в должном порядке и тут же, не меняя дружелюбного тона, посоветовал в срочном порядке подыскивать себе другое место работы. Почему? Да потому что нам с вами в одной поликлинике будет тесновато. Константин оценил благородство нового начальника, предоставлявшего ему возможность уйти с должности заместителя главного врача.

Прямо в кабинете Тимура Рюриковича Константин написал два заявления — о предоставлении ему очередного отпуска, отгулять который все никак не удавалось (дела не отпускали), и об увольнении по собственному желанию. Тимур Рюрикович понимающе усмехнулся и написал на обоих заявлениях: «В приказ!».

Узнав о его увольнении, уволилась и Женечка.

— Мне там все равно жизни не дадут, — сказала она. — Будут стараться укусить на каждом шагу. Оно мне надо?

Опытная и ответственная медсестра, да вдобавок еще и москвичка, нацеленная на стабильную работу, ценится на вес золота. Женечка искала работу полчаса. Позвонила подруге, с которой когда-то вместе окончили училище, поболтала о том-сем, а потом спросила, не нужны ли в ее богадельне медсестры. Подруга ответила, что для своих всегда что-то найдется и вопрос был решен.

— Почему «богадельня»? — поинтересовался Константин. — Это дом престарелых?

— Нет, это медсанчасть машиностроительного завода «Гроза», — в голосе Женечки отчетливо прозвучала гордость. — Просто Танька называет ее «атомной богадельней».

— Ничего не понял…

— «Гроза» — это секретный завод, на котором делают ракеты, — ответила Женечка тоном матери, объясняющей ребенку прописные истины. — Не космические, а ядерные. Медленно ракета уплывает вдаль, встречи с нею ты уже не жди, и хотя Америку немного жаль, наш Союз, конечно, впереди… — последнюю фразу Женечка пропела, дирижируя указательными пальцами. — Потому и «атомная». А «богадельня» — потому что там работают одни старики да старухи. Как пришли еще при Брежневе, так и сидят, никуда не уходят. А что уходить? Премии завод платит огроменные, очередь на квартиру раньше была пять лет, а на машину — всего год, путевки дают хоть в Сочи, хоть в Крым, хоть в Подмосковье, в детском садике всегда есть места… Танька меня давно звала, да мне раньше не хотелось работать рядом с домом. Это же так скучно! А теперь у меня есть любимый мужчина и мне хочется возвращаться домой с работы как можно быстрее, не тратя времени на дорогу. Меняются времена — меняются и обстоятельства. Если хочешь, то я могу и насчет тебя удочку закинуть. А вдруг? Станем снова работать вместе, — она мечтательно зажмурилась и сладко потянулась. — Спросить?

— Спроси, — разрешил Константин, собиравшийся искать работу наугад, без каких-либо наводок. — Это, как я понял, где-то рядом?

Подруга удивленно вытаращилась на него.

— Сколько уже ты у меня живешь? И до сих пор не знаешь, что на той стороне Рязанского проспекта находится завод «Гроза»? Да у нас любого малыша в песочнице спроси, он тебе покажет!

«Хорош секретный завод! — усмехнулся про себя Константин. — Все дети его знают. Впрочем, ничего удивительного…».

В Самарканде было всего одно секретное учреждение — отдел Института космических исследований Академии Наук СССР. В народе его звали «секретным институтом» и держали за важный ориентир. Например говорили: «он у секретного института живет, ну, знаете, того, в котором космос изучают» или просили таксиста остановиться напротив проходной секретного института.

Ночью, после двукратного сближения с любимой женщиной и духоподъемного разговора на тему «все перемены — к лучшему», Константин долго думал о том, что случайностей в жизни не бывает. Все, что кажется нам случайным, просто не укладывается в рамки нашего понимания. Высший замысел непостижим, но логичен (в обратное верить не хочется)… Возможно, что знакомство с Никой и женитьба на ней были нужны только для того, чтобы попасть в поликлинику Минфина, где он встретил Женечку, которая сейчас так мило посапывает рядом…

«А знакомство с Женечкой нужно тебе для устройства в атомную богадельню», сказал внутренний голос.

Константин подумал, что было бы здорово так вот, с ходу, устроиться куда-то заместителем главного врача. И Тимуру Рюриковичу он этим нос бы утер и драгоценной бывшей теще. Но тут же суеверно одернул себя — не забегай вперед, дружище! Известно же, что загад не бывает богат!

Глава пятая

Атомная богадельня

Интерес к атомной богадельне пропал еще на подходе к ней, когда Женечка, которую Константин вызвался проводить до нового места работы (надо же знать, где находятся секретные заводы!) сказала:

— Давай здесь простимся, тебя все равно через проходную не пустят.

— А если я пришел анализы сдать? — удивился Константин.

— У всех должен быть пропуск, разовый или постоянный. Это же не простой завод! — укоризненно напомнила любимая женщина. — Здесь и сумки-портфели досматривают. Вдруг ты на завод фотоаппарат захочешь принести или чертежи какие-нибудь с завода вынести.

Воображение моментально нарисовало картину посещения заводской медсанчасти каким-то посторонним кандидатом в пациенты.

«— Что это у вас?

— Фотоаппарат. Я, знаете ли, увлекаюсь фотографией, а именно жанровыми снимками. Это изображение повседневной жизни человека…

— Руки вверх! Лицом к стене! Ах ты, падла шпионская! Знаем мы ваши жанровые снимки!».

Или так.

«— Что это у вас за чертеж? Откуда?

— Да никакой это не чертеж, а схема подключения водонагревательного бака…

— Руки вверх! Лицом к стене! Ах ты, падла шпионская! Знаем мы ваши баки!».

Нет, ну ее к шайтану, эту медсанчасть. Ни один здравомыслящий коммерческий клиент через такие издевательства проходить не захочет, а там, где нет живых «коммерческих» денег, работать не имеет смысла.

Попрощавшись с Женечкой, Константин вернулся домой (квартиру любимой женщины он уже привык считать своим домом), взял свежий номер газеты объявлений «Из рук в руки» и начал обзвон потенциальных работодателей. В первом же купленном номере нашлось около двадцати привлекательных на вид объявлений. «В крупный медицинский центр требуется помощник руководителя…». «Европейская клиника ищет энергичного и инициативного врача на должность руководителя филиала…». «Врачи с ученой степенью приглашаются в клинику профессора Оскаро́вского. Отличные условия, возможность быстрого карьерного роста…». «В крупную страховую компанию требуется директор медицинского департамента…».

Со страховой компании Константин и начал. Не потому, что это объявление было первым среди избранных, а потому что страховая компания — это золотое дно. Для тех, кто понимает.

Набрав на завтрашний день шесть приглашений, Константин решил, что этого более чем достаточно — уж одно из шести точно должно было бы выстрелить. Всюду с ним разговаривали приветливо, а когда узнавали про степень и опыт работы заместителем главного врача ведомственной поликлиники, то градус расположения резко повышался. Так и подмывало позвонить Тимуру Рюриковичу и рассказать ему о том, что с первого же обзвона доктор Иванов получил шесть приглашений на собеседование. Однако, Константин благоразумно удержался от звонка — лучше сделать это позже, после устройства на новую работу. Вместо Тимура Рюриковича он позвонил в Самарканд.

На звонок ответила мама, что сильно порадовало. Бабушка после развода всякий раз начинала «лечить» внука — поспешил с женитьбой, людей насмешил, а нас огорчил, а затем развелся, несмотря на наличие ребенка. А разве Марианночка в чем-то виновата? Раза три или четыре Константин терпеливо объяснял, что дочь ни в чем не виновата, но лучше уж пускай она живет с матерью в спокойной обстановке, нежели наблюдает постоянные ссоры между родителями. А ссоры были бы непременно, потому что все пошло не так, как хотелось… Кто в этом виноват? А никто! Просто жизнь так сложилась.

— Я же не переживаю из-за того, что мама развелась с отцом, — сказал Константин в качестве ultima ratio regum.[14]

— Ну ты сравнил! — ужаснулась бабушка. — Где твой отец-охламон и где ты? Нам без него только лучше стало.

Разумеется, у отца были свои недостатки, но на охламона, то есть бестолкового и ленивого человека он не походил нисколько. Впрочем, у тещ свои представления в отношении зятьев. Константина, небось, тоже считают охламоном… Впрочем — нет! С ним все гораздо хуже. Он — гнусный негодяй, променявший семью и ребенка на какую-то медсестру-проститутку, человек ниоткуда, которого приняли в приличную московскую семью, а он отплатил за все благодеяния черной неблагодарностью… (бывшая теща много еще чего наговорила, но все подряд вспоминать не хотелось).

Внук, в свою очередь, пенял бабушке на то, что она не хочет перебираться из Самарканда в Москву, несмотря на все угнетающие реалии тамошнего независимого бытия.

— Да ты сначала сам устройся, а потом уже нас с места сдергивай! — отвечала бабушка. — Нам и тут неплохо, дай Бог, чтобы тебе в Москве так было.

С матерью же можно было поговорить без взаимных упреков и приевшихся оправданий. Константин сообщил, что решил сменить место работы, потому что в поликлинике Минфина ему «стало тесно», расспросил о самаркандских делах и состоянии здоровья, влегкую намекнул на то, что уезжать из цветущего независимого Узбекистана все равно придется (пусть он цветет дальше без нас), и дал парочку советов медицинского характера. В Самарканде к 1995 году стало плохо с врачами. Русские, евреи, армяне, греки и прочие представители некоренных национальностей поуезжали, а коренным врачам, в большинстве своем поступавшим и учившимся за деньги или по блату, особого доверия не было.

— Как-то не так я представляла твое будущее, — грустно призналась мама в завершение разговора.

Ясное дело — матерям всегда хочется самого лучшего для своих детей. А получается так, как сложилось. А складывается так, как фишка ложится. В общем — снявши голову, о волосах не плачут и лучше всего никогда не оглядываться назад.

Ни разу в жизни, даже в своем неудачном браке, даже при знакомстве с московским общежитием, Константин не обламывался так сурово, как в первый день поиска работы по газетным объявлениям. Свободный полет обернулся хождением по мукам в прямом смысле этого слова, ведь разочаровываться очень мучительно (и счастлив тот, кто этого пакостного чувства никогда не испытывал)

В страховой компании Константин пообщался с председателем совета директоров. Судя по наколотым на пальцах перстням (азы этой азбуки в Самарканде знали все, такой уж был город) уважаемый председатель достойно отсидел на малолетке, был принят в ряды уважаемых людей, а затем отбыл срок за убийство.

— Мы тут бабло рубим, а не дурью маемся, — объяснил соискателю Председатель. — Нужен четкий пацан с понятием, а не какое-нибудь ссыкло…

Константин прямо сказал, что не чувствует себя подходящим для столь ответственного дела. Председатель криво усмехнулся — видно птицу по полету, а добра молодца по соплям.

«Ничего страшного, — утешал себя Константин по дороге в клинику профессора Оскаро́вского, где его ждало следующее «сватовство». — Первый блин должен быть комом, так положено. Лиха беда начало…».

Увидев, что профессорская клиника находится в подвале, провонявшем затхлостью и сыростью, Константин развернулся с порога и поехал в крупный медицинский центр, где требовался помощник руководителя. В его наивном понимании помощник был аналогом заместителя, но оказалось, что директору нужен именно помощник, в обязанности которого входило отвечать на звонки, встречать и провожать гостей, варить кофе и вообще делать все, что нужно. Масляно-приторный взгляд директора и то, как томно облизывал он белесым языком свои толстые губы, давали понять, что границы «всего, что нужно», простираются неимоверно далеко. Чур нас, чур!

Филиал европейской клиники оказался вагончиком, стоявшим во дворе железнодорожной поликлиники на станции Лосиноостровская. Из врачей здесь были только стоматолог и «узист».[15] Сюда действительно требовался энергичный и инициативный руководитель, поскольку у клиники не было ни кассового аппарата, ни каких-либо разрешительных документов.

— Бамажки-мумажки — это фигня, главное уметь с людьми общаться, — рассуждал владелец клиники, небритый, помятый и весь какой-то заторможенный восточный мужчина. — У того, кто умеет дружить, проблем не бывает…

«У того, кому хватит ума на то, чтобы не связываться с тобой, их тоже не будет», подумал Константин и отругал себя за недальновидность — уж можно было бы догадаться, что по такому адресу, на окраине столицы, да еще и возле железнодорожной станции, никакая европейская клиника открывать филиал не станет.

Вишенкой на торте стал крупный медицинский центр в Ховрино, искавший административного директора. Центр располагался в трехкомнатной квартире панельной девятиэтажки и работало здесь аж два стоматолога! Слово «директор» в названии вакансии было лишним, поскольку сюда требовался обычный администратор, ведущий запись пациентов и выписывающий квитанции. Но здесь, по крайней мере, был довольно приличный ремонт и приятно пахло какой-то цветочной свежестью.

Домой Константин возвращался в таком поганом настроении, которое требовало немедленной коррекции, иначе велик был риск испортить вечер любимой женщине. Для поправки настроения Константин заехал в ресторан «Закарпатские узоры» за «сладким допингом», так он называл торты и пирожные. Заодно прихватил и пару бутылок вина — гулять, так гулять!

— Тебя можно поздравить?! — обрадовалась любимая женщина, увидев стол, в центре которого красовалась «Прага». — Куда ты устроился?

— Пока никуда, — скромно ответил Константин. — Вариантов много, нужно хорошенько подумать.

— А у нас нет эндокринолога, представь! — «богадельня» уже стала у Женечки «нашей». — Меня пока посадили к невропатологу, но если ты…

— У меня пока другие приоритеты, — осадил ее Константин и тут же переключился со своих проблем на Женечкины. — А как невропатолог? Ничего?

— Старая унылая тетка, — вздохнула Женечка. — Коммунистка, активистка, идиотка… Но, в целом, нормальная.

Больше всего Константину нравилась в Женечке ее оптимистическая жизненная позиция. Все не так, как хотелось бы, но, в целом, нормально. И это правильно. Ведь если сильно углубляться во «все не так», то жизнь покатится под откос.

Комом вышел не только первый блин, но и вся первая неделя поисков работы пошла насмарку. Большинство мест, в которые пытался «свататься» Константин, оказывались мутными, стремными или заведомо невыгодными. Ну а если попадалось что-то приличное, вроде заведования отделением в австрийском медицинском центре на Новом Арбате, то там находили к чему придраться. Одним не нравилось, что Константин после защиты диссертации пошел по административной линии, других настораживал его стремительный карьерный взлет и недолгий стаж работы в последней должности, и почти каждый собеседующий усмехался или недовольно кривил губы, узнав о том, где учился кандидат. По поводу своей альмушки[16] Константин не заблуждался. Он прекрасно сознавал, что закончил далеко не самый престижный и не самый «качественный» медицинский вуз Советского Союза. Но и не самый худший. Так себе — серединка на половинку, ближе к тому концу. Но зачем «упираться рогом» в вуз? Не лучше ли пообщаться с соискателем и определить уровень его знаний? Однако же экзаменов Константину никто не устраивал. Лишь однажды главный врач поликлиники Литфонда попросил написать фразу: «На террасе с балюстрадой, заставленной глиняной и алюминиевой посудой, привилегированным гостям предлагали фаршированное анчоусами бланманже в шоколаде». Послушно записав этот бред, Константин позволил себе заметить, что для него, вообще-то, русский язык является родным.

— Я это понял по вашей фамилии, — ответил главный врач. — Но диктант никак не связан с вашим самаркандским происхождением. Просто у меня такое правило. Грамотность — лучший индикатор умственных способностей человека. По-хорошему, надо бы сочинением озадачивать, как в Древнем Китае, но на это нет времени.

— Поликлиника Литфонда! — понимающе усмехнулся Константин.

— Литфонд здесь не при чем! — возразил главный врач. — Половина нашего контингента в слове «еще» четыре ошибки делает. Графоманство не является гарантией грамотности. Это мое личное правило.

И ни одной ошибки в диктанте не сделал, и пообщался с главным хорошо, а в конце услышал привычное: «к сожалению, вы нам не подходите» (в девяносто пятом году нейтральное «мы вам позвоним» еще не укоренилось в обиходе).

— Позвольте узнать почему? — спросил Константин и тут же пояснил. — Я не торгуюсь и не навязываюсь. Мне просто любопытно.

— В каждом из нас заложено стремление к прогрессу, — сказал главный после небольшой паузы. — Вы же работали начмедом, а сейчас претендуете на должность заведующего отделением, то есть сознательно идете на понижение. Значит, с вами что-то не так. Что-то у вас не в порядке.

Хорошо, что у Константина все было в порядке с воспитанием, спасибо бабушке и маме. Вместо того, чтобы спросить: «Что же ты, сукин сын, голову мне морочил и на собеседование приглашал, если я тебе свой анамнез рассказал сразу же, по телефону?», Константин вежливо попрощался и ушел, мягко закрыв за собой дверь, которой очень хотелось хлопнуть.

Выйдя из поликлиники, глотнул сырого ноябрьского воздуха и сразу же успокоился. Несмотря на заведомо запрограммированный отказ, встреча оказалась полезной — идею с диктантом явно стоило взять на вооружение, только фразу подобрать более заковыристую.

«Ты сам сначала хоть куда-нибудь устройся, а потом уже мечтай о том, как станешь людей нанимать», поддел внутренний голос.

Насчет «хоть куда-нибудь» голос был прав. Амбициозный молодой человек, прежде претендовавший на руководящие должности, был готов устроиться «хоть куда-нибудь», кроме районной поликлиники и приемного отделения стационара. Но если поиски работы затянутся до января, то…

— Вам еще требуется эндокринолог? — спросил Константин у Женечки, едва войдя в прихожую.

— Требуется! — просияла Женечка. — Ты таки решил?

— Одного моего решения мало, — улыбнулся Константин. — Как говорится в том анекдоте: «осталось уговорить невесту».

— Не могу представить, чтобы тебя не взяли, — щебетала Женечка, помогая Константину снять намокшую от дождя куртку. — Администрация просто вешается без эндокринолога! У нас же ведомственное учреждение, можем направлять на консультации только в свои конторы. В последний раз удалось договориться в восемьдесят третьей медсанчасти на Красногвардейской. Прикидываешь концы?

— Да уж! — хмыкнул Константин. — Проще в районную…

— А там надо за талоном в шесть утра очередь занимать и не факт, что получишь. Всех отправляют к участковым терапевтам, но это же не выход!

— Не выход, — согласился Константин.

В принципе, терапевтам положено разбираться в эндокринологии, ведь далеко не в каждом медицинском учреждении есть эндокринолог. «Но одно дело разбираться, а другое — понимать», как говорил начальник военной кафедры полковник Алибабаев. В Центр эндокринологии часто попадали пациенты, которых запустили терапевты. Гормоны — дело тонкое, даже очень.

— К тому же сотрудникам завода нельзя брать больничные на стороне, — продолжала Женечка. — Это не приветствуется. Ну, разве что, если на дом вызвал участкового, однако продлевать нужно только в медсанчасти… Что ты хочешь? Режимный завод!

У медсанчасти режимного завода «Гроза» было два больших недостатка и два условных достоинства.

Нахождение на территории с ограниченным допуском делало невозможным коммерческую деятельность. Но любимая женщина рассказала, что медсанчасть находится сразу же за воротами, возле здания заводской администрации. Константин подумал, что, в случае чего, забор можно передвинуть таким образом, чтобы в учреждение можно было бы без проблем войти с улицы. А задняя дверь пусть выходит на заводскую территорию, чтобы сотрудникам не делать каждый раз крюк через проходную. У задней двери можно поставить турникет и посадить охранника, чтобы враги, замаскировавшиеся под коммерческих пациентов, не смогли бы проникнуть на территорию секретного завода. Все это организовать несложно, было бы ради чего стараться.

Вторым недостатком был трудовой коллектив, на девять десятых состоящий из ярых коммуняк предпенсионного и пенсионного возраста. При социализме они жили — не тужили, ни в чем отказа не знали, а сейчас жизнь уже совсем не та… С такими людьми светлого коммерческого будущего не построить, потому что, во-первых, они являются принципиальными противниками любой коммерции, а, во-вторых, не могут нормально общаться с уважающими себя пациентами. Впрочем, незаменим у нас только Ленин — если убрать его из Мавзолея, то взамен положить некого. Все остальные заменимы. Если поставить дело на правильные рельсы, то в правильных сотрудниках недостатка не будет. Проблема решаемая.

Первым условным достоинством было ухудшение финансирования медсанчасти. Если в прежние времена деньги давались по принципу «сколько нужно», то сейчас денежный поток существенно оскудел. Премии съежились, бесплатные путевки в санатории, прежде доступные любому сотруднику, теперь получали только избранные и вообще все стало хуже. Медсестры выезжали за счет внедренного еще при социализме бригадного подряда, позволявшего получать более двух ставок. Так, например, Женечка получала полторы медсестринские ставки и ноль семьдесят пять санитарской, за то, что убирала кабинет невропатолога и прилегавшую к нему часть коридора. Кроме того, главная медсестра ежемесячно выписывала всем сестрам, кроме провинившихся, премии в размере половины сестринского оклада. Более-менее ничего, особенно для тех, кто живет рядом. Положение врачей было хуже — между ними не делили санитарских или сестринских ставок, премии им выплачивались копеечные и возможностей для совмещения у них было меньше. Дискриминация типичная для советского общества, в котором рабочий получал втрое больше инженера.

Если сверху в мозолистые ладони падает все меньше и меньше денег, то рано или поздно администрации придется задуматься о том, где бы чего заработать, так что определенная перспектива в атомной богадельне имелась.

Вторым достоинством было длительное отсутствие полноценного главного врача. С февраля прошлого года медсанчастью руководил бывший заместитель главного врача по клинико-экспертной работе, пребывавший в ранге исполняющего обязанности. При этом, как рассказывала Женечка, человек был непьющим и ответственным, однако же вот — утверждать его не спешили. Почему? Потому что не хотят. Одно из двух — либо у верховного заводского начальства есть к нему серьезные претензии личного характера, либо наверху никак не могут определиться с кандидатурой, вот и заткнули пока дырку «временщиком». Короче говоря, тут есть над чем подумать. Надо внедряться и изучать расклады. Женечка в этом трудном деле помочь не может — не тот у нее склад ума, чтобы тайные ходы мастей просекать. Максимум, на что она способна, так это спросить у главной медсестры: «А почему Анатолий Васильевич второй год в исполняющих обязанности сидит?». А та ей на это ответит: «Потому что!». Вот и весь разговор.

В жизни часто так случается, что человек ищет счастья где-то далеко, не видя того, что находится у него под носом. А когда прозреет, то удивляется — ну как же это я раньше не дотумкал?

На второй день работы в медсанчасти, устроиться в которую удалось гладко-быстро, Константин выяснил, что местная медицина подчинена заместителю генерального директора научно-производственного объединения (проще говоря — завода) по финансам и экономике. С одной стороны это выглядело странно, а с другой внушало определенные надежды, поскольку всегда выгодно иметь дело с тем, кто непосредственно распоряжается деньгами. Но еще бо́льшие надежды внушило имя большого человека, которого звали Шарифом Насировичем Бурхановым. Не то узбек, не то таджик, но все равно земляк.

— Что ты мне не сказала, что у зама по финансам фамилия Бурханов? — мягко упрекнул Женечку Константин.

— А надо было сказать? — удивилась она. — Ну, Бурханов и Бурханов. Знакомый, что ли?

«Когда везет, то и петух нестись станет», говорила бабушка. У главной медсестры медсанчасти Константин раздобыл брошюру «Шестьдесят славных лет», изданную в 1989 году по поводу очередного заводского юбилея. Сей опус был ценен тем, что в нем содержались краткие биографии всего высшего руководства, вплоть до главного бухгалтера. Оказалось, что Шариф Насирович не просто земляк, а земляк в квадрате — родился в Самарканде, окончил механико-математический факультет местного университета и (о, счастье-счастье!) три года проработал учителем математики в тридцать третьей школе… Не иначе, как по распределению туда угодил. А в этой школе работала библиотекарем тетя Асмира, мамина подруга и однокашница.

Разумеется, узнав от мамы о том, что ее Костик работает вместе с Шарифом Насировичем, тетя Асмира попросила передать тому привет. «Кашу маслом не испортишь», решил Константин, и добавил к привету «гостинец» — два кило отборнейшей янтарной кураги, купленной на Даниловском рынке, и бутылку вина «Гулякандоз» самаркандского производства (ничего другого аутентичного у проводника ташкентского поезда не нашлось).

Магические слова «меня просили передать кое-что из Самарканда» позволили Константину пройти в кабинет большого человека без очереди и задержаться там на полчаса. Шариф Насирович сразу вспомнил тетю Асмиру, порадовался тому, что у нее недавно родился третий внук, посокрушался по поводу того, как быстро летят годы и попросил заглянуть к нему послезавтра для того, чтобы забрать ответный дар. На такое соблюдение восточных традиций Константин не рассчитывал, но вышел из положения легко — отправил коробку с сырокопчеными колбасами и двумя бутылками французского коньяка через знакомого проводника, а маме сказал, что ему было неловко передавать «пустой привет» и потому он добавил к нему кое-что, пусть тетя Асмира не волнуется, свои люди — сочтемся.

В письме, которое было приложено к коробке с дарами, Шариф Насирович написал, что скучает по родному городу, знакомым людям и настоящему плову. Константин чужих писем не читал, не так он был воспитан, просто мама рассказала то, что узнала от подруги. Получив подарок из Москвы и трогательное письмо, тетя Асмира расчувствовалась и прислала Шарифу Насировичу двадцатикилограммовый мешок чунгары. Как будто тот, при желании, не сможет купить себе в Москве правильного риса для плова!

— На границе заставили рис из одного мешка в другой пересы́пать, — пожаловался проводник. — Думали — вдруг что другое везу. Хорошо, что пустые мешки у меня были, а то бы высыпали все на землю, а вы потом говорили бы, что Бекзод ваш рис съел.

Пришлось взять у вокзала такси за бешеные деньги — не переть же двадцать кило на своем горбу! — но дело того стоило. Передавать мешок сразу же Константин не стал, придержал дома до пятницы, двадцать девятого декабря, когда на заводе отмечали наступление Нового года. Администрация начала гулять позже всех — в пятом часу. Константин явился в половине шестого. Скинул мешок в приемной и отправился на поиски Шарифа Насировича, держа в руке свое скромное подношение — пакет с коробкой конфет и бутылкой чиваса.

Расчет оправдался полностью. Шариф Насирович сразу же захотел посмотреть на «кое-что крупное», оставленное Константином в приемной. Удивился, сразу же, по азиатской привычке, сунул руку в мешок, чтобы пощупать рис, а затем пригласил Константина в кабинет «выпить по стопочке за все хорошее».

На ожидаемый вопрос: «как у нас работается?», Константин ответил, что работается ему хорошо, только денег не в пример меньше, чем на старой работе. Шариф Насирович на это сказал, что деньги с неба не падают, их зарабатывать приходится.

— Я зарабатывать умею, — со скромной гордостью сказал Константин. — На старой работе десять штук баксов в месяц имел стабильно. И тому, кто надо мной стоял столько же отдавал.

— Гонишь?! — по-простецки усомнился Шариф Насирович, сощурив и без того узкие глазки, слишком маленькие для такого широкого лица.

Константин обрисовал расклады на прежнем месте работы. Немного приукрасил, конечно, чтобы впечатлить собеседника наповал, но сильно от реальности не отрывался. Закончил сиропной фразой: «мой покровитель скоропостижно скончался, и завистники вынудили меня уйти». Шариф Насирович сочувственно поцокал языком и сказал, что в январе «надо будет поговорить на свежую голову». Золотая рыбка проглотила наживку, даже не поперхнувшись, и это сильно порадовало рыбака.

22 второго февраля 1995 года, в канун мужского праздника, Константина назначили главным врачом заводской медсанчасти. Полноценным главным врачом, без унизительно-неопределенной приставки «и.о.». Своего предшественника Константин собирался оставить в заместителях по экспертизе, но тот психанул и написал заявление об увольнении. Это заявление стало первым документом, завизированным новым главным врачом.

— На следующий новый год жду мешок с деньгами! — пошутил Шариф Насирович, обмывая с Константином его назначение.

— Если все будет так, как я планирую, то два мешка принесу! — пообещал Константин.

Планка была задрана высоко.

Константина это не пугало, он планов своих любил громадье и размаха шаги саженьи. Гулять — так гулять! Зарабатывать — так зарабатывать!

Глава шестая

Торговля черными кошками в темной комнате

Проблему с забором решили изящно, не заморачиваясь с двумя входами. Использовали такой универсальный и неотразимый повод, как усиление секретного режима. Вот зачем медикам, не имеющим непосредственного отношения к ковке ядерного меча нашей Родины, проходить на территорию строго секретного предприятия? А иногда ведь в медсанчасть и совершенно посторонние люди приезжают! Например — скорая помощь или (не про нас с вами будь сказано — труповозка). Нет уж, лучше пусть сотрудники ходят в медсанчасть через проходную, так спокойнее. Да и меньше станут бегать по врачам при таком раскладе — тоже выгода.

Проект перенесения забора разрабатывался под контролем Константина, который предусмотрел парковку на тридцать машиномест и площадку для пристройки, которая, возможно, понадобится в будущем. Пока что на этой территории устроили подобие скверика с бетонными клумбами и скамейками. Неплохо получилось, не хватало только фонтана, но это было бы уже чересчур.

В отличие от покойного Валерия Николаевича, убившего свою поджелудочную железу фатальными излишествами, Шариф Насирович не отпустил Константина в свободное плавание, а всячески пытался навязать ему свое видение процесса. Спрашивается — если ты такой умный, то чего же до сих пор сидел на попе ровно и не дергался? Разумеется, подобных вопросов Константин не задавал. Выслушивал очередную бредовую идею, хвалил-восхищался (без этого никак — восточный этикет!), а затем на пальцах доказывал нежизнеспособность или неуместность ценного предложения.

Например, Шарифу Насировичу захотелось устроить в обновленной медсанчасти выездную наркологическую службу. Да так захотелось, что просто вот вынь, да положь.

— Ты посмотри сколько объявлений в газетах! — горячился он, размахивая короткопалыми руками. — Любую открой и сразу увидишь «обналичим» и «выведем из запоя»! Мы деньги лопатой будем грести! Ты умный, ты хорошо дело поставишь, я знаю! Два почти новых рафика на заводе спишем под это дело и продадим Фирме…

«Фирмой», просто «фирмой», Шариф Насирович называл общество с ограниченной ответственностью «Авиценна» (привет родному Узбекистану!), учредителями которого были шурин Шарифа Насировича, племянница генерального директора объединения и… Вероника Вышеградская.

Когда встал вопрос о кандидатуре от Константина, он сразу же подумал о Нике. А о ком же еще было думать? Не о Женечке же, в конце концов, тем более что она уже начала немного надоедать. Совместное бытие поначалу вдохновляет влюбленных, но постепенно вдохновение уходит. Вместе с любовью. А, может, новое дело захватило Константина настолько, что все остальное слегка потускнело…

Ника казалась идеальной кандидатурой. Во-первых, фамилии разные. Ни один проверяющий не придерется к тому, что главный врач Иванов заключает договора с фирмой, учредителями которой являются граждане Камилов, Старчинский и Вышеградская. Во-вторых, Ника совершенно не разбиралась в теме и потому не имела возможности вмешиваться в дела. В-третьих, свою идею Константин преподал ей под соусом «это делается для Марианночкиного блага». Какая мать не поспособствует счастью своего ребенка? Ну разве что какая-то конченая ехидна.

Шариф Насирович настойчиво пытался пропихнуть в генеральные директора Фирмы своего шурина-соучредителя, но Константин решительно пресек эту идею, объяснив, что генеральный должен быть со стороны и не при делах. Случись что — он сядет, а мы другого найдем. По наводке Женечки наняли вменяемого пенсионера-алкаша по фамилии Тимошин, ветерана вневедомственной охраны. Тимошин обладал двумя достоинствами — благородной внешностью (если что, то можно и проверяющим его предъявлять) и привычкой пить в одиночку. А кто пьет наедине с собой, тот никому, кроме себя, спьяну лишнего не расскажет.

В принципе, можно было бы обойтись и без Фирмы, проворачивая дела непосредственно через медсанчасть, которая стараниями Шарифа Насировича получила право коммерческой деятельности под предлогом недостаточного государственного финансирования. Но это было бы слишком муторно в смысле бюрократизма, потому что для каждого действия пришлось бы собирать по нескольку подписей и слишком сложно в плане вытягивания заработанных денег со счетов. Нет, лучше уж заключить договор с «Авиценной» и работать без лишней суеты.

— Мне сказали, что на одного алкаша в среднем уходит два часа, — продолжал развивать свою идею Шариф Насирович. — Значит, за сутки одна дежурная бригада может обслужить двенадцать человек! Две бригады — это двадцать четыре клиента. Мы с разными ханыгами связываться не станем. Сделаем вип-услугу, наймем доцентов-кандидатов, оснастим их по полной программе и будем брать не меньше трехсот баксов за сеанс. Триста на двадцать четыре — это семь тысяч двести, для круглого счета будем считать, что семь. Тысяча уйдет на зарплату врачам и водителям, бензин-мензин и прочие расходы, а шесть мы разделим между собой. Другие радуются, если в месяц две с половиной штуки имеют, а мы с тобой в день будем с этого дела столько снимать! В день, ты подумай!

— Если шесть разделить на три, то получается две тысячи, — подумал вслух Михаил.

— Генеральному и штуки в день хватит, — махнул рукой Шариф Насирович. — Он и без того столько имеет, что давно со счету сбился, на вес деньги считает. Так что, давай начинать! Время — деньги! С меня машины и водилы, а с тебя врачи и все, что нужно по медицинской части!

— Надо бы сначала кое-что уточнить, — заводил свою вечную песню Константин и объяснял начальнику-компаньону изнанку дела.

Выведение из запоя на дому — занятие стремное. Для того, чтобы человек прекратил бухать, его нужно усыпить, медикаментозно. Нередко клиенты нарколога засыпают вечным сном… Нужны нам такие проблемы? Однозначно — не нужны. А некоторые алконавты в своем неадекватном состоянии могут пристрелить врача или топором зарубить, такие преценденты тоже бывали. К тому же, разбираться приходится не только с органами, но и с братвой, недовольной тем, как пролечили их кореша или тем, что кореш во время выведения отдуплился. Короче говоря, геморроя тут столько же, сколько и денег, а то и больше.

Другой вопрос — контроль над врачами. На выездной работе куча возможностей для того, чтобы калымить-левачить. Это только теоретически можно рассчитывать на семь тысяч в день. На практике денег будет гораздо меньше… Но сама идея хороша, что есть, то есть. Может сделаем наркологический кабинет с дневным стационаром на четыре-пять коек? Все на месте, под контролем, достойно-пристойно…

Тут главное соблюдать приличия — не спорить со старшим в открытую, а действовать окольным путем. Как пели в одном старом детском фильме: «Нормальные герои всегда идут в обход».[17] Да, эти вечные мерлезонские балеты утомляют. Но что поделаешь? Пока так, а дальше будет видно. При всей своей вязкости Шариф Насирович был хорош тем, что ничего не понимал в медицине и не имел в родне врачей, которых мог бы поставить на место Константина. Опять же — земляк, общие знакомые есть, а это делает отношения более доверительными.

Женечка обрадовалась карьерному рывку любимого мужчины больше его самого и с какого-то перепугу решила, что теперь она станет главной медсестрой. А что тут такого? Главная медсестра должна быть надежным доверенным человеком, а кто надежнее и довереннее любимой женщины? Отсутствие руководящего опыта Женечку не смущало. Не боги горшки обжигают! Постепенно, в процессе работы, всему научиться можно, было бы желание.

Женечка не годилась в главные медсестры не только по личным качествам, но и по политическим соображениям. «Новый главный врач назначил свою любовницу главной медсестрой» — это же замечательный повод для кляуз! Зачем давать недоброжелателям в руки такой козырь? А в простых медсестрах Женечка оставаться не хотела, поскольку считала, что отношения с главным врачом дают ей право на руководящую должность и особое положение.

По-хорошему, если уж говорить начистоту, Женечке в медсанчасти оставаться не стоило. Дело было не в том, что чем меньше сплетен, тем проще жизнь, а в том, что ее неудовлетворенность своим положением рано или поздно начала бы создавать проблемы. Посредством долгих уговоров, перемежаемых клятвами в вечной любви, Константину удалось заставить Женечку написать заявление об уходе. Она устроилась по соседству в другое ведомственное учреждение — поликлинику Карачаровского механического завода, который в народе называли «лифтостроительным». На новом месте Женечке все не нравилось — ни начальство, ни зарплата, ни работа с урологом. От пациентов мочой разит, а от доктора — перегаром и чесноком. Выплеснув на Константина очередную порцию недовольства, Женечка отлучала его на день-другой от своего горячего сдобного тела, а поскольку недовольной она была часто, любовные утехи свелись к минимуму. Константину это было только на руку. Неловко же просто так встать и уйти от надоевшей (и надоедливой) женщины. Нужен повод, нужна почва… Женечка усердно удобряла эту почву своим глупым поведением. Если не хочешь потерять любимого человека, то старайся не обострять с ним отношений. «Я обиделась и сегодня не дам!» — это заведомо провальный путь. Сегодня ты не хочешь дать, а завтра я взять не захочу!

Уходить от Женечки в свой кабинет не тянуло, несмотря на то что в нем стоял удобный диван, и имелся отдельный санузел. Константин начал поиски квартиры и завел новую пассию — сотрудницу заводской бухгалтерии, как две капли воды похожую на Нику, только звали ее не Вероникой, а Марией Сергеевной. Впрочем, после первой же близости, случившейся на том самом удобном диване, Мария Сергеевна превратилась в Машеньку. Константин любил называть своих женщин ласковыми уменьшительными именами. Исключение делал только для Ники, которая однажды вызверилась на «Никусю» так сильно, что чуть до ссоры не дошло.

Машенька была милой и нежной, ну совсем как Ника в добрачный период. Звала к себе, благо жила одна в двухкомнатной квартире, но Константину больше не хотелось совместного проживания. Одному жить спокойнее, да и чувства так быстро не притупляются. Опять же, Машенька была хороша для утех, но на спутницу жизни как-то не тянула, потому что характер у нее был слишком уж легкий. Не женщина, а мотылек, бабочка в свободном полете. Ненадежная, короче говоря.

В кадровом вопросе Константину предоставили полную свободу. Делай, что хочешь, только чтобы весь заводской контингент своевременно получал медицинскую помощь без длинных очередей. Избавиться предстояло как минимум от половины сотрудников, а по-хорошему — так процентов от семидесяти. Уволить такое количество народа разом было невозможно, а вот по два-три человека в неделю — вполне. Пока увольняемые отрабатывали две положенные недели, можно было подыскать им замену, тем более что Константин к приходившим устраиваться на работу особых требований не предъявлял, обращал внимание только на вменяемость. Были бы мозги на месте, а все остальное приложится. Если кандидат впечатлял особо, то Константин устраивал ему проверку на грамотность — просил под диктовку написать фразу: «На террасе близ конопляника вдова коллежского асессора потчевала Фаддея винегретом». Те, кто не делал ни одной ошибки, заносились в негласный кадровый резерв. Не только вменяемые, но и умные люди ценны вдвойне — их можно приближать и повышать, будучи уверенным в том, что они не налажают на ровном месте.

Пенсионеров Константин подкупал обещанием торжественных проводов с вручением благодарственной грамоты и ценного подарка. На подарки он не скупился, тем более что их оплачивал завод. Женщины обычно получали тостер или миксер, а то и кухонный комбайн, а мужчины — радиоприемник или наручные часы. Все приличное, хорошего качества, а не из разряда «тронул — и выбросил». Только двое из особо упертых пенсюков ушли со скандалом, а все остальные уходили тихо.

Пенсионера уволить легко, а вот с теми, кто пока еще не достиг пенсионного возраста, было сложнее. Приходилось разъяснять каждому в приватной беседе, что обновленной медсанчасти нужны новые люди. Простите, но с вами нам не по пути, так уж сложилось. Можно уйти по-хорошему, с гарантией похвальных отзывов, а можно и по-плохому, после трех выговоров, выбирайте, что вам больше нравится. Разумеется, не обходилось без жалоб — старая гвардия предпочитала хлопать на прощанье дверями. Жаловались в основном генеральному директору объединения, но особо активные писали и в министерство, и в мэрию. От всех наветов Константин отбивался благодарностями, которые писали довольные пациенты. В обновленной медсанчасти не хамили, не было длинных очередей, не терялись анализы и всегда можно было попасть к нужному специалисту если не сегодня, то, в крайнем случае, завтра.

При найме Константин предупреждал всех, что вторая обоснованная жалоба означает немедленное расставание, что в очереди не должно быть более трех человек (крутитесь, как хотите, но соблюдайте!) и что заводские пациенты важнее коммерческих, поскольку наша коммерция идет до тех пор, пока завод нами доволен. Вымогать с заводских разрешалось только одно — благодарности, причем желательно, чтобы писались они не на имя главного врача, а на имя генерального директора. При желании можно и в газету какую-нибудь написать, вдруг кто-то соблазнится позитивный репортажик о нашей конторе сделать, это не только приятно, но и полезно в смысле раскрутки.

Ксерокопии всех жалоб, адресованных в горние сферы, спускались Константину для проработки. Одну жалобу Константин сохранил на память как образец великолепной каллиграфии и прикольную по содержанию.

«В нашей доблестной медсанчасти творится черт знает что, — писал своим образцовым, идеально четким почерком окулист Квасиловский, между прочим — убежденный трезвенник, несмотря на такую фамилию. — Вместо того, чтобы заниматься своими непосредственными обязанностями, главный врач торгует черными кошками в темной комнате. Куда это годится и сколько это будет продолжаться?».

Торговать черными кошками в темной комнате — это вам не хухры-мухры! Так и подмывало позвонить Квасиловскому и спросить, откуда он взял такое поэтичное сравнение, но это было бы стратегически неверным шагом — еще вообразит, кляузник хренов, что главный врач испугался его долбаной жалобы и теперь пытается наладить контакт. С глаз долой — из сердца вон! Как-то так.

Поликлинический антураж тоже изменился к лучшему. Стены из уныло-казенного зеленого перекрасили в приятный глазу светло-бежевый цвет, неудобные жесткие банкетки заменили на мягкие со спинками, повесили новые светильники, убрали с подоконников фикусы и прочую растительность, которая не добавляет кислорода, а только собирает пыль…

— Растения оживляют обстановку, — трепыхалась главная медсестра, которой оставалось работать около месяца, только она пока что об этом не знала. — Без них станет слишком голо!

Не стало. Константин оживил обстановку репродукциями пейзажей русских художников второй половины XIX века. Получилось симпатично и элегантно, одним словом — современно.

— Был сарай, а стал дворец! — восхищался Шариф Насирович, упуская из виду то, что на востоке дворцы называют «сараями». — А какие девушки в регистратуре сидят! Хоть женись по новой!

Девушки-регистраторы были предметом особой гордости Константина. Все как на подбор — умницы, красавицы и вообще милашки. Улыбнутся, помогут-посоветуют, на прощание скажут «доброго вам здоровья». Регистратура — это визитная карточка поликлиники, разве не так? Ворчливых гардеробных фурий Константин заменил приветливыми тетками, а уборщицам категорически запретил выступать по поводу того, что им, видишь ли, натоптали. Натоптали — так подотри, тебе за это зарплату платят, а если никто не натопчет, то на кой нужна уборщица?

Короче говоря, филиал Бутырской тюрьмы, в котором пациентов держали в струне, превратился в райский уголок, где все друг другу улыбаются и ведут вежливые речи. Рыба, как известно, тухнет с головы, но и с головы же начинает выздоравливать.

— Костик, как у тебя складываются отношения с коллективом? — волновалась бабушка.

— Нормально складываются, — отвечал Константин. — Коллектив у нас хороший, люди отборные, штучные.

А как же иначе? Сам ведь отбирал.

Глава седьмая

И как хорош тот новый мир…

Обновленная медсанчасть была настолько хороша, что просто захватывало дух, только вот с коммерческими клиентами дело обстояло плохо. Место совершенно непроходное — рабочий район, около секретного предприятия, и, к тому же, никому, кроме сотрудников и местных жителей не известное. Сотрудники лечились условно-бесплатно, а местные жители в большинстве своем лечили все болезни водкой. А те, кто мог бы представлять интерес, обходили медсанчасть стороной, поскольку были наслышаны о суровости местных врачей.

Да, в былые времена, которые Константин про себя называл «зазаборными», уровень суровости действительно зашкаливал. Негласным высочайшим приказом здесь были установлены свои критерии нетрудоспособности. Так, например, при температуре тридцать семь и три десятых градуса больничный лист не открывался, для этого требовалось иметь не менее тридцати семи и пяти. Давление сто шестьдесят на девяносто пять? Вот вам таблетка, положите под язык и возвращайтесь на рабочее место. Спину прихватило? Сейчас сделаем укол, полежите десять минут и вернетесь на рабочее место. Какой больничный? Не смешите! Вы же инженер, а не грузчик, мешки на горбу не таскаете… Попробуешь возмущаться — огребешь выговор за нетактичное поведение. Помимо этого, заводская администрация договорилась с руководством двух близлежащих поликлиник о том, чтобы сотрудникам завода больничные листы не открывались и не продлевались. Заболел — чеши в родную медсанчасть! Участковый терапевт мог открыть сотруднику завода больничный лист только при вызове на дом, но только открыть, а не продлевать, продлевать полагалось в медсанчасти. Если же кто-то особо умный приносил больничный откуда-то издалека, то его могли и не принять. Вас предупреждали, что нужно обращаться в свою медсанчасть? Так что же вы нам филькины грамоты приносите?

Ради исполнения своей мечты Константину пришлось наобещать начальству золотые горы, иначе все бы закончилось, не начавшись. В первые три месяца, пока дело ставилось на новые рельсы, «дачек» от Константина не ждали, но, начиная с четвертого нужно было оправдывать ожидания. Иначе… Впрочем, о том, что будет «иначе» думать не хотелось.

Рекламные объявления в газетах и по кабельному телевидению особого успеха не имели, поскольку объявления размещали все коммерческие медицинские учреждения. Нужно было как-то выделиться из серой массы…

Константин попытался было договориться о раскрутке с известной певицей Ириной Ястыковой, у которой в аранжировщиках подвизался знакомый по Самарканду чувак по имени Ренал, то еще трепло, если говорить начистоту. Выпивая-закусывая за счет Константина в недешевом ресторане «Узбекистан», Ренал бил по своей впалой груди костлявым кулаком и обещал, что для его земляка и лучшего друга Ирина сделает все, что угодно, потому что он ей как брат, а она ему как сестра. Так что не волнуйся, бирода́р,[18] лучше еще коньяку закажи.

Разумеется, Константин понимал, что коньячком-шашлычком он не отделается — Ирине придется заплатить и заплатить прилично. Но наглая баба запросила столько, что даже торговаться не хотелось. Ясно, что у человека звездная болезнь в последней стадии. С такими дело иметь никаких ресурсов не хватит.

— Ты двух зайцев одним выстрелом бей! — советовал Шариф Насирович. — Бери врачей, у которых большая клиентура! И специалиста хорошего получишь, и его клиентуру. Разве плохо?

Не то, чтобы совсем уж плохо, но в целом — нехорошо. Во-первых, Константину нужны были вменяемые сотрудники, послушные исполнители его начальственной воли, а не корифеи с зашкаливающим чувством собственного величия. Во-вторых, клиентура должна быть привязана к клинике, а не к конкретным врачам, которые сегодня пришли, а завтра могут уйти. Ну и о том, как можно крысятничать, имея свою личную клиентуру, Константин тоже имел представление. А крысятничать, то есть, пардон, блюсти свой интерес, в поликлинике мог только один человек — главный врач. Quod licet Iovi, non licet bovi.[19]

Пораскинув мозгами, Константин решил привлечь к сотрудничеству администраторов конкурирующих контор. Приходил, улыбался, расспрашивал, отпускал пару-тройку комплиментов, а затем, если считал возможным, делал милой девушке заманчивое предложение. Вы мне посылаете клиентов, а я вам плачу по десять долларов за каждого, кто воспользовался нашими услугами по вашей наводке. Вот вам карточки нашей медсанчасти, дающие право на десятипроцентную скидку. Давайте их тем, кого направляете к нам, по ним мы будем рассчитывать ваш заработок. Каким образом? А видите здесь внизу пять цифр мелким шрифтом? Это ваш личный номер. Расчет каждые две недели.

— Знаем мы вас, — недоверчиво отвечали милые девушки. — Мы вам клиентов, а вы нам фигу с маслом!

— А давайте попробуем посотрудничать! — предлагал Константин, улыбаясь во все тридцать два белых зуба. — Скажу вам по секрету, поскольку вы мне очень понравились, что наиболее активных агентов мы приглашаем на работу в нашу медсанчасть. На очень хороших условиях!

Про приглашение на работу, конечно же врал, а вот расчеты производил аккуратно. После первой получки активность агентов резко возрастала. Когда человек понимает, что старается не задаром, то старается как следует, нахваливая медсанчасть секретного предприятия, в которой раньше посторонние лечиться не могли.

Осложнений Константин не опасался. Если руководство клиники случайно узнает о том, что администратор работает налево, то проблемы будут у администратора, а не у того, кто ее к этой работе склонил. Уволят — и забудут. Однако же однажды к нему явились два парня специфической наружности, которые представились членами кузьминской группировки, крышевавший клинику «Медея-прим» на Волгоградском проспекте. Показав Константину пачку визиток медсанчасти, гости сообщили, что администратор Кристина призналась в получении платы за тридцать пять уведенных на сторону пациентов. Заплати́те за каждого по полторы штуки баксов штрафа и разойдемся мирно. В противном случае у вас будут проблемы.

— Вы вывеску у ворот видели? — дружелюбно поинтересовался Константин. — Слова «министерство по атомной энергии» прочли? Тогда могли бы догадаться, какая у меня крыша.

Указательным пальцем он нарисовал в воздухе буквы «ф», «с» и «б».

Парни оказались понятливыми. Переглянулись, сказали, что доложат руководству и исчезли навсегда. Константина сильно позабавила чиновная фраза «доложим руководству», казавшаяся совершенно неуместной в бандитских устах. На самом деле Константин не имел о собственной крыше никакого понятия. Шариф Насирович сказал, что со всеми претензиями он будет разбираться лично, а Константин уточняющих вопросов задавать не стал. Но в данном случае претензии были вызваны действиями Константина, поэтому правильнее было решить вопрос самостоятельно. Как говорили в Самарканде: «свою задницу каждый подтирает сам». Грубо, но метко.

Поняв, что от благодарственных писем пациентов толку не дождешься, Константин подъехал в редакцию «Московского сплетника» и договорился насчет большой позитивной (то есть — хвалебной) статьи. Расценки в газете-двухмиллионнике были аховыми, но они не шли ни в какое сравнение с тем, что запросила за пиар Ястыкова. Пообщавшись с выделенным ему в редакции корреспондентом, тупым как пробка и добавлявшим «ну, это…» к каждой фразе, Константин сказал, что напишет статью сам. Корреспондент не возражал, поскольку на гонорар Константин не покушался и, к тому же, поставил ему выпивку.

Статья написалась легко, поскольку литературные способности у Константина имелись, но вот с названием возникла заминка. «Приходите к нам лечиться!»? По́шло, да и редакция не пропустит. Константина предупредили, что открытой рекламы нужно избегать, это интересный репортаж из интересного места, не более того. «Мирный атом»? При чем тут атом? Тем более, что завод следовало светить по минимуму и именовать просто «машиностроительное предприятие». Но зато адрес можно было вставить в статью, «вплести», как выразился корреспондент. С адреса Константин и начал. «Рязанский проспект, дом шесть, корпус два… Многим в столице (и за ее пределами тоже) хорошо знаком этот адрес. Здесь находится клиника, в которой работают настоящие волшебники…». Кто заинтересуется, тот без труда найдет.

В конце концов пришлось остановиться на «Кузнице здоровья». То еще название, тоже пошлое и с ироническим привкусом, но зато хоть сразу становится ясно, о чем пойдет речь. Корреспондент название одобрил, статью напечатали без правок, а фотографии у корреспондента получились просто замечательные. Надо отдать ему должное — поймать момент он умел.

После публикации статьи Константин получил от Шарифа Насировича нахлобучку вместо ожидаемой похвалы — не стоит так выделяться, дорогой, надо быть поскромнее, забыл, разве, какое предприятие обслуживаем? Но, когда через неделю выручка увеличилась на сорок процентов, начальник заговорил иначе: «ай, какой молодец, давай и дальше продолжай в том же духе!».

Для того, чтобы соответствовать запросам современности, пришлось принять на работу представителей нетрадиционной медицины — гомеопата, мануальщика, травника и игольщика, оформив их как сотрудников «Авиценны», поскольку в медсанчасти таких ставок не было и быть не могло. Между «традиционалистами» и «нетрадиционалистами» сразу же возникли противоречия. «Традиционалисты» называли «нетрадиционалистов» шарлатанами и знахарями, а те, в свою очередь, при каждом удобном случае рассуждали о бессилии традиционной медицины и ее неспособности излечивать самые элементарные заболевания, не говоря уже о чем-то серьезном. Пришлось вправлять народу мозги на собрании. Объяснив, что все сотрудники служат одному и тому же благому делу, Константин предупредил о необходимости строжайшего соблюдения корпоративной этики и бережном отношении к чести родного учреждения. Свое мнение можно высказывать дома, в семейном кругу, а на работе извольте дружить и обмениваться клиентами, вместо того чтобы отваживать их своими склоками. Короче говоря, вот вам руководящая установка, а вот вам порог — выбирайте, кому что больше нравится. Народ проникся и осознал (к тому времени все уже успели убедиться в том, что Константин Петрович слов на ветер не бросает и второго шанса никому не дает).

Апофеозом рекомендованной главным врачом дружбы стала женитьба игольщика Подолянского на невропатологе Лазуткиной. Счастливые молодожены получили от Константина в подарок микроволновку и двухнедельную путевку в ведомственный санаторий «Грачево» — надо же проявлять заботу о вменяемых сотрудниках, чуткое отношение руководства хорошо мотивирует.

Новый 1997 год Константин встречал в радостно-благостном настроении. Жизнь, можно сказать, наладилась, вошла в нужную колею, стала на правильные релься. Слегка, самую малость, огорчало сознание того, что в тридцать лет он достиг пика своей карьеры. Выше отсюда идти было некуда. Ну и ладно — не очень-то и хотелось искать добра от добра. Хотелось дождаться в своем удобном кресле закрытия завода (было ясно, что долго он не протянет, развалится лет через пять, максимум — через семь) и прибрать медсанчасть к рукам, причем — единолично. Что может быть лучше собственной клиники? Разве что две клиники. Но это уже, как говорится, дело наживное…

Личная жизнь тоже радовала. Главное — это разумно организовать досуг. Выходные Константин обычно проводил с Машенькой, в ее уютной квартирке на улице Паперника. Двух дней совместной жизни было достаточно для удовольствия и недостаточно для того, чтобы отношения быстро приелись. Машеньку Константин про себя называл «светской женой», потому что с ней он появлялся в свете, то есть ходил в театры, в кабаки и просто прошвырнуться по центру. При сидячей работе хотя бы раз в неделю надо нагружать себя продолжительным моционом.

В медсанчасти Константина дарила любовью «полевая жена» — стоматолог Светлана Геннадьевна, добродетельная супруга и образцовая мать. Все нерабочее время она посвящала мужу, непризнанному гению мольберта, и сыну-пятикласснику, восходящей звезде отечественного футбола. Но ведь ради хорошего дела можно и чуток рабочего времени урвать, особенно если начальство не возражает. По нечетным дням, когда Светлана Геннадьевна работала в первую смену, она выкраивала …надцать минуточек для того, чтобы наскоро устроить Константину сеанс эмоциональной разрядки (так это называлось между ними). По натуре Светлана Геннадьевна была тихушницей, на пике наслаждения никаких звуков не издавала, только трепетала всем телом, словно выброшенная на берег рыба, так что в коридор никаких посторонних звуков не доносилось. Разумеется, сотрудники все понимали, но приличия тоже надо соблюдать. Страшно подумать, что было бы, вздумай Константин отлюбить в кабинете Женечку, которая на пике блаженства вопила так, что начинали колыхаться занавески и с непривычки кровь стыла в жилах.

Женечка сначала сильно расстраивала своим занудством, а затем вдруг резко изменила поведение. То ли кто-то присоветовал, то ли сама догадалась, что «кое-что», лучше, чем совсем ничего. После отбытия Константина на съемную квартиру, Женечка недолго подулась-покручинилась, а затем предложила идеальный вариант дальнейшего развития отношений.

— Жаль, конечно, что у нас не получилось ничего серьезного, — сказала она, глядя в глаза Константина своим фирменным, томно-проникновенным взором от которого в штанах сразу же становилось тесно. — Но мы могли бы сохранить хорошие отношения и встречаться иногда, например — раз в неделю. Без каких-либо обязательств и претензий. Не думай, что я имею на тебя виды, просто мне ни с кем не было так хорошо, как с тобой. Ты не возражаешь?

— Если без обязательств и претензий, то не возражаю, — ответил Константин, несмотря ни на что, продолжавший испытывать к Женечке теплые чувства.

Сложилось так, что она приезжала к Константину во вторник вечером, устраивала нескучную ночь, а после того, как он уходил на работу, убиралась в квартире и готовила из имевшихся в наличии продуктов что-нибудь сытное и вкусное. Константин об этом ее не просил, как-то само собой все вышло. Приехав к нему в первый раз, Женечка ужаснулась беспорядку, а также пустоте в холодильнике и сказала, что завтра с утра приберется и «сгоношит на скорую руку чего пожрать» (с лексиконом у нее, родившейся и выросшей в рабочем районе, всегда были проблемы). В первый раз она сама сходила за продуктами, а впоследствии Константин следил за тем, чтобы ко вторнику запастись мясом и овощами. Денег за свои труды Женечка не требовала, а Константин их не предлагал, поскольку это все испортило бы. Проще дать пару раз в месяц какую-то сумму, вроде бы как на подарок — порадуй себя, любимая, чем душа просит. Так получалось гораздо элегантнее.

Как-то раз, после особо бурного соития, Женечка в измождении откинулась на подушку и мечтательно сказала в пространство:

— Для полного счастья чего-то не хватает только не пойму, чего именно…

— Поэзии не хватает, — уточнил Константин и через минуту выдал стихотворение. — Мы будем жить в сожительстве, сожительстве, сожительстве; сперва сугубо в мотовстве, а после — в расточительстве: икра — сугубо черная, коньяк — всегда французский, и вход в твое влагалище — как в молодости узкий!..

— Ух ты! — восхитилась Женечка. — Но ты же знаешь, что я больше красную икру люблю.

— Года грядут суровые, как объектив без птички, — продолжал Константин, не обращая внимания на комментарии. — Но мы с тобой, фартовые, сплетем тоску в косичку! И даже в колумбарии — ничуточки не бредни — стоять двум нашим урночкам в ячеечках соседних![20]

— Я не хочу кремироваться, — сказала Женечка, обиженно надув натруженные губки. — Боюсь огня, и что живой сожгут тоже боюсь.

— Ну это же стихотворение, а не завещание, — усмехнулся Константин, мысленно сравнивая Женечку с Никой.

В постели Женечка давала бывшей супруге не сто, а все триста очков вперед, но ценительница поэзии из нее была никакая, хоть обратно стихотворение (вполне, надо сказать, удачное) распридумывай — то ей черная икра не в цвет, то кремироваться она не хочет. Хорошо, хоть, не спросила, что означает слово «сугубо». С нее сталось бы… Ника сейчас оценила бы ритм, заданный тройным повторением слова «сожительство», похвалила бы тонкое противопоставление мотовства расточительству, а уж «сплетем тоску в косичку» сделала бы своей любимой поговоркой. И непременно попросила бы записать прочитанное для нее — она собирала автографы новых сочинений Константина в картонную папку с завязочками. Интересно, хранит ли их сейчас?

— Ты там за своими делами о дочери не забываешь? — волновалась бабушка.

— Не забываю, — честно отвечал Константин, встречавшийся с Марианночкой раз в две недели по субботам.

Нику сильно раздражало то, что дочь возвращалась домой ровно через два часа.

— Ты прямо как робот! — говорила она, неприязненно морщась. — Так нельзя!

Константин удивлялся — в чем дело? Режим встречи давно отработан. Сначала — пробежка по «Детскому миру» (дочь всегда заранее знала, чего ей хочется), а затем — обед в «Макдональдсе». На все про все, считая дорогу, уходит ровно два часа, плюс-минус одна-две минуты. Что им теперь — круги вокруг дома нарезать ради Никиного удовольствия? Перебьется!

Дела в независимом от российской помощи Узбекистане шли все хуже и хуже. Константин то и дело агитировал родню на переезд в Москву, но бабушка была категорически против, а мама не могла оставить ее одну.

— Здесь я родилась, здесь и помру! — говорила бабушка, отец которой приехал в Самарканд из Мелитополя в 1907 году на строительство первой городской трамвайной линии; с трамваем тогда не сложилось, но молодой инженер встретил «в краю вечнозеленого урюка» (бабушкино выражение) свою любовь, женился и осел на чужбине, которая со временем стала родной.

В глубине души Константин бабушку понимал, несмотря на то что через два разговора на третий уговаривал ее перестать упрямиться. Самарканд, несмотря на все его недостатки и самостийные закидоны местных властей, был теплым, уютным и несуетливым городом. А Москва была городом больших возможностей и радужных перспектив, но тепла и уюта ей явно недоставало. В огромном городе было только одно место, в котором Константину было тепло и уютно — его драгоценная медсанчасть. Проходя по коридорам, Константин часто цитировал про себя Шекспира: «И как хорош тот новый мир, где есть такие люди!».[21]

Глава восьмая

Без копейки рубля не бывает

Бабушка учила относиться к госпоже удаче с уважением. Если жизнь посылает тебе какое-то благо, пусть, даже и незначительное, то нельзя от него отказываться. Нужно принимать, с благодарностью, иначе удача от тебя отвернется. Как говорят — копейка рубль бережет и без копейки рубля не бывает.

— Давай и веревочку! и веревочка в дороге пригодится,[22] — поддевала мама.

— А хоть бы и веревочка! — сердилась бабушка. — Без веревочки иногда тоже зарез.

Рачительностью Константин пошел в бабушку. Именно что рачительностью, а не скупердяйством и не стремлением подгрести все, под себя. Чужого нам не надо, но что в руки пришло, того уж не выроним…

Одноклассник Лешка Бутаковский, получивший за привычку смотреть исподлобья кличку Буйвол, объявился вскоре после публикации статьи в «Московском сплетнике». Рассказал, что в Москве живет уже третий год, занимается кредитами и не бедствует. Про кредиты Константин уточнять не стал, зная, что у обналичивания денег много пристойных имен, но о своей работе рассказывал охотно и даже устроил Лешке экскурсию по медсанчасти. Устроил не без умысла — пусть посмотрит и расскажет знакомым, рекламы же много не бывает. Лешка был упакован богато и прикатил на новенькой «Ауди», а у состоятельного человека и окружение соответствующее.

Завершилась экскурсия посиделками в кабинете главного врача. Рабочий день близился к концу, все дела сделаны-переделаны — самое время немного расслабиться. Поскольку оба были за рулем, а также из ностальгических побуждений пили зеленый чай, заваренный по-самаркандски — четыре чайные ложки с верхом на литр кипятка. Такой чай и после жирного плова пить приятно и под сладости, потому что его горечь не дает возникнуть ощущению приторности. Халву, нават[23] и засахаренные орехи привез Лешка, а правильный чай, без всех этих новомодных жасминово-мятных извращений Константин держал в кабинете всегда вместе с обычным черным чаем в пакетиках и двумя видами кофе — растворимым и молотым. В компании Шарифа Насировича, а также для того, чтобы взбодриться, Константин пил зеленый чай, а под настроение баловался сладким растворимым кофе. Черный чай и молотый кофе предназначались для посетителей. Ассортимент крепких напитков был скромным, но достойным — хорошая водка, всегда ледяная, хороший коньяк, выдержанный односолодовый вискарь.

— Я так понимаю, что по ночам твоя контора не работает, — сказал Лешка после того, как уговорили первый чайник.

— А что тут ночью делать? — усмехнулся Константин. — Была у меня мыслишка о круглосуточном наркологическом кабинете, но в конечном итоге я решил ограничиться дневным. Не хочется такое дело без присмотра оставлять, а кому ночью за всем присматривать?

— Это правильно, — одобрил приятель, оглаживая рукою рано появившуюся лысину. — Без присмотра ничего оставлять нельзя. Значит, ночью тут никого?

— Кроме охранника, — ответил Константин. — А ты с какой целью интересуешься? Аптечный киоск хочешь подломить?

— Боже упаси! — притворно ужаснулся Лешка. — Хабару на копейку, срок — до пяти лет. У меня другой интерес. Хотелось бы с девушкой культурно время провести. В кабинете гинеколога.

— Тебе больше некуда привести девушку? — Константин с удивлением посмотрел на приятеля. — Могу дать наводку. Знаешь гостиницу узбекской Академии наук у метро «Рязанский проспект»?..

— Дело не в том, чтобы привести, а в том, куда именно привести, — Лешка смущенно улыбнулся. — Ты же знаешь, что у меня богатая фантазия…

— Знаю, — кивнул Константин.

Фантазия у Бутаковского была не просто богатой, а умопомрачительно богатой. Умопомрачительной в прямом смысле слова, потому что у учителей от Лешкиных оправдательных объяснений сносило крышу. Как обычно оправдывались опоздавшие ученики? Будильник ночью сломался или по дороге в школу остановила старушка и попросила донести тяжелую сумку до дома — ну как тут откажешь? А Лешка, к примеру, рассказывал, что он не мог заснуть всю ночь из-за ссоры родителей. Заснул только под утро — и проспал. Почему ссорились родители? Потому что у папы появилась другая женщина, в Бухаре. Он ездит к ней каждые выходные, а маме это не нравится, и она часто плачет. У какого педагога повернется язык ругать опоздавшего ученика в подобной ситуации? Да и с родителями на такую скользкую тему разговаривать не станешь… Так что Лешкина ложь благополучно сходила ему с рук. Не сделав домашнего задания, Бутаковский никогда не ссылался на отключение электричества или на внезапный приход гостей. Он выдумывал обыск у соседа-завмага. Уйма народу собралась, шум, крики, а когда соседа уводили, его жена зачем-то стекла оконные бить начала — ну разве в такой обстановке можно сосредоточиться? Если учителя назавтра встречали соседа на улице или в его магазине, то не удивлялись. Ясное дело — откупился, прохиндей этакий, обычное дело.

— В любви я тоже фантазер, — признался Лешка. — Просто так мне невкусно, я люблю ролевые игры, в особенности — на медицинскую тему. Ну, скажем, я соблазняю красавицу-медсестру или женщина-уролог меня соблазняет, но сначала немножко мучает… Впрочем, это неважно, сценарий может быть любым. Важны детали. В заведении, которое я обычно посещаю, есть все, чего только можно пожелать, начиная с косого креста и заканчивая гинекологическими креслами. Вроде бы все хорошо… — приятель тяжело вздохнул. — Да не совсем. Для полного впечатления недостаточно кресла и белого халатика. Нужен правильный антураж. Если на полу ковролин, а на стенах обои, с потолка люстра свисает и мебель не имеет ничего общего с медициной, то кресло не поможет создать правильное настроение. Я тут недавно кровь сдавал на анализ, так, представь, кончил в штаны от окружающей обстановки и медицинских запахов, несмотря на то что медсестра была старая и некрасивая. Но я просто представил, что на этой кушетке я мог бы разложить, кого хочу… Короче, ты меня понял. Ты не подумай, я тебе не забесплатно набиваюсь. Стольник тебя устроит?

— Да я даже и не знаю… — растерялся Константин, совершенно не ожидавший подобного предложения.

— Если на всю ночь, например — с двенадцати до шести, то два стольника, — продолжал соблазнять Лешка. — Охраннику проставлюсь отдельно, чтобы он не возникал. Если что-то ненароком коцнем, возмещу ущерб в двойном режиме. Девчонки у меня надежные, проверенные, я с кем попало не связываюсь. Короче, все будет в ажуре. Мне удовольствие, а тебе — прибыль.

— В принципе, это возможно, — подумал вслух Константин. — Но к делу придется привлечь охранника и его жену, которая оформлена у меня санитаркой. А если уж в дело вовлекаются посторонние люди, то лучше бы поставить его на поток. Риска столько же, а денег будет больше.

Вообще-то у Константина был оформлен договор с одним частным охранным предприятием, но дело же не в договоре, а в уговоре, которым договор сопровождается. А уговор был такой — или мы даем медсанчасти охранников, или же ежемесячно выплачиваем главному врачу половину стоимости наших услуг налом. Второе было выгоднее. Но все же, кому-то нужно присутствовать в богадельне ночью. На всякий случай, мало ли что. Бессменным охранником Константин сделал узбека Пулата, мужа санитарки Лолы. С этим семейством у Константина сложилось нечто вроде симбиоза, точнее — мутуализма, поскольку сотрудничество было взаимовыгодным. Шустрая Лола закрывала пять санитарских ставок, получая оплату по одной, а Пулат был не только охранником, но и дворником, а также мастером на все руки. В принципе, при необходимости Константин мог вызвать заводского сантехника или, скажем, электрика. Но морока была та еще — дай заявку и жди, пока их благородие соизволят явиться. Не факт, что сегодня придут, могут и через два дня, да еще и с претензиями: «завод большой, а я один!». А Пулат всегда под рукой и никаких претензий у него нет и быть не может, особенно с учетом того, что главный врач, по доброте своей, выделил им комнату в подвале. Предоставление приезжим иностранцам бесплатного жилья, да еще и в таком месте, куда не является за данью участковый инспектор, выглядело широким жестом, который Константин представил как помощь землякам (Пулат с Лолой были из Каттакургана, что в Самаркандской области). На самом деле, у него попросту не было другого выхода. Пулату, как охраннику, дворнику и мастеру полагалось находиться в медсанчасти практически безотлучно. Да и Лоле, работавшей с шести утра до часу ночи, несподручно было жить на стороне.

— Не вопрос! — ответил Лешка. — Если ты думаешь, что я один такой фантазер, то сильно ошибаешься. Я тебя с моей мамкой на днях сведу, перетрете за дела.

Лешкина мать, имевшая привычку пробовать на базаре немытые фрукты перед покупкой, умерла от брюшного тифа, когда они учились в десятом классе. И «мамкой» ее Лешка сроду не называл. В ответ на недоуменный взгляд Константина приятель пояснил:

— Мамка — это моих мочалок командир. Четкая баба из донских казачек, фишку рубит на лету.

— Главное, чтобы язык за зубами держала, — сказал Константин.

— С этим у нее все в полном порядке, — заверил Лешка. — Бизнес специфический, не располагает к болтливости.

Четкая казачка долго пыталась склонить партнера к сдельной оплате, но Константин все же настоял на ежемесячной фиксированной сумме в шесть тысяч долларов. Делать мне больше нечего, как учет вашим приходам вести и время фиксировать! Оплатите месячную аренду и с одиннадцати вечера до шести утра кабинеты в вашем распоряжении.

Доход был солидным, а расход — копеечным. Постельное белье и полотенца с казенными штампами пришлись к месту. Хотели полной аутентичности — получите! Но вот идею с использованием казенного хозяйственного мыла мамка наотрез отвергла, а еще потребовала обеспечить наличие приличных шампуней, гелей для душа, одноразовых тапочек и парочки фенов. Средства для мытья и тапочки можно было закупать по безналу. Поставщиков Константин подбирал понятливых (с другими не было смысла связываться), так что с заменой одного на другое проблем не было, лишь бы стоимость соответствовала — оплачиваем хозяйственное мыло, а получаем гели-шампуни. А вот фены, причем дорогие, такие, чтобы не воспламенялись в процессе работы, пришлось покупать за свой счет. Но, как говорится, без расходов нет доходов.

Дело было поставлено следующим образом. Незадолго до приезда гости звонили Пулату, заказывали нужный кабинет — гинекологический или урологический — и называли количество посетителей. К их приезду Лола успевала подготовить все необходимое, а после отъезда так же споро наводила порядок. По части наведения порядка ей не было равных. Не женщина, а метеор какой-то!

За услуги и молчание Константин платил землякам сто долларов в месяц. Пулату, кроме того, обламывались чаевые с клиентов, а Лола втихаря подворовывала гели, шампуни да мыло. Короче говоря, все были довольны. Дорогие тачки, стоявшие по ночам у медсанчасти, ничьего внимания не привлекали. Жилых домов в округе не было, а заводскую охрану нисколько не интересовало то, что происходило за забором.

Шесть тонн зелени — хорошие деньги, особенно если ни с кем не приходиться делиться и особенно для человека, собирающегося покупать квартиру. Аппетит, как известно, приходит во время еды. Изначально Константин планировал на первых порах обзавестись однокомнатной квартиркой, а затем, по мере возможности, превратить ее в нечто более достойное. Но потом подумал, что лучше немного подождать, и купить двушку — один переезд, один ремонт. А спустя некоторое время решил, что если уж покупать, то навсегда и стал копить на хорошую трехкомнатную квартиру в сталинском доме. Как вариант мог бы подойти и какой-нибудь новострой, только не свежий, который через месяц-другой может покрыться трещинами или вообще обрушиться, а простоявший в целости не менее трех лет.

Константин уже начал подумывать о том, что в подвале можно устроить сауну для ночных гостей и для себя тоже, подав это официально как заботу о сотрудниках. Действительно — после напряженной работы так славно расслабиться в душистом банном тепле… На самом деле никому из сотрудников эта сауна нафиг не нужна, им бы бежать скорее на другую работу или по личным делам, но повод годный и свободное помещение как раз имеется. У прежнего руководства было заведено сваливать в подвал всякую рухлядь, как списанную, так и ту, которую еще не успели списать. Константин в первый же месяц своего главврачества организовал вывоз хлама на свалку (разумеется, за счет завода) и стал обладателем нескольких пустых комнатушек. Есть и куда земляков поселить, и где сауну устроить… Да и комнату релаксации было бы неплохо завести. Уютные диваны, приглушенный свет, тихая расслабляющая музыка… О, да за сауну и комнату релаксации можно будет спокойно поднять арендную плату тысячи на две — мамка согласится. А чем больше дохода, тем раньше можно будет переехать в свою квартиру. Съемное жилье, каким бы оно ни было, это все же не свое, да и обходится недешево. А траты, по сути, напрасные — отдал да забыл.

Подумав, Константин решил начать с комнаты релаксации. Если начинать с сауны, то после на комнату релаксации денег не дадут. Скажут — сауна у вас есть, в ней и расслабляйтесь. Генеральный директор — тот еще скряга, даже с учетом хороших отношений, приходилось клянчить каждую копейку. Такой уж человек, тупой куркуль по натуре. Получать любит, а давать — нет, даже если речь идет не о своих кровных, а о казенных деньгах. А вот при наличии комнаты релаксации вполне можно заводить речь о сауне. Опять же Шарифа Насировича этой идеей можно увлечь. Он постоянно переживает, что живот в последнее время начал расти, как на дрожжах, а сауне народная молва приписывает чудесные похудательные свойства. На самом деле в парной не жир из тела выходит, а вода, но народу главное, чтобы после баньки весы показали на килограмм меньше…

Константин был настолько доволен своей нынешней должностью и собой в этой должности, что начал думать о уходах из Центра эндокринологии и минфиновской поликлиники без сожаления и обиды. Что с того, что провидению было угодно привести его к счастью кривой дорожкой? Главное, что привело, за что ему рахмат боку и десять спасибо сверху, как говорили в Самарканде. Было дело — набил пару шишек, но, заодно, и опыта поднабрался. Короче говоря, все хорошо, что хорошо кончается.

Квартиркой бы еще обзавестись поскорее…

Одним из преимуществ амбулаторной работы является отсутствие ночных звонков, это вам любой медик скажет. Самому Константину вообще никто никогда не звонил по ночам, но частенько звонящие спрашивали прежних жильцов или ошибались номером. Когда он обзавелся мобильным телефоном (спасибо родному заводу и лично Шарифу Насировичу, включившему главного врача медсанчасти в нужный список!) то на ночь стал отключать городской телефон и спал с тех пор совершенно спокойно, так как по мобильному левых звонков не было.

Накануне секретарша генерального директора сообщила Константину о том, что в ближайшее время планируется внезапное учение по гражданской обороне. Извольте проверить наличие средств индивидуальной защиты и предупредите сотрудников. «Они там совсем охренели, что ли?» подумал Константин, разбуженный телефонным звонком в половине пятого утра. Но лучше бы уж в это время объявили тревогу, чем случилось то, что случилось.

— Мужик умер! Совсем! Лежит на поле́ кинекалаги́чески кабинет! Джаля́би[24] уехали! Ему оставили! Лола говорит подвал нести надо… — захлебывался от волнения Пулат.

— Кто умер? — не понял Константин.

— Мужик! Толстый! С Аня и Неля приехал! Чито делат?

— Оставь все, как есть, я сейчас приеду! — велел Константин и начал лихорадочно одеваться.

По пустой утренней дороге долетел до медсанчасти за пару минут. Перед тем, как выйти из машины, медленно сосчитал в уме до десяти и обратно, чтобы успокоиться — начальник всегда должен казаться спокойным и уверенным, иначе его уважать не будут.

При виде трупа, раскинувшегося в вольготной позе на полу кабинета гинеколога, медленный счет пришлось повторить.

— Он голый был, в одних носках, но мы его одели, — доложила Лола, бывшая в семье за главную (весьма нередкий, к слову будь сказано, расклад в восточных семьях). — А то неприлично. Чужой человек и голый!

— Ну и зря одели! — ответил Константин. — Раздевайте обратно! Догола!

Взяв у Пулата фонарик, Константин внимательнейшим образом осмотрел тело умершего, не обойдя вниманием ни кожные складки, ни межпальцевые промежутки, ни ушные раковины, но так ничего и не обнаружил. Губы синюшные, возраст на вид между пятидесятью и шестидесятью, лишнего весу килограмм тридцать пять, а то и все сорок… Одно из двух — или сосуд в мозге лопнул, или инфаркт миокарда. Впрочем, может быть и третий вариант — тромбоз, но это уже не столь важно. Важно, что смерть ненасильственная. Переоценил мужик свои силы, переусердствовал в развлечениях и создал людям проблемы. Девки тоже хороши — сразу же слиняли… Впрочем, а что еще им было делать и зачем они тут нужны?

Константин отметил в уме, что девки попались честные — не позарились ни на толстое обручальное кольцо, ни на печатку с крупным красным камнем, явно — натуральным рубином, ни на ролекс, болтавшийся на левом запястье (руки у толстяка были худыми, астеничными). Бумажник, конечно, выпотрошили, оставив в нем несколько мелких купюр, но украсть у клиента деньги в этой среде грехом не считается.

— Значит так! — сказал Константин, когда покойник снова был одет. — Сейчас мы вынесем его во двор и положим у скамейки. Расклад такой — я сегодня приехал рано… — «потому что что надо подготовиться к учениям», мысленно добавил он. — …и увидел лежащего на земле человека. Когда я убедился в том, что человек мертв, то вызвал милицию. Вы ничего не знаете, ничего не видели и ничего не слышали. Пулат ночью дежурил, то есть спал в своем закутке, а Лола заработалась допоздна и потому решила переночевать в коридоре на банкетке. Про свою подвальную квартиру милиции говорить не нужно. Вам все ясно?

— Ясно, ясно, — вразнобой закивали оба. — Ничего не знаем, никого не было.

— На куска́ будут резать — больше ничего не скажу! — добавил Пулад, горделиво посмотрев на жену — вот какой я у тебя батыр!

— Если все пройдет гладко, то получите двести долларов премии, — пообещал Константин.

В принципе, им за глаза было бы достаточно и сотни, но в таких делах лучше переплатить — крепче рты на замке держать станут.

С милицией проблем не возникло. Приехали, побеседовали с Константином и Пулатом, вызвали труповозку и отбыли. Если смерть на скамейке и вызвала вопросы, то явно не к медсанчасти, которая по ночам не работала. Проблемы возникли там, откуда их Константин совсем не ожидал. На следующий день к нему в кабинет явилась Лола и сказала:

— Двести долларов за такое дело мало, Константин Петрович, очень мало. Мы хотим две тысячи. Для вас это небольшие деньги.

— А я хочу Орнеллу Мутти и Ким Бэсинджер! — ответил Константин, с трудом поверивший своим ушам. — И что с того?

— Я не знаю, чего вы хотите, но мы хотим две тысячи долларов, — повторила Лола, глядя на Константина своими бесстыжими глазами-щелочками. — Если — нет, то мы все расскажем милиции. Я не просто так говорю, вы не думайте. У меня доказательство есть.

— И какое же? — ехидно поинтересовался Константин. — Слова Пулата? Да кто вам поверит?

— У меня документ есть, — с достоинством сказала Лола; она вообще держалась сейчас независимо и даже нагло, без прежнего услужливого подобострастия. — Удостоверение помощника депутата Государственной думы. Пыжненский его фамилия, а зовут Дмитрием Рудольфовичем.

— Покажи! — потребовал Константин.

— Я же не дура, Константин Петрович, — Лола обнаглела настолько, что позволила себе осклабиться, показав двойной ряд золотых зубов. — Я покажу, а вы отберете. Я лучше в милиции покажу, а пока спрятала в таком месте, где вы не найдете.

«Знаю я это место, — подумал Константин. — Где тебе еще прятать, как не в своей каморке? Небось под матрацем лежит».

— Нехорошо ты поступаешь, Лола, — укоризненно сказал он. — Я вас принял, работой и жильем обеспечил, заботился о том, чтобы вы хорошо зарабатывали…

— Вы о себе заботились, — возразила Лола. — Нашли двух рабов за копейки и думали, что птицу счастья за хвост поймали.

Пулат был харипом, кишлачной деревенщиной, а Лола училась в русской школе, а после окончила педагогическое училище. Акцент у нее слышался, узбеки редко когда могут полностью от него избавиться, но выражалась она на русском вполне литературно, даже с аллегориями.

Константину никогда прежде не приходилось сталкиваться с шантажом, но из книг и фильмов он знал, что шантажисты никогда не ограничиваются одной подачкой, а стремятся выдоить свою жертву досуха.

— Хорошо, я дам деньги в обмен на удостоверение, — закинул удочку Константин.

— Удостоверение останется у меня! — жестко ответила Лола. — Так спокойнее.

— А, может, его вообще нет? — предположил Константин, внимательно наблюдая за выражением лица шантажистки. — Может, ты мне просто голову морочишь? Хочешь бабла по легкому срубить…

— Я вам завтра покажу ксерокопию, — пообещала Лола после небольшой паузы. — А послезавтра вы отдадите деньги. Договорились?

— Сначала покажи, — ответил Константин и не отказал себе в удовольствии сделать грубый выпроваживающий жест правой рукой, который в Средней Азии соответствовал русскому посылу на три веселые буквы.

Ксерокопировальных аппаратов в медсанчасти было два — в бухгалтерии и в приемной главного врача. Дверь бухгалтерии на ночь опечатывалась, уборка там проводилась только днем, под присмотром кого-то из сотрудников. Ничего такого, просто у главного бухгалтера Нины Лазаревны был пунктик по поводу конфиденциальности документов.

Перед тем, как уехать домой, Константин оставил в лотке аппарата, стоявшего в приемной ровно пятьдесят листов бумаги (пересчитал для надежности дважды). Утром в лотке лежало сорок семь листов — запасливая Лола сделала три копии. Одну предъявила ему, а две оставила на всякий случай. Хрен с ними, с копиями, важно было убедиться в том, что удостоверение реально существует.

— Ай-ай, — сказал Константин, разглядывая ксерокопию. — Как нехорошо в карманах у покойника шарить… А ничего, что вы мне его на улицу выносить помогали?

Но у Лолы были заготовлены ответы на все вопросы.

— Мы его не выносили, Константин Петрович. Мы с Пулатом крепко спали, пока нас милиция не разбудила. А удостоверение я нашла потом, когда убиралась в кабинете гинеколога…

— Все равно нехорошо получается… — Константин изо всех сил постарался изобразить смятение, следуя узбекской пословице, которая гласила что врага лучше душить подушкой, чем арканом — так меньше подозрений и опасений. — Ладно, завтра привезу деньги.

— Две тысячи долларов! — строго напомнила Лола. — Торговаться не будем!

Торговаться действительно не пришлось, потому что спустя полтора часа в медсанчасть явились два знакомых опера из местного отделения, вызванные звонком Константина. Найдя под матрацем (в этом Константин не ошибся) удостоверение, доблестные стражи правопорядка задержали Лолу с Пуладом по обвинению в хищении документа и денег из бумажника покойного помощника депутата. С двумя штуками баксов все равно пришлось расстаться — их Константин передал операм за то, чтобы больше не встречаться с Лолой и Пулатом. Судя по тому, что ни на допросы, ни на суд, его не вызывали, дело было спущено на тормозах (и не задаром), но Константина не волновало торжество справедливости, тем более что никакой справедливости на свете никогда не существовало и существовать не будет, ее выдумали идеалисты. Важно было решить проблему, избавившись от шантажистов раз и навсегда.

Мамка долго уговаривала Константина продолжить сотрудничество и даже была готова взять на себя расходы по ликвидации последствий, но так ничего и не добилась. Раз уж пошло наперекосяк, то нечего и продолжать, а, кроме того, стражи правопорядка могли взять медсанчасть на заметку. Чего доброго, нагрянут посреди ночи… Чур нас, чур!

С земляками, будь то узбеки или таджики, больше связываться не хотелось. Но свято место, как известно, долго пустовать не может. Несколько дней медсанчасть прожила без дворника и охранника, а затем Константин нанял другого «многостаночника» — коренного москвича в шестом поколении, интеллигентного инженера-электрика Сергея Владимировича, у которого были однокомнатная квартира, дочь-восьмиклассница и непримиримые противоречия с супругой, вынуждающие его искать пристанища на стороне.

— Какое дело загубили! — сокрушался Лешка при каждой встрече. — Радости было — мешок!

Глава девятая

Три блюда из одной курицы

Соседкам, которые при приготовлении обеда бу́хали в кастрюлю всю курицу целиком, бабушка объясняла, что из одной курицы можно приготовить целых три блюда, а не одно.

— Ну что же вы рубите тушку напополам? — удивлялась она. — Разделывать надо с умом! Первым делом вырежьте окорочка и разделите каждый по суставу на голень и бедрышко. Затем отделите крылышки, срежьте с них кончики, а под конец вырежьте грудку, двумя бескостными кусочками. Вроде бы вся курица на месте, верно? Но у вас остался скелет и кончики крыльев. Того мяса, что на них, хватит на литр хорошего бульона, а это четыре тарелки супа! Вот вам одно блюдо! Из грудки можно сделать отбивные или нарезать ее на кусочки и потушить с овощами — вот вам второе! Проблема с обедом решена, но у вас остались голени, бедрышки и крылышки, которые завтра можно пожарить или потушить! При правильном подходе одной курицы хватает семье на два дня!

В Москве Константин этого замечательного правила не соблюдал. Когда с деньгами было туго, на курицу вообще не засматривался, а как только завелась в кармане копейка, натирал тушку чесноком да перцем, заворачивал в фольгу и запекал в духовке. На более сложные рецепты его не хватало, да и вообще стоять у плиты он не любил, а получалось очень вкусно и сытно. Духовка — идеальное устройство для человека, не склонного обременять себя готовкой. Сунул — достал. Главное вовремя достать, пока еда в уголь не превратилась.

Соблюдать не соблюдал, но помнить помнил и использовал выражение «три блюда из одной курицы» когда хотел подчеркнуть, что из всего нужно извлекать максимальную пользу.

— Ну что у нас творится, дорогие мои сотрудники? Каждый думает только о себе! Куда это годится? При таких делах мы с вами скоро по миру пойдем. Возьмем, к примеру, Алексея Евгеньевича. За прошедший месяц у него четырнадцать случаев монотерапии…

Вообще-то «монотерапией» называется лечение с помощью одного лекарственного препарата, но Константин называл так лечение пациента у одного-единственного врача.

— Мужчин нужно было направить к урологу, а женщин — к гинекологу. Кроме того, всем, кто пришел колоться иголочками, невропатолога посетить сам Бог велел. Я вам тысячу раз говорил, Алексей Евгеньевич, что из одной курицы нужно готовить три блюда, а не одно! Говорю вам перед коллективом, что на премию в этот раз можете не рассчитывать. А если подобное повторится, нам придется с вами расстаться. На один или на два случая в месяц я могу закрыть глаза, но не на четырнадцать!

Рентгенолог Байталов, на досуге развлекавшийся выжиганием по дереву, преподнес Константину к дню рождения деревянное панно со схемой правильной разделки куриной тушки и витиеватой надписью поверху: «Три блюда из одной курицы». Константину подарок понравился, и он повесил его в кабинете. Теперь вместо чтения нотации нерадивым сотрудникам можно было просто ткнуть большим пальцем за плечо — очень удобно. А на досуге можно развернуться в кресле и полюбоваться на тонкую работу, по манере исполнения напоминавшую средневековую гравюру. Байталов был еще одним подтверждением старой истины, гласившей, что талантливый человек талантлив во всем. Ну что, если вдуматься, может сделать полезного рентгенолог, который только описывает снимки, сделанные по назначению других врачей? Ан нет! Всюду, где только было можно (и нужно), Байталов находил повод для назначения дополнительного просвечивания и почти всем рекомендовал контрольные снимки. «Все нужно наблюдать в динамике!», назидательно говорил он, потрясая в воздухе толстым пальцем. Пациенты млели и проникались. А когда нужно было увеличить нагрузку рентгенологического кабинета для того, чтобы списать побольше пленки и реактивов, Байталов спускался в регистратуру, садился в дальнем закутке возле открытой форточки и шаманил с амбулаторными картами. Удаленного расположения и наличия постоянного притока свежего воздуха требовали особенности байталовского пищеварения. То ли поджелудочная у него барахлила, то ли с кишечной микрофлорой не все было в порядке, но периодически Байталов беззвучно выпускал в атмосферу крайне зловонные выхлопы. С таким свойством только рентгенологом и работать, ведь снимкам запахи до лампочки. Глядя на Байталова, Константин часто вспоминал своего соседа по общежитию — одного поля ягоды, «газовики».

Пленка и реактивы стоят не так уж и дорого, но без копейки рубля не бывает. Десять процентов от стоимости закупки возвращались наличными — семь процентов доставалось Константину, а три процента получала главный бухгалтер. Если закупка производится по завышенным ценам, то волей-неволей приходится делиться с главбухом. Опять же — объемы большие. Из-за производственной специфики сотрудникам дважды в год проводилось флюорографическое исследование. Завод огромный, народу много, да вдобавок доктор Байталов часто назначает уточняющие рентгенснимки. Разумеется, на ремонте или на закупках дорогостоящей аппаратуры можно заработать гораздо больше, но эти праздники души и именины сердца случаются редко, а расходные материалы закупаются постоянно. Как говорится, лучше сорок раз по разу, чем ни разу сорок раз.

То ли Константину просто нравилось байталовское панно, то ли ему было приятно лишний раз вспомнить бабушку, но любовался он подарком часто. Возможно, что дело было и не в панно, а в том, чтобы повернуться спиной к рабочему столу и всему кабинету в целом, чтобы отрешиться от рутинной суеты и подумать о чем-то хорошем, например — о ласковых губах и нежном язычке медсестры кабинета функциональной диагностики Сваталовой. Во время очередной медитации внутренний голос сказал: «Других учишь, а сам так не делаешь — кладешь откат в карман и считаешь, что это все».

— Чоки-чоки, чоки-чок, я у мамы дурачок! — сказал вслух Константин и развернул кресло обратно к столу.

Со следующего дня оптовые цены на рентгеновскую пленку и реактивы для ее обработки выросли на тридцать процентов. Соответственно увеличился и откат. На всякий случай, Константин заготовил объяснение для руководства: фирма, с которой мы работаем, является надежным, проверенным временем, поставщиком; у них всегда есть в наличии все, что нам нужно и все товары отличного качества. Если сравнивать прежний откат с бульоном, приготовляемым из скелета, то новый стал условными отбивными.

Очередную байталовскую премию Константин увеличил на пятьдесят процентов против обычного. Когда Байталов явился благодарить, Константин сказал, что премии могут быть и больше, но для этого нужно увеличить расход пленки и негативов как минимум вдвое. Не на деле, разумеется, а только на бумаге. Байталов дернул себя за ус и ответил, что можно и втрое, и даже вчетверо, но для этого нужны дополнительные ставки врача и техника, иначе у проверяющих могут возникнуть вопросы по поводу того, каким образом «фотографы» справляются с таким объемом работы.

— Вы мне сначала покажите, что изнемогаете от непосильного труда, — сказал Константин, — чтобы у меня было основание для обращения к верхам. А я вам под это дело полную реорганизацию организую, вплоть до приобретения томографа.

Томограф был заветной мечтой Константина. Откат с закупки — ах! Стоимость обследования — ух! Да и престиж клиники, имеющей такой аппарат, возрастает неимоверно. Купит томограф завод, а пенки с него будет снимать ООО «Авиценна» — чем плохо?

Однако в заоблачных горних высях эту идею пока что отвергали — не выёживайтесь больше положенного, а если кому и нужно томографическое обследование, то направляйте в восемьдесят третью медсанчасть на Красногвардейскую. Однако там была длиннющая очередь и направлять можно было только сотрудников завода. Константин попробовал было порешать вопрос в других местах — мы вам клиентов, а вы нам бонус, — но томографисты, из-за высокой востребованности их услуг, были совершенно невменяемыми. Какой бонус? О чем вы? Можете не направлять — люди сами к нам придут, никуда не денутся. Ну разве можно сотрудничать с такими безбашенными уродами?

Излишки Константин возвращал продавцу, получая за них половину стоимости наличными и этим доходом ни с кем не делился — премии Байталову выплачивались из общего фонда. Периодически кто-то из сотрудников начинал выступать по этому поводу, ведь как ты ни скрывай свои доходы, а люди все равно о них узнают — то в расчетный квиточек глазенапа запустят, то бухгалтер проболтается. После третьего выступления Константин толкнул на очередном собрании пламенную речь на тему «кто больше работает, тот больше получает», а заодно напомнил подчиненным о профессиональных рисках рентгенологов. Человек ежедневно рискует жизнью, подвергается облучению, не щадя живота своего, а вы ему копейкой в глаза тычете?! Как вам не стыдно! Окулист Меркулова, та еще дура, вякнула, что облучению подвергаются не врачи, а техники. Константин не стал пускаться в дискуссию — какой смысл бисер перед свиньями метать? Но после собрания в его кабинете состоялся разговор, по итогам которого Меркулова дрожащей рукой написала заявление об увольнении по собственному желанию и обильно окропила его своими крокодильими слезами. А как иначе? Иначе никак нельзя. Сегодня спустишь одному, а завтра все выступать начнут. Все революции начинаются с нескольких оборзевших индивидуумов, которым своевременно не настучали по ушам.

Практику максимального завышения закупочных цен и возврата излишков Константин распространил на все, что только можно. Разумеется, возиться с возвратом хлорной извести не имело смысла, поэтому на дешевых материалах можно было заработать только завышая их закупочную цену. Что поделать — не из каждой курицы можно приготовить три блюда. Но и два хорошо, да и одно лучше, чем ничего.

Неожиданно возникли осложнения с Никой, которая прежде не глядя подписывала все бумаги, которые ей полагалось подписывать как соучредителю ООО «Авиценна». Она вдруг начала вчитываться и задавать ненужные вопросы, главным из которых был вопрос о причитающихся ей выплатах.

— С какого дуба ты рухнула? — грубовато поинтересовался Константин. — Во-первых, я ежемесячно выдаю тебе кругленькую сумму…

— Это алименты на ребенка! — возразила Ника.

— Но даю я деньги не Марианночке, а тебе! — парировал Константин. — К тому же для алиментов эта сумма слишком… хм… хороша. Можешь считать, что половину ты получаешь за свои автографы. Примерно по двести долларов за одну подпись. И ты еще чем-то недовольна? Что же касается выплат соучредителям, то до этого вряд ли когда-то дойдет. «Авиценна» дышит на ладан, еле сводит концы с концами. Какие могут быть выплаты? Короче говоря, бери, что даю, и будь признательна. Бу́пти-му̰́пти?[25]

— Как же я ненавижу эти твои восточные словечки! — страдальчески вздохнула Ника.

А ведь когда-то ей эти словечки нравились, даже сама выучила «мен сени́ севама́н».[26] Времена меняются и люди тоже меняются, причем чаще всего — в худшую сторону. Обидно-досадно. Ну ладно…

— И вообще я не люблю, когда со мной так разговаривают! — завелась Ника. — Что это такое: «бери и будь признательна»?! Я тебе что — рабыня?! Интересно, если я захочу продать свою долю, то сколько я за нее получу? У меня же, насколько я понимаю, контрольный пакет — тридцать четыре процента?!

При основании Фирмы Константину выделили тридцать четыре процента, потому что сто на три совсем ровно не делится. «Это все условности, — сказал Шариф Насирович, — а если оборзеешь, то мы тебя вдвоем с генеральным задавим нашими шестьюдесятью шестью процентами. Да и без них задавим, мы такие». Вроде бы пошутил, душа-человек, но с подтекстом. Восточные традиции предписывают о незначительном разглагольствовать подолгу, а значительное преподносить словно бы мимоходом.

«Вот из этой курицы три блюда не приготовишь, — думал Константин, глядя на беснующуюся Нику. — Сорок пять кило костей, а все остальное — нервы и ярость. Что можно приготовить из ярости? Разве что какой-нибудь убойный яд?».

«Не упрощай! — одернул внутренний голос. — Всякое лыко в стро́ку. Она хочет продать свой пай? Приготовь из этого новое блюдо!».

Вообще-то, если уж говорить начистоту, Константин не был доволен текущим положением дел с «Авиценной». Изначально предполагалось, что заводская администрация в лице гендиректора-соучредителя станет тоннами прокачивать через фирму бабло через, для чего, собственно, «Авиценне» и понадобился подставной генеральный директор. Но на деле все вышло иначе — деньги через фирму не качались, потому что якобы нечего было качать. Генеральный директор объединения вещал о том, что финансирование урезают нещадно и за каждой копейкой наблюдают в бинокль, но у Константина сложилось другое впечатление — есть у мужика более выгодные «насосы», где не надо делить прибыль на троих, вот он ими и пользуется. А без этой прокачки теряла смысл не только идея найма подставного генерального директора, но и сама идея существования «Авиценны». За год пребывания в должности главного врача Константин освоился настолько, что мог обходиться и без фирмы-партнера. А какой в ней смысл, скажите пожалуйста, если у медсанчасти есть право оказывать коммерческие услуги? Если уж говорить начистоту, то ему было абсолютно безразлично, какой именно кассовый аппарат скручивать по вечерам в сторону уменьшения выручки — «фирменный» или «казенный». Да и вообще, если кто в этой затее рисковал и подставлялся всерьез, так это главный врач медсанчасти, а не генеральный директор «Авиценны». И еще… Впрочем, можно не растекаться мыслью по древу, а просто сказать, что от «Авиценны» пора было избавляться и создавать собственную фирму, на которую можно будет пока что перекинуть какую-то толику имущества, а впоследствии и всю медсанчасть целиком. Учредителем стать самому и самому же быть генеральным директором, но при этом нанять кого-то в коммерческие директоры с правом заключения договоров, чтобы не подписывать их с самим собой, то есть с главным врачом Константином Петровичем Ива́новым. Наемный коммерческий директор, в случае чего, вышибается моментально, так что проблем от него не будет.

Что мое, то свое, а что наше, то ничье. Бизнес надо брать в свои руки и к чертям собачьим любых партнеров-компаньонов! Мысль хорошая, только как бы ее реализовать? Особенно с учетом того, что оба партнера стоят выше на иерархической лестнице…

Но даже из тощей курицы хочется приготовить несколько блюд. Спасибо бабушке, настроившей ум внука на правильную волну.

— Моя бывшая совсем сбрендила, — пожаловался Константин Шарифу Насировичу. — Грозится продать свою долю в «Авиценне» кому-то постороннему и вообще ведет себя неадекватно.

— Надо объяснить, как нужно себя вести, — посоветовал Шариф Насирович. — Мужчина отвечает даже за бывшую жену, особенно если он ее рекомендовал в дело.

— Пробовал объяснять, но не получается, — Константин сокрушенно вздохнул и развел руками. — Жестко с ней разговаривать не могу. Как-никак бывшая жена, мать моей дочери, а по хорошему она не понимает… Но я не об этом хотел с вами поговорить, а об «Авиценне». Честно говоря, я не вижу смысла в существовании нашей общей фирмы. Зачем она вообще нужна? Ваше покровительство обеспечивает мне полную свободу действий. Дайте мне несколько ставок, для того чтобы я перевел сотрудников «Авиценны» в медсанчасть, и мы закроем фирму без какого-либо ущерба. То, что вам причитается, вы все равно будете получать.

— Это только слова, а как соучредитель я имею юридическое право на треть доходов, — заметил Шариф Насирович. — Так надежнее и спокойнее.

— Никаких официальных белых доходов, на которые вы могли бы претендовать как соучредитель, у «Авиценны» сроду не было, — возразил Константин. — Ваше спокойствие основывается на моей вменяемости. Я прекрасно понимаю, что как только я перестану соблюдать свои обязательства, так сразу же лишусь своей должности. Все рычаги в ваших руках. Зачем вам «Авиценна»? Чтобы бухгалтеру платить и этому алкашу Тимошину?

— Папа не поймет! — Шариф Насирович закатил глаза и покачал головой. — Он вообще не любит никаких перемен. Распсихуется и выгонит тебя.

«Папой» на заводе называли генерального директора, который любил к месту и ни к месту вставлять: «я вам как отец, а вы мне как дети». Как говорится, избавь нас судьба от таких отцов, а от прочих бед мы как-нибудь сами избавимся. Хорош отец, у которого зимой снега не выпросишь!

— Распсихуется он если очередной ясак не получит, — возразил Константин, — а с этим проблем не будет. Давайте все упростим во славу Уильяма нашего О́ккама.

— Кто такой? — нахмурился Шариф Насирович. — Сектант какой-нибудь вроде Хаббарда?

— Монах-философ четырнадцатого века, — пояснил Константин. — Учил не создавать лишнего и вообще не усложнять.

«Покупка» была простой, как рецепт бутерброда с колбасой, но оба начальника не почуяли подвоха. Генеральный директор объединения, подготовленный заранее Шарифом Насировичем, удостоил Константина пятиминутной аудиенции, в ходе которой дал согласие на закрытие «Авиценны».

— Вам виднее, — сказал он, снисходительно улыбнувшись. — Главное, чтобы дело не страдало. Дополнительные ставки я для вас выбью, невелика проблема, вы только письмо напишите…

— Значит, насчет ставок я могу быть полностью спокоен? — уточнил Константин.

Этот вопрос был частью гениального тайного плана.

— Да! — кивнул генеральный и повторил. — Главное, чтобы дело не страдало.

«Главное, чтобы ты бабло приносил», перевел в уме Константин и мысленно потер руки — дело сладилось!

Передавая разговор с Папой Шарифу Насировичу, Константин подчеркнул, что проблем со ставками быть не должно — так сказал фараон.

— Никаких проблем не будет! — обнадежил непосредственный начальник. — Сейчас с этим делом посвободнее стало, не то, что в прежние времена. Можно комбинировать. Грубо говоря, можно сократить одного карщика на складе и взять на его место медсестру. Работай спокойно, не дергайся. Все будет джуда́ яхши́!

Джуда́ яхши́ так джуда́ яхши́. Как и ожидалось, всех «нетрадиционалистов» пришлось оформить терапевтами, потому что игольщикам да травникам, не говоря уже о гомеопатах, в ведомственном медицинском учреждении делать нечего. Константин изображал трепыхание, напоминал, что ему обещали отсутствие проблем со ставками, и слышал в ответ: «проблем нет, но таких специалистов мы официально нанимать не можем, сам должен понимать».

— Но вы же говорили, что сейчас стало свободнее, — мягко упрекнул он Шарифа Насировича. — Если карщика можно в медсестру превратить, то почему нельзя вместо терапевта нанять иглотерапевта или гомеопата? Это же разрешенные виды деятельности!

Косил под дурака, можно сказать — под идиота, но начальство приняло все за чистую монету. Кто там из великих актеров сказал, что важно не то, что говорить, а как говорить?

После того, как ООО «Авиценна» прекратило существование, Константин сделал то, о чем прежде даже подумать не мог — отправил на самого себя кляузу в Федеральное управление медико-биологических и экстремальных проблем при Минздраве, которому по медицинской линии подчинялась медсанчасть. Так мол и так, удивительные дела творятся в благословенной медсанчасти завода «Гроза». Главный врач Константин Петрович Ива́нов принимает на работу шарлатанов вроде гомеопата и иглотерапевта, оформляя их на ставки врачей-терапевтов. Прошу принять меры, а подписываться не подписываюсь, так как до пенсии мне остались считанные месяцы и хочется доработать их спокойно.

Кляуза была распечатана на принтере, а считанные месяцы дорабатывало до пенсии трое сотрудников — выбирай любого на роль кляузника!

Ожидая высокую комиссию, Константин подчистил все хвосты и подтянул все гайки, чтобы ему смогли предъявить только один грех — вольное обращение со ставками. Шарифу Насировичу пару раз, вроде как мельком-мимоходом, пожаловался на то, что на душе у него неспокойно из-за махинаций с этими треклятыми ставками. Подготовил, так сказать, почву и стал ждать урожая.

«Урожай» оправдал прогнозы — пропесочили как следует, пригрозили всеми мыслимыми карами, но не сняли. Константин искренне каялся, даже пару раз кулаком себя в грудь стукнул, ежедневно накрывал проверяющим роскошную поляну в своем кабинете, а главной проверяющей, тощей въедливой глисте с глазками-буравчиками, келейно вручил тридцать новеньких портретов Бенджамина Франклина, которого многие люди незаслуженно считают одним из президентов Соединенных Штатов. Шариф Насирович со своей стороны тоже предпринял кое-какие смягчающие меры, поскольку отчасти чувствовал себя виноватым во всей этой катавасии.

Когда пронесло и все облегченно вздохнули, Константин поставил своих деловых партнеров перед фактом — без «нетрадиционалистов», которые давали нешуточную прибыль и, кроме того, отчаянно левачили, ежемесячный ясак уменьшается на шестьсот пятьдесят баксов. Для каждого. Увы, но таково селяви, как говаривал писатель Сергей Довлатов.

Шариф Насирович выслушал плохую новость с присущей азиатам выдержкой, только головой покачал, да языком поцокал — ай, как нехорошо. А Папа устроил форменную истерику — брызгал слюной, топал коротенькими ножками и орал, что Константин сам предложил избавиться от «Авиценны», а теперь… И через две фразы на третью вставлял такие многоэтажные обороты, что хотелось взять ручку и записывать. Особенно понравилось Константину выражение «дерьмо недотраханной поебешки». Что это за субстанция такая? Черт ее знает…

Когда генеральный директор угомонился, Константин крайне вежливо, с поистине елейной мягкостью напомнил, что ему обещали полный карт-бланш со ставками. Ну, бывает такое — не поняли люди друг друга. Но лично он все понимает правильно, за место свое держится обеими руками и совсем не хочет выглядеть дерьмом недотраханной поебешки. Он вообще очень сознательный и деликатный человек. Например — откупился от комиссии шестью тоннами баксов, но до сих пор ни разу не упомянул об этом и не попросил высокоуважаемых партнеров поучаствовать в расходах. Почему? Да потому что мои проблемы — это мои проблемы. Если вы изволите так гневаться, то успокойтесь пожалуйста. Я решу эту проблему самостоятельно.

— Да! Именно самостоятельно! — генеральный назидательно поднял вверх указательный палец. — Нас с Шарифом Насировичем к этому делу прошу не привлекать. Сами набедокурили — сами и разбирайтесь. Главное, чтобы дело не страдало!

Дело не пострадало. Изображая глубокое раскаяние и вселенскую скорбь, Константин покрыл недостачу в дачках из своей доли. Виноват — так отвечу, настоящие мужики иначе не поступают. Самым трудным было прятать ликование под маской вселенской скорби. А генерального за его «нас к этому делу прошу не привлекать» просто расцеловать хотелось.

Не привлекая партнеров, Константин достал из рукава заранее учрежденное ООО «КонПИ», название которого было образовано от его имени, заключил договор с коммерческим директором фирмы Вероникой Вышеградской и взял под крылышко всех «нетрадиционалистов», которые несколько дней провисели неприкаянными между небом и землей. Крэкс, фэкс, пэкс — у нас снова секс!

Когда Шариф Насирович забыковал — чё, мол, за дела? — Константин объяснил ему, что другого решения проблемы у него не было и напомнил, что начальственные партнеры сначала подвели его под монастырь (давайте уж будем называть вещи своими именами), а затем оставили один на один с проблемой. «Бачили очі, що купували? Їжте, хоч повилазьте!», как говорила в подобных случаях бабушка, перенявшая немного украинской речи от своего отца. Ответственный главврач решил проблему, не напрягая никого из партнеров и не ущемляя ничьих интересов. Какие тут могут быть вопросы? Аплодисментов от вас никто не ждет, но и мозг не сверлите.

Поморщились — и съели, потому что крыть было нечем.

Нике вся эта история была подана в следующем виде. Твоя взбалмошность, дорогая бывшая, привела к ликвидации фирмы, в которой ты была соучредительницей. Почему? Да потому что я не склонен рисковать попусту и делать ставки на хромых лошадей! Мало ли что тебе еще в голову взбредет? Но ты — моя первая бывшая жена и мать моей ненаглядной дочери. Несмотря ни на что, я тебя люблю и хочу тебе добра. Поэтому вместо утраченного соучредительства я предлагаю тебе синекурную должность коммерческого директора в моей (моей и только моей!) новой фирме. Но смотри не разочаруй меня!

— Я тебе и вправду небезразлична?! — ахнула Ника. — Ты не шутишь?

— Когда я говорю о делах, то не шучу, а когда шучу, то не говорю о делах, — ответил Константин.

Разговор происходил в Никиной квартире, которая давно уже нуждалась в ремонте. Так и подмывало спросить, почему папочка-прораб не отремонтирует квартирку своей дочурки, но Константин был выше мелочного ехидства. Чем ехидничать, проще самому ремонт оплатить, чтобы Марианночке не приходилось бы глядеть на облупившуюся штукатурку и потертые обои.

— Может ты по мне соскучился? — Ника посмотрела на Константина тем томно-проникновенным взором, который когда-то сподвигал его на пылкие безумства. — Ты скажи…

— Соскучился, — соврал Константин, потому что ничего другого нельзя было ответить. — Но нам не стоит разжигать погасший костер. Это будет неправильно и приведет к осложнениям. У каждого из нас своя жизнь…

— И общий ребенок! — напомнила Ника, словно бы случайно распахнув свой блескучий атласный халатик.

«Настоящий джентльмен никогда не скажет даме «нет» вспомнилось из какого-то анекдота. Константин рывком сдернул с Ники халат и взял ее не сходя с места — прямо на кухонном столе. Удовольствие получил, но далеко не такое феерическое как раньше.

«Вот тебе и третье блюдо — нежданный перепихон, — заметил внутренний голос, когда Константин застегивал «молнию» на джинсах. — Все дело не в курицах, а в нашем мышлении».

Тут уж он был стопудово прав, не поспоришь.

Глава десятая

Предложение, от которого невозможно отказаться

Сладкоречивые посланцы страховых компаний приходили часто, бывало, что и по несколько в день. Напустив на себя умный вид, они объясняли Константину, как ему повезло и красочно расписывали преимущества сотрудничества с их самой замечательной страховой компанией, занимающейся таким выгодным бизнесом, как добровольное страхование населения. Медсанчасть у вас, конечно, неплохая, иначе бы мы к вам и не пришли, но один, как известно, в поле не воин. Много ли бабла нарубите вы в одиночку? С гулькин фиг! Но если вы начнете сотрудничать с нашей стремительно растущей страховой компанией и сделаетесь частью нашего коммерческого предложения, то золотые горы станут для вас будничным явлением. Мы обеспечим вам такой приток клиентов, о котором вы даже мечтать не могли! А в случае чего — поддержим, ведь мы своих не бросаем! Короче говоря, вот вам образец договора. Чем раньше его подпишете, тем раньше озолотитесь!

Константин вежливо дослушивал до конца — надо же уважение проявить, если человек к тебе пришел с благими вестями! — и отвечал, что лично он не имеет ничего против, но высшее руководство запретило работать по системе добровольного медицинского страхования. Почему? А кто их знает, больших начальников! Запретили — и все тут!

На самом деле никакого запрета не было, его Константин выдумал для того, чтобы быстро сворачивать разговор. Скажешь «я не хочу» или «я сомневаюсь» — начнут агитировать-уговаривать, повторными визитами утомлять. Ну а если запрет свыше спущен, то тут и рассусоливать нечего — адью-мармадью!

Да, страховые компании могут дать приток клиентов, но может запросто выйти так, как у того мужика из анекдота, который продавал вареные яйца по той же цене, что и покупал сырые, а себе в качестве прибыли оставлял «бульон» — воду, в которой варились яйца. Страховой бизнес работает по принципу: «взял побольше — дал поменьше». Собственно, любой бизнес основан на преобладании доходов над расходами, однако у страховщиков это преобладание возведено в абсолют. Деньги гребут лопатой, а выдают по копеечке. Со страхового пациента никогда не получишь столько, сколько с обычного коммерческого, потому что страховщики за свои великие объемы потребуют снизить стоимость услуг до беспредельных пределов. Работы будет много, а выгоды — ноль целых, ноль десятых. Но, как говорят в Самарканде: «ишак работает, а человек — зарабатывает», оцените разницу.

Опять же — как набирают клиентов эти гаврики-страховщики? Они же не устраивают каждому полного медосмотра. На медосмотр, да и то не всегда, может нарваться только тот, кто лично пожелал застраховаться. Но таких энтузиастов мало. В основном страхуют «стадами» — приходят к руководителю компании и предлагают застраховать всех сотрудников скопом-разом. А среди сотрудников обязательно будет определенный процент хроников, то есть — людей, имеющих хронические заболевания. Поставьте себя на место хроника, которому дали полис добровольного медицинского страхования. Люди же воспринимают его как медицинский абонемент, дающий право на бесконечное количество обращений в течение срока действия. Они станут ходить в клинику через два дня на третий, а то и каждый день. А что такого? Имею право — и хожу! Вчера у меня в левом боку кололо, а сегодня в правый вступило, хотелось бы снова анализы сдать и ультразвуком просветиться… Если кто не в курсе, то в моем договоре нет лимита на обращения.

Да, лимитов на обращения за медицинской помощью страховые договоры часто не оговаривают. Клиентов подманивают «выгодным» предложением: «заплати один раз — и лечись целый год!» Но на какие деньги будет проводиться это «безразмерное» лечение, скажите пожалуйста? Страховая компания — не благотворительная организация, а коммерческое предприятие. Допустим, что коллектив в сто человек был застрахован на год за страховую премию в пятьдесят тысяч долларов. В идеале страховые компании стремятся к тому, чтобы оставить себе все полученные деньги. А если не все, то, хотя бы, весомую часть. Получили пятьдесят тысяч? Двадцать оставляем себе, а тридцать, так уж и быть, пустим на оплату медицинских услуг, примерно так. Лечебное учреждение официально или неофициально предупреждается о том, что сотрудникам ООО «Дятлосервис» можно оказывать услуг на тридцать тысяч долларов в год. Нет, разумеется, вы можете оказать и больше, но сверх оговоренного лимита мы вам ни копейки не заплатим.

В результате лечебному учреждению приходится лавировать-комбинировать, ограничивать количество назначаемых исследований и консультаций, чтобы ненароком не выйти за рамки, установленные страховщиками. Разумеется, лечиться придут не все сто сотрудников «Дятлосервиса», а какая-то часть, но эта часть будет обращаться постоянно. В результате в лечебном учреждении то и дело будут вспыхивать скандалы с застрахованными пациентами. Получаешь мало, работаешь много, да еще и нервотрепка постоянная — кому нужно такое счастье? Если у кого-то при таком раскладе и будут горы золота, то только у страховщиков.

Но это еще не все «прелести» добровольного страхования. Страховщики бдительно контролируют качество услуг, оказываемых их клиентам. Формально — проявляют заботу, но на самом деле ищут пути получения дополнительных доходов, поскольку за все огрехи лечебному учреждению выставляются штрафы, и немаленькие. С одной стороны — лимиты, вынуждающие клинику ограничивать объемы медицинской помощи, а с другой — штрафы за некачественные услуги. Как можно существовать в такой абсурдной реальности? Если, конечно, другого выхода нет, то приходится выкручиваться-изворачиваться, лавировать между Сциллой и Харибдой. Однако, если завод обеспечивает тебе финансовую «подушку безопасности», а коммерческий клиент прет косяком (тьфу, тьфу, тьфу, чтобы не сглазить!), то интерес к сотрудничеству со страховыми компаниями сужается. Обратите внимание — не исчезает, а всего лишь сужается до отдельных выгодных вариантов. Именно потому Константин принимал и выслушивал каждого посланца страховщиков. Никто же не придет к незнакомому человеку и не предложит так вот сразу, после обмена визитными карточками, делать деньги из воздуха. Но намекнуть намекнут, обозначат, так сказать, интересы. Намек — это всего лишь намек, его к делу не пришьешь, а умный человек сразу все поймет.

Константин и сам бы обратился с предложением о взаимовыгодном сотрудничестве, если бы знал, к кому можно подкатиться. Но в страховой сфере у него было мало знакомых и все какие-то бесперспективные — по душам не поговорить, совета не спросить, великого дела не сладить. Вот и приходилось ждать, пока нужная рыбка сама приплывет в расставленные сети.

Рыбка приплыла в ненастный осенний день, очень похожий на тот, в который Константин когда-то посещал поликлинику Литфонда (почему-то запала в память навсегда эта неудачная попытка трудоустройства). Работать не хотелось, отдыхать тоже не тянуло. Хотелось смотреть на мокрую серость за окном и декламировать самое мрачное из собственного творческого наследия.

— Мне не успеть до сумерек в Верону, — признался своему отражению в оконном стекле Константин, — жжет смоляные факелы дозор. В предместьях запустенье и разор, засовы на окованных воротах…[27]

Запустенье — это в самую точку. Справа — бесконечный заводской забор, давно нуждающийся в покраске. Слева — ржавые гаражи и чахлая неухоженная растительность. Засов на воротах медсанчасти тоже имеется, только ворота не окованные, а просто железные.

— И эта ночь, и прочих череда мазнут твои подглазья чернотою. Шальной не залюбуется четою окна подслеповатая слюда…

Тени под глазами такие, будто их тушью навели. По средам иначе и не бывает. Надо признать, что эта была крайне удачная идея — встречаться с Женечкой один раз в неделю. Редкие встречи не дают страсти угаснуть, можно даже сказать, что былые чувства в какой-то мере снова раскочегарились. Опять же — обязательств никаких, что тоже радует. Но надо взять за правило хорошо высыпаться накануне, а то сегодня утром еле ноги волочил. За руль садиться поостерегся, так что приехал на работу на такси. От водителя воняло как от вокзального бомжа… Брр-р! Вспомнить страшно и до сих пор какие-то неприятные ароматы в собственном кабинете мерещатся.

— Мне не успеть. Догладывает мгла угрюмые мослы веронских башен. Подъемный поднят мост. В Вероне спящей на площадях не убрана зола…

Двор нужно мести лучше, это факт. Чуть ослабишь контроль — сразу же начинают халтурить. В центре более-менее чисто, а по углам окурки вперемешку с листьями. Да и к уборке кабинета есть претензии. Подоконника несколько дней тряпка не касалась, пыли столько, что хоть пиши на ней… Константин написал пальцем на подоконнике слово «Верона» и посмотрел вдаль, в сторону Рязанского проспекта. После недавних раскопок — то ли трубы меняли, то ли кабель, остался вытянутый холм, похожий на могилу великана.

— И будет эпитафией: гниёт здесь тот, в могилу тесную вмурован, кто мчался весь свой век в свою Верону, но так и не домчался до нее, — закончил Константин.

— Это На́дсон? — спросил за спиной тихий вкрадчивый баритон.

— Нет, это Стру́лос, — ответил Константин, оборачиваясь к посетителю.

Мысленно поставил в уме две галочки — сказать про уборку на сегодняшнем собрании и сделать после него внушение кадровичке Зине Глотченко, совмещавшей свои обязанности с секретарскими, чтобы не пускала никого без доклада. Зина как почувствовала — заглянула в кабинет и скорчила за спиной посетителя сконфуженную мину: «Не виноватая я, он сам зашел».

— Стру́лос? — переспросил посетитель. — Не слыхал.

«О нем многие не слыхали, — подумал Константин. — Пока еще…». Псевдоним, родившийся еще в юности, происходил от маленького островка в Эгейском море. Неподалеку от Струлоса находится остров Пса́ра, упоминавшийся еще в гомеровской «Одиссее». Согласно семейному преданию, далекие предки дедушки Константина бежали с Псары летом 1824 года, когда османы устроили там резню. Сначала беглецы несколько дней прятались на Струлосе, а затем уплыли оттуда на крупный остров Скирос, охваченный в ту пору антиосманским восстанием. В семейной истории было намешано много интересного — прямо хоть сагу пиши. Впрочем, Константин не исключал того, что займется этим приятным делом на пенсии.

— Вы пришли для того, чтобы поговорить о поэзии? — немного резковато спросил он, усаживаясь в кресло.

Посетителю, однако, сесть не предложил. Пусть сначала представится, назовет цель визита, а там посмотрим. Да и вообще, нахалов, вламывающихся в кабинет без приглашения и даже без стука, надо ставить на место.

Нахал, подтверждая сложившееся о нем мнение, уселся на стул, не дожидаясь приглашения, и положил на полированную столешницу толстый портфель, усеянный каплями воды, и запустил руку во внутренний карман дорогого, но сильно помятого пиджака. «Ты еще пепельницу попроси», подумал Константин, начавший курить на втором курсе и бросивший на четвертом. Однако, вместо пачки сигарет, посетитель извлек из кармана кожаную визитницу-портмоне.

— Давайте, для начала, поздороваемся, — с ехидцей предложил Константин.

— Да-да, — спохватился посетитель. — Простите, я совсем забыл поздороваться. Поэзия отвлекла, люблю хорошие стихи. Здравствуйте, Константин Петрович! Меня зовут Остапом Радиевичем, впрочем, можно и просто по имени. Я — генеральный директор страхового общества «ОРА-плюс»…

Похвала творчеству — кратчайший путь к сердцу человека. «И что я на него взъелся? — подумал Константин, разглядывая полученную визитку. — Подумаешь — без спросу зашел! А у кого спрашивать, если в приемной никого нет? Да и стучаться в рабочие кабинеты не очень-то принято…».

Нетрудно было догадаться, что название фирмы происходит от инициалов генерального директора (а, скорее всего, и учредителя) Остапа Радиевича Аниканова. Константин сразу же прилепил ему прозвище «Аника-воин». Все ясно — молодой человек (на вид Остапу Радиевичу было не больше двадцати трех лет) организовал страховую компанию и теперь лично окучивает потенциальных партнеров. Почему лично? Да потому что он в своем страховом обществе един в семи лицах — и директор, и секретарь, и менеджер, и бухгалтер, и кадровик, и страховой агент, и водитель… Впрочем, нет — не водитель, он явно шел от остановки, потому и портфель такой мокрый… Ладно, так и быть — напою его чайком, раз уж ему мои стихи понравились. Вместо того, чтобы вызывать Зину звонком, Константин выглянул в приемную. На напольной вешалке висел кожаный плащ, с которого на пол натекла изрядная лужа — точно шел пешком под дождем!

— Наше общество работает по разным направлениям, но в основном мы занимаемся добровольным медицинским страхованием! — бодро начал Остап Радиевич.

— Большая у вас компания? — поинтересовался Константин. — Много сотрудников?

— Нет, не очень, — ушел от прямого ответа собеседник. — Мы вообще не из тех, кто кричит о себе на каждом шагу и берет количеством. Мы берем умением и работаем только с избранными.

— Признаюсь, что мне невероятно приятно ощущать себя причисленным к избранным, — церемонно сказал Константин. — Но хотелось бы знать, чем я заслужил такую честь?

— Тем, что до сих пор не начали работать ни с одной страховой компанией, — Остап Радиевич широко и приветливо улыбнулся. — Для нас это большой плюс.

— Любите разгрызать крепкие орешки? — поддел Константин. — Не ищете легких путей?

— Да нет, — улыбка Остапа Радиевича стала еще шире. — Просто понимаю, что к чему. Если вы не сотрудничаете со страховыми компаниями, хоть и имеете возможность, значит обычные предложения вас не устраивают. Вам нужно нечто особенное, верно?

Константин поощрительно улыбнулся — продолжай!

— Я вам сейчас все объясню…

Остап Радиевич раскрыл свой портфель и достал из него две пластиковые папки с бумагами.

Дальше разговор принял настолько интересный оборот, что про принесенный Зиной чай вместе со всем к нему полагающимся, оба забыли.

Суть предложения сводилась к следующему. Мы — особенная страховая компания. Мы не платим за оказанную услугу, а авансом перечисляем лечебным учреждениям определенную сумму за каждого застрахованного клиента. Что потратили, то потратили, а что осталось — то ваше.

— А если перерасход, то я ухожу в минус, — подытожил Константин. — Как-то все это на игру в рулетку похоже.

— В минус вы уйти не сможете при всем желании, — обнадежил Остап Радиевич. — Во-первых, в договоре прописан гарантированный объем услуг. Четыре посещения терапевта в год, четыре посещения специалистов, два клинических и два биохимических анализа крови… Можете ознакомиться, — гость отчеркнул ручкой нужное место в образце договора и протянул его Константину. — Объем услуг не идет ни в какое сравнение с суммой, перечисляемой вам за одного клиента. Но главное не в этом, а в том, что застрахованные граждане к вам обращаться не будут…

— Все так говорят поначалу, — усмехнулся Константин. — А на деле выходит иначе.

— Не будут, — повторил Остап Радиевич очень веско. — При всем желании не смогут, потому что они не будут знать о том, что они застрахованы. Как говорится, меньше знаешь — крепче спишь. Вы улавливаете идею?

— Улавливаю, — кивнул Константин, быстро оценивая в уме возможные риски.

А чем он, собственно, рискует? Страховые договоры заключает Аника, ему и отдуваться в случае чего. У него самого все в ажуре — заключил договор со страховым обществом, готов исполнять свои обязательства, а за то, что никто не обращается, отвечать не могу.

— Шестьдесят процентов от полученных сумм вы возвращаете мне, — продолжал Остап Радиевич. — Наличными.

Константин поморщился и отрицательно покачал головой.

— Я не торгуюсь, — твердо сказал собеседник. — Вам с неба падают деньги, примерно треть которых плюс стоимость обналички моей доли, вы оставляете себе. Это очень хорошее предложение, особенно с учетом объемов. А объемы у нас замечательные…

— Но тем не менее, вы ездите на общественном транспорте, — снова поддел Константин. — Да еще в такую погоду…

— Вообще-то я приехал к вам на такси, потому что моя машина в ремонте, — ответил Остап Радиевич, нисколько не удивившись подобной проницательности. — Но идиот водитель высадил меня у института металлургического машиностроения, а я не сразу понял, что приехал не туда. Вот и пришлось топать оттуда пешком. Вы еще можете обратить внимание на то, что генеральный директор лично агитирует потенциальных партнеров. Но вопрос-то деликатный, лучше двум руководителям обсудить его с глазу на глаз, чем действовать через посредника. Опять же, мне нужно составить мнение о человеке, прежде чем принимать решение о сотрудничестве. Да и вам на меня посмотреть не мешает, не так ли?

Предложение было из числа тех, от которых умные люди не отказываются. Сотрудничество со страховым обществом «ОРА-плюс» позволило приблизить исполнение заветной мечты. В июле 1998 года Константин сказал самому себе, что довольно задирать планку и купил трехкомнатную квартиру на Рязанском проспекте недалеко от медсанчасти. Получил, что хотел — сталинский дом, построенный в тридцать пятом году (надо сказать, что до войны строили лучше, чем после), третий этаж, окна во двор… Но главное было не в том, что именно он купил, а в том, когда он это сделал. Ровно через месяц страну накрыл дефолт и сразу же накрылся медным тазом банк, в котором хранились «квартирные» деньги. Не держать же коробки с наличностью на съемной квартире или в рабочем кабинете, куда в его отсутствие могут заходить Зиночка или уборщица! Положить в сейф? Ай, не смешите! Умелые руки могут открыть любой замок. Однажды Константин забыл дома ключи от сейфа и собрался, было, быстро метнуться за ними, потому что срочно понадобилась учрежденческая печать, но прибежавший по вызову завхоза заводской умелец в полминуты открыл навороченный современный взломоустойчивый замок при помощи шила и разогнутой скрепки.

В своей (своей! своей! наконец-то — своей!) квартире Константин, вспомнив школьные уроки труда, соорудил замечательный тайник. Не где-нибудь под подоконником, под ванной или в вентиляционной шахте, куда обычно прячут ценное недалекие люди и куда сразу же заглядывают воры. Тайник находился за фальшивой электрической розеткой справа у входной двери, а сама розетка была закрыта тумбочкой для обуви. Вроде как ремонтники установили здесь розетку, а хозяину она не понадобилась. Пойди найди! Не уподобляться же Женечке, которая хранила заначку и немногочисленные драгоценные цацки в куриной тушке, положенной в морозилку. Воры вполне могли бы украсть курицу, ведь времена нынче такие, что любая прибыль к месту и в тему — хотя бы и курица. Далеко за примерами ходить не нужно — у массажиста Гилимзянова с дачи вывезли все подчистую. Подчистую — в прямом смысле этого слова, вплоть до тех электрических проводов, которые можно было выдрать, смесителей и унитаза. Удивительно, что кровлю не сняли. Не иначе как помешал кто-то…

Мелькнула мысль подтянуть к тайнику электрические провода и устроить так, чтобы злодейская рука замыкала цепь, но, подумав, Константин от этой идеи отказался. Всякое же в жизни бывает — когда-нибудь сам сунешь туда руку, забыв переключить тумблер, и словишь удар током. Под эти мысли вспомнилась история самаркандского соседа зубного техника Аркадия, квартиру которого за полгода обокрали четыре раза. Доведенный до отчаяния хозяин установил в прихожей медвежий капкан, прикрытый половиком — в полумраке и не сразу заметишь, что там что-то лежит. И что же? Через пару недель явился домой навеселе и сам попался в свою ловушку, хорошо еще, что ноги не лишился.

Глава одиннадцатая

Смена караула

Третьего декабря 1999 года Шариф Насирович не явился на работу. По номеру мобильного телефона механический голос отвечал, что абонент временно недоступен, а по домашнему номеру вообще никто не отвечал.

Запоями Шариф Насирович не страдал и привычки к внезапной перемене мест не имел. Образцом пунктуальности назвать его было нельзя, но и к безалаберным пофигистам он тоже не относился. И вообще заместители генеральных директоров по финансам и экономике просто так не исчезают. Или их похищают, или они бегут от каких-то неразрешимых проблем. Был еще один вариант — скоропостижная кончина или внезапная тяжелая болезнь кого-то из близких самаркандских родственников, но в этом случае Шариф Насирович обязательно предупредил бы о своем отъезде. И Константину непременно бы позвонил, поскольку третье число выпало на пятницу — первую пятницу месяца, день выплаты дани.

Заводской народ сразу же решил, что господина Бурханова похитили. Большинство считало, что это сделали бандиты — с такого человека есть чего взять, но были и такие, кто утверждал, что похищение организовали американские или китайские шпионы. А что тут удивительного? У того, кто рулит финансами секретного завода, можно выведать много интересного.

Константин тоже склонялся к версии с похищением, поскольку в случае бегства Шариф Насирович мог бы попросить рассчитаться с ним на день или два раньше, такое пару раз случалось. Не в секунду же он сорвался с места! Должен был спланировать, обдумать, определиться с местом и транспортом… Не на даче же он в подвале прячется, в конце концов! Нет, это все же похищение. Небось сидит сейчас бедолага в каком-нибудь гараже и с ужасом смотрит на раскаленный паяльник, которым машут перед его носом. Или на раскаленный утюг.

Однако же вечером Константину позвонила мама и сказала, что их общий знакомый просит выслать должок в Самарканд на имя Махкамовой Угилхон Таджиддиновны, год рождения — семьдесят четвертый.

— Ты лично с ним говорила? — уточнил Константин, сразу поняв, о ком идет речь.

— Да, — ответила мама. — Он к нам заходил, сказал, что сам не имеет возможности с тобой связаться, потому что должен срочно уехать. Кто-то у него в каком-то кишлаке умер…

«В Пакистан он дернул, стопудово, — подумал Константин. — Оттуда не выдают, да и новыми документами обзавестись не проблема, были бы деньги».

Деньги пришлось отправить, чтобы не создавать проблем бабушке и матери. Если бы они жили в Москве, то дорогой начальник остался бы с носом, потому что, по логике и по совести, никакой дани ему после бегства не полагалось. С глаз долой — из сердца вон! Потеря должности аннулирует все договоренности.

Генеральный директор во время получения дани вел себя как обычно. Поздоровался, выдвинул ящик стола, в который упал конверт с деньгами, спросил, все ли хорошо и после утвердительного ответа буркнул: «до следующего». Константин ненадолго задержался в приемной, чтобы поболтать с секретаршей генерального, но эта мымра ничего интересного не рассказала. Однако выглядела спокойной, значит — не опасалась за свое будущее. Или делала вид, что не опасается? Ничего, скоро состоится новогодняя корпоративная вечеринка, в ходе которой можно будет получить много ценной информации.

Однако, корпоратив не состоялся, поскольку буквально накануне, вдогонку уходящему году, сменился генеральный директор объединения. Прежний Папа ушел в никуда, то есть — на заслуженный отдых, а вместо него поставили никому не известного чувака по фамилии Вертушенко, ранее работавшего главным инженером Уральского электромеханического завода. Разумеется, при новом и непонятно каком начальнике никто не рискнул устраивать попойки-гулянки.

Люди предполагали разное. Одни говорили, что Вертушенко будет спасать завод, а другие придерживались противоположного мнения — прислали, чтобы все развалить и распродать, а то у прежнего генерального рука на это не поднималась, он же еще при Андропове выдвинулся, понимал службу.

Константин порадовался тому, что у него есть своя фирмочка, а также тому, что появилась возможность изменить расклады в свою пользу. Лучше давать больше, но в одни руки. Если новый Папа будет им доволен, то преемник Шарифа Насировича палки в колеса ставить не посмеет. Пока что обязанности зама по финансам исполняла начальница планово-экономического отдела, но все понимали, что ей это место не достанется — не того масштаба рыбка, чтобы в большой воде плавать.

По неписаным традициям новому генеральному директору полагалось вызывать к себе по одному руководителей структурных подразделений для более близкого знакомства и расстановки приоритетов. Константин прождал до двадцать седьмого января, но его так и не удостоили вниманием. Тянуть до февраля было нельзя — чего доброго Папа решит, что его пытаются кинуть, а это чревато фатальными последствиями. Он же не вчера родился, должен понимать, что ему причитается с коммерческих услуг, которые оказывает заводская медсанчасть.

Константин долго прикидывал размер ясака. Мало дашь — обидишь босса. Много дашь — себя обидишь. Наконец, решил дать столько же, сколько дал бы прежнему Папе. В случае недовольства можно будет сослаться на то, что январь — плохой, неприбыльный месяц. Десять дней все гуляют, а после длительного расслабона у многих не остается денег для хождения по врачам.

Новый начальник принял Константина сразу же, без маринования в приемной, что Константин счел хорошим знаком — простой человек, не гоношистый, с таким нетрудно будет поладить.

Поздоровавшись, генеральный сразу же выдвинул ящик и выжидательно посмотрел на посетителя. «Их что, на каких-то курсах этому учат?» подумал Константин, дивясь сходству начальственных привычек.

Закрыв ящик, генеральный сказал, что ему надо закончить одно срочное дело и попросил Константина подождать в приемной. Константин оценил деликатность нового начальника — не стал сразу же заглядывать в конверт и пересчитывать дачку, решил сделать это без свидетелей.

Ждать пришлось не долго — какие-то считанные минуты. Генеральный не стал передавать приглашение через секретаршу, толстую пожилую тетку с выпученными глазами (не иначе, как с щитовидкой нелады), а выглянул в приемную сам. Смотрел приветливо, улыбнулся — стало быть доволен. «Молодец! — похвалил себя Константин. — Попал в цвет!».

— Как вам работается, Константин Петрович? — спросил начальник, усевшись в кресло. — Есть проблемы?

— Работается нормально, — ответил Константин. — Проблема одна — как бы заработать побольше денег. Я, Вячеслав Александрович, по натуре добытчик, а не проситель. Стараюсь не тянуть деньги с завода, а приносить их. Разумеется, на общем фоне наш вклад выглядит крошечным, но тем не менее…

Первым делом следовало получить благословение на продолжение коммерческой деятельности. Было бы оно, а все остальное приложится.

— Я видел цифры, — сказал генеральный. — Они производят неплохое впечатление.

— Стараемся, как можем, — Константин позволил себе легкую улыбку. — Времена нынче такие, коммерческие.

— Может, вас вообще снять с финансирования? — иронически прищурился генеральный.

— Я не против, — поддержал шутку Константин. — Только тогда вам придется оплачивать лечение сотрудников завода по коммерческим расценкам.

Оба сдержанно посмеялись. «Есть контакт!», удовлетворенно подумал Константин.

— Вот как раз по поводу лечения сотрудников я и хотел с вами поговорить, — взгляд генерального стал серьезно-тяжелым. — Лично я ничего не имею против коммерческой медицины. Но мне не очень-то нравится, а, если точнее, то совсем не нравится, что за некоторые услуги нашим сотрудникам в нашей ведомственной медсанчасти, приходится платить.

Слова «нашим» и «нашей» были произнесены с нажимом.

— Сотрудники завода пользуются тридцатипроцентной скидкой на коммерческие услуги, — сказал Константин, сильно удивленный таким поворотом разговора. — Больше при всем желании я сбросить не могу. Но если вы настаиваете, можно увеличить скидку до пятидесяти процентов, правда это уже будет работа в убыток…

На самом деле убыток начинался со восьмидесятипроцентной скидки, но генеральный этого знать не мог, так что ломать комедию можно было спокойно.

— Вы меня не поняли, Константин Петрович, — генеральный покачал лысой головой. — Речь идет не о скидке, а о бесплатных услугах для наших сотрудников. Люди — это наше главное богатство…

«Популист хренов, — подумал Константин, глядя на генерального. — Ты будешь очки зарабатывать, а мы станем лапу сосать? Мало тебе бесплатных обедов».

С семнадцатого января обеды в заводских столовых стали для сотрудников бесплатными. Халява была не полной — бери, что хочешь и ешь, сколько влезет! — а ограниченной. Сотрудникам раздавались талоны, в обмен на которые можно было получить салат, первое, второе и стакан компота или чая. На талонах были проставлены даты, так что отоварить разом несколько было невозможно. Константин в столовую не ходил, но, те, кто питался там регулярно, жаловались как на качество бесплатных обедов, так и на заметно уменьшившиеся размеры порций. Лучше уж заплатить, но поесть вкусно и сытно, тем более что стоили раньше обеды недорого. Особенное негодование вызывала нормированная выдача хлеба — по два тонюсеньких кусочка на талон. Ну прямо хоть со своим хлебом приходи!

— Я все понимаю, Вячеслав Александрович, но люди, которые оказывают платные услуги тоже кушать хотят, — сказал Константин, когда генеральный перестал разглагольствовать на тему заботы о людях. — И не только кушать. Мне проще все похерить, чем работать в минус. Вы же понимаете, что как только иглоукалывание или мануальная терапия станут бесплатными, спрос сразу же возрастет и «уличный» клиент к специалистам просто не сможет пробиться, поскольку заводской контингент имеет приоритет. А к гомеопату станут записываться за полгода вперед. Что бы не получить бесплатную консультацию? Наш народ обожает халяву и лечиться тоже любит. При всем моем уважении…

— Вы меня не поняли, — снова покачал головой генеральный. — И сильно сгущаете краски. Что значит «получить бесплатную консультацию»? Если нет показаний для обращения, то кругом, шагом марш! Потом вы же должны знать, что частые обращения за медпомощью в нашей системе не приветствуются. Чем толще амбулаторная карта, тем больше шансов угодить под сокращение. Но главное не в этом, а в том, что вы забегаете вперед паровоза и не даете мне договорить. Я не агитирую вас работать даром, отнюдь! Я хочу предложить новую схему работы, при которой коммерческие услуги, оказанные нашим сотрудникам, будет оплачивать завод…

«Я заснул в приемной и вижу сон…», подумал Константин, не веря глазам и ушам.

— Так и людям будет хорошо, и вам не разорительно, — генеральный испытующе посмотрел в глаза Константину. — Как вам такое предложение?

— Предложение замечательное, — честно признался Константин, только что незаметно ущипнувший себя за ляжку. — Но будут ли у завода всегда средства? А то если через несколько месяцев все вернется на круги своя, то…

— Средства будут! — заверил генеральный. — Но у меня встречный вопрос — сумеете ли вы осваивать полученные деньги?

«Да я при желании золотой резерв страны могу обналичить, главное, чтобы никто не мешал!», чуть было не вырвалось у Константина, но вслух он сказал иное:

— Освоим, Вячеслав Александрович! Не подведем!

— Тогда я в понедельник объявлю, что с первого марта…

— С первого февраля! — перебил Константин, благо момент был такой, что и перебить начальника можно. — Зачем тянуть с хорошим делом, Вячеслав Александрович? Я за выходные подготовлю все бумажки, а в понедельник мы быстренько все оформим. Опять же люди скажут: «Всего месяц руководит Вячеслав Александрович, а у нас уже и обеды бесплатными стали, и вся медицина!».

Сказал и сразу же осекся — уж не переборщил ли? Не пересиропничал? Но нет — не переборщил. Генеральный заулыбался, взгляд его потеплел, щеки порозовели, а на прощанье он не только протянул Константину руку, но и встряхнул ее, когда пожимал.

Известная народная мудрость велит ковать железо, пока оно не остыло. Дойдя до двери, Константин остановился, обернулся к начальнику и сказал, как будто бы только что вспомнил:

— У меня к вам есть огромная просьба, Вячеслав Александрович! — проникновенный взгляд плюс виновато-стеснительная улыбка. — Хотелось бы взаимодействовать с финансовой службой без проволочек и лишней волокиты. Все мы люди занятые, не хочется попусту время тратить.

— Благоприятные условия для работы я вам обеспечу, — пообещал генеральный. — Надеюсь, что вы меня не разочаруете.

«Все-таки мало дал, — подумал Константин. — Ничего, зато в следующий раз папочка сильно обрадуется».

Вернувшись в свой кабинет, он пригласил главного бухгалтера и сказал ей:

— У меня для вас две новости, Нина Лазаревна, хорошая и плохая. С какой начинать?

— Давайте с плохой, — ответила мудрая женщина. — Только не говорите, что вас снимают, этого я не переживу.

«Да ты третью мировую переживешь и не поперхнешься», мысленно усмехнулся Константин. Он ценил Нину Лазаревну, уважал, всячески лелеял, но при том относился к ней с легкой неприязнью. Было в ней что-то такое, неуловимое и невыразимое, какая-то отталкивающая червоточинка. Но ничего, вместе не спать, щей не хлебать, детей не крестить — можно и без любви обойтись.

— Не дождетесь! — ухмыльнулся Константин. — Плохая новость у меня такая — наши с вами выходные накрылись медным тазом.

Другая женщина начала бы охать и ахать — да как же так? ой, у меня столько планов было! — а Нина Лазаревна даже бровью не повела. Надо, значит — надо!

— Но зато скоро мы станем жить лучше и веселее!

Нина Лазаревна и эту новость восприняла ровно, только трижды стукнула костяшками пальцев по столу — ах, не сглазить бы.

На финансы новый генеральный директор поставил броскую эффектную брюнетку, в которой Константин сразу же, в момент представления ее коллективу, угадал начальственную любовницу. Люди могут держаться друг с другом ровно-деловито, но взгляды все равно расскажут правду внимательному наблюдателю. Генеральный смотрел на Аллу Ильиничну с обожанием, а она на него — призывно. Парочка, надо сказать, получилась комичная — в нем росту метр с кепкой, а она слегка недотягивала до двух метров, да еще и ходила на высоченных каблуках. Он полный, даже тучный, а она — худая, но не тощая. Короче говоря, получилась живая иллюстрация к правилу о притяжении разноименных зарядов.

В финансах Алла Ильинична, несмотря на наличие степени МВА, не разбиралась совершенно. Стратегические решения за нее принимал генеральный директор, а повседневными делами начальница планово-экономического отдела Ольга Станиславовна, с которой у Константина давно установились продуктивные рабочие отношения, приправленные легким флиртом (эка невидаль — переспали разок-другой под настроение).

Генеральному Константин исправно платил дань, Алле Ильиничне делал приличные подарки на день рождения, Восьмое марта и Новый год, а Ольге Станиславовне выказывал уважение мелкими дачками и все были довольны, а больше других — сам Константин.

К лету стало ясно, что вытянуть завод из той пропасти, в которую он давно уже потихоньку скатывался, невозможно. А, может, истинным намерением нового руководителя был развал предприятия, а не его спасение. Однако обеды оставались бесплатными, хотя и испаскудились до невозможности. Ассортимент салатов свелся к двум самым дешевым вариантам — капустному и капустно-морковному, супы стали такими жидкими, что через них можно было увидеть Ташкент (любимое бабушкино выражение), а мясо и рыба предлагались исключительно в виде котлет, на восемьдесят процентов состоящих из хлеба. Известно же, что халява сытной не бывает.

В медсанчасти Константин ввел двойные стандарты оказания коммерческих услуг, точнее — добавил к обычному стандарту сильно урезанный, предназначенный для заводского контингента. Внешне все выглядело пристойно, тем более что заводская публика не общалась с получателями полновесных коммерческих услуг. Ну, разве что в коридоре словечком перекинутся, так это не считается.

Игольщик Подолянский на одном из собраний позволил себе глупую шутку — сказал, что заводских вместо дорогих иголок можно и зубочистками колоть. Константин на это ответил, что клоунам положено работать в цирке и что он, будучи чутким и гуманным руководителем, не препятствует творческому развитию своих сотрудников и не собирается никого удерживать. А после собрания пригласил Подолянского в свой кабинет и сообщил, что в будущем месяце тот должен заплатить по двойному тарифу — штраф за наглость. Да еще и пару раз, вроде как случайно оговорившись, назвал дурака Подлянским. Такой вариант фамилии к его личности подходил лучше.

Константина разозлила не столько сама шуточка, сколько ее смысл, идущий вразрез с данным им установкой — никаких внешних отличий, никакого пренебрежения обязанностями и вообще ничего, вызывающего недовольство пациентов быть не должно. Заводскому пациенту можно и нужно назначить десять сеансов массажа вместо двадцати, можно сократить время сеанса, но массаж при этом должен быть настоящим, таким, чтобы кости трещали, а мышцы пели. Иначе медсанчасть начнут склонять-поминать точно так же, как бесплатные заводские обеды, а из этого ничего хорошего не выйдет. Это добрая слава на месте лежит, а плохая бежит далеко.

Пятнадцатого июня, за день до своего дня рождения, умерла бабушка. Скоропостижно, точнее — мгновенно, от кровоизлияния в мозг. Стояла у плиты, карауля закипающее молоко, и вдруг упала. Падая, ударилась головой о плиту, отчего на виске образовалась ссадина. Из-за этой ссадины маму несколько дней изводили допросами, уговаривая признаться в убийстве бабушки. Разумеется, сами в это не верили, а просто вымогали деньги. Константин прилетел в Самарканд в день вскрытия тела, которое подтвердило естественную причину смерти.

Константин предложил похоронить бабушку в Москве, а, заодно, и маму хотел взять с собой. Что ей делать одной в Самарканде? Но мама настояла на том, чтобы похоронить бабушку рядом с дедом на самаркандском христианском кладбище, которое в обиходе называли «Русским». Она всегда хотела лежать рядом со своим мужем, значит так тому и быть. О переносе в Москву дедушкиного праха мама даже разговаривать не стала. «Ты что несешь? Мертвых тревожить нельзя!», возмутилась она. Разумеется, и сама осталась в Самарканде, вроде как до тех пор, пока не справит годовщину, но Константин чувствовал, что мама и после не захочет переезжать. Большинство представителей некоренных национальностей свалили из Узбекистана в первые годы после обретения им независимости, за ними массово ломанулись в Россию узбеки и таджики, а мама с бабушкой держались за Самарканд так крепко, словно были прямыми потомками легендарного (и, скорее всего, никогда не существовавшего) Самара, основателя этого города.

— Ну как ты не понимаешь! — удивлялась мама в ответ на очередное предложение переезда. — Я здесь всю жизнь прожила, здесь все родное, я всех знаю и все меня знают. И климат хороший, никакого сравнения с московским.

Есть люди, которым новое в радость или, хотя бы, в интерес, а есть такие, которых даже незначительные перемены приводят в смятение. Константин относился к первому типу (не иначе как в деда пошел), а мама — ко второму и ничего поделать с этим было невозможно.

Глава двенадцатая

Рокировочка

Если бы заводские дела шли хорошо, то Константин прождал бы компьютерный томограф до морковкина заговенья, потому что свободные деньги расходовались бы на более актуальные цели. Заводу, по большому счету, томограф нужен не был, поскольку при необходимости сотрудников можно было бы направлять на исследование в восемьдесят третью медсанчасть. Хлопотно, конечно, далеко, да и очередь не меньше, чем на неделю, однако же обследоваться можно. Иначе говоря — проблема над головой дамокловым мечом не висит.

Когда же дела идут плохо, а финансы напоминают решето, то лишняя дырка в этом решете ничего не изменит и, по большому счету, ничего не ухудшит. Точно так же, как насморк не скажется на состоянии человека, умирающего от тяжелой неизлечимой болезни.

За год правления нового генерального директора хорошие отношения между ним и Константином превратились в просто замечательные. Вячеслав Александрович оказался крайне толковым мужиком. Если прежнее руководство не мешало главному врачу медсанчасти зарабатывать деньги, то этот — помогал. За что и получал соответственно. И никогда не ломался, не набивал себе цену, что у его предшественника было любимейшим занятием. Если отказывал, то по делу, а если была возможность, то сразу же шел навстречу. На мамин вопрос: «Как тебе новый директор?», Константин ответил: «Такой лапочка, что прямо хоть женись!».

— Нам бы томограф… — вслух помечтал Константин, вручив генеральному ноябрьскую дань. — Аппарат, конечно, дорогой, но крайне выгодный. Как в смысле покупки, так и в смысле эксплуатации.

— Компьютерный или магнитно-резонансный? — деловито поинтересовался генеральный.

Во всем, что касалось техники, он разбирался досконально. Инженер Инженерыч, человек на своем месте.

— Для начала хотелось бы магнитно-резонансный, — вкрадчиво ответил Константин, намекая на то, что вообще-то нужны оба аппарата; магнитный томограф хорошо видит мягкие ткани, а компьютерный хорошо видит кости и позволяет оценить рентгеновскую плотность тканей, которая изменяется при заболеваниях.

Магнитно-резонансный томограф стоил дороже и потому Константин первым выбрал его.

— Я слышал, что они тянут на полтора миллиона долларов, — задумчиво сказал генеральный. — За что, интересно, такие деньги? Насколько я понимаю, аппарату такого рода триста тысяч — красная цена.

— В медицине все дороже, — вздохнул Константин. — Стоматологическая пескоструйка, несмотря на свою малую мощность, стоит втрое дороже полноценного пескоструйного аппарата.

Генеральный хмыкнул и попросил сутки на размышление, что можно было расценивать как согласие. Отказывал он, обычно, сразу. «Неужели выгорит?» обрадовался Константин и до следующей встречи с начальником даже думать о томографе боялся, чтобы не сглазить.

— Я думаю, что нет нужды напоминать вам, Константин Петрович, что положение завода оставляет желать лучшего, а перспективы перед нами раскрываются неутешительные, — начал генеральный. — Но пока что мы работаем и если у меня есть возможность улучшить медицинское обслуживание наших сотрудников, то я это с радостью сделаю. Даже с учетом того, что впоследствии этот дорогущий аппарат вместе со всем имуществом медсанчасти уйдет на сторону. Жить нужно сегодняшним днем.

«Я не себе этот аппарат покупаю, а тебе, — перевел сказанное Константин. — Так что будь готов раскошелиться в соответствующих масштабах».

Константин был готов раскошелиться ради стоящего дела и в мыслях сразу же простился с пятьюдесятью тысячами долларов. В принципе, он ничего не терял, потому что в качестве отката за томограф надеялся получить больше. Правда, надежды могли оправдаться лишь в том случае, если завод перечислит медсанчасти деньги на покупку томографа, а не передаст уже купленный аппарат.

Генеральный никогда не озвучивал сумм, которые ему хотелось получить и не писал их от руки, а набирал цифры на дисплее калькулятора. Нравилось человеку играть в конспирацию — и все тут! Увидев цифру «200000», Константин вопросительно посмотрел на начальника — уж не добавил ли ты по ошибке лишний нолик. Генеральный отрицательно покачал головой, давая понять, что он не ошибся.

— Честно говоря, я ожидал чего-то другого, — сказал Константин, глядя в глаза начальника. — У меня нет возможности…

— Нет, так найдите, — мягко, по-отечески, посоветовал генеральный. — Вы же понимаете, кому что достанется в конечном итоге.

— До конечного итога еще дожить нужно, — резонно заметил Константин. — Должность у меня такая, что приходится отвечать за чужие ошибки. Эндоскопист какой-то сосуд поранит или кардиолог инфаркт пропустит, а снять могут меня. Я не готов так рисковать. Кто знает, буду ли я сидеть на своем месте в день «икс».

— Пока мы с вами понимаем друг друга, вам беспокоиться не о чем, — ответил генеральный. — У нас закон: своих не бросаем.

— Меня могут снять и по медицинской линии, — напомнил Константин. — Я же не только вам подчиняюсь, но и управлению.

— Меня тоже могут снять в любой момент, — генеральный вполоборота покосился на висевший за его спиной портрет президента. — Под одним Богом ходим, по одному канату. И мне бы не хотелось, чтобы плоды моих трудов пожинал мой преемник. Я вас понимаю, Константин Петрович, но и вы меня должны понять. Все мы рискуем и каждый старается свести собственные риски к минимуму. Но в данном вопросе мое слово последнее, потому что решение принимаю я!

Последняя фраза была произнесена с несвойственной генеральному ледяной резкостью. «Дернул же меня черт заговорить про этот проклятый томограф, будь он трижды неладен! — уныло подумал Константин. — Что делать? Задний ход врубать нельзя — отношения испортятся. И выкладывать двести тонн зелени за здорово живешь тоже не стоит, мало ли что может произойти…».

— Я должен подумать, — сказал он, виновато улыбаясь. — У меня сейчас примерно такое же положение, как и у нашего завода. Купил квартиру, вложился в ремонт, всю обстановку пришлось приобретать с нуля… За душой, мягко говоря, ни гроша, ни шиша. Но я постараюсь найти варианты.

— Я вас не тороплю, — генеральный снова перешел на отеческий тон. — Время терпит. Как определитесь — дайте знать.

Последнюю фразу следовало понимать как: «падать в цене я не намерен».

Кое-какие связи в системе за время пребывания в должности главного врача у Константина наработались. Задействовав их, Константин получил более-менее внятное представление о перспективах завода. Максимум протянет до 2005 года, но может закрыться и раньше, как-то так. Хорошо, будем рассчитывать на четыре года. С одной стороны, это довольно длинный срок, в течение которого может произойти многое, а с другой — довольно короткий.

Перспективы обретения собственной клиники маячили буквально перед носом. Ну что такое — четыре года? Сам уже больше десяти лет в Москве прожил, а иногда кажется, будто только вчера приехал сюда. Опять же, если в начале следующего года обзавестись магнитным томографом, то к концу года можно рассчитывать и на компьютерный. Разве плохо? Но двести тысяч зеленых — это вам не кот начхал… Ладно, допустим, что около семидесяти или, даже, восьмидесяти тысяч удастся отбить на покупке. Остается сто двадцать тысяч. Такой суммой Константин располагал, но, выложив ее, оставался практически без резерва на черный день. Если вдруг возникнут серьезные проблемы, а они у человека, жонглирующего денежными потоками, могут возникнуть в любой момент, то нечем будет откупаться. Да и сотрудники могут подставить по-крупному на ровном месте. Недавно в клинике «Лилия смайл» на улице Михайлова пожилого пациента перед удалением зуба обезболили так качественно, что он перестал дышать и умер прямо в кресле. Смерть от наркоза сама по себе является крупной проблемой, да вдобавок пациент оказался отцом заместителя префекта Юго-восточного округа… Шороху было! Главный врач клиники инфаркт на этом заработал и радовался тому, что его не посадили…

Кто может гарантировать, что в родной медсанчасти ничего подобного не случится? Никто!

Мелькнула, было, мысль о том, что томограф можно приобрести совместно — половину стоимости завод оплатит напрямую, а другая половина будет проведена через Константинову фирму «КонПИ». Однако от этой мысли сразу же пришлось отказаться — генеральный на такое сроду не пойдет, скажет: «хотите напополам, так выкладывайте половину сами». А если бы даже он и согласился, то ему высшие инстанции такую аферу провернуть не дадут. Одно дело — покупка оборудования для своей медсанчасти и совсем другое его покупка на паях с какой-то левой фирмой. Тут за версту будет пахнуть паленым… Нет! Томограф должен купить завод! А впоследствии он, конечно же, перейдет к «КонПИ»… Во всяком случае, хочется на это надеяться. Но генерального нужно уломать на половину от того, что он запросил, причем сделать это так, чтобы не испортить отношения.

«Попроси рассрочку на вторую половину, — ехидно посоветовал внутренний голос. — На десять лет, под семь процентов годовых…».

Константин не возражал бы и против пятнадцати процентов, но разве генеральный пойдет на это? Он ясно дал понять, что играет по правилу «или — все, или — ничего». А если ничего, если сказать, что сумма неподъемная, то отношения дадут трещину, которая со временем может привести к полному разладу. Было бы ужасно обидно остаться с носом в тот момент, когда до исполнения заветной хрустальной мечты осталось всего-ничего.

Отдать все, а если вдруг грянет гром, то продать квартиру? Тоже не вариант — только купил, привел в порядок и обставил. Опять же, не факт еще, что новую купить удастся. Что тогда? До смерти по съемным кочевать?

Но томографа о-о-очень хочется, а если с первым все гладко пройдет, то вскоре и второй можно будет приобрести…

Мысли бегали по кругу, лихорадочно, но непродуктивно. Состояние можно было охарактеризовать фразой: «И хочется, и колется, и болит, и матушка не велит».

В сложных ситуациях важно не позволять себе расслабляться, это Константин усвоил давно. Насколько бы безвыходным ни казалось бы положение, надо действовать, искать пути и способы, что-то предпринимать, но не сдаваться… От бабушки Константин однажды услышал фразу: «Никто тебя у параши не посадит, пока ты сам рядом с ней не усядешься». Поймав удивленный взгляд внука — что за лексикон такой непривычный? — бабушка усмехнулась и пояснила: «это я от деда твоего набралась».

Во вторник, соблюдая давно установленную традицию, к Константину заявилась Женечка. Привычно порадовалась тому, как хорошо он обустроил свою квартиру и так же привычно пожаловалась на новую главную медсестру поликлиники механического завода, с которой у нее за полгода никак не могли выстроиться нормальные отношения. Женечка раза три намекала Константину, что была бы счастлива работать под его чутким руководством, а один раз прямо спросила, нельзя ли ей вернуться в медсанчасть, но Константин твердо стоял на том, что вместе им работать не следует.

— Валька случайно увидела в бухгалтерии накладную на дезинфицирующие средства, когда за перерасчетом ходила, — взахлеб тараторила Женечка. — Знаешь, что поликлиника закупает? В жизни не угадаешь! Австрийский концентрат «Биосан» по три тысячи за канистру! А на самом деле для уборки выдают хлорку, которую приносят с завода. Нет, ты прикинь, что она творит! И не стесняется!

— Главная медсестра закупками не ведает, — заметил Константин. — Это главный врач «творит». Выступишь по поводу концентрата — вылетишь с работы, да еще и с волчьим билетом. Правдолюбцы никому не нужны.

— Даже тебе? — снова взялась за старое Женечка. — Знаешь, мне все больше кажется, что у тебя в медсанчасти есть другая женщина…

«Не одна, а целых три!», мысленно ответил ей Константин, но вслух строго сказал:

— Если кажется, то нужно перекреститься.

— Я пробовала, — предельно серьезным тоном ответила Женечка. — Не помогает.

— Давай не будем, ладно? — попросил Константин, удивляясь про себя неугасимой женечкиной настойчивости. — Такому милому созданию, как ты, занудство совершенно не к лицу.

От комплиментов, даже самых маленьких и привычных, Женечка мгновенно таяла и переключалась в романтический режим. «Однако, бухгалтера в поликлинике идиоты, — думал Константин, целуя подругу. — Как можно держать на виду накладные?».

В его бухгалтерии с накладными обращались как с секретными документами — держали на столах только те, с которыми работали в данный момент, а если заходил кто-то из сотрудников, то папки сразу же захлопывались или же документы переворачивались лицевой стороной вниз. Да и вообще хождение в бухгалтерию не приветствовалось. Есть вопросы по расчетам? Изложите их в письменном виде и отдайте секретарю… Очень удобная система.

Чертовы накладные засели в уме занозой. Константин думал о них во время любовных игр, сверял что-то во сне, и после пробуждения в первую очередь подумал о том, что тот руководитель, у которого работа с бухгалтерскими документами не поставлена должным образом, долго на своем месте не усидит.

«Уж не патологическая обстоятельность начала у меня развиваться?!», испугался Константин, не успев еще встать с постели.

Патологическая обстоятельность, также именуемая вязкостью мышления, может развиваться при эпилепсии, которой Константин не страдал, а также при опухолевых заболеваниях головного мозга, от которых никто не застрахован. Зацепится мышление за что-нибудь, например — за накладные, и начинает топтаться на месте…

Настроение сразу же испортилось. Ничего себе начало нового дня! Эх, если бы был под рукой томограф, то можно было бы проверить голову…

Томограф!

Накладные, которых посторонним видеть не следует!

«Какой же ты стал тупой! — не то посочувствовал, не то упрекнул внутренний голос. — Талдычу тебе, талдычу…»

Размышлять о причудливой связи бессознательного с сознательным не было времени. Гениальная (иначе и не скажешь!) идея требовала детального осмысления.

— А мы вам рокировочку, Вячеслав Александрович… — бормотал под нос Константин, идя по Рязанскому проспекту (от дома до работы он ходил пешком практически в любую погоду, за исключением особо мерзопакостной — рукой подать, да и полезно для здоровья). — Получай гамбит, паразит… Коготок увязнет — всей рыбке песец… Огхизинга́ кхутогхи́м… Вали кулем — потом разберем…

Узбекский мат почему-то вспоминался в минуты наивысшего довольства собой. Дедушка Фрейд непременно нашел бы этому подходящее объяснение, но у Константина были другие, более важные занятия и вообще он не имел склонности к рефлексивным самоанализам.

В медсанчасти Константин пробыл до двух часов дня, а затем поехал на встречу с нужным человеком. Домой за машиной возвращаться не стал, поскольку офис нужного человека находился в самом центре Москвы — у станции метро «Кузнецкий мост», куда не стоило соваться на железном коне, лучше уж на своих двоих, быстрее будет. Опять же, если удастся обо всем договориться, то можно будет порадовать себя вкусным ужином в каком-нибудь уютном заведении, а после такой радости за руль садиться противопоказано.

В троллейбусе, а затем в метро, Константин читал газету. Перед важным разговором нужно расслабиться, отрешиться от суеты, дать голове отдохнуть. Газеты, напичканные пустопорожней бессмыслицей, подходили для этой цели идеально. Выйдя из метро, Константин несколько раз произнес: «Вагаршак Артаваздович», сначала медленно, а затем бегло. Если у человека, с которым предстоит общаться, труднопроизносимое имя, то лучше потренироваться заранее. Люди крайне болезненно реагируют на искажение их имен. Что уж скрывать — и сам не без греха, всех поправляет: «не Ивано́в, а Ива́нов». Ива́нов, любитель мягких диванов…

За привычку использовать диван служебного кабинета в неслужебных целях подчиненные прозвали главного врача Диванычем. А что? Нормальное прозвище, уважительное и дружелюбное. Не то, что у товарища Худайбердыева, директора школы, в которой учился Константин. Того сначала звали Худаем, а затем сократили прозвище до общеизвестной трехбуквенной комбинации. Прикольным было то, что директор откликался на свое прозвище — как услышит, так головой начинает вертеть…

В офисе Вагаршака Артаваздовича церемоний было больше, чем при королевском дворе. Сначала одна из трех красоток, сидевших за рецепционной стойкой, провела Константина в некое подобие гостиной и предложила кофе. К маленькой чашечке с бодрящим напитком прилагалась дюжина вазочек со сладостями. Следуя восточному этикету, Константин пригубил густой, словно сметана, кофе и съел кусочек халвы. При всем желании, больше он ничего съесть и выпить не успел, потому что явилась другая девушка и пригласила его пройти в приемную генерального директора.

В приемной ритуал повторился, только в более скромном виде — вазочек оказалось всего четыре и сладости в них лежали не восточные, а европейские — миниатюрные шоколадки да печенье. Константин снова пригубил кофе и съел шоколадку. Только подумал — не попробовать ли и из другой вазочки? — как секретарша пригласила его в кабинет. И как пригласила — встала, распахнула дверь и сделала приглашающий жест рукой. Ну, разве что, только в пояс не поклонилась.

— Хотите кофе? — первым делом спросил хозяин кабинета.

— Благодарю вас, Вагаршак Артаваздович меня уже два раза угостили, — церемонно ответил Константин, порадовавшись тому, что сумел произнести сложное имя без запинки.

Выслушав Константина, Вагаршак Артаваздович постучал длинным пальцем по высокому лбу мыслителя — то ли привычка такая, то ли намек собеседнику — и сказал:

— Звучит привлекательно, но пахнет плохо.

— Вам-то какая печаль? — удивился Константин. — Вы хорошо заработаете, причем практически ничем не рискуя.

— Не рискуя? — с кривой усмешкой переспросил собеседник. — Это вам так кажется. Только не надо мне говорить, что тот, кто не рискует, не пьет шампанского. Я пью только коньяк…

По доносившемуся от Вагаршака Артаваздовича запаху Константин уже понял, что тот предпочитает крепкие напитки, причем — в хороших дозах.

— Была бы у вас частная организация, тогда другое дело… — продолжал Вагаршак Артаваздович. — Но проворачивать такое с государственной конторой, да еще и с оборонным заводом я не согласен. Себе дороже. Много вопросов может возникнуть.

— Вопросы к вам могут возникнуть только в момент отгрузки, — возразил Константин. — Но разве ваши менеджеры не люди? Разве они не могут случайно ошибиться? И потом я же знаю, кто вас крышует…

— Откуда знаете?! — сразу же вскинулся Вагаршак Артаваздович. — От кого?

— Помилуйте, — развел руками Константин, — об этом все знают. Я сейчас даже и не вспомню, кто мне это сказал. И вообще — разве можно торговать такими солидными товарами без надежного прикрытия? Это же не простыни-наволочки!

— Я, между прочим, с простыней начинал, — поведал собеседник. — При социализме это было очень выгодно, гораздо выгоднее обуви или трикотажа, только мало кто это понимал… Хорошо, допустим я соглашусь на вашу авантюру. Как все это будет сделано технически?

Константин изложил свое видение процесса.

— Мне надо подумать, — Вагаршак Артаваздович снова постучал себя пальцем по лбу. — Но сразу скажу одно — расчет будет не после отгрузки, а после установки. Установим, подождем пару дней, убедимся, что все хорошо и тогда рассчитаемся. Вы согласны?

— Лично я согласен, — ответил Константин. — Но мой директор может не захотеть ждать столько времени.

— Если не захочет, то пусть идет со своим замечательным предложением в другое место! — Вагаршак Артаваздович коротко хохотнул, давая понять, что и в другом месте ответ будет таким же. — Это вообще чья идея — его или ваша?

— Общая, — соврал Константин. — Директор поставил задачу, а я нашел решение.

— Значит — ваша, — констатировал Вагаршак Артаваздович. — У вас армяне в роду были?

— Насколько мне известно — нет, — ответил Константин, немного удивившись такому вопросу.

Можно было считать, что встреча прошла успешно. Ясно, что Вагаршак Артаваздович уже принял решение, а время ему понадобилось для сбора информации о контрагенте. Предварительную он получил еще до встречи, а теперь станет копать глубже. Ну и пусть себе копает! Как говорится, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы со спичками не играло.

Генеральный директор, как и ожидал Константин, сначала ужаснулся.

— Как можно покупать компьютерный томограф под видом магнитного?! Да вы что?!! Вы вообще представляете, как это будет выглядеть?! Да как вам такое вообще в голову могло прийти?!

Константин дал ему возможность выпустить пар, а когда начальник обессиленно расплылся в кресле, провел разъяснительную работу.

— О том, что значится в накладной, на заводе будут знать четыре человека — вы, Алла Ильинична, я и мой главный бухгалтер, — Аллу Ильиничну Константин упомянул приличия ради, поскольку дурной привычки вникать в финансовые документы у нее не было. — Все прочие будут знать, что для медсанчасти купили томограф. Какой? А тот, который там стоит — компьютерный. Монтаж произведет продавец и с ним же заключим договор на обслуживание. Продавец в доле, так что будет молчать…

— Будет! — хмыкнул генеральный. — До тех пор, пока за жабры не возьмут!

— Продавца за жабры? — усмехнулся Константин. — Да вы знаете, под кем он ходит?

Узнав о том, кто крышует фирму Вагаршака Артаваздовича, генеральный выпятил нижнюю губу и уважительно покивал. «Созрел!», отметил в уме Константин и повел атаку с другой стороны.

— Я ведь как пришел к этой идее, Вячеслав Александрович? — вкрадчиво начал он. — Вы поставили мне задачу, и я был обязан ее решить. Однако же у меня не было необходимых ресурсов, и я начал искать варианты. Вы же прекрасно понимаете, что я не мог вас подвести…

— Вы сейчас меня подводите, — простонал генеральный. — Под монастырь!

— Никоим образом! — горячо возразил Константин. — О каком монастыре может идти речь? Все будет сделано тихо, а через пару лет ситуация изменится кардинальным образом и никого уже не будет волновать, что именно было куплено и по какой цене…

Не прекращая уговоров, Константин взял с директорского стола калькулятор и набрал на дисплее цифру «250000». Вагаршак Артаваздович согласился на откат в триста тысяч долларов, и Константин был готов удовлетвориться шестой частью.

И так выходило хорошо. Во-первых, он получал томограф, не выворачивая свою заначку. Напротив — можно будет пополнить ее пятьюдесятью тысячами. Во-вторых, проглотив такую аппетитную наживку, генеральный плотно садился на крючок. «Ты мне еще и магнитный томограф купишь, и косметологическое отделение оборудуешь по высшему разряду», думал Константин, улыбаясь и качая головой в такт своим словам.

Вернувшись в свой кабинет, Константин вытянулся в струнку перед зеркалом и доложил своему отражению:

— Товарищ Главный! В ходе ожесточенных боев наши войска сокрушили оборону противника и вышли на заранее намеченные рубежи!

— Молодец! — ответило отражение.

Четырнадцатого марта 2001 года в компьютерный томограф загрузили первого пациента — заводского инженера, у которого флюорография выявила затемнение в левом легком. Радость главного врача была двойной — он получил не только вожделенный аппарат, но и новую одалиску, которая этим аппаратом рулила.

Одалиску звали Маргаритой и ударяла она в голову не хуже одноименного коктейля.

Глава тринадцатая

Маргарита и мастер

Принимая человека на работу, Константин мог закрыть глаза на его недостатки (если, конечно, достоинства их перевешивали), но к полной ясности он стремился всегда. Нужно четко представлять, чем кандидат живет, почему он ушел с предыдущего места работы и что привело его в медсанчасть. Ответы вроде «мимо проезжал, решил заглянуть» или «случайно на глаза ваше объявление попалось» были провальными. Собеседование тут же прекращалось фразой: «пожалуй, я буду искать другую кандидатуру». Пусть у тебя нет весомых причин для устройства именно в это учреждение, но ведь можно же дать себе труд их придумать. Например, сказать: «такая современная клиника, как ваша, идеально подходит для полноценной реализации моих возможностей». Или проще: «хочется работать не абы где, а в хорошей клинике». Соблюди этикет — и создашь о себе хорошее мнение! Ну а если не хочешь утруждаться, то выход за твоей спиной, лестница в конце коридора справа. Когда какой-то особо настырный идиот интересовался, почему ему дали от ворот поворот, Константин сухо отвечал: «Потому что». Если сказать эти волшебные слова правильным тоном, то больше никаких вопросов не последует.

Если остепененный врач-томографист, молодая симпатичная и неглупая на вид женщина, меняет Центральную клиническую больницу гражданской авиации на медсанчасть загибающегося оборонного завода, то это не просто так. Если же «просто так», то она дура, а с дураками связываться себе дороже. Кандидатка промямлила что-то невнятное насчет того, что хочет работать рядом с домом, но Константина подобное объяснение не устроило. Это участковый терапевт или, скажем, врач приемного покоя может искать работу ближе к дому, потому что поликлиники и приемные отделения больниц похожи друг на друга как по организации работы, так и по отсутствию перспектив. Но если человек заканчивает аспирантуру, защищает кандидатскую диссертацию и получает специальность томографиста, то у такого человека явно есть амбиции и далеко идущие планы. Кладем на одну чашу весов крупную ведомственную клинику, а на другую — небольшую (давайте уж говорить честно) заводскую медсанчасть… Что перевесит? Опять же выигрыш в расстоянии получается несущественный — по большому счету, из Сокольников, где жила кандидатка, все равно куда ездить. Нет, причина не в расстоянии, а, скорее всего, в каком-то конфликте, шлейф которого осложняет трудоустройство на новом месте, вот и приходится искать что попроще. Константин и сам когда-то проходил через это. Но ты не таи, ты скажи — и тебя поймут.

— Скажите, Маргарита Николаевна, а с прежнего места вы ушли без осложнений? — прямо спросил Константин, внимательно наблюдая за выражением лица собеседницы. — Если я позвоню справиться, то не услышу ничего плохого?

— Могут со зла наговорить что-нибудь, — Маргарита Николаевна усмехнулась и неопределенно повела красиво изогнутыми бровями. — Осложнений у меня не было, я вообще до этого на работе стараюсь не доводить, но обвинения в неблагодарности мне высказали не раз. Мы, мол, тебя вырастили и выучили, специалистом сделали, всячески холили-лелеяли, в кадровый резерв записали, а ты, сволочь этакая, уходить собралась. Так что, если станут говорить что-то плохое, требуйте фактов, а не впечатлений. Когда мне можно будет вам позвонить?

Кандидатка встала и выжидательно посмотрела на Константина, который откровенно залюбовался ее стройными длинными ногами. Современные офисные костюмы просто шедевральны — с одной стороны они строгие, а с другой выставляют напоказ все достоинства, побуждая к харрасментам и адюльтерам.

— У меня есть еще несколько вопросов, если вы не возражаете, — сказал Константин.

Переведя взгляд на лицо кандидатки, он успел уловить насмешливый взгляд, который тут же стал вдумчиво-серьезным. «Хор-р-роша чер-р-ртовка», с удовольствием подумал Константин, склоняясь к положительному решению.

— Почему же, все-таки вы собрались уходить? — спросил он. — Место, можно сказать — родное, где все вас знают и, как вы выразились, холят да лелеют… А вы уходите? И куда хотите устроиться? В нашу медсанчасть. Нет, медсанчасть у нас хорошая, но она не идет ни в какое сравнение с центральной авиационной больницей. Может, вас побудили уйти причины сугубо личного характера? Вы простите, что я так прямо спрашиваю, но я должен хорошо понимать, кого я принимаю на работу. У нас коллектив небольшой, но, можно сказать, отборный, каждый человек на своем месте.

— Вы знаете старинную индийскую пословицу «Лучше быть головой мухи, чем задницей слона»? — поинтересовалась кандидатка и тут же сама ответила на свой вопрос. — Конечно же знаете. Можно сказать и иначе: «лучше быть первым парнем на деревне, чем последним в городе». Вот вам моя единственная причина. Мне надоело быть фотографом при администрации и профессуре. Я хочу работать самостоятельно…

— Чтобы с вами считались и вас уважали, — закончил Константин.

— А что в этом плохого? — серые глаза кандидатки вызывающе сверкнули, а в голосе звякнул металл.

«Заводная, — отметил Константин. — С пол-оборота. Как Ника. Значит, темпераментная».

— В этом нет ничего плохого, — сказал он. — Даже наоборот. Врач должен внушать уважение, а любой хороший специалист ставит себя таким образом, чтобы с ним считались. Это нормально и естественно. Но все должно быть в рамках уместного. Никакой самостийной анархии я не потерплю. Все распоряжения администрации безоговорочно исполняются. Каждый сотрудник прежде всего должен думать о интересах и репутации учреждения, а затем уже — о своих собственных. Но при этом никто не станет относиться к вам, как к «фотографу», это я вам гарантирую. Я, Маргарита Николаевна, живу по принципу: «если хочешь иметь уважение, то умей проявлять его».

— Все-все распоряжения администрации должны безоговорочно исполняться? — взгляд Маргариты Николаевны снова стал насмешливым.

— Все-все-все! — подтвердил Константин. — А как же иначе?

— Это меня пугает! — Маргарита Николаевна легонько вздохнула. — Я же вижу, как вы на меня смотрите и догадываюсь о том, какими могут быть ваши распоряжения. А у меня принцип — никаких служебных романов, тем более с руководством. Похмелье от этого бывает тяжелым.

Константин не сразу нашел, что и ответить. Брякнуть правду: «Я захотел вас сразу же, как увидел!»? Неловко как-то. Сказать: «Нет-нет, у меня и в мыслях такого не было!»? Глупо. Она по взгляду все поняла. И еще издевается — принципы у нее, видишь ли!

— А если вы заведете роман с мужчиной, который впоследствии станет вашим начальником, это не будет нарушением принципа? — спросил Константин и тут же ужаснулся: «Боже! Что я несу?».

— Здесь? — удивилась чаровница, окинув своим лучезарным взглядом кабинет. — Я так не привыкла…

Константин так очень даже привык, но время было неудобное — начало одиннадцатого. В приемной, судя по доносящимся оттуда обрывкам фраз, кто-то уже сидит, да и вообще в это время не дадут спокойно пообщаться. Другое дело — после обеда. Все сотрудники знают, что с двух до четырех Константина Петровича лучше не беспокоить, у него что-то вроде сиесты. Но до двух — милости просим. Константин считал, что лучше путь сотрудник лишний раз обратится к нему попусту, чем наломает дров по своей инициативе. И вообще отец родной должен быть доступен детям. От кого еще они могут получить совет да напутствие?

— Не здесь, — поспешно сказал он. — Лучше вечером. У меня дома. Я живу один.

— Я тоже одна, — чаровница снова вздохнула. — В одиночестве есть своя прелесть, но иногда оно напрягает… Когда и где мы встретимся?

Константина слегка удивило мгновенное переключение с лирического тона на деловитый. «Ушлая баба, — подумал он. — Щучка. А то и акула…». Ушлые женщины ему нравились. И деловые тоже. Кого не выносил, так это простодушных дур из категории тупых телок. Выкладываются в постели они по полной программе, каждый раз словно в последний, но до и после поговорить с ними не о чем, а без интеллектуальной приправы секс получается пресным и быстро надоедает. А с Маргаритой Николаевной явно было о чем поговорить… «С Маргаритой Николаевной? — сверкнуло в мозгу озарение. — Так она полная тезка булгаковской Маргариты! А он, стало быть, Мастер? Да, вроде того, только с маленькой буквы, потому что зовут его Константином, и он свое славное имя на псевдонимы менять не намерен».

— Здесь поблизости есть одно милое заведение, — сказал он. — Называется «Черепаха и кит». Держат сербские цыгане. Баранину готовят божественно, да и все остальное тоже на уровне…

— На уровне — это хорошо, — одобрила чаровница. — Где и во сколько встречаемся?..

Константин давно пришел к выводу о том, что пищевое поведение человека напрямую коррелирует с сексуальным. Женщины, озабоченные подсчетом калорий, которые не едят, а всего лишь отведывают понемногу, любят так же сдержанно и скучно. Удовольствия от них ровно столько же, сколько и им от еды. А те, кто ест с аппетитом, в постели ведут себя также аппетитно — берут от тебя все и даже немного больше, но и воздают соответственно. Маргарита Николаевна отдала должное тушеной баранине и острым жареным колбаскам, запивая все темным элем, а затем заявила, что пиво без водки — деньги на ветер, и попросила заказать ей текилы.

— Приличная девушка должна как следует напиться пред тем, как отдаться мужчине, с которым она знакома меньше суток, — объяснила она, лукаво подмигнув Константину. — Иначе ее будут терзать угрызения совести…

— И сожаления о утраченной невинности! — в тон подхватил Константин.

— Эту потерю я пережила в девятом классе, — Маргарита Николаевна, (впрочем, после открывшего вечер брудершафта — просто Рита) пренебрежительно махнула рукой, давая понять, что потеря была невелика. — Сначала все было как в сказке — шампанское, свечи, шелковые простыни, пела Билли Холидей… Я чувствовала себя принцессой… Но в самый разгар страстей заявились родители моего кавалера. На даче вырубили электричество, и они решили вернуться на день раньше. Принцессу обозвали проституткой и выгнали из дома, не дав толком одеться… А принц спокойно наблюдал происходящее. Впрочем, не так уж и спокойно — трясся, как осиновый лист. Я его наказала за трусость. Рассказала всем, что корешок у него малюсенький и кончает он в три секунды. Не так уж и наврала, если честно… Надеюсь, что с твоими родителями проблем не будет?

— Мои родители живут в Узбекистане, — успокоил Константин. — Ну и вообще я уже взрослый мальчик, как ты могла заметить.

— Возраст не имеет значения, — возразила Рита. — У нас… то есть уже — у них, работал в приемном доктор Лебедев, не меньше сорока ему было, а то и все сорок пять. Так ему маменька обеды в судочках на работу возила, чтобы сы́ночка не портил желудок больничной едой или сухомяткой. А если он дежурил — то и ужины. С собой брать нельзя. Остынет же, а разогревать — это уже не комильфо, нужно кушать свежее. Представь картину — в приемнике очередь на госпитализацию, Лебедев пашет в поте лица, а вокруг него бегает маменька и причитает: «Буся! Ну так же нельзя! Супчик остынет!». Народ просто валился со смеху.

— А ведь, наверное, это хорошо, когда тебе кто-то привозит на работу свежеприготовленные обеды, — подумал вслух Константин.

— На меня в этом смысле рассчитывать не стоит, — предупредила Рита. — Мои кулинарные способности не простираются дальше очистки банана и вообще я эгоистка. Предпочитаю, чтобы заботились обо мне.

После трех часов, проведенных в «Черепахе» (текилу пришлось заказывать четырежды), у Константина сложилось такое ощущение, будто они знакомы много лет. С Ритой было легко, а легкое начало романа — это многообещающий позитивный симптом.

К полуночи акции всех любимых женщин Константина Петровича Ива́нова, бывших и действующих, упали ниже плинтуса, а сам Константин Петрович, на тридцать пятом году жизни, постиг смысл чеховского выражения «увидеть небо в алмазах».[28] По потолку в самом деле пробегали цепочки ярких вспышек — так сильно эндорфины по мозгам шандарахнули. И спала Рита хорошо, эстетично — не разметывалась по всей кровати и не храпела. Надо сказать, что маленькая ложечка дегтя в этой огромной цистерне сладчайшего меда все же имелась — Рита курила, в том числе и в паузах между любовными баталиями. Константин, за компанию, снова приобщился к этому пороку, пообещав себе, что будет курить мало и только в обществе любимой.

После нескучной ночи завтракали так, словно приехали из голодного края — смолотили приготовленную Константином глазунью и все сырно-колбасное, что было в холодильнике.

— Oh Danny boy, the pipes, the pipes are calling![29] — пропела Рита, когда с завтраком было покончено. — Пора заниматься делами. Тебе — работать, а мне — искать работу.

— Я думаю, что ты ее уже нашла, — усмехнулся Константин. — И даже прошла испытательный срок. Приезжай к часу. Оформишься и, заодно, на собрании тебя представлю.

— Хорошо, — кивнула Рита. — Но у меня есть один вопрос. Что если вдруг когда-нибудь…

— Я не смешиваю личное с рабочим! — ответил Константин. — Прекращение наших отношений никак не отразится на твоем рабочем статусе. Пока ты работаешь нормально — ты спокойно работаешь.

На четвертом месяце романа, который бил ключом и не собирался иссякать, Константин начал задумываться о прелести моногамных отношений. Чего уж греха таить — мимолетные удовольствия он позволял себе даже в начальном периоде своего единственного (и хотелось надеяться, что и последнего) брака. Ника поначалу казалась упоительно восхитительной, но… Впрочем, дальше можно не продолжать, ибо один мудрец, не исключено, что и сам Конфуций, сказал, что значение имеет то, что говорится до «но», а на сказанное после можно не обращать внимания.

Рита была женщиной необычной. Необычной в полном и всестороннем смысле этого слова. Сказать ей: «переезжай ко мне, станем жить вместе, раз уж нам так хорошо вдвоем» было нельзя. Посмеется-пошутит, придумает очередное ласково-ироничное прозвище (последним было «Ланселот Кабинетный») и на том все закончится, так и не начавшись. А повторять предложение не стоит. Будешь выглядеть занудой, проще говоря — дятлом. Переезжай ко мне… Тук-тук… Переезжай ко мне… Тук-тук… Ну переезжай же ко мне, противная… Тук-тук… А пошел ты со своим предложением знаешь куда?!

Нет, нужно было действовать элегантно и при том — ошеломляюще, а у творчески одаренного Константина как раз такая возможность была. В книжном магазине на улице Михайлова, который в последнее время все больше и больше превращался в канцелярский, он купил набор из шести фломастеров и три листа ватмана первого формата (по одному не продавали, да и запас не мешает — вдруг запорешь с непривычки). Спасибо школьному учителю черчения Николаю Николаевичу Брежневу, однофамильцу великого человека — таки привил нерадивому Костику Ива́нову умение писать каллиграфическим почерком. Каллиграфии Константин предавался под настроение, а в повседневности карябал, как курица лапой, потому что врачебная работа вырабатывает привычку писать торопливо, в стиле крещендо.

При очередном визите Рите был почтительно вручен свиток, перевязанный алой лентой. Почтительно означало обеими руками и с поклоном. С учетом того, что Константин был одет в черный шелковый халат, расписанный красными драконами, получилось весьма аутентично, в восточном стиле — эмир бухарский жалует любимую наложницу рубаями собственного сочинения.

Рубаи получились неплохими, можно было гордиться не только стилем, но и тем, как изящно в них было вплетено предложение.

«Маргарита уходит к мастеру,

побросав в рюкзачок пожитки.

Маргарита уходит к мастеру

с двадцать первой, считай, попытки.

Мастер курит ментоловый мальборо,

Маргарите он тоже в радость.

Маргарита уходит к мастеру,

опаляема странной страстью.

Маргарита уходит к мастеру

не затем, чтоб потешить похоть.

Маргарита уходит к мастеру -

Млечный путь им обоим в помощь…»[30]

— Слово «пожитки» меня умиляет, — сказала Рита. — Чувствуется в нем какая-то быстротечность… Не «прожить», а всего лишь «пожить». Знаешь, давай лучше оставим все, как есть, но на всякий случай я буду иметь в виду, что у меня в запасе есть двадцать одна попытка.

— Достаточно будет одной, — ответил Константин, расстроившись из-за неудачи своей лирической эскапады. — Ты только скажи…

«Оно и к лучшему, — начал утешать внутренний голос, обрадовавшись тому, что в кои то веки ему есть, что сказать. — По крайней мере Женечку расстраивать не придется, пускай приходит по вторникам…».

Женечку, конечно, расстраивать не хотелось — прикипел за эти годы к ней всей душой. Но просыпаться рядом с Ритой каждое утро хотелось больше. Наваждение? Возможно, что и так. Но, когда сильно хочется, тут уж не до самокопательных рассуждений. Вынь — да положь.

«Возможно, что и к лучшему, — ответил самому себе Константин, — но все равно печально».

Рита уловила его настроение (несмотря на постоянные рассуждения о собственном эгоизме, она была очень чуткой) и порадовала в этот раз особенно хорошо. Впрочем, словами этого не передать… Утром Константин поднялся с постели с таким чувством, будто он в эту ночь умер и родился заново. «Умер», потому что сил не осталось никаких, а «родился», потому что душа была переполнения радостью: «Неужели это происходит со мной, Господи?! Неужели со мной происходит это?!».

Придет время — и все изменится к худшему, поскольку к лучшему менять просто некуда. Но, пока еще это время не пришло, можно было упиваться своим счастьем. Как говорится, Млечный путь им обоим в помощь…

Иногда, под настроение и от нечего делать, Константин мечтал о том, как хорошо было бы обзавестись собственным островом где-нибудь в теплых морях-окиянах, где нашлось бы место для всех значимых в его жизни женщин. Каждой — по отдельному коттеджику, а он бы жил среди них этаким богдыханом (можно навсегда уехать из Самарканда, но внутренний Самарканд останется с тобой до конца жизни). Но, воспарив в радужные эмпиреи, тут же одергивал себя — о чем ты, парнишша? Какой, нахрен, остров? Клиникой бы своей обзавестись…

На своей клинике Константина заклинило конкретно. Можно сказать — вусмерть.

С приходом Риты в медсанчасть отношения с Машенькой и стоматологом Светланой Геннадьевной были прекращены. Константин повел себя достойно — сказал каждой «отставнице», что она ни в чем не виновата, сделал обеим хорошие прощальные подарки и пообещал, что прекращение отношений никак не отразится на их работе. Обе приняли подарки (какая дура откажется от цацек с настоящими брюликами?), обе назвали Константина «подонком, разбившим вдребезги их жизнь» (ну словно сговорились) и обе написали заявления на увольнение. Что ж — вольному воля, спасенному рай. Бабушка учила маленького Костика не бежать вдогонку уходящему автобусу — все равно не догонишь, только расшибешься, а спокойно ждать следующего. Константин этот совет хорошо запомнил. Опять же, замечательной во всех отношениях Риты и уютно-привычной Женечки ему было вполне достаточно. За числом он никогда не гнался, предпочитал качество.

Глава четырнадцатая

Хрустальная мечта идиота

На лето 2004 года Константин запланировал косметический ремонт медсанчасти, но в апреле генеральный директор сказал, что денег на это нет и вряд ли когда-нибудь они найдутся.

— Что — уже? — спросил Константин.

Генеральный ничего не ответил, только неопределенно подергал бровями, но понимающему человеку этого было достаточно. Дни завода сочтены, в высших сферах уже принято окончательное решение о его закрытии, начинается веселая жизнь…

Деньги, которые можно было бы получить с ремонта, Константин мысленно уже отложил в кубышку и теперь ему было жаль с ними расставаться. Все уже спланировал, со всеми договорился, ремонтники уже пребывали на низком старте, а их директор привез Константину презент — галлоновую бутыль вискаря на «качелях». Неловко как-то, и перед людьми, и перед самим собой.

«Если нет мяса, то хоть горох в плов нужно положить», гласит восточная мудрость. Каким бы аховым ни было бы положение завода, на срочный ремонт, например — на ликвидацию последствии протечки водопроводных труб, деньги всегда найдутся. Допустим, ночью из треснувшей трубы ударила фонтаном горячая вода… Пока охранник почувствовал, что из подвала несет паром, воды там набралось по колено…

«Когда все рушится, проверок не устраивают», рассудил Константин и не стал заморачиваться с имитацией водопроводной аварии. Просто составили акт, подписали его в узком начальственном кругу и отправили генеральному вместе с заявлением. Заодно списали и два новых «станка», якобы пришедшие в негодность из-за затопления — кардиограф и аппарат ультразвуковой диагностики. Только получили, хранили в подвальной складской комнате, готовились ввести в эксплуатацию, а тут такая беда-беда. «Станки» тянули на два с половиной миллиона рублей и потребность в них была такой же неотложной, как и потребность в срочном ремонте. Продавцы были готовы принять нераспечатанную технику за половину ее стоимости, и не меньше сотни тысяч можно было заработать на повторной закупке.

В целом генеральный расщедрился на семь с половиной миллионов. С техники получил свой обычный процент, а из пяти миллионов, выделенных для ремонта подвала, потребовал вернуть половину. Пришлось согласиться, а этот жлоб еще и поворчал по поводу дорогой обналички. Да пять процентов с гарантией спокойствия — это же просто даром! Раньше генерального так не замыкало, но происходящие с ним перемены были Константину понятны — нервничает дорогой начальничек, норовит нахапать под конец как можно больше. Известно же, что перед смертью не надышаться. «Ничего, ничего, — успокаивал себя Константин, — недолго осталось».

Ему и самому нужно было нахапать побольше. Завладеть медсанчастью — это вам не мешок урюка купить. И в белую придется выложить изрядно, и в черную вдвое больше раздать. Не было полной ясности насчет того, как именно будет отчуждаться медсанчасть, и кто именно будет сбывать ее с рук — Федеральное агентство по атомной энергии (так теперь назывался старый добрый Минатом) или же управление медико-биологических и экстремальных проблем при Минздраве. Поэтому Константину пришлось обзавестись информаторами в обеих структурах и завести в них кое-какие предварительные знакомства, чтобы в нужный момент можно было ходить по кабинетам в качестве своего человека, а не хрен знает кого.

Информатор из агентства (очень милая дамочка, с которой в иной ситуации Константин непременно закрутил бы роман) сообщила, что день икс настанет осенью следующего года. Как вернутся все начальники из майорок канарских, так и начнут делить аппетитный пирог. «Замечательно! — обрадовался Константин. — К сорокалетнему юбилею сделаю себе грандиозный подарок — «Клинику на Рязанском проспекте». Название было придумано давно и очень нравилось. Какой смысл придумывать вычурные названия вроде «Медисаны-плюс» или «Добролеча»? Название должно быть привлекательным и информативным. Лучше слова «клиника» ничего нет. Не «медицинский центр», не «поликлиника», а именно — «клиника». Сдержанно, но впечатляет. Сразу становится понятно, что речь идет о передовом многопрофильном медицинском учреждении, в котором наука идет рука об руку с практикой. Где находится эта замечательная клиника? На Рязанском проспекте! Вот вам и идеальное название! Разумеется, если бы Константин был бы светилом вселенского масштаба, то назвал бы клинику своим именем. Но — не сложилось. И самое приятное, что по этому поводу не было сожалений. Административное поприще нравилось Константину гораздо больше научного. Интереснее, прибыльнее и чувствуешь себя Фигурой, Большим человеком.

О том, что близится день икс, Константин рассказал главному бухгалтеру Нине Лазаревне, которой было положено знать об этом по должности, и Рите, с которой просто хотелось поделиться радостью.

— Томограф тебе не достанется, — сразу же заволновалась Рита. — Его передадут какому-то другому учреждению. Такой дорогой аппарат система из рук не выпустит.

— Выпустит, — обнадежил Константин. — С тех пор, как человечество изобрело деньги, все проблемы стали разрешимыми. Жаль, конечно, что томограф у нас всего один…

Допускать передачи томографа было нельзя. Сразу же возник бы вопрос — а что это вы нам компьютерный подсовываете, если по документам у вас числится магнитно-резонансный? Выправить ситуацию с томографами, то есть — приобрести магнитно-резонансный под видом компьютерного, так и не удалось. План у Константина имелся — обналичить разницу в стоимости аппаратов и выплатить ее продавцу черняком. Разумеется, генеральный остался бы при полном своем интересе и даже более того — ради такого дела Константин уступил бы ему и свой интерес целиком. Но генеральный все откладывал и откладывал до следующего месяца «когда с деньгами будет посвободнее» и дооткладывался — теперь уже с ними никогда посвободнее не будет.

— В своей клинике тебе потребуется коммерческий директор, — закинула удочку Рита. — Для раскрутки и продвижения. У тебя есть на примете подходящая кандидатура?

«Спасибо, я как-нибудь и сам справлюсь, — подумал Константин. — Было бы что раскручивать и продвигать». Но озвучивать свои мысли не стал — улыбнулся и сказал, что подумает об этом в свое время. Заодно и подивился тому, насколько оптимистично некоторые люди оценивают свои возможности. Томографист Рита хороший, тут и говорить нечего. Но о продвижении и административной деятельности она имеет сугубо общее представление, сформировавшееся в ходе просмотра сериалов и общения с подругами, торговавшими косметикой. Однако же — набивается. И страшно обидится, когда получит отказ. Может, целую неделю, а то и две, не будет наведываться в гости. Ничего, перебьемся. Как говорится, после поста мясо вкуснее кажется.

В том, что будет с заводом после закрытия, ясности не было. Слухи ходили самые разные. Одни говорили, что все заводские здания снесут и построят на этом месте жилой квартал. Другие утверждали, что вместо одного производства будет другое, не машиностроительное, а какое-то коммерческое, попроще и поприбыльнее. Третьи имели «абсолютно точные сведения» о том, что супруга мэра собирается переделать завод в современный складской комплекс. Лично Константину хотелось бы, чтобы территорию завода отдали под застройку. В этом случае появлялась возможность прибрать к рукам административное здание, которое идеально подходило для небольшого стационара. Своя клиника — это о-го-го! А своя клиника со стационаром — вообще суперкруто!

— Да ты выкупи весь завод, — поддела Рита, когда Константин поделился с ней этой идеей. — Устроишь клинический городок с санаторием, будешь деньги не лопатой грести, а экскаватором…

Было у нее такое свойство — шутить не к месту, пинать по больному, но Константина оно не раздражало, поскольку он понимал, что подруга ведет себя подобным образом не из вредности, а по недомыслию. Умная женщина, образованная, начитанная, но не понимает, когда лучше промолчать. А то бы Константин не выкупил весь завод, будь у него такая возможность! Но не под клинический городок, ясное дело. Такая огромная клиника никому не нужна, а вот крупный торговый центр запросто можно построить. На паях с кем-нибудь — моя территория плюс ваши деньги. Но это мечты, просто мечты и всего лишь мечты, которым никогда не суждено осуществиться. Всяк сверчок знай свой шесток. Хрустальная мечта не должна быть хрустальной мечтой идиота.

Заводские сотрудники предпенсионного возраста начали массово обращаться к врачам с жалобами на свои хронические болячки. Ясное дело — прослышали о том, что закрытие не за горами, и решили обзавестись инвалидностью. Какой-никакой, а все же кусок хлеба. На новую работу в таких летах вряд ли устроишься, а жить до пенсии на что-то нужно. В медсанчасти инвалидность не оформляли, а только готовили документы для представления в ведомственную экспертную комиссию, но решение комиссии на девяносто процентов зависело от того, что будет написано в этих документах. Члены комиссии осмотров не устраивают, они беседуют с кандидатом в инвалиды и читают заключения своих коллег из медсанчасти. Оставшиеся десять процентов определялись впечатлением, которое производил кандидат и тем, что он говорил. Если человек по бумагам тянет на вторую группу, но при этом рассказывает, как хорошо на него действует работа на свежем воздухе на собственной даче, то он даже третью не получит. Какой из тебя инвалид, если ты грядки целыми днями окучивать можешь?

В продуктовом магазине возле дома, куда Костика отправляли за покупками с шести лет, многие годы висел плакат «Удовлетворение спроса населения — наша главная задача». Неестественно улыбчивая работница торговли (в реальной жизни они сроду так не улыбались) стояла за прилавком, а за ее спиной тянулись до горизонта колонны разнообразных товаров. Правильный был плакат! Дай народу то, что ему нужно и народ тебя отблагодарит.

Пригласив к себе зама по экспертизе Жанну Романовну, которая, к слову будь сказано, тоже подходила к пенсионному рубежу, Константин поведал ей о том, как ему жаль людей, отдавших все силы родному заводу, а сейчас беспокоящихся о своем будущем. Если человек с понятием, то есть — готов раскошелиться, то ему нужно обеспечить вожделенную вторую группу, как лицу, полностью утратившему трудоспособность, но при этом не нуждающемуся в посторонней помощи. Поговорите с врачами, товарищ заместитель и не забывайте про отчисления в личный фонд главного врача.

В таком деликатном деле что главное? Двум-трем человекам непрозрачно намекнуть. А дальше уже начнет работать сарафанное радио. В столице инвалид второй группы со всеми причитающимися ему надбавками получает более десяти тысяч рублей в месяц. Если показаний нет, но второй группы очень хочется, то изволь заплатить за это «десяточку». Дело-то стоящее — платишь один раз, а пользуешься всю оставшуюся жизнь! В стоимость услуги, помимо нужных врачебных заключений и правильной резолюции зама по экспертизе, входила и ценнейшая консультация Жанны Романовны, которая объясняла кандидатам в инвалиды, как нужно вести себя перед комиссией.

— Первым делом, пожалуйтесь на то, как тяжело вам было сюда добираться, — учила она. — Много говорить не нужно, на это времени нет, просто скажите: «еле к вам добралась, по дороге три раза прихватывало». Говорить тихо, словно бы через силу. Если начнете рапортовать, как на параде, то испортите все дело! Вопросы вам станут задавать разные, вроде как и не по делу, но с подковыркой. Любите ли готовить? Часто ли дома уборку делаете? Где предпочитаете продукты покупать — в магазине или на рынке. Запомните крепко, что вы ничего делать не можете! Ни уборки, ни готовки! Здоровье не позволяет! Какой рынок? О чем вы, люди добрые? Разве что иногда, когда не так сильно шатает, могу в ближайший магазин за хлебушком сходить, но больше батона и пакета с молоком нести не в силах… Помните, что каждое ваше слово будет обращено против вас!

По части промывания мозгов Жанне Романовне не было равных. Каждому объяснит на понятном для него языке и не закончит до тех пор, пока не убедится, что все усвоено. Если кто думает, что прозвище Мозгоклюйка за красивые глаза дают, то сильно ошибается.

С каждого липового инвалида Константин получал тысячу рублей — установленную древними традициями десятину. Вроде бы и мелочь, но в месяц набегало от пятидесяти до ста тысяч, а это уже приличные деньги. Великий исход сотрудников начался и первыми уходили самые умные. Умный человек, в отличие от дурака, понимает, что настало время действовать, а не тешит себя заведомо несбыточными надеждами, оправдывающими бездействие. В медсанчасти народ тоже было задергался, но Константин на собрании объяснил, что закрытие родному учреждению не грозит, сменится только вывеска. Вроде как поверили, потому что никто увольняться не торопился.

Рита не раз заговаривала о совместном проведении отпуска где-нибудь на Средиземном или на Красном морях, но Константин сказал ей, что в сентябре, его традиционном отпускном месяце, собирается в Самарканд. Планировал не только навестить маму, но и наконец-то уговорить ее на переезд. А если снова станет отнекиваться да откладывать, то взять инициативу в свои руки — купить ей билет, заказать контейнер для перевозки имущества, оформить необходимые документы (так-то там все долго, но если дать пятьдесят баксов, то уже на следующий день все домой принесут в лучшем виде) и запустить продажу их квартиры. Квартира представляла собой двухкомнатную пристройку к одноэтажному дому. Много за такое не выручишь, но расходы по переезду покрыть можно. Имелся у Константина и козырной туз — если не хочешь жить со мной, куплю тебе однушку в соседнем доме, благо есть такая возможность. Купил бы и в своем, желательно — на одной лестничной площадке, да не бывает в сталинках однушек. Так или иначе, но вопрос надо было решать, особенно с учетом грядущих событий. Дела с медсанчастью затянутся надолго, не исключено, что и на пару лет. И не факт, что будет возможность вырваться к матери по первому зову.

Рита неожиданно заявила, что всю жизнь мечтала побывать в Средней Азии, да все как-то не складывалось. Ах, дивный Восток! Ах, вкусный урюк! Ах, плов! Ах, древние мавзолеи! А по улицам арыки текут — какая прелесть!

— Прелесть та еще, — сказал Константин. — Особенно летом. Благоухание невероятное, с непривычки и наизнанку вывернуть может.

— Ты не романтик! — грустно констатировала подруга. — Видишь только прозаическую сторону жизни… Ну возьми меня с собой, что тебе стоит? Я буду хорошо себя вести, вот увидишь. Могу билеты за свои деньги купить, если ты тратиться не хочешь. И поселюсь в гостинице, чтобы не стеснять твою матушку. А вообще знаешь что? Я сама туда отправлюсь! Сама по себе! И не факт, что захочу там с тобой встречаться!

Константин представил, как длинноногая эффектная блондинка выходит из гостиницы и вокруг нее сразу же начинают роиться местные мужики…

— Я твой отпуск на декабрь перенесу! — пригрозил он.

— Не имеешь права! — ответила подруга и сотрудница. — Я тебя засужу за такое самоуправство!

Что делать? Пришлось соглашаться. Если уж человеку приспичило увидеть арыки и полакомиться урюком, то лучше делать это в компании знатока местной реальности, который, хотя бы, посоветует купить кураги вместо костлявого урюка.

Как ни странно, но Рита матери понравилась. Константин прекрасно умел отличать притворное материнское радушие от искреннего. Слова те же самые и улыбка такая же (на Востоке без притворства никак), но взгляд другой. На Риту мама смотрела теплым взглядом, а Константину восхищенно шепнула: «Краса-а-авица». Но переезжать в Москву снова отказалась, на этот раз — окончательно. Врачи не рекомендуют перемену климата в ее возрасте — и точка!

— Я тоже, между прочим, врач! — рассердился Константин. — И я не вижу причин, по которым тебе нельзя переезжать в Москву! С твоей ишемической болезнью там даже лучше — нет такой изнуряющей летней жары!

— Зато там морозы, а холод вызывает спазм сосудов, — начитанный человек всегда найдет, что возразить. — И еще дикая загазованность. Я вообще удивляюсь, как вы там дышите!

Когда Константин пригрозил принудительной организацией переезда, мама с усмешкой поинтересовалась:

— И как ты себе это представляешь? Завернешь меня в ковер и понесешь в самолет? Костик, ты уже взрослый, а говоришь глупости. Я здесь родилась, здесь и умру. А если ты беспокоишься обо мне, то возвращайся сам. У нас сейчас жизнь наладилась, в областную больницу тебя с радостью возьмут…

— Вот уж радости! — проворчал Константин.

— А мне точно так же в Москву не хочется! — ответила мама и на этом тему переезда закрыли.

Самарканд Рите не понравился — не оправдал ожиданий.

— Как-то тут все скучно, — говорила она.

— А ты чего ожидала? — удивлялся Константин. — Средневекового Багдада с верблюдами и Харун ар-Рашидом? Двадцать первый век на дворе, все потихоньку унифицируется, приводится к единому знаменателю.

— В Москве плов вкуснее! — привередничала Рита. — И самса тоже!

— Знамо дело, — соглашался Константин. — Москва — город строгий, там во все блюда больше мяса кладут, наглеть опасаются. А здесь могут самсу с одним луком приготовить. Восток он такой — снисходительный.

Девятое сентября 2004 года началось точно так же, как и четыре предыдущих дня — с завывания пылесоса в коридоре. Гостиница, в которой остановились московские гости, считалась лучшей в городе и уборке здесь придавали первостепенное значение, но при этом не считали нужным тратиться на дорогие бесшумные пылесосы, обходились чем попроще. Мысленно пожелав ретивой уборщице, чтобы ее дочери никогда не вышли замуж (страшнее этого проклятия в Самарканде не было), Константин наскоро полюбил Риту и отправился взбадриваться контрастным душем. Пускаем холодную воду и медленно, с чувством и расстановкой считаем до десяти… Затем пускаем горячую, на пределе возможного, и снова с чувством и расстановкой считаем до десяти… И так три-четыре раза. Растерся полотенцем — и словно заново родился. Можно снова припадать к отзывчивому телу подруги…

Припасть не удалось. Вдруг заверещал мобильный и высветил на дисплее незнакомый номер, судя по всему — московский, потому что код был тем же, что и у номера Константина. В Самарканде была половина девятого утра, а в Москве — половина седьмого. Константин подумал, что кто-то ошибся, набирая номер, и сбросил звонок. Телефон тут же затренькал снова. Пришлось ответить.

— Константин Петрович, здравствуйте, — голос главного бухгалтера Нины Лазаревны был тихим и каким-то вялым. — Как хорошо, что я до вас дозвонилась…

— Что там у вас за пожар, Нина Лазаревна? — не без раздражения поинтересовался Константин.

— Хуже, — ответила Нина Лазаревна. — Вчера к нам приходили гости. Вы понимаете? Гости. Экономисты. Городские…

«Проверяющие из Главного управления по экономическим и налоговым преступлениям города Москвы? — удивился Константин. — С чего вдруг? Что они у нас забыли?».

— Я сначала не могла вам позвонить, потому что они меня одну не оставляли — один выйдет, а другой в кабинете сидит, — продолжала Нина Лазаревна, — а потом у меня сердечный приступ случился. Я потеряла сознание, и «скорая» увезла меня в шестьдесят восьмую больницу, в реанимацию. Я ничего не помнила, потом спала, а как пришла в себя, так первым делом попросила у дежурной сестрички мобильный… Ох, Константин Петрович, лучше бы я умерла…

— Не паникуйте, пожалуйста! — одернул Константин, мысленно поставив «неуд» начмеду Барановой, исполнявшей его обязанности на время отпуска — уж ее-то в больницу не забирали, могла бы и позвонить! — Кто нас только не проверял…

— Они задавали конкретные вопросы, — на слове «конкретные» Нина Лазаревна сделала ударение. — Как пришли, так сразу же сказали, какие документы им нужны. Подозреваю, что в заводской бухгалтерии гости тоже были… Константин Петрович, вам надо срочно вернуться…

— Прилечу сегодня же! — заверил Константин. — Вы там поправляйтесь, набирайтесь сил. Диагноз-то какой?

— Нестабильная стенокардия. А может и инфаркт, да только мне не говорят, чтобы не волновалась…

Нина Лазаревна была закаленным бойцом финансового фронта. Прошла огонь, воду, медные трубы и никогда чрезмерного волнения по поводу проверок не выказывала. Что могло довести ее до реанимации? Неужели к томографу прикопались? Так что ей томограф по большому счету? Документы в порядке, покупал его завод…

Энтузиастическое настроение сразу угасло. Не хотелось ни Ритиного сладкого тела, ни вкусного азиатского завтрака со свежеиспеченными лепешками… Сказав Рите, что дела срочно призывают его вернуться, Константин спустился на первый этаж, и попросил дежурного администратора устроить два билета на дневной московский рейс. У азиатского сервиса есть не только недостатки, но и преимущества — даже если все билеты вроде как распроданы для хорошего человека они всегда найдутся.

Глава пятнадцатая

Правосудие торжествует даже в тех случаях, когда у него нет для этого оснований

В шестьдесят восьмую больницу Константин поехал прямо из аэропорта. Нужно было как можно скорее получить внятную информацию, а телефоны для этого не годились.

Начмед Баранова, с которой Константин созвонился еще в Самарканде, ничего полезного рассказать не смогла. Лично к ней никто не обращался, проверяющие — двое мужчин средних лет, общались только с Ниной Лазаревной и бухгалтером Светой Мартышовой, которая искала им нужные документы. После того, как Нину Лазаревну увезла «скорая», проверяющие ушли, забрав с собой всю документацию за текущий год, опись они оставили… На закономерный вопрос: «Почему не позвонили сразу?», Баранова ответила, что не хотела портить Константину Петровичу отдых.

Ёшкина капитель! Какая трогательная забота о любимом начальнике — главбух в ходе начавшейся проверки попадает в реанимацию, а исполняющая обязанности главного врача не хочет портить ему отдых! Что за идиотизм?

«А может Ольга Леонидовна не такая уж и идиотка», — опасливо сказал внутренний голос.

«И на старуху бывает проруха, — ответил Константин. — Знает, что я поехал на родину, к маме, да еще и с Ритой, вот и постеснялась беспокоить».

Отношения с Ритой он на работе не выставлял напоказ, но и не скрывал. А что тут такого? Никакие правила не запрещают двум свободным людям любить друг друга на том основании, что один из них находится в служебном подчинении у другого. Тем более, что никаких злоупотреблений от этого не происходило. Особо крупных премий Константин подруге не выписывал, никаких поблажек не делал, а в конфликтных ситуациях с участием любимой женщины старался разбираться по справедливости. Иногда мог и замечание сделать. «Ты был тако-о-ой строгий! — умилялась после Рита. — Я про-о-осто трепетала…».

«Дома пожар, а маме сыночка будить жалко…», внутренний голос любил использовать аллегории.

«Чушь! — подумал Константин. — Баранова — моя ставленница и всем мне обязана! Я ее из терапевтов в начмеды поднял! Что она может иметь против меня? Зачем ей интриговать?».

«Предают близкие, — напомнило бессознательное. — Те, кому мы доверяем. Вопрос не в том, что она может иметь против, а в том, чего она может хотеть».

«Чушь! — повторил Константин. — У Барановой нет ни нужных связей, ни такого количества денег! Даже если она сядет на мое место, то медсанчасть прибрать к рукам не сможет!».

Однако логика уже работала в обратном направлении. Да, сама Ольга Леонидовна для столь грандиозных комбинаций не подходит. Она по натуре исполнитель, а не лидер и не комбинатор. За эту исполнительность, а также за усердие (хронически одинокие женщины отдают работе все силы) Константин ее в свое время и повысил… Но ведь кто-то может ее использовать как марионетку… Разве мало найдется желающих на такой лакомый кусок, как раскрученная и хорошо оснащенная медсанчасть? Далеко ходить не надо — начинай с генерального директора объединения. У него сейчас «лебединая песня», пиковая стадия обогащения, реализация последних возможностей… Вступать в конфликт со своим давним деловым партнером генеральный не рискнет — себе дороже. Одной истории с томографом (при правильной подаче) будет достаточно для того, чтобы Вячеслав Александрович пересел из своего руководящего кресла на скамью подсудимых… Но если заранее избавиться от Константина Петровича, то… Нет, генеральный все равно не рискнет, побоится… Скорее всего это кто-то другой… Знать бы кто именно…

В кардиологическую реанимацию Константина пустили без проблем, достаточно было представиться. Нине Лазаревне, как главбуху соседнего медучреждения, то есть почти что коллеге, выделили самую лучшую койку — в дальнем от входа углу реанимационного зала, да еще и отгородили ее ширмой.

Выглядела Нина Лазаревна нехорошо — лицо осунувшееся, глаза запавшие, кожа серая, губы синюшные, но нашла в себе силы улыбнуться и даже попыталась привстать, от чего Константин ее удержал. Дежурный врач сказал, что данных за инфаркт нет, в принципе можно было бы перевести в отделение, но решили оставить в реанимации до завтрашнего утра. Не чужой, чай, человек, можно сказать — коллега.

— Меня на минутку пустили, так что давайте сразу о делах, — предупредил Константин. — Я сразу из аэропорта к вам, в медсанчасти еще не был.

— Пришли двое, подполковник и капитан, фамилии я не помню… — Нина Лазаревна говорила еле слышно, но Константин читал все по губам. — Показали удостоверения и сразу же спросили, где документация по ремонту подвала и двум аппаратам, которые списаны как негодные. Вот прямо сразу, без прелюдий. Капитан пошел к Свете за документами, не стал ждать, пока она их принесет, а подполковник начал на меня давить. Признавайтесь, пока есть возможность, это вам зачтется, мы знаем, что никакого потопа в подвале не было… Я ответила, что не понимаю, о чем идет речь, а он кулаком по столу ударил и что-то крикнул, я уже не слышала, что именно… Все закружилось перед глазами, а потом темнота. Кто-то нас сдал, Константин Петрович… Я лежу и думаю — кто же, кто?..

— И какие предположения? — поинтересовался Константин.

— Если посмотреть, кому это выгодно, то только Ольге Леонидовне, — после небольшой паузы ответила Нина Лазаревна. — Больше некому. Про эти комбинации, кроме нас с вами, знали только она и завхоз… Но завхоз…

— Я понимаю, — кивнул Константин. — Завхоз тут не при чем.

За начальником административно-хозяйственного отдела Мигалем, героическим в смысле выпивки отставным майором, числилось столько всего, что его можно было не подозревать — любой удар по главному врачу рикошетом бил и по Мигалю. Одной веревочкой связаны, по одной досочке ходим, если что, то на одной скамеечке (тьфу! тьфу! тьфу! не к ночи будь помянута) придется сидеть…

— И что теперь, Константин Петрович? — Нина Лазаревна с надеждой посмотрела на Константина.

— Прорвемся! — бодро пообещал Константин, похлопав ее по холодной руке.

Проверяющие стараются не из идейных соображений, а ради собственного блага — премий, повышения, присвоения внеочередного звания и прочих плюшек-пряников. Если выгода от бездействия будет больше выгод, приносимых действием, умный человек предпочтет первое второму. Конечно же, кубышкой придется тряхнуть изрядно, но что поделать? Опять же, не одному ему трясти — генеральный должен понести солидарные расходы, да и Нина Лазаревна поучаствует в этом благом деле.

Генеральный директор орал в микрофон так, что при открытом окне спальни его, наверное, можно было бы услышать и без телефона. Но Константин предпочитал вести серьезные разговоры при закрытых окнах, чтобы соседи не могли ничего услышать. Сам он, например, знал из случайно подслушанного, что дама, живущая за стеной в соседнем подъезде, имеет любовника по имени Максим, который забирает ее на своем автомобиле от арки соседнего дома и что этот Максим предпочитает жесткий секс. Нет, окна лучше закрывать. Конспирация — сестра спокойствия.

— Вы меня подставили! — возмущение генерального выглядело настолько искренним, что другой человек на месте Константина мог бы и купиться. — Подсунули липовый акт! Потратили деньги на ремонт, которого не было! Украли кардиограф и ультразвуковой аппарат! А я теперь должен за вас отдуваться!

Хотелось напомнить, что уважаемый начальник поимел с липового ремонта два миллиона триста семьдесят пять тысяч наличными, но по телефону делать этого не стоило. Да и при личной встрече тоже. Зачем? Ведь все и так ясно. Генеральный умывает руки пользуясь тем, что его соучастие в этих делишках доказать невозможно.

А почему проверяющие докопались именно к ремонту и двум несчастным аппаратам? Может, Ольга Леонидовна здесь совсем не при чем? У генерального может быть и другая креатура на роль марионетки… Ладно, разберемся в свое время. Главное — выпутаться из этой истории с наименьшими потерями, а там уже можно будет объяснить Вячеславу Александровичу, что некрасивые поступки могут повлечь за собой нежелательные последствия. Но этот сукин кот прекрасно понимает, что, подставляя его, Константин и сам подставляется, причем — конкретно-капитально… Но можно подать предостережение под соусом «мне теперь терять нечего». Только нужно подать осторожно, а то, чего доброго, генеральный распсихуется и закажет вредного главного врача. Он же из Екатеринбурга, столицы киллеров.

На следующий день Константин приехал в медсанчасть в половине шестого утра. Нужно было прошерстить бухгалтерские документы и переговорить кое с кем из сотрудников до появления проверяющих. Рита ночь после возвращения из Самарканда провела у себя, но вечером трижды звонила узнать как идут дела.

— Ну что может измениться за сорок минут?! — недовольно спросил Константин.

Вообще-то это спросил не он, а какой-то сердитый ворчун, засевший внутри после разговора с генеральным. Константину хотелось разговаривать с Ритой иначе — как-никак единственный близкий человек, если не считать оставшейся в Самарканде матери — но ворчун успел первым.

— Мне просто захотелось сказать тебе еще раз, что я тебя люблю… — обиженно ответила Рита. — Извини, если помешала.

— Да нет… — начал, было, Константин, — но в трубке уже раздавались короткие гудки.

Проверяющие явились ровно в десять часов. Оба были деловито-строги, но за рамки вежливости не выходили, что внушало надежды на благополучное разрешение проблемы. Разумеется, прямо, что называется — в лоб, Константин деньги предлагать не собирался. Дождался момента, когда остался наедине с подполковником Обёртышевым, и завел речь о том, что ни одно доброе дело не остается без вознаграждения. Вроде как рассуждал о врачебной профессии, но смотре при этом выразительно и в нужных местах делал многозначительные паузы.

— Напрасно утруждаетесь, Константин Петрович, — строго сказал Обёртышев. — Переиграть не получится, придется отвечать за содеянное.

«Хорошо если только за это» чуть было не сорвалось с языка, но Константин вовремя успел его прикусить — не тот был момент, чтобы ерничать. Строгое «переиграть не получится» означало, что главного врача кто-то «заказал». Точнее, не самого главного врача, а его должность.

По двести восемьдесят пятой статье Уголовного кодекса, карающей за злоупотребление должностными полномочиями, Константина могли лишить свободы на срок до четырех лет. За нецелевое расходование бюджетных средств, совершенное группой лиц по предварительному сговору в особо крупном размере, свободы могли лишить и на пять лет. У нас не Америка, сроки не плюсуются, а поглощаются, но, тем не менее, отсиживать несколько лет Константину совершенно не хотелось. Если уж суда не избежать, то надо постараться свести наказание к минимуму и получить отсрочку исполнения приговора, иначе говоря — условное наказание. Оставаясь на свободе, он еще может побороться за медсанчасть — вдруг что-то да получится.

Будучи человеком предусмотрительным, Константин заранее расстилал соломку везде, где только можно, но своим личным адвокатом обзавестись не удосужился, как-то незачем было. А зря. Теперь приходилось лихорадочно искать надежного защитника. Времени на поиски было немного — как только завершится назначенная следователем экономическая экспертиза, будет возбуждено уголовное дело. Константина, Нину Лазаревну и завхоза отстранят от работы, но, скорее всего, оставят на свободе под подпиской о невыезде и к этому моменту адвокат непременно должен быть.

— Знаешь, у меня на примете есть один дядечка, довольно толковый, — сказала Рита в самый разгар поисков. — Я с ним лично не знакома, знаю только, что он отмазал отца моей подруги от обвинения в незаконной приватизации какого-то санатория в Наро-Фоминском районе. Подруга говорила, что он настоящий волшебник — вывернул дело наизнанку и нашел столько нарушений, что суд направил дело на дополнительное расследование, в ходе которого все обвинения были сняты.

— Что за подруга? — поинтересовался Константин.

— Да так, работали когда-то вместе, — ответила Рита. — Ты ее не знаешь.

Круг общения Риты за пределами медсанчасти был для него terra incognita.[31] Рита редко упоминала о ком-то из своих знакомых, причем предпочитала обходиться без имен и подробностей. «Одна моя подруга», «мой бывший коллега», «давний знакомый»… Константин был знаком только с неким Альбертом, который снабжал Риту какой-то невероятно замечательной латвийской косметикой. Эта косметика, разумеется — сделанная только из натуральных ингредиентов с добавлением янтаря (как, интересно, они его добавляют?), не была сертифицирована в России, поэтому ввозить ее приходилось тайком и продавать тоже без лишней огласки, через распространителей. Знакомство с Альбертом было случайным. Однажды Константин застал в кабинете Риты странную сцену — подруга отсчитывала тысячные купюры какому-то хмырю с «хвостиком» на затылке и массивной серьгой в левом ухе.

— Вообще-то полагается наоборот, — пошутил Константин. — Пациенты должны платить докторам.

— Это мой поставщик натуральной косметики, — пояснила Рита, — выложив на стол перед хмырем последнюю купюру.

С адвокатом, умеющим выворачивать дела наизнанку и выводить своих клиентов из-под карающего меча правосудия, определенно стоило познакомиться. Фамилия у адвоката была необычная — Вяче́слов, а звали его обычно — Михаилом Юрьевичем, как Лермонтова.

— Я — Вяче́слов, а не Вячесла́в, — сказал адвокат при знакомстве. — Фамилия такая.

— А я Ива́нов, а не Иванов, — в тон ответил Константин, почувствовав интуитивное расположение к собеседнику.

Выслушав подробную исповедь Константина, адвокат смешно надул и без того пухлые щеки и покачал головой.

— Сложный случай? — спросил Константин.

— С легкими ко мне не приходят, — усмехнулся адвокат. — С легкими — это к нотариусу. Скажу сразу — оправдания для вас я добиться не смогу…

Константин уже не раз слышал эту фразу. Значение имело то, что говорилось дальше.

— Как говорил Конфуций, правосудие торжествует даже в тех случаях, когда у него нет для этого оснований, — продолжал Михаил Юрьевич. — А в вашем случае основания налицо. Но если вы станете следовать моим советам, то условный срок я вам гарантирую. Но вы должны покаяться, возместить до суда весь нанесенный ущерб и найти какую-нибудь условно благовидную причину, толкнувшую вас на этот шаг. Тяжело больных родственников не имеете?

— Слава Богу — нет, — Константин суеверно постучал костяшками пальцев по огромному и совершенно пустому столу адвоката. — У меня вообще с родственниками не густо — дочь в Москве, которая живет с моей бывшей женой, и мама в Самарканде.

— Мама в Самарканде? — оживился адвокат. — Это хорошо. Мама, как я понимаю, уже в годах?

Константин молча кивнул.

— И живет одна?

Последовал еще один кивок.

— И здоровье не ахти?

— Ну какое «ахти» может быть, если дело идет к семидесяти годам? — ответил вопросом на вопрос Константин. — Но пока терпимо.

— И ведь она хочет переехать в Москву, к вам, а на переезд и устройство на новом месте нужно много денег, — бойко зачастил Михаил Юрьевич, помогая себе руками. — И пока мама не получит российского гражданства лечиться ей придется платно. Да и вообще родную мать лучше лечить в частных клиниках, а не в государственных… А вы, Константин Петрович, насколько я понял в данный момент свободны от брачных уз?

— Полностью и абсолютно, — ответил Константин, не понимая, какую выгоду можно извлечь из его холостого статуса.

— Вы собираетесь жениться, — начал развивать очередную спасительную мысль адвокат. — У вас есть на примете подходящая кандидатура, но женитьба означает переход на более высокий уровень ответственности, не только моральный, но и материальный. Нужны деньги… Кстати, а дочери вашей сколько лет?

— Четырнадцать скоро исполнится.

— Замечательно! — теперь адвокат жестикулировал так активно, что по кабинету потянуло ветерком. — Скоро придется думать о поступлении в вуз и вступлении во взрослую жизнь, а это такие затраты! Все это, в целом и совокупности, толкнуло вас, Константин Петрович, на поступки, которых вы теперь искренне стыдитесь. Вы не преступник, вы — жертва. Жертва обстоятельств!

— Можно еще сказать, что я на ипподроме крупно проигрался, — пошутил Константин, которому адвокат нравился все больше и больше.

— А вот этого не надо! — нахмурился Михаил Юрьевич. — К игрокам отношение негативное, ведь они сами виноваты в своих проблемах. А вы должны предстать жертвой обстоятельств!

К сожалению, на суде замечательный (и крайне недешевый) адвокат сплоховал. Выступал неубедительно и вяло, совсем не так, как перед Константином наедине, и не смог в полной мере использовать подарок, который преподнесла его подзащитному судьба.

Завхоз Мигаль представил справки о том, что он состоит на учете в наркологическом диспансере как хронический алкоголик и в психоневрологическом с посттравматической эпилепсией, последствием армейской контузии. Линия защиты у Мигаля была железобетонной: «Голова болит так, что ничего не соображаю и не помню, а как выпью, чтобы боль хоть немного снять, так вообще ничего не соображаю. А если не выпить, то приступ будет, а после приступа вообще ничего не помню!». Ну просто Венедикт Ерофеев! Как будто черновой вариант бессмертной поэмы «Москва-Петушки» читаешь. При таком раскладе на Мигаля, которому все, как с гуся вода, можно было вешать все подряд, что Константин с Ниной Лазаревной и сделали. Но Михаил Юрьевич подвел. Один раз запутался в своих пространных речах, другой раз — обмолвился, и вышло так, будто Мигаля оговаривают. А у того был адвокат категории «дай Бог каждому», молодой, но хваткий, которому пальца в рот не клади…

Короче говоря, Константин выехал на искреннем раскаянии и добровольном возмещении ущерба, нанесенного его действиями. Делили на всех, а раскошеливаться пришлось одному. Нина Лазаревна ныла, что у нее за душой ни гроша, еле-еле на адвоката наскребла, чему, в принципе можно было верить. Константин знал семейную тайну Нины Лазаревны — ее единственный сын был наркоманом, который полгода кололся на родительские деньги, а следующие полгода лечился на родительские деньги, и так без конца. А на генерального директора рассчитывать не приходилось совсем, ибо он еще до суда скоропостижно скончался в своем кабинете. Согласно официальной версии — от закупорки мозгового сосуда тромбом, но ходили слухи, что его отравили. Слухи косвенно подтверждала биография нового генерального директора, который в системе не работал ни единого дня. До девяностого года он был партийным работником среднего звена, а затем пошел по банковской линии и одно время был советником мэра по вопросам экономики. Знающие люди (поди разбери, что они знали, а что выдумывали!) объясняли, что мэрская группировка все же смогла одержать победу над ведомственной и теперь беспрепятственно сможет прибрать к рукам агонизирующий завод.

«Все же есть какая-то высшая справедливость, — злорадствовал Константин, окончательно убедивший себя в том, что в его бедах был виновен покойный генеральный директор. — Трепыхался Славик, комбинировал, по головам шел, партнеров подставлял… А что теперь? Лежи на спинке ровно, наблюдай за тем, как травка снизу растет».

Суд признал Константина виновным по предъявленному обвинению и приговорил его к условному наказанию в виде двух с половиной лет лишения свободы с испытательным сроком в два года, в течение которого ему было запрещено занимать государственные должности.

Большую рыбу хорошо ловить в мутной воде. Ольга Леонидовна, исполнявшая обязанности главного врача на время отстранения Константина, после смерти Вячеслава Александровича осталась без крыши и поддержки. Константин надеялся «перевербовать» коварную предательницу, предложив объединить ее должностное положение с его связями и деньгами. Лучше уж клиника на паях с партнершей, чем ничего. Тем более что контрольный пакет Константин надеялся оставить за собой. А тот, кто контролирует положение дел, всегда найдет способ избавиться от партнера.

— Хренового адвоката ты мне присоветовала, — упрекнул Константин Риту, когда они отмечали завершение суда. — На словах — орел, а на деле — петух.

Не праздновали (что тут праздновать?) а именно отмечали, ставили точку в долгом беспокойном деле.

— Главное, что тебя не посадили, — Рита прильнула к нему и жарко поцеловала в щеку. — Мы можем продолжать любить друг друга.

— А если бы меня посадили, ты бы приезжала на свидания? — спросил Михаил после ответного поцелуя. — Бывают же длительные свидания, на трое суток.

— Но тебя же не посадили, — ответила Рита и прозвучал ее ответ как отрицательный.

«Она права, — поспешил оправдать подругу Константин. — Убогие казенные каморки, возможно, что и с клопами, серые простыни, другие зеки в щелки подсматривают и комментариями обмениваются… Какая тут радость? Нет смысла приезжать».

«А вот Женечка бы приезжала», сказал внутренний голос, но Константин не обратил на это замечание внимания, поскольку Рита запустила одну руку ему под рубашку, а другой расстегнула «молнию» на брюках.

Женечка была готова на любые жертвы, лишь бы остаться рядом. День прихода лучше каждый раз согласовывать? Хорошо, как скажешь! На этой неделе не получится и на следующей тоже? Хорошо, но можно мне прийти в среду днем, пока ты будешь на работе, чтобы прибраться? Или тебе удобнее в другой день? А что сварить — борщ или рассольник? Ну просто идеальная женщина, при условии, что держишь ее немного на расстоянии.

Глава шестнадцатая

Кассия Иудовна Брут

С двухлетним запретом на занятие государственных должностей и сильно подмоченной репутацией надеяться на хорошую работу мог только идиот, каковым Константин Петрович Ива́нов сроду не был. Он адекватно оценивал свои перспективы — рядовым врачом в стационар или на прием в поликлинику, третьего не дано. В стационар не тянуло по ряду причин — беспросветно там, дежурствами нагружают, да и подзабылось многое за время руководящей работы. В поликлинике легче, проще, удобнее. Оттрубил семичасовой прием — и свободен. Дежурств нет и мозги особо напрягать не нужно, поскольку в амбулаторных картах и стационарных выписках прописано лечение. А чуть что не так — пожалуйте госпитализироваться.

Работать там, где массово проживали заводские сотрудники, по понятным причинам не хотелось, к тому же стоит только засветиться в качестве врача в своей территориальной поликлинике, как от соседей покоя не будет. Начнут ловить во дворе и заявляться домой без спросу. Мне только совет… Мне только рецептик… А мне двоюродная тетя из Саратова копию своей выписки прислала, вы не посмотрите?.. Будешь потакать — никакой жизни не станет, а если начнешь давать от ворот поворот, то все обидятся. Ну их! Как говорится, не буди лихо, пока оно дрыхнет. Поэтому Константин устроился в поликлинику на Ташкентской улице, до которой было около четверти часа неспешной езды. А в хорошую погоду, ради моциона, можно было и пешком пройтись. Туда и обратно набегало немногим более десяти километров — вполне хорошая нагрузочка при сидячей работе. Чем тратиться на абонемент в фитнес-центр и ходить там по дорожке в пропахшем потом зале, лучше на свежем воздухе пройтись забесплатно. В последнее время Константин стал исключительно бережливым. Не то, чтобы начал трястись над каждой копейкой, но и от лишних трат старался воздерживаться? А как иначе? Ущерб возместил, на адвоката потратился, кубышка заметно опустела, пополнять ее возможности не было, а впереди маячили крупные расходы по завладению медсанчастью.

Дура Баранова (про себя ее иначе, как Овцой, Константин теперь не называл) в ответ на предложение забыть прошлые ошибки и начать сотрудничать, разрыдалась и начала всяко-разно кляться, что она вообще не причем — никуда не стучала, ничего плохого против любимого начальника не замышляла, и вообще куда я без вас, Константин Петрович, вы моя надежда и опора. Разумеется, Константин этому трагифарсу не поверил, не настолько он был наивен, но порадоваться порадовался — осталась Овца одна после смерти Славика и не знает, бедная, к кому ей приткнуться. Больше она Константина Петровича уже не продаст… Какой бы дурой ни была бы, а должна понимать, что это ее последний шанс, следующего уже не будет. И то, что Баранова все еще оставалась исполняющей обязанности, тоже радовало — тот, кто висит на тонкой ниточке, многого о себе понимать не должен. Рита, продолжавшая работать в медсанчасти, потому что уходить ей, бедняжке, было некуда, говорила, что Ольга Леонидовна «ходит как потерянная»… Меткое выражение! Баранова на самом деле была потерянной и ждала, кто ее подберет и приголубит.

«Все к лучшему в этом лучшем из миров, — уговаривал себя Константин. — Ну напрягся Славик меня сдвинуть — и что с того? Нет больше Славика, чтобы ему и в земле покоя не было! А я жив-здоров и полон сил. Это даже к лучшему, что в переходный момент на моем месте будет сидеть Овца. Я за невинные, в сущности, махинации (ну кто из главных врачей без подобных грехов?) огреб судимость, а ведь в переходный момент придется грешить куда больше и гораздо сильнее. Вот пусть Оленька и грешит, а я буду в стороне. После ей эти грехи можно будет припомнить — если не хочешь подсесть, то уступи свою долю за сколько даю и проваливай на все четыре стороны.

Данные разведки были обнадеживающими. Завод приобретает через свои подставные фирмы жена мэра, первая бизнес-леди страны, чтобы построить здесь элитный жилой квартал. Элитный жилой квартал в сугубо пролетарском Карачарове? На пробочно-загазованном Рязанском проспекте? Бог ей в помощь и семь футов под килем! Главное то, что при застройке жильем небольшой клочок окраинной земли, на котором стоит медсанчасть большого значения иметь не может. Что с ним, что без него — все равно воткнется одно и то же число домов. А вот наличие поблизости, в шаговой доступности, многопрофильной современной клиники сильно повышает престиж нового микрорайона. Так что все к лучшему и этот мир на самом деле лучший из миров, тем более что другого мира у нас с вами нет.

Матери Константин ничего о своих геморроях не рассказывал — чего попусту волновать пожилого человека? Но та, словно чувствовала — звонила чаще обычного раза в неделю и повторяла один и тот же вопрос: «Костик, все ли у тебя хорошо!». «Так замечательно, что лучше не бывает! — бодро отвечал сын. — Только устаю сильно». Усталость в последнее время стала какой-то вязкой, тяжелой. Прежде выспишься — и как огурчик! А то и не выспишься и все равно как огурчик. Но теперь, даже после десятичасового сна Константин вставал каким-то неотдохнувшим, вялым. На любовном фронте тоже возникли нелады. По обоим направлениям — что с Ритой, что с Женечкой. Спасибо урологу Апакидзе из медсанчасти, присоветовавшему эффективные и не слишком дорогие таблетки индийского производства. К индийским препаратам Константин относился настороженно, ибо был наслышан о том, что там за фабрики и на каком сырье они работают, но таблетки неожиданно оказались хорошими, возвращавшими в те благословенные молодые времена, когда проблемой было не «ну, когда же он того-этого?», а «ну, когда же он угомонится, наконец?». Уролога Константин отблагодарил, как полагается — литром вискаря и конвертиком. Тот, простая душа, долго отказывался, не хотел брать с бывшего начальника, но Константин настоял на своем — что было, то прошло, а теперь мы просто врач и пациент, не более того. Но про себя решил, что после того, как сбудется хрустальная мечта, сделает Апакидзе своим заместителем по медицинской части. Человек, который проявляет уважение к свергнутому начальнику, заслуживает ответного уважения вдвойне. Только бы все сложилось… Мечта хрустальная, мечта нахальная, сентиментальная и идеальная… Сбывайся же наконец! Сколько можно ждать?!

Константин бодрился изо всех сил и внушал себе, что у него все под контролем, но на самом деле перспективы были мутные. Как конкретно переплелись интересы соперничающих высших сфер? Не подведут ли нужные люди в нужный момент? Захотят ли иметь дело со свергнутым главным врачом? Слово «свергнутый» очень нравилось Константину, поскольку в полной мере отражало суть произошедшего с ним — не «снятый» и не «осужденный», а именно «свергнутый». Не соскочит ли с крючка Овца? Вдруг кто-то другой тоже решит ее использовать… Как говорится — был бы пирожок, а желающие его слопать всегда найдутся.

Барановой никак не удавалось добиться аудиенции у нового генерального директора, которого на заводе прозвали «Человеком-невидимкой» — пришел, можно сказать, из ниоткуда, никто его не знает, на месте его никогда нет, а если в редкий час и появится, то к нему не пробьешься.

— Он неспроста меня избегает! — волновалась Ольга Леонидовна, трепеща сдобными телесами. — Это неспроста! Я чувствую, что администрация готовит нам какую-то пакость! Меня снимут с исполнения! Я чувствую!

Константин злился — ну что ты за человек такой? Только паниковать и умеешь? Секретутка тебя к генеральному не пропускает? Так придумай неотложное дело (при желании это всегда можно сделать) и прорвись в кабинет, сметая все преграды своим восьмипудовым организмом! Подстрой так, чтобы столкнуться с ним в коридоре! В конце концов, сделай что-то такое, чтобы он сам тебя вызвал! Действуй, мать твою за ногу! Действуй, а не ной!

Двадцать третьего февраля 2005 года Константин проснулся в отличном расположении духа. Точнее, в такое состояние сразу же после пробуждения привела его Рита. Уж что-что, а поздравлять она умела восхитительно — приласкает-отлюбит, а затем преподнесет подарок, причем не традиционный галстук или одеколон, а всякий раз что-то новое, нестандартное. Сегодня Константин получил вырезанную из черного дерева фигурку свирепого на вид мужика, державшего в правой руке меч, а в левой — моток веревки. Лицом мужик сильно напоминал первого президента России, тот точно так же пучил глаза, когда бывал чем-то недоволен.

— Китайский бог войны? — предположил Константин, любуясь подарком, весившим не менее килограмма (не иначе, как это в самом деле был эбен).

— Японский бог-защитник Фудо, — ответила Рита. — Ну и китайский тоже, у них же вся культура общая. Фудо защищает людей от демонов. Если поставить его в спальне, то можно спать спокойно, не опасаясь ночного зла.

«Я больше дневного зла опасаюсь», подумал Константин и поставил подарок на бельевой комод. Рита слегка повернула божка влево.

— Нужно, чтобы он смотрел на дверь, — пояснила она.

— А почему не на окно? — поинтересовался Константин. — Или японские демоны настолько хорошо воспитаны, что в окна не лезут?

— Они не могут найти путь к окну, потому что края крыш домов загнуты кверху, — пояснила Рита. — Но если хочешь, то пусть он смотрит одним глазом на дверь, а другим на окно.

Она вернула божка в прежнее положение и спохватилась:

— Ой, мне пора!

— Сегодня среда, — напомнил Константин. — Или у тебя расписание изменилось?

По средам и пятницам Рита работала во вторую смену.

— Пока не изменилось, просто есть кое-какие дела, — Рита чмокнула его в губы и рванулась в ванную, к зеркалу.

— Вечером отметим? — спросил Константин, не сомневаясь в утвердительном ответе.

— Там видно будет, — уклончиво ответила Рита. — Созвонимся.

Ревность болезненно кольнула в сердце — уж не появился ли в ее жизни другой мужчина? — но Константин тут же одернул себя. Прекрати! Не накручивай себя! Может, человек хочет сделать сюрприз? Придешь домой — а стол уже накрыт и свечи зажжены…

На новой работе Константина поздравили с мужским праздником совсем не так роскошно, как поздравляли на прежней, причем поздравили, можно сказать, на бегу. С утра пораньше главная медсестра обошла троих поликлинических мужчин и с дурацкой присказкой: «Желаю фонтанирующего энтузазизма!» вручила каждому подарок — керамическую пивную кружку с надписью «Настоящий мужик». «Привыкай к новой жизни, Костяныч! — сказал себе Константин. — Ничего, будет еще на твоей улице праздник».

На время приема Константин не отключал телефон, а просто вырубал звук и время от времени просматривал список звонивших. Если было нужно срочно перезвонить кому-то, то подмигивал медсестре — обойдись пять минут без меня! — и уходил в туалет для сотрудников, потому что другого места для уединения в поликлинике не было. Прием от его редких и недолгих отлучек не страдал. Медсестра приглашала следующего пациента, выписывала рецепты, заполняла бланки направлений на анализы, а там уже и доктор возвращался.

Увидев, что Баранова звонила ему восемь раз с интервалом в пять-семь минут, Константин облегченно вздохнул — не иначе как добилась, наконец, высочайшей аудиенции.

— Вас тоже можно сегодня поздравить, Ольга Леонидовна?! — поинтересовался он вместо приветствия.

— Поздравить… — послышался звук, похожий на всхлип. — С чем?.. Хоть бы вы… — новый всхлип перешел в рыдания, которые прерывались отдельными словами. — Разве… можно… столько… лет… а теперь… пинком… совсем… мы… с вами… не сработаемся… курва…

— Назначили нового главврача? — догадался Константин.

Очередной всхлип прозвучал как утвердительный ответ.

— Вас увольняют?

— Уже… заявление…вещи собираю…

— А кого назначили?

— Прекратите надо мной издеваться! — рявкнула Баранова. — А то вы не знаете!

В трубке раздались короткие гудки. Телефонные часы показывали двенадцать минут второго. Рита скоро должна прийти на работу. Однако ждать было невозможно, уж очень заинтриговали слова «а то вы не знаете!». Что он должен был знать? Быстро перебрав в уме тех, с кем сохранились нормальные отношения, Константин позвонил урологу Апакидзе.

— С праздником вас, Анзор Захарович! Я слышал, что праздник сегодня двойной — нового главврача вам дали?

— Спасибо и вас тоже с двойным праздником, Константин Петрович! — в голосе Апакидзе Константину послышалась легкая ирония. — Счастья, здоровья и пусть хорошего в жизни будет как можно больше!

— А у меня-то с чего двойной праздник? — удивился Константин.

— Так ведь на ваше место Маргариту Николаевну назначили! — ответил Апакидзе. — Что, разве вы не в курсе?

От удивления Константин чуть не упал с унитаза, на опущенной крышке которого он сидел. Впрочем, Апакидзе был большим шутником и мастером розыгрыша.

— Сегодня не первое апреля, Анзор Захарович! — напомнил Константин. — Скажите прямо — кого назначили? Уж не вас ли?

— Солнцем клянусь — Маргариту Николаевну! Какой-то чин из управления вместе с ней приехал, собрал всех на пять минут и представил нового главного врача. А вы разве не знали? Простите, если лишнее спросил.

— Нет-нет, все в порядке, — заверил Константин. — Хорошего вам дня и вообще…

Нечто подобное он испытывал в детстве, когда ходил в шахматный кружок при Дворце пионеров. Ломаешь голову над трудной многоходовкой, уже думаешь, что задача не имеет решения (коварный руководитель кружка мог и такие подсовывать), но вдруг сверкнет молнией в голове решение и ты удивляешься — ну как же я раньше этого не понял, ведь все элементарно!

Рита знала обо всех комбинациях. Константин перед ней не отчитывался, а просто делился радостью. Хочется же с кем-нибудь поделиться. Женечка на роль наперсницы не годилась, то есть годилась только в старом смысле этого слова, означавшем любовницу. Но поверять ей сокровенные тайны не хотелось — еще проболтается по глупости кому-нибудь, да и красоту игры оценить она не могла. А вот Рита вызывала полное доверие с самого начала знакомства — сдержанная, не болтушка-трещотка и вообще не дура. Еще нравилось то, что Рита никогда не выпрашивала чего-нибудь с очередного гешефта, ни подарков, ни денежных дачек. А вот Женечка запросто могла сказать: «Раз уж ты теперь такой богач, то дай девушке денежку на булавки!». И не жалко ведь, тем более что на крупные суммы она не зарилась, а просто неприятно, когда вымогают.

Рита знала, что в начале отпуска он улетит в Самарканд и, вдобавок, сама набилась в компанию. Случайная прихоть или хотела лично убедиться, что он находится далеко от Москвы? В принципе, даже если бы он никуда не отбыл, то все равно бы не смог ничего предпринять, потому что покойный генеральный директор оказался не предателем (теперь это стало ясно), но ссыкуном и ган…ом. Бросил на произвол судьбы и глазом не моргнул, паскуда этакая! А без его поддержки Константин выйти сухим из воды не смог бы. Но те, кто стоит за Ритой, не могли этого знать наперед, потому и запустили проверку в отсутствие главного врача.

Рита навела на адвоката Вяче́слова, который бодро взялся за дело и произвел поначалу хорошее впечатление, а на суде накосячил, проще говоря — слил своего подзащитного в унитаз. И еще Вяче́слов настоятельно рекомендовал Константину не опротестовывать приговор — мол и так «нижнюю планку» присудили, смягчать некуда, а вот ужесточить запросто могут. Константин тогда согласился, а после как-то раз пришла в голову мысль о том, что с помощью толкового адвоката он мог бы выйти из этой грязной воды сухим, перераспределив вину между покойным генеральным (даром, что ли, ему такую кучу денег отвалил?) и завхозом, защищенным своими надежными диагнозами. Мигаль, в принципе, не имел ничего против роли козла отпущения, разумеется — не забесплатно. Как сам говорил: «все в жизни определяется полнотой налитого стакана». Но Вяче́слов с самого начала настаивал на признании вины, раскаянии и досудебном возмещении нанесенного ущерба. А тот, кто признает вину и добровольно возмещает ущерб, уже не может считаться невиновным. С одной стороны, сделал все возможное для того, чтобы остаться на свободе, а, с другой — отрезал себе пути к оправданию. А зачем этому Воланду (так Константин назвал силы, стоящие за Ритой или, скорее, над ней) сажать главного врача? Главное — отстранить от должности, а там пусть делает, что хочет, тем более что он под присмотром…

О как же это ужасно!!! Спала рядом, любилась, утешала, а сама в это время держала за пазухой увесистый камень… С праздником утром поздравила, правда — по сокращенной программе, подарок подарила, а сама готовилась заступать на новую должность… Его должность… Сука! Мразь! Тварь!

До конца приема Константин доработал на автопилоте, не отдавая себе отчета в том, что он говорит или пишет. Но, вроде как, все прошло гладко, никто не удивлялся и не возмущался. Домой ехал медленно, держался обочины. Некоторые из проезжавших мимо водителей ободряюще показывали ему оттопыренный большой палец, не иначе как принимали за дебютанта, впервые выехавшего в город без инструктора. Придя домой, Константин первым делом, не разувшись и не сняв куртки, прошел в спальню, взял подаренного Ритой божка и выбросил его в окно. Проклятый идол упал в сугроб, а Константину хотелось, чтобы он раскололся на мелкие куски. Но не повторять же все заново…

Была слабая надежда на то, что Рита позвонит сама, попытается что-то объяснить или не станет этого делать, но хотя бы сообщит новость… в десять часов вечера эта надежда окончательно улетучилась. Константин позвонил ей сам.

Рита ответила после первого же звонка, будто почувствовала, что он будет ей звонить и заранее взяла телефон в руки.

— Приве-е-етик! — ласково сказала она, растягивая ударные гласные в своей обычной манере. — Я только что о тебе подумала — и ты позвонил.

— Только что подумала? — Константин изобразил удивление. — А вот я думал о тебе весь день. Догадайся почему!

— Котя, не заводись, — попросила Рита еще более ласковым голосом. — Мне казалось, что ты, как настоящий мужчина, должен быть выше таких мелочей…

— Таких мелочей?! — у Константина от злости перехватило дыхание, и, надо сказать вовремя, потому что иначе он бы обложил предательницу семиэтажным матом, чего настоящий мужчина по отношению к любой женщине, даже — подлой предательнице, позволять себе не должен.

— Да — мелочей! — повторила Рита. — Когда ты был главным врачом, меня это совершенно не задевало. Ну был и был. Что с того?

Последняя фраза отбила желание высказывать свое мнение о поступках бывшей подруги. На каждое обвинение она будет отвечать «что с того?», все больше и больше выставляя Константина злобным завистливым буратиной. Да и о чем вообще можно разговаривать с женщиной, у которой гармонично сочетаются любовь и предательство?

— Знаете, как вас зовут на самом деле, Маргарита Николаевна? — спросил Константин, переключившись на холодный официальный тон. — Кассия Иудовна Брут!

Начитанной Рите можно было ничего не расшифровывать. Она, конечно же, читала «Божественную комедию» Данте и знала, что на последнем, девятом круге ада, отведенном для предателей, вмерзший в льдину Люцифер терзает в трех своих пастях главных предателей в истории человечества — Иуду, Брута и Кассия. Первый предал своего Учителя, а двое других — своего покровителя и благодетеля.

— Спасибо на добром слове, — также холодно ответила Рита и отключилась.

Минутой позже от нее пришло сообщение: «Ты никогда меня не ценил и не любил, а только трахал!». Константин нисколько не удивился. Людям, совершающим неблаговидные поступки, хочется оправдать себя, перекладывая вину за случившееся с больной головы на здоровую. Не виноватая я, это он меня вынудил!

На пике эмоций потянуло к творчеству. Константин прошел на кухню, принял в качестве успокоительного стакан ледяной водки, закусил оливкой и влет, не останавливая ни на мгновение своего трепещущего от ярости пера, написал стихотворение из десяти коротких строчек:

«И тогда,

простившись,

он вернулся домой

и, поворочавшись, забылся,

и утром потащился на службу,

и жил так (или не совсем так,

а может, и вовсе не так, хотя вряд ли)

ещё мучительно много лет,

смутно сознавая, что

мёртв».[32]

Эмоции сдвигали каждую строчку все дальше и дальше вправо, а последняя возвратилась в исходное положение, словно бы подводя итог. Любовь умерла. Вряд ли кого-то когда-нибудь он сможет любить так, как Риту. Что бы ни случилось, как бы не жизнь не повернулась, а червячок недоверчивого сомнения всегда будет точить изнутри — а помнишь? Он бы с радостью все забыл, да разве забудешь такое? Клавиши «Delete» для сознания природа не предусмотрела, а напрасно.

«Радость и горе по трое ходят», говорила покойная бабушка.

Спустя неделю Константина цинично кинул (хорошо хоть не на много) бывший одноклассник Султан Кизилов, попросту — Сулик, оказавшийся в Москве проездом из Калининграда, где он собирался замутить какой-то торговый бизнес на паях с перебравшимися туда самаркандцами.

— Тут такая проблема, Костик, бумажник в аэропорту увела какая-то сволочь, — плакался Сулик в телефон крокодиловыми слезами. — Все карты там были и вся наличка. Хорошо еще, что в другом кармане две тысячи завалялись, а то до города доехать не смог бы. Выручи — одолжи пятерку до завтра, чтобы было чем за гостиницу заплатить, а завтра я от брата из Самарканда перевод получу и сразу отдам…

Как не выручить человека, оказавшегося в такой ситуации? Сулик еще и наел на полторы тысячи (встречались в узбекской харчевне на Рязанке), но это не в счет, друг детства как-никак. Прождав звонка в течение трех дней, Константин позвонил Сулику и наткнулся на стандартное «абонент в сети не зарегистрирован». Набирал пару дней подряд и слышал все то же. Интуиция побудила позвонить Лешке Бутаковскому.

— Объявлялся на прошлой неделе этот засранец, — сказал Лешка. — Десятку у меня перехватил до завтра и пропал с концами, ишачий сын!

Пять тысяч — небольшие, в сущности, деньги, но дело было не в деньгах, а в обманутом доверии. Вот как ему, ишачьему сыну, не стыдно?

На следующий день после разговора с Лешкой (было воскресенье) Константина разбудил звонок в дверь. В глазок он увидел полную миловидную женщину в домашнем фланелевом халате из под которого выглядывала ночнушка.

— Откройте, пожалуйста, — попросила незваная гостья. — Я ваша соседка из шестнадцатой квартиры.

Константин открыл.

— Как хорошо, что вы дома! — обрадованно зачастила незнакомка. — У меня труба потекла, я срочно вызвала мастеров, а они требуют наличку, которой у меня нет. Вы не одолжите мне семь с половиной тысяч? Я им заплачу и, как они уйдут, сразу же прогуляюсь до банкомата. Не хочу оставлять их дома в свое отсутствие, а муж сегодня дежурит. Меня Тоней зовут, а моего мужа Васей, это наша серая тойота у подъезда стоит…

Домашний халат вкупе с тапочками и упоминание о знакомой машине сделали свое дело. Константин, не колеблясь, выдал гостье требуемую сумму, возврата которой напрасно прождал до семи часов вечера. А когда сам отправился в шестнадцатую квартиру, то выяснил, что никакой Тони и ее мужа Васи там нет и отродясь не бывало, да и вообще во всем подъезде нет жильцов с такими именами. Открывший дверь мужчина, которого Константину доводилось раньше встречать во дворе, заодно сообщил, что серая тойота принадлежит Лёвику, снимающему пятую квартиру. Да уж — такого знатока окружающей действительности аферистке вряд ли бы удалось развести.

— Чтоб я еще хоть раз кому-то поверил… — пообещал Константин своему отражению в зеркале, когда вернулся домой.

Отражение сочувственно кивнуло — прав ты, дружище, никому в наше время верить нельзя, разве что самому себе, да и то с опаской.

Спустя неделю после разговора, который Константин считал заключительным, Кассия Иудовна позвонила ему и сообщила, что медсанчасть в одностороннем порядке разрывает договор с ООО «КонПИ». Эта новость Константина нисколько не огорчила. Как говорится, зачем покойника душить, если он и так мертв? Сразу же после возбуждения дела разбежались все сотрудники фирмы. Слиняла даже главный бухгалтер, тощая и нескладная девушка Юля, многократно и безуспешно пытавшаяся соблазнить Константина обещанием беспрекословного исполнения всех его заветных желаний («хоть куда, хоть как, лишь бы вам, Константин Петрович, нравилось»).

Тратиться на официальное закрытие фирмы Константину не хотелось, к тому же этим можно было накликать совершенно ненужную аудиторскую проверку. Пораскинув мозгами, он загрузил в машину хранившуюся дома бухгалтерскую документацию, вывез ее на задворки Газгольдерной улицы и сжег в мусорном контейнере. Себе на память оставил печать и стопочку визитных карточек.

Глава семнадцатая

Адвокаты и еблакаты

У медсестры Тамары Витальевны, которая работала с Константином, был младший брат, у которого был шурин-адвокат, у жены которого был сахарный диабет второго типа. Однажды Тамара Витальевна попросила проконсультировать родственницу, сказав, что та, по каким-то причинам не доверяет своему районному эндокринологу. Вместе с родственницей приехал ее муж, торжественно вручивший Константину свою визитную карточку с приглашением «обращаться при необходимости». Мол, если что, то ради вас, доктор, в лепешку расшибусь. Константин на это ответил, что адвокаты всегда мягко стелют и обещают золотые горы, а в конечном итоге и спать жестко, и горы получаются из совершенно иной, дурно пахнущей субстанции. Адвокат на это сказал, что врачи тоже далеко не всегда выполняют свои обещания. Сначала заверяют, что все будет хорошо, а затем разводят руками и говорят, что они не боги…

Короче говоря, могли бы разлаяться вусмерть и расстаться кровными врагами, но Константину вдруг стало стыдно от того, что он наехал на незнакомого человека, причем — вменяемого, который, несмотря на родство с медсестрой Тамарой Витальевной, передал доктору вместе с визиткой приятно хрустящий конвертик.

— Простите пожалуйста, — сдал назад Константин. — Выплеснул на вас все, что накипело, хотя вы тут не при чем.

— И вы не обессудьте, — ответил адвокат. — У меня тоже накипело с тех пор, как супруга начала по врачам ходить. Аферист на жулике сидит и мошенником погоняет. На пациентов не смотрят, смотрят только в карман! А у вас что — есть проблемы юридического характера?

— Были… — сказал Константин. — То есть — остались. Все так сложно, что сразу и не объяснишь…

— Мне кажется, что нам следует сгладить неуместное напряжение, возникшее в начале нашего знакомства, — церемонно констатировал собеседник. — А для этого пока еще не придумали более лучшего способа, чем совместное распитие спиртных напитков. Вы в субботу вечером свободны?

— Свободен, — Константин мысленно подивился, а заодно и порадовался тому, как быстро негатив сменился позитивом; худой мир, как известно, всяко лучше хорошей ссоры.

— Удобно будет в семь в «Бухой Ильич» у метро «Площадь Ильича»? Место хорошее, выбор напитков неплохой, да и закусить есть чем.

— Договорились! — кивнул Константин, подумав, что двадцать лет назад за такое название можно было отправиться на северные казенные «курорты» лет, эдак, на десять.

— Я закажу столик в подвале, — предупредил адвокат. — Там очень удобно разговаривать.

— Тихое место? — предположил Константин.

— Напротив — шумное, — усмехнулся адвокат. — Соседям не будет слышно, о чем мы толкуем.

Что ж — специалисту виднее.

— Юра — очень хороший адвокат, — сказала после Тамара Витальевна. — Клиенты передают его с рук на руки, он нигде не рекламируется, но всегда при делах.

«Это еще не показатель, — подумал Константин. — Вяче́слов, чтоб его лицензии лишили, тоже всегда был при делах…».

Сначала Константин хотел прихватить с собой на встречу папку с судебными документами, но, подумав, отказался от этой затеи. В баре деловые бумаги выглядели бы неуместно, да и знакомиться с ними в полумраке неудобно. Нет, лучше сначала обрисовать ситуацию на словах.

Ворошить старое без ведома Нины Лазаревны, которая получила полтора года лишения свободы условно, было бы неправильно. После нескольких безуспешных попыток дозвона по мобильному номеру, обеспокоенный Константин позвонил на домашний и узнал от сына Нины Лазаревны, что его мать полтора месяца назад эмигрировала на землю обетованную. Оказывается, у нее с давних пор имелся израильский паспорт, о чем Константин не знал.

— А я почему-то думал, что во время испытательного срока за границу не выпускают, — сказал Константин.

— Мама летела из Киева, — после небольшой заминки ответил сын, — а туда попала окольными путями. Граница же условная, забора с контрольной полосой там нет, только посты на дорогах, да и то не на всех. Надо только знать, как ехать.

Израильского паспорта у Константина не было, но ценную информацию он к сведению принял и дважды порадовался — во-первых, тому, что Нина Лазаревна жива и относительно здорова, а, во-вторых, тому, что он остался единственным дееспособным фигурантом этого дела. Бывшего завхоза Мигаля, отделавшегося легким испугом, можно было в расчет не принимать. Удивительно, но этот алкоголический эпилептик, чудом избежавший судимости, теперь трудился на аналогичной хозяйственной должности в одной из дочерних фирм, созданных при Карачаровском механическом заводе. Хотя, если подумать, то удивляться нечему — такие материально ответственные лица, на которых можно безнаказанно вешать всех собак, нужны повсюду.

В баре было не просто шумно и многолюдно, а очень шумно и очень многолюдно, но человека, выросшего в Средней Азии, этим не напугать. Взяли по пиву, заершили настоечкой, заказали жареные колбаски, и Константин начал свою печальную песнь, затянувшуюся минут на двадцать — адвокат Юрий просил рассказывать как можно подробнее. Дослушав до конца, он спросил:

— Вы забыли упомянуть про экспертизу подвала или ее не проводили?

— Не было экспертизы, — ответил Константин. — А зачем? Ведь я же признал, что ремонт проводился только на бумаге.

— Вы могли сделать такое признание под давлением, — указательным пальцем левой руки адвокат загнул мизинец на правой. — Вы могли не отдавать себе отчета в том, что говорите, а после следователь или адвокат сказал вам, что отказ от своих показаний на суде приведет к назначению реального срока, — адвокат тем же манером загнул безымянный палец. — Вы могли вообще не знать о том, проводился ли ремонт или нет…

— Ну, это уже из области фантастики! — усмехнулся Константин. — Директор большого завода может не знать о ремонте какого-то цеха, в котором он бывает раз в три года, но главный врач небольшой медсанчасти…

— Главный врач небольшой медсанчасти может быть завален делами по горло, — перебил адвокат. — У него может быть личная драма, которая сказывается на работоспособности. А может он просто доверчивый и немного безалаберный человек, которого если и можно судить, то за халатность. У вас идеальная ситуация — один из подельников умер, другая эмигрировала туда, откуда ее не выдернуть, третий под дурака косит… Вешайте на любого — возражений не будет!

— Так-то оно так, но что мне даст экспертиза? — подумал вслух Константин. — Она же подтвердит, что ремонт не проводился.

— Прежде всего, нам нужен повод для обжалования приговора, — Юрий снова начал загибать пальцы. — Новое следствие и новый суд — это новые шансы. Во-вторых, с экспертизой не все так прямолинейно…

— Имеете возможность договориться с экспертами? — понимающе спросил Константин. — Можно узнать, в какую сумму мне обойдется их понятливость.

— В данном случае — не имею, не тот вариант…

Бармен принес заказанные колбаски, так что разговор пришлось прервать.

— Поедим пока тепленькие, а потом продолжим, — предложил Юрий. — Анекдот на эту тему знаете? Приходит Иван-царевич к Кащею Бессмертному и просит совета — влюбился, мол я, в Василису Прекрасную, а она на меня внимания не обращает, что делать? «Да ты дай ей кулаком в голову и действуй, пока она тепленькая», советует Кащей. «Да ты что! — ужасается Ваня. — Как ты мог такое придумать?! Я хочу по любви». «По любви у нас Баба-яга специалистка, — отвечает Кащей, — сходи к ней, может и присоветует чего». Баба-яга выслушала Ваню и говорит: «Помогу я тебе, добрый молодец, только мне для этого нужны цветки одолень-травы, которая растет в Тридевятом царстве и цветет раз в десять лет. Решай сам — стоит ли связываться». «Ради любви я на все готов!», ответил царевич и пошел за травой. Возвращается он через много лет, а бабка ему говорит: «Возьми, Ванюша, горшочек, завари в нем травку и спрячь этот горшочек в Василисиной спаленке, под кроватью. И сам рядом спрячься. Василиса зайдет в спаленку, почует дух райский от травки и начнет искать, откуда он исходит. Как под кровать заглянет, ты не зевай — дай ей кулаком в голову и действуй, пока тепленькая!»… Что — не смешно? Или вы его знали?

— Грустно, — ответил Константин. — Совсем, как в жизни. Хочешь любви, на что-то надеешься, а потом понимаешь, что надо было… Впрочем, это тоже не выход. Давайте лучше о деле поговорим. Что там с экспертизой?

— Нынешнее руководство может сделать ремонт, — предложил Юрий. — И тогда эксперты не смогут дать заключения, а вы откажетесь от прежних показаний…

— Нынешнее руководство мне ни в чем навстречу не пойдет! Да еще и стукнет куда следует о том, что я собираюсь уничтожить улики.

Константин подумал о том, стоит ли сообщать собеседнику, кто теперь руководит медсанчастью, и решил, что пока в такие детали можно не углубляться.

— Пусть так, — кивнул Юрий. — А можете ли вы устроить реальное затопление? Договориться с охранником или с кем-то еще? Тогда ремонт придется делать без вариантов, причем — срочно, а мы тем временем подготовим кассацию.

— Договориться, может, и получится… — Константин задумчиво поиграл бровями. — Надо подумать. А вы что, уже определились? Берете мое дело?

— Если бы не определился, то продолжил бы травить анекдоты, — усмехнулся адвокат. — Как пел Высоцкий: «я в деле, и со мною нож»… В понедельник добуду копию вашего дела и посмотрю, нет ли в нем других зацепок. Чем больше, тем лучше. А вы пока займитесь организацией вселенского потопа в рамках одного, отдельно взятого, подвала.

— А договор здесь подпишем? — наивно поинтересовался Константин, покосившись на кожаную сумку, висевшую на спинке соседнего пустого стула.

— Ну что вы! — упрекнул адвокат. — В барах да под хмельком документы не подписывают. Успеется.

— А разве вам без договора дадут мое дело?

— Займитесь потопом, — посоветовал адвокат. — А все остальное предоставьте мне. Пока я не изучу дело, я не смогу назвать сумму моего гонорара, а без этого какой может быть договор?

В ходе проведенных разведывательных мероприятий было установлено, что теперь в медсанчасти дежурят сотрудники частного охранного предприятия, сменяющиеся еженедельно. Удобный график для далеко живущих иногородних — приехал, неделю оттрубил, уехал. В воскресенье, ближе к полудню, Константин положил в рюкзак три поллитры, три круга краковской колбасы, батон хлеба, и с этой увесистой ношей отправился вербовать охранника. Простой выпивон и простой закусон были выбраны не из скупости, а со смыслом — роскошная поляна могла вызвать у охранника желание заломить цену повыше, а Константин больше десяти тысяч платить не собирался. Там работы-то на пять секунд — ударь по трубе так, чтобы ее прорвало и возвращайся к кроссвордам и телевизору. Трубы были далеко не новыми, так что охранника в диверсии никто подозревать не будет, подумают, что прорыв произошел из-за повышения давления в системе.

Охраннику, коренастому курносому блондину лет шестидесяти, Константин, сказал, что он — бывший главный врач, который уезжает на родину и хочет попрощаться с родной медсанчастью, в последний раз пройтись по знакомым коридорам. За поллитру, круг колбасы и батон, охранник согласился удовлетворить эту невинную просьбу. Однако, одного бродить не отпустил — знал службу крепко.

В своей бывшей приемной, Константин шмыгнул носом и провел рукой под глазами, словно вытирая слезы. Спустившись вниз, он остановился посреди вестибюля, горько вздохнул, тряхнул рюкзак, чтобы в нем заманчиво звякнуло, и сказал охраннику:

— То, что я принес, пускай вам на вечер останется, Владимир Иваныч. У меня с собой еще есть… Не откажетесь выпить со мной? А то одному как-то совсем грустно…

Кто бы отказался от такого предложения? После первой поллитры спели ««По полю танки грохотали» (Владимир Иваныч оказался отставным ветераном танковых войск). После второй, Владимир Иваныч, впрочем, теперь уже просто Володя, выставил, было, третью, но Константин категорически отказался. Сказано: «на вечер», значит — на вечер, и точка!

— Спасибо тебе, Володя, за все! — проникновенно поблагодарил Константин. — Пойду я, пора… Эх, если бы ты знал, как мне хочется памятку о себе Маргарите, блин, Николаевне оставить. Это же такая сука, что ты и представить не можешь!..

— Вредная баба, — согласился охранник. — Но памятку нельзя. У меня проблемы будут, понимаешь?

— Не допущу! — Константин хлопнул Володю по плечу. — У хороших людей проблем быть не должно! Например, если в подвале трубу прорвет, то какой с тебя спрос?

— Никакого, — признал охранник после недолгого раздумья. — Я за трубы не отвечаю…

Трубу Константин вывел из строя лично, попав по ней ногой только с третьей попытки — как-никак пол-литра уговорил, причем в быстром темпе. Труба не подвела — треснула в том месте, где входила в уголок. Вода (горячая) ударила вбок и вверх мощным фонтаном. Володя, спустившийся в подвал с молотком, одобрительно крякнул. Предложенные Константином пять тысяч он долго не соглашался принять — за что? ты же сам все сделал! — но, в конце концов, уступил и пообещал, что не станет поднимать тревогу до тех пор, пока вода не поднимется до первого этажа. «Электричество вырубится гораздо раньше», подумал Константин, но ничего говорить не стал. Беспокойства по поводу того, что охранник может его сдать, не было совершенно. Разве станет он признаваться в том, что пустил на дежурстве постороннего, водил его по всему зданию и распил с ним литр водки? Да ни в жизни!

Юрий похвалил Константина за оперативность и сказал, что выйдет на связь после знакомства с делом. Позвонил он во вторник вечером, когда Константин ждал, пока Женечка, навещавшая его теперь не один, а два раза в неделю, приготовит отбивные из индейки.

— Я не люблю говорить плохо о коллегах, но есть адвокаты и есть еблакаты, — начал Юрий. — Ваш Вяче́слов относится ко второй категории. Он не обратил внимания на то, что проведение экономической экспертизы ваших действий следователь поручил подполковнику Обёртышеву, который проводил проверку в медсанчасти. Получается, что Обёртышев оценивал то, что сам и обнаружил, а это не по правилам. К тому же он, как сотрудник отдела по борьбе с экономическими преступлениями, не обладал достаточной квалификацией для проведения экспертизы по вашему делу.

— Да что там оценивать? — усмехнулся Константин. — Все же прозрачно…

— Тем не менее, правила должны соблюдаться, — возразил адвокат. — Дела обычно из-за таких нарушений и разваливаются. Но как этот ваш еблакат не увидел очевидного…

— Скорее всего, он не хотел видеть, — пояснил Константин. — При следующей встрече я расскажу вам обо всем подробнее, чтобы вы получили о деле исчерпывающее представление.

— Давайте прямо завтра, — предложил адвокат. — После семи вечера у меня в конторе. Это на «Пролетарской», у выхода из метро. Вы мне расскажете подробности, обсудим мой гонорар и подпишем договор.

Расценки у Юрия были божескими и не шли ни в какое сравнение с тем, что содрал с Констанина Вяче́слов. В случае неудачи Юрий получал шестьдесят тысяч, а при отмене приговора — сто двадцать. В целом, нормально.

Линия поведения Константина была выстроена по известному анекдоту: «все в дерьме — а я в белом фраке!». В отличие от Вяче́слова, Юрий не только обозначал вехи, но и досконально прорабатывал с Константином вопросы, которые могли ему задать на суде.

— Вы — идиот в хорошем смысле этого слова, — повторял Юрий. — Вы — князь Мышкин, добрый, доверчивый и практически честный человек!

Определение «практически честный» Константину сильно понравилось — ну почти как «практически здоров»!

Юрий оценивал шансы на успех, как три к одному. Воображение уже рисовало Константину упоительные картины его возвращения в медсанчасть. А как же иначе? Если приговор отменят, то обязаны и в должности восстановить. И тогда… Что будет тогда, Константин пока еще не представлял, но твердо знал одно — Риту он в любом случае вышвырнет из медсанчасти, причем сделает это с треском и позором.

Уже не оставалось сомнений в том, что хрустальная мечта жизни разбилась вдребезги. Те, кто убрал его с дороги однажды, могут сделать это и во второй раз. Но, будучи главным врачом, можно прибрать к рукам хотя бы несколько осколков, а кое-что все же лучше, чем ничего. Да и кто может сказать наперед, как будут развиваться события. Может, со временем, ему удастся добиться желаемого, не мытьем, так катаньем? Главное — быть в деле, стоять у руля! Если для этого нужно стать полезными для условных Воландов, заменивших его на Риту, значит — так тому и быть. Дипломатия одолевает любые препятствия. Ну, погоди же, коварная тварь, воздастся тебе по заслугам, только не в том смысле, на который ты надеешься!

В качестве духоподъемного и, одновременно, успокаивающего исторического примера Константин выбрал большевиков. Что у них было в августе 1917 года? Да практически ничего! Генерал Корнилов чуть было им полный ахтунг не навел. Но ребята все же изловчились и сумели захватить Смольный, а дальше, окруженные со всех сторон врагами, лавировали и изворачивались, как могли, по принципу «и вашим, и нашим хоть споем, хоть спляшем». Брестский мир заключили, всем национальным окраинам свободы отсыпали полной мерой, а как только начали в силу входить, прибрали к рукам почти все отданное, за исключением Финляндии и Польши. Впрочем, впоследствии и Польшу прибрали вместе со всей Восточной Европой. А почему смогли? В чем секрет? Да в том, чтобы действовать согласно сложившимся на данный момент обстоятельствам.

Восстановление в должности главврача Константин сравнивал со взятием Смольного. «Главное — на́чать», как говорил последний коммунистический вождь. А как начнем, так расширим и углубим, зевать не будем.

Константин так хорошо накручивал себя, что поверил в успех своей затеи. Эх, лучше бы и не настраивался на радужный лад, тогда бы и расстраиваться не пришлось. Кассационное ходатайство закончилось ничем — приговор оставили в силе. Юрий попытался, как он выразился «зайти с тыла», но и этот заход оказался безрезультатным.

— Серьезные у вас оппоненты, — сказал Юрий, исчерпав все свои возможности. — С ними тягаться, все равно, что стену башкой пытаться пробить. Мой вам совет — поберегите голову.

Совет был хорошим, правильным, но, тем не менее, сдаваться и признавать себя побежденным Константину не хотелось.

— Может еще какую-нибудь кассацию подать? — вслух подумал он. — Или в Верховный суд обратиться? Вы же грамотный адвокат, подскажите выход!

— Я боюсь, что если вы станете рыпаться дальше, то они вас закроют, — ответил грамотный адвокат. — Оно вам надо?

— Беда в том, что я уже сам не могу понять, что мне надо, — признался Константин. — Но чего-то мне надо…

Глава восемнадцатая

Либерте́-эгалите́

Идею, которая лежала на поверхности и ждала, пока на нее обратят внимание, Константину подала Женечка. В обычной своей манере — мимоходом, после любви. В последнее время ее любовь стала менее пылкой, но это объяснялось увеличившейся частотой встреч и потому не беспокоило Константина, который после истории с Ритой, да еще и при моногамных отношениях, стал изрядно ревнивым. Даже не столько ревнивым, сколько подозрительным. Известно же, что кто на молоке обжегся, тот и на холодную водку дуть станет. На всякий случай.

— А ты напиши президенту! — посоветовала она. — Вдруг сработает?

— Может лучше сразу в небесную канцелярию обратиться? — отшутился Константин.

— Не хочешь президенту, напиши в Европейский суд! — если на Женечку нападала охота давать советы, то советом она, обычно, не ограничивалась. — Мол так и так, мои права грубым образом нарушили, требую защиты и денежной компенсации. Тебе должны будут выплатить зарплату главного врача с момента увольнения и сколько-то там миллионов за моральный ущерб.

— Спасибо, я подумаю, — ответил Константин и привлек Женечку к себе.

«А что ты теряешь?», спросил внутренний голос.

Иногда внутренний голос вел себя очень странно, по-детски. Важно ведь не то, что ты теряешь, а то, что ты надеешься получить. Европейский суд? Ай, не смешите! Все эти либерте́-эгалите́[33] не для свергнутых главных врачей. Другое дело — если бы он был каким-нибудь известным диссидентом…

Но идея засела в уме и для того, чтобы избавиться от этой занозы, нужно было убедиться в ее бесперспективности. Да, вроде как в Европейский Суд по правам человека, находившийся в Страсбурге, могли обращаться индивидуальные заявители, считавшие, что их права были нарушены. Юрисдикция суда распространяется на все государства, входящие в Совет Европы, в том числе и на Россию. Гражданин может подать иск против своего государства… Подать-то он подаст, а что получит? Нет, тут был нужен совет знатока.

Спрашивать у Юрия, не знает ли он какого-то толкового адвоката, специализирующегося на жалобах в Европейский суд, не хотелось. Константин и сам не очень-то жаловал тех, кто через него пытался найти «хорошего эндокринолога», несмотря на то что за время своей административной деятельности изрядно подрастерял клинический опыт. Нет, лучше уж самому. Опять же — новый человек может увидеть в деле новые возможности, а приятель Юрия может их скрыть, чтобы не выставлять коллегу-рекомендателя в неблаговидном свете. Нет, бабушка, Царствие ей Небесное, правильно учила — если хочешь, чтобы все было хорошо, то делай сам.

— Дело затратное, — сразу же предупредил адвокат из международной конторы.

Константин уже понял это по тому, что за предварительную консультацию — просто за то, чтобы поговорить о перспективах! — с него содрали две с половиной тысячи рублей. Даже мысль мелькнула — может зря пошел в медицинский, а не в юридический? Впрочем, для этого пришлось бы уезжать на пять лет в Ташкент… Да не пришлось бы, не пришлось, потому что на юридический там он и никогда бы не поступил, ведь у бабушки и мамы не было ни влиятельных знакомств в узбекской столице, ни мешка денег.

— В расчете на перспективу можно и потратиться, — осторожно заметил Константин. — Как говорится, без расходов нет доходов. Но хотелось бы представлять, о каких суммах идет речь.

— Этого вам никто не скажет, — консультант, белобрысый очкарик, похожий на комедийного Шурика, улыбнулся вежливо и немного смущенно, так улыбаются врачи, когда сообщают пациентам о неизлечимой болезни. — На первых порах, для запуска, потребуется около двухсот тысяч. А дальше — по обстоятельствам. Образно говоря, сначала вы разжигаете костер, а затем подкладываете в него поленья, чтобы он не угас. Мы получаем оплату не по результату, а по затраченным усилиям. В принципе, для вас это выгодно, поскольку, в случае выигрыша дела, все полученные суммы остаются в вашем распоряжении.

— И долго будет гореть этот костер?

— Этого вам никто заранее сказать не может, — пожал плечами консультант. — Но там все не быстро, счет идет не на месяцы, а на годы. В лучшем случае — три, но может быть и десять.

— Десять? — переспросил Константин, подумав, что он ослышался.

— А чего вы хотели? — иронично поинтересовался консультант. — Это же Европейский суд по правам человека! Представляете, сколько жалоб туда поступает? Скажу сразу — жалоба нуждается в сопровождении. Нужно регулярно интересоваться ее судьбой, следить за тем, чтобы она не затерялась в бюрократической машине… Но вы можете не беспокоиться, сопровождение мы вам обеспечим. Как и все остальное…

«Влипнешь с вами конкретно», подумал Константин.

— Но и от вас тоже могут потребоваться некоторые усилия, — продолжал консультант. — Если общественное мнение будет на вашей стороне, то это благоприятно скажется на результате. Но этим вам придется заняться самому…

— Можно подробнее? — попросил Константин. — Что я должен сделать? Дать интервью? Написать в газету?

— Вам нужно будет найти журналиста, которого заинтересует ваша история, — консультант потер большим пальцем об указательный. — Он займется продвижением вашей истории в средствах массовой информации.

— Вы можете кого-то порекомендовать?

— Думаю, что да, — кивнул консультант. — Наше представительство в Страсбурге…

— Так это в Страсбурге? — ахнул Константин.

— Разумеется! — консультант посмотрел на него с таким удивлением, будто он спросил, где встает солнце. — Наша местная суета никому не интересна. Другое дело, если о вас напишут «Фигаро» или «Монд» и какой-то известный ведущий пригласит вас в свою передачу. Жаль, что вы не можете предстать в качестве борца с тоталитаризмом… Это бы подняло вашу популярность и… хм… сгладило бы впечатление от того, в чем вас обвинили.

— Что вы имеете в виду? — вскинулся Константин.

— Ну вы же получили пользу от того, за что вас осудили? — широко улыбнулся консультант. — Если называть вещи своими именами, то… Впрочем, простите, это не мое дело. Я просто хотел сказать, что имидж борца с тоталитаризмом пошел бы вам на пользу.

— В принципе, меня можно считать борцом, — ответил Константин, после короткой паузы. — Приватизацией завода и медсанчасти, которой я руководил, занимаются структуры, близкие к супруге мэра. Это годится?

— Все годится, — обнадежил консультант. — Хороший журналист из дохлой мухи не то, чтобы слона — динозавра раздует!

В общем, разговор получился хороший. Еще бы — за две с половиной тысячи-то! Почувствовав, что потенциальный клиент колеблется, консультант привел в качестве примера нескольких граждан, выигравших иски в Евросуде. Правда главных врачей среди них не было, все сплошь бизнесмены.

И хотелось, и кололось, и денег было жаль… Константин решил посоветоваться с Юрием, единственным адвокатом, которому он доверял.

— Шансы есть, — сказал Юрий. — Они там, на загнивающем Западе, те еще формалисты. Пусть все катится в тартарары, но, чтобы по правилам. Я не по фильмам ихним сужу… У меня дядька, брат матери, в Риге живет. Служил там еще при совке военным юристом, да и остался. Гражданским юристом, адвокатом по уголовным делам. Так он рассказывал совершенно невероятные вещи. Вора взяли с поличным, когда он баулы из обнесенной квартиры выносил. Два соседа в свидетелях, вещи и драгоценности налицо, в прошлом — две судимости за квартирные кражи. Но протокол составили с ошибками, и опись похищенного составили без углубления в детали. И что же в итоге? Оправдали за недостаточностью улик! Дядька мой, конечно, тот еще зубр, современный Плевака, но у нас бы такой номер не прошел — закрыли бы вора, как кисаньку. Взять, хотя бы ваш пример — рыпались мы грамотно и не на пустом месте, да все без толку. А в свободных европах иначе…

— Значит — советуете попытаться? — уточнил Константин.

— Ну, это как игра в рулетку с постоянным удвоением ставок, — усмехнулся Юрий. — Если денег хватит, то в конечном итоге сорвете банк.

«Квартира у меня есть, — подумал Константин. — Если мама надумает переехать, места хватит. На пропитание я зарабатываю. В кубышке еще кое-что есть… Пуркуа бы и не па? То есть — пуркуа па?[34]

Мысли о Евросуде вызвали из глубин памяти основы французской речи, который Костик, по совету мамы, учил в детстве в качестве добавки к школьному английскому. Учил самостоятельно, по вузовскому учебнику. Осилил двадцать две главы, а потом забросил, поскольку было неинтересно учить язык, на котором и поговорить-то не с кем (на английском можно было хотя бы со школьной училкой Раисой Андреевной пообщаться). Но, к месту, многое вспоминалось. A défaut du pardon, laisse venir l’oubli…[35] Лэс вэнир любли… Любли… Любли… Если любил по-настоящему, то не забудешь.

Время показало, что Нику он любил не по-настоящему. Со временем все плохое забылось и теперь было приятно позвонить бывшей жене для того, чтобы просто поболтать о том, о сем, а встречи с дочерью как-то незаметно перешли в субботние обеды в семейном кругу. Быстро похватав со стола самое вкусное, Марианна уносилась по своим девичьим делам, а Константин с Никой вспоминали прошлое или же обсуждали будущее своего ненаглядного ча́душка. Как-то раз между ними снова проскочила искра былых чувств — неожиданно для себя оказались в постели и, в целом, было хорошо, так что потом еще несколько раз повторили. И сейчас бы повторяли, если бы Нику не замкнуло на том, что любиться с бывшим мужем безнравственно. Константин удивлялся — ну что тут безнравственного, мы же не скачем голышом по тротуарам? Но Нику если замыкало, то конкретно. Упертая баба, мечта мазохиста. К счастью (а, может, и к сожалению?) Константин ценностей мазохизма не разделял, да и к садизму относился прохладно. Любовь — это радость, а радость и мучения несовместимы.

— Ты ведь мне сам говорил когда-то, что не стоит разжигать погасшие костры! — упрекала Ника. — Но сразу же после этого изнасиловал меня прямо на столе! А сейчас пытаешься разжечь снова! Зачем ты меня мучаешь?! Зачем?! Зачем?!

— Не изнасиловал, а просто проявил инициативу, — возразил Константин. — Ты не же отбивалась, а совсем наоборот.

— Все равно с моральной точки зрения это было насилие! — не унималась Ника. — Ты пытался утвердить надо мной свою власть! Хотел раздавить во мне человека!

Слова, слова, слова… Полемика с бывшей женой часто вызывала из памяти гоголевское: «Ей-богу, Иван Иванович, с вами говорить нужно, гороху наевшись».[36] Зацепившись в детстве взглядом за это предложение, Костик долго не мог понять — почему именно гороху надо наесться, а не галушек или не борща? Потом осенило — чтобы пуками на все возражения оппонента отвечать, поскольку большего он не достоин. Действенный способ, только больно уж неприличный.

С Никой было нервно, а вот с Ритой было сложно и неоднозначно. На общем фоне злых, а то и вовсе яростных мыслей «ну как она могла?» и «вот же мразь!», нет-нет да проскакивали яркими вспышками воспоминания о том, как им было хорошо вместе. Было. Было. Было. Но прошло. Однако, несмотря ни на что, вспомнить приятно.

Константин держал руку на пульсе — наблюдал и за Кассией Иудовной, и за медсанчастью, и за всем заводом в целом. Не по пятам ходил, разумеется, а просто следил за тем, как развивались события. Какую-то информацию по старой памяти подбрасывали свои люди в верхах. Пусть теперь это были обрывки да намеки (спасибо и на этом!), но при их совмещении с теми слухами, которые курсировали вокруг завода, складывалась более-менее внятная картина.

В мае 2005 года завод закрылся, но медсанчасть продолжала работать. Рите удалось осуществить то, что собирался сделать Константин — приобрести магнитно-резонансный томограф и открыть косметологическое отделение, начинка которого в совокупности стоила дороже томографа. Впрочем, то была не ее заслуга, она же покупала не на свои, добытые ловкостью ума и напряженными усилиями, а на то, что ей давали хозяева. Приватизацией завода и всего, что ему принадлежало, включая медсанчасть, дом культуры, стадион и подмосковный санаторий, занималось некое ЗАО «Ерортмас», принадлежащее кипрской инвестиционной компании Gikor International Group, контрольным пакетом акций которой владела супруга московского мэра Надежда Тистрова. На месте завода и примыкавших к нему мелких предприятий, вроде фабрики по фасовке поваренной соли, должен был раскинуться жилой комплекс премиум-класса «Надежда» с самым большим в Европе торговым центром «Надежда» и сорокаэтажной гостиницей «Надежда» (дедушка Фрейд сказал бы по этому поводу, что столь настойчивое стремление к увековечиванию собственного имени порождено неуверенностью в завтрашнем дне и оказался бы совершенно прав — как только мэр, казавшийся всесильным и бессменным, слетел со своего высокого поста, бизнес его выдающейся во всех отношениях супруги начал съеживаться да рассыпаться).

— Надежда — мой компас земной! — напевал Константин, проходя или проезжая мимо заводских владений. — А удача — награда за смелость![37]

Удачей теперь считалось то, что можно будет получить по решению Европейского суда по правам человека. Окончательно настроившись на эту затею, Константин подвел примерный баланс.

Двести тысяч рублей на запуск. Пусть будет двести пятьдесят, с запасом.

За сопровождение много не возьмут. За что там брать-то? Ладно, положим тридцать тысяч в год, вместе со стоимостью телефонных разговоров. Должно хватить. Нет — пусть уж будет пятьдесят! Закладываться нужно с верхом — лучше пусть останется, чем не хватит. И настраиваться нужно на десять лет, так будет правильнее. В сумме получается полмиллиона.

Когда дело дойдет до рассмотрения, тут уж непременно придется раскошеливаться за присутствие адвоката в суде и прочие хлопоты. Но вряд ли на это потребуется более двухсот пятидесяти тысяч. Значит, в целом, юристы обойдутся в миллион. В худшем случае, при десятилетней проволочке. Немало, но посильно. В качестве в качестве компенсации материального ущерба, иначе говоря — за потерю дохода, получаемого в должности главного врача, Константин намеревался потребовать десять миллионов рублей, а моральные страдания оценивал в три миллиона. Вообще-то сначала оценил в пять, но Юрий, с которым Константин обсуждал детали (надо же на каком-то постороннем-независимом юристе сначала все обкатать) порекомендовал ограничиться тремя. И то, сказал, надежды мало, поскольку хорошие суммы обычно присуждают тем, кто длительное время провел в заключении, да еще и подвергался пыткам. Также Юрий посоветовал включить отдельным пунктом компенсацию судебных издержек. Константин замахнулся на полмиллиона, но Юрий объяснил, что круглые суммы вызывают недоверие, лучше пусть будет четыреста восемьдесят пять тысяч, так достовернее. До копеек опускаться не стоит, но и на сотни скруглять нельзя.

С юридической стороны сальдо складывалось привлекательное — тринадцать или двенадцать с половиной миллионов против одного. Хороший гешефт, дай Бог каждому! Но предполагалась еще одна статья расходов — на шумиху или, хотя бы, на движуху в средствах массовой информации. Для того, чтобы строить прогнозы, нужно было обладать какой-то исходной информацией, представлять, хотя бы в общих чертах, что сколько стоит. Да и как все это организуется тоже хотелось бы понимать. Интуиция подсказывала, что дуриком, с наскоку, ничего не добиться, нужно знать, за какие ниточки дергать.

Куда обращает свой взор человек, нуждающийся в помощи? К корням — начинает искать полезных людей среди тех, с кем сводила его жизнь. Первым делом Константин обратился к Нике. Как-никак переводчица, иняз окончила, должна иметь если не нужные связи, то выходы на них. Но бывшая жена категорически отказалась и попросила больше не впутывать ее в «очередные свои аферы».

— Какие аферы? — опешил Константин. — Ты о чем? Я же тебе все объяснил?

— Да я и без твоих объяснений прекрасно знаю, что ничем нормальным ты заниматься не способен! Ты всю жизнь чего-то комбинируешь, выгадываешь, ловчишь! А что мы с Марианной с этого видим?! Ты себе трехкомнатные хоромы купил, а мы в однушке ютимся!

— У тебя есть родительская квартира, — напомнил Константин (Никиных родителей уже не было в живых). — Объедини два жилья и тоже получишь хоромы.

— А жить мы на что станем?! — взвилась Ника. — На мои копеечные заработки и твои подачки?! Ты хотя бы представляешь, сколько всего нужно нашей дочери?! Если бы ты был настоящим мужчиной и отцом, то мне бы не пришлось возиться со сдачей квартиры!

«Вай дод! — тоскливо подумал Константин, ежемесячно отдававший Нике треть своей поликлинической зарплаты плюс сколько-то из кубышки. — Да она же шизофреничка! Как я раньше этого не замечал? Вот же угораздило связаться!».

Это как в лесу. Стоишь на каком-то месте и не видишь леса за ближайшими деревьями. А стоит сместиться чуть в сторону — и лес становится виден. Стоило только подумать о шизофрении, как сразу же стало ясно, что все эти резкие перепады настроения, способность заводиться с пол-оборота на пустом месте, странные решения и нелогичные поступки вызваны болезнью, а не странностями характера. Да и что вообще такое «странности характера»? Короче говоря, правильный диагноз — основа всех основ. «Только бы Марианне не передалось бы», — подумал Константин, наблюдая за беснующейся Никой, которая объясняла ему, пентюху неразумному, какими должны быть настоящие мужчины. Когда надоело наблюдать — развернулся и ушел, не прощаясь.

Большинство старых знакомых «потерялось». Оно и ясно — поддерживать отношения с главным врачом медсанчасти весьма полезно, а рядовой эндокринолог из окраинной поликлиники мало кому интересен. Константин хорошо это понимал и потому не расстраивался. Опять же, тот, кто пережил большое потрясение (предательскую измену любимой женщины), на мелочи обращать внимания не станет. Не звонит? Ну и хорошо! Не поздоровался при встрече? Ну и хрен с ним! Должок зажал? Да чтоб он им подавился в два горла! Пожалуй, только Лешка Бутаковский не исчез с горизонта — позванивал иногда, приглашал посидеть-потрындеть и даже про день рождения помнил.

— У меня таких зацепок нет, — ответил Лешка, в начале нового тысячелетия переквалифицировавшийся в арбитражные управляющие («из обналичников в обанкротщики», как шутил он). — Мои интересы дальше Калининграда не простираются. Ты лучше у Алика Пулатова спроси, думаю, что он тебе поможет.

— У Алика? — удивился Константин. — А чем он может помочь?

Алишер Пулатов проучился с ними до восьмого класса, а затем ушел зарабатывать большие деньги. Сначала работал в подпольном трикотажном цеху, затем торговал на рынке импортной жвачкой и сигаретами (в Самарканде это было просто — платили кому следует и торговали открыто) а в конце восьмидесятых, когда Константин заканчивал институт, вдруг пропал с концами. Ходили слухи, что его посадили за что-то серьезное, связанное с поездами. Одни говорили, что он обворовывал состоятельных пассажиров, а другие — что он возил в Москву травку-забавку.

— Алик сейчас в посольстве работает. Здесь в Москве, — огорошил Лешка. — Только я забыл, кем именно — то ли атташе по культуре, то ли его помощником.

— Атташе по культуре? — нижняя челюсть Константина уехала в эпигастральную область.[38] — Алик?

Алик был так же далек от культуры, как Чукотка от Москвы. Далек во всех смыслах — сморкался при помощи двух пальцев, писал с ошибками, книжек не читал, его знакомство с музыкой ограничивалось блатными песнями, а знакомство с изобразительным искусством — порнографическими фотографиями.

— Закрой рот, а то желудок простудишь, — посоветовал Лешка. — Я тебе сейчас все объясню. Брат матери Алика женат на племяннице нашего великого земляка…

«Великим земляком» Лешка называл президента Узбекистана, который родился и вырос в Самарканде.

— Помнишь, как Алик исчез в восемьдесят девятом? — продолжал Лешка. — Он говорит, что родственник ему в Ташкенте хорошую работу дал, когда первым секретарем ЦК стал, но я подозреваю, что было не совсем так. Скорее всего, Алика все же закрыли, потому что такие слухи на пустом месте не возникают, но родственник его из тюрьмы выдернул и к делу пристроил. Алик быстро в гору пошел, большими делами начал ворочать, но потом расклады изменились и его отправили в Москву, вроде как в почетную ссылку. Ты к нему со всем уважением подойди и он тебе не откажет.

С уважением — так с уважением, тем более что проблема стоила хорошего обеда в ресторане «Узбекистан». Как и предписывалось установками восточного этикета, о деле Константин заговорил после того, как были обсуждены все новости и перемыты косточки всем знакомым.

— Г…но-вопрос, — сказал Алик, выслушав просьбу. — Пресса-х…сса — это моя сфера. Завтра напишу ребятам в Париж, чтобы выслали и прайс-листы, и контакты нужных людей.

— Ну, наверное, те, кто работает с посольством, не захотят иметь со мной дела… — подумал вслух Константин.

— Как не захотят? — хохотнул Алик, хлопнув по столу обеими ладонями. — Еще как захотят! Денег мало не бывает!

И ведь не обманул, добрая душа, и волынку тянуть не стал — через день прислал всю необходимую информацию, правда — на узбекском языке. Но Константин разобрался, чай не «Алпамыша»[39] переводить. Самым ценным были не расценки, а контакты французских журналистов, снабженные перечнем контор, с которыми они сотрудничали.

Порадовавшись тому, как сильно облегчило коммуникации наличие интернета, Константин набросал черновик письма, перевел его на английский и отдал на вычитку соседке-пенсионерке, посвятившей жизнь преподаванию инглиша в средней школе номер 453. Не к Нике же обращаться, в конце концов!

По поводу бывшей жены Константин решил следующее — живых денег ей не давать, а оплачивать крупные покупки дочери, расходы на репетиторов и все такое прочее. Но оплачивать без участия Ники, чтобы к ее загребущим рукам ничего не прилипало. Нужен новый комп? Давай купим его вместе. С репетитором нужно расплатиться? Дай ему мой номер, пусть звонит. Вот только так, и никак иначе. Если человек не видит и не помнит добра, то с ним лучше вообще не иметь дела.

Из пятнадцати адресатов откликнулись двенадцать, что Константин счел добрым знаком — можно будет поторговаться. После первого базара отсеялось четверо, после второго — пятеро, а из оставшейся тройки Константин выбрал того, кто отвечал быстрее остальных и запрашивал меньше всего. Но и двух других с крючка спускать не стал, написал, что выйдет на связь, когда придет время действовать. Запас, как известно, карман не трет.

Самого вменяемого журналиста звали Дамьеном Готье. Судя по присланному им перечню публикаций, Дамьен был известным и востребованным акробатом пера. За большое интервью с фотографиями в газете «Либерасьон» он запросил полторы тысячи евро. Дорого, но Франция вообще недешевая страна, тираж у газеты под сто пятьдесят тысяч, и другие кандидаты хотели получить больше. Договорились встретиться в феврале 2006 года, когда у Константина был запланирован отпуск. Поездочка влетала в копеечку, хорошо, что не на пик туристического сезона попал, а наоборот, на затишье, но что поделать? По переписке дела не сладишь — Дамьен хотел видеть клиента и оригиналы его документов, а Константин, в свою очередь, хотел видеть того, кому он платит деньги. Да и в Париже побывать хотелось, а то ведь со всеми этими делами, он кроме южных морей да Самарканда никуда не ездил.

Разумеется, одним интервью дело ограничиться не могло. Возникший интерес публики нужно периодически подогревать, так что в год должно выходить не менее двух-трех материалов о мытарствах несправедливо осужденного Доктора Живаго (такое прозвище дал Константину Дамьен). Опять же — поездочки. Может понадобится с плакатиком около здания суда несколько дней простоять. Мама дорогая… Но, раз нужно — так нужно. Да и адвокаты говорили, что большая шумиха может побудить суд рассмотреть дело вне очереди. «Париж стоит мессы,[40] а дело стоит прессы», сказал себе Константин и порадовался тому, что Дамьен отсоветовал ему связываться с телевидением. «Это безумно дорого, — написал француз, — и настолько же бесполезно, потому что после одного или двух появлений вас никто не запомнит. Другое дело, если вы совершите что-то выдающееся, о чем будут говорить во всех новостных программах, например — совершите самосожжение у здания суда в Страсбурге». Журналист-юморист, шутник хренов!

Новый 2006 год Константин встречал дома, с Женечкой.

— Этот год будет счастливым, праздничным! — убеждала она. — Я точно знаю! Он же начинается с воскресенья, а надежнее этой приметы нет. Я позавчера в соседнем доме была, у гадалки, так она мне сказала, что у моего короля все будет хорошо. Желания его, то есть — твои, исполнятся, а врагов чума заберет. И мне тоже кое-что хорошее предсказала…

Женечка кокетливо надула губки и скромно опустила взор на свои красивые колени (сидели за столом и ждали боя курантов).

— И что же? — спросил Константин, заранее зная ответ.

— Перемены в личной жизни, — Женечка посмотрела ему в глаза и улыбнулась. — А какие — не скажу!

Константин тысячу раз говорил, что изображать из себя идиота под свадебный марш Мендельсона он больше не намерен и что установившийся между ними гражданский брак ничем не хуже юридически оформленного. Но Женечке хотелось настоящей свадьбы, белого платья и метания букета в толпу незамужних дев. А Константин когда-то очень сильно хотел итальянскую кинозвезду Орнеллу Мутти… И что с того? А ничего! Увидел как-то на фотографии в журнале, как она выглядит сейчас — и расхотел!

Начавшийся с воскресенья год, огорчил уже в понедельник. Позвонила соседка из Самарканда и сообщила, что умерла мама. Вроде как ночью, во сне, потому что нашли ее в кровати. Позавчера они долго разговаривали по телефону, поздравляли друг друга, мама была в хорошем настроении, не жаловалась на здоровье — и вот тебе на!

Женечка порывалась лететь в Самарканд вместе с Константином, но он сказал, что это плохая идея и плохая примета. Рита была с ним в Самарканде. И где сейчас Рита?

— Зато я рядом! — с тихой гордостью победительницы сказала Женечка, ненавидевшая всех своих соперниц, но не досаждавшая любимому мужчине этой ненавистью.

Глава девятнадцатая

Il n’y a pas de bonne fête sans lendemain

Сразу же после того, как над медсанчастью зажглись красные буквы «КЛИНИКА «НАДЕЖДА», у руля встал другой человек — незнакомый Константину чувак по фамилии Видгорчик, прежде работавший заместителем главного врача шестьдесят четвертой больницы по амбулаторно-поликлинической работе. Согласно данным разведки, Маргарита Николаевна покинула медсанчасть по-английски, не попрощавшись с коллективом и не представив ему своего преемника. Стало быть — «ушли» ее по-плохому. Так ей и надо! Сильно подмывало позвонить коварной стерве и спросить, где она сейчас трудится и как вообще обстоят ее дела, но Константин этого делать не стал. Как-то не по-мужски, да и не будет Рита с ним разговаривать. Но спустя некоторое время он позвонил в справочную Центральной клинической больницы гражданской авиации и спросил, можно ли записаться к томографисту Кипаровой. Предложили записаться на следующую среду. Константин согласился — пусть Рита увидит его имя в листе записи и поймет, что ему известно, какой разворот сделала ее судьба. На прием, разумеется, не пошел.

Парижа за проведенную там неделю, толком увидеть так и не удалось. Прилетел в половине четвертого, пока добрался до гостиницы, забронированной через туристическое агентство, был уже вечер. Побродил по окрестностям, выпил кофе с французским пирожным, отлакировал бутылкой вина и вернулся в номер, отсыпаться перед напряженным завтрашним днем.

Завтрашний день ушел на знакомство с Дамьеном и подробный рассказ о мытарствах главного врача Константина Петровича Ива́нова. Общались через переводчика, пожилого батумского грека, которого тоже обеспечило агентство. В надежде на скидки-поблажки Константин рассказал переводчику о своих греческих корнях. Тот оживился, начал вещать на тему «наши повсюду», но не скинул ни цента, жлобская душа.

Слушая Константина, Дамьен то и дело повторял дурацкую фразу «Il n’y a pas de bonne fête sans lendemain».[41] Но в целом француз оказался деловым и быстрым — уже к полудню следующего дня подогнал вопросы, над которыми Константин с переводчиком просидели до позднего вечера — один отвечал, а другой переводил. Новый день был потрачен на разбор ответов с Дамьеном и подписание документов, необходимых для публикации. В завершение тот несколько раз сфотографировал Константина своим глазастым аппаратом и пообещал, что материал выйдет в следующую пятницу. За переданные из рук в руки полторы тысячи Константин, к слову будь сказано, никаких чеков или расписок не получил — здесь чернили не хуже, чем дома.

Пятый день своего пребывания в столице Франции Константин собирался посвятить осмотру достопримечательностей, но переводчик предложил побывать в одной общественной организации с длинным незапоминающимся названием, которая занималась защитой прав граждан России и прочих постсоветских государств. Вероятнее всего мужик хотел обеспечить себе еще один день работы, но Константин согласился, не столько в надежде на какую-то пользу, сколько ради получения опыта, который мог оказаться полезным для несчастной жертвы тоталитарного произвола. Организация находилась в долбаных бебенях, куда на такси пришлось ехать более часа (во сколько обошлась поездочка туда и обратно лучше не вспоминать). Сначала пришлось долго общаться с сотрудником, который вел первичный прием посетителей, а затем еще дольше с тремя деятелями более высокого ранга. Общаться через переводчика вообще дело не быстрое, да еще и собеседники периодически начинали что-то обсуждать между собой, судя по выражению лица переводчика — в благоприятном для Константина ключе. Взамен потраченного времени и денег (переводчика пришлось еще и обедом угощать, потому что правозащитники даже чаю-кофию не предложили) Константин получил заверения в том, что передовая общественность не оставит его дело без внимания. Какая общественность и какая польза будет от ее внимания — одному Богу известно.

Все это копание в прошлом разбередило душу настолько, что она потребовала срочного лечения. Полечился Константин так качественно, что заснул в шестом часу утра, а проснулся, соответственно, в шестом часу вечера, с тяжелой головой и муторным осадком в душе. Вот уж воистину «Il n’y a pas de bonne fête sans lendemain»! Посидел полчасика в обжигающе горячей ванне, прогулялся до ближайшего магазина, еще немного полечился, но не так, чтобы войти в штопор (еще чего не хватало вдали от дома!) — вот и еще один день прошел, а послезавтра уже улетать обратно.

Осмотр достопримечательностей прошел в стиле «галопом по Европам» и потому особого удовольствия не доставил. Но тот, кто обозревал Париж с Эйфелевой башни, может считать, что он видел все-все-все, только издалека. Очень тянуло завершить знакомство с Парижем и вообще весь вояж в компании какой-нибудь симпатичной француженки и предложение на улицах было хорошее, что называется — на любой вкус, но Константин постремался. И без того проблем предостаточно, ну ее эту продажную любовь с ее букетами заболеваний!

Замотался настолько, что забыл купить подарки дочери и Женечке. Хорошо хоть, что вспомнил об этом в аэропорту. Женечке купил духи в ее любимом приторно-сладком стиле (настоящие французские!) и умопомрачительный комплект кружевного белья, а Марианне наручные часы с огромным циферблатом. Продавщица, бегло и почти без акцента говорившая по-русски, заверила, что это последний писк молодежной моды, по которому сходят с ума от Парижа до Токио. И не соврала, добрая женщина, дай Бог ей мужа богатого и круглого сироту — увидев подарок, Марианна сначала замерла, словно не веря своим глазам, а затем повисла у отца на шее и сказала, что он лучший папочка на свете (как будто ей было, с кем сравнивать!). Женечка поблагодарила за подарки более интенсивно. Сначала исполнила перед Константином эротический танец в полученных кружевах, а потом отлюбила так, что крепкая кровать румынского производства еле выдержала этот натиск. А когда лежали обессиленные, не могущие даже повернуться друг к другу, спросила:

— Я ведь лучше француженок, правда?

Константин не стал говорить правду — мол, не с кем мне сравнивать, а сказал то, что любимая хотела услышать:

— Ты лучшая! И вообще, и в моей жизни!

Практически не соврал, поскольку на сегодняшний день Женечка и впрямь была лучшей женщиной в его жизни — верной, надежной, всепрощающей и донельзя любвеобильной. Опять же — за время знакомства с ним она капитально прогрессировала в развитии и теперь с ней можно было порассуждать на разные интересные темы, начиная с сравнения творчества Ахматовой и Цветаевой (первую Константин не уважал совсем, а вторую уважал безмерно) и заканчивая схожими моментами в картинах Бергмана и Тарантино. Умные люди тянутся к хорошему, к прогрессу, а дураки всячески пытаются убедить себя в том, что они — самые умные, и, в результате, деградируют все больше и больше. Как-то так и никак иначе.

Через три недели от Дамьена пришла бандероль с десятью экземплярами газеты. На почтовые расходы француз попросил оставить ему сто евро. Когда Константин удивился — что так много? — Дамьен закатил глаза и покачал головой: «О, друг мой, у нас все так дорого!». Константин дал ему стольник, но, вернувшись в гостиницу, спросил у портье, сколько стоит отправка в Москву трехсотграммовой бандероли. Оказалось, что всего-навсего восемь евро! Неприятно было чувствовать себя дойной коровой. Но что поделаешь? Таково селяви.

Поездка в Париж обошлась в полтора раза дороже планируемого. И вообще жилось как-то неуютно, поскольку постоянно приходилось запускать руку в кубышку. А кубышка-то не бездонная — раз да два и дойдешь до дна. До дна, если честно, было еще далеко, поскольку в свое время, пока была возможность, Константин как следует постарался ради собственного благосостояния, но само сознание того, что он только берет, не пополняя, убивало наповал. Жить в кредит сильно вредит, даже если ты берешь в кредит у самого себя.

А что прикажете делать эндокринологу из районной поликлиники? На частной клиентуре озолотиться? Ой, не смешите. Больничные листы продавать? Кому они сейчас нужны, да и нестоящее это дело, особенно при наличии в анамнезе непогашенной судимости. Состояние было таким, что впору кожей с жопы торговать, как выражалась великая актриса Фаина Раневская. Как тут не вспомнить дедушку Константина Христофоровича, Царствие ему Небесное, который считал, что любой уважающий себя мужчина должен владеть ремеслом, позволяющим зарабатывать хорошие деньги. Этот завет передала Костику бабушка вместе с рассказами о том, какие замечательные брюки шил по вечерам ее муж-футболист — «сидели, как вторая кожа, Костик, и все дефекты фигуры скрывали начисто!». Умненький Костик не совсем понимал, как вторая кожа может скрывать все дефекты фигуры, но про ремесло запомнил. Да вот беда — так и не удосужился им обзавестись, поскольку всегда считал надежным ремеслом свою врачебную специальность. Блаженны верующие… Это, с позволения сказать ремесло, кормит, когда ты сидишь на нужном месте, весь обвешанный регалиями. А в районной поликлинике оно всего лишь позволяет не умереть с голоду — почувствуйте разницу.

Из глубин памяти всплыл массажист Хайтовский, похвалявшийся тем, что на бирже он заколачивает вдесятеро больше, чем руками. В свое время на Хайтовского нажаловалась одна сексуально озабоченная дура из планового отдела завода, которую массажист «не так трогал» во время массажа пояснично-крестцового отдела позвоночника. Константин быстро погасил дуру, не дав скандалу разгореться в полную мощь, но Хайтовский, тем не менее, психанул и уволился, сказав на прощанье те самые слова про биржу.

«А вдруг? — подумал Константин. — Чем черт не шутит?». Подумал и позвонил. Хайтовский охотно откликнулся на предложение «посидеть за рюмкой чая». По части рюмок он был тот еще любитель, но пока массажист орудует руками, как нужно, запах ему не в укор. Он же не хирург, в конце концов.

— Прибыль там может обломиться нешуточная, — сказал Хайтовский, отвечая на вопрос Константина. — Но и потерять все недолго. Я, например, в прошлом году прое…ал на спекуляциях почти все, что имел. Вам чего хочется — быстрой наживы или стабильного заработка?

— Скорее стабильного заработка, — признался Константин. — Пусть прибыль будет не такой уж большой, но чтоб уж не лишиться последнего.

— Тогда — фьючерсы на нефть! — не раздумывая, заключил Хайтовский и начал посвящать Константина в тонкости процесса.

С непривычки многое было непонятно, но добрый человек растолковывал все до полной ясности. Константин в очередной раз убедился в том, что ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Прикрыл в свое время сотрудника — и он тебя учит полезному.

Хайтовский посоветовал начинать с малого — с трехсот тысяч рублей.

— Ничего себе «малое»! — ахнул Константин, собиравшийся начать с двадцати тысяч. — Целый капитал!

— Вступать в игру с меньшими суммами не имеет смысла, — ответил Хайтовский. — На нефти навар небольшой, но, зато и риск тоже относительно небольшой, если, конечно, с ума не сходить. Артиста Безручкина знаете? Он в прошлом году на нефти два миллиона прое…ал. Зеленых, не деревянных! Это же как бывает? Раз — удача, два — удача и человек начинает считать себя гениальным игроком. Тут-то ему и капец!

— А есть ли какие-то руководства по этому делу? — спросил Константин.

— До хрена! — усмехнулся Хайтовский. — Только их пишут те, кто совсем не в теме. Так везде — сам ничего не умею, но других учу. До всего своим умом доходить надо. Но вы не пугайтесь, с нефтью все довольно предсказуемо. Главное — уловить ритм!

«И не прое…ать последнее», мысленно добавил Константин.

На вникание в тему ушло около месяца и еще пара недель потребовалась для того, чтобы наконец-то решиться и начать. Решился, начал. Спустя полгода удивлялся — и чего это я раньше не играл? Всякое случалось, но чаще все-таки оставался в плюсе, а не в минусе.

С первого выигрыша Константин заказал Дамьену новую статью — о том, как живет на родине врач, ищущий справедливости в Евросуде. Об этом они говорили еще во время подготовки интервью. Дамьен хотел построить статью на контрасте между нынешней работой Константина и его работой в должности главного врача. «Я напишу так, что читатели будут рыдать», обещал Дамьен.

Рыдать — так рыдать. Потерянную работу Константин описал самыми радужными красками, а нынешнюю представил в таком виде, что сам едва не разрыдался. Со смеху. Холодный осенний день… Человек, которого жизнь заставила продать свой автомобиль, садится в битком набитый автобус и едет на работу… Идти от остановки до поликлиники далеко… Ветер швыряет дождевые капли в лицо и то и дело выворачивает зонт наизнанку… В поликлинике — дикие очереди, коридоры забиты раздраженными людьми, которым пришлось вставать в пять часов утра, чтобы за два часа до открытия поликлиники занять очередь за талонами на прием к врачу… На каждого пациента в среднем отводится около семи минут, но большая часть этого времени уходит на заполнение различных бумажек — в тоталитарном государстве чихнуть нельзя, без заполнения соответствующего документа… Хочется задержаться на работе подольше, чтобы разобраться с некоторыми сложными пациентами, но кабинет поделен между двумя врачами, и сменщик уже торопит — уходи, пошло мое время!.. (кабинеты делят между собой только участковые врачи, но кто во Франции это знает?) А если захочешь задержаться вечером, то тебя грубо выставит вон охранник… Может и дубинкой огреть — ему, скотине, разрешено применять силу в случае сопротивления… В тоталитарной стране много дурацких запретов и один из них — запрет на нахождение на рабочем месте после окончания рабочего времени… Существует отдельная инструкция, с которой всех знакомят под расписку… (эти европейцы такие доверчивые, им любую лапшу на уши вешать можно) По окончании работы часто приходится возвращаться домой пешком — а это десять километров! — потому что общественный транспорт более-менее сносно ходит только по утрам… Придешь домой — и падаешь в кровать, на то, чтобы поужинать и принять душ не остается сил…

— Бедный мой, бедный… — ахала Женечка, когда Константин читал ей вслух трагическую часть своего опуса. — Какой же ты бедный… Иди ко мне, я тебя утешу, бедолажку… Брось ты эту свою работу и найди другую, получше…

Ну если уж впечатлилась Женечка, всю свою жизнь прожившая в Москве и знающая местные реалии, то сентиментальные доверчивые французы зальют газетку горючими слезами и розовыми соплями…

У главного врача Ива́нова была совсем иная жизнь — утром у подъезда его ждал мерседес с персональным водителем… (а что? такое, ведь, тоже бывает!) В его клинике царила благодать… Умные и вежливые врачи решали все проблемы своих пациентов… Ну и так далее…

— Я бы очень хотела поработать в такой клинике! — сказала Женечка, прослушав вторую часть опуса. — Она даже лучше нашей. Жаль, что все это выдумка.

Подруга обскакала Константина. Теперь она работала в клинике профессора Неунывайко, талантливого харизматичного шарлатана. Ехать до работы было далеко — на северо-восточную улицу Матроса Дедушкина — но ради такой зарплаты можно было бы и до Солнечногорска кататься.

— За что тебе платят такие деньги? — удивлялся Константин, получавший в поликлинике, как врач и кандидат, втрое меньше.

— За хорошую работу, — скромно отвечала Женечка. — Я, как администратор, получаю полпроцента от оборота. Только с белого, но все равно хорошо.

Еще бы не хорошо! Константин Петрович Ива́нов явно что-то недотумкал в молодости, когда двинулся по эндокринологической стезе. Нужно было явиться в Москву прямым потомком Авиценны, восточным травником в хренадцатом поколении и наладить торговлю целебными настоями древности на основе аптечной ромашки и прочего, имеющегося под рукой, сырья… Катался бы сейчас, как сыр в масле! Черный оборот обычно в три раза больше белого. Если так, то этот Неунывайко миллионер! Баксовый!

Но, как говорят французы — si jeunesse savait, si vieillesse pouvait. Если бы молодость знала, если бы старость могла. Поздновато уже что-то менять. Хотя, если удастся получить дюжину миллионов, то можно открыть свою шарлатанскую клинику. Пусть Неунывайко северо-восток окучивает, а доктор Ива́нов займется юго-востоком. Женечка поможет наладить процесс так, чтобы дело с первых дней двигалось бы по правильной колее и приносило хороший доход… А там посмотрим кто кого…

Несмотря ни на что, Константин Петрович Ива́нов верил в свою счастливую звезду и даже знал, как она называется — Этами́н, ярчайшая звезда в созвездии Дракона. Спустя полтора миллиона лет Этами́н станет ярчайшей звездой на земном небе… Константин назначил ее своей личной звездой из-за схожести судеб — у него тоже все получалось не сразу, через тернии и кочки, но в конечном итоге все должно быть замечательно.

— Смотри не уйди из своей «Правильной клиники»! — предупредил он Женечку. — Врастай в эту сферу как следует! Может, когда-нибудь, мы с тобой что-то аналогичное замутим.

— С тобой — все, что пожелаешь! — ответила Женечка. — Хоть под венец!

— Я — агностик, — напомнил Константин. — Какое может быть венчание? И вообще ты прекрасно знаешь мою позицию по этому вопросу.

— Tempora mutantur, et nos mutamur in illis![42] — блеснула знанием латыни подруга, намекая на то, что позиция может измениться.

Получив от Дамьена очередную бандероль с газетами, Константин пообещал себе, что, когда все закончится (разумеется — победой!), он обклеит этими газетами спальню. Есть такая технология — сначала наклеивают газеты на стену, а затем валиком наносят на них слой лака. Получается стильно и долговечно.

Глава двадцатая

Однажды десять лет спустя

— Константин Петрович?! Здравствуйте! — женский голос вибрировал так радостно, что Константин сразу понял — из Страсбурга пришли хорошие новости. — Суд решил ваше дело положительно! Вы меня слышите?

— Да.

— Положи-тель-но! — отчеканила по слогам собеседница и снова перешла на быстрый темп. — Простите, что не сообщили сразу, но у нас такое правило — давать информацию только после прихода документов! Они пришли с утренней почтой…

— Сколько мне присудили? — перебил тараторку Константин.

— Этого я не знаю, — ответила она, — Виталий Тимофеевич сказал, что результат положительный, а подробности он сообщит вам при встрече. Он сегодня до девятнадцати часов будет в офисе, можете подъехать в любое удобное для вас время.

— Уже еду! — ответил Константин, откидывая в сторону одеяло.

Нет, что бы там не говорили, но в суточной работе есть свои прелести. На работу ходишь семь или восемь раз в месяц, а в остальные дни сам себе хозяин. Пригласили приехать — сорвался и поехал, благо весь день в твоем распоряжении.

В приемное отделение шестьдесят восьмой больницы Константин устроился два года назад после того, как его выжили из поликлиники. История была банальной — пришел новый главный врач и начал искать, на ком бы продемонстрировать строгость и принципиальность. Мог бы преспокойно оттоптаться на алкаше Назарове, который пил так, что мог отрубиться на приеме или же на вызовах. Хороша картина — пришел доктор на дом, присел к столу, чтобы выписать рецепты, да вдруг свалился на пол и заснул мертвецким сном. В поликлинике Назарова мигом приводили в чувство — одна медсестра уши растирает, другая под нос флакон с нашатырем сует. А на вызовах он валялся до тех пор, пока сам не проснется… Но на участковых терапевтах оттаптываться себе дороже, потому что замену найти трудно. Эндокринолога отыскать много проще, а, может, уже и была кандидатура на примете, потому что новый эндокринолог появился буквально на следующий день после увольнения Константина. После увольнения, которое по своей несправедливости превосходило предыдущее. Ну прямо хоть снова в Евросуд обращайся!

За годы работы у Константина сколотилась кое-какая частная клиентура, небольшая, но вполне себе доходная. Одним не хочется в поликлинику таскаться, лучше пусть доктор на дом придет… Другим хочется особого отношения, которого просто так, забесплатно не получишь… Третьи слишком волнуются по поводу своего драгоценного здоровья… Короче говоря, у каждого свои тараканы, то есть — свои предпочтения.

Частная практика работе не вредила, поскольку «частниками» Константин занимался до или после приема. Что плохого в том, что врач задержится на четверть часа для того, чтобы проконсультировать своего постоянного пациента, можно сказать — хорошего знакомого? Кому от этого вред? Но новый главврач, падла плешивая, устроил целое шоу — нагрянул после окончания приема к доктору Ива́нову в компании зама по экспертизе и главной медсестры, напугал пациентку, у которой нервы и без того были не в порядке, и сразу же на месте составил акт, а на следующий день объявил выговор. Да как объявил — на собрании, при всем честно́м народе. Константин в долгу не остался. Там же, при народе, назвал главного ослом и уволился, не дожидаясь второго выговора. Ясно было, что новый начальник спокойно работать не даст — подведет под увольнение по инициативе работодателя. Так почему бы не уйти красиво и по собственному желанию, чтобы не вешать лишнего пятна на биографию?

Правда, с трудоустройством возникли проблемы. Осел так обиделся, что всяко хаял своего бывшего сотрудника, когда о том наводили справки. События разворачивались по одной и той же схеме. Сегодня радуются: «О, как хорошо, что вы пришли! Нам нужен эндокринолог! О, да вы кандидат наук!». А завтра дают от ворот поворот: «Извините, но вы нам не подходите». Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы разгадать этот ребус.

«А и хрен с ней, с поликлиникой!», решил Константин и устроился туда, где справок не наводили — в приемное отделение. Взяли сразу же, без уточняющих звонков и отправили на трехмесячные курсы по терапии, поскольку в приемном требовался не эндокринолог, а терапевт. «Вы только нас не бросайте, — просила начмед. — Мы же вашу учебу оплатили… Проработайте хотя бы год!». Проработать год Константин пообещал твердо, а на втором месяце работы понял, что останется здесь до тех пор, пока тормозной Евросуд не рассмотрит его дело.

Да — суточная работа напрягает, особенно если тебе уже за сорок. Но от «скорой» до «скорой» можно поспать. Да и днем, когда тихо, тоже можно покемарить, это не запрещается. Но зато работаешь семь или восемь суток в месяц, а все остальные отдыхаешь. Причем отдыхаешь с полным спокойствием. Ничего у тебя на шее не висит, ничто твоего счастья не омрачает, никакие дела с одного дежурства на другое не переносятся. В поликлинике хроники висели на шее камнем — все одно и то же, и так без конца… А в приемном работа живая, веселая. Посмотрел, описал, отправил в отделение и шабаш! Дальше не твоя забота и не твоя печаль. Главное — не принять того, кого принимать не следует, а то «скорики» совсем берегов не чуют, запросто могут дизентерию как обострение язвенной болезни привезти.

Частной практики у врачей приемных отделений не бывает, но зато на каждом дежурстве обламывается денежка. За то, чтобы положил в кардиологию, а не в терапию, за то, чтобы не придирался к неправильно заполненному направлению или просроченному паспорту… Да мало ли за что может получить плату строгий страж, стоящий у ворот больничного рая. В иной месяц слева набегало три зарплаты, а уж одну Константин имел стабильно. Эти доходы не шли в сравнение с тем, что он зарабатывал на бирже, но ведь копейка лишней никогда не бывает. Особенно в том случае, когда тебе приходится постоянно подкармливать юристов и журналистов. Впрочем, отношения с Дамьеном Константин прекратил давно, после четвертой публикации, когда стало ясно окончательно, что никому, кроме Дамьена, трагическая история московского главного врача не интересна. Ни один журналист или защитник униженных и оскорбленных не пытался связаться с Константином, никто не приглашал его выступить по телеку или на радио, да и суд не спешил рассматривать его дело… «Вашей истории не хватает перца», сокрушался Дамьен. Ага! Знаем мы твой перец — самосожжение устроить или десятку на Колыме оттянуть! Нет, лучше пусть будет пресно. А лучше пусть вообще ничего не будет. Зачем деньги на ветер швырять?

Впрочем, от напрасных трат была и выгода — дамоклов меч больших расходов привел Константина на биржу. Разумеется, биржевые заработки осторожного игрока были значительно меньше того, что имел главный врач медсанчасти, но они на порядок с гаком превышали совокупный (правый и левый) доход врача приемного покоя. Как говорится, лучше плов с горохом, чем совсем без плова.

Как ни торопился Константин, но не позвонить Женечке, подруге дней своих суровых он не мог.

— Я выиграл! Документы уже пришли! Вечером отпразднуем! — сказал он и отключился.

Самому было некогда разговаривать разговоры, да и в «Правильной клинике» администраторам не полагалось отвлекаться во время работы на личное-постороннее. Профессор Неунывайко, недавно ставший академиком (таким же липовым, как и профессором), платил щедро, но и штрафовал с размахом — на четверть месячной получки, а то и на половину.

Спустя минуту от Женечки пришло сообщение: «Поздравляю!!!!!!!!!! Люблю!!!!!!!!!! Целую-обнимаю!!!!!!!!!! Ты — самый лучший!!!!!!!!!!». Еще бы не лучший — надцать лимонов огреб! И с кого? С Российской Федерации, государства, занимающего почти что шестую часть планеты! Название дела «Иванов против России» вставляло Константина неимоверно. Знай наших! Это вам не Пупкинс против Джопкинса! Это круче крутого! Человек выиграл тяжбу с государством! Ура! Ура! Ура!

Глядя на улыбающегося пассажира при костюме и галстуке, скуластый таксист тоже улыбался, но с разговорами не приставал — проявлял деликатность, за что и получил полторашку на чай. В адвокатский офис Константин не вошел, а буквально влетел. Счастье кипело внутри веселыми пузырьками… Еще бы — десять лет ждал этого момента! Верил, что все закончится хорошо, но, в то же время сомневался — а вдруг облом? Жизнь-жестянка приучила к осмотрительной осторожности…

Виталий Тимофеевич, первый после Бога в адвокатской конторе «Плужников и Гербер», принял Константина сразу же и с великой радостью. На столе, по левую руку от Виталия Тимофеевича, лежал на тарелке надкусанный бургер, сильно удививший Константина — неужели такой человек питается фастфудом? Сам Константин со временем пришел к тому, что когда-то требовали от него бабушка и мама — к нормальной человеческой еде. Если голод напоминал о себе вне дома, то Константин шел не в какую-то сетевую бургерную, а искал заведение, в котором подавали первое-второе и желательно, чтобы с аперитивом. Давайте уж скажем прямо — бутерброды, хоть вареньем их обмажь, не могут сравниться с наваристым борщом, в котором торчком стоит ложка! Или с солянкой, источающей поистине райский аромат… А уж о правильно приготовленном шницеле с кислой капустой вообще говорить нечего!

— Я искренне рад! Вы даже представить не можете, как я рад! — распинался Виталий Тимофеевич. — Для нас, юристов, нет ничего важнее торжества справедливости!..

«Для вас, засранцев, нет ничего важнее денег», подумал Константин, вспомнив, сколько содрали с него Виталий Тимофеевич Плужников и его никогда не виденный партнер по фамилии Гербер.

— И сколько мне присудили?

— Читайте! — Виталий Тимофеевич протянул Константину пластиковую папку с вензелем «ПГ» на фоне Фемиды-весовщицы.

Человек, который понял жизнь и принял ее во всей противоречивой красе, начинает читать судебные документы с конца, поскольку именно в конце содержится важное-главное.

«Истец требовал 10 000 000 российских рублей в качестве компенсации материального ущерба, вызванного потерей дохода, и 3 000 000 российских рублей в качестве компенсации морального ущерба, вызванного осуждением и потерей работы… Суд не усматривает никакой причинно-следственной связи между установленным нарушением прав истца и указанным материальным ущербом, и потому отклоняет это требование, как необоснованное…».

— Что за х…ня? — подумал вслух Константин.

Виталий Тимофеевич ничего не ответил. Сидел в своем огромном кресле, смахивающем размерами на царский трон, и ласково-приветливо смотрел на Константина — читай дальше, парнишша!

«Иск о возмещении морального ущерба отклоняется, поскольку суд не считает возможным принимать решение по этому вопросу…»

— Они там совсем о…ели?

«Истец требовал 485 000 рублей в качестве компенсации расходов по его делу… При этом он представил копии подтверждающих документов на общую сумму 19 530 рублей по внутреннему производству и на сумму 78 410 рублей по судебному производству… Согласно существующей прецедентной практике, истец может претендовать на возмещение расходов и издержек лишь в той мере, которая подтверждена документально и представляется разумной в количественном исчислении…»

— Онени́ эша́к сикси́н![43]

«С учетом представленных истцом документов и разумных критериев, суд постановляет присудить истцу сумму на покрытие расходов в размере 1476 евро с добавлением всех подлежащих уплате налогов…»

— … … … … … …!

— Право не стоит так расстраиваться, — мягко сказал Виталий Тимофеевич. — Я понимаю, Константин Петрович, что вы ожидали большего, но…

— Большего?! — усмехнулся Константин, швырнув папку на стол. — Да пошли вы к …, еблакаты долбаные!

— Я попросил бы выражаться прилично! — вскинулся Виталий Тимофеевич, меняя сочувствующее выражение лица на строгое.

— Бабушку свою попроси! — посоветовал Константин и ушел, славно хлопнув дверью на прощанье — секретутка в приемной (та самая, что ему звонила) аж подскочила на своем стуле.

Выиграл дело?

Выиграл!

Получил аж полтора косаря евриков без четвертака! Даже стоимость первой газетной публикации не отбил, не говоря уже о чем-то большем!

И что за сволочная формулировка: «суд не усматривает никакой причинно-следственной связи между установленным нарушением прав истца и указанным материальным ущербом»? Они там что — слепые и, к тому же, идиоты? Как можно не усматривать связи между несправедливым осуждением (Константин давно уже привык считать, что его осудили несправедливо) и деньгами, которые он потерял, лишившись руководящей должности?

А как быть с переживаниями? Суд не считает возможным принимать решение по вопросу о возмещении морального ущерба? С чего бы это? Снова причинно-следственной связи не видно? Вот же гады европейские, демократическую их мать за ногу!

Адвокаты тоже хороши! Могли бы не обнадеживать сладкими речами — ах, поздравляем, вы выиграли дело! Чтобы враги наши так дела выигрывали! Это же курам на смех — рассчитывать на тринадцать с половиной миллионов, а получить двухсотую часть желаемого! Да нет, не двухсотую — меньше. Мерси боку, дорогие защитники справедливости! Эйфелеву башню вам в одно место! Либерте́ вам в эгалите́ и чтоб фратерните́ сверху приложить!

Как обычно, достигнув дна разочарования, Константин отталкивался от него и начинал мыслить в позитивном ключе. Иначе нельзя — свихнешься.

Главное — это моральное удовлетворение. Хоть полтора косаря без малого, да получу! Это раз.

Наконец-то закончилось это изматывающее ожидание и все связанные с ним расходы. Это два.

«Не жили хорошо, так нечего и начинать», говорила покойная бабушка и была тысячу раз права. Вот нехрена было связываться! Надежды только юношей питают,[44] а вот старым, то есть — мудрым, отраду не подают, только душу травят. Но ничего, в Париже дважды побывал, кругозор расширил, газет опять же набрал на обклейку спальни… Да там еще и на туалет хватит, где им самое место…

Опять же — ждал, волновался, была в жизни какая-то пикантная перчинка. Это три. Ну и вообще — нечего жалеть о том, что было, потому что задним числом изменить ничего нельзя. Получите свой обалденный выигрыш, Константин Петрович и утритесь!

Обалденный? Как бы не так! Нам ваш выигрыш на один раз посидеть!

— Костик! — ахнула вернувшаяся с работы Женечка, увидев заставленный деликатесами и дорогим выпивоном стол. — Ты обалдел?! Мы же за неделю все это не съедим и не выпьем! Я все понимаю, но… А! Помню-помню! Ты когда-то обещал, что мы станем жить в мотовстве и расточительстве! Момент настал? А зачем свечи?

— Захотелось, — загадочно ответил Константин. — Такой уж сегодня день…

Сам он был противником дешевой романтики — свечи, шампанское, колечко с брюликом… Но подруга ждала этого дня с прошлого века. Пусть уж все будет так, как ей хочется. И ему тоже хотелось, чтобы все было, как следует. Если что-то потерял, то должен что-то приобрести — баланс справедливости.

Женечка вышла из ванной в коротком махровом халатике, который едва прикрывал самое-самое, а все остальное выставлял напоказ.

— Оденься, пожалуйста, прилично, — попросил Константин. — Сегодня — особенный день.

Сам он был в костюме, при своем любимом серо-голубом галстуке, подаренным Женечкой в незапамятные времена, и в туфлях. Делать предложение в тапочках было как-то не комильфо — профанация.

Как именно нужно переодеться, Константин не уточнял, но подруга женским чутьем угадала торжественность грядущего момента и потому явилась в черном вечернем платье, которое ей замечательно шло. И локоны свои взбила так, чтобы они спадали каскадом, и про сережки-колечки не забыла, и тапочки сменила на нечто шпилечно-изящное. Остановилась на пороге, вся такая принцессная, и посмотрела выжидательно — давай же!

Бухаться на колени Константин не собирался, но момент этого настоятельно требовал. Гулять — так гулять! В полном соответствии с классическими канонами. Разумеется, не бухнулся, а элегантно преклонил колено.

— Давай поженимся! — сказал он, протягивая Женечке раскрытую коробочку с кольцом. — Сколько можно тянуть с таким хорошим делом?

Общая стоимость кольца и всего, что было на столе, превышала выигрыш на полтора евро, но в такие знаменательные дни мелочиться не следует.

Как-то так.

От автора, с любовью

Дорогие читатели, почитатели, благодетели и недоброжелатели!

Если кто не знает, то образ жизни я веду, затворнический, в социальных сетях не присутствую, ибо уныло мне там, да и времени не хватает, на звонки отвечаю только знакомым и дверь открываю им же, так что все ваши пожелания, восхищения, неодобрения и прочая, прочая, прочая, вы можете отправлять на адрес: yuliantrianonov@gmail.com.

Владелец этого почтового ящика Юлиан Трианонов передаст мне все ваши письма. Он очень ответственный человек, на которого можно полностью положиться. Ответа не обещаю, но внимательно и почтительно прочту все, что вам захочется мне написать.

«A probis probari, ab improbis improbari aequa laus est», как говорили древние римляне — одинаково почетны и похвала достойных людей, и осуждение недостойных.

Искренне ваш,

Андрей Шляхов, писатель.

Примечания

1

Сюзьма (в дословном переводе «сцеженное») — традиционный кисломолочный продукт многих тюркских народов, похожий на мягкий творог.

2

Главный герой популярного в советское время трехсерийного телевизионного фильма «Дни хирурга Мишкина», снятого по повести Юлия Зусмановича Крелина «Хирург».

3

Джуда яхши — очень хорошо (узб.).

4

Жаргонное название Российского университета дружбы народов, с 1961 по 1992 годы носившего имя конголезского политика Патриса Лумумбы.

5

Виктор Каренович Оганезов, «Родословная».

6

А писал он следующее: «Безалаберный! Ты ничего не пишешь мне о 2100 р., мною тебе должных, а пишешь мне о M-me Kern, которую с помощию божией я на днях у…б». (Письмо С. А. Соболевскому, вторая половина февраля 1828 года).

7

Имеются в виду денежная и др. экономические реформы, проведенные в 1991 году премьер-министром и министром финансов СССР Валентином Павловым по указанию Президента СССР Михаила Горбачева.

8

Липолизом называется процесс расщепления жиров под действием особых ферментов.

9

Полинейропатией называется распространенное поражение периферической нервной системы, а циститом — воспаление слизистой оболочки мочевого пузыря.

10

Жаргонное название должности заместителя главного врача по медицинской части.

11

Намек на популярный в то время бразильский телесериал «Рабыня Изаура».

12

Вуз, в котором училась Ника и который она называла «инязом» полностью назывался Московским государственным институтом иностранных языков имени Мориса Тореза, бывшего генеральным секретарем Французской коммунистической партии с 1930 по 1964 годы.

13

Панкреонекрозом называется омертвление тканей поджелудочной железы. Провоцируется жирной едой в сочетании с большим количеством спиртного.

14

Последний довод королей (лат.).

15

Жаргонное название врача ультразвуковой диагностики.

16

Жаргонное название учебного заведения, образованное от латинского «alma mater» — «мать-кормилица».

17

Песня Вадима Николаевича Коростылева из фильма «Айболит-66».

18

Биродар — брат, приятель (узбек.)

19

«Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку» (лат.)

20

Виктор Каренович Оганезов, «Сугубое».

21

Уильям Шекспир, «Буря». Перевод Михаила Александровича Донского.

22

Цитата из комедии Николая Васильевича Гоголя «Ревизор».

23

Нават — среднеазиатская разновидность леденцового сахара, приготовляемая из сахарного сиропа и виноградного сока.

24

Джаляб — проститутка.

25

Непереводимое разговорное выражение, смысл которого можно передать как «ладно?».

26

Я тебя люблю (узбек.)

27

Виктор Каренович Оганезов, «Мне не успеть до сумерек в Верону».

28

«СОНЯ: …Мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах, мы увидим, как все зло земное, все наши страдания потонут в милосердии, которое наполнит собою весь мир, и наша жизнь станет тихою, нежною, сладкою, как ласка». (Антон Павлович Чехов, «Дядя Ваня», финал пьесы).

29

«О, Дэнни-бой, трубы, трубы зовут!» (англ.). Начало популярной баллады «Danny Boy», считающейся неофициальным ирландским гимном.

30

Виктор Каренович Оганезов, «Маргарита и мастер».

31

Terra incognita — «неизвестная земля» (лат.)

32

Виктор Каренович Оганезов, «После любви».

33

Liberté, Égalité, Fraternité («Свобода, равенство, братство») — национальный девиз Французской Республики, родившийся в период Великой французской революции.

34

Почему бы и нет? (франц.)

35

Если нет прощения, пусть приходит забвение (что не можешь простить, лучше забыть) (франц.)

36

Николай Васильевич Гоголь, «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем».

37

Сергей Тимофеевич Гребенников, Николай Николаевич Добронравов, «Надежда».

38

Эпигастральной областью называется область, расположенная непосредственно под нижним краем грудины и соответствующая проекции желудка на переднюю брюшную стенку.

39

Узбекский народный эпос.

40

«Париж стоит мессы» («Париж стоит обедни») — крылатое выражение, приписываемое Генриху Наваррскому в связи с его решением в 1593 году принять католичество, чтобы стать королем Франции под именем Генриха IV и основать династию французских Бурбонов. основная литургическая служба в латинском обряде Римско-католической церкви. Мессой называется основная литургическая служба в латинском обряде Римско-католической церкви. До получения французской короны Генрих Наваррский был лидером гугенотов (французских протестантов-кальвинистов), которые мессу не признавали.

41

Дословно это выражение переводится с французского как: «Не бывает хорошего праздника без завтрашнего дня», а по смыслу как: «нет веселья без похмелья».

42

Времена меняются, и мы меняемся с ними (дословно: «в них»). (лат.)

43

Грубое узбекское ругательство.

44

Парафраз строки: «Науки юношей питают…» из «Оды на день восшествия на престол императрицы Елизаветы Петровны» Михаила Васильевича Ломоносова.

Content

Андрей Шляхов
Главврач
(Дни и будни доктора Ива́нова)

Глава первая Москва бьет с носка и от этого тоска

Глава вторая А мимо молодость проходит…

Глава третья Метод перекрестного опыления

Глава четвертая Самец богомола

Глава пятая Атомная богадельня

Глава шестая Торговля черными кошками в темной комнате

Глава седьмая И как хорош тот новый мир…

Глава восьмая Без копейки рубля не бывает

Глава девятая Три блюда из одной курицы

Глава десятая Предложение, от которого невозможно отказаться

Глава одиннадцатая Смена караула

Глава двенадцатая Рокировочка

Глава тринадцатая Маргарита и мастер

Глава четырнадцатая Хрустальная мечта идиота

Глава пятнадцатая Правосудие торжествует даже в тех случаях, когда у него нет для этого оснований

Глава шестнадцатая Кассия Иудовна Брут

Глава семнадцатая Адвокаты и еблакаты

Глава восемнадцатая Либерте́-эгалите́

Глава девятнадцатая Il n’y a pas de bonne fête sans lendemain

Глава двадцатая Однажды десять лет спустя

От автора, с любовью

Примечания