Владимир Шеин

Трясина (не) равнодушия, или Суррогат божества

Все персонажи, сама ситуация без сомнений созданы моим воображением и никогда они не могут совпасть с реальными событиями. Таковых просто не может быть. И Слава Богу!

ТРЯСИНА (НЕ)РАВНОДУШИЯ ИЛИ СУРРОГАТ БОЖЕСТВА

«Оставь надежду, всяк сюда входящий»[1]

«Суррогат (от латин. surrogatus — поставленный вместо другого]— предмет, являющийся лишь отчасти, по некоторым свойствам, заменой другого»[2].

Часть 1

1

— Встать, Суд идёт! — запоздало выкрикнул пристав, когда судья Иванов уже вошёл в зал суда, а усевшиеся участники процесса активно обсуждали общие темы (говорили в основном на избитые темы: женщины, футбол, рыбалка). Пристав выход служителя Фемиды в зал суда пропустил, для остальных же его столь раннее появление был просто неожиданностью. Все вскочили на ноги. Пока всё это происходило, судья уже занял своё место, вернее, встал за судейским столом, грозно посмотрел на пристава, после чего начал оглашение приговора.

Иван Владимирович Иванов — судья с пятнадцатилетним стажем. В своём лице, по его мнению, он олицетворял правосудие. Высокий, широкоплечий, с копной чёрных как смоль волос, в мантии, верхние пуговицы которой всегда были расстёгнуты, он никогда не сомневался в правильности принимаемых им решений. За свою карьеру судьи, он рассмотрел много громких дел, был на хорошем счету, что позволяло ему быть уверенным, что он уйдёт на заслуженный отдых с должности председателя какого-либо районного суда и в отставке будет спокойно наслаждаться отдыхом. В настоящее же время он в своём лице карал виновных.

Вот и в моём случае никто не ожидал сюрпризов. Иван Владимирович выносил только обвинительные приговоры, никто ни разу не уличил его даже в попытке кого-то оправдать. Функция правосудия, по его мнению, заключалась в справедливом наказании. Поэтому мой клиент Сазанов Кирилл, заранее мной предупреждённый и проинструктированный, ждал приговора. Обвинялся он в убийстве своего знакомого. Ему грозило от шести до пятнадцати лет. Я был уверен, что Иванов даст ему лет девять, мой же клиент молился хотя бы о семи. При этом сам Сазанов считал себя невиновным, я ему верил или делал вид, что верил (пока я не определился). Реальность правосудия судьи Иванова — иная категория.

— Именем Российской Федерации… — суд начал провозглашение приговора, вернее началась репетиция к конкурсу скорочтения, либо уже сам конкурс.

Занятость, загруженность делами и нехватка времени вынуждает судей итог своей работы, будь то приговор либо иное решение, оглашать как можно быстрее, игнорируя интонации и знаки препинания. Поэтому из того, что суд озвучит, обычно понятен лишь срок, который он назначает подсудимому к отбытию (вернее, уже осуждённому). Специально ли тренируют служителей закона быстро читать либо они занимаются самообразованием в этой области, я не знаю. Хотя, честно говоря, чертовски интересно было бы посмотреть на то, как происходит процесс освоения данного навыка. Понять всё содержание оглашённого документа практически невозможно. Это не препятствует всем участникам процесса по результатам чтения ответить на вопрос суда, что им всё понятно.

— Сазанов Кирилл Сергеевич совершил… — продолжал судья.

Ну вот! Приговор точно обвинительный, суд уже сделал вывод о виновности моего клиента. Теперь можно не слушать: всё не уловить, необходимо лишь дождаться наказания. Работа по осмыслению приговора будет проведена позднее. В ближайший час, пока уважаемый Иван Владимирович, будет читать, можно заниматься чем угодно. Главное оставаться на своём месте в стоячем положении: Фемида не терпит, чтобы её решения выслушивались сидя.

Здание Октябрьского районного суда — бывший детский сад, который в 90-е годы прошлого века изъяли и передали под нужды судебной системы. Детей в тот период было мало, поэтому власти посчитали, что оставшиеся могут обойтись и без дошкольного образования. В то время так поступали многие госструктуры, поэтому в здании детсада «Капельки» я сейчас находился, в «Солнышке» уже более 20 лет спокойно ничего не делали судебные приставы, «Теремок» оккупировала одна из районных прокуратур и т. д. Ремонт здания суда проводился, но был не предназначен для осуществления правосудия: маленькие залы, отсутствие элементарной звукоизоляции.

— Дррр… дррр… дррр. — звуки работы отбойного молотка из открытого окна вернули меня в действительность, что, в принципе, не сбило судью с ритма (правосудие не обращает внимание на такие мелочи).

— Вина Сазанова К.С. подтверждается следующими доказательствами. — тут же ворвался в мою голову голос судьи. Я поднял голову и увидел, что государственный обвинитель испуганно прикрыл рукой мобильный телефон (вероятно, что-то читал или играл в «игрушку», ему приговор был явно неинтересен)

Сколько раз я зарекался не браться за уголовные дела! Больше сотни, это точно. Защищать Сазанова меня уговорил хороший знакомый. Он поверил Кириллу, считал его невиновным. В определённой мере я был с ним согласен. Доказательства, которые якобы подтверждали вину моего клиента, можно было толковать и оценивать неоднозначно. Если бы его дело рассматривал суд, который описан в наших законах, вполне вероятно, что Сазанова оправдали бы. Но действительность редко соответствует её описанию в документах.

Удивительно, но я всё ещё переживаю за своих клиентов и вижу работу адвоката не только в простом принятии решения суда. Мои старания добиться справедливости не всегда приносят свои плоды, но это позволяет мне спать спокойно, так как я всегда открыто могу заявить — я сделал всё, что смог. Вероятно, из-за этого я стараюсь не браться за уголовные дела, предпочитаю заниматься разводами и разделами имущества супругов. Рассмотрение этих дел справедливо, правда, зачастую, излишне эмоционально.

— Знаешь, мне оно так понравилось, — через приоткрытую дверь (а кто её когда-либо закрывал плотно) ворвалась беседа двух проходивших секретарей, — и стоит недорого.

— Где брала? — задалась вопросом собеседница, после чего разговор стал неслышен.

По поводу Сазанова необходимо что-то решать: продолжать ли по нему работу, так как в результативность следующих трёх судебных инстанций я не очень верю. Но ведь бывают чудеса и в моей практике они были. У Кирилла единственное что остаётся, надежда. Бросать его я не хочу. Осталось дождаться. как он воспримет приговор и останется ли у него та надежда, которую я не смотря на свой пессимизм, ещё сохранил.

Как жаль, что он отказался от суда присяжных. Эти двенадцать «одноруких бандитов» более справедливы, правдивы и честны, чем женщина с мечом и весами, притом ещё и ничего не видящая. Иногда мне хочется, чтобы эта стерва с завязанными глазами сорвала повязку и посмотрела на те безобразия, что творятся её именем. Правды у присяжных добиться можно, а уж в случае, когда клиент не виноват, должно. Но Кирилл испугался, наслушавшись слов следователя о том, что присяжные его никогда не оправдают, осудят и откажут в снисхождении. Парадокс, но часто наши клиенты верят словам следователя, который делает всё, чтобы отправить их в тюрьму больше, чем своим защитникам. Вероятно, какая-то особенность психологии, иных объяснений у меня нет.

— Доводы стороны защиты о непричастности подсудимого к совершению преступления суд не принимает во внимание, расценивает их как способ защиты и намерение избежать ответственности….. — судья Иванов своей пулемётной очередью из слов вновь ворвался в мои мысли и вдруг замолк.

Я посмотрел на него и увидел, что служитель Фемиды активно что-то пишет в своём мобильном телефоне (что ж, у всех есть свои дела, кому есть дело до подсудимого).

Когда наши доводы принимались судом без железных доказательств, подтверждающих невиновность подсудимого? Никогда, ну или почти никогда. Фикция под названием «презумпция невиновности» красиво оформленная в Конституции, кодексах и законах, фактически не работает. «Подозреваемый или обвиняемый не обязан доказывать свою невиновность», сколько раз я это слышал. Действительность, наша реальность говорят о том, что подозреваемый или обвиняемый может попробовать доказывать свою невиновность, если же он этого не сделает, то получит приговор. Он не обязан доказывать свою невиновность, хочет доказывает, не хочет — не доказывает. Последствия же он будет обязан принять.

— … Приговорил. — продолжал Иван Владимирович зачитывать, но торжество момента испортил звук его вибрирующего на трибуне телефона. Чтение опять было прервано, так как судья, не стесняясь, активно вступил с кем-то в переписку.

Осталось узнать, сколько? Сколько лет жизни отбирают у моего клиента? Может справедливо отнимают, а может нет. Ключевой вопрос — сколько?

— и назначить ему наказание в виде лишения свободы сроком на 09 лет 06 месяцев, с отбытием наказания в колонии строго режима…. — Иванов всё-таки приближался к концу.

Что ж, девять с половиной лет ещё по-божески. Или нет? Если Сазанов убил человека, то может быть и мало. Если же нет, то явный перебор. Я посмотрел на Кирилла, он был бледен, глаза его лихорадочно бегали: простая арифметика помогла ему разобраться, что лишь в 35 лет он выйдет из мест лишения свободы. По меняющимся выражению его глаз и выражению лица было видно, что тяжесть только что провозглашённого приговора наваливается на него, всё сильнее давит.

— Адвокат Талызин! — резкий выкрик судьи оторвал меня от размышлений и вернул к действительности. — Порядок и сроки обжалования приговора вам понятны?! — его тон прямо-таки излучал иронию, как будто вопрос задала мне змея, высунув при этом язык.

— Конечно, я сомневаюсь, что они хоть раз изменялись последние десять лет. — сарказм в моём голосе не услышал бы только глухой идиот.

— Надеюсь. Судебное заседание закрыто!

2

Попрощавшись с клиентом и заверив его в том, что я обязательно в ближайшие дни приеду к нему в следственный изолятор, я вышел из храма правосудия и в задумчивости остановился. Ноябрьский день не радовал: тучи сгруппировались настолько, что были похожи на толпу народа, стоящую за какой-нибудь ерундой, на которую дают невиданную скидку. Сырость и влажность наполнили воздух настолько, что казалось дышишь конденсатом. И ветер! Проклятый ветер. В такие дни я предпочитал не только не выходить из офиса, но и вообще в него не входить, оставаясь в тепле и уюте дома.

Домой ехать не хотелось — настроение было паршивым, в результате чего я мог испортить его и членам семьи. Офис тоже не привлекал меня, но там я мог обрести тишину и покой. Подумав, я решил остановиться на втором варианте.

В прошлом месяце я сменил место своей дислокации. Гонорар, полученный за предыдущее дело, позволил расшириться, поэтому я снял помещение из трёх комнат на Набережной, 26, — новом офисном здании. Размер аренды меня не угнетал, так как я и раньше мог себе её позволить. Наличие трёх кабинетов позволило мне выделить отдельно переговорную, а также нанять секретаря, основной функцией которого являлось отпугивание клиентов. Секретарём я взял младшую сестру одной моей вздорной знакомой — Виктории Кирсановой. Анастасия Кирсанова по характеру была более спокойна и уравновешенна. Главное, она никогда не вмешивалась в мою работу, хорошо выполняла свою и устроила мою супругу. Последнее имело также немалое значение, так как моя вторая половина — особа ревнивая. Прилагающиеся к указанным качествам Насти молодость, красота и очарование играли мне только на руку, так как хорошо выучив фразы «его нет на месте», «он не занимается такими делами» и выдав её потенциальным клиентам, она умудрялась избегать конфликтов. Тест на лучшего Цербера, охранявшего мой покой, она в течение испытательных двух недель прошла на «ура». В общем и целом, Анастасия устраивала меня. Кроме того, она чертовски хорошо готовила кофе — навык, которым я так и не овладел.

Когда я зашёл в приёмную, которую занимала Анастасия, последняя, не утруждая себя работой, увлечённо играла в какую-то игру на компьютере. Звуки, несущиеся из динамика, свидетельствовали, что занималась она убийством монстров. Ещё одна её страсть (хорошо, что склонность к убийству ограничивалась уничтожением лишь виртуальных чудовищ). Я к таким делам отношусь спокойно, пускай делает что хочет, если работа сделана.

— Приветствую, — на ходу сказал я. — пожалуйста, сделай кофе. — и направился к двери в свой кабинет.

— Вячеслав Иванович, — вскрикнула в ответ Кирсанова. — В кабинете вас ожидают.

— Не понял, — я резко остановился и обернулся к ней. — Настя, что случилось? Я думал, что твои функции я тебе разъяснил и мы достигли с тобой полного взаимопонимания.

— Вячеслав, — она виновато посмотрела на меня. — Я сама не понимаю, как он уговорил меня.

— Он? Кто он?

— Я не знаю, — к виноватому выражению лица прибавилась растерянность во взгляде.

— Понятно. — день и так был испорчен, но судьба решила не останавливаться на достигнутом. — Быстро сделай мне кофе! Посмотрим, кто нас порадовал своим посещением!

Когда я вошёл в свой кабинет (не в переговорную!), там за столом сидел мужчина лет 50-ти, невысокий, излишне худой. Волосы коротко стриженные, седые. Одет он был в серый костюм. Мало того, что он сидел в моём кабинете, он ещё и курил (судя по запаху, неплохие сигареты)! Я сам заядлый курильщик, но в помещениях практически никогда не позволяю себе дымить. Решительно прошествовав к своему креслу и усевшись в него, я посмотрел на посетителя.

— Добрый день, — начал я. — И всего вам доброго! Я сегодня не работаю. За ваше дело я взяться не смогу в любом случае, к какой бы категории оно не относилось. Могу уделить вам минуту и то лишь для получения мастер-класса по преодолению моего секретаря. — я посмотрел на гостя, ожидая реакции.

— Вячеслав Иванович, не в настроении? Раньше вы лучше сдерживали эмоции. — получил я в ответ.

— Раньше? Мы знакомы?

— Да и, честно говоря, я удивлён, что вы не узнали меня.

— В таком случае может быть начнём знакомство заново и тут же его закончим. — моё раздражение усиливалось.

— Вячеслав Иванович, Вячеслав Иванович, господин начальник, — с улыбкой проговорил посетитель. — Никогда не поверю, что вы в такой окончательной форме забыли меня. Сейф на Молодёжной? — он вопросительно на меня посмотрел.

Моё секундное недоумение после его слов сменилось мгновенным озарением. Конечно, сейф на Молодёжной!

— Вспомнил, я вопросительно посмотрел на него, — Алексей Сергеевич? Фамилия, к сожалению, на ум не приходит.

— Точно. Удивлён, что вы так быстро забыли меня, ведь наша последняя встреча состоялась чуть более пяти лет назад.

Действительно, интересная тогда состоялась встреча и ещё более интересный разговор. В то время на меня свалили раскрытие преступления — вскрыли сейф в кабинете директора небольшой подрядной организации. Такие дела не входили в мою компетенцию, но прокурор решил по-иному. После осмотра места происшествия у меня сложилось впечатление, что работали неопытные воры: сейф был вскрыт неаккуратно, с использованием взрывчатки, которой хватило бы на небольшую, необязательно победоносную, но войну. Кабинет и часть здания были уничтожены взрывом, как и большая часть содержимого хранилища. Что удалось взять из сейфа, известно не было, так как не было понятно, что в нём уцелело. Очевидцев произошедшего практически не имелось, как, впрочем, и подозреваемых. И вдруг на второй день расследования оперуполномоченный приводит ко мне Алексея Сергеевича, который признаётся в совершении указанного выше преступления. У меня возникли сомнения по поводу правдивости его признания, особенно после того, как я посмотрел сведения о судимостях: мой нынешний посетитель был многократно судим за кражи, но кражи без насилия, взрывов и т. п. Тогда-то и состоялся наш разговор.

— Алексей Сергеевич, вы уверены, что совершили преступление? — начал я.

— Уверен. Понимаю, что оно тяжкое, согласен на избрание меры пресечения в виде содержания под стражей.

— В тюрьму захотели?

— Что ж делать, судьба. — он вздохнул. — Явку с повинной я уже дал. Когда будете допрашивать и задерживать?

— Пока с вашим участием я ничего делать не буду. Не верю в вашу виновность.

— Почему?

— А почему вы себя оговариваете?

— Я говорю правду. — он пытался меня в чём-то убедить.

— Нет, лжете. Уверен, вы непричастны к взрыву. Любая экспертиза покажет, что следов взрывчатых веществ на вашей одежде и теле нет. Способ взлома глупый, вы бы так не сделали — слишком опытны. Уверен, если поработать, то я смогу установить, где вы реально находились в момент взрыва. Поэтому я хотел бы получить ответ на свой вопрос: почему вы себя оговариваете?

— Умный. — Алексей Сергеевич как будто разговаривал сам с собой. — И… неужели порядочный?

В ответ я промолчал, так как ждал продолжения и дождался.

— Хорошо, начальник. Мне необходимо в тюрьму, тебе — раскрыть преступление. Какая разница, виноват я или нет?

— Для меня разница есть. Вне зависимости от ваших мотивов, невиновного я в тюрьму отправлять не буду.

— Начальник, ты же «глухарь» повесишь на свой отдел. — продолжал он убеждать меня.

— Одним больше, одним меньше — некритично.

— А если я тебе денег заплачу? — он вопросительно посмотрел на меня.

— Не получится.

— Что же нам делать?

— Вам идти домой, мне работать.

— Слушай, начальник. Мне позарез необходимо попасть за решётку. Если ты сейчас меня туда не упечёшь, мне придётся избрать иной способ. Например, совершить реальное преступление. Зачем лишние проблемы?

— Интересный вы человек. Второй раз сталкиваюсь с человеком, который сам напрашивается на срок. Первый мне был понятен — человеку негде было жить и не на что есть. — я внимательно посмотрел в глаза своему собеседнику. — Дайте догадаюсь. За решёткой вам необходимо решить какие-то проблемы. Судя по вашей богатой криминальной истории, среди своих вы пользуетесь авторитетом. Значит, лишиться свободы для вас не проблема — там, — я махнул рукой, подразумевая не очень весёлые учреждения с крепкими решётками, — вы будете как сыр в масле кататься. В таком случае должна быть веская причина — передел власти?

— Начальник, — мои слова явно задели потенциального виновного, — какая тебе разница?! Предупреждаю, если ты меня сейчас отпустишь, на твоей территории увеличится количество краж.

— Алексей Сергеевич, — отреагировал я на его слова, — не надо мне угрожать. Я сомневаюсь, что вы совершите что-либо серьёзное. Притом, преступление тут же будет раскрыто. Меня ваши угрозы нисколько не пугают. Страшнее — отправить в тюрьму невиновного. От меня вы этого не добьётесь. Можете быть свободны. — последними словами я собирался закончить разговор.

— Вячеслав Иванович, — в голосе появились просительные нотки, — давай придём к соглашению. Вы правы, мне срочно, прямо позарез нужно в тюрьму. Да, там проблемы. Проблемы, которые я могу и должен решить. Иного способа лишиться свободы я не знаю. Я в любом случае попаду туда. Излишне говорить, что способов много. Давай облегчим жизнь всем: и мне, и тебе, и полицейским.

— Нет, Алексей Сергеевич, — собеседник всё больше мне нравился: правильная речь, сносные манеры, — всё говорило об его уме и образованности, — и ещё раз нет. Я в такие игры не играю. Вы свободны.

Тогда он вышел от меня очень недовольным. Ещё более недовольными оказались оперативники. В итоге преступление мы раскрыли, виновники были найдены — пара дилетантов. Судьбой же своего собеседника я больше не интересовался.

Сейчас, вспомнив этот разговор, я вспомнил и фамилию — Селезнёв. Точно, Селезнёв Алексей Сергеевич. Что ж, хоть он в своё время и вызвал у меня симпатию, разговаривать я был не в настроении.

— Алексей Сергеевич, удивлён, что вы пришли ко мне. Я уже давно не следователь. Вероятно, ошиблись?

— Нет, Вячеслав Иванович. Я пришёл именно к вам и, думаю, вы сможете мне помочь.

— Смочь-то может и смогу, но захочу ли. — я пристально посмотрел на него.

— Неужели плохое настроение так на вас влияет? — Селезнёв удивлённо посмотрел на меня.

— Нет. Просто с того момента, как я стал работать на себя, я работаю только тогда, когда хочу. Сейчас такого желания у меня нет, поэтому наш разговор будет пустой тратой времени, главным образом для вас. Лень не только двигатель прогресса, но и самоцель моего существования.

— Может быть всё-таки уделите мне немного внимания, всё-таки вы мой должник.

— С каких пор? Не помню за собой долгов.

— Из-за вас проблемы, которые я должен был решать пять лет назад, вылились в большие проблемы. Разрешить их удалось практически чудом. Чудом, что без крови. — Селезнёв не собирался отступать.

— Вы всё-таки попали тогда в тюрьму?

— Да, но более длинным и замысловатым способом. Слава Богу, не все такие принципиальные, как вы. — тут он улыбнулся.

— Хорошо, — я решился, — даю вам десять минут, после чего мы заканчиваем разговор и расходимся.

— Думаю, этого времени мне хватит. Итак, — начал он, — последние четыре с половиной года я находился в исправительной колонии строго режима. Вышел я лишь вчера, за месяц до этого меня перевели в следственный изолятор — для разрешения вопроса об условно-досрочном освобождении. — тут он улыбнулся. — В следственном изоляторе я был помещён с такими же как я рецидивистами, но, благодаря своим связям и более чем лояльному отношению администрации к деньгам, имел возможность общаться со всеми, кто содержался в учреждении. Вопрос о моём досрочном освобождении разрешился достаточно быстро. Но за время нахождения в следственном изоляторе я познакомился с интересным человеком — Степаном Фёдоровым. — Селезнёв вопросительно посмотрел на меня, как будто мне должен был быть известен этот человек.

— Впервые слышу это имя. — разубедил я его.

— Степан в тот момент обвинялся в убийстве.

— Ну, он не единственный. — без настроения кинул я реплику.

— Вячеслав Иванович, мы же договорились, что вы меня выслушаете!

— Хорошо, хорошо, продолжайте. — я поднял руки вверх.

— Итак, Фёдоров молодой человек 28 лет, богатый наследник своего папаши, который в 90-е годы 20 века своевременно прибрал к рукам несколько заводов. В деньгах он никогда не нуждался. Образован, умён, но очень слаб. Ему никогда не приходилось за что-либо бороться — всё решали деньги либо его люди за те же деньги. В следственном изоляторе он оказался, как я уже сказал, из-за обвинения в убийстве. Я несколько раз разговаривал с ним, он утверждал, что невиновен.

— Алексей Сергеевич, более половины как обвиняемых, так и уже осуждённых это утверждает. Вам ли не знать?

— Согласен с вами, Вячеслав. Но парень произвёл на меня впечатление. Три дня назад он получил свой приговор — 13 лет строгого режима.

— Сочувствую ему. — в моём голосе никакого сочувствия не было, я его, кстати, и не испытывал.

— Как я уже сказал, я несколько раз разговаривал со Степаном и поверил ему. Да, я верю, что он невиновен.

— Судья с вами был не согласен. Может проще сходить к нему?

— Шутите. — в голосе Селезнёва появились ледяные нотки, похоже, я переборщил со своими комментариями. — Да, поверил. Но не это главное. После того, как Фёдоров получил свой срок, он объявил по всему следственному изолятору, что если найдётся человек, который докажет его невиновность, то он заплатит ему 40 миллионов рублей.

— Сомневаюсь, что в изоляторе ему кто-нибудь сможет помочь.

— Конечно, там сидят такие же как я, то есть виновные, и такие же, как он — невиновные.

— Зачем мы продолжаем эту беседу? Как я понимаю, вы хотите предложить мне работу? Сразу отвечу вам отказом. В настоящее время в работе я не заинтересован. — всё ещё пытался я отделаться от посетителя.

— Вячеслав Иванович, как бывший следователь и действующий адвокат, вы знаете, что в настоящее время в тюрьмах содержится достаточно большой процент невиновных. В основном они осуждены за изнасилования и подобные преступления, но есть и такие как Фёдоров. К такому даже мы, настоящие преступники, — он улыбнулся, — относимся неодобрительно. К сожалению, в большинстве своём эти несчастные не имеют денег для найма хороших специалистов. У Фёдорова они есть. Так почему бы ему не помочь? — Селезнёв выжидательно уставился на меня.

— Я не против, чтобы он защищал себя, но не желаю в этом участвовать. В настоящее время я вообще не заинтересован ни в какой работе.

— И вас даже не интересуют деньги?

— Почему же, интересуют. Но только тогда, когда они заканчиваются. Слава богу, сейчас у меня таких проблем нет. И в городе, и в России множество специалистов: адвокатов, следователей и т. п., которые возьмутся за это дело с удовольствием. Обратитесь к ним, если вас так заинтересовала судьба парнишки.

— Согласен с вами, что вариантов у меня много. Но я всё-таки хотел бы поработать с вами.

— Алексей Сергеевич, ваша настойчивость мне непонятна. У вас слишком много ни на чём не основанного доверия ко мне, как к специалисту. Если бы вы были лучше информированы об мне, то знали бы, что уголовными делами я занимаюсь редко, эпизодично. В настоящее время гражданское право — моя стихия.

— Вячеслав Иванович, мне это известно. И всё равно я настаиваю. Настаиваю на том, что вы мой должник и что вы должны взяться за это дело.

Его настойчивость стала меня бесить, но одновременно и заинтересовала. Должником Селезнёва я себя не считал, его разборки в криминальном мире — его проблемы, в разрешении которых я никогда помощником не был и не буду. Убеждённость Селезнёва в невиновности Фёдорова удивляла. Пытаясь отказаться, я предпринял последний ход:

— Гонорар успеха по уголовным делам у нас запрещён. Я согласен посмотреть материалы дела и подумать, что можно сделать, но не за гипотетический гонорар. Два миллиона за первоначальную работу, если решу взяться за дело — ещё 18. Остаток по окончании работы вне зависимости от результата. — мне очень не хотелось браться за эту работу, и работу вообще. — Кроме того, вы раскроете мне причину, по которой вы хотели попасть в тюрьму.

— Вячеслав Иванович, вы, вероятно, не поняли. Фёдоров обещает вознаграждение в случае его оправдания.

— В таком случае нам разговаривать не о чем. Я не работаю за гонорар успеха. Свои условия я озвучил: или так или никак.

— Хорошо. Я подумаю. — Селезнёв поднялся. — До встречи.

— Всего доброго. — ответил я, надеясь, что больше никаких встреч с ним не состоится.

Когда Селезнёв ушёл, я вздохнул с облегчением. Полученные в последнее время гонорары обеспечили мне финансовую независимость, что позволяло мне не работать в ближайшие год-полтора. Ближайшие мои планы заключались в том, чтобы закончить парочку оставшихся дел и обеспечить себе отдых от работы на ближайший год. Селезнёв пришёл невовремя.

Раздумывая об этом, я вышел в приёмную, сделал обоснованные замечания Анастасии по поводу попадания в офис возможного клиента, после этого я, попросив её сделать кофе и поручив её сделать заказ в типографии, вновь вернулся в кабинет. Вероятно, чувствуя свою вину, Кирсанова быстро обеспечила мне кофе. Им я закончил свой рабочий день.

3

Следующий день я, как всегда, рано начал в офисе. Хоть я ленив, обожаю лениться и восхваляю лень, но всё это можно делать лишь тогда, когда работа сделана. Ленится может лишь тот, кто всё сделал хорошо, качественно и, главное, быстро. Сегодня в планах у меня было ознакомиться с приговором по Сазанову и, по возможности, встретиться с ним в следственном изоляторе.

Чашка кофе и получасовое чтение показали, что текст судебного акта стандартен, не удивляет неожиданными выводами. Стиль сух, безэмоционален, выводы притянуты за уши или вообще отсутствуют. В таком виде он мне не нравился, уверен, не нравился он и Кириллу. В 09 часов я уже был в СИЗО. Часовая беседа с Сазановым не успокоила последнего, но определила план дальнейших действий: мы обязательно подаём апелляционную жалобу. Срок её подачи истекал через 8 дней, поэтому нам следовало торопиться. Договорившись встретиться через неделю, мы распрощались. После этого я съездил в суд, дополнительно ознакомился с уголовным делом, а также протоколом судебного заседания, решил вопрос со свиданиями Кирилла с матерью. Затем я позвонил последней, обрадовал её предстоящей встречей с сыном, а также напомнил о гонораре за апелляционную инстанцию. Разрешив все эти вопросы, и наученный горьким опытом вчерашнего дня, я решил выпить чашку кофе, после чего закончить рабочий день.

Когда через пять минут в кабинет зашла Кирсанова, по её лицу я понял, что мои планы вновь нарушены. Два дня подряд! Давно такого со мной не было. Вслед за Анастасией в кабинет зашёл Селезнёв. Чёрт! Чёрт! Чёрт!

— Добрый день, Вячеслав Иванович, — с улыбкой обратился он ко мне, усаживаясь в кресло напротив меня.

— Добрым он был до вашего прихода. — не разделял я его мнения.

— Я опять невовремя?

— Любой, кто предлагает мне работу, и, более того, настаивает на её выполнении, когда я этого не желаю — всегда невовремя. — мрачно отреагировал я на его вопрос. — Как я понимаю, вы решили согласиться с моими условиями?

— С ними согласился Фёдоров. Для перевода первой части гонорара вам необходимо встретиться с ним. Пока он в следственном изоляторе.

— Хорошо. Каким образом он будет решать финансовые вопросы со мной, находясь в изоляции.

— Этим займётся его мать — Фёдорова Кристина Алексеевна.

— Понятно. Раз уж я решил взяться за это дело, может быть, расскажете, что вам известно и почему вы решили, что Фёдоров не виноват.

— Всё, что мне известно, я вам рассказал. Мнение о невиновности Степана сформировалось в ходе беседы с ним, а также на основании анализа сложившейся обстановки в нашей с вами судебной системе и личном опыте. В своей жизни я множество раз встречался с душегубами — Степан не такой.

— Кто его защищал на следствии и в суде? И кто занимается его защитой сейчас?

— Адвокат Плотников. Вы знакомы с Владимиром Владимировичем?

— Конечно. Я не понимаю, зачем вам я, если Фёдорова защищает Плотников.

Да уж, после Плотникова, в этом деле мне делать нечего. Владимир Владимирович занимался адвокатурой ещё тогда, когда я ходил под стол пешком. Опытный, скрупулёзный, неуступчивый и настойчивый. В нашем городе он лидер по количеству оправдательных приговоров — настоящая заноза в пятой точке суда и следствия. Если он проиграл, то мне надеяться на выигрыш бессмысленно.

— Плотников в курсе, что я привлечён в дело? — продолжил я.

— Сегодня ему сообщили об этом. Он не против. Но настаивает на встрече.

— В этом я согласен с ним.

— У вас ещё есть вопросы?

— Да, один. Вам осталось выполнить вашу часть сделки.

— Хорошо. — неодобрительно посмотрел на меня Селезнёв.

После пятиминутного разговора, содержание которого не относится к делу и который состоялся лишь из-за моего неуёмного любопытства, Алексей Сергеевич ушёл. Свои обязательства он выполнил. Я же, не желая затягивать, сразу же позвонил Плотникову.

— Владимир Владимирович? — Плотников поднял телефон практически сразу.

— Да, приветствую Вячеслав. Мне уже сообщили о том, что ты захотел позаниматься делом Фёдорова.

— Я бы не сказал, что я этого захотел. Владимир Владимирович, считаю, что нам необходимо встретиться.

— Согласен. Когда?

— Да хоть сейчас.

— Тогда давай через полчаса у меня в офисе.

— Договорились.

Через полчаса я сидел в кресле в шикарном офисе адвоката Плотникова. В отличие от меня, он ничего не арендовал, а ещё лет 15 назад приобрёл старинный особняк, привёл его в порядок и все два этажа отвёл себе и своим помощникам для работы. Плотников по натуре был трудоголиком, что вкупе с его профессионализмом и врождёнными навыками менеджера, позволяли ему продавать свои навыки и знания очень дорого. Хотя у меня сложилось мнение, что удовольствие ему приносила сама работа, деньги же были приятным, но не главным приложением к этому.

— Итак, Вячеслав, у меня есть полчаса. Что тебя интересует?

— Во-первых, давайте расставим точки над i. Я не уверен, что вступлю в это дело окончательно. В настоящее время я собираюсь лишь ознакомиться с ним. Как я понял, вы останетесь в деле? — Плотников кивнул в ответ. — В таком случае, нам необходимо будет определить, как мы будем взаимодействовать и будем ли это делать вообще?

— Согласен с тобой. Если нам придётся работать вместе, то работать мы должны именно вместе, а не каждый отдельно. Иначе это может навредить клиенту.

— Во-вторых, сколько у нас есть времени для подготовки апелляционной жалобы? О деле Фёдорова мне неизвестно вообще ничего. Необходимо начинать с нуля.

— Осталось пять дней. Апелляцию я подготовлю и направлю. Если откопаешь что-то новое успеем сообщить это в ходе судебного заседания.

— В-третьих, насколько вы согласны на моё участие в этом деле? Если вы против, я немедленно откажусь от него.

— Вячеслав, я не против твоего участия. Я лишь не понимаю, зачем оно необходимо. В себе я не сомневаюсь. Зато сомневаюсь в том, что ты сможешь мне чем-то помочь. Надеюсь, без обид?

— Без обид. — вот тут он действительно меня задел. В себе я тоже не сомневался. Без уверенности не может быть успеха, победы. Теперь я точно возьмусь за дело. — В таком случае, я возьму эти пять дней для ознакомления с делом и встречей с нашим клиентом. После этого предлагаю встретиться и обменяться мнениями. Насколько я понимаю, материалы дела у вас есть в электронном виде? — Плотников в ответ кивнул. — Можете мне их предоставить.

— Не вижу в этом проблем. Соответствующие распоряжения мною уже даны. — Плотников включил громкую связь на интеркоме. — Саша, к тебе сейчас подойдёт адвокат Талызин. Сделай ему копии всех материалов по Фёдорову. — Плотников встал, давая понять, что аудиенция закончена. — Что ж до встречи через пять дней. Зайдите в пятый кабинет на первом этаже, вам всё передадут. До встречи.

— Всего доброго.

Следуя его инструкциям, я сходил в указанный кабинет, где молоденький студент Саша скинул мне все материалы интересующего меня уголовного дела. Часы показали 15.30, но до конца рабочего дня оставалось ещё долго. Для беседы с Фёдоровым необходимо подготовиться, придётся поработать, поэтому я направил свои стопы в офис. Вероятно, я кого-то прогневал, иначе не вляпался бы в это дело!

Зайдя в офис, я обнаружил, что моя доблестная помощница уже ушла. Что ж этого следовало ожидать — на сегодня работой я её не наделил, и, вероятно, уничтожив необходимое количество выдуманных чудовищ, она решила, что её трудовая функция выполнена. Как я её понимаю! Кое-как сделав себе отвратительный кофе, я уселся за компьютер в своём кабинете и приступил к чтению.

4

— Паша! — судья Сергеев Сергей Сергеевич (в среде адвокатов, следователей и прокуроров — Серёжа в кубе) быстрым шагом вошёл в свою совещательную комнату. Сергей Сергеевич — судья с двадцатилетним стажем, опытный, всегда уверенный в своей правоте, которая подкреплялась, по его мнению, учёным званием. С годами он несколько обленился, поэтому приговоры для него писали молодые помощники, судья же лишь проверял их работу и при необходимости вносил соответствующие правки. Надо отметить, что таковые имелись всегда, так что судью следовало поблагодарить хотя бы за то, что он читал документы, которые подписывал. К своим достоинствам он также относил свой взрывной характер, который расценивал как дар небес. Многие в этом были с ним не согласны.

— Паша! — ещё более повысил Сергеев, не дождавшись ответа, и практически упал в кресло, стоявшее рядом со столом. — Где ты чёрт возьми?!

— Ой, извините, Сергей Сергеевич, — Паша Лебедев, студент 5 курса юридического факультета, проходящий практику в суде, влетел в комнату из смежного помещения туалета. — Извините, не ожидал вас так быстро.

— Не ожидал он. — ворчание судьи свидетельствовало об его плохом настроении. — Ты всегда должен быть готов. Приговор готов?

— Да, но… — начал было Лебедев.

— Что, но? Готов или не готов. Выражайся яснее. Времени для написания у тебя было достаточно.

— Сергей Сергеевич, конечно, я подготовил вариант приговора. — Павел проговорил эти слова очень неуверенно.

— Ума хватило написать его обвинительным?

— Я не уверен, что он должен быть обвинительным. — Лебедев проговорил это практически испуганно.

— И почему же ты так считаешь? — с сардонической улыбкой проговорил судья, хотя было видно, что он сейчас взорвётся и Лебедеву не поздоровиться. — Неужели Фёдоров невиновен?

— Может быть и виновен, но доказательств явно недостаточно. — чуть слышно произнёс студент. — Я не уверен в его виновности.

— Неужели? Тогда Фёдорова необходимо сейчас же оправдать и отпустить. — с издевкой отреагировал Сергеев.

Необходимо отметить, что в совещательной комнате судья должен находиться один (если единолично рассматривает дело). В этой комнате он должен посовещаться сам с собой — я даже не хочу представлять, как это происходит. Нахождение Лебедева в комнате являлось нарушением, которое могло повлечь отмену решения, которое примет Сергеев. Но он этого не опасался: Лебедев никому не расскажет о том, что он присутствовал при «совещании» судьи; сам Сергеев об этом точно распространяться не будет; мнение же остальных осведомлённых лиц (коллег, секретарей судебных заседаний и т. п.) его мало интересовало.

Не дождавшись реакции студента на свои слова, судья продолжил:

— Итак, правильно ли я понял, что Фёдорова необходимо оправдать? — не дождавшись ответа, да и не ожидая ответа, продолжил. — Павел, всё то, что ты изучал в университете и то, что тебе втолковывали замечательные теоретики имеет отдалённое отношение к реальности. Чтобы ты понял, я потрачу несколько минут своего времени на небольшое разъяснение, а затем, надеюсь, оба займёмся работой? — Сергеев вопросительно посмотрел на практиканта.

— Спасибо, Сергей Сергеевич.

— Итак, ты считаешь, что Фёдоров не виноват. Вполне возможно, доказательств его вины действительно немного, притом все их можно толковать неоднозначно. Но ты забываешь о том, что к выводу о его виновности пришёл не только я. Так, оперуполномоченный со своими коллегами пришли к такому же выводу. То есть у них были для этого основания. Какие? Возможно такие, какие они могли представить в суд и следователю. Но они должностные лица и их выводам необходимо доверять. Вот, как минимум один человек, мнение которого должно быть важным для тебя. Продолжим. Все материалы поступили следователю, тоже должностному лицу, тоже образованному, как и ты и, главное, опытному специалисту. К какому же выводу он пришёл? Правильно, к такому же как я. Ты думаешь, он не понимал, что доказательств причастности Фёдорова к убийству мало? Нет, он это прекрасно понимал, но также он понял, что именно Фёдоров убийца. Следователь был вправе прекратить уголовное преследование в отношении нашего подсудимого в связи с недоказанностью его вины. Но он этого не сделал. Значит, у него были для этого резоны. И с ним согласился его руководитель. Вот тебе ещё два человека. Не стоит забывать, что уголовное дело изучалось в прокуратуре. Там этим занимался надзирающий прокурор. И у него несмотря на то, что доказательств причастности Фёдорова к убийству маловато, не возникло сомнений в том, что убийца найден. И вот, четыре человека, в должностные обязанности которого входит установление виновности либо невиновности человек на различных стадиях расследования дела, и, заметь, которые были вправе отпустить Фёдорова, этого не сделали. О чём этого говорит? А это говорит о том, что он виновен. Я уж не говорю о судьях, избиравших Фёдорову меру пресечения и продлявших её, у которых также не возникло сомнения в обоснованности подозрений в отношении подсудимого. И теперь ты хочешь сказать, что, как минимум четыре человека, а со мной — пять, ошибаются? А Павел Лебедев один оказался прав, установив, что гражданин Фёдоров невиновен! — было видно, что судье утомительно раскрывать практиканту очевидные вещи.

— Но… — начал было Лебедев.

— Что но?! О каких «но» ты хочешь мне сказать?!

— Так нельзя. — разве что не пролепетал Павел.

— Что нельзя? Нельзя наказать убийцу, который оказался настолько умён, что сумел уничтожить либо не оставить следов преступления? Необходимо выйти сейчас в зал суда и оправдать его, а потерпевшей — матери убитого сказать: «Извините, мы ошиблись! Вполне вероятно, что человека, которого мы оправдываем и убийца вашего сына, но не сложилось, придётся его отпустить!» Ты предлагаешь сделать так!

— А если он невиновен?

— Если же он невиновен, то это трагическая ошибка. Запомни, даже высокоточные приборы могут ошибаться, а уж у человека больше несовершенств. Но! Пойми, что если Фёдоров невиноват, то он отсидит назначенное и вернётся к жизни. И это будет ошибкой! Но ошибкой, за которую я не ответственен, так как четыре, пойми, четыре человека до меня пришли к выводу о виновности Фёдорова! И хватит, на этом я считаю тему исчерпанной.

— Сергей Сергеевич, можно было хотя бы допросить свидетеля, этого, как его, Костина. И Плотников настаивал на его допросе. То, что свидетеля не нашли, не является основанием для оглашения его показаний.

— Всё это штучки адвоката. Я Плотникова давно знаю, он для защиты своего клиента сделает всё что угодно. Заплатили они этому свидетелю, вот он и пропал.

— А как же статистика телефонных соединений Фёдорова? Согласно ей он в момент убийства находился чуть ли не в другой части города.

— Путаешь ты всё. В другой части города находился не Фёдоров, а его телефон.

— Но по телефону разговаривали!

— И что? Значит, разговаривал кто-то другой. Ведь второго собеседника не нашли.

— Но его необходимо было найти и допросить! Тогда мы точно знали бы, кто пользовался телефоном Фёдорова.

— Бредни. Агата Кристи, Рекс Стаут и Александра Маринина в одном флаконе. Лишняя трата времени и сил, которые бы ни к чему не привели.

— А как же презумпция невиновности?! — с отчаянием в голосе спросил Павел.

— Чёрт! — в сердцах вскрикнул Сергеев. — Павел, когда я был молод, чуть старше тебя, я рассуждал также, как ты. Да, я также, как и ты старался разобраться в каждой мелочи, рассмотреть все детали под микроскопом. А потом устал этим заниматься и понял, что так называемая презумпция направлена на то, чтобы преступники уходили от ответственности. Каждый второй в суде заявляет, что он невиновен. И на половину из них практически нет доказательств. И что всех оправдывать? Ко всем ним надо относиться равнодушно, абстрагироваться от них. И когда я стал так делать, всё стало работать, всё стало складываться.

— И у вас никогда не было сомнений в своей правоте?

— Почему же? Были и есть. Но я просто не обращаю внимания на эти сомнения, забываю о них и выношу решение.

— А если те, четверо, думают также как вы?

— Всё, — Сергеев вскочил на ноги, — этот разговор меня утомил. Иди домой, отдохни, а завтра с новыми силами приходи на работу. Я сам доведу приговор до ума.

Лебедев, больше не задавая вопросов и, не возражая, взял свою сумку и вышел из совещательной комнаты, оставив Сергеева одного.

Последний встал у окна, приоткрыл его и закурил сигарету. Странно, но слова молодого студента задели его, что-то тронули внутри. В глубокой задумчивости Сергеев выкурил сигарету, после чего уселся за компьютер и углубился в чтение проекта приговора, который для него составил Лебедев. Закончив чтение и сделав несколько правок больше стилистического, а не смыслового значения, судья остановился на сроке. В первоначальном варианте, он установил, что Фёдорову необходимо назначить 15 лет лишения свободы, но сейчас он решил, что 14-ти будет достаточно. Затем он вновь подошёл к окну и закурил. Что бы он не говорил Лебедеву, в словах последнего был смысл. Смысл, о котором судья давно забыл. Выбросив окурок в окно, он вновь уселся к компьютеру и задумчиво уставился на монитор.

— Чёрт тебя подери, Паша! — воскликнул в сердцах Сергеев и исправил 14 на 13.

5

Если вам кто-то скажет, что изучение уголовного дела — увлекательное занятие, плюньте ему в лицо. По своей сути это адский труд. Представьте себе, что вам необходимо прочитать книгу, которую вы никогда не хотели читать и никогда не собирались этого делать; книгу, которая написана языком, который вас раздражает; книгу, содержание которой вам становится понятным лишь после привлечения дополнительной специальной литературы; книгу, в которой больше половины написанного заведомо лишнее, но и это лишнее тоже следует в обязательном порядке прочитать. Представили? Уверен, если хорошее воображение — представили. А теперь добавьте к этому, что часть этой книги написана нечитаемым почерком, другая часть в ужасном состоянии, которая непригодна для прочтения из-за блеклого текста. Захотели бы тратить время на такое чтиво? Сомневаюсь.

Материалы уголовного дела меня не удивили. Три тома, половина из которых по своей сути — макулатура. К 21 часам ситуация с господином Фёдоровым стала понятной. Удивило лишь, что Сергеев дал ему всего 13 лет. Сегодня у нас 06 ноября. Всё же произошло 28 июня 2019 года.

Труп Костомарова Ильи Петровича был обнаружен в его собственной квартире в Смоленском районе города, ул. Кировская, д. 5, кв. 73. Тело около 16 часов обнаружила соседка — Вероника Арбузова, которая, возвращаясь домой с работы, обнаружила дверь в квартиру Костомарова открытой. Когда она зашла внутрь, то увидела, что Илья лежит в гостиной, на полу с ножом в груди. Она сразу же позвонила в полицию, и следственно-оперативная группа была на месте уже в 16.30. После осмотра места происшествия и опроса соседей картина ясной не стала. Орудие убийства было оставлено на месте, я бы даже сказал, в трупе, так как убийца нож из раны не извлёк. Тело отправили в морг. На следующий день судебный медицинский эксперт дал предварительное заключение: проникающее колото-резаное ранение грудной клетки с поражением сердца, которое и привело к смерти. Иных телесных повреждений на трупе обнаружено не было: ни ссадин, ни царапин. Зато в области локтевого сгиба левой руки имелись многочисленные следы от инъекций, образовавшие единый кровоподтёк. По результатам проведённой экспертизы итоговая причина смерти не поменялась, что меня не удивило. Из интересного: в крови трупа или как было написано экспертом «в биологических средах и внутренних органах» наркотических, психотропных, сильнодействующих лекарственных веществ и препаратов обнаружено не было; обнаружен этиловый спирт в концентрации 0,94 %0, в моче — 1,51 %0, что свидетельствовало о том, что на момент смерти он находился в состоянии алкогольного опьянения легкой степени. Смерть Костомарова «исходя из выраженности посмертных изменений, зафиксированных на месте происшествия 28.06.2019 года в 16.45, могла наступить в срок не более 3 часов до момента их регистрации на месте происшествия», то есть убили его не ранее 13.45 часов дня. Кровь Костомарова относится к группе Оαβ. Также эксперт в своём заключении указал, что «направление раневого канала спереди назад, сверху вниз, справа налево» и предположил, что «ударное воздействие производилось в направлении спереди назад, сверху вниз, справа налево» (да простит его Бог за такой язык). Переводя на русский язык — нож в Костомарова воткнул, скорее всего, человек, который выше него и который стоял лицом к лицу с ним («сверху вниз», «спереди назад»). Можно предположить, что нож он держал в правой руке («справа налево»). То, что человек, который воткнул нож в Илью был выше него, не удивляло, так как его рост при исследовании трупа — 164 см.

В квартире следов, свидетельствующих об употреблении спиртного, обнаружено не было: ни пустых бокалов либо рюмок, ни пустых либо полупустых бутылок.

Арбузова, обнаружившая Костомарова, о происшествии ничего сообщить не смогла, с её слов, ничего не слышала и не видела. О Костомарове сообщила лишь, что он наркоман и алкоголик, но тихий и нешумный. Друзей и знакомых Ильи она не знала, с самим потерпевшим общалась редко, лишь обменивалась приветствиями при случайных встречах. Возможно, это было связано с тем, что Костомаров вёл в основном ночной образ жизни.

Допрошенная по поводу Костомарова его мать — Костомарова Ольга Викторовна, добавить к вышесказанному ничего не смогла. Да, сын наркоман, злоупотреблял спиртным, нигде не работал, но за помощью никогда не обращался. На что он жил и откуда у него брались деньги, мать не знала. Из-за пагубных пристрастий сына, Костомарова О.В. с ним практически не общалась. Рассказала, что сына пытались лечить, но ничего не получилось. 28.06.2019 года она с сыном не разговаривала, как и задолго до этого. Последний раз видела сына в мае 2019 года, когда он пришёл поздравить её с днём рождения. Друзья и знакомые сына ей были неизвестны. С её слов, у Ильи врагов не было, конфликтов он старался избегать.

Осмотр места происшествия (квартиры), проведённый с участием криминалиста, практически ничего не дал, кроме множества отпечатков пальцев рук и кистей, обнаруженных практически на всех предметах интерьера квартиры. На ноже следов пальцев рук обнаружено не было. Всего было взято 87 образцов. Обстановка в квартире нарушена не была, опять же за одним исключением — рядом с трупом на полу лежал перевёрнутый журнальный столик, который от падения не пострадал, белое вафельное полотенце со следами крови (в осмотре указано — следами вещества бурого цвета). В комнате, где был обнаружен труп, мебели практически не было, кроме указанного столика — два диван, стул, два торшера. Также на полу рядом со столом лежали различные журналы, относящиеся к категории «для взрослых». Рядом, на полу, лежало смятое вафельное полотенце со следами крови (кстати, проведённая в последующем экспертиза подтвердила, что на нём кровь Костомарова). Иных следов обнаружено не было. Признаков, указывающих на совершённое хищение из квартиры, не было: деньги остались на месте, дорогая техника тоже. Вообще внутренняя обстановка жилища свидетельствовала о достаточном благосостоянии умершего: хорошая новая мебель, дорогая бытовая техника на кухне, телевизор, домашний кинотеатр, два ноутбука и т. п. В последующем приглашённая для осмотра мать потерпевшего по поводу возможного хищения ничего сообщить не смогла. В различных предметах мебели (в шкафах, на полках) были обнаружены различные суммы денег, от 10 до 25 тысяч рублей, в общей сложности набралась сумма в 860 тысяч рублей.

Опрос жильцов дома, где проживал Костомаров, ничего не дал: как всегда, никто ничего не видел. Камера видеонаблюдения в подъезде не работала уже более полугода.

Хоть какую-нибудь конкретную информацию о погибшем удалось получить из баз данных Министерства внутренних дел РФ: Илья на постоянной основе, начиная с 2017 года, привлекался к административной ответственности за употребление наркотических веществ, в основном это были кокаин и марихуана; один раз в 2018 году был осуждён за хранение наркотиков, опять же марихуаны, но отделался условным сроком, который ещё не истёк. Всё свидетельствовало о том, что Костомаров, который никаких легальных доходов не имел, существовал за счёт продажи наркотиков. Но доказательств этого не было.

В связи с этим следователь (дело к производству принял следователь районного отдела Следственного комитета — Семёнов Олег Александрович) проявил инициативу и повторно осмотрел квартиру Ильи с применением служебной собаки — пустышка, наркотиков не обнаружили, поэтому, хоть это прямо и не было отражено в материалах дела, основной версией стало убийство из-за наркотиков (либо на почве их употребления либо из-за их реализации).

Нож, которым был заколот потерпевший, оказался очень интересным, так как ножом данный предмет мог назвать только дилетант. Это был кортик, и кортик необычный. Клинок обоюдоострый, стальной, никелированный, без клейм. Длина клинка — 214 мм. Рукоять из желтой пластмассы, на верхней втулке — гравированное изображение герба СССР с 11 лентами.

Три недели после этого ничего не дали, в материалах дела появлялись справки и рапорты участковых и оперуполномоченных о том, что они якобы кого-то опрашивали, якобы куда-то ездили, якобы что-то делали, но результата не достигли. Почему якобы? Потому что проверить, действительно ли они что-нибудь делали, было невозможно. Всё основывалось на доверии к ним как должностным лицам. Следователь, судя по всему, им доверял или делал вид, что доверял. У меня было иное мнение.

И вдруг в деле появился Фёдоров. Вернее, сначала появился свидетель — Костин Игорь (Ильич, если кому интересно). Игорь — парень 26 лет, наркоман со стажем, дважды осуждён условно за хранение наркотиков и один раз реально за их распространение. Вышел на свободу около полугода назад, все судимости он получил ещё в несовершеннолетнем возрасте. Как он появился в деле — для меня загадка. Появился и всё.

Итак, господин Костин был допрошен следователем и сообщил следующее. Он знаком с Костомаровым, последний занимался распространением наркотиков, Костин был его постоянным клиентом. С погибшим он был знаком с детства, так как в детстве проживали в одном доме и, мало того, одновременно и вместе пристрастились к «дурману». Друзьями они не были, общих интересов, за исключением наркотической зависимости, у них не имелось, но общались постоянно (за исключением времени пребывания Костина в тюрьме). Круг общения Костомарова Костину был известен, в этот круг входил Степан Фёдоров. Степан на постоянной основе приобретал у погибшего различные наркотические вещества, в основном кокаин. С ним Костин за последние два месяца сталкивался в квартире Костомарова неоднократно, не менее 10 раз. Между собой они не общались, но Фёдоров дважды даже оплачивал жизненно необходимую Костину дозу и о долге при встречах не напоминал. У нашего свидетеля сложилось впечатление, что Фёдоров был сильно зависим и являлся постоянным клиентом Ильи Костомарова. Кроме Фёдорова, Костин в квартире потерпевшего никогда никого не видел. Так он рассказал, что Костомаров обычно в квартиру никого не пускал: первоначально договаривался о встрече, в условленном месте оставлял «продукт», после чего ему переводились либо передавались деньги. Илья был очень осторожен — не хотел в тюрьму. Эта тема в протоколах допросов Костина постоянно муссировалась (а допросили его аж трижды!). Из показаний следовало, что Фёдоров чуть ли не единственный, кто бывал в квартире нашего наркодилера, единственный, с кем Костомаров общался. По поводу возможных конфликтов Фёдорова и Костомарова, свидетель ничего пояснить не мог, но рассказал, что дважды был свидетелем сильных ссор между ними. Ссоры происходили из-за того, что Костомаров не смог своевременно предоставить Фёдорову нужные объёмы запрашиваемых доз наркотиков. Дело в том, что Степан Фёдоров был «гурманом», синтетические вещества не употреблял, лишь «натуральный продукт». Наличие денег позволяло ему быть привередливым. По мнению Костина, у Костомарова возникали проблемы с приобретением дорогих наркотиков, так как в основном его клиентами были потребители синтетической «дури», которая была дешёвой и практически общедоступной.

В общем за эти показания и зацепился следователь. В деле имелось пять поручений в различные службы о проверке Степана на предмет причастности к преступлению. Надо сказать, что доблестные сотрудники правоохранительных органов практически ничего найти не смогли (если искали). Тогда его решили взять в оборот. Данное решение привело к следующему: 30.07.2019 года в дом, где проживал Степан, стремительно ворвались сотрудники правоохранительных органов, часть из которых занялась обыском (соответствующее постановление суда, или как любят называть в фильмах «ордер на обыск», у них имелось), остальные изъяли Фёдорова из привычной ему среды обитания и доставили к следователю. И вот тут они прокололись! Степан Фёдоров не произнёс ни слова, кроме фразы: «Я требую адвоката». При этом он потребовал адвоката Плотникова, отчего, как я думаю, у многих испортилось настроение. Адвоката ему предоставили, Плотников вступил в дело.

Допрос Фёдорова практически ничего не дал следователю: конечно же он не убивал Костомарова, конечно же он не знал, кто мог это сделать и конечно же он вообще ничего не знал. Но Степан не смог пояснить, где он находился в момент убийства, у него отсутствовало алиби. При этом, как я понял из его показаний, алиби у него было, просто он отказался сообщать, где находился в момент, когда предположительно было совершено убийство. Для некоторых отсутствие доказательств виновности человека является неопровержимым доказательством его вины.

В этот же день Фёдорова по решению суда поместили под стражу сроком на два месяца.

Но у следователя были иные способы попытаться доказать его вину. И он ими воспользовался.

Во-первых, в ходе обыска в квартире Фёдорова были изъяты многочисленные предметы его одежды, которые были направлены на экспертизу. Последняя показала, что на одной из футболок Степана имеются следы крови в виде немногочисленных пятен на передней поверхности правой половины, кровь относится к группе Оαβ. Кстати, эта же кровь ранее была обнаружена на вафельном полотенце, обнаруженном на месте преступления.

Во-вторых, с фотографией Фёдорова оперативные сотрудники обошли всех жильцов дома, где проживал убитый Костомаров, и близлежащих домов. Одна из бабушек — Селемякина Инна Степановна, проживающая в соседнем с Ильёй подъезде, вспомнила, что несколько раз видела Степана, который заходил в подъезд, где проживал потерпевший. Конкретные даты она, конечно, вспомнить не могла, но допускала, что последний раз она видела это 28.06.2019 года. Для меня последние слова свидетеля означали, что она предполагала и не была уверена в этом, для следователя — знала точно. Вот она разница оценки одних и тех же слов!

И, в-третьих, им была назначена дактилоскопическая экспертиза, согласно результатам которой на всех представленных следователем образцах, взятых с места происшествия, оказались следы пальцев рук и кистей Фёдорова.

Получив эти сведения, следователь вновь решил припереть Степана к стенке. К этому времени он уже практически месяц находился под стражей, что вселяло надежду на то, что Фёдоров одумался и готов к сотрудничеству. Не тут-то было. На допросе Степан чётко указал, что у него точно такая же группа крови, как и у Костомарова и потребовал проведения генетической экспертизы. Образование крови на футболке объяснил давней дракой на улице, в ходе которой ему разбили нос, поэтому потребовал проведения криминалистической экспертизы с целью установления механизма образования пятен крови на футболке. По поводу наличия его отпечатков пальцев, он пояснил, что неоднократно бывал в квартире Костомарова, как и большое количество других «потребителей» и клиентов Ильи. Кроме того, Степан настаивал на запросе сведений о статистике его телефонных соединений в день убийства и установлении района города, где он находился, когда было совершено убийство.

Проводить генетическую (или, как её ещё называют генотипоскопическую) экспертизу следователь отказался. По его мнению, «он самостоятельно направляет ход расследования, проведение такой экспертизы направлено на затягивание сроков предварительного расследования, вина же Фёдорова подтверждается совокупностью иных доказательств». Футболку Фёдорова следователь всё-таки отправил на криминалистическую экспертизу. Эксперт установить механизм образования пятен крови на ней не смог, то есть чёрт знает как она туда попала. Кстати, он проверил и довод обвиняемого, установив его группу крови — она действительно была идентична группе крови убитого.

Установить владельца кортика следователю не удалось, доказательств, что он принадлежал потерпевшему или Фёдорову, получено не было: ни родственники, ни друзья обоих кортика ни разу не видели. На этом все действия по поводу орудия убийства были закончены, видимо, следователь решил, что если кортик не видели у Фёдорова, то это не свидетельствует о том, что у него его не было.

Уверен, что запрошенные статистические данные о телефонных соединениях Фёдорова следователя не порадовали. 28.06.2019 года в течение всего дня он разговаривал по телефону (с перерывами на 15–20 минут). При этом находился он согласно данным мобильного оператора в противоположном от места убийства районе города. С утра и практически до 12 часов он разговаривал со своими друзьями, которых следователь установил и допросил: действительно, беседовал Фёдоров. А вот с послеобеденными разговорами возникла проблема (конечно же у Степана).

Итак, начиная, с 12.30 он с незначительными перерывами разговаривал лишь с одним человеком, абонентский номер которого +79215832190. Фёдоров сам набирал указанный номер, входящих звонков с него не было. Каждая беседа длилась в среднем 10 минут. И опять же, согласно сведениям мобильного оператора, мой клиент находился в противоположном от места убийства районе города. Только вот установить с кем он разговаривал следователю не удалось: номер был зарегистрирован на человека, который умер около 5 лет назад, телефон с данным номером был активен, но на него никто не отвечал. Через суд было получено разрешение на прослушивание переговоров загадочного абонента — результатов не было, телефон молчал. Но был активен! Местоположение телефона, в который была вставлена сим-карта установить не удалось. Сам Фёдоров отказался называть своего собеседника, причину отказа не пояснил.

Показательно, что убиенный Костомаров в день своей смерти по телефону ни с кем не разговаривал (во всяком случае по номерам, которые были зарегистрированы на его имя). В квартире был обнаружен один мобильный телефон, последний звонок по которому был осуществлён ещё 25.08.2019 года.

Вот в принципе и всё. Всё, что сделал следователь, так как на этом он закончил расследование дела, передав его прокурору. Прокурор подписал обвинительное заключение в течение трёх дней с момента поступления к нему дела и направил его в суд (не уверен, что он вообще читал дело).

Суд проходил также, как и предварительное следствие — в ускоренном темпе. Из ключевого: суд отказал в проведении генотипоскопической экспертизы по обнаруженной у Фёдорова футболке; показания неявившегося в судебное заседание Костина огласили (то есть просто прочитали протокол его допроса), так как в суд он не являлся, найти его не удалось (если его искали). Все остальные доказательства были исследованы.

Забавное и одновременно горькое впечатление произвёл допрос в суде Селемякиной И.С. Последняя на вопросы прокурора, суда и защитника пояснить ничего не смогла. Она указала, что не помнит, чтобы видела Степана. Как её не крутил государственный обвинитель, она отказалась утверждать, что могла видеть Фёдорова-младшего заходившим в подъезд, где располагалась квартира Костомарова. В итоге прокурор пошёл по избитому пути: сначала огласил её показания, которые она дала следователю, затем мягко угрожая ответственностью за дачу заведомо ложных показаний и надавливая на Селемякину: «В протоколе имеется Ваша подпись, чем вы подтвердили тот факт, что прочитали протокол допроса после его оформления и у Вас отсутствовали замечания», «Вы помнили произошедшее лучше, когда давали показания следователю, чем сейчас» и т. д., он добился от бабули согласия с ранее данными показаниями. Конечно же в основу приговора были заложены её показания, отражённые в протоколе допроса следователем.

Сам Фёдоров вёл себя в суде блекло, но самоуверенно. Из протокола судебного заседания следовало, что его показания сводились к следующим тезисам: он убийства не совершал, в момент совершения убийства находился в другом месте, раскрывать которое не намерен, настаивал на том, что его возможная причастность к совершению убийства не доказана. То есть говорил все глупости, которые распространены на телевидении в детективных сериалах.

Плотников в этом процессе отработал на все 10 баллов: он оспаривал каждый факт, указывал на двоякость оценки каждого доказательства, заявлял возражения на действия судьи, указывая, что процесс ведётся с обвинительным уклоном. Его речь в прениях была просто восхитительна, иных слов у меня нет. Особенно мне понравилось: «с доказательствами, которые представлены суду, подсудимым может оказаться любой прохожий с улицы», «моего доверителя судят за то, что нет доказательств его вины, что по мнению стороны обвинения является доказательством его вины», «парадокс, что отсутствие доказательств — это неоспоримое доказательство вины», ну и всё в таком роде.

Забыл сказать, Фёдорова обвинили в убийстве на почве личных неприязненных отношений. Откуда они взяли этот мотив, ни я, ни Плотников, который осуществлял защиту, понять не смогли: абсолютно ясно, что у Фёдорова и Костомарова конфликтов быть не могло, один щедро платил, второй поставлял за это товар. Итог: лишение свободы сроком на 13 лет с отбывание его в колонии строго режима.

Изучив все материалы, я пришёл к выводу, что в словах Селезнёва о невиновности Фёдорова может быть доля истины. Осталось определиться, браться ли за это дело. Обдумав всю ситуацию, я решил, что окончательное решение приму после разговора с Фёдоровым и его матерью, после чего отправился домой спать.

6

Следующее утро, находясь в отвратительном настроении, я посвятил получению информации о господине Фёдорове из общедоступных источников. До открытия следственного изолятора время было. Сам Степан оказался не очень интересен, зато семья — ещё как.

Итак, отцом моего потенциального клиента являлся Фёдоров Иван Фёдорович, который приехал в наш город в начале 80-х годов прошлого века и сразу же занял должность первого секретаря городского комитета КПСС — должность в советский период важная, дающая практически безграничную власть на подведомственной территории. Чтобы понимать масштабы (не все застали данный период) необходимо знать, что все важный вопросы в городе и области решались с волеизъявления Фёдорова-старшего, избранные органы и иные должностные лица предназначались лишь для выполнения задач, которые ставила партия и сам Иван Фёдорович. Из газетных публикаций середины 90-х годов было понятно, что властью он пользоваться умел, город и область держал в кулаке. Мой вывод подтверждается тем, что после 1991 года, когда горкомы были распущены, в период приватизации, он «неожиданно» стал владельцем трёх заводов области: металлургического, тракторного и деревообрабатывающего. По сути, в его руках оказалось всё самое ценное и дорогое. Чего только не происходило в этот период! Понятно, что действовал он «в коллективе», но по документам являлся единственным собственником. К достоинствам Ивана Фёдоровича следует отнести то, что он полученные предприятия разрушать и распродавать не стал, наоборот, заставил их функционировать в период разрухи, сохранил рабочие места и более-менее достойные зарплаты. Вот только сложные рыночные отношения сильно повлияли на его здоровье — можно сказать, что сердце не выдержало и взорвалось. В этом ему помогли две пули в этот жизненно-важный орган, выпущенные из автомата Калашникова, и одна в голову — из пистолета Макарова. Смерть Фёдорова-старшего наступила в марте 1999 года. Убийцу не нашли, как и заказчика, дело остаётся «глухарём» по настоящее время.

К моменту смерти отца Фёдорову-младшему было 9 лет. Оставалась молодая вдова — бывший референт Фёдорова-старшего. Биологическая мать Степана (Петрова Ольга Витальевна) умерла в 1994 году от какого-то заболевания. Я думаю, все ожидали, что все богатства семьи Фёдоровых должны были быть «экспроприированы» предприимчивыми людьми. Не тут-то было!

Ещё за два года до смерти Фёдоров-старший составил завещание, которым половину всего завещал молодой жене, вторую — сыну. За три месяца до встречи с пулей он отправил сына с женой в Лондон. Молодая супруга — Фёдорова Кристина Алексеевна (в девичестве Сидорова), оказалась особой необычной. Из Англии она в Россию не вернулась даже на похороны мужа, понимая, что может остаться на Родине навсегда в какой-нибудь могиле. Нет, она поступила совсем по-другому: передала во временное управление все заводы достаточно известной фирме в Англии, оделив их 20 % от всех прибылей. Контактировать с кем-либо из России напрямую отказалась и окружила себя и пасынка охраной. Эти ли её действия или счастливый случай позволили оставить всё имущество в семье, хорошо жить и благоденствовать, неизвестно.

Пасынка госпожа Фёдорова не бросила, он получил прекрасное образование, закончил Итонский колледж, а затем продолжил образование в Кембриджском университете, где получил степень по экономике. Степан свободно владел четырьмя языками: русским, английским, французским и немецким. При этом активно занимался спортом. Но всё это стало сходить на нет по достижении возраста 24 лет, когда Фёдоров-младший пристрастился к наркотикам и алкоголю. Мачеха неоднократно направляла его на лечение, но, как видно, результатов это не принесло. Тогда в 2017 году Кристина Алексеевна решила всё кардинально поменять, она неожиданно вернулась в Россию, лично вступила в управление всем, а также поручила управление металлургическим заводом Степану. Находясь в России, Степан редко мелькал в СМИ: в громких скандалах замешан не был, сам интервью не давал. Кстати, хоть он и вступил в управление заводом, но за год работы практически ничего не поменял, увольнений и реорганизаций не последовало.

После ознакомления с общедоступными источниками у меня не сложилось окончательного мнения о Фёдорове-младшем. Следовало с ним поговорить, для чего я направился в следственный изолятор.

Мне удалось попасть в место содержания моего клиента, то есть в СИЗО, без очереди. Как это не парадоксально, в России очереди наиболее распространены в поликлиниках и тюрьмах. В 09.30 я уже находился в следственном кабинете и ждал, пока приведут моего возможного клиента. Окончательное мнение о возможной работе я решил сделать после разговора с ним.

Когда Степана ввели в кабинет, его вид мне понравился: уверенный взгляд, в котором не было ни намёка на отчаяние, ровные и чёткие движения. Всё говорило о том, что он уверен в себе либо в том, что делает. Это вселяло надежду на то, что не придётся тратить времени на то, чтобы «утирать ему сопли».

— Доброе утро, Степан Иванович. — обратился я к нему, когда сотрудник следственного изолятора оставил нас одних. — Я адвокат Талызин. Зовут меня Вячеслав Иванович. Ко мне обратился один наш общий знакомый с просьбой помочь вам. Я пока не определился, возьмусь ли я за ваше дело, поэтому решил переговорить с вами.

— Очень приятно. Я представляться не буду, так как, вероятно, вы многое обо мне знаете, Вячеслав Иванович? — Фёдоров спокойно посмотрел на меня и дождавшись моего утвердительного кивка, продолжил. В его речи чувствовался непонятны акцент, непривычный уху, но приятный. — Что вас интересует?

— Многое. Для того чтобы решить, работать ли с вами, я хотел бы озвучить условия, при соблюдении которых я соглашусь на ваше предложение.

— Слушаю вас.

— Первое и самое главное. Вы должны правдиво и полно отвечать на мои вопросы. Любые вопросы, — выделил я, — в том числе на те, что остались без ответа в ходе следствия. Вам необходимо запомнить, что разговор с адвокатом это как исповедь. Представьте, что вы каетесь в грехах батюшке. Полное же отпущение возможно лишь при полном раскаянии, а не выборочном изложении совершённых грехов. Так что либо вы правдиво отвечаете на вопрос, либо не отвечаете вообще. В последнем случае я самостоятельно решаю, продолжать мне работу или нет. Второе, вы должны чётко определить для себя, чьим советам вы будете следовать, моим или адвоката Плотникова, в случае возникновения у нас с ним разногласий. Третье, вы неукоснительно должны следовать моим рекомендациям. При этом любая критика принимается, но, если я признаю её неконструктивной, отсекается и в работу не идёт. Понятно? — я внимательно посмотрел на Степана.

— Принято. — спокойно отреагировал Фёдоров. — Вы ничего не сказали про свой гонорар?

— А чего тут говорить? Вы условия моей оплаты знаете, уверен, будете эти условия соблюдать.

— В таком случае что вас интересует?

— Вы убили Костомарова? — я внимательно посмотрел в глаза Фёдорову.

— Нет. — кратко ответил он.

— В таком случае, почему вы признаны виновным в его убийстве? — я ожидал, что на этот вопрос Степан начнёт развивать многословную и бесполезную теорию заговора, в которой он стал жертвой. Ошибся!

— Не знаю.

— Хорошо. — мне понравился стиль моего подзащитного: он был спокоен, хладнокровен и, главное, немногословен. Осталось узнать, насколько он способен выражаться конкретно и содержательно при минимуме слов. — Степан, обстоятельства произошедшего, вернее, того, за что вы приговорены, в общем и целом, мне известны. Меня интересуют ваши ответы лишь на некоторые вопросы. Чтобы сэкономить время, я предлагаю диалог в форме вопрос-ответ? — и дождавшись утвердительного кивка, продолжил. — Где вы находились 28.06.2019 года?

— Далеко от места убийства.

— Поподробнее можно? Где конкретно были, в какое время и с кем?

— Это не должно относиться к делу. — Фёдоров-младший был неподражаем. — Я не обязан доказывать, что у меня имелось алиби. Следователь и прокурор должны были опровергнуть его наличие у меня.

— Так мы далеко не уйдём. Даже если вы что-то не хотите сообщать правоохранительным органам и суду, это не освобождает вас от исповеди передо мной. Мы же договорились?

— Договорились. В данном случае я просто откажусь отвечать на этот вопрос.

— Здорово. — меня эта ситуация стала веселить. В буквальном смысле слова. — Как же я буду вас защищать, если вы отказываетесь сообщить мне обстоятельства, которые исключают вашу виновность? — в ответ Фёдоров лишь пожал плечами. — Хорошо. Кому принадлежит абонентский номер +79215832190? С кем вы разговаривали, набирая данный номер 28.06.2019 года?

— С человеком, информация о котором не относится к делу.

— Вам не кажется, что я должен определять, что относится к делу, а что не относится?

— Вячеслав Иванович, ваши два вопроса и ответы на них никак не могут повлиять на то, виновен я или нет. Есть презумпция невиновности, следователь должен был доказать, что я находился на месте происшествия в момент убийства. Прокурор должен был представить суду доказательства моей причастности к убийству. Ни тот, ни другой этого не сделали. Уверен, апелляционный суд разберётся в ситуации, вам и господину Плотникову необходимо лишь найти нужные слова.

— Я знаю три таких слова: «Он не виновен». Достаточно? — моя интонация была такой, что только идиот не заметил бы сарказма.

— Видимо нет. — Фёдоров говорил спокойно, как будто издевался. При этом он понял мой сарказм, я был в этом уверен. — Ещё вопросы?

— Да, несколько вопросов у меня есть. — я понял, что Селезнёв ошибся в Степане, он далеко не слаб. Просто он живёт или хочет жить по другим законам. Таких ещё называет «себе на уме». — Как давно вы познакомились с Костомаровым, как часто у него бывали?

— Я познакомился с ним около года назад. Его рекомендовал мне кто-то из друзей, не помню кто. — он посмотрел на меня. — Мне рекомендовали его как человека, который может обеспечить меня нужным количество кокаина, героина либо марихуаны. Нужного количества и нужного качества. Для меня это было важно. В городе, да и вообще в России у меня было мало друзей. Проблемы, возникающие из-за моих слабостей, я предпочитаю решать сам, не обращаясь за помощью к матери или нашим работникам. Наркотики я собирался приобретать для собственного потребления. Где-то в сентябре прошлого года мы встретились с ним первый раз: я сообщил ему свои потребности, в ответ он сообщил, что сможет обеспечивать меня всем необходимым по мере необходимости. Я старался изучить законы, действующие в России, в том числе и уголовный кодекс. Поэтому у Костомарова я приобретал наркотики в минимальных количествах, достаточных для одной-двух доз. Из-за этого я встречался с ним часто, примерно раз-два в неделю.

— Этого было для вас достаточно? — я не очень поверил его словам, наркоманы очень зависимы, наркотики им нужны постоянно, то есть каждодневно. Две-три дозы в неделю для наркомана тоже самое, что для младенца одно кормление в день.

— Для меня достаточно. — холодно ответил Степан. — Пока. Если же меня не оправдают и не выпустят отсюда, то длительное время я вообще буду обходиться без наркотиков.

— Смешно. — мне понравилось, что он способен шутить. — Хорошо, своё алиби вы отказываетесь раскрывать. Скажите, как часто вы бывали в квартире Костомарова, были ли вы в его квартире 28.06.2019 года?

— Я бывал в его квартире примерно пять-шесть раз в месяц. Иногда я приходил к нему за товаром, иногда он привозил его сам в условленное место. В квартире Костомарова в день убийства я не был. Последний раз я там был 26 июня, около 11 часов приехал, забрал покупку и уехал. В квартире находился не более 15 минут.

— У вас с убитым случались конфликты?

— Конфликты? Нет. Имелись случаи недопонимания. Илья почему-то считал, что может нарушать обусловленные сроки доставки мне наркотиков, стоимость которых я проплачивал заранее. Он мог запоздать с доставкой на день, а то и два. Мне это не нравилось. Я педант, сторонник строгого соблюдения условий соглашения, пусть и не одобряемого законом. Он в этом отношении был необязателен. На этой почве я неоднократно предъявлял ему претензии.

— Вы часто встречали в квартире убитого иных лиц? Его друзей, знакомых, других покупателей?

— Нет. За год знакомства я лишь дважды видел в его квартире посторонних. С одним покупателем я столкнулся в дверях, он выходил из квартиры Ильи. О нём сказать ничего не могу. С другим я даже познакомился — Игорь Костин. Его я запомнил из-за того, что у него были финансовые проблемы и я приобрёл для него нужный ему наркотик. Костомаров отказывался дать Костину в долг, я оплатил. Кстати, именно Костин и стал основным свидетелем по делу, хотя в суд не явился.

— Это мне известно. Что могли бы сказать по поводу его показаний?

— Они не соответствуют действительности. Так, он указал, что дважды видел, как я и Илья ссоримся. Однажды он действительно был свидетелем того, как я предъявлял претензии убитому по поводу нарушения срока поставки. Именно в этот день я и помог Костину деньгами. Но ссоры либо конфликта между мной и Костомаровым не было. Кроме того, в тот день я видел Костина в первый раз, в день нашего знакомства с ним. Почему он указывает на то, что сталкивался со мной в квартире Костомарова более 10 раз, я не знаю. Я уверен, что его слова о том, что в квартиру к себе Костомаров практически никого не пускал, просто бред. Илья был заинтересован в увеличении объём продаж, ему были нужны клиенты и их деньги. Я точно не был единственным покупателем, сделки с которым он совершал в своей квартире.

— Почему же Костин солгал? У него были для этого причины?

— Почему солгал? — переспросил Фёдоров, пожав плечами, и тут же ответил. — Не знаю. Конфликтов между нами не было. Деньги, которые я заплатил за него Костомарову, я с него не требовал. Да и что там было требовать, сумма-то была мизерной.

— Ладно. Пока с этим закончим. А что вы можете сказать о кортике, обнаруженном на месте происшествия?

— Ничего. — Фёдоров на секунду замешкался. — Я его никогда не видел. И вообще ничего подобного не видел. Когда я знакомился с делом, видел фотографии кортика, у меня сложилось впечатление, что это какое-то антикварное оружие. У Костомарова я его точно не видел.

— Как вы относитесь к показаниям Селемякиной И.С.? Откуда она могла вас видеть? И, главное, когда?

— Бедная пожилая женщина. Я уверен, что ни разу не видел её. Она, конечно, могла меня видеть, когда я приходил к Костомарову. Но её поведение в суде говорит о том, что она сама не знает, что она видела и видела ли вообще.

— Что можете пояснить по поводу ваших отпечатков пальцев на месте происшествия?

— Они могли и должны были быть там обнаружены. Я бывал у Костомарова, он же не отличался страстью к чистоте и порядку. — ответил Степан и с улыбкой продолжил. — Насколько я знаю, время, когда оставлены отпечатки пальцев оставлены, установить невозможно.

— Невозможно. — согласился я. — Может у вас есть какие-либо мысли по поводу произошедшего? Идеи? Предложения?

— Мыслей нет. Есть предложение — перейти на «ты».

— Принимается. В таком случае что ты думаешь обо всём случившемся? Тебя подставили? Если да, то кто?

— Подставлять меня было некому. Конкурентам это не интересно, так как бразды правления всем имуществом и капиталом держит в своих руках мать. Это меня устраивает. Врагов в России я ещё не нажил. У меня сложилось впечатление, что произошедшее — роковое стечение обстоятельств.

— Очень неудачное стечение обстоятельств, как мне кажется.

— Очень неудачное. — согласился Фёдоров, улыбнувшись. — Ещё вопросы?

— Пока нет. Мне необходимо всё обдумать, взвесить и проанализировать. Тебе же я рекомендую дать ответ по поводу своего алиби. Ты сам понимаешь, что это важно.

— Понимаю. Но решения не поменяю.

— Это твоё право. В таком случае ознакомься с соглашением и, если тебя всё устраивает, подписывай. — я протянул ему практически стандартный бланк договора, слегка доработанный мной в связи с не обычными условиями нынешнего дела и после того, как Фёдоров его прочитал и подписал, продолжил. — Ладно, определимся. Счастливо.

— Всего доброго.

Когда я вышел из СИЗО, был уже полдень. Сегодня ноябрь подарил пасмурный, но сухой день. Настроение у меня было аналогичным. С одной стороны, мне понравился Фёдоров-младший: спокойный, уравновешенный, хладнокровный, умный, образованный. С другой — он слишком самоуверен и глуп. Глуп, потому что верит в правосудие и справедливость, верит в то, что лозунги о презумпции виновности действительно работают, верит, что его судьба кому-то, кроме нас, интересна. Больше всего меня заинтересовало то, что в нашем разговоре он дважды назвал свою мачеху матерью. В его устах это прозвучало естественно и как само собой разумеющееся. В жизни не часто такое встретишь. Поэтому я направился в кафе, чтобы перекусить, а затем направился на встречу с мачехой Степана. Или всё-таки матерью?

7

Фёдорова Кристина Алексеевна проживала в небольшом двухэтажном особняке из красного кирпича в одном из самых престижных районов города на Набережной. С конца 90-х годов ХХ века здесь строились и облагораживали территории наиболее обеспеченные лица: бизнесмены, чиновники и преступники. Ко всем ним следовало добавить «крупные». К концу второго десятилетия ХХI века их число проредила жизнь: кого убили, кого посадили, кто успел избежать первых двух вариантов и скрылся за границей. Особняк, который Фёдорова приобрела по приезде в Россию, ранее принадлежал заместителю мэра города. Четыре года назад государство за многочисленные преступления обеспечило его жильём на ближайшие 12 лет, дом же конфисковали и продали. Ничего особенного он не представлял: типовой проект, с претензией на красивую архитектуру. Главным, как я понял, при его строительстве была функциональность помещений. Особняк располагался на огромном земельном участке, огороженным металлическим фигурным забором. На территорию можно было попасть только через единственные ворота, где располагался пост охраны. Сада, как такового на участке не было, имелись многочисленные в разнообразном порядке разбросанные хвойные и лиственные деревья. По сути, это был разросшийся парк, лишь несколько облагороженный в местах, где были проложены дорожки. Из-за этого часть дома была скрыта от глаз.

Пройдя необходимую процедуру проверки на посту охраны, я один, без сопровождения направился по асфальтированной дорожке к дому. Когда я подошёл ко входной двери в дом, та немедленно открылась и меня встретила сама хозяйка дома. Кристина Алексеевна выглядела даже лучше, чем на фотографиях, которые я видел в Интернете. Мне было известно, что сейчас ей 45 лет. Но выглядела она значительно моложе. Следов пластики я не заметил, хотя жёлтая пресса указывала на злоупотребление госпожой Фёдоровой медицинскими процедурами. Я бы дал ей лет 40. Высокая брюнетка, некоторые даже сказали бы статная, с выдающимся бюстом и замечательной фигурой. Её лицо явно не было образцом классической красоты, но отличалось какой-то очаровательностью. Иногда таких женщин называют миленькими. Я в отношении хозяйки дома такого эпитета не применил бы: её портил жёсткий взгляд серо-голубых глаз. Эта жёсткость чувствовалась сразу. Несмотря на то, что перед началом разговора она одарила меня улыбкой, я сразу же понял, что передо мной женщина серьёзная и с ней необходимо вести себя очень осторожно.

— Господин Талызин. — констатировала Фёдорова. — Или товарищ?

— Можно обойтись без официоза госпожа Фёдорова. — и продолжил, надеясь растопить лёд. — Или миссис?

В ответ она рассмеялась. Очень естественно, смех был настоящий, не наигранный.

— Раз мы так хорошо пониманием друг друга, может быть перейдём на ты? — она вопросительно посмотрела на меня и продолжила. — Долгая жизнь за границей отучила от использования отчества.

— Не вижу в этом проблемы. Итак, Кристина?

— Лучше просто Криста. Я могу обращаться к тебе по имени, Вячеслав?

— Да. Не люблю укороченные варианты своего имени.

— Договорились. В таком случае проходи в дом, а то мы уже пять минут стоим в дверях, что, с моей точки зрения, не очень хорошо.

Когда мы зашли в дом, хозяйка провела меня в небольшую гостиную на первом этаже, где мы уселись друг напротив друга в небольшие кресла около кофейного столика. Она тут же вызвала прислугу и после выяснения моих предпочтений попросила принести мне кофе, а ей бокал мартини.

— Итак, Вячеслав, ты решил взяться за дело моего сына. — опять утвердительно начала она. — Что тебя больше заинтересовало, деньги или само дело?

— Ни то, ни другое.

— Не понимаю тебя.

— Криста, если бы твой пасынок захотел и раскрыл своё алиби, он бы не отказался в тюрьме. В этом деле меня интересует психология, впервые вижу человека добровольно и (пока для меня) при отсутствии причины стремящегося в места лишения свободы. Если он, конечно, не лжёт.

— Неожиданно. Но Степан для меня является сыном. Сыном, а не пасынком. Обрати на это внимание, пожалуйста.

— Как ты стала для него матерью? Каким образом взаимоотношения мачехи и пасынка переросли в отношения матери и ребёнка?

— Это не твоё дело. — Фёдорова вскинула подбородок. — Но я отвечу. Я лишена возможности иметь детей. Когда я осталась одна с маленьким мальчиком на руках, с большими проблемами, мы сблизились. У него тоже никого не было. Вот мы и потянулись друг к другу. Степан для меня только сын, и никто иной. В то время и ему, и мне было тяжело. Тебе этого не понять.

— Честно говоря, и не собираюсь. Хорошо, мы определились, что ваши семейные отношения — это ваши семейные отношения. Меня больше интересует дело. Что ты успела узнать об алиби своего сына?

— Практически ничего. — Фёдорова не была удивлена моим вопросом, я же нисколько не сомневался в том, что она потратила значительную сумму денег и время на то, чтобы собрать доказательства невиновности сына. — Я никогда не контролировала его, сейчас он уже большой мальчик и вправе жить так, как ему хочется. Охраной он не пользовался, хотя мне это не очень нравилось. После того, как Стёпу задержали, я наняла несколько специалистов, которые попытались установить, где он находился 28 июня. Со слов людей, которые их рекомендовали, это были профессионалы. Результатов никаких. Также не удалось установить таинственного абонента, имя которого мой сын отказался раскрывать.

— Понятно, что ничего не понятно. Почему Степан может скрывать данные собеседника? Я думаю, что ты осознаёшь, насколько важно было бы установить это лицо и допросить.

— Всё я понимаю. Он не захотел делиться данной информацией даже со мной.

— Ладно, оставим этот вопрос в стороне. Пока. Как долго твой пасынок… извини, сын употребляет наркотики?

— Около 5 лет. С его слов это не является для него проблемой. Насколько мне известно, употреблял он кокаин, иногда марихуану.

— И ты спокойно воспринимали медленное самоубийство, которое совершал твой сын? — я всё-таки начал привыкать называть Фёдорова её сыном.

— Конечно, нет. Но у Степана сложный характер, он упрям, упорен в достижении своих целей. Лишь однажды я уговорила его пройти лечение в одной из частных клиник Англии. Это ничего не изменило.

— Какие ещё черты характера мне необходимо учитывать в общении с ним?

— Стёпа бывает вспыльчив, и это вызвано не употреблением наркотиков. С детства такой, вроде спокойный и вдруг взрывается. Но быстро отходит.

— У него имелись проблемы с деньгами? Хватало ли ему на приобретение этой отравы?

— Конечно, хватало. В его распоряжении всегда имеются приличные суммы. Его расходы никто не контролирует, в тратах он самостоятелен.

— Что тебе известно об его знакомстве с убитым?

— О Костомарове я до задержания сына вообще ничего не знала. Я просто поражена, как Степан умудрился познакомиться с таким отребьем.

— Теперь стандартный вопрос. Если ты и твой сын считаете, что он невиновен, как произошло, что его осудили?

— Не знаю. Я не очень верю, что его могли подставить, для этого должны быть враги, сильные, могущественные, умные. Таких на моём горизонте я не вижу. Скорее это стечение обстоятельств, роковое стечение обстоятельств.

— Как сказал Бернард Шоу, люди всегда сваливают вину на силу обстоятельств. Звучит банально, но ссылка на эти самые обстоятельства Степану не поможет. Что, по твоему мнению, я ещё должен знать?

— В человеческой жизни порой возникают обстоятельства, при которых здравый смысл оказывается бессильным, Джейн Остин, Нортенгерское аббатство. Ни один ты знаком с хорошей литературой. — Кристина с укором посмотрела на меня. — Мы встретились не для философского либо литературного диспута. Степан не виновен. — она на мгновение запнулась, после чего продолжила. — Он не убийца. Я слишком хорошо его знаю, у него есть недостатки, но он не убийца.

— К сожалению, суд с тобой не согласился. — прозвучало это жёстко, но я и не собирался кого-то успокаивать. — Что можешь сказать о характере Степана? Какой он?

— Он, он, — задумчиво начала Криста, — он интересный. Сильный, не физически, я думаю, ты меня понимаешь. Стёпа упорный, иногда до одержимости. Пойми, он добрый мальчик, не способный на убийство. Единственная его проблема — это наркотики.

— Ты говорила об его вспыльчивости? Это может иметь отношение к обвинению его в убийстве?

— Я думаю, что нет. Наверное, из-за наркотиков, у него последние года три в поведении иногда взрывы вспыльчивости участились. Нет, — она посмотрела на меня, — ничего серьёзного, он просто взорвётся, покричит, помашет руками, и успокоится. Случается это только в моём присутствии. Не слышала, чтобы он позволил себе подобное поведение при посторонних, всё-таки лондонское воспитание.

— Чем его можно вывести из себя?

— Точно, если затронуть его семью. Он очень трепетно к относится к этому вопросу. Не любит разговаривать на тему своей зависимости.

— Эта вспыльчивость опасна для окружающих? Были случаи применения насилия с его стороны? Из-за чего она возникает?

— Сложно сказать. Для меня Степан не опасен. Я не видела, чтобы он применял к кому-либо насилие.

— Не видела? — вмешался я. — Тогда может быть слышала?

— Не… нет. — не совсем уверенно ответила Фёдорова.

— Хорошо. — продолжил я, понимая, что сейчас больше из неё ничего не вытяну. — Что ещё я должен знать.

— Думаю, всё. Мой сын не виновен.

— Это я уже понял. — со вздохом сказал я. — Я думаю, пока мы разговор закончим. Тебе осталось ознакомиться с соглашением и, при согласии с условиями, подписать его. — я протянул ей тот же бланк соглашения, на котором уже стояли подписи её сына. Она быстро пробежала текст документа глазами, после чего подписала и передала мне. Я же продолжил. — Что с моим гонораром?

— Сегодня половина будет переведена. Этого достаточно?

— Пока да. Но если возникнут дополнительные расходы я не замедлю предъявить их к оплате.

— Хочешь найти таинственного собеседника?

— Может быть, может быть. — не в моих правилах раскрывать методы и способы работы. Когда клиенту становится известно, каким образом я добился успеха, он почему-то старается мою работу обесценить, что мне очень не нравится. — У меня не возникнет проблем с Плотниковым? И он, и я некомандные игроки.

— Думаю, нет. Постарайтесь сделать так, чтобы их не было.

— Тактичность — не мой конёк.

— Это я уже поняла. Пожалуйста, постарайтесь не мешать друг другу. Жизнь моего сына важнее твоей гордости и самомнения господина Плотникова.

— Хорошо. На сегодня всё. Всего доброго.

— До свидания. — Криста проводила меня до входной двери, после чего я покинул её дом.

На улице, за воротами я закурил сигарету и задумался. Или задумался и закурил сигарету? А…. всё едино! Подытожим: у меня есть клиент, который считает себя невиновным, но отказывается доказывать свою невиновность; есть его мачеха, которая не мачеха, которая уверена в невиновности своего сына, который ей не сын и у которой нет доказательств, подтверждающих его невиновность. Короче все всё знают, все во всём уверены, но меня пока никому убедить не удалось. Плюс господин Плотников, с которым мне придётся работать в тандеме. Вся эта ситуация мне не нравилась, поэтому я решил направиться домой. В деле Фёдорова следовало сделать паузу, которую можно с успехом потратить на подготовку апелляционной жалобы по делу Сазанова. Перед этим же следовало направиться домой, поужинать и отдохнуть. Последнее я и сделал.

Часть 2

1

Если у тебя поджимают сроки, то не торопись, потому что торопиться необходимо неспеша. Или спешить не торопясь? Чёрт знает, как правильно! Вот он богатый русский язык! Вперед и без раздумий бежит только дурак. Короче, я решил сделать паузу в одном деле, чтобы спокойно заняться другим. 20 ноября я посвятил написанию апелляционной жалобы по Сазанову. Кирилл заслужил качественного отношения к делу. Первая половина дня ушла на тезисное оформление моих доводов по поводу доказательств, которые, по мнению суда, подтверждали виновность Кирилла. Вторая половина — самое сложное, построение красивого и логичного текста самой жалобы, в который нельзя было вставлять нецензурные выражения и саркастические выпады. Последнее особенно расстраивало меня. К вечеру текст получился, притом на удивление «сытным». Привлечённая в качестве критика Анастасия Кирсанова, прочитанное одобрила, исправив попутно несколько стилистических и орфографических ошибок. К сожалению, это норма при любой работе с текстом, во всяком случае у меня. После этого я потребовал кофе, получив который отправил Анастасию домой, дав ей задание на следующий день отправить апелляционную жалобу почтой. В тишине и покое, с замечательным чувством удовлетворения от выполненной работы, я задумался о деле Фёдорова. А подумать было над чем!

Сначала необходимо определиться, какие цели передо мной стоят. Без этого не разобраться, какие способы и методы использовать. В любом случае необходимо будет привлечь Самсонова. Фёдор Петрович, опытный сыскарь, с которым я ранее неоднократно работал, ещё будучи следователем. С того момента, как я стал адвокатом, практически ничего не изменилось. Вышедший на пенсию Петрович от моих предложений поработать не отказывался, так как работу свою любил, с возрастом запала не потерял. Ну и плюс деньги, которые для российского пенсионера лишними никогда не бывают. Но для того, чтобы привлечь Самсонова к работе, необходимо определиться, что я хочу узнать. Это самое сложное.

Ещё в университете я понял, если ты определил цель, то способы и методы, которыми ты будешь достигать поставленной цели придут сами собой. Искать просто так и что-то непонятное слишком напоминает русскую сказку, в которой «иди туда, не знаю куда, найди то, не знаю, что». К действительности, к сожалению, данная формула не применима. По результатам ознакомления дела меня заинтересовали некоторые обстоятельства. Первое, слишком интересный, я бы даже сказал, очень необычный кортик, обнаруженный на месте происшествия. Следователь данному орудию убийства внимания не уделил, а следовало бы. Значит, необходимо найти его владельца и узнать историю предмета. Второе, господин Фёдоров в силу своей глупости либо иных мало уважительных причин отказался рассказывать, с кем он разговаривал в момент убийства. И следователь, и суд, и даже мать моего клиента затратили много усилий, чтобы узнать, кто был его собеседником. Я пойду с другой стороны, мне плевать с высокой колокольни, с кем говорил Степан. Необходимо узнать, где он находился в момент разговора. Отправная точка есть — имеется статистика соединений с его телефона с указанием базовых станций. Третье, свидетель Костин. Очень хочется узнать, где он находится и поговорить с ним. Тот факт, что он не явился в суд и его якобы не смогли найти и доставить в судебное заседание только подогревают мой интерес. Так просто свидетелей обвинения не прячут. Детский лепет о невозможности найти пресловутого наркомана — сказочка для идиотов. Что-то с этим Костиным не так, определиться бы, что именно. Четвёртое, отпечатки пальцев Степана в квартире Костомарова. Либо кто-то прибрался в квартире потерпевшего, оставив не тронутыми лишь отпечатки Фёдорова, что само по себе выглядит бредово, либо что-то с этими отпечатками не так. Последнее наиболее вероятно, поэтому в этом направлении также следует поработать. Во всём этом замечательным является лишь одно — по всем направлениям работу буду выполнять не я, так как работа сыщика меня никогда не привлекала, бегать я не люблю. Поручим всё, за небольшим исключением Самсонову, если не справится он, то точно никто не справится. В зависимости от результатов и будем думать.

С этой замечательной мыслью, которая по мере приближения к дому, нравилась мне всё больше и больше, я и закончил рабочий день.

2

На следующее утро, находясь в офисе, я окончательно оформил план, которому собирался следовать. Первым делом я позвонил Самсонову, разбудив его, и договорился о встрече. После этого я решил заняться сбором информации об орудии убийства. В этом мне могла помочь незабвенная Виктория Кирсанова, к которой я в последнее время подходить опасался. Её непонятный интерес ко мне, как предмету воздыханий, почему-то постоянно возрастал. Мои увещевания, отказы, зачастую грубые и даже оскорбительные, на неё не действовали. Виктория в своём упорстве была просто невозможна. Поэтому я решил заранее о встрече с ней не договариваться. Предупреждён, значит вооружён. Кирсанова, как женщина, и как знаток военной истории, эту истину ставит во главу угла. Если я предупрежу её заранее, она подготовится: «боевая раскраска», умопомрачительный наряд, который скрывает все, кроме того, что необходимо скрывать. Был у меня уже такой опыт, рассказывать о котором можно только некоторым друзьям. Супруге об этом знать точно не следует.

В 09 часов я направился в музей. Дело в том, что Виктория работает в музее Великой Отечественной войны, история этой мировой трагедии очень её интересует, она автор достаточно большого количества работ на данную тематику. Часть из них я читал, с большим интересом: у неё понятный язык, тексты читаются легко. Кроме этого, Кирсанова большой знаток оружия, в том числе холодного. Но и это не главное. Особое значение для меня сейчас имели её связи среди антикваров, у которых она пользовалась большой популярностью как эксперт в области оружия. Мне было известно, что основным её заработком было проведение как раз таких экспертиз — на зарплату музейного работника не проживёшь. У меня было чувство, вернее, даже надежда, что кортик с места происшествия должен был заинтересовать антикваров. Значит какую-то информацию я смогу почерпнуть.

Да, я забыл сказать, что Кирсанова красивая брюнетка 26 лет, среднего роста, кареглазая, длинноволосая, длинноногая и стройная. Последнее, как категория не меняется, не смотря на её пристрастие к сладкому, что меня, честно говоря, удивляет. Когда Виктория не в гневе, она очень очаровательна, мила и притягательна. В плохом настроении всё наоборот: она груба, бесцеремонна, не следит за своим языком, из-за чего у неё периодически возникают проблемы со своим работодателем. Мне общение с Викторией напоминает беседу с сумасшедшим — никогда не знаешь, что ей взбредёт в голову в следующую минуту. При всём при этом, она замечательная девушка, отличный друг и очень крутой профессионал. В общем и целом, Виктория Кирсанова мечта и ужасный сон каждого нормального мужчины одновременно.

В 09.30 я уже был у здания музея. В руках у меня была коробка с пирожными, я надеялся, что кофе меня угостит госпожа Кирсанова. В музее меня все знали, так как в прошлом я помог работникам разрешит спорный вопрос о выплате заработной платы, в связи с чем всегда был желанным гостем для них и очень нежеланным для руководства. Подойдя к кассе и сообщив о своём приходе, я сразу направился во внутренние помещения здания, закрытые для обычных посетителей. Когда я оказался в длинном коридоре, ведущем, в том числе, в кабинет Кирсановой, то понял, что пришёл явно невовремя. Весь коридор был заполнен возмущёнными криками Кирсановой, среди которых нецензурная речь перемещалась с полуцензурными саркастическими выкриками и оскорблениями в адрес пока неизвестной мне жертвы. Дойдя до её кабинета, я увидел, что жертвой оказался директор музея — Плетнёв Иван Сергеевич. Последний находился в плачевном положении, прижатый к одной из стен кабинета, а Кирсанова стояла перед ним, размахивая тяжёлой папкой с какими-то документами, норовя нанести увечья.

— Стоп, стоп, стоп! — вмешался я. — Вика, успокойся.

— Талызин, отстань. — переключилась на меня Кирсанова. — Не вмешивайся в то, что тебя не касается.

— Ну как же не касается? Мне же придётся защищать тебя в суде, когда тебя будут привлекать к ответственности за причинение вреда здоровью твоему же начальнику.

— Ну и что! Он заслужил не только это, но и смерти!

— Так, успокойся. — я решительно взял у неё из рук папку с документами, уронив при этом пирожные на пол. После этого встал между ней и Плетнёвым. — Всё. Конец. Конфликт переходит в стадию переговоров, которые будут начаты позднее. — я обернулся к Ивану Сергеевичу. — Вы бы шли пока отсюда.

Плетнёв не стал ждать, чтобы его уговаривали. Учитывая, что ему уже за 60, он удивительно быстро ретировался. Мне бы такую форму в его возрасте. После его ухода, я вновь повернулся к Кирсановой:

— Что случилось, Виктория? Иван Сергеевич, неплохой человек, но и он не выдержит твоих выкрутасов и уволит тебя.

— Да и чёрт с ним, пускай увольняет. Представляешь, он закрывает экспозицию, посвящённую первым дням Великой Отечественной войны для обновления.

— Это же хорошо. — не понимал я её гнева.

— Что в этом хорошего?! Этот старый козёл решил исключить из экспозиции экспонаты, которые были найдены поисковыми отрядами, в том числе письма, оружие и т. д.

— Вероятно, для этого есть причины.

— Для этого не может быть причин. Ладно, он у меня ещё своё получит. — уже более спокойно сказала Кирсанова, но с достаточной долей злорадства. — Ты зачем пришёл?

— Я хотел угостить тебя пирожными, но ты не позволила мне этого сделать в достаточно агрессивной форме. — я показал ей на раздавленную коробку со сладостями, лежащую на полу. — И мне нужна твоя консультация.

— Понятно. Так просто ты ко мне зайти не можешь? — вновь стала заводиться Виктория.

— Успокойся. Мне нужна твоя помощь. Так просто я к тебе зайти не мог, так как в нашу последнюю встречу ты угрожала меня убить, если ещё раз увидишь меня.

— Мог бы и рискнуть жизнью ради меня. — ничуть не смутилась она. — Что у тебя случилось?

— Понимаешь, на одном месте происшествия нашли интересный кортик. Я таких никогда не видел. Может быть, ты сможешь мне что-нибудь рассказать про него?

— Может и смогу.

— В таком случае приглашаю тебя на чашечку кофе.

— С пирожными? — с улыбкой и уже спокойно спросила Кирсанова.

— Нет. Одну коробку ты уже уничтожила. — я широко ей улыбнулся.

— Ничего, разоришься ещё на одну. Пошли, пока я не передумала.

Выйдя из музея, мы направились в кафе «У Степаныча», расположенном через дорогу от музея. Почему так называлось кафе, мне неизвестно, хозяйкой была молодая бизнес-леди, интересы которой я несколько раз представлял в суде. Кафе славилось своим кофе и сладкими десертами. Пирожные в кафе были действительно шикарные, поэтому я часто заезжал сюда с детьми. Мне же в нём нравился кофе. Зайдя в кафе, мы уселись за столик, стоявший у окна, из которого прекрасно было видно здание музея. Подошедшей официантке мы сразу же заказали зелёный чай и парочку пирожных с непроизносимым названием для Вики, американо для меня.

— Рассказывай. — настроение Кирсановой в предвкушении десерта улучшалось прямо на глазах. Я давно заметил, что Вика, как и все музейные работники, с которыми я знаком, является любительницей сладкого. — Что за кортик тебя интересует?

— Вот этот. — я протянул ей фотографии орудия убийства.

— Ничего себе. Неужели они ещё у кого-то остались? — мой консультант по оружию явно заинтересовался. — У кого его нашли? В настоящее время это редкость, на рынке к нему возник бы интерес среди коллекционеров.

— То есть ты можешь мне рассказать, что это за кортик? — задал я вопрос, беря у официантки чашку с кофе.

— Об этом может тебе рассказать любой мало-мальски интересующийся оружием человек, — Виктория прервалась для того, чтобы набить рот сладким, — или историей государственных органов. Кстати, ты меня должен просвещать по поводу данного кортика, а не я тебя.

— Не понял. Ты долго будешь ходить вокруг, да около? Что это за оружие?

— Оружие? Моё мнение — этот кортик является чисто декоративным. Хотя нет, не совсем декоративным. — поправилась она. — Это форменный кортик сотрудника прокуратуры СССР.

— Что? Какой к чёрту форменный кортик! — её слова оказались для меня полной неожиданностью. — Этим, как ты называешь «декоративным», кортиком убили человека.

— Обычный. — Виктория была спокойна и полностью поглощена едой, со скоростью и напористостью шредера уничтожая принесённые сладости. — Ладно, слушай. В период Великой Отечественной Войны, в 1943 году, Сталин издал приказ или что-то подобное, в соответствии с которым в прокуратуре была введена форма. Сначала согласно данному приказу прокурорам полагалась шпага[3].

— Введена форма? Шпага? — я прервал рассказчицу. — Ты шутишь?

— Нисколько. Сам можешь почитать специальную литературу на эту тему, если не веришь. До 1943 года у прокуроров не было формы, её ввели в период войны. Итак, сначала прокурорам дали шпаги, но ненадолго. Через год их заменили на кортики. То есть кортики появились у прокуроров в 1944 году. Насколько я помню, их отменили уже после смерти Сталина, в 1954 или 1955 году. Обрати внимание, что кортик и шпага полагались только высшему составу и именовались они форменным холодным оружием.

— Зачем прокурору кортик? Бред. Ты издеваешься надо мной? Может им полагались ещё пулемёт и сапёрная лопатка?

— Слава, чего ты на меня накинулся?! — Кирсанова вновь стала заводиться. — Ты пришёл ко мне с этими фотографиями, я тебе сообщила, что мне известно. Смотри сам: видишь, на рукояти из желтой пластмассы, на верхней втулке — гравированное изображение герба СССР с 11 лентами. Если бы ты предоставил мне ещё и ножны, то я показала бы тебе, что устье с лицевой стороны украшено изображением герба СССР, а с оборотной — гравированным изображением символики Народного Комиссариата Юстиции. Я такие клинки видела лишь на фотографиях, они не очень распространены. Коллекционеры к ним относятся без энтузиазма, так как и кортик и ножны изготовлены не из дорогого материала, да и красотой не отличаются. Одна пластмассовая рукоять что стоит! А цвет! Претензии по поводу своей безграмотности в данной области предъявляй себе сам: ты же работал в прокуратуре, мог хотя бы поинтересоваться историей данного органа.

— Можно как-нибудь узнать, кто являлся владельцем кортика?

— Вряд ли. Дело в том, что клинки выпускались без клейм и номеров. Иногда сам владелец наносил травлением свои инициалы или фамилию. Но это редкость.

— Кому полагались шпаги и кортики?

— Всем от старшего советника юстиции до действительного государственного советника юстиции.

— Переводя на русский язык — от полковника до полного генерала. Это же уйма народу.

— Я думаю, их было не мало. Все мальчишки вне зависимости от возраста любят поиграть в солдатиков либо почувствовать себя ими.

— Ты могла бы поинтересоваться у своих знакомых антикваров, не приобретал ли кто-либо у них данный кортик. Может им что-либо известно о нём. Любая информация, любая зацепка.

— Я поспрашиваю, конечно. Но имей в виду, что антиквары народ серьёзный, закрытый. Мало кто из их числа захочет разговаривать на такие темы: раскрывать владельца антикварной вещи не принято.

— Я всё понимаю. Постарайся, пожалуйста. Для меня это очень важно, даже не для меня, а для человека, интересы которого в настоящее время я представляю.

— Я же сказала, что поговорю. Но на результат слишком не надейся.

— Спасибо.

— Спасибо слишком много. Я потом придумаю, что ты мне должен. — Виктория загадочно и как-то плотоядно улыбнулась. — Расскажи лучше, как там моя сестрёнка.

— Как работник, она меня устраивает. Кстати, именно из-за неё я ввязался в это дело: она умудрилась пропустить клиента, который сумел уговорить меня поработать.

— Я сомневаюсь, что в этом есть её вина — в каждом правиле есть исключение. Ты бы лучше помог ей, всё-таки она учится на юридическом, твои практика, опыт и знания будут для неё полезными. Не будет же она всю жизнь работать секретарём.

— Об этом пока слишком рано говорить. Посмотрим, что можно сделать.

— Посмотри, посмотри. У тебя ещё есть вопросы? — тарелки перед Кирсановой были пусты, чай выпит. — У меня ещё есть дела, работа. Ссора с Плетнёвым ничего не изменила.

— Нет, пока ничего. Спасибо.

— В таком случае, пока. — Вика стремительно вскочила, схватила фотографии орудия убийства, быстро чмокнула меня в щёку и убежала.

— Пока. — проговорил я уже ей в спину.

Так, с одним делом закончено. Выпив ещё чашку кофе, я направился к Самсонову, на него я больше всего надеялся. Фёдора Петровича я знал давно, ещё с тех времён, когда пришёл работать следователем. Сейчас ему уже было за 60, хотя на данный возраст он выглядел и десять, и пятнадцать лет назад. Сам он невысокого роста, около 1 метра 65 см, плотный, седовласый, с бородой и усами, за которыми тщательно ухаживал. Одевается всегда аккуратно: на какой бы свалке нам не приходилось работать, одежда на нём всегда была чистой и отглаженной, как будто, только из прачечной. Самсонов был аккуратист, но не денди. Наиболее ценное главное в Петровиче — порядочность, полная отдача сыскной работе, которую он любил и любит по настоящее время, а также поразительная интуиция и прямо-таки маниакальное внимание в деталях. Я помню десятки случаев, когда только благодаря ему удавалось раскрыть заведомый «глухарь»[4]. Мне нравилось с ним работать и даже после того, как я стал адвокатом, я старался с ним поддерживать связь, периодически звонил. Делал я это не только из эгоистического интереса, но и из-за того, что Петровича уважал, а его дружбу ценил.

Когда я приехал к дому Самсонова, который проживал на окраине города, он стоял у ворот и разговаривал с какой-то женщиной. Подойдя ближе, я увидел, что это не женщина, а совсем юная девушка.

— Приветствую, — обратился Самсонов ко мне, после чего обратился к юному созданию, — Светлана, это мой коллега и друг, Вячеслав Талызин. Я тебе когда-то о нём рассказывал. — затем он повернулся ко мне. — А это моя внучка Светлана. Прошу любить и жаловать.

— Рад знакомству. — несколько ошарашенно отреагировал я.

— Очень приятно. — отреагировала внучка.

— Ладно, Светлана, до пятницы. У нас с Вячеславом есть дела, о которых тебе ещё рано знать.

— Пока, дедушка. — Светлана кивнула мне и пошла в сторону автобусной остановки.

— Да, Фёдор Петрович, не устаёшь ты меня удивлять. Внучка? — я вопросительно посмотрел на него. — Ты никогда не говорил, что у тебя есть внуки.

— То, что я об этом не говорил, не значит, что их у меня нет. — он с ухмылкой посмотрел на меня. — Проходи в дом, послушаем, во что ты опять вляпался.

Мы прошли в дом, в просторную кухню. Самсонов, указав мне на стул, сразу же занялся приготовлением чая. Этот процесс, который у меня занимал не более пяти минут, у него превращался в священную процедуру: каждое действие выполнялось чуть ли не с религиозным выражением лица точными, отработанными и одновременно скупыми движениями. Пока Фёдор Петрович занимался любимым делом, я задумался о том, чем могла заниматься его внучка. Сыновья по его стопам не пошли: один работал в банковской сфере, второй ушёл в политику. Отношения между ними, насколько я знал, были ровными. Светлана выглядела лет на 20, самое время определяться с будущей профессией.

— Чем занимается твоя внучка? — обратился я к Самсонову.

— Пошла по моим стопам, учится в университете МВД. Надеюсь, у неё всё получится.

— Кем же она себя видит в полиции?

— Следователем. Я же, честно говоря, думаю, что она стала бы неплохим опером. Время покажет, ей ещё учится два года.

— Ладно, рассказывай, — Самсонов поставил передо мной большую чашку с чаем.

— Фёдор Петрович, я опять влез в дело. Не сказал бы, что оно интересное, но раз уж назвался груздём… Слушай…

Я рассказал ему всё, всё, что мне было известно о деле Фёдорова. Рассказывал подробно, обстоятельно. Свои предположения, выводы я придержал, их необходимо было раскрывать постепенно, по мере необходимости. Также я умолчал о Селезнёве, Петрович с некоторым предубеждением относился к людям такого сорта, что сделать — профессиональная деформация. Рассказ занял минут двадцать, больше и не требовалось — не первый раз докладываю уголовное дело.

— Такая вот петрушка. — сказал я, закончив.

— Знаешь, ничего интересного. Обыкновенное убийство. Зачем ты вообще ввязался в это дело? Насколько я помню, ты зарёкся заниматься уголовкой.

— Ввязался и ввязался. Теперь работу работать надо. Поможешь?

— Мне одному тут не справиться, слишком много сделать придётся. — Самсонову не было необходимости говорить, чего я от него жду. Скорее, он внесёт в мой план дополнительными действиями.

— Я понимаю. По оплате вопросов не возникнет. Сколько людей тебе потребуется и сможешь ли ты их найти?

— Люди будут. Давай определяться: ты конечно же хочешь, чтобы за полицию доделали то, чего они наверняка не сделали? — в ответ я утвердительно кивнул. — Значит нужны два человека, которые будут бегать, вынюхивать, задавать вопросы и показывать фотографии на месте происшествия. По кортику моя помощь тебе не нужна, сам справишься. Что ещё?

— Костин. Меня он очень интересует, особенно, где он сейчас, почему не явился в суд, почему его не смогли найти, искали ли его. С ним я хотел бы поговорить лично.

— С этим и один человек справится. И я, и ты прекрасно понимаем, что его никто не искал. Наоборот, сказали, чтобы он нигде не мелькал до вынесения приговора. Алиби Фёдорова будем отрабатывать?

— Будем. Но не так, как это делал следователь.

— В смысле?

— Всем очень хотелось узнать, с кем Фёдоров разговаривал. Меня это мало интересует. Я хочу знать, где он был, когда разговаривал с неизвестным абонентом в день убийства. Поэтому я попробую по этому поводу с ним переговорить, а твоим людям придётся побегать.

— Принято. Когда поступит вводная?

— Постараюсь завтра переговорить со Степаном и сразу же тебе всё сообщить.

— Хорошо. Что в этом деле тебе ещё не нравится?

— Многое: есть вопросы к экспертизе, но тут ты мне вряд ли сможешь помочь. Знакомые в криминалистическом центре у тебя, конечно, есть, но я не хочу, чтобы ты испортил с ними взаимоотношения. Эксперт, проводивший экспертизу по пальцам, вероятнее всего пострадает, если мои предположения верны. Лучше скажи, что ты можешь сказать мне о нём и о следователе. Работал с ними?

— Со следователем, да. Семёнова я помню ещё молодым пареньком, который пришёл в полицию в участковые. Олег, работает чуть более двадцати лет. Умный, толковый. В следователи из участковых он перешёл лет пятнадцать назад. Звёзд с неба он не хватает, но всегда был целеустремлён, упорен в достижении целей, в меру умён.

— Чего ж тогда в руководители не выбился? Пятнадцать лет в следователях, не многовато?

— Когда я работал с ним, у Олега была очень плохая черта характера — он мало того, что имел своё мнение по многим вопросам, он его ещё и высказывал. Таких не любят, в начальники не выдвигают. Поэтому из наказаний и взысканий он не вылезал. В следователи он пришёл с молодым задором, азартом. С годами это прошло. Кроме того, он взяток не берёт.

— Из материалов дела я узнал, что экспертизу по отпечаткам пальцев проводил какой-то Гофман Сергей Иосифович, он из экспертно-криминалистического центра области.

— Этого не знаю.

— Я тоже, к сожалению. Что ж буду сам что-то думать по поводу него. Фёдор Петрович, как будем решать вопрос с оплатой? Тебе придётся привлечь людей, им надо платить.

— Прежде чем ответить, скажи, кто уже работал по этому делу, из тех, кого нанимала мачеха твоего клиента?

— Не знаю. Не поинтересовался. И не мачеха, а мать. Мне на эту деталь уже тыкали оба. Странные у них взаимоотношения. Итак, сколько?

— Сделаем так: я найду людей, переговорю с ними, а потом выставлю счёт. Сумма будет честной.

— Договорились.

— Слава, у тебя самого есть какие-нибудь мысли по поводу того, кто убил Костомарова?

— Я даже не думал об этом. У меня, как адвоката, иная цель — попытаться доказать, что этого не делал мой клиент. Всё остальное входит в компетенцию следователей.

— Мне это не нравится. Ты собираешься искать доказательства невиновности Фёдорова, допустим, найдешь их. Но это должно привести тебя к истинному виновнику. Что ты будешь делать?

— Ничего. Если собранных доказательств будет достаточно для того, чтобы оправдать Степана, без раскрытия личности настоящего убийцы, я ничего делать не буду. Придерживаюсь старого адвокатского принципа — защищая, никого не обвиняй.

— Как? Как ты можешь такое говорить? Виновник должен понести наказание.

— Должен, только пускай этим занимаются компетентный органы, которых у нас огромное количество.

— Твоё равнодушие ни к чему хорошему не приведёт. — Самсонов, пользуясь разницей в возрасте, начал меня учить. — Каждый, пойми, каждый, вне зависимости от того, кем он является, должен, просто обязан делать всё, чтобы убийца, вор либо иной преступник понёс наказание.

— Фёдор Петрович, ты путаешь, равнодушие с принципами. Я должен делать то, что обязан. Обязан защищать людей, заметь, защищать, а не оправдывать. Если я стану заниматься расследованием уголовных дел с целью установления истинного виновника, я возвращусь к тому, от чего давно ушёл — вновь стану следователем. Каждый должен заниматься своим делом. Проблема лишь в том, что не каждый своё дело делает хорошо. Равнодушие — это безучастное отношение, отсутствие интереса.

— То есть, окажись ты в ситуации, когда проходишь мимо насильника, который измывается над женщиной, ты пройдёшь мимо?!

— Нет. Я помогу женщине, с насильником пускай разбираются другие. Его вину и меру ответственности определяю не я. Пойми, в основном я лишь анализирую доказательства, иногда занимаюсь их сбором. Я никогда их не придумываю и не создаю, работаю с фактами. Считаю, что это правильно, поэтому давай заканчивать этот разговор, так как мы подошли к точке, в которой пока не понимаем друг друга.

— Ладно, Вячеслав. Но к этому разговору мы вернёмся. Итак, до завтра.

— До завтра. — ответил я, после чего направился домой.

3

20 сентября 2019 года, зал судебных заседаний № 3 в Октябрьском районном суде.

— Ваша честь! — государственный обвинитель Малыгина Ольга Владимировна обратилась к суду. — В соответствии с установленным порядком представления доказательств, а также в связи с явкой в судебное заседание Селемякиной И.С., прошу допросить её в качестве свидетеля.

— Секретарь пригласите свидетеля в зал. — судья Сергеев дал соответствующее распоряжение.

Вошедшая в зал суда Инна Сергеевна выглядела так, как будто пришла в театр после долгого перерыва: только что сделанная прическа и покраска, макияж, платье, может быть и не новое, но явно не для повседневной носки. Было видно, что для свидетеля это торжественный день. Суд выяснил у неё сведения об её личности: дату и место рождения, место работы, разъяснил права и ответственность за дачу заведомо ложных показаний, после чего передал право задавать вопросы прокурору.

— Инна Сергеевна, известен ли вам кто-либо из- присутствующих в зале судебного заседания?

— Да. Я знакома с Костомаровой Ольгой, она моя давняя знакомая. — показал свидетель на сидевшую в зале суда мать убитого.

— Знаете ли ещё кого-либо? Знаком ли вам подсудимый?

— Нет, — неуверенно ответила Селемякина и внимательно посмотрев на Фёдорова, продолжила. — Подсудимого несколько раз видела, но с ним не знакома.

— Хорошо. Скажите, что вам известно об обстоятельствах смерти Костомарова Ильи Петровича.

— Ничего. Я узнала о его смерти лишь когда со мной беседовал сотрудник полиции.

— Вы были знакомы с ним?

— Конечно. Илья вырос в нашем доме. Я его ещё ребёнком знала. Хороший мальчик, никогда слова плохого не скажет. Очень хороший мальчик. Ходили слухи, что он балуется наркотиками, но я ничего такого не видела.

— Отвечая на мой вопрос, вы пояснили, что ранее видели подсудимого. Где и когда это произошло?

— Не помню. Как мне кажется, я видела его у нашего дома, то есть дома, где я проживаю.

— Илья Костомаров проживал в этом же доме?

— Да.

— Когда вы в последний раз видели Фёдорова?

— Я думаю, что незадолго до убийства, за день или два.

— Вы уверены в этом? Когда произошло убийство?

— О смерти Ильи я узнала 28 июня 2019 года. А Фёдорова я видела 26 или 27 июня. Он заходил в подъезд, где расположена квартира, в которой проживал Костомаров.

— Инна Сергеевна, вы уверены в этом? — было видно, что ответы Селемякиной не устраивают прокурора, они явно не сходились с её показаниями, данными на предварительном следствии. — Вы видели подсудимого именно 26 или 27 июля?

— Да. Я уверена в этом. — ответила свидетельница, после чего повторила. — Он заходил в подъезд, где проживал Костомаров.

— Во что он был одет?

— Ну, мне запомнились светло-серый пиджак и синие джинсы. На обувь я не обращала внимания.

— Ваша честь, — обратилась Малыгина к суду, — вопрос больше не имею, в последующем будет ходатайство.

— Подсудимый у вас есть вопросы к свидетелю? — получив отрицательный ответ, судья задал аналогичный вопрос адвокату Плотникову.

— Есть Ваша честь. — немедленно отреагировал тот. — Инна Сергеевна, как вы определили, что видели моего подзащитного 26 или 27 июня 2019 года у подъезда Костомарова?

— В тот день на улице было солнце, я сидела на скамейке, выгуливала собачку. Когда он, — Селемякина указала рукой на Фёдорова, — подошёл к подъезду, моя Лилечка (собака), бросилась ему в ноги. Он спокойно увернулся и без слов прошёл в подъезд. Даже не заругался, как сделал бы любой обычный человек.

— Почему вы решили, что это было 26 или 27 июня?

— Потому что, 28 июня я собаку не выгуливала, Лилечка приболела.

— Хорошо, видели ли вы, подсудимый приехал к вашему дому на машине или пришёл пешком?

— Не обратила внимания. Не знаю.

— Вопрос больше не имею, Ваша честь. — Плотников закончил допрос.

— Ваша честь, — тут же вскочила Малыгина, — прошу огласить в судебном заседании показания свидетеля, данные в ходе предварительного следствия в связи с существенными противоречиями, в том числе по дате, когда она видела подсудимого у дома, где произошло убийство Костомарова.

— Мнение участников, — обратился Сергеев к подсудимому, его защитнику и потерпевшей Костомаровой.

— Ваша честь, — немедленно отреагировал Плотников, — я возражаю. Свидетель в настоящем судебном заседании дала подробные показания, дала пояснения на все заданные вопросы.

— Поддерживаю. — откликнулся Фёдоров.

— На усмотрение суда. — сказала со своего места Костомарова.

— Суд совещаясь на месте решил — ходатайство государственного обвинителя удовлетворить. — закончив стандартную фразу, судья передал прокурору том дела, в котором находился протокол допроса Селемякиной.

После этого, прокурор достаточно чётко, не прибегая к скорочтению, зачитала показания Инны Сергеевны.

— Свидетель, — обратилась она к Селемякиной после прочтения показания, — это ваши показания?

— Да.

— Как вы объясните, что в ходе предварительного следствия вы сообщили следователю, что видели Фёдорова у вашего дома 28 июня, а не 26 или 27, как сейчас?

— Нет, я говорила следователю, что не помню точную дату, когда видела его. Про 28 я точно ничего сказать не могла, так как я не могла видеть Фёдорова в этот день.

— В протоколе допроса имеется указание на то, что вы лично ознакомились с его содержанием. Это соответствует действительности?

— Подписи я ставила, а протокол не просмотрела. Я была уверена, что следователь всё записал правильно.

— В протоколе допроса имеется указание о том, что замечаний к его содержанию от вас не поступило. Как вы можете объяснить это?

— Я же говорю, что протокол лишь просмотрела. — Селемякина растерялась, стала говорить неуверенно, понимая, что сделала что-то неправильное. — Я не читала его.

— Инна Сергеевна, — сказала Малыгина, подойдя к ней и протянув том уголовного дела, — посмотрите, это ваши подписи в протоколе допроса?

— Да, — ответила та, взглянув на протокол, и растерянно продолжила — но я не говорила, что видела Фёдорова 28 июня.

— Инна Сергеевна, — продолжала Малыгина, вернувшись на своё место, — как вы объясните, что следователю вы сказали одно, а в суде сообщили совсем другое?

— Я, я … не знаю, — пролепетала Селемякина.

— Вам была разъяснена ответственность за дачу заведомо ложных показаний. — продолжал напирать прокурор. — В случае, если суд придёт к выводу о том, что вы солгали, вы будете привлечены к уголовной ответственности. Вам это понятно?!

— Ваша честь! — вскочил со своего места Плотников. — Это давление на свидетеля, принуждение его к даче показаний, которые нужны стороне обвинения. Свидетель уже дала чёткие ответы на все вопросы. Прошу сделать прокурору замечание.

— Отклонено, — Сергеев холодно посмотрел на защитника, — государственный обвинитель лишь дополнительно разъясняет ответственность свидетелю.

— Инна Сергеевна, я вам задала вопрос, — продолжала Малыгина.

— Да, — чуть не плача ответила та.

— Что да?!

— Разъясняли.

— Тогда объясните, почему ваши показания поменялись?!

— Я, я… не знаю.

— Хорошо. — сказала Малыгина, видя, что свидетель готов, доведён до нужного эмоционального состояния. — Когда вы лучше помнили события, о которых вас расспрашивали: когда давали показания следователю или сейчас? Всё-таки прошло достаточно много времени.

— Т… то…, тогда, — неуверенно и понимая, что говорит неправду, ответила Селемякина.

— Когда тогда?! — Малыгиной было необходимо поставить точку. — Когда вас допрашивал следователь?

— Д…, да. — чуть ли не шёпотом ответила Инна Сергеевна.

— Значит, суд может доверять вашим показаниям, данным на предварительном следствии?!

— Наверное, — Селемякина была раздавлена, она понимала, что произошла чудовищная ошибка. Ошибка, которую не исправить, как бы она этого не хотела. Но не из-за одних же её показаний Фёдоров оказался на скамье подсудимых, есть много других доказательств, которые подтверждают, что именно он убийца. Если бы это было не так, прокурор не стал бы угрожать ей уголовной ответственностью. Инна Сергеевна решила сделать всё, чтобы её отпустили, оставили в покое, суд же разберётся во всём, даже если её показания будут не совсем соответствовать действительности. — Да.

— Вы при допросе сообщили следователю правду?!

— Да. — уже уверенно ответила Селемякина.

— Ваша честь, у меня нет вопросов. — удовлетворенная Малыгина вернула судье том уголовного дела.

— У меня их также нет. — убито ответил Плотников на вопросительный взгляд судьи.

— Нет вопросов — отреагировали Фёдоров и мать убитого.

— Свидетель, вы можете быть свободны, не забудьте свой паспорт. — обратился Сергеев к Селемякиной.

Выйдя на улицу из здания суда, Инна Сергеевна минуты две постояла, отсутствующим взглядом провожая проезжающие автомобили, после чего чётко выговорила: «Скотина! Какая же скотина!». Для себя она решила больше не связываться с правоохранительными органами и никогда не выступать свидетелем.

4

Три дня после встречи с Самсоновым пролетели незаметно: я много работал, прямо подтверждая известную заповедь адвокатов: «Волка (адвоката) ноги кормят». Как же меня это бесило.

На следующий день после встречи с Фёдором Петровичем я съездил в СИЗО и встретился с Фёдоровым. Интересной наша беседа не стала, но была достаточно содержательной.

— Степан, я хотел бы тебе задать несколько вопросов и очень хотел бы, чтобы ты ответил на них. — обратился я к своему клиенту, после взаимного обмена приветствиями.

— Слушаю.

— Ранее всех интересовало твоё алиби в одном ключе — всем хотелось узнать, с кем ты разговаривал по телефону. Я понял, что ответа на данный вопрос ты никому не дашь, включая меня? — на мой вопросительный взгляд он ответил отрицательным кивком. После чего я продолжил. — В таком случае скажи, где ты находился в момент бесед с неизвестным абонентом, с этим тайным анонимом? Ответ на этот вопрос не должен быть для тебя проблемой.

— Хм… — Степан задумался и молчание длилось минуты три. — Действительно, ответ на заданный тобой вопрос ни на что не повлияет. Всё время, пока я разговаривал с переставшим интересовать тебя лицом, я находился в торгово-развлекательном центре «Иллюминация», в том, что на проспекте Славы.

— Где именно ты находился?

— Ну… В ходе бесед я постоянно перемещался, в основном по второму этажу. Дважды заходил в кафе.

— Покупал что-нибудь?

— Да. В первый раз я взял ланч, во второй — просто выпил кофе с какой-то булочкой. Заходил в магазин на первом этаже, где приобретал сигареты. В «Иллюминации» я был не меньше двух часов, раза четыре выходил покурить на улицу, у них там отведено специальное мест для курения.

— Встречал кого-нибудь из знакомых?

— Вроде нет.

— Чем ещё запомнился тот день, особенно в момент нахождения в развлекательном центре?

— Ничем. Я перемещался по зданию, дважды заходил в кафе. Ничего примечательного в тот день там не происходило.

— Может быть какие-нибудь мероприятия проводились?

— Нет. Шумно, конечно, было. Но так везде.

— Понятно.

— Ты приехал в торговый центр на машине?

— Да. — Фёдоров оживился. — И уехал тоже. По приезду я припарковал машину на стоянке.

— Теперь про кортик. Я узнал, что это форменное оружие прокуроров СССР. Тебе это о чём-то говорит?

— Нет. — Степан уже второй раз запнулся при упоминании кортика. — Я только знаю, что у моей мамы, той, которая умерла, отец, то есть мой дед был прокурором нашего региона или города, точно не знаю. Но он давно умер, я же его видел, когда был совсем мал, и не помню его.

— После его смерти тебе осталось какое-нибудь наследство?

— Не знаю. Никогда этим вопросом не интересовался.

— Родственники по матери, родной, у тебя есть?

— Честно говоря, не знаю. Не интересовался. Но вопрос хороший, когда выйду отсюда, обязательно постараюсь узнать.

— Уверен, что орудие убийства никак не связано с тобой?

— Да. Я этого ножа, или, как ты его называешь, кортика никогда не видел. — что-то в ответе Фёдорова мне не понравилось, то ли интонация, то ли что-то другое.

— Ясно. В таком случае, до встречи.

— Всего доброго.

После этого, я сразу съездил к Самсонову, перед которым отчитался о нашем разговоре. Новая информация позволила определится с объёмом работ.

— Петрович, первым делом направь людей в этот торгово-развлекательный центр, пускай попробуют получить доступ ко всем видеозаписям с камер наблюдения за 28.06.2019 года. Вдруг Фёдоров не лжёт.

— Может и не лжёт. Почему он только об этом раньше не сказал, времени-то сколько прошло. Я сомневаюсь, что записи так долго хранятся.

— Ему просто вопросов в таком ключе не задавалось. Попытка не пытка.

— Это понятно. Ещё какие коррективы в наши планы?

— Слушай, Фёдоров сказал, что по материнской линии у него были прокуроры в роду. Узнай, осталась ли у него родня из этих прокурорских. Я, кстати, теперь понимаю, как папаша нашего клиента обеспечивал себе безопасность в неспокойные 90-е, видимо, тесть помогал.

— Не исключаю. Я, кстати, — передразнил меня Самсонов, — его помню, сильный был мужчина, крепкий, с характером, старой закалки. В 1998 или 1999 году умер, инфаркт или что-то в этом роде.

— Петрович, у тебя самого какие-нибудь мысли по этому поводу появились?

— Мысли? Вряд ли. Появилось предложение. Ты определился с объёмом работы, но так и не сказал, какие у тебя есть версии. Чего ты хочешь добиться? Я не верю, что ты заставляешь меня работать ради самой работы.

— Понимаешь, версий тут может быть только две. Первая — Фёдоров убил, и тогда все наши действия ни к чему не приведут. Вторая — он не убивал, в таком случае наши действия должны привести к его оправданию.

— Слишком просто у тебя всё выглядит, для дурачков. Например, если он виноват, а мои ребятки найдут доказательства, подтверждающие его алиби, что будешь делать в таком случае.

— Сделаю всё, чтобы Фёдоров вышел на свободу.

— Но эта версия говорит о том, что он убил, что совершил преступление и должен понести наказание.

— Нет, Петрович, нет. Фёдоров, если он даже убил, должен быть осуждён на основании доказательств, которых в настоящее время явно недостаточно. Значит он должен быть оправдан. Что касается наказания, то ни тебе и не мне его определять, для этого есть высшие инстанции. — я поднял глаза в потолок.

— Не согласен я с тобой, Слава. То есть ты считаешь, что убийца может избежать ответственности, если доказательств его виновности нет или их мало. А как же справедливость?

— Справедливость? — переспросил я. — С каких пор ты стал отождествлять это понятие с понятием правосудия. Правосудие — это орудие, позволяющее имитировать то, что мы называем торжеством справедливости. Цель для данного орудия определяем не ты, и не я, а государство, для которого важно лишь наказать, зачастую, не важно кого. Как тут определить соответствие деяния и воздаяния? Не знаешь? И я не знаю. Сам неоднократно мне говорил, что за совершённое убийство необходимо убивать, око за око. Почему же ты соглашаешься с правосудием, которое отмеряет за это лишение свободы, притом я бы не сказал, что длительное. Соотносима смерть, полная и безоговорочная с нахождением в закрытом помещении в течение десяти лет? — Самсонов неопределённо пожал плечами. — Вот!

— То есть, если ты найдёшь факты, которые позволят Фёдорову уйти от ответственности (если он виновен), позволишь ему это сделать?

— Ещё как, и сделаю для этого всё возможное. Пускай у нас будет имитация справедливости, а не откровенный произвол.

— Хорошо. А если Фёдоров всё-таки не виноват, то, что тогда?

— Меня это тоже мало волнует. Моя работа — помочь ему. Поиск настоящего убийцы в мои обязанности не входит. Для этого у государства есть целая машина, вот пусть она и работает.

— А если тебе будет известен убийца?

— Моя осведомлённость ему вреда не принесёт. И твоя также не должна.

— Вячеслав, мы подошли к черте, когда я перестал тебя понимать.

— Ладно, давай потом продолжим этот разговор, хотя я свою позицию обозначил чётко.

— Итак, у нас две версии. — сказал Самсонов. — К какой больше склоняешься?

— Пока ни к какой. Но я решил переговорить с Селемякиной, мне интересно, как она давала показания следователю. Кроме того, у меня запланирована встреча с экспертом, который проводил экспертизу. Есть у меня к нему парочка вопросов. Петрович, найди мне Костина, он очень нужен, не зря же его не поволокли в суд. Значит, он что-то знает и может рассказать это что-то.

— Понял я тебя, понял. Его уже ищут.

— Тогда до встречи. Всего доброго.

Следующий день я посвятил сбору информации об эксперте, давшем заключение о принадлежности всех представленных ему образцов пальцев рук моему клиенту. Гофман Сергей Иосифович оказался человеком с богатой историей. Родился он в 1980 году, в Санкт-Петербурге. В 1997 году поступил на юридический факультет, как и я в своё время, в Санкт-петербургский государственный университет, но не окончил его. Был отчислен за неуспеваемость в 2000 году, после чего призван в армию. В период военной службы, имел «счастье» попасть в Чечню, где в то время шла война. Один из противников порадовал Гофмана снайперской пулей в грудь. Сквозное ранение лёгкого, четыре месяца госпиталя. После этого, он был награждён орденом «Мужества» и комиссован. В 2002 году Сергей Иосифович, как герой войны, ветеран боевых действий, восстановился в университете. Хоть и с большим трудом, но он окончил его. Война оставила на нём свой тяжёлый след: отсутствие желания учится, злоупотребление алкоголем, проблемы с общением. Всё это привело к тому, что в прокуратуре, куда он устроился после университета, проработал недолго, уволился по собственному желанию. В течение двух лет после этого практически ничем не занимался, жил благодаря помощи родителей. В 2008 году неожиданно взял себя в руки, прошёл обучение на эксперта-криминалиста, после чего сразу же устроился на работу в экспертно-криминалистический центр нашего региона. С этого момента работу не менял, как и должность. Единственное, примерно раз в два года увеличивал количество допусков для проведения различных экспертиз, для чего не стеснялся учиться. Женат, двое детей. Со слов коллег, Гофман был крутой профессионал, сильный эксперт.

Как разговаривать с таким человеком, я, честно говоря, не представлял. Но побеседовать с ним стоило, поэтому вечером я созвонился с Сергеем Иосифовичем и договорился с ним встрече на следующий день. Особой радости от моего звонка он не выказал, но отсылать меня по всем известным адресам не стал. Это вселяло надежду.

На следующий день в 10 часов я ждал его в небольшом кафе на Набережной, где мы и договорились встретиться. Когда Гофман подошёл к кафе, я сразу же узнал его, так как видел несколько его фотографий. Он также целеустремлённо, без каких-либо сомнений направился к столику, за которым я сидел.

— Доброе утро, — сказал я, — привстав из — за столика.

— Доброе. — ответил он и мы обменялись рукопожатиями, после чего он уселся напротив меня.

— Сергей Иосифович, благодарю, что согласились со мной встретиться и побеседовать. Заказать вам что-либо?

— Кофе, достаточно чашки кофе, чёрный. А по поводу своего согласия скажу, что у вас хорошие рекомендации и хорошая репутация.

— Благодарю. — ответил я и сделал заказ.

— Сергей Иосифович, не буду скрывать, я занимаюсь сейчас уголовным делом, в котором имеется и ваша экспертиза.

— Не вижу в этом ничего удивительного.

— Чтобы быть абсолютно честным с вами, я хотел бы сказать, что у меня возникли вопросы по сделанным вами выводам. Я хотел бы задать их вам, но понимаю, что отвечать вы не обязаны. И вам это тоже прекрасно известно. — я испытывающее посмотрел на него.

— Вячеслав Иванович, — спокойно ответил Гофман, — свои права я знаю. Что за экспертиза вас интересует?

— Дактилоскопическая экспертиза, которую вы проводили по убийству Костомарова.

— Честно говоря, не помню, чтобы я ей занимался, нагрузка большая, всех дел не упомнишь.

— Прекрасно вас понимаю, я прихватил копию заключения, может посмотрите? — я протянул Гофману фотокопии.

— Почему бы и не посмотреть. — ответил он, взяв документы, после чего сразу же углубился в чтение, периодически делая небольшие глотки кофе, который к этому времени уже принесли. Я в это время спокойно курил. Минут через десять, Гофман отложил документы и обратился ко мне:

— Что ж, теперь мы можем разговаривать более предметно, — он усмехнулся, — теперь я даже представляю о чём идёт речь. Задавайте свои вопросы.

— Вопросов у меня немного. Скажите, сколько образцов поступило вам на исследование?

— Странный вопрос, их количество прямо указано в экспертизе — 6.

— Читать я умею. Как же вы тогда объясните, что на исследование вам поступило 87 образцов пальцев и кистей рук, которые были изъяты в ходе осмотра места происшествия?

— 87?

— Да. Посмотрите сами, — ответил я ему, — на 2 странице.

— Действительно, — ответил эксперт, вновь обратившись к своему же заключению. — Странно, вероятно, это техническая ошибка.

— Согласен, — не стал я спорить, — всё может быть, человек несовершенен. В таком случае, как вы можете прокомментировать тот факт, что в сопроводительном письме, направленном в ваш адрес, в качестве приложений также указано 87 образцов? — я протянул ему фотокопию сопроводительного письма, подписанного следователем.

— Возможно, отправитель также ошибся или в ходе транспортировки часть образцов была утрачена, потеряна. — Гофман прямо-таки фонтанировал идеями.

— Снова соглашусь. В таком случае, как вы объясните то обстоятельство, что вы сами, направляя своё заключение следователю, в своём сопроводительном письме указываете в качестве приложений те же злосчастные 87 образцов? — я передал ему фотокопию его же письма, которым он сообщал об исполнении постановления следователя и возвращении всех образцов. — Опять ошибка? Техническая? Или иного рода? Не слишком ли их много?

На мои вопросы Сергей Иосифович не ответил, просто сидел и смотрел на меня жёстким и неприятным взглядом. Я же продолжил:

— Что такое должно произойти, чтобы 87 превратились в 6? Ужасное стечение обстоятельств? Взрыв протуберанцев на Солнце или рост Луны? — в последнем случае я явно перегнул, но очень хотелось.

— Вячеслав Иванович, вижу, что наша беседа зашла в тупик, — Гофман был спокоен, — я думаю, что ваши манипуляции с цифрами вам самому нравятся. Хотя это просто ошибки, неприятные, глупые, но ошибки. Что сделать, человеческий фактор. — он пожал плечами. — Ваши цели мне также понятны — хотите вытащить своего клиента из неприятной ситуации, в которой он оказался. Одно могу сказать точно с уверенностью на 100 процентов — все шесть следов, которые указаны в заключении оставил Фёдоров. В этом у меня сомнений нет.

— А остальные 81?

— По поводу остальных я от комментариев откажусь.

— Вы исследовали эти злосчастные 81 образец?

— Также воздержусь от комментариев.

— Могло так получиться, что из всех 87 образцов были выбраны лишь те, что принадлежат Фёдорову?

— Аналогичный ответ.

— Это как-то связано с позицией следствия по делу? Следователь Семёнов руку приложил? — я внимательно посмотрел на Гофмана. — Ведь так? Я прав?

— Я не буду отвечать, но могу сказать вам следующее. Все выводы моей экспертизы объективные, правдивые.

— Даже если они неполные? — перебил я.

— В каком смысле неполные?

— Вы же не назовёте полным заключение эксперта, в котором имеется исследование лишь части образцов и выводы также имеются лишь по данной части. Остальные образцы экспертом по каким-то причинам проигнорированы.

— Вячеслав Иванович, наша беседа зашла в тупик. Всё, что мог и хотел, я вам сказал. Остальное — лишь игра вашего воображения. Я никоим образом не подставлял вашего клиента, не фальсифицировал заключение эксперта. Всё, что отражено в моём заключении — правда.

— В таком случае, всё? Встретимся в суде? — я задал вопрос не для того, чтобы напугать Гофмана (обладая информацией о нём, я понимал, что это бесполезно), мне был интересна его реакция.

— Да. Всего вам доброго. — Гофман встал и ушёл, оставив меня в одиночестве. Все ранее переданные ему документы он с собой не взял. На мои вопросы он отреагировал слишком спокойно.

5

15 сентября 2019 года, прокуратура Октябрьского района.

Старший помощник прокурора подполковник юстиции Мамонтов Олег Григорьевич второй день был не в настроении. Буквально на днях отрицательно решился вопрос с его переводом в прокуратуру региона, что абсолютно не радовало. Десять лет он занимал одну и ту же должность, работал с одними и теми же людьми, выполнял одни и те же функции. Такая работа не приносила удовлетворения. Мысль об уходе на пенсию с настойчивой регулярностью возникала в его голове, но не реализовывалась, так как размер потенциального пенсиона не устраивал, а сменить сферу деятельности было невозможно: ничего другого Мамонтов делать не умел и учиться не собирался. Настроения не улучшало и то обстоятельство, что под его опеку передали молодого стажёра, который в перспективе должен был стать его коллегой. Кроме игры в воспитателя детского сада у помощника прокурора имелось много иной, как важной, так и пустой работы.

Вчера ему передали для изучения уголовное дело об убийстве. Обвиняемым по делу был молодой наследник огромных богатств — Фёдоров. Но даже это не вызывало никакого интереса. Таких дел в своей практике он изучил не просто много, а безумно много. Что убийцы, что убитые вне зависимости от их личности давно не вызвали никаких чувств, кроме спокойного и контролируемого раздражения: обвиняемый — потому что создал дополнительную работу, а потерпевший — потому что мог бы и не допускать, чтобы его убили. Поэтому уголовное дело Мамонтов всучил молодому и неопытному стажёру.

— Посмотри. Особенно обрати внимание на то, правильно ли указаны даты и время проведения следственных действий: не получилось ли так, что следователь в одно время допрашивал разных лиц. Такое бывает. — сказал Мамонтов, передавая тома уголовного дела своему стажёру — Виктору Кривову.

Это было вчера, сегодня к обеду Кривов должен был отчитаться о проделанной работе. Мамонтов был уверен, что стажёр в деле никаких ошибок не найдёт, следователь Семёнов, который расследовал дело, ляпов с датами, временем и тому подобными несуразностями, не допускал. Вообще, проверять дело после этого старого и опытного следователя, помощник прокурора необходимости не видел. Уголовное дело об убийстве! Они все одинаковые, штамповка.

— Ну что, Витя, нашёл что-нибудь? — насмешливо спросил Мамонтов входящего в кабинет стажёра. — Все виновные невиновны, а невиновные виновны?

— Изучил, Олег Григорьевич. — со смущённой улыбкой ответил Кривов.

— Ну и что? Все невиновны, следователь в манере сталинских репрессий оболгал ни к чему не причастного агнца? — с сарказмом продолжал расспросы помощник прокурора.

— Н… не знаю. Я, как вы и сказали, проверил все даты и время проведения следственных действий — они не пересекаются между собой, каждый свидетель допрошен в отдельное время. Подписи следователя и всех допрошенных на местах.

— А почему у тебя такой вид, как будто ты шомпол проглотил?

— Потому что я не уверен, что Фёдоров виновен. Я считаю, что следствие явно не доработало. Вообще непонятно, как они вышли на него. Для более полной иллюстрации — если взять любого другого человека с улицы, то им можно заменить существующего обвиняемого. Доказательств маловато. — сначала речь Кривова была не очень уверена, но затем стала более спокойной вопреки насмешливому взгляду Мамонтова.

— Да? — умудрённый жизнью наставник не скрывал своего скепсиса. — Почему же ты так считаешь?

— Посмотрите сами: бабушка, которую допросили, точно не может пояснить, приходил ли он к дому в день убийства; отпечатки пальцев в квартире убитого обнаружили, но это неудивительно, так как он бывал в квартире; этот Костин, который почему-то настаивает на том, что Фёдоров единственный, кто приходил в квартиру Костомарова, явно чего-то не договаривает — Костомаров торговал наркотиками, уверен, множество его клиентов-должников имели умысел на убийство, а эта версия даже не отработана; кровь на Фёдорове обнаружена, но у него с Костомаровым одна группа крови, генетическая экспертиза не проводилась. Я считаю, что следователю ещё есть над чем поработать, дело можно было бы вернуть для проведения дополнительного расследования.

— Молодец! Умница! — Мамонтов прямо-таки искрился от напускного восторга. — Кроме того, необходимо пока отпустить Фёдорова из-под стражи, чтобы дать ему возможность уехать из страны и спокойно жить на свои миллионы. Или дело прекратить, так как виновника не нашли. Так?

— Я… я … я не знаю.

— Зато я знаю. Фёдоров виновен, а если невиновен, то пускай с этим разберётся суд.

— Но это же в корне неверно.

— Что именно?

— Если и вы, и я не уверены в том, что Фёдоров убил Костомарова, то мы не можем направить это дело в суд.

— С чего ты взял? Очень даже можем. В наши функции входит проверка уголовного дела и направление его в суд. Если мы ошиблись, то суд в ходе рассмотрения дела укажет нам на это. Хотя у меня сомнений нет.

— Как же нет? Почитайте дело сами.

— Зачем? Всё, что мне необходимо я услышал — процессуальных нарушений следователь не допустил. С твоим мнением о невиновности Фёдорова разберутся служители Фемиды — Мамонтов любил ввернуть красивые фразы в свои речи.

— Но у него же есть алиби. Он разговаривал по телефону в момент убийства и находился в другом месте.

— Ты путаешь, Витя. Телефон Фёдорова находился в другом месте, сам же он мог находиться на месте убийства. Иных доказательств его алиби, как я понимаю, нет?

— Нет. Он отказался сообщать, с кем он говорил.

— Ну вот. — удовлетворённо констатировал Мамонтов.

— Олег Григорьевич, это неправильно, неправильно так работать. Из-за наших действий может пострадать человек, который, может быть, ничего не совершал.

— А если совершал? Запомни, нет, вернее, заруби себе на носу — по этому делу работало много людей и ни у кого из них сомнений в виновности Фёдорова не возникло. Неужели ты думаешь, что ты умней остальных?

— Нет, но все могут ошибаться.

— Хорошо, баран ты упёртый! — помощник прокурора стал выходить из себя. — Давай посчитаем. До тебя и меня к этому делу имели отношения сотрудники уголовного розыска. Ты думаешь они землю не копали, чтобы найти истинного виновника? — задал он вопрос и сам же ответил на него. — Уверен они её не копали, а перевернули, а потом просеяли через мелкое сито. Затем работал следователь, кстати, совсем не глупый: Семёнов умён и в своих действиях методичен и напорист как бетономешалка. Из твоих выводов следует, что и он ошибся? А почему, собственно? Простая арифметика говорит, что ты в меньшинстве.

— А если мы все ошибаемся? — вклинился в речь наставника Кривов.

— Витя, не перебивай. Даже если такое произойдёт, что маловероятно, у нас есть суд. Если мы допустили ошибку, то он её точно исправит.

— Мы же сами можем её исправить, направив дело на дополнительное расследование.

— Это дополнительная работа, которая не нужна ни нам, ни следователю, никому.

— Я не согласен, в этом заинтересован Фёдоров. Ваши слова наводят на мысль о том, что вы сами заинтересованы в том, чтобы Фёдоров сел в тюрьму. — Кривов сам испугался того, что сказал.

— Виктор, я вижу, что ты меня не слушаешь. А если слушаешь, то не хочешь понимать. Ты можешь делать всё, что тебе угодно, но сейчас ты направишься к прокурору с обвинительным заключением и сообщишь, что уголовное дело изучено и готово к направлению в суд. Если ты поступишь иначе, сам решай проблемы не только с твоим, но и с моим непосредственным начальником — я в это вмешиваться не буду. Не хочу выглядеть пророком, но также скажу тебе, что, если ты повторишь тот же бред прокурору, что сейчас слышал я, в лучшем случае будешь высмеян.

— Олег Григорьевич, а если я действительно всё расскажу прокурору? А также сообщу о своих подозрениях о наличии у вас заинтересованности в этом деле?

— Делай что тебе угодно — каждый имеет право на ошибку и на то, чтобы его покарали за эту ошибку. Свободен. — Мамонтов, поставив точку в разговоре, углубился в чтение журнала, который лежал перед ним или, скорее, сделал вид, что читает его.

— Олег Григорьевич, — решительно продолжил Кривов, — разрешите последний вопрос?

— Слушаю, — со страдальческим видом произнёс Мамонтов, — и чтобы после этого я тебя больше не видел.

— Что произойдёт, если и суд откажется вмешиваться в судьбу Фёдорова, не захочет разбираться в этом деле? Что?

— Это же суд! Он обязательно разберётся и если судья ошибётся, то будет допущена фатальная, ужасная, но иногда случающаяся судебная ошибка. В судебной системе большое количество инстанций, в каждой из которой заседают профессионалы, специалисты своего дела. Они-то и должны установить правду.

— И устанавливают?

— Конечно, Виктор, конечно. Иди к прокурору.

Кривов, хоть и не переубеждённый помощником прокурора, вышел из кабинета. Посмотрев на уже закрытую дверь кабинета, Мамонтов то ли сам себе, то ли в след ушедшему Кривову произнёс:

— Только сидят в суде такие же люди, как я, и такие, каким вскоре станешь ты.

6

Кирсанова целеустремлённо выводила меня из себя: прошло пять дней с момента нашей беседы, а она не позвонила и не сообщила мне ничего по поводу кортика. Мало того, она и на мои звонки не отвечала. Младшая сестра Виктории, которая полчищами уничтожала различную виртуальную нечисть у меня в приёмной, ничего сообщить о ней не могла или не хотела. Последнее более похоже на правду. Значит, эта неутомимая и целеустремлённая особа опять что-то придумала. И объектом, целью опять выступал я. Блин! Как она меня бесила. Но сведения, которыми она уже, может быть, располагает, нужны мне чертовски. Набрав телефон Виктории и без удовольствия послушав какую-то мелодию, установленную на её звонок, я отключил телефон. В ближайшие дни необходимо было решить этот вопрос. Пока же я решил встретиться с одним из ключевых свидетелей по делу Фёдорова — Селемякиной Инной Сергеевной. Позвонив ей (Слава Богу, её телефон имелся в материалах уголовного дела), я вновь, как и в ситуации с Кирсановой, был проигнорирован. Селемякина отвечать не желала. День явно не задался. Окончательно меня добила госпожа Фёдорова, которая решила проявить ко мне внимание, что и показал её звонок.

— Доброе утро, Вячеслав, — начала она, как только я принял звонок, — что нового? Есть ли какие-нибудь новости?

— Пока нет.

— Но уже прошло пять дней, как ты приступил к работе! — упрёк в голосе мачехи или матери моего клиента услышал бы даже глухой. — У меня сложилось впечатление, что ты человек действия.

— Честно говоря, твоё мнение обо мне мало меня трогает. Я выполняю работу так, как считаю нужным.

— Грубо. Грубости я от тебя также не ожидала. Хотелось бы получить отчёт.

— Кристина, от меня ты никакого отчёта не получишь ни при каких обстоятельствах.

— Не поняла. Как так? Значит, мои деньги ты брать готов, а результат, который я ими оплатила сообщать отказываешься?! — тон Фёдоровой сквозил металлом, при этом наиболее твёрдым из них.

— Ты абсолютно права. — у меня тоже не было настроения.

— Объяснись! — ага, в её голосе прорезалось любопытство.

— Всё очень просто. Моим клиентом является твой пасынок…, извини, сын. Только он вправе требовать от меня чего-либо. Ты в данной ситуации лишь заинтересованная сторона — желаешь получить информацию, обращайся к сыну. Адвокатская тайна, что поделаешь. — последней фразой я хотел примирить её.

— Что?! — трубку телефона я уже держал на расстоянии от уха, чтобы не оглохнуть.

— Так складывается ситуация и закон в данном случае на моей стороне. Ты тоже не сильно откровенничала о том, что предприняла, чтобы спасти сына и чего добилась.

— Это не твоё дело. Делай то, за что тебе заплачено.

— Конечно. Хотя нет. Иди-ка ты к чёрту, деньги поступят на твой счёт завтра же, за вычетом понесённых мной расходов.

— Как ты со мной разговариваешь?!

— Обычно. — я был спокоен, сталкивался и с более сильными и эмоциональными искателями адвокатской тайны.

— Ты сейчас же ответишь на все мои вопросы. Я купила тебя и пока ты не отработаешь каждую копейку, будешь делать, что я скажу.

— Купить ты можешь интересные предметы в магазине для взрослых. Рабство же в нашей стране, и, как мне известно, на планете запрещено. Как остынешь, перезвони. — я отключил мобильный телефон, так как и моему хладнокровию иногда приходит конец.

Теперь следовало подождать около получаса. Указанный перерыв я с переменным успехом потратил на приготовление кофе и его потребление, даже успел выкурить сигарету. Всё это время телефон надрывался, но это даже хорошо — я давно установил на него одну из любимых композиция Луи Армстронга. В общем и целом, я провёл не самые плохие 30 минут своей жизни, которые прервала смс от Фёдоровой: «Я всё поняла, позвони». Со вздохом я набрал её номер.

— Вячеслав, я всё поняла. — голос Кристы и интонации, которые она использовали, источали мёд. — Пойми и ты меня, я мать, мой сын в тюрьме. Ты же отказываешься что-либо сообщать о том, как продвигается работа по его спасению.

— Кристина, я уже чётко обрисовал тебе ситуация по поводу своих отчётов. Единственное, что я могу тебе сказать, я работаю. А вот ты могла бы поделиться информацией.

— Какой?

— Нашли ли твои костоломы Костина и, если нашли, жив ли он.

— Я не знаю, где он. Если он мёртв, то я к этому не причастна.

— Где его искали?

— В городе, его нигде нет. У моих, как ты их назвал «костоломов», сложилось впечатление, что ему кто-то помогает спрятаться.

— Или они просто не умеют искать.

— Может быть. — я физически ощутил, как ей тяжело сдерживать возникающие на мои комментарии и замечания эмоции.

— Селемякину, надеюсь, твои люди не трогали.

— Они разговаривали с ней, но она ничего нового сообщить не смогла.

— Понятно. У меня больше нет вопросов.

— Зато у меня их множество. — Фёдорова не собиралась успокаиваться.

— Ответов на них нет. Пока нет. Всего доброго, я позвоню, когда возникнет необходимость. — ответил я и отключился.

Вот госпожа Фёдорова и показала себя во всей красе. Ещё при первой встрече у меня сложилось впечатление, что она слишком хорошо играет: не может быть столь милой и вежливой женщина, которая крепко держит в руках и успешно управляет крупным капиталом. Теперь она показала мне своё истинное лицо. Беседа с ней несколько подняла мне настроение — люблю дразнить таких. Кроме того, иногда следует потрафить своему самолюбию, я ведь опять оказался на высоте. Вот только что делать дальше? Жизненный опыт подсказывал, что ничего.

Промаявшись до обеда, я решил, что могу заняться сбором слухов. Как в своё время не постеснялся сказать Станислав Ежи Лец: «Сплетня всегда должна быть немножко неправдой». И это действительно так! Зачастую, именно слухи содержат больше правдивой информации, чем общеизвестная правда. Доказательствами эти «домыслы» не являются, но позволяют определить, в каком направлении работать и на установлении каких конкретно фактов остановится.

Источник мне был известен давно — Лёнечка Моисеев, легенда в журналисткой среде города. Никто не знает, почему этот вечно весёлый толстяк неопределённого возраста (но точно за 50) решил посвятить себя перу. Ходили слухи, а значит это была правда, ещё в советское время он успел закончить физико-математический факультет, и даже получить степень. На этом его научная деятельность закончилась, наступили тяжёлые 90-е, в которые он нашёл себя в качестве репортёра криминалистической хроники. Он был знаком с каждым участковым, каждым оперуполномоченным, каждым следователем, каждым …., просто со всеми. Они были его приятелями, друзьями, некоторые любовницами (если это были женщины) и всегда делились с ним информацией. Налаживанию связей помогали два фактора. Первый, Лёнечка паталогически был лишён журналистских амбиций, для него было ценным являться владельцем информации, но не её распространителем. Редкая черта. У него не было зуда взорвать бомбу, поэтому Моисеев никогда не печатал то опасное, что ему сообщили конфиденциально. При этом своим приятелям и друзьям он мог эту информацию сообщить. Здесь следует перейти ко второму фактору — Лёнечка был всегда пьян. Любитель выпить, он разговаривал, работал и вообще жил только находясь в состоянии лёгкой алкогольной эйфории. Никто и никогда не видел, чтобы он перешёл черту, за которой опьянение перерастает в необратимую стадию «перенедопил». Вероятно, из-за этого он и был всегда весел. Странно, не так давно я познакомился с одним журналистом, иностранцем, так он тоже пил, правда без меры, и журналистских амбиций у него было чересчур.

Итак, я решил встретиться с Моисеевым. Его можно было всегда найти в баре «Трактир на Набережной», где он с 14 до 17 часов, ежедневно наслаждался пивом. Эта традиция сложилась лет десять назад. Журналист стал такой же неотъемлемой частью бара, как барная стойка и тёмное чешское пиво. Не было ни одного дня, чтобы он в означенное время отсутствовал в баре. Для Лёнечки это было удобно, так как желающие поделиться с ним информацией, всегда знали время и место возможной встречи.

Сам я познакомился с журналистом ещё в бытность свою следователем. Несмотря на далёкую от эталонных требований внешность: маленького роста, с брюшком, коротконогий, с большой проплешиной на большой голове, крупными чертами лица, всегда неопрятный Лёнечка пользовался большой популярностью у молодых дам, барышень. Одна из таких после непродолжительного бурного романа, желая удержать у его у себя, написала на Моисеева заявление об изнасиловании. Мне оно и попало. Разбирательство продлилось недолго, молодая нимфа сама отказалась от всех обвинений, но знакомство с журналистом у нас завязалось, периодически мы встречались, правда нечасто. Меня Моисеев интересовал лишь как собеседник, информации я, до сегодняшнего дня, от него никогда не требовал.

Когда я зашёл в бар, на часах было 15.20. Как я и думал, Лёнечка был на месте, занимая большой стол в углу зала. Судя по количеству пустой посуды на столе, стоявшая перед ним кружка пива была не первой и не второй. Я подошёл к стойке, заказал себе тёмного пива, после чего, не чинясь, уселся за стол журналиста. Мне повезло, что Моисеев коротал время в одиночестве.

— Приветствую, Леонид Иванович. — Лёнечкой я называл его только «за глаза», хотя он к своему прозвищу относился спокойно.

— Здравствуя, здравствуй, Слава. Как твои заграничные клиенты? Дело всё ещё находится в суде? Как суд оценивает тот факт, что ты раскрыл информацию, являющуюся адвокатской тайной? — Моисеев имел в виду дело, которое я недавно закончил.

— На прошлой неделе они отказались от иска, в суд я даже не ходил, незачем. Неужели эта новость кого-то интересует?

— Не то, чтобы очень. Ко мне зачем пришёл? Дело Фёдорова интересует?

— Интересует. Леонид, ты, как всегда, в курсе всего. — я был действительно удивлён его осведомленностью.

— Тем и живём. — Моисеев довольно ухмыльнулся. — Информация интересует для себя или для распространения?

— Информация интересует для того, чтобы определиться с целью и способами её достижения. — слегка передразнил я его. — Источники сами найдутся, когда знаешь, что искать.

— Молодец, всё понимаешь, этим и нравишься. Только я сомневаюсь, что ты можешь что-нибудь предложить мне взамен. Твоя лень давно исключила тебя из информационных потоков, новостями ты не владеешь.

— Откуда такая жадность, Леонид Иванович? — полушутя отреагировал я, зная, что Моисеев просто набивает себе цену.

— Слава, Слава, — рассмеялся журналист, — отсутствие стоимости обесценивает информацию и её владельца. Тебе ли этого не знать, сам работаешь на аналогичных принципах.

— Работаю, на том и стою. Но зря смеёшься, у меня есть, что тебе предложить.

— И что же?

— Я сообщу тебе, кто в итоге окажется на коне в этом деле. Сам-то поставил на Плотникова или на меня? Какие ставки? — я знал о чём говорил. Среди узкого круга действующих и отставных правоохранителей и журналистов существовал тотализатор, где ставили на конкретные уголовные дела. Моисеев активно участвовал в нём, так как победы утверждали его в статусе самого информированного игрока. Это было абсолютно незаконно, но какой юрист не мечтает хоть раз нарушить закон. Некоторые из действующих правоохранителей тоже участвовали в игре, поэтому опасаться наказания не следовало.

— 20 к одному на Плотникова, 50 к одному на тебя, и 2 к одному на то, что вы оба сядете в лужу.

— Значит, тебя моё предложение интересует? Вряд ли Самсонов поделится с тобой информацией.

— С Самсоновым работать ещё сложнее чем с тобой. Хорошо, договорились. Хотя я тебе и так бы сообщил, всё, что знаю. Начинай.

— Костомаров. Что он из себя представляет?

— Дилер для элитных наркоманов, работал с узким кругом лиц. Не чурался выбрасывать партии наркотиков для бедных, синтетику. — Моисеев презрительно усмехнулся. — Деньги любил, но был очень острожен. С полицией не работал. Мне известны его клиенты, все говорят, что Костомаров был аккуратен, осторожен и очень жаден. Вернее, очень-очень осторожен и очень жаден. Цены заламывал, будь здоров. Где приобретал товар, мне не известно. Про его врагов и недоброжелателей можешь не спрашивать, я о них ничего не знаю. Вероятно, это каждый из его клиентов: многие ходили в его должниках, в том числе из «высшего света».

— Костомаров и Фёдоров?

— А вот здесь интересно. Познакомил их, насколько я знаю, первый заместитель, правая рука Фёдоровой Кристины, мачехи твоего клиента, — Турчинов Сергей. Сам Турчинов наркотой не балуется. Фёдоров являлся постоянным клиентом убиенного около года. О конфликтах между ними я ничего не слышал. У Фёдорова долгов точно не было.

— Кто из должников больше всего не любил Костомарова?

— Среди них не ищи — все они слабые. Никто из них не смог бы так орудовать ножом.

— Женщины?

— Вероятнее всего, мимо. Костомаров встречался с Зеляниной Ириной, живёт на Жукова, д. 18. Хотя, встречался — громкое слово. Он её пользовал. Бедная девочка.

— Наркоманка?

— Да.

— Ещё что-нибудь?

— Некоторые женщины — должницы, отдавали ему долги натурой. Данных о них не знаю.

— Костин?

— Наиболее интересные персонаж. Наркоман, с большим стажем. Бездельник без денег и перспектив. Вечный должник Костомарова, выполнял для него самую опасную работу — встречался с клиентами, перевозил наркотики, делал закладки. За это Костомаров платил ему дозами, которых Костину всегда не хватало.

— Убить мог?

— Костин! — Лёнечка рассмеялся, — Нет. Я же говорю, слишком слабый, ни характера, ни гордости, ни чувства собственного достоинства.

— Оговорить?

— Вот это легко. Я не слышал, чтобы он был осведомителем, но многие ему не доверяли. Работать с Костиным опасались. — ответы Моисеева были краткими и содержательными одновременно. Его манера выражаться, мне очень нравилась.

— Кто мог подставить Фёдорова?

— По этому вопросу мнения разделились. Одни — за его мачеху, вторые — к этому причастен Турчинов.

— «Сторонники» Фёдоровой, конечно же, обосновывают свой вывод на том, что она решила устранить пасынка, чтобы не допускать его к управлению активами, а в перспективе — заполучить его половину капитала.

— Тебе известны иные мотивы?

— Леонид Иванович. — рассмеялся я, — рано, рано с вопросами. Не наступил тот момент, когда я начну на них отвечать.

— Попробовать всё равно стоило. — ворчливо ответил он.

— Кто такой Турчинов?

— Его тебе следовало бы знать. Местная достопримечательность, создал себя с нуля. Представь, воспитанник детского дома, сейчас ему 35 или 36 лет. Из детского дома он выпустился в 2002 или 2003 годах, сразу поступил в наш университет, в котором окончил экономический факультет. Вроде бы, потом служил в армии. Парень оказался гением цифр, или, скорее, игры в эти самые цифры. В 2010 году он работал простым экономистом на металлургическом заводе, а в 2015 году управлял им. На этом его карьера встала, так как вернулась Фёдорова с пасынком, которому и передала бразды правления этим предприятием. Я слышал, что Турчинов и Фёдоров быстро сработались. Вернее, твой клиент Турчинову не мешал управлять, а Турчинов не мешал ему быть лицом бизнеса.

— Так вот с нуля себя и создал?

— Да.

— Имеет ли связи с криминалом?

— Как и любой другой бизнесмен нашего города, но подтверждённых контактов нет.

— Родственники или влиятельные друзья известны.

— Ты меня слушаешь? Он сирота, детдомовец. Какие родственники! Из друзей можно выделить действующего мэра, которого Турчинов всегда во всеуслышание поддерживал, когда тот ещё был только заместителем предыдущего.

— Твои впечатления о нём?

— Хорош. — и на мой вопросительный взгляд продолжил. — Умён, целеустремлён, в принятии решений быстр, умеет подбирать себе друзей. Насколько известно, хорошо ориентируется в раскладе сил в городе. Репутацию имеет без единого пятнышка, правда, я не знаю, сам ли он её создал. Точной информации о нём практически нет. Да, забыл сказать, не любит публичных выступлений и вообще появляться на публике. Занимается спортом, не без успеха, — самбо, плавание, играет в хоккей, неоднократно выступал на чемпионатах города по шахматам. Женат на своей однокурснице, двое детей. Супруга из простых, связей не имеет. Большинство склоняется, что брак по любви. Я считаю, что из него выйдет неплохой политик, но активности в данной области он не проявляет. Пока.

— Ясно. Если он такой положительный, что ж на него ставят?

— У него есть интерес, да ещё какой — управлять всеми активами Фёдоровых в России. Молодой наследник явно ему мешает и объективно для дела балласт.

— Какие гарантии, что Турчинов добился бы своего?

— Он сам — гарантия. Степан Фёдоров — это препятствие, всё остальное — лишь ступеньки лестницы, которые необходимо перешагнуть.

— Содержательный у нас с тобой разговор состоялся, — решил я ставить точку в беседе, а учитывая количество пива, выпитого за всё время — необходимую точку, — спасибо тебе. Направлюсь, пожалуй, домой.

— Не забудь о нашей договорённости.

— Не забуду. — я встал и направился к выходу. Перед тем как перешагнуть порог бара, я обернулся и увидел, что Моисееву вновь принесли пиво. Железный человек, ничего его не берёт!

7

28 июля 2019 года, один из кабинетов Управления МВД по борьбе с преступлениями против личности.

Старший оперуполномоченный Фирсов Егор Юрьевич за свою долгую службу в органах МВД пережил многое. Служить он начал ещё тогда, когда страна называлась по-другому, принципы жизни были другие. Егор закончил школу милиции и молодым, зелёным пришёл на своё первое рабочее место, он был восторжен и верил во всё то, что и должен был верить — необходимость защищать свою Родину и сограждан, престиж сотрудника милиции казался ему непоколебимым. Через три года Родина развалилась, потеряв часть территорий, сограждане изменились, от части из них, притом значительной, приходилось защищаться самому. Это не могло не изменить Фирсова. Новые веяния, рыночная экономика, развал в органах власти и маленькая зарплата подтолкнули его к парадоксальному выводу — сотрудник МВД тот же участник этих отношений, участник, у которого есть определённые преимущества, которые грех не использовать. Именно поэтому в 1994 году Фирсов перевёлся сначала в отдел экономической безопасности одного из районных отделений милиции, а в 1997 году в региональное управление. Работал он по самим же установленным правилам: взятки брал умеренно, чтобы не выделяться; никогда никому ничего не обещал; не ссорился с серьёзными игроками; всегда уступал воле начальства (которое тоже в сонм ангелов не входило). Фирсов оказался очень умён, что позволило ему до 2015 года сидеть на своём месте и достойно кормиться. А затем всё поменялось: власть обрела если не прежнюю, то силу, а в органы МВД пришли молодые и амбициозные, те, кто уже сам представлял как им эту власть использовать. Так, старший уполномоченный оказался не у дел, вернее, не у тех дел, которыми бы хотел заниматься — его перевели в отдел по борьбе с преступлениями против личности. Нет, он не жаловался. К этому времени он обеспечил себя необходимым количеством объектов недвижимости, имелся и неплохой счёт в банке (правда, не на своё имя) и неплохо спрятанный чемодан с наличностью в различной валюте; звание подполковника и немаленький набор медалей лишь подслащали эту пилюлю. Пенсия тоже была выслужена. Семьи Фирсов так и не завёл, но имелись любовницы, одна из которых девять лет назад родила ему наследника. Всё портило лишь одно НО! Привычка пополнять свой бюджет помимо официальной заработной платы так впиталась в кровь Егора Юрьевича, что отсутствие взяток, пускай и мелких, доставляло ему, прямо-таки, физический дискомфорт, а брать деньги с убийц, чтобы они избегали ответственности, Фирсов не мог, не представлял себе, как это делать. Сформировавшиеся убеждения говорили о том, что мошенник уйти от ответственности может, а душегуб не должен. К сожалению, и изменить он ничего не мог.

В последнее время дела не клеились. Три убийства, которыми Фирсов занимался последний месяц, оказались настолько неочевидными, что с большой долей вероятности могли перейти в категорию «глухарей». Это было плохо, так как давало руководству повод отправить Егора Юрьевича на пенсию. Он же хотел поработать, а, вернее, заработать в последний раз перед пенсией так, чтобы доказать самому себе — «может, может ещё старший оперуполномоченный деньги ковать». Из указанных трёх дел наиболее перспективным казалось убийство наркодилера Костомарова. Фирсов «нюхом чуял», что дело связано с торговлей наркотиками — осталось найти одного из недовольных покупателей, который решил поорудовать необычным ножичком. Хотя не таким уж и необычным, в свою советскую бытность, когда сотрудники прокуратуры и «опера» жили душа в душу и справляли все профессиональные и не только праздники, он не раз и не два видел такие кортики. Нет, среди его знакомых никто уже их не получал, кому-то они оставались от родственников или друзей, как сувенир. Возможный успех дела Фирсов видел в другом — наркоманы прекрасный материал, с которым отдел по борьбе с наркотиками давно научился эффективно работать. Не зря между сотрудниками отдела бытовала высказывание — «Терпение — залог информированности». Фирсов в силу своей коммуникабельности и неконфликтности, с отделом по борьбе с наркотиками дружил, почему и попросил их об одолжении. Коллеги не отказали, и вот потенциальный свидетель по фамилии Костин уже с утра сидит, ждёт. Ждал Фирсов, ждали и опера, борющиеся с наркоманами, ждали «ломки». Из проверенных источников следовало, что господин Костин разную дрянь не только потребляет, но и злоупотребляет ею. Соответственно, у него возникают и последствия, после наступления которых потенциальный свидетель должен стать мягким, как пластилин. На удивление ожидание затянулось, почему в 21.00 Фирсов всё ещё находился у себя в кабинете. Был у него ещё один интерес в этом деле, денежный.

Костин оказался твёрдым орешком и «захотел» говорить уже после 00.00. Тогда его и привели к Фирсову.

— Доброй ночи, Игорь Ильи, — мягким голосом начал Фирсов, — как ваши дела?

— Сами не видите! — голос свидетеля срывался, Костина трясло, глаза бегали, его то знобило, то бросало в жар. — Что вы от меня хотите?! Отпустите меня! Я ничего не делал!

— Ну что же вы так кричите? Я надолго вас не задержу, мне необходимо задать вам несколько вопросов и как только я получу ответы, вы отправитесь домой. Пока, — Фирсов выделил это слово, — у нас нет к вам претензий.

— Что? Что за вопросы?!

— Знакомы ли вы с гражданином Костомаровым?

— С Ильюхой? Конечно, знаком. — с отрешённым видом ответил Костин. — Он же умер.

— Правильно, умер. — когда это было необходимо, Фирсов мог быть спокойным. — А что тебе известно об его смерти?

— Ничего.

— Может быть. Кто, кроме тебя являлся постоянным покупателем Костомарова, а главное, должником?

— Кто? — переспросил Костин, хотя вопрос был ему прекрасно понятен. Но Илья умер, ему эта информация не навредит. — Многие.

— Игорь, — вкрадчиво обратился к нему Фирсов, — мне не известная такая фамилия «многие». Кто конкретно и поподробнее.

— Сеня Иншаков, Васька Косой, — и на вопросительный взгляд оперуполномоченного, уточнил, — Косоротов, Разгуляев, его имени не знаю, вроде бы, Максим. Вся компания с «Убойного». — на вопросительный взгляд Фирсова, брошенный на сотрудника отдела по борьбе с наркотиками, последний утвердительно кивнул — все эти лица ему были известны.

— Хорошо, хорошо Игорь, ты уже практически на свободе, — продолжал Егор Юрьевич, — кого ещё можешь назвать? Может его друзья тебе известны?

— Какие у него могли быть друзья? Он же жмот, без денег никому дозы не даст. Он меня и за человека-то не считал. Уважительный был лишь с хорошими клиентами.

— Кто же были эти хорошие клиенты?

— Всех не знаю. Видел нескольких. Двое работают на заводах Фёдорова — один вроде директор какой-то, фамилия у него с турками как-то связана; второй — то ли родственник хозяевам, то ли наследник всего. Хороший человек, несколько раз даже платил за меня. Был ещё один из ваших — Костин испуганно посмотрел на Фирсова.

— Ну, про первого можешь забыть. — спокойно отреагировал тот. — А вот второй меня интересует. Продолжай.

— Много их было. Ильюха же за деньги готов был достать всё, что душе угодно! Я многих его клиентов по телевизору видел. Они из этой, как правильно сказать, элиты. Кокаин, героин, анаша — это их. У меня на такое просто денег не хватало и не хватило бы никогда. Я правда их фамилий не знаю, отпустите меня. — Костин с мольбой посмотрел на сотрудников полиции, ему уже было не плохо, а ужасно.

— Отпустим, Игорёк, отпустим. Ещё несколько вопросов. Что ты там говорил про наследника или родственника?

— Да, не знаю я. Я видел его раза три. Он приходил к Костомарову, сразу оплачивал товар и забирал. Платил щедро, денег не считал. Два раза за меня заплатил, меня так ломало, он увидел, помог. Хороший человек. Я его ещё потом на улице встретил, он со мной поздоровался и о долге не напомнил. Костомаров говорил, что это хороший клиент, щедрый, как он говорил «обязательный и с перспективами».

— Кто в квартире Костомарова бывал?

— Да никого он к себе не пускал! — выкрикнул Костин, ломка стала невыносимой, а конца вопросам так и не было видно.

— А как же этот наследник?

— Ну, его пускал. Он вообще всех хороших клиентов к себе пускал, иногда даже спиртным угощал, специально для них держал виски, коньяк.

— Вспоминай фамилию наследника.

— Не помню, зовут вроде Степан, — было видно, что Костину не только думать, жить больно. Но он старался, впереди грезила доза. — Фёдоров, точно Фёдоров.

— Это молодой наследник всех заводов что ли?

— Не знаю. Покажете фотографию, узнаю.

— А остальные? Часто бывали у Костомарова?

— Часто. Они же постоянные клиенты, то сами приходили, то Ильюха меня к ним посылал. Только он мне не доверял, деньги его клиенты через меня не передавали. Одному носил в офис, на Никитской, номер дома не помню, но могу показать; другому — в администрацию города. Много мест.

— Сколько этих постоянных клиентов у Костомарова было?

— Человек 12–15. Он с ними только через меня работал, я у него вечным должником был.

— Так может ты его убил?

— Чего?! — Костин даже вскочил со стула. — Не убивал я его! Не убивал! Не удастся вам повесить это на меня! Не убивал!

— Ну-ну, успокойся, никто тебя не обвиняет. Давай подытожим: убийца Костомарова тебе не известен, но ты можешь нам обрисовать круг его посетителей и клиентов. Это хорошо. — Фирсов сделал паузу. — Чтобы снять с себя малейшие подозрения, тебе придётся нам помочь, а за это ты получишь дозу прямо сейчас. — он посмотрел на молодого опера из отдела по борьбе с наркотиками, тот в ответ недовольно кивнул. — Хорошо. И последнее, из-за чего могли убить Костомарова, были ли у него враги, такие враги, которые способны на убийство.

— Не… не знаю. Мне он ничего такого не говорил. Вы правда дадите дозу? — Фирсов в ответ утвердительно кивнул. — Илья спокойный был, только при решении финансовых вопросов очень жёсткий, долгов не терпел, поэтому и должников у него, кроме меня, не было. Жаден был, так и говорил, что за деньги готов на всё, а если сумма будет приличной, то и на убийство.

— Может он кого-нибудь из своих клиентов из высшего света шантажировал?

— Не думаю, не думаю, когда будет доза? — Костина всё сильнее ломало, мысли путались. — Зачем ему это делать? Они могли от него отвернуться.

— Проблемы с полицией у него были? — услышав этот вопрос, молодой опер ощутимо заволновался, стал более внимательно прислушиваться к разговору.

— Нет. Может он и платил кому-то, но я сомневаюсь. Говорю же, Илья был очень жаден. Скорее всего, у него были клиенты в полиции.

— Ну-ну, — Фирсов повысил тон, — не надо бросать тень на моих коллег.

— Извините.

— Ладно, сейчас ты пойдёшь с этим сотрудником, — Фирсов кивком головы указал на опера, — он выдаст тебе то, что ты просишь, после чего я жду тебя здесь и мы начнём изучать светскую хронику. Ты же покажешь мне всех клиентов Костомарова?

— Да, да, покажу. — Костин вскочил со стула и с надеждой смотрел не на Фирсова, а на его молодого коллегу.

— Что ж, жду через полчаса. — Егор Юрьевич поставил точку в беседе.

После того, как Костин в сопровождении сотрудника полиции покинул кабинет, Фирсов крепко задумался. Сначала о том, что он молодец, сумел разглядеть в этом деле то, что остальные не заметили — деньги. И большие деньги. Осталось обдумать, как их получить, не навредив себе. Способ он найдёт точно, в этом Егор Юрьевич не сомневался — «ах, какое всё-таки замечательное дело» — мысли в его голове просто летали. Это необходимо было прекратить, поэтому Фирсов сделал себе кофе, куда добавил коньяк, не так уж, чтобы много, но и не мало. После этого он погрузился в глубокие раздумья.

Через полчаса в кабинет ввели Костина, который был бодр, весел, и, главное, готов к сотрудничеству. Фирсов понимал, что за это ему придётся держать ответ перед отделом по борьбе с наркотиками, но это его не пугало. Не в первый раз. Около часа Костин вместе с Фирсовым блуждали по недрам сети Интернет, где Игорь показал 17 человек, которых он видел у Костомарова. Девять из них работали в правительстве региона, четверо в родном управлении МВД (что не могло не порадовать Егора Юрьевича), двое — те, о ком Костин говорил ранее: Степан Фёдоров и Турчинов Сергей; двое — крупные предприниматели. Хорошая кампания, очень хорошая. После этого, Фирсов, аккуратист и педант, тщательно зафиксировал объяснения Костина и отпустил, обязав быть на связи и прийти по первому звонку. Так как закончили они уже под утро, Егор Юрьевич решил, что он заслужил отдых, и ушёл домой. Хотя ему нужен был не отдых, а время, время для обдумывания.

8

С Кирсановой явно что-то случилось, десять дней о ней ничего не слышно. Десять дней! Дождавшись прихода её младшей сестры на работу, я решил, что пришло время выяснить всё.

— Анастасия, — обратился я к своей помощнице, когда она принесла мне традиционный кофе, — где твоя сестра и что с ней случилось? Постой, — я поднял руку, увидев, что сейчас получу какой-то отрицательный ответ, — прежде, чем ты ответишь, выслушай. Виктория перестала выходить со мной на связь десять дней назад. Перед этим я дал ей поручение, которое она согласилась выполнить и которое касается моего нового клиента. От результатов многое зависит. В том числе мой гонорар и твоя зарплата. Поэтому прекращай играть со мной и отвечай, где твоя сестра?

— Я не знаю. — не очень уверенно ответила Кирсанова-младшая.

— Лгать своему непосредственному начальнику нехорошо, особенно когда он знает, что ты говоришь неправду. Последний шанс: где сестра или компьютерные игры в офисе для тебя под запретом.

— Она просила ничего вам не говорить.

— Бывает. Сделаем вид, что ты этого и не делала. Где она?!

— Её уволили из музея, и она сжигает свою ненависть к руководству в спортивном зале.

— Где? Каком зале?

— Самом обычном. Она с детства занимается тайским боксом, занятия помогают ей эмоционально разгрузиться, выпустить пар.

— Ещё и бокс, — пробормотал я, — теперь я в жизни к ней не подойду, когда она в гневе. Адрес?

— Вы меня не выдадите?

— Адрес?

— Нууууу, Вячеслав! — заныла Настя.

— Адрес, или я узнаю его сам и тогда разбирайся с сестрой, как хочешь.

— Спорткомплекс на Советской, 24. Это… — начала она.

— Знаю я, где это. Молодец. Теперь иди и работай. Хотя постой, — притормозил я выходившую из кабинета Анастасию, — в какое время я её там точно застану?

— В 10.00 Она занимается с этого времени до момента, пока у неё не пропадёт склонность к убийству. Каждый день.

— И когда эта склонность пропадает.

— Не знаю, но тренируется она примерно до 14 часов, плюс-минус полчаса.

— Огромное тебе спасибо.

— За что? За адрес? — несколько удивлённо спросила Кирсанова-младшая.

— Нет, за сохранение моего здоровья. Сейчас я к твоей сестре точно не поеду, не хочу превращаться в грушу. Подождём.

— Я пошла?

— Да, только убавляй звук, когда вступаешь в особо эпическую битву с виртуальными монстрами. — уже с улыбкой ответил я.

— Постараюсь.

Так как у меня оставалось ещё два часа до встречи возможной встречи с Кирсановой, я решил провести время с пользой — попить кофе и что-нибудь почитать. О господине Турчинове. Рассказ Лёнечки о нём меня заинтересовал, странно, что раньше я ничего не слышал об этом персонаже. Итак, интернет сообщил мне о нём следующее.

Турчинов Сергей Витальевич, действительно, оказался личностью интересной. Родился в 1983 году, то есть сейчас ему 37. Сирота, выпускник детского дома № 41. После этого сразу поступил на факультет «финансы и кредит» («А Лёнечка говорил об экономическом, смотри-ка и он бывает не точен»), бесплатно. Для этого ему не потребовалось никаких льгот (как сирота он имел приоритет при поступлении), все вступительные экзамены он сдал на твёрдые пятёрки. Период обучения, видимо, ничем ярким не выделился, так как сведений об этом периоде жизни Турчинова не имелось. Зато дальше стало действительно интересно. Вместо того, чтобы согласиться на поступившие предложения идти в несколькие крупные фирмы («значит, учился он не только хорошо, а отлично»), он отправился в армию. Моторизованная пехота. Было это в 2001 году. Непонятно как, но в 2002 году он оказался в Чечне, хотя служил по призыву и его не должны были направлять туда. Что делал, неизвестно, но демобилизовался в 2003 году уже с медалькой. За что её дали и что за медаль, опять же неизвестно. По возвращении сразу же трудоустроился в небольшую коммерческую фирму, где занимался бухгалтерией, затем стал заместителем генерального директора. В 2009 году неожиданно перешёл простым экономистом на один из заводов Фёдоровых, управляющим которого стал в 2015 году. Женился в 2005 году, на своей однокурснице, с которой жил ещё с университета. Двое детей 2007 и 2009 годов рождения. Спортсмен, но видно, что спортом занимается для себя, так как от участи в соревнованиях часто уклонялся. Один из подчинённых Турчинова так высказался о нём: «Сильный специалист, работать с которым сложно. Слишком Сергей Витальевич бескомпромиссен. Ошибку он простить может один раз, она же будет и последней. За помощью идти к нему бесполезно, Турчинов считает, что, если человек, сидящий на своём месте, не может сам разрешить проблему, значит это место пора освободить. Не смотря на жёсткость, порядочен, честен». Короче, местная звезда этот Турчинов. Публичности он только не любит, так как информация в Сети о нём отрывочная, несистематизированная. Ну, это мы исправим.

Я позвонил Самсонову.

— Приветствую, Вячеслав, — бодро ответил Петрович на мой звонок, — какое ещё поручение следует выполнить?

— Фёдор Петрович, ты когда работал в системе, содержание приказов начальства тоже знал раньше его, этого самого начальства? — не остался я в долгу.

— Нет. Я всегда сам знал, что делать и в приказах не нуждался. Я даже могу угадать, что ты хочешь мне поручить.

— Да? — с сомнением спросил я.

— Да. Ты хочешь собрать информацию о Турчинове Сергее Витальевиче.

— Как?! Как ты узнал?

— Опыт и талант, талант и опыт, — со смехом ответил Самсонов, — а ещё Лёнечка.

— Болтун. — нелестно отозвался я о старом журналисте.

— Болтун, — повторил Петрович, — но он в чём-то прав. Следует проверить этого Турчинова, очень уж он хорош в роли подозреваемого на место злодея. Так что приезжай ко мне послезавтра, дам тебе рапорт о проделанной работе.

— Договорились. — я отключил телефон. Люблю я всё-таки работать с Самсоновым.

Как я не оттягивал необходимое, но работу работать надо. Время 12.30, значит пора собираться к Кирсановой. Медицинская страховка у меня есть, но будем надеяться, что она не понадобится. Спортивный клуб, адрес которого сообщила Кирсанова-младшая, был мне известен. Вернее, не клуб, а его владелец Петров Олег, который благодаря мне в 2009 году отправился в места лишения свободы на 9 лет за то, что серьёзно избил своего конкурента, отчего тот и умер. Ситуация там была неоднозначная, свою роль сыграло то, что Петров — мастер спорта по боксу. Кулаками он забил человека, вспыльчивый слишком. Диалога в то время у нас не получилось, расстались мы плохо, многое он обещал со мной сделать. Но, во-первых, времени прошло много, во-вторых, необязательно, что я Петрова встречу, и в-третьих, не факт, что его мне следует бояться больше, чем Кирсанову. В столь «радужном» настроении я и направился на встречу с Викторией, встречу, о которой она ещё не знала.

Когда подъехал по нужному мне адресу, я сразу понял, что надежды необязательно сбываются. Мой бывший «клиент» Олег Петров стоял у входа в свой клуб и беседовал с кем-то. Прятаться я не собирался, поэтому вышел из автомобиля и решительно направился ко входу, попутно доставая сигарету. Остановившись от Олега метрах в пяти, я закурил, всё ещё надеясь, что он не обратит на меня внимания. В этом я ошибся, так как, наоборот, привлёк его внимание.

— Здесь курить запрещено! — громко сказал он, направившись ко мне. — Табличек не видите!

— Вижу, вижу, — с улыбкой отреагировал я, — но сомневаюсь, что курение убьёт меня раньше, чем многое другое. Здравствуйте, Олег Петрович.

— Талызин! Чёрт, точно Талызин! — как-то уж очень весело отреагировал Петров. — Какими судьбами здесь? У меня чистое заведение, закон уважаем, так что ошибся адресом.

— К сожалению, нет.

— Да, это почему?

— Потому что, я уже давно не следователь, Олег. В клуб к тебе направляюсь по личным делам.

— И кем же сейчас трудишься? — удивлённо спросил Петров.

— Адвокат, уже как пять лет.

— Странно, что не слышал. Быстро вы следователи «перековываетесь» — с издёвкой отреагировал он.

— Не быстрее, чем вы, из уголовников в крупные бизнесмены — тоже круто.

— Я смотрю склонность к самоубийству у тебя Талызин осталась. — Петров посмотрел на сигарету в моих руках. — Действительно, кури, никотин не станет причиной твоей смерти. — и он с улыбкой протянул мне руку. — несмотря ни на что, рад тебя видеть.

— Взаимно, — я пожал ему руку, — откуда такая любовь?

— Брось, глупый я был тогда. Многое изменилось: за дело ты тогда меня прихватил. Своё я отсидел, теперь законопослушный член общества.

— Рад за тебя, хотя, не скрою, встречи с тобой опасался.

— И правильно делал. Встретились бы мы в 2015 году, когда я по УДО вышел. — Петров весело рассмеялся. — Ладно, забыли. Чего пришёл? Ты же спорт ненавидишь?

— Не люблю, — уточнил я, — не люблю. Пришёл, как всегда, по делу. С девушкой одной встретиться надо, занимается она у тебя.

— И кто же вызвал твой интерес? Другого места для встречи не нашлось?

— Не нашлось. — вздохнул я. — Виктория Кирсанова меня интересует.

— Вика? Смелый ты человек, если решил прийти к ней сюда в такое время. — он пристально посмотрел на меня. — Хотя в трусости я тебя никогда не подозревал. Надеюсь, не ты виноват в том, что у неё настроения нет. Она хорошая девочка.

— Не я, не я — успокоил я Петрова, — уволили её, вот и бесится.

— Понятно, тогда удачи тебе. — мы обменялись рукопожатиями. — Вика в третьем зале тренируется. Одна. Заходи, буду рад.

— Договорились.

Разговор с Петровым поднял мне настроение — люди, оказывается, умнеют. Правда, не все. Зайдя в клуб, я, следуя указателям, направился в третий зал. Когда я добрался до него, то увидел, что в зале, несмотря на его величину и расположенных в нём три ринга, пусто. Единственным спортсменом являлась моя незабвенная Виктория. Она целеустремлённо молотила грушу, хотя было видно, что усталость даёт о себе знать, удары были вяловатыми. Сама Кирсанова была вся в поту, учащённо дышала. Когда я подошёл к ней, я ещё не придумал, как начать с ней разговор.

— Чего припёрся?! — неожиданно обернулась ко мне Вика.

— Добрый день, — мягко начал я, — с тобой повидаться хотел. А ты пропала.

— Не со мной ты повидаться хотел, а информацию от меня получить. Ты, как и остальные, лишь используете меня! — несколько эффектных ударов по груше.

— Виктория, ты как всегда неправильно оцениваешь обстоятельства, слишком эмоционально оцениваешь. — я вздохнул и продолжил как можно мягче. — Действительно, мне нужна информация, но в первую очередь я беспокоился о тебе, когда узнал о твоём увольнении. Узнал я о нём лишь сегодня. До этого я тоже беспокоился — ты несколько дней не отвечала на телефон.

— Плохо беспокоился, долго искал!

— Вика, успокойся. Мы же с тобой друзья, нельзя сразу плохо думать о друге.

— Это ты думаешь, что мы друзья. Ошибаешься. — опять намекает на любовь.

— Ты успокоишься или нет? — я начал выходить из себя. — Я никогда не давал тебе повода усомниться во мне. В отличие от остальных я терплю твой несносный характер. Изволь и ты вести по-человечески. Я тебе никогда не лгал, сразу дал тебе понять, что мы можем быть только друзьями. Если тебя это не устраивает, я не виноват. Есть граница, за которую я не перехожу. Не устаивает — я сейчас уйду и больше тебя не побеспокою.

— Ладно, — как-то уж мягко ответила Кирсанова, после чего неожиданно заплакала, навзрыд, — уроды, скоты…

— Успокойся, — я подошёл и обнял её, — всё будет хорошо. Давай пари — в течение недели прибегут к тебе обратно, будут умолять вернуться. Ты сразу не соглашайся, недели две подожди, отдохни в это время, съезди куда-нибудь.

— Не прибегут, я такое высказала директору, что точно не прибегут.

— Перестала сомневаться в моих аналитических способностях? Спорим? — я вопросительно посмотрел на неё.

— Пари? — Кирсанова уже спокойно посмотрела на меня, хотя её лицо всё ещё было мокрым от слёз. — Какая ставка?

— На твой выбор.

— Если я выиграю, ты на сутки мой. Полностью, плюс секс.

— Круто берёшь. Я же тебе говорил, что имею недостаток — стараюсь блюсти супружескую верность.

— Вот и старайся себе на здоровье. Это будет как карточный долг, который священнее уз брака.

— Я смотрю ты уже успокоилась… — начал я.

— Не увиливай. Спорим? Или боишься?

— Чего мне бояться? Секса с красивой девушкой или проигрыша? — я усмехнулся.

— За красивую, спасибо, конечно. Итак, согласен?

— Хорошо, но, если выиграю я, ты обнажённой пройдешь по музею, в будний день, в рабочее время.

— Идёт. — смело сказала Кирсанова и мы пожали руки. После этого он вдруг неуверенно посмотрела на меня. — Если я проиграю, потребуешь выигрыш?

— Потребую, — спокойно ответил я, — ещё как потребую. Это же как карточный долг. — передразнил я её.

— Хорошо, — со вздохом отреагировала Вика, — теперь тебе нужна информация?

— Конечно.

— Тогда пойдём в кафе, тут рядом, в противоположном крыле.

— Пойдём. Неужели больше не хочешь позаниматься, ты же только что начала? — подначил я её.

— Талызин, не беси меня.

— Ладно, ладно. Жду тебя в кафе.

— Хорошо. — сказала Кирсанова и направилась в раздевалку.

Пройдя через весь клуб в противоположный конец здания, я нашёл кафе, о котором говорила Виктория, уселся за столик, заказал кофе и стал ждать. Я планировал, что это займёт у меня около часа — молодая девушка после длительного занятия спортом не могла быстро привести себя в порядок. Я ошибся, Вика появилась через 45 минут. За это время я успел выпить две чашки эспрессо и даже сходил покурить.

— Итак, — с ходу начала Кирсанова, усаживаясь за столик и одновременно махнув рукой официанту, подзывая его, — тебя всё ещё интересует кортик.

— Интересует. — я был рад, что Вика успокоилась, у неё даже взгляд изменился, ко мне пришла уверенная в себе девушка.

— Скажу тебе, с этими кортиками не всё так просто, как мне казалось сначала.

— Кортиками? — вмешался я. — Какими кортикам? Я просил тебя узнать про один.

— Я и собиралась узнать про один. В городе мелькнуло несколько подобных кортиков за последние четыре года. Точнее, три. Извини, — она саркастически улыбнулась, — идентификаторов своего ты мне не дал. Пришлось выкручиваться на месте, хорошо, что у меня фотографии имелись.

— Слушаю, — смиренно ответил я.

— Итак, первый кортик объявился четыре года назад, был продан антиквару владельцем, наследником одного из прокурорских шишек. Продали его с ножнами, и он на месте, сейчас находится у нового владельца. Второй — сейчас в частном музее семьи Фефиловых.

— Тех, что средства массовой информации держат?

— Их самых. У них есть хороший музей, не только холодного оружия, но и посуды.

— Значит, мне должен быть интересен третий — сказал я.

— Да.

— Что с ним и где он?

— Этот кортик мне удалось идентифицировать по фотографии. Занимался им Иванов Иосиф Владленович, хороший старик. Я давно его знаю, большой знаток военной истории, особенно той её части, что касается раритетного оружия. Спасибо. — Кирсанова прервалась, чтобы поблагодарить официанта, принёсшего её заказ. — Ещё мороженное, пожалуйста, фисташковое. — а затем продолжила, без перехода. — Он все экспонаты, которые приобретает, фотографирует. Скажу тебе, у него есть на что посмотреть! Одна сабля конца 17 века чего стоит.

— Не отвлекайся, Виктория.

— Ах, да. — вернулась к теме разговора Кирсанова. — Я посмотрела его фотографии кортика и показала свои. Признаюсь, идентифицировал кортики на фото как идентичные, он. Обрати потом внимание на то, что на клинке имеются характерные царапины, как будто, кто начал писать букву «Л» или «М». От чего они возникли, я не знаю, и Иванов не знает. Но царапины глубокие, такое ощущение, что они появились от воздействия острого металлического предмета. Думаю, что на нём пытались что-то выцарапать, но явно неумело и без результата.

— Всё это хорошо. Ты нашла интересующий меня кортик. Кто был его владельцем, и кто стал?

— Иосиф Владленович этот кортик не приобретал. Ему принесли его два года назад для оценки. Принёс человек, который вроде бы отношения к прокуратуре не имеет. Но в нашем городе известный. Кстати, увлекающийся антиквариатом, но иного рода — старинные книги собирает. Иванов о нём говорил уважительного, я с ним в этом согласна.

— Кто же он?

— Ты вряд ли его знаешь. Это Турчинов Сергей Витальевич, управляющий одного из заводов семьи Фёдоровых. Ты должен был о них слышать.

— Я и о Турчинове слышал. — Кирсанова удивлённо на меня взглянула. — Давай-ка подробнее о кортике.

— Турчинов принёс его Иванову в 2017 году, сказал, что его ему продал кто-то из работников. Он попросил оценить его с целью возможной перепродажи. Иванов оценил, как я тебе и говорила, цена ему порядка 30000 рублей. Ошиблась я немного в сумме, но вещь действительно недорогая. После оценки Турчинов кортик забрал и больше к Иванову не обращался.

— Может быть он продал его кому-нибудь другому или продажа осуществлялась напрямую, не через посредника.

— Сомневаюсь, а Иванов уверен, что это не так. Проблема Турчинова в том, что кортик он намеревался продать, а ножны хотел оставить.

— Зачем? Что необычного в них?

— Иосиф Владленович этим тоже озадачился, но Турчинов ножны ему даже не показывал. Сказал, что, якобы, повреждены и ценности не имеют, поэтому он оставит их у себя.

— Можно это каким-либо образом проверить?

— Не знаю. Списка раритетов, имеющихся у Турчинова, ни у кого нет. Сам он своей коллекцией не хвастает. Об этом могут знать только его близкие друзья, но они мне не известны. Одно могу сказать точно — через антикваров он кортик не продавал, я сама со всеми в городе переговорила. Так что если оружие ушло, то ушло за пределы региона.

— Давай вернёмся к ножнам. Если они повреждены, как говорит Турчинов, то он мог иметь намерение их отремонтировать. Привести в божеский либо товарный вид.

— Я об этом тоже подумала, но антиквары такой информацией не владеют. Проблема нашего городишки в том, что он мал, как и рынок старинного оружия, поэтому владельцы его ремонтируют или реставрируют либо в столицах (Москва и Санкт-Петербург) либо в других местах.

— Турчинов не спрашивал об этом Иванова?

— Нет. У других антикваров он не был, я разговаривала с каждым. В правдивости их слов я уверена, они заинтересованы во мне. Учитывай, что информация о кортике закрытая. Если ты захочешь сделать её официальной, придётся постараться — Иванов, как и любой антиквар, склонен к таинственности. Сам понимаешь, не всё, что он приобретает, ранее было получено законным путём.

— Понимаю. Вика, ты для меня могла бы узнать, ремонтировал ли Турчинов ножны, и если да, то, где и у кого.

— Попробовать могу, но вряд ли у меня получиться. Это не совсем мой профиль, в этой области у меня знакомых нет.

— Может через знакомых антикваров?

— Что ж попробую, — со вздохом произнесла Виктория, приступив к мороженому, которое ей только что принесли, — на это потребуется время. Много времени.

— Я не тороплюсь. — с улыбкой ответил я ей.

— Я вижу, ты всегда других заставляешь работать за себя, а сам, как паук, плетёшь какие-то сети.

— Я их не плету, а распутываю.

— Тебе просто так кажется или ты сам себя в этом убеждаешь. — за Кирсановой должно было остаться последнее слово.

— Так сделаешь?

— Попробую. Как там моя сестричка?

— Как и прежде, — я улыбнулся, — у неё, кстати, как и у тебя склонность к убийству. Только она компьютерных монстров убивает.

— Со временем это пройдёт, и она поумнеет — едко отреагировала Кирсанова. — Я тебя о другом спрашивала.

— Понимаешь, — смущённо ответил я, — у меня не было ничего такого, чтобы я мог её поручить. Пока она корректирует документы, которые составляю, иногда делает подборку судебной практики по конкретной теме.

— Я надеялась, что ты сделаешь из неё юриста.

— Ты уверена, что ей это необходимо?

— Уверена. Правда, сомневаюсь, что Настя это понимает.

— Ладно, буду её побольше нагружать. — я решил заканчивать разговор. — В таком случае, я пойду. Не пропадай Вика, и помни о нашем пари.

— Сам о нём помни и готовься к проигрышу, вернее, к отдаче долга.

— Может быть, к тому времени, когда наш спор разрешиться, ты поймёшь, что это тебе не нужно.

— Мечтай. Иди давай.

— До встречи. — махнул я её рукой и ушёл.

9

05 августа 2019 года, кабинет следователя Семёнова О.А., районный отдел Следственного Комитета РФ.

Следователь по особо важным делам Семёнов Олег Александрович многое в своей жизни видел, всю сознательную жизнь он был тем, кто боролся с преступностью. Именно боролся! За более чем двадцатилетнюю карьеру он всегда строго следовал букве Закона (для него это слово всегда писалось с заглавной буквы), если ему становилось известно о нарушениях, он их пресекал. Конечно, и у него случались раскрытые дела, по которым никто не понёс наказание, бывали и нераскрытые, но это только более ожесточало его, не влияя на принципы. Жил Семёнов по одному правилу, которое ёмко выразил в одном из художественных фильмов актёр Владимир Высоцкий словами своего персонажа: «Вор должен сидеть в тюрьме»[5]. Недостатком или достоинством Семёнова являлось то, что он ещё и взяток не брал. Подобные предложения он расценивал как оскорбление Закона и себя лично. О данных чертах характера Олега Александровича стало известно, когда он был ещё участковым уполномоченным, что создало ему определённую репутацию. Многие коллеги относились к нему с ироничным уважением, «вроде нормальный, но со странностями». Семёнову на такое отношение было плевать, вероятно, поэтому у него среди сослуживцев не было близких друзей. Начальство следователя не любило, но терпело, так как показатели раскрываемости и эффективности расследования делать было надо, ежеквартальные и ежегодные отчёты являлись насущной необходимостью. Просто Семёнову никогда не давали дел, при расследовании которых его принципы могли помешать желаниям руководства. Жизненное кредо Олега Александровича не позволило ему подниматься по карьерной лестнице, поэтому он оставался на почётной, громко звучащей, но, по сути, одной из низших должности следователя. В последние пять лет с принципами Семёнова произошла некоторая трансформация, он пришёл к тому, что считал возможным нарушить Закон, но только для того, чтобы виновник понёс заслуженное наказание. Это единственное исключение далось ему легко, он даже поражался, как не пришёл к этому ранее. Наличие логического дефекта в данной конструкции его не смущало. Жил следователь одной работой, семьёй не обзавёлся, имущества тоже не нажил. В перспективе Олега Александровича ждала нищая жизнь пенсионера, к чему он относился философски.

Вот и сегодня в течение всего дня Семёнов выполнял рутинную работу: допрашивал свидетелей, изучал уголовные дела, давал поручения, сам получал их и выполнял. К вечеру усталость давала о себе знать, но следователю необходимо было допросить одного из ключевых свидетелей по делу об убийстве Костомарова, которое много крови ему попортило. Раскрыли его не в результате деятельности Семёнова, а благодаря работе оперуполномоченного Фирсова, которого следователь не любил, не уважал, обоснованно считая взяточником и мошенником. В Фирсове следователь ценил только ум и то только тогда, когда этот ум работал на Закон, что являлось редкостью.

Степан Фёдоров, задержанный по делу и, конечно же, арестованный судом, вёл себя дерзко, в убийстве не признавался, имел наглость указывать Семёнову на необходимость сбора доказательств. А какие тут ещё доказательства нужны? Отпечатки пальцев, пара свидетелей и достаточно. Чего тратить время и силы на убийцу, которого суд так и так осудит. Неоспоримые доказательства виновности, предъявленные Фёдорову, на его позицию никак не влияли. У Семёнова даже на секунду возникла мысль, что он действительно невиновен, но она тут же пропала — так просто к следователю не попадают, притом с чётким «резюме» от оперативников. Пока подозреваемый был изолирован от общества в следственном изоляторе, следователю приходилось собирать доказательства, вернее приводить их в соответствие с Законом: оформлять протоколы, делать запросы и получать на них ответы и т. д. Сегодня, как раз планировался допрос одного из ключевых свидетелей — Селемякиной И.С. От неё Олег Александрович проблем не ждал — у него всегда хорошо получалось работать с пожилыми людьми. Его даже не смущал присутствовавший в кабинете молодой следователь — Игорь Сергеев, лейтенант, с которым Семёнов был вынужден делить кабинет и которого недолюбливал.

— Добрый вечер, — начал он, увидев входящую в кабинет Селемякину, — Инна Сергеевна?

— Здравствуйте, да. — ответила та.

— Присаживайтесь Инна Сергеевна.

— Спасибо. — старушка уселась на стул на против следователя, между ними оказался письменный стол.

— Я пригласил вас для того, чтобы зафиксировать показания о дне, когда Фёдоров Степан убил вашего соседа Костомарова Илью.

— Фёдоров? Он убийца? А кто это?

— Инна Сергеевна, здесь задаю вопросы я. — мягко поставил её на место Семёнов. — Давайте так, мы проведём допрос, а потом я, по возможности, отвечу на ваши вопросы.

— Хорошо. — смущённо ответила свидетельница.

— Итак, где вы находились 28 июня 2019 года?

— С утра я была дома, а затем пошла прогуляться.

— Видели ли вы в тот день этого гражданина? — Семёнов протянул женщине фотографию Степана Фёдорова.

— Не…, нет.

— Уверены? Сотрудники полиции, которые до этого беседовали с вами, сообщили, что вы видели именно его и именно 28 июня 2019 года.

— Они, наверное, ошиблись. Я действительно видела этого молодого человека, но, скорее всего, 26 или 27 июня.

— Почему вы так решили? И почему вы тогда обманули сотрудников полиции?

— Я? Обманула? — испуганно спросила Селемякина.

— Конечно, вы. Кто же ещё? Полицейским лгать мне незачем, все ваши слова они дословно передали мне. Я уверен, что они сказали, что вы видели Фёдорова именно 28 июня 2019 года.

— Я не могла такого говорить.

— Почему?

— Потому что этого человека, — она указала на фотографию Фёдорова, которую положила на стол, — я видела 26 или 27, когда гуляла с Лилечкой.

— Это кто?

— Моя собачка.

— Понятно. Всё-таки, когда вы видели подозреваемого.

— Точно не помню, но уверена, что не 28.

— Инна Сергеевна, — Семёнов глубоко вздохнул, — я не понимаю, почему вы решили играть со следствием, но должен вам объяснить: Фёдоров безусловно убийца, вы же пытаетесь помочь избежать ему ответственности, отсюда вывод — вы его соучастник либо пособник. Сколько вам заплатили?

— Что? Что такое вы говорите? — Селемякина была возмущена. — Никто мне ничего не платил.

— Почему же вы тогда уверены, что видели Фёдорова не 28.06.2019 года?

— Я же сказала, в тот день я не гуляла со своей собакой, Лилечкой. Она приболела. А Фёдорова я видела 26 или 27. Днём это было. Он прошёл в подъезд, где живёт, ой, жил, Илья Костомаров. Я рядом с подъездом была, ещё удивилась, что Лилечка на него ругаться не стала. Обычно она на всех мужчин гавкает.

— Понятно. И вы уверены, что не видели его 28 июня, готовы подтвердить это в суде и понести наказание за ложь? Поймите, есть уголовная ответственность за заведомо ложные показания.

— Я говорю вам правду. Почему вы мне не верите?

— Потому что оперуполномоченный, который беседовал с вами, сообщил мне другую информацию. Этот человек назначен государством, чтобы собирать информацию, необходимую следствию, в данном конкретном случае — мне. Ему незачем меня обманывать, он ни в чём не заинтересован. Сообщая, что 28 июня не видели Фёдорова, вы создаёте ему алиби.

— Я говорю правду.

— Это ваше последнее слово? — задал вопрос следователь и после утвердительного кивка свидетельницы сказал. — Что ж, сейчас я зафиксирую ваши показания и вы сможете уйти.

Последующие пятнадцать минут Семёнов активно работал с клавиатурой, после чего распечатал протокол и передал его Селемякиной. Инна Сергеевна, подержав полученные листики бумаги, неуверенно посмотрела на них и спросила:

— А теперь что?

— Как что? — с наигранным удивлением спросил Олег Александрович и продолжил. — Расписывайтесь и можете быть свободны. В последующем вас вызовут, но уже в суд. У меня к вам больше вопросов нет.

— Хорошо. — свидетельница поставила подписи в местах, предусмотрительно отмеченных Семёновым «галочками», после чего положила протокол допроса на стол. — Я могу идти?

— Идите. Всего доброго.

— До свидания. — Селемякина вышла их кабинета.

— Вот так надо работать! — с удовольствием вскрикнул Семёнов, когда дверь за Инной Сергеевной закрылась.

Игорь Сергеев, наблюдавший за ходом допроса и хранивший всё это время молчание, отреагировал на это:

— Я так понимаю, в протоколе допроса этой бабушки написано не совсем то, что она сказала.

— Правильно понимаешь, Игорёк. Бедная старушка запуталась, бывает. Я же не хочу, чтобы её привлекли к ответственности за дачу ложных показаний.

— А ещё ты не хочешь выполнять лишнюю работу, так как сейчас у тебя один подозреваемый, а может оказаться несколько. — с усмешкой сказал Сергеев.

— Молод ты, чтобы ёрничать. Я уверен, что Фёдоров виновен, значит все средства хороши, чтобы упечь его за решётку.

— А как же торжество закона?

— Торжество Закона в том, чтобы убийца сидел в тюрьме, для этого позволительно немного этот закон обойти.

— Мне не совсем понятна твоя логика, но ладно. Что ты будешь делать, когда эта бабуля в суде скажет то, что она сказала тебе. Нестыковок не боишься? — продолжил расспросы Сергеев.

— Как я и сказал, молод ты. Кто ей поверит? Прокурор? Как бы не так. Он её раскатает, как катком. Огласит вот эти вот показания, — Семёнов потряс в воздухе протоколом, — и раскатает. Даже если Селемякина будет настаивать на своём, судья красиво распишет в приговоре, почему он доверяет её показаниям, которые зафиксированы в моём протоколе, а не тем, что она дала в суде.

— То есть Фёдорову ты не оставляешь никаких шансов?

— Зачем? — задал вопрос Семёнов и сам же ответил (эта манера общения бесила многих его коллег). — Наоборот, необходимо исключать возможность для суда выносить несправедливые приговоры.

— Несправедливые, это, как я понимаю, оправдательные? — Сергеев не отставал.

— Конечно.

— А если Фёдоров не виновен? Не был он в день убийства у дома Костомарова? Если взять показания этой старушки и статистику телефонных соединений твоего единственного подозреваемого, то алиби у него получается шикарное.

— Сам знаю. — недовольно ответил Семёнов. — Фёдоров виновен. Он убийца! Хитрый, наглый. Но я упеку его за решётку.

— У тебя получается, что обвиняемый, в силу изощрённости ума, заранее предусмотрел всё, чтобы не оставить улик, и, несмотря на отсутствие доказательств вины, он виновен.

— Да. — и увидев ухмылку на губах Сергеев, взорвался. — Ты сколько дел раскрыл?! Два, три?! Я их расследовал сотни и понял, что не всегда, строго соблюдая Закон, можно привлечь виновника к ответственности. Это жизнь! Поработаешь, поймешь.

— Ну-ну. — Сергеев не был убеждён, но спорить не стал. — А что ты будешь делать с отпечатками пальцев, обнаруженных в квартире Костомарова? Ты же их там насобирал на год работы. — Игорь был в курсе дела, так как оно неоднократно обсуждалось на совещаниях у руководства.

— Что надо, то и буду. — уже угрюмо буркнул Сергеев. — Пойду я домой.

— Ну-ну. — повторил Сергеев.

— Заткнись. — уже грубо отреагировал Семёнов, после чего убрал все документы в сейф и вышел из кабинета, громко хлопнув дверью.

«Интересно, сколько он получил, чтобы упечь Фёдорова в тюрьму? Не может быть, чтобы просто так он этим занимается» — подумал Сергеев, посмотрев вслед ушедшему Олегу Александровичу. Сам он, хоть и работал недавно, знал о распространённости получения мзды за не всегда законные действия. Вероятно, Фёдорова решили устранить конкуренты, а Семёнов им в этом помогает, решил он для себя. После этого Сергеев выкинул это дело из головы, своей работы хватало.

10

Не знаю почему, но Фёдор Петрович предпочитал со мной встречаться у себя дома. Хотя слово предпочитал здесь лишнее, он встречался со мной только в своём доме. С чем это связано, мне неизвестно. Возможно, таким образом он выражал ко мне своё доверие. Или, наоборот, недоверие, так как у многих оперов и следователей со временем развивается профессиональная паранойя — они боятся, что их прослушивают, чтобы уличить или в уже совершённых преступлениях, или в совершаемых. Правоохранительная система — механизм сложный и жёсткий, который перемалывает не только преступников, но и свои же собственные детали. Категория износа каждой зависит от самой детали. Самсонов относился к наиболее крепким, но и на нём работа оставила свой след.

Итак, Петрович разговаривал со мной о делах только у себя. Это нарушало мои правила, так как я решал все вопросы у себя в офисе. Одно радовало — встречи с ним всегда были продуктивными. Подъехав к его дому к 09 часам, как мы и договаривались, я увидел Самсонова, который уже что-то делал в саду. Ещё одной традицией старого опера была встреча гостей у калитки, ведущей в сад. Там он меня и встретил.

— Доброе утро, Вячеслав, — приветствовал он меня, — проходи в беседку. Сейчас чай принесу и приступим.

— Доброе утро, Петрович, — чай у него всегда был отменным, но я не мог удержаться, чтобы не подначить его, — иногда я опасаюсь ингредиентов, которые ты используешь при приготовлении этого напитка. Не входят ли они в список запрещённых психотропных веществ?

— Иди, остряк. — с улыбкой отреагировал Самсонов. И это было хорошо — значит, у него есть новости.

Я дошёл до беседки, которая стояла в глубине сада, уселся за стол и закурил, ожидая хозяина. Стол был уже сервирован, не хватало лишь «божественного напитка», как его называл сам Фёдор Петрович.

— Вячеслав, — начал он, когда поставил чайник на стол, — почему ты всегда вмешиваешься в дела, которые тебе если не по зубам, то очень близки к этому? Чего тебе не хватает? Мало получил острых ощущений в бытность следователем?

— Петрович, заканчивай. — любит он поворчать на меня, с чем я мирюсь, но сейчас меня очень интересовала информация.

— Ладно, хозяин, — Самсонов наклонился в шутовском поклоне, после чего разливая чай, продолжил, — слушай. Начну я с самого интересного — Костина мы не нашли.

— Как?

— А вот так. — Самсонов развёл руками. — Не нашли и всё. К его пропаже мордовороты, которых наняла госпожа Фёдорова, никакого отношения не имеют. Они его тоже не нашли, только напортили. Из фактов: пропал он в конце сентября. Произошло это буднично, 23 сентября 2019 года он зашёл к соседке, сказал, что уезжает по делам за город, попросил её присмотреть за квартирой пару месяцев, для чего отдал ей ключи и деньги. Пояснил, что у него появилась интересная работа. В разговоре был очень мил, спокоен, настаивал на том, чтобы соседка задолженности по оплате квартиры не допускала. На вопросы о том, куда и зачем едет, ничего сказал. Дач ни у него, ни у его родственников нет. Никто из друзей не знает, где он находится. Хотя, — протянул он, — вряд ли, у него есть друзья. Ищем Костина не только мы, оказалось, что он оставил множество долгов. Кредиторы, кстати, уже осведомлены о нашем интересе, мне задавали вопросы по поводу нашего объекта. Что тебя в этом более всего настораживает?

— Наличие у него денег.

— Продолжать работу в этом направлении?

— Да. Уверен, что поехал он не поездом, воспользовался такси либо частным перевозчиком.

— Согласен.

— Идеи?

— Я бы проверил объявления о сдаче частных домов в пригороде либо в дачных посёлках за сентябрь этого года. Может и улыбнётся удача.

— Я подумал также, двух человек отрядил на поездки по деревням. — удовлетворённо улыбнулся Самсонов.

— Негусто. Что по поводу жильцов дома, где жил убитый?

— С этим оказалось проще. Видели там твоего клиента: Фёдоров приходил к Костомарову регулярно, примерно два-три раза в месяц. Всегда приезжал на своём мерседесе чёрного цвета. Вот регистрационный номер машины. — он протянул мне листок бумаги с записями. — Ни с кем из жильцов дома не общался. Вместе Фёдорова и Костомарова никто не видел. Получается, Степан приходил, забирал товар и уходил. Кроме него, у Костомарова было много других посетителей, таких же регулярных. Среди них много известных в городе лиц, я не понимаю, — Самсонов улыбнулся, — и понимаю одновременно, почему их фамилии не оказались в материалах уголовного дела. Список этих лиц я составил, решай сам что с ним делать. — Петрович протянул мне ещё один листок.

— С Селемякиной удалось побеседовать?

— Нет. Инна Сергеевна уехала на дачу. Если ты пробовал до неё дозвониться — бесполезно. Со слов её коллег по «околоподъездной» скамье, она обижена на всех. Подробности этим бабулям неизвестны, но они связывают это с её допросом в суде, именно после него она мрачная, недовольная.

— Как думаешь, может съездить к ней?

— Решай сам. Я бы рекомендовал тебе заняться другим.

— Чем же?

— Дело в том, что я нашёл свидетеля, который видел Фёдорова в торговом центре в день убийства и, мало того, случайно его сфотографировал.

— Как тебе это удалось?

— Не мне, — скромно начал Самсонов, — одному из моих людей. Вместо того, чтобы бегать, он предпочёл провести мониторинг социальных сетей и обнаружил фото нашего героя на одном из празднований детского дня рождения. Все данные женщины, которая фотографировала своё чадо, у меня имеются.

— Очень хорошо. Я сам съезжу к ней и переговорю. Поручи своим людям, чтобы они съездили в этот центр развлечений, мало ли, у них есть штатный фотограф. Возможно, там сохранились какие-нибудь фотографии.

— Сделаю. Кстати, фото Степана из социальных сетей мы выгрузили, они на этой флешке. — Самсонов протянул мне накопитель. — Может Фёдоров действительно невиновен, и мы сможем доказать его алиби?

— Может да, а может и нет. Если мы добудем доказательства его пребывания в момент убийства в другом месте, это хорошо. Но их ещё следует как-то предъявить, чтобы суд их принял и исследовал. В апелляции это сделать сложно. Эту работу я, пожалуй, отдам Плотникову. Он любит блистать в суде и СМИ. Что-то ещё?

— Да. Пока не знаю как, но в этом деле замешана одна известная в городе личность.

— Дай, угадаю — Турчинов.

— Откуда знаешь?

— Кортик, которым убит Костомаров, какое-то время точно был у него. Об этом мне сообщила Кирсанова, ей я верю. Известный Лёнечка рассказал, что в городе ставят ставки на причастность Турчинова к делу Фёдорова. Якобы он заинтересован подставить Степана, чтобы устранить его от управления заводом.

— Не слишком сложно?

— Пока не знаю. Но узнай мне как можно больше о нём: откуда взялся, как ему удалось так быстро вскарабкаться по карьерной лестнице и, вообще, чем живёт. Короче — всё.

— Хорошо. Сам что планируешь?

— Много чего. Но сначала я поговорю с Селемякиной.

Часть 3

1

15 августа 2019 года, кабинет следователя Семёнова О.А.

То, что с делом Фёдорова, он намучается, Семёнов предполагал. Но никак не думал, что оно потребует от него стольких трудозатрат. Степан упёрся, отказывался признать свою причастность к убийству Костомарова. Наличие у него защитника — адвоката Плотникова исключало оказание давления на подозреваемого, как этого хотелось бы. Сегодня Олег Александрович с утра находился в глубоком раздумье. Впервые с того момента, как он разрешил себе нарушать Закон ради раскрытия преступления, он не был уверен в том, что это следует делать.

Семёнов О.А. сам проводил осмотр места происшествия в квартире убитого Костомарова и сам же потребовал от эксперта-криминалиста взять как можно больше образцов пальцев рук. Сейчас у него при уголовном деле их хранилось множество, аж целых 87 конвертов. 87 образцов, взятых экспертом на дактилоплёнки, упакованных и лежащих сейчас мёртвым грузом в кабинете следователя. Семёнов прекрасно понимал последствия наличия этих образцов — дело будет расследоваться около года, он будет лишён премии по итогам года, а осудят всё равно Фёдорова. Если назначить экспертизу по всем отпечаткам, то в деле появится большое количество свидетелей, которых сначала надо найти, а затем ещё и допросить. Возможно, придётся проверять алиби кого-то из них. Выход из сложившейся ситуации имелся, но принять решение Семёнов как-то не решался. Промучившись до обеда, Олег Александрович всё-таки определился, распечатал постановление о назначении экспертизы, сложил все образцы в свою сумку и направился в Экспертно-криминалистический центр, вернее в кафе, расположенное через дорогу от него. Перед выходом он позвонил Гофману Сергею и договорился с ним о встрече.

Когда через полчаса Семёнов вошёл в кафе, эксперт уже сидел за столиком. Заказ был сделан на двоих, блюда для следователя стояли особняком.

— Привет, — с улыбкой обратился Семёнов к Гофману, протягивая руку для рукопожатия, — как дела?

— Как обычно, — с улыбкой, но флегматично ответил тот и пожал руку, — сам как?

— Работы много, очень много.

— Сам в такой же ситуации. Чего вдруг вспомнил обо мне? Месяц не виделись.

— Сергей, мне нужна твоя помощь.

— Что нужно?

— Понимаешь, расследую я сейчас уголовное дело, — начал Семёнов, — и….

Гофман и Семёнов познакомились шесть лет назад. Произошло это абсолютно случайно на одном из корпоративов, где неожиданно эксперты и правоохранители объединились. Короче, праздник был. У обоих имелась слабость, которая объединяла. Слабость была одна, но доставляла неудобства каждому из них. И Семёнов, и Гофман любили выпить. При этом относились к этому процессу ответственно, что позволяет их включить в число профессионалов данного действа. Только вот выпивать оба не могли. Гофман воздерживался от алкоголя из-за страха, страха, что алкоголь вернёт его в то плохое и неблагополучное прошлое, в котором он находился после войны. Этот ограничитель оказался для Сергея серьезным препятствием, поэтому предавался Бахусу он редко, только в отпусках, дни отдыха и только в строго определённой компании. У Семёнова была другая проблема. Он тоже любил выпить, но больше этого любил работу. Последняя загружала его настолько, что он не мог позволить себе тратить время на алкоголь. Как и Гофман, расслаблялся он только в отпусках. Если же у него случались срывы, то руководство, несмотря на имеющуюся неприязнь, относилась на этот грех достаточно лояльно. Наказанием обычно служило новое уголовное дело. Эта трагедия обоих и сблизила на корпоративе, где пили и развлекались все, кроме Гофмана и Семёнова. Оба оказались профессионалами, свою работу любили, совместных тем у них оказалось достаточно — слишком смежные специальности. Выяснилось, что у них есть общие интересы помимо работы: оба любили играть в шахматы, на бильярде. И следователя, и эксперта в коллективе не любили. Оба были слишком принципиальны, слишком серьёзно относились к делу. У Гофмана, кроме того, остались проблемы в общении, возникшие после войны. В общем, эти два изгоя среди коллег, нашли друг друга. Знакомство постепенно переросло в дружбу. Этому способствовало то, что они не зависели друг от друга. Гофмана устраивало, что следователь при случае может поручить ему заведомо лёгкие и необременительные экспертизы, Семёнова же радовало то, что эксперт будет делать экспертизы для него качественно, и, главное, быстро. Многие знали об их дружбе, некоторых этот факт удивлял, большинство же относились к этому равнодушно. Залогом и одновременно раствором, скрепившим дружбу обоих, являлась их правильность, трепетное отношение к своим должностным обязанностям. И Гофман, и Семёнов почитали закон.

— В общем и целом, дело простое. — закончил Семёнов рассказ об убийстве Костомарова и ходе следствия по нему.

— Я тебе тогда зачем нужен?

— Экспертизку я назначил по пальцам, изъятым с места происшествия. А там 87 образцов! Сам понимаешь, быстро никто не сделает.

— Понимаю. — скупо улыбнулся Гофман. — Я бы такую тоже долго делал. Но для тебя могу месяца в полтора-два управиться.

— В этом и дело. Мне заключение необходимо через неделю, ну может дней через десять.

— Олег, это нереально.

— Я знаю, что нереально. — как-то нерешительно начал Семёнов, потом пристально посмотрел на Гофмана и продолжил. — Поэтому я хотел бы, чтобы не интересующие меня образцы оказались непригодными для идентификации.

— Не понял. — Сергей сурово посмотрел на следователя. — С каких пор ты стал участвовать в махинациях. То, что ты предлагаешь, незаконно.

— Незаконно. Но иного выхода у меня нет. Этот Фёдоров виноват, без сомнений. Крутится, увиливает. Но это он! А я из-за этой экспертизы завязну. Вот я и подумал, — Семёнов внимательно посмотрел на эксперта, — вдруг большая часть следов, которые у меня есть, окажутся испорчены, либо изначально они были смазаны и нельзя по ним определить владельца.

— Олег, чёрт тебя дери, — было видно, что Гофман возмущён, — ты понимаешь, что предлагаешь мне? — он посмотрел на следователя. — Конечно, понимаешь. Я этого делать не буду. Это недвусмысленное преступление. Мы ни раз и ни два обсуждали с тобой это.

— Сергей, — вкрадчиво обратился к нему Семёнов, — пойми, твоя экспертиза в этом деле формальность, которую, к сожалению, необходимо соблюсти. Я уверен, — он запнулся, — у меня нет сомнений, что Фёдоров убийца. Твоё заключение не подтвердит и не опровергнет моих выводов. У меня есть доказательства, что он был в день убийства в квартире убитого, значит и пальцы его там окажутся.

— А другие следы? Может в этот день ещё кто-нибудь заходил к убитому?

— Ага. Или за день или за неделю до этого. Ты сам знаешь, что их давность не определить. Поэтому пускай, — он пристально, до боли в глазах уставился на Гофмана, — несколько отпечатков пальцев окажутся его, а остальные — непригодные.

— Нет, Олег. Ты предлагаешь мне то, чего сам никогда бы не сделал. Сам говорил, что закон превыше всего. Здесь даже ни нарушение закона, ни обход его, а преступление. Я на такое не пойду.

— Сергей, мне это очень необходимо. — с нажимом продолжал Семёнов. — Повторяю, кандидат в убийцы один, я тебе его назвал. Помоги.

Гофман встретил этот взгляд спокойно, но задумался. Неоднократно они обсуждали с Семёновым несовершенства правоохранительной и судебной систем. Сергея тоже бесило, когда из-за этого преступники уходили от ответственности. Это, по его мнению, происходило слишком часто. Гофман уважал закон и не хотел его нарушать, поэтому раздумывать над предложением Семёнова не стоило, всё и так понятно — следует отказать. Но он думал. Молчание длилось долго, оба успели закончить обед и теперь сидели с кофе, который стремительно остывал. В итоге Гофман сделал глоток, скривился и сказал:

— Олег, мне всё это не нравится: и то, что ты мне предлагаешь, и то, что ты вообще заговорил со мной на подобную тему.

— Сергей, я тебя прекрасно понимаю, но у меня нет иного выхода. — Семёнов проговорил это с надеждой.

— Я ничего фальсифицировать не буду. Единственное, могу выбрать из представленных тобой образцов отпечатки нужного тебе человека и отразить это в заключении. Про остальные я ничего писать не буду. При этом ты сам договоришься с руководством, чтобы проведение исследования поручили мне.

— Что делать с остальными образцами?

— Не знаю. Я тебе своё предложение озвучил, решай сам, принимать ли его.

— Я тебя понял. — следователь не испытал облегчения от такого согласия Гофмана. — Как же это будет выглядеть?

— Очень просто. Ты направишь мне все отпечатки, плюс образцы пальцев своего подозреваемого. Я просмотрю все 87 присланных тобой, выберу из них пять, которые принадлежат Фёдорову, про остальные я упоминать не буду. После исследования все материалы я верну тебе.

— Это не вызовет вопросов?

— Вызовет, но отвечать на них будешь ты.

— Иного выхода нет?

— Нет. Если же ты продолжишь настаивать, то и это предложение будет отозвано. Я думал, что хорошо узнал тебя за прошедшие шесть лет. Оказывается — нет.

— Правильно ли я понял, у меня на руках будет недоэкспертиза?

— Да.

— Ты такое уже делал?

— Делал, — несколько смущённо и виновато ответил Гофман, — и понял, что мои заключения никто не читает. Может, выводы изучают, но исследовательскую часть — нет. Делал я это не по просьбе следователей, не по заказу, а из-за большой загруженности. Вы же в своих постановлениях о назначении экспертизы пишете, кто подозреваемый. Вот я и находил в представленных образцах его пальцы, а остальные отпечатки игнорировал.

— И ты считаешь, что это не нарушение закона?

— Нарушение на 100 %, но оно легко выявляемое. Так как мои экспертизы проходили, то я делал вывод, что человек действительно виновен. Вы же не зря свой хлеб едите?

— Сколько раз такое проходило у тебя? — Семёнов не ответил на заданный вопрос.

— Шесть раз.

— И ни следователь, ни прокурор, ни суд не задали ни одного вопроса?

— Нет.

— Я просто поражён. Зачем же тогда твои развёрнутые и подробные исследования, если они никому не нужны?

— Не знаю. Одно время я из-за этого сильно запил, чуть не разочаровался в профессии. Я сам юрист, прекрасно всё понимаю.

— Может следователи халтурили?

— Может быть, а может и не быть. Не знаю, — и в ответ на вопросительный взгляд Семёнова, ответил, — честно не знаю.

— А если всё выявится, что будешь делать? Я не хочу тебя подставлять.

— Правду. Скажу, что поленился проверить все образцы, на первых же пяти обнаружил пальцы подозреваемого и решил, что цель, поставленная перед экспертом выполнена. Не забывай, мы, эксперты, входим в систему МВД, и так же, как и остальные полицейские, нацелены на раскрытие преступлений. Меня накажут для проформы, но я думаю серьёзных последствий не наступит. Кстати, тебе следует бояться ни суда и прокурора, а умного и толкового адвоката — если это выявит он, тебе и мне будет очень невесело.

— Это я понимаю, очень хорошо понимаю. Но нам повезло, Плотников, защищающий моего подопечного, сильный процессуалист, но в системе никогда не работал, об экспертизах ему известно только то, что написано в выводах. Не тебе, а мне следует его бояться: он не пропустит ни одного моего огреха или ошибки.

— В таком случае договорились. Я надеюсь, что услышал от тебя такое предложение последний раз? — Гофман пристально посмотрел на Семёнова и увидев его ответный утвердительный кивок, продолжил. — Я ценю нашу дружбу и не хотел бы разрывать её.

— Это был первый и последний раз. — уверенно сказал Семёнов. Их дружбу он тоже ценил.

— Тогда иди договаривайся с руководством и заключение будет готово в течение недели, может быть, и раньше. Всё передавай официально, через канцелярию. Когда всё будет готово, тебе сообщу, заберёшь всё в приёмной.

— Спасибо, ты меня очень выручил.

— Ещё нет. Когда будет обвинительный приговор, тогда и будешь благодарить.

— Обязательно буду. — с чувством сказал следователь.

2

20 декабря 2019 года состоялось первое судебное заседание по делу Фёдорова. Областной суд не стал затягивать с назначением дела, поэтому предыдущие две недели были для меня очень даже насыщенными. Дважды мы встречались с Плотниковым, несмотря на свою загруженность он выделил мне время. Согласование линии защиты много времени не заняло, мы определились, что каждый из нас занимается своим направлением. Начать решили с ходатайства о вызове эксперта Гофмана С.И. и свидетеля Костина И.И. Плотников также настаивал на продавливании ходатайства о назначении генотипоскопической экспертизы. Вот с последним я согласен не был. Шансы добиться успеха у нас имелись, так как в районном суде Плотников неоднократно заявлял на необходимость проведения данных экспертных исследований. Что касается Костина, то сторону защиты очевидно и незаконно лишили возможности его допросить. Была и проблема — Плотников слушать меня не хотел и не слушал, наше, так называемое согласование, таковым по сути не являлось. Слава Богу, договорились хоть не идти друг против друга в суде.

Кроме того, я самостоятельно сходил в суд и ознакомился с материалами делам. Представленные Плотниковым фотоматериалы меня не удовлетворили. Не скажу, что это многое мне дало, но результатами я был доволен. Дважды я встретился с мачехой Степана.

Кристина Фёдорова вела себя достойно. В меру сил, не раскрывая сути имеющейся у меня информации, я пытался успокоить её. Аналогичным образом я действовал и при беседах со Степаном. В общем и целом, к сражению мы были готовы. Фёдорова, кстати, присутствовала сегодня в судебном заседании, но к нам подошла лишь поздороваться, после чего уселась на места для слушателей. Степан, как и все осуждённые и подсудимые, сидел в «клетке», которая вместо решёток представляла собой стеклянный закуток.

Областной суд с недавнего времени располагался в новом здании, специально возведённым для него. Строительство длилось порядка 10 лет, в течение которых судьи ютились в старом и тесном, ещё советской постройки. Новые просторные залы, широкие коридоры, дешёвые и нелепые интерьеры, печальные и блеклые бежевые тона — вот и всё. что следовало знать о здании. Как только суд начал функционировать на новом месте, произошёл казус, который многое обесценил. На третий день после переезда с фасада упали две буквы: первая «О» и «С», превратив суд в «Блатной». На исправление потребовался месяц. За это время общественное мнение дилетантов изменилось с нейтрального на отрицательное и саркастически неуважительное, а у профессионалов оно укрепилось.

— Встать, Суд идёт! — выкрикнул судебный пристав, и мы все поднялись на ноги, пока трое судей заходили, чтобы усесться за свою трибуну или постамент (никак не могу определиться с правильным наименованием).

Далее председательствующий судья потратил пятнадцать минут своего драгоценного времени, представляясь, выясняя, кто явился в судебное заседание, а также разъясняя права. Суд разъяснял то, что для профессиональных участников: адвокатов и прокуроров давно уже азбука, пустая трата времени, а для простого обывателя — абракадабра как до этих разъяснений, так и после них. В общем, все скучно и бесполезно потратили 15 минут. Когда формальная часть представления была выполнена, он перешёл к докладу, который заключался в том, что он кратко озвучил содержание приговора суда, апелляционных жалоб и возражения на неё прокурора.

— Итак, сторона защиты, кто первым начнёт излагать позицию? — задал он вопрос и сразу же продолжил. — Обращаю ваше внимание на то, что повторять доводы апелляционных жалоб не следует. Суд внимательно их изучил, как и материалы уголовного дела.

— Ваша честь, разрешите мне. — Плотников гордо поднялся со своего места. — Прежде чем говорить о доводах апелляционных жалоб, я хотел бы заявить несколько ходатайств.

— Слушаем вас. — прозвучал ответ.

— Ваша честь, сторона защиты ходатайствует о вызове в судебное заседание эксперта-криминалиста, проводившего дактилоскопическую экспертизу, и допросе его. У стороны защиты ещё в ходе рассмотрения дела в районном суде возникли к нему вопросы, мы заявляли ходатайство об его допросе, нам было отказано.

— Что вы хотите выяснить у него?

— Многое. — вот тут Плотников начал буксовать. Не знал он, зачем ему нужен эксперт, поэтому решил сделать паузу и перекинуть всё на меня. — Мой коллега более подробно изложит нашу позицию в данной части.

— Слушаем вас, адвокат Талызин.

— Ваша честь, вопросов к эксперту очень много. Начнём с того, что в материалах дела в томе 2 на листе дела 65 имеется постановление о назначении экспертизы, в котором чётко указано на то, что эксперту были направлены 87 образцов пальцев рук, изъятых с места происшествия. В заключении эксперта, находящемся на листах с 66 по 82 этого же тома, указано, что он получил эти 87 образцов. Далее на листе дела 83 этого же тома имеется сопроводительное письмо, в котором эксперт указал на то, что он вернул все 87 образцов. Само же заключение в его исследовательской части содержит описание лишь шести образцов. Стороне защиты непонятно, в связи с чем эксперт уклонился от проведения экспертизы в полном объёме. Мало того, в ходе ознакомления с вещественными доказательствами и иными материалами дела, я выявил, что на 23 из 87 конвертах с образцами, имеются печати экспертно-криминалистического центра и подписи эксперта Гофмана. Остальные же остались в той упаковке, в которую были помещены в ходе осмотра места происшествия. Таким образом, объективно, следует установить, как проводилась экспертиза, почему исследование проводилось выборочно. — пока я всё это говорил судьи судорожно рылись в материалах дела. Вот вам и «мы внимательно изучали материалы дела». — также хотел бы обратить внимание на то, что обнаруженные отпечатки пальцев, которые эксперт отождествил с отпечатками пальцев моего клиента, обнаружены лишь на нескольких предметах мебели в прихожей. Ни одного его отпечатка не было обнаружено ни в комнате, где обнаружили труп Костомарова, ни в иных помещениях. При таких обстоятельствах допрос эксперта просто необходим.

Пока я говорил и минут 5–7 после того, как я закончил, судьи оживлённо о чём-то общались (происходило так называемое совещание, когда председательствующий то и дело вертел головой и что-то шептал остальным судьям). В это время мне прямо в ухо тихо, но очень оживлённо вещал Плотников, говоря, какой я подонок, что не раскрыл ему всех карт.

— Чего вы на меня взъелись? — отвечал я ему. — Вы сами отказались слушать меня. Я же приходил и пытался сказать об этом в нашу последнюю встречу. Что я услышал?

— Что? — начал было Владимир Владимирович и замолк, вспомнив, вероятно, наш диалог, в ходе которого он сам дал мне указания сильно не вмешиваться, не мешать ему работать. — Чёрт. Ладно, но на будущее согласовывайте со мной такие вещи.

— Я не против. Если вы будете меня слушать.

— Буду. — поставил точку в беседе Плотников.

Совещания, наше и судей, закончилось практически одновременно.

— Осуждённый, вы поддерживаете ходатайство своих защитников? — начал председательствующий.

— Да. — ответил наш клиент.

— Государственный обвинитель?

— Возражаю. Уверен, что это всего лишь техническая ошибка. — не совсем уверенно и внятно отреагировал старший помощник прокурора Прокудин, которого направили в это дело.

— Судебная коллегия, совещаясь на месте, приняла решение — ходатайство стороны защиты удовлетворить, вызвать в суд эксперта Гофмана Сергея Иосифовича. Какие ещё у вас ходатайства?

— Ваша честь, как я уже сказал, сторона защиты настаивает на вызове в суд свидетеля Костина И.И. В суде первой инстанции он допрошен не был, его показания огласили, что является грубым нарушением. Подобное оглашение возможно лишь в случае смерти свидетеля или согласия сторон. Ни я, ни мой подзащитный такого согласия не давали. Доказательств, указывающих бы на то, что Костин умер, суду представлено не было. Такие действия суда являются грубым нарушением права на защиту, что давно уже отражено в многочисленных решениях как Верховного Суда, так и Европейского Суда по правам человека.

— Поддерживаю доводы своего коллеги в полном объёме. — отреагировал я на вопросительный взгляд суда. Здесь мне добавить было нечего, Плотников был в своей стихии.

— Согласен. — также поддержал нас Фёдоров.

— Возражаю, исследование показаний свидетеля Костина произведено в соответствии с нормами уголовно-процессуального законодательства. При этом его допрос ничего не даст — вина осуждённого подтверждается совокупностью иных доказательств.

— Суд, совещаясь на месте, решил — ходатайство удовлетворить. — сообщил председательствующий после краткого перешёптывания со своими коллегами.

— Что ещё? — вновь он обратился к Плотникову.

— Ваша честь, считаю необходимым назначить генотипоскическую экспертизу. Дело в том, что группа крови погибшего Костомарова и моего клиента одинакова. Установить, кому принадлежит кровь на одежде Фёдорова, можно только путём проведения соответствующего исследования. В ином случае, его доводы о том, что кровь на одежде — его, не опровергнуты.

Мы со Степаном, конечно же, поддержали Плотникова, государственный обвинитель возражал. Для разрешения этого вопроса суд удалился в совещательную комнату, вернувшись из которой минуты через две, в удовлетворении ходатайства отказал. После этого председательствующий озвучил дату следующего судебного заседания — 10.02.2020 года и всех распустил. Мы с Плотниковым попрощались со Степаном, пообещав навестить его в следственном изоляторе до Нового Года, после чего вышли в коридор, где Владимир Владимирович решил провести со мной воспитательную беседу.

— Вячеслав Иванович, — сурово начал он, — я считал, что мы с вами договорились — мы сотрудничаем.

— Я также думал.

— Тогда, какого, извиняюсь, чёрта, вы не согласовываете со мной позиции по ключевым вопросам.

— Я поступаю так же, как и вы.

— Не забывайте, что во главе угла у нас с вами интересы клиента. — всё ещё напирал Плотников. — Вы же не захотели либо не смогли донести до меня важную информацию. Что вы там несли по поводу конвертов, печатей. Что нам это даст?

— Меня это тоже интересует. — сказала Кристина Фёдорова, подошедшая в это время к нам.

— Что ж, повторяю для вас, — я посмотрел на своего коллегу, — и прошу внимательно слушать вас, — я перевёл взгляд на Фёдорову. — Когда следователь осматривает место происшествия, то все предметы, будь то орудие убийства или в нашем случае образцы пальцев рук упаковываются им. Семёнов сделал это и упаковал изъятые экспертом-криминалистом на дактилоплёнки следы в конверты. Немаловажно знать, что каждый из таких конвертов опечатывается, на него наносится надпись.

— Ну и что? — всё ещё не понимала Кристина.

— А то, когда следователь передаёт эти конверты эксперту для проведения экспертизы, тот по понятным причинам вынужден эти конверты вскрыть, а после окончания исследования, вновь запаковать образцы в конверты. Как правило, он помещает их в те же самые конверты, в которых они поступили. Но при этом он ставит свою подпись на них и свою печать. Это позволяет проследить путь вещественных доказательств и исключает возможность допуска к ним посторонних лиц. В нашем случае эксперт дал заключение лишь по шести дактилоплёнкам, которые были помещены в шесть конвертов. Вскрыл он больше — 23, и опечатал он тоже 23 упаковки.

— То есть он изучал больше образцов, чем отразил в исследовании? — вмешался Плотников.

— Да. Но не это главное. Он не исследовал все образцы. И нам необходимо узнать почему. Я пытался поговорить с Гофманом, но он не захотел сообщить мне причины нестыковок по количеству образцов, поэтому я и заявил об этих фактах сегодня в суде. Вы, Владимир Владимирович, значения моим словам не придали при нашей последней встрече, поэтому я был вынужден действовать несколько вразрез с вами, а может и вопреки вам.

— Вячеслав, — тут уже влезла Фёдорова, — получается эксперт смошенничал? Моего сына подставили?

— Может да, а может и нет. Кристина, поймите, эксперт тот же человек. Ему, как и любому из нас присущи и лень, и…..

— Здесь вам следовало бы сравнить его с собой. — перебил меня Плотников.

— Возможно. — спокойно отреагировал я. — Но речь не о том. Вероятных причин такого поведения Гофмана множество, посмотрим, как он будет отвечать на наши вопросы.

— Что это даёт моему сыну? — вновь влезла Фёдорова.

— Вашему пасынку, извините, — увидев уничтожающий взгляд Кристины, я поправился, — сыну даёт многое. Эксперт исследовал не все образцы, значит это необходимо сделать. Более чем вероятно, будут обнаружены пальцы иных людей, не только вашего сына. Тогда он перестаёт быть единственным подозреваемым, что предоставляет нам широкое поле деятельности.

— Это же здорово! — мачеха, называющая себя матерью, горела оптимизмом. — Что мы будем делать в связи с отказом суда провести генетическую экспертизу?

— Этот вопрос следует задать не мне, а уважаемому Владимиру Владимировичу. Я против её проведения.

— Почему против? — сразу же отреагировала Фёдорова.

— Мне, кстати, тоже интересно. — поддержал её Плотников.

— Потому что её результаты предсказать невозможно. Представьте, что на одежде Степана кровь именно убитого Костомарова. Такое заключение не оспоришь. Все сомнения необходимо толковать в пользу нашего клиента. Сейчас эти сомнения есть.

— Я уверена, что такого быть не может. Степан не убивал.

— Возможно, не убивал. Ни вы, и ни я на месте не были, при убийстве не присутствовали. Пока мы не знаем, где он находился в то время, когда убивали Костомарова. Я против необоснованного риска.

— А я доверяю клиенту и уверен в том, что крови убитого на его одежде быть не может.

— Если бы я доверял каждому слову своих клиентов, то не выиграл бы ни одного дела. Я не встречал ещё ни одного из них, кто бы не обманывал меня. Все лгут.

— Вы не верите моему сыну?! — вскинулась Фёдорова.

— Я никому не верю, вашему сыну тоже. Нам с вами нужна не вера, а факты. Их пока недостаточно. Не забывайте, эта ваша пустая вера уже привела к обвинительному приговору.

— Сложный вы человек. — вздохнула она.

— Не сложнее других. Итак, я ответил на все ваши вопросы? — я посмотрел на обоих.

— Да. Вячеслав, я настаиваю, чтобы вы действовали в связке с Владимиром Владимировичем.

— Мы так и работаем. — спокойно ответил я.

— И будем продолжать работать. — с нажимом произнёс Плотников.

— Хорошо. — Кристина поставила точку в нашей беседе.

3

29 июля 2019 года, кабинет следователя Семёнова О.А.

Часы, стоявшие на рабочем столе следователя, показывали уже 18.23, но это не свидетельствовало, что его рабочий день закончен. Олег Александрович, как и всегда, задерживался. Сегодня для этого была причина. С утра позвонил оперуполномоченный Фирсов и сообщил, что в деле по убийству Костомарова наметился сдвиг. Эти слова погрузили Олега Александровича в глубокие раздумья, подумать было над чем.

Семёнов давно знал старого опера, не любил его и не уважал, знал об его склонности к стяжательству. Фирсов в его понимании являлся примером того, каким сотрудник правоохранительных органов быть не может. Чувства, которые Олег Александрович испытывал к нему, описать сложно, там были и презрение, и ненависть, и брезгливость — всё вместе. Лишь одно полезное свойство было у старого опера — он был умён, что позволяло ему брать взятки и не быть пойманным. Об этом знали все. Осведомлённость о грехах Фирсова исключало даже гипотетическую возможность довериться ему. Если же Егор Юрьевич направлял свою изобретательность на раскрытие преступлений, то это приносило замечательные результаты. Проблема заключалась в том, что никто не знал, какие цели преследует Фирсов, раскрывая новое правонарушение и действительно ли выявленный подозреваемый является таковым. Фирсов должен был подойти к 19 часам, а Семёнов так и не определился, как себя с ним вести и насколько ему можно верить.

Раньше, когда Егор Юрьевич сидел в своём отделе по борьбе с экономическими преступлениями, его интересы прослеживались очень чётко. Семёнов с ним тогда не то, что на встречался, но даже разговаривал очень редко. Когда же Фирсова перевели в отдел по борьбе с преступлениями против личности, и он стал заниматься раскрытием убийств их дорожки стали пересекаться. Олег Александрович никак не мог найти причин тому факту, что Фирсов всё ещё работал. Какой может быть коммерческий интерес в таких делах? Но старый опер упорно продолжал занимать свою должность, и даже работал или очень хорошо создавал видимость работы. Верить или не верить? Вопрос шекспировского толка, только судьба реального человека на кону. Фёдоров Степан? Чем он мог заинтересовать Фирсова? Или перебежать ему дорожку? Отказался платить? За что? Вопросы всплывали в голове Семёнова со скоростью пулемётной очереди, а ответа ни одного. Так и не определившись, следователь налил себе кофе и углубился в изучение уголовного дела, чтобы освежить в памяти имеющиеся факты, вернее обновить перечень отсутствующих фактов.

Фирсов точно в назначенное время вошёл в кабинет следователя, конечно, без стука, была у него такая привычка. Оба кивнули друг другу, обмен рукопожатиями между ними был невозможен: один знал, что протянутую руку жать не будет, второй — что рукопожатия не дождётся. Усевшись на стул так, чтобы от Семёнова его отделял письменный стол, Егор Юрьевич начал:

— Олег Александрович, появилась хорошая зацепка в деле Костомарова.

— Какая же?

— Как я и сказал по телефону — подозреваемый.

— Степан Фёдоров? Сам-то веришь в это? Зачем наследнику миллионов убивать наркодилера?

— В этом-то и суть. Когда это дело передали мне для работы, я сразу привлёк к работе знакомых из отдела по борьбе с наркотиками. Слава Богу, те работают хорошо, агентура наработана.

— Чего от них хотел?

— Я решил, что необходимо установить клиентскую базу Костомарова, предположив, что среди потребителей дряни, которую тот реализовывал, были и должники и недовольные.

— Разумно. — пока Семёнов не проявлял видимого интереса к словам опера.

— Вот одного из таких ко мне и приволокли — Костина Игоря Ильича.

— Что за человек?

— Наркоман со стажем, нигде не работает, был на побегушках у убиенного. Сам из себя ничего не представляет, но определённой информацией обладает.

— Этой информации можно доверять?

— Если её проверить, чем я сегодня и занимался. Смотри, что получается. Со слов Костина, в квартиру Костомарова заходили только проверенные и очень обеспеченные клиенты. Элита. Остальных, тех, кому толкал синтетическую дешёвку, он даже на порог не пускал. Я исходил из следующего: Костомарова убили в своей квартире, входная дверь не взломана. Значит, убил кто-то из своих, кто-то, кто имел доступ в квартиру или тот, кого убиенный допускал в своё жилище. Я с Костиным ещё вчера поработал. Сначала он назвал мне завзятых «наркош», в причастность к убийству которых я не очень верил: Иншаков, Косой, — на вопросительный взгляд оперуполномоченного, уточнил, — фамилия Косоротов, Разгуляев. У всех оказалось железное алиби. Мало того, я не поленился, пообщался с их окружением — невыгодно было им убивать. Кроме них, назвал мне Костин ещё несколько фамилий, среди которых мелькнул и Фёдоров.

— Хорошо. Что это нам даёт? Я так понимаю, в списке все птицы того же полёта, что и наследник заводов?

— Да. — Фирсов ещё и утвердительно кивнул. — Есть даже лица, которые иногда и тобой и мной руководят.

— Интересно.

— Ничего интересно. Я ещё поработать хочу.

— Заработать ты хочешь, а не поработать. — Семёнов жёстко поставил опера на место.

— Ладно тебе, Олег Александрович, — примирительно начал Фирсов, — одно дело делаем. Давай неприязнь откинем в сторону, она мешает.

— Ладно, — нехотя ответил следователь, — продолжай.

— Итак, Костин назвал мне достаточное количество известных фамилий, чтобы наше уголовное дело превратилось в кошмар для них и для нас. Поэтому я из сети интернет скачал их фотографии и направился к дому, где произошло убийство.

— Сам? — саркастически спросил Семёнов.

— Сам. — спокойно ответил опер, решив, видимо, не реагировать на подначки следователя. — Прошёлся я с фотографиями по квартирам и нашёл одного свидетеля, вернее, свидетельницу. Бабулька, давно живёт в доме, всех знает. Вот она мне и рассказала, что видела Фёдорова в день убийства, днём, он заходил в подъезд, где квартира Костомарова располагалась.

— Что дальше?

— Дальше — всё. Сейчас у нас с тобой есть свидетель Костин, который говорит, что Фёдоров был вхож к Костомарову и свидетельница, которая видела его входившим в подъезд, где жил убиенный в день убийства.

— Хорошо. Но это всё косвенные улики. У твоего Фёдорова будут такие адвокаты, денег у него хватит, они от нас с тобой мокрого места не оставят.

— Я уже подумал об этом и вот что решил, — увидев вопросительный взгляд следователя, поправился, — предлагаю. У Костина я взял два объяснения. В одном отразил всё, что он сказал мне: фамилии всех перечислил. Вот оно. — Фирсов протянул Семёнову бланк объяснений, после чего продолжил. — Во втором я исключил многие фамилии, указав, что Костин их просто не знает или забыл. — он протянул второе объяснение. — Решай сам, какое ты приобщишь к делу. Рапорт об опросе бабушки из дома Костомарова я тебе завтра направлю, не успел оформить.

— Егор Юрьевич, — Семёнов впервые обратился к оперу по имени и отчеству, — ты понимаешь, что это незаконно? Ты берёшь два разных объяснения с человека, в одном из которых подводишь всё к тому, что у нас остаётся один подозреваемый.

— Ошибаешься, — спокойно отреагировал тот, — я зафиксировал слова Костина дважды, они абсолютно правдивы. Только в одном случае я решил сузить круг подозреваемых.

— До одного? — с усмешкой отреагировал Семёнов.

— Может и до одного, какая разница. Я же его проверил. Не нравиться, вшивай в дело первое объяснение, а затем сам допрашивай всех этих чиновников, бизнесменов, своих и моих начальников на вопрос их причастности к убийству. Я человек маленький, свою работу сделал, тебе и карты в руки.

— Ммм. — задумался Семёнов и замолк, периодически посматривая на лежащие перед ним объяснения Костина.

Пока следователь молчал, Фирсов смотрел на него и ещё раз убеждался, что не изжил он ещё себя, способен проблемы решать. Опер просчитал Семёнова, сыграл на его слабых сторонах, а тот и ведётся, прямо как ребёнок. Жалко даже, ожидалось, что борьба будет более интересной. На самом деле Фирсов взял три объяснения с Костина: в третьем, самом последнем, он среди элитных посетителей Костомарова указал лишь одного Фёдорова; во втором — Фёдорова и несколько мелких сошек из руководства СК РФ и МВД РФ; в первоначальном — все фамилии. Все объяснения опер датировал одним и тем же числом, только время поставил разное, в обратном порядке (от третьего объяснения к первому, «Мало ли, ничего не выгорит, всегда можно сказать, что трижды опрашивал наркомана, который каждый раз давал новые сведения»). Первое, самое нужное оперу объяснение лежало у него в сейфе, и не в том, который стоял у него в кабинете. Два остальных он так смело передал Семёнову, потому что был уверен, что тот одно сам уничтожит, а второе вошьёт в дело. Вот тогда и будет всё хорошо.

Семёнов тоже думал, было о чём. Поведение Фирсова с этими опросами одного и того же человека, ему не понравилось — вдруг он не реального убийцу ему подставляет, а пустышку. Пока интерес старого опера не проглядывался, но на то он и старый, и битый жизнью, чёрт знает, какие у него там планы. С другой стороны — всё можно достаточно быстро проверить, допросить Костина, провести обыск в квартире Фёдорова, задержать его, поколоть. А вдруг не пустышка? Если ничего не выгорит, отпустим его, а с Фирсовым разберёмся по-своему, думаю, со стороны руководства препон не будет. Так Семёнов поставил точку в судьбе Фёдорова.

— Знаешь, Фирсов, ты тот ещё мошенник. — начал следователь. — как ты себе видишь всю картину?

— Не мне тебя учить, Олег Александрович. Я клиента нашёл, тебе и решать.

— По такому делу Фёдорова следовало бы изолировать, сомневаюсь, что он сразу даст признательные показания. Для этого мне нужен рапорт по поводу опроса твоей свидетельницы, которая видела его у дома в день убийства. И мне нужен этот, как его, — Семёнов посмотрел в бланк объяснений, как будто забыл фамилию, — Костин. Нужен как можно быстрее, нужен разговорчивым и готовым к сотрудничеству.

— Будет. Когда?

— Давай через час. Я пока согласую всё с руководством. Нелегко это будет.

— Хорошо, — Фирсов встал, понимая, что разговор подошёл к концу, — буду через час со свидетелем. Может отдашь один, лишний, бланк его опроса? — он протянул руку за документом.

— Я их оставлю у себя, мало ли что. — спокойно ответил Семёнов, после чего поставил точку в разговоре. — Будь завтра готов к работе, на задержании и весь последующий день ты мне понадобишься.

— Договорились. — Фирсов глубоко вздохнул и вышел из кабинета.

4

После нескольких дней неудачных попыток дозвониться до Инны Сергеевны, я не выдержал и решил съездить к ней в дачный посёлок, деревню Акишино — не люблю ждать, ехать же недалеко от города. Встаю я рано, поэтому уже к 09 часам подъехал к небольшому сельскому домику, в котором летнее и осеннее время проводила время Селемякина. На самом деле дачным её дом можно было назвать с большой натяжкой — это был добротный сельский дом в два этажа, старой постройки. Жилым был лишь второй этаж, первый отведён под хозяйственные помещения. Земельный участок вокруг дома был огорожен забором из деревянных штакетин. Вероятно, раньше в этом доме жили её родители. Дом и сейчас ещё смотрелся очень презентабельно, хотя признаков проведения каких-либо ремонтных работ я не обнаружил. Так как моего приезда никто не ждал, я не слишком надеялся на добрый приём. Припарковав автомобиль несколько в стороне от дома, на обочине, у какого-то пустыря, я неторопливо направился к дому, покуривая и прикидывая, как выстроить разговор со свидетелем. Чего-то толкового в голову не шло, Селемякина уже засвидетельствовала всё, что было необходимо стороне обвинения, вытащить её в суд, чтобы она изменила показания невозможно, никто не позволит этого сделать. Честно говоря, я сам не понимал, зачем мне с ней разговаривать, но интуиция требовала этого.

Подойдя к калитке, я обнаружил, что она не заперта, несколько раз постучал и, не дождавшись, ответа, вошёл внутрь. Входная дверь в дом оказалась направленной на восток, калитка же смотрела на юг, из-за чего мне пришлось пройти по утоптанной тропинке вокруг. Выйдя за угол дома, я увидел Селемякину, последняя что-то делала на грядках, которых здесь оказалось множество. Я сразу же дал о себе знать:

— Доброе утро.

— Доброе. — растерянно ответила свидетельница, которая в этот момент наклоняясь что-то делала с морковкой. Она бросила свои дела, встала и продолжила. — Ищете кого-то?

— Да. Мне бы встретиться с Селемякиной Инной Сергеевной.

— А вы кто? По какому вопросу?

— Я адвокат Талызин, зовут меня Вячеслав Иванович. Являюсь защитником Фёдорова Степана, которого обвиняют, извините, — я поправился, — которого суд осудил за убийство вашего соседа — Костомарова Ильи.

— Я же уже всё рассказала и в суде, и следователю. — голос Селемякиной ощутимо похолодел. — Чего вы от меня хотите?

— Инна Сергеевна, не волнуйтесь. У меня работа такая — беседовать с людьми, за это мне платят. Мне прекрасно известно, что вас неоднократно допрашивали, просто у меня возникло несколько вопросов и был бы вам признателен, если вы на них ответите. Заставить вас разговаривать никто не может, всё на добровольной основе. Мало того, я вам разъясняю, что в соответствии с законом, вы в любой момент можете прекратить нашу беседу, указав мне на дверь.

— Да? — успокаиваясь спросила Селемякина. — Что же вы тогда хотите узнать, если суд его уже осудил?

— Есть некоторые моменты. Давайте мы переместимся куда-нибудь в более удобное место или хотя бы присядем. — не совсем вежливо так вести себя гостю, но я иного выхода не видел, любая беседа должна проходить в комфортных условиях. — Если вы позволите.

— Да-да. — засуетилась свидетельница. — Давайте пройдём в беседку, погода хорошая. Я вас чаем напою с вареньем, смородиновым.

— Не откажусь.

Мы прошли к стоящей в глубине участка деревянной беседке, овитой плющом. Я, следуя указаниям Селемякиной, уселся за стол, и с её разрешения закурил. Она же, пояснив, что скоро вернётся, быстрым шагом ушла в дом. Пока я курил, Инна Сергеевна успела переодеться и даже прихорошиться. Вернувшись ко мне минут через 15, она поставила на стол посуду. На моё предложение помочь, она отреагировала неуверенным согласием, поэтому следующие десять минут мы переносили из дома в беседку, чайники, вазочки с вареньем, какую-то выпечку — много чего. Меня это порадовало — совместный труд объединяет, позволяет наладить психологический контакт. Это как совместно выкуренная сигарета. В итоге, усевшись за ломившимся от еды столом, мы начали разговор.

— Вячеслав, — она посмотрела на меня, — вы позволите так к вам обращаться?

— Конечно.

— Хорошо. Этот дом достался мне от родителей. — начала она. Внутренне я ждал такого оборота. Многие не любят говорить сразу о серьёзных вещах, такие отступления о дорогих сердцу предметах и событиях как бы готовят человека. Он настраивается, готовится. Настраивалась и Селемякина, я её не торопил. — Они умерли пять лет назад. Здесь я родилась, здесь и детство провела. Это потом уже, учиться в город переехала, работать стала. Но сюда постоянно возвращалась.

— Понимаю вас. — поддержал я разговор.

— Мне всегда нравилось в деревне, но видимо — не судьба. Родители умерли, осталась я одна. Только Лилечка со мной — и та заболела, спит сейчас в доме.

— Что с ней случилось? — интерес к собаке я проявил неподдельный, так как благодаря ей Селемякина помнила интересующие меня события.

— Старость, — грустно ответила Инна Сергеевна, — от неё никуда не денешься. Я ведь так семьёй и не обзавелась, всё время одна. Молодость прошла весело, — она лукаво улыбнулась, посмотрев на меня, — очень. Только вот второй половинки я не нашла.

— Понимаю вас. Семья — это серьёзно, не у всех складывается, не у всех получается.

— Возможно. Но что это я всё о себе, — встрепенулась старушка, — вы же по делу приехали.

— Да. Но повторяю, если вы не захотите говорить со мной, то можете отказаться. В любом случае, я уже ничего не потерял.

— Хорошо, — смущённо улыбнулась Селемякина, — задавайте свои вопросы.

— Инна Сергеевна, как получилось, что произошла чехарда с датами, в которые вы видели Степана Фёдорова у своего дома?

— Знаешь, Вячеслав, я сама не понимаю. Я помню, что о смерти Ильи я узнала в день, когда его тело обнаружили, в доме был большой переполох, ещё бы сотрудники полиции приехали, было очень много человек в форме. Со мной тогда никто из них не разговаривал, да и я не особо желала этого. Я никак не думала, что знаю что-то важное. А вот оно как получилось! — она вздохнула. — Ну вот, недели три прошло, это точно. Приходит ко мне полицейский, в возрасте, не помню, как зовут, не в форме он был, и спрашивает, знаю я ли Фёдорова Степана и видела ли его в нашем доме. Мне тогда это имя даже известно не было, но сотрудник показал мне фото с этим Фёдоровым. Я посмотрела и вспомнила, что видела этого молодого человека у нашего дома и не раз. Дело в том, что в дневное время я всегда с Лилечкой гуляю, частенько у подъезда Костомарова останавливаюсь, в этом подъезде много моих подружек живёт. И этот Фёдоров мимо меня проходил. Спокойный он, чисто одет. Лилечка на него никогда голоса не подавала, хотя любит она у меня пошуметь.

— А как вы даты определили?

— Никак. Я этому полицейскому никаких дат не называла, не могла я их назвать. Он настойчивый был, всё спрашивал конкретные время и день, когда Фёдоров приходил к Костомарову. Я ему и отвечала, что 26 или 27 июня приходил.

— Откуда же появилось 28 июня?

— О и не говори, Вячеслав. Хитёр оказался этот полицейский. Я же женщина старая, а он вокруг меня вьётся, комплиментами сыплет, вежливый. Честно скажу, растерялась я, а он меня всё расспрашивает про 28-е. Я ему и сказала, что вроде как видела в этот день Фёдорова, а вроде бы и нет.

— Он ваши слова записывал.

— Нет. Значит, поговорили мы с ним, он и сказал, что меня потом вызовут к следователю, которому я и должна всё рассказать.

— Вы уверены, что не говорили полицейскому о том, что точно видели Фёдорова у вашего дома именно 28 июня?

— Уверена я, в уме ещё. — было видно, что Селемякина возмутилась.

— Как же так получилось, что следователю вы уже назвали конкретную дату.

— Ой, не говори мне про него. Вот ему я точно ничего про не говорила, вернее сказала, что 28 июня я Фёдорова не видела.

— Как так? Я читал протокол вашего допроса.

— Вот так. Пришла я к нему, всё так же, как и полицейскому всё рассказала. Он же на меня напирать начал, давить, говорил, что я Фёдорова выгораживаю, что мне денег за это заплатили. — у Селемякиной даже слёзы выступили, но быстро взяв себя в руки, она продолжила. — Я ему ещё рассказала, почему я Фёдорова видеть в этот день не могла: я же его всегда видела, когда с Лилечкой гуляла, а она в тот день приболела, дома я её оставила. Я об этом и рассказала следователю.

— А он что?

— Недоволен он был, не верил мне. Потом, вроде как смирился и стал мои показания печатать, а когда закончил, дал мне бумаги подписать. Я их подписала, он меня и отпустил.

— Вы читали, что подписывали?

— В том и дело, что нет. Чего читать-то, если я ему всё рассказала? Это уже потом в суде я поняла, что он записал не то, что я ему говорила, а то, что он хотел от меня услышать.

— Инна Сергеевна, про суд я вас спрашивать не буду, читал протокол, знаю как там с вами поступили.

— И не говори, я после этого вашего суда два дня одни лекарства пила. Получается это из-за меня этого Фёдорова посадили? — в вопросе Селемякиной слышалось нешуточное волнение.

— Нет, — успокоил я её, — не только из-за вас. Доказательств у них было маловато, вот они смошенничали с вами, чтобы подкрепиться.

— А он виноват?

— Честно говоря, не знаю. Это и не важно.

— Как не важно? Убил человека — должен понести наказание.

— А если нет уверенности, что убил? Если все доказательства можно неоднозначно трактовать, а некоторые из них ещё и обманом получены, как в вашем случае. Тогда как?

— Не знаю, Вячеслав. Не понимаю я уже этого. Только преступник должен понести наказание.

— В этом я с вами согласен, но необходимо точно знать, что это преступник, доказательства должны быть.

— Это вам лучше знать. — как-то неуверенно сказала Селемякина. — Давайте лучше выпьем ещё чаю.

— Не откажусь.

Инна Сергеевна ушла в дом, ставить чайник. Отсутствовала она минут 10. Я же в это время ничем не занимался, курил. Нечего мне было делать, так как все мои предположения подтвердились, только с показаниями Селемякиной уже ничего не сделаешь: допрашивать в суде апелляционной инстанции её никто не будет, а если и допросят — то её словам никто не поверит. Остаётся протокол её допроса, с которым ничего не сделаешь. Тут только если сам Семёнов расскажет правду, но это из области фантастики. Настроение у меня стало какое-то мрачное, вроде и правду узнал, и правда показывает путь к истине, а всё равно ничего не срастается. Да уж!

— Угощайся, Вячеслав, — вернувшаяся Селемякина налила в мою чашку чай, — угощайся, варенье кушай, сама варила.

— Спасибо, Инна Сергеевна. — поблагодарил я её, не зная, как бы вежливо проститься с ней. Время потрачено одновременно с пользой и бесполезно.

— Плохо я сделала? Да? — было видно, что старушка расстроилась. Видимо на моём лице читалось много, и, внезапно перейдя на «ты», она спросила, — Не виноват твой Фёдоров?

— Не знаю, — и на удивлённый взгляд Селемякиной я продолжил, — честно, не знаю. Да и всё равно мне. Привык я только фактам доверять, в его же деле они все какие-то неправильные, как в вашем случае. Вы уверены, что не видели Фёдорова в день убийства?

— Знаешь, я из-за этого следователя и суда вся не своя была. Думала я, вспоминала. Кажется мне, что всё-таки видела я твоего Фёдорова в тот день.

— Как? Вы же только что говорили, что не видели.

— А вот так. У подъезда Костомарова я его в тот день точно видеть не могла, запомнила бы. Я же сказала тебе, что в тот день Лилечка моя заболела, не гуляла я с ней. Но я ходила в ветеринарную клинику, она прямо за нашим домом, в соседнем здании. Лекарства нужны мне были. Вот выхожу я значит из клиники, расстроенная, лекарства дорогие, пенсия маленькая, а Лиличку лечить надо. Так и шла, переживая, а тут к торцу нашего дома машина подъезжает, мерседес, черный. Знаешь, холёный такой, весь блестит. Видно, что дорогой. Я и рассердилась: одни еле сводят концы с концами, а другие на таких деньжищах ездят. Вот и запомнилось мне, что из машины этой вроде как твой Фёдоров выходил.

— Почему же вы об этом следователю не рассказали?

— Не спрашивал он меня об этом. Я сама и не вспомнила.

— В какое время это было?

— Днём, около 13 часов. Я ведь в клинику пошла после того, как программа по телевизору закончилась.

— Какая?

— «Новости» по каналу РЕН-ТВ. После их окончания я и пошла в клинику. Как раз в это время Лилечке надо было лекарства дать, она заснула, я и пошла. Боялась я её одну оставлять.

— Вы уверены в этом?

— Ни в чём я не уверена. Я ведь это уже после суда вспомнила, в расстроенных чувствах была, всё вспоминала, вот и вспомнила. — Селемякина на секунду запнулась. — когда я уходила, по этому же каналу начиналась передача по Самуила Маршака.

— Уверены, что это был Фёдоров?

— Я же сказала, ни в чём я не уверена. Думаю, он это был.

— Он один приехал?

— Не знаю. Из машины он вышел один.

— Государственный номер машины не запомнили?

— Конечно нет.

— А почему вы уверены, что это был именно мерседес?

— Значок запомнился, в моделях автомобилей я немного разбираюсь.

— Может помните, во что он был одет.

— Мне запомнился костюм, то есть брюки и пиджак, серые такие. Больше ничего.

— А вы уверены, что это было не в другое время? — пытался я получить более точную информацию от Селемякиной.

— Вот в этом уверена. Как только телепередача закончилась, я сразу в клинику пошла. Идти мне до неё минут десять, ну собиралась я минут десять. Лекарства я купила быстро, знают меня там, Лилечка моя уже давно страдает. Мне из-за этого и скидку хорошую делают. Я за лекарствами только к ним и хожу.

— Получается, был Фёдоров тот день в вашем доме? И мог быть у Костомарова?

— Вот этого, Вячеслав, я не знаю. Не видела. Как из машины он выходил видела, а что дальше делал — нет. Мимо я прошла, домой торопилась, Лилечку без присмотра оставлять надолго не хотела.

— Да уж, — протянул я, — умеете вы удивить, Инна Сергеевна. Может ещё что вспомнили?

— Нет. Вроде бы нет.

— А вы уверены, что был именно Фёдоров?

— Ни в чём я не уверена. просто после всех этих допросов, расстройств, у меня в голове как включило.

— Когда Фёдоров, если это был он, выходил из машины, в руках у него ничего не было?

— Вроде нет. Я же сказала, торопилась я. Не обратила внимания.

— И куда пошёл, тоже не посмотрели?

— Нет. Но когда приезжают к нашему дому, то паркуются напротив, у нас стоянка хорошая. Места, где он припарковался, к другому дому относятся.

— Понятно. — протянул я.

— Расстроился?

— Нет, я же вам уже сказал. В любом случае спасибо за информацию. Если понадобится, можно будет ещё к вам приехать? Вопросы, они неожиданно возникают, а ответов требуют.

— Приезжай, Вячеслав. Я ведь решила постоянно в деревне пожить. И Лилечке здесь лучше. Я за лекарствами раз в две недели съезжу, и всё. Нет у меня больше дел в городе. Глядишь, и квартирку в наём сдам, лишние деньги появятся.

— Спасибо. В таком случае, до встречи.

— Всего тебе доброго.

5

29 июня 2019 года, кабинет старшего оперуполномоченного Фирсова Е.Ю.

С утра у Егора Юрьевича было одновременно и мрачное и приподнятое настроение. Мрачное — потому что пришлось весь вчерашний вечер и сегодняшнюю ночь работать по делу, к которому его вчера же и подключили — убийство Костомарова. Приподнятое — из-за наметившихся перспектив, надо сказать, денежных. Фирсову необходимо было лишь понять, как правильно разыграть появившуюся в его руках карту. Старый опер не был романтиком, понимал, что игр с деньгами не бывает, с ними всегда всё серьёзно. Налив себе большую чашку кофе и добавив в неё значительную долю коньяка, он погрузился в долгое раздумье — просчитывал не только варианты, но и, главное — риски. Взбодрившись и приняв окончательное решение, он достал из кармана телефон и набрал номер своего давнего, и очень (не просто очень, а ОЧЕНЬ) дорогого знакомого — Турчинова Сергея Витальевича. Номер, с которого звонил Фирсов, а также номер, на который он звонил, были оформлены на давно умерших людей. Финансовые вопросы опер привык решать конфиденциально, без посторонних. При этом он панически боялся личных встреч, опасаясь, что его раскроют. Прослушки он тоже боялся, но меньше, поэтому и пользовался телефоном. После третьего гудка, на той стороне подняли трубку.

— Сергей Витальевич, доброе утро.

— Доброе, Егор Юрьевич. Что-то случилось? Мы давно с вами не разговаривали — голос Турчинова был абсолютно спокоен.

— Нет, всё нормально. Появилась информация, которая вас заинтересует.

— Слушаю вас. Вопрос с оплатой не поднимаю, он уже давно решён. Или что-то изменилось?

— Нет-нет, прежняя ставка меня устраивает.

— Хорошо, тогда слушаю.

— Вчера в собственной квартире был убит не совсем уж и малоизвестный наркодилер — Костомаров Илья.

— Егор Юрьевич, меня мало интересуют убийства. — перебил Турчинов. — Наши взаимоотношения касались экономических вопросов. Остальное меня не интересует.

— Позволю себе с вами не согласиться. Выслушайте. — с нажимом ответил Фирсов.

— Хорошо. — на той стороне раздался вздох.

— Так вот, убит был этот Костомаров. И всё бы ничего, в наше время насильственная смерть дело обычное. Только вот убит он был очень интересным ножичком, и не ножом вовсе, а кортиком.

— Моряки шалят у нас в городе, откуда им взяться? — удивлённо, но ещё не заинтересованно спросил Турчинов. — У нас нет ни порта, ни учебных заведений подобного рода. Может вы ошиблись?

— Лучше бы они или лучше бы я ошибся. Кортик, которым убили Костомарова, тот самый, который я для вас в 2010 разыскал, и который, как я думал, находится у вас в коллекции.

— Что?!

— Я тоже очень удивился. Кортик тот самый, можете не сомневаться. И царапины те, благодаря которым я его тогда идентифицировал.

— Вы уверены в этом?

— Ещё как, сам видел его на месте происшествия.

— Как он оказался у этого наркодилера?

— Не знаю. Сейчас он находится в сейфе следователя. Я был удивлён, что вы утратили это оружие, мы же так долго его искали.

— Это не ваше дело. — холодно и жёстко отреагировал Турчинов. — Потерял я к нему интерес. Как он оказался в квартире убитого?

— Не только оказался, но и стал орудием убийства. У вас нет мыслей по этому поводу?

— Хм. — Турчинов явно взял паузу.

— Я так понимаю, вы не хотели бы, чтобы ваша фамилия мелькала в деле об убийстве.

— Правильно понимаете, поэтому сделаем так. — Турчинов вновь был спокоен, деловит. — Уверен, что никто, кроме вас не информирован о прежних владельцах кортика. Поэтому не нужно их искать, мало ли всякого холодного оружия в нашей стране и в нашем городе.

— Согласен с вами. — Фирсов улыбнулся, но не с некоторым сомнением всё-таки спросил. — Вы уверены, что новый владелец кортика не причастен к убийству?

— Это неважно. Нет необходимости работать в этом направлении. Раз вы позвонили, оперативное сопровождение по делу вы и осуществляете. Сосредоточьтесь на других вопросах, не нужно распыляться, отвлекать людей на ненужные детали. Ищите убийцу, у этого наркодилера, были враги, уверен, и не мало. — тон Турчинова поменялся, сейчас он раздавал распоряжения.

— Понял. — опер был само послушание.

— О деле докладывайте мне еженедельно. За каждый доклад наша обычная ставка, помноженная на два. Деньги переводить на тот же счёт?

— Да.

— Тогда, если у вас больше ничего для меня нет, прощайте.

— Всего доброго.

Когда оба отключились, Фирсов с мечтательно-довольной улыбкой на лице вновь направился к столу, чтобы сделать себе кофе. Коньяка в этот раз он тоже не пожалел. Настроение улучшилось, да ещё как. Наконец-то, впервые дело об убийстве приносило ему хоть и небольшой, но заработок. Двойная ставка? Это получается тысяча долларов за каждый еженедельный доклад. Впереди маячат деньги. Очень даже хорошо. А всё из-за какого-то кортика. Фирсов, удобно устроившись в кресле, погрузился в воспоминания. Да, 2010 год, хороший был год.

С Турчиновым он познакомился на исходе 2009 года. Тот тогда уже был известен в узких кругах, хотя и занимал должность простого экономиста на одном из заводов господ Фёдоровых. Но это на заводе, а до этого он был генеральным директором с виду небольшой и неприметной, но для знающих людей очень даже серьёзной фирмы. Турчинов вкладывал деньги других людей, очень больших людей и большие деньги, в проекты, которые обеспечивали неплохую прибыль. Занимался он этим не так давно, так как на тот период не появлялся в сфере интересов Фирсова. Сергея Витальевича не зря считали умным и дельным экономистом, все его клиенты были довольны. Сам он тоже не оставался в накладе. Как понял опер, для достижения своих целей Турчинов активно привлекал сотрудников экономической безопасности. От последних он требовал информацию, много информации: о потенциальных клиентах и их проектах, финансовых возможностях и т. д. Главное же — его интересовало, не попадали или не попадают в сферу интересов правоохранительных органов компании, в которые он инвестировал или собирался инвестировать деньги заказчиков. По сути, проверял контрагентов. Платил хорошо, не щедро, но и не жадно. У Фирсова такой клиент оказался впервые — не требовал отмазать, прикрыть материал, просто информация. Поэтому Егор Юрьевич любой заказ Турчинова выполнял быстро и качественно, надеясь на долговременное сотрудничество. Оно и было таким, пока его не перевели в отдел по борьбе с преступлениями против личности.

В феврале 2010 года Турчинов обратился не совсем с обычной просьбой. Дело в том, что на то время Фирсов работал, в том числе, по антикварам — в городе появилось очень много краденных старинных вещей, подпольных сбытчиков раритетов. Не удивительно, ведь спрос на них был огромен. Поэтому опер знал каждого легального, и, конечно же, нелегального участника этих противозаконных, но очень денежных отношений. Турчинов же хотел лишь найти кортик, прокурорский, тот ещё из старой Советской России. Кортик ему был необходим конкретный, с характерными приметами. Зачем? Турчинов не объяснил, но за работу сразу заплатил 5000 долларов, пообещав в случае успеха ещё 10000. Лучше не придумаешь! Заказчик был уверен, что кортик в городе. Почему? Фирсов объяснений не получил. Ну и что? Деньги всегда деньги. Характерной приметой оружия, которое интересовало Турчинова, являлись царапины на клинке в виде недописанных буквы «Л» или «М», которую хотели сделать красивой, каллиграфической. Хотя недописанной буквой назвать это было сложно, как это отражено в специальной литературе имел место прямолинейная линия, начинающаяся дугой, притом коряво и непрофессионально выполненной. Такие элементы имеются во многих буквах алфавита.

Работа действительно оказалась несложной, Фирсов даже из кабинета не выходил. В тот же день он позвонил всем своим антикварам (как «белым», так и «чёрным») и обозначил задачу. В конце недели у него было уже четыре кортика, все прокурорские. Только один с характерными царапинами, в виде неаккуратной линии, с крючком на конце, снизу. Нашёл его, кстати, бывший коллега Егора Юрьевича, на пенсии увлекающийся коллекционированием холодного оружия. С его слов, кортик он приобрёл года три назад у одной старушки, которая торговала на барахолке. Только ножен к кортику не было, бабуля эта при продаже пояснила, что и не было ножен, потеряны они, якобы. В общем, за 200 долларов Фирсов кортик приобрёл и передал Турчинову, который с ним щедро расплатился. Запомнились тогда оперу характерные царапины.

И вот кортик всплыл и совсем не там, где думалось. Фирсов был уверен, что Турчинов к убийству не причастен. Незачем ему было убивать. Возникал вопрос: когда и кому он передал кортик? И передал ли он его тому человеку, который превратил его в орудие убийства? Зачем передал, если столько заплатил за него? Хоть эти вопросы и мелькали в голове Егора Юрьевича, ничего этого он выяснять не стал. Для чего? В чём интерес? Убийцу можно разыскать и без этой информации. Для этого Фирсов решил привлечь сотрудников отдела по борьбе с наркотиками, только они располагали разветвлённой сетью агентов, «барабанов», которые за дозу или поблажки со стороны закона готовы были дать любую информацию. На убийцу они не укажут, конечно, да этого от них и не требуется. Необходимо, чтобы они указали на круг общения Костомарова, его клиентов, а главное недовольных клиентов. Вот тогда и начнётся настоящая работа. Наркоманы, они ведь по определению слабы, почему и стали рабами «дряни», которая уносит их от реальных проблем в мир грёз.

Старый и опытный опер понимал, гарантии того, что среди этих наркоманов окажется убийца, нет. Но иного направления для работы он не видел, так как один из вариантов (по поводу владельца кортика) был закрыт. Указания Турчинова были поважней каких-то приказов начальства.

6

От предстоящего сегодня судебного заседания я много не ждал, лишь надеялся, что суд прислушается к нашим доводам и всё-таки назначит повторную дактилоскопическую экспертизу. Вне зависимости от того, что скажет Гофман, его заключение составлено с грубыми нарушениями закона. Пессимистический настрой был также вызван состоявшимся вчера судебным заседанием по Сазанову. Как всегда, суд не захотел услышать то, чтобы хотелось. По внешнему виду судей можно было сделать вывод о том, что они слушали. Но и в этом я не уверен. В итоге, кинув кость, ему скостили 9 месяцев. Расхожее выражение «на безрыбье и рак рыба» вряд ли применимо к приговору суда, но Сазанов и этому был рад. Его мать, которая присутствовала в судебном заседании, несмотря на слёзы, тоже была рада, даже благодарила меня. Перспектив по этому делу я больше не видел, но, всё взвесив, решил дойти со своим клиентом до кассационной инстанции.

Итак, с утра я вместе с Плотниковым и Фёдоровым находились в зале суда. Если я вместе со своим коллегой находился в достаточном комфортабельных условиях, за столом и в кресле, то Степан опять находился в стеклянном ящике, иначе называемом «клетка», в которой скамья присутствовала, но стола не было. Плотников был в хорошем настроении, по его словам, готовился размазать эксперта по стенке. В этом я его не понимал: доказательства ущербности экспертизы у нас были, суд их тоже увидел. Ежу понятно, что необходимо назначать и проводить новую, топтать эксперта в этой ситуации не было смысла. Но и Плотников, и, видимо, суд придерживались иного мнения. После пятнадцатиминутной бесполезной говорильни, целью которой было убедить всех, что процедура соблюдена, права и обязанности всем разъяснены, суд приступил к делу. Никогда не видел взаимосвязи между этим действием и приговором. Эксперта, который явился, пригласили в зал суда, после чего ещё пять минут мучили всех новым разъяснениями, теперь уже его прав, а также грозили карами, если он даст заведомо ложные показания. Несмотря на то, что именно мы ходатайствовали о вызове эксперта, суд предложил начать его допрос прокурору. Это было новое лицо в данном процессе, на самом же деле один из самых опытных государственных обвинителей региональной прокуратуры — Сапун Юрий Кириллович. С ним в суде сталкивался и я, и мой коллега, это был серьёзный противник, с несколько смещённым нравственным ориентиром. Главным его принципом являлось — если человек оказался на скамье подсудимых, он виноват. Иного варианта нет. Возможно, Сапун таким уже родился, я же склонялся к тому, что это профессиональная деформация. Действия суда возмутили Плотникова, благодаря этому мы 15 минут слушали его речь, в которой он указывал на все возможные нарушения, которые смог выдумать. Уверен, присутствующая в зале суда Кристина Фёдорова, была им довольна. Мне же было просто скучно, время шло, а ничего полезного мы не сделали. Судебная коллегия также со скучающим видом выслушала нашего оратора, после чего председательствующий отдал эксперта на растерзание стороне защиты. Хотя какая разница, кто первый задаёт вопросы, мы же всё равно их зададим. До начала этого театрального представления, которым по сути является каждое судебное заседание, мы с Плотниковым договорились, что допрос начну я, но он в своём боевом задоре решил не останавливаться, прямо как бешенный носорог, поэтому сначала я просто спокойно сидел и слушал.

— Сергей Иосифович, вы проводили эксперту по образцам, представленным следователем Семёновым по делу об убийстве гражданина Костомарова? — начал Владимир Владимирович с очевидного.

— Да.

— Помните ли вы своё заключение.

— Да. — Гофман был краток.

— Если ли необходимость представить вам само заключение для подготовки?

— Я всё прекрасно помню.

— Хорошо. В таком случае начнём. — если бы наш суд позволял защитнику прогуливаться по залу и подходить к свидетелю, уверен, Плотников сделал бы это. — К каким выводам вы пришли?

— Я установил, что шесть представленных образцах пальцев и ладоней рук принадлежали подсудимому.

— А остальные?

— Не принадлежали. — Гофман вёл себя спокойно, даже издевался над Плотниковым. Мне это нравилось.

— Кому же они принадлежали? — с сарказмом задал вопрос мой коллега.

— Не знаю.

— Как так?

— Так. Не знаю.

— Вы же должны были это узнать.

— Если это вопрос, — эксперт был спокоен, — то отвечаю: не должен. В постановлении следователя стояли чёткие вопросы: пригодны ли следы для идентификации и принадлежат ли они Фёдорову. Я на вопросы ответил так, как они заданы.

— То есть вы не должны были идентифицировать остальные образцы? — растерянно спросил Плотников.

— Нет.

— У меня больше нет вопросов. Но они будут у моего коллеги. — Плотников сел.

— Вячеслав Иванович, у вас есть вопросы? — обратился ко мне председательствующий.

— Да, Ваша честь.

— Тогда приступайте.

— Сергей Иосифович, сколько образцов вы получили для проведения экспертизы?

— 87.

— Каким образом они были упакованы?

— Ваша честь, прошу отвести этот вопрос, — вмешался Сапун, — он не относится к делу, не направлен на установление каких-либо имеющих значение обстоятельств.

— Ваша честь, не согласен. Причина, по которой я задал вопрос, была озвучена в предыдущем судебном заседании. — когда это необходимо, я могу быть упорным.

— Юрий Кириллович, ваш отвод отклонён, — сказал председательствующий и обратился к Гофману, — эксперт, отвечайте на вопрос.

— Все образцы были упакованы в 87 бумажных конвертов. В каждом конверте по одному образцу. На каждом имелась надпись, где и при каких обстоятельствах образец получен. Имелись подпись и печать следователя.

— Сколько конвертов вы вскрывали?

— 23. — ответил Гофман, после некоторой заминки.

— Вы исследовали эти 23 образца?

— Да.

— К каким выводам вы пришли?

— Как я уже сказал, шесть из них принадлежали подсудимому.

— А остальные?

— Я же отвечал, не Фёдорову.

— Эти образцы были пригодны для идентификации личности?

— Насколько я помню, да.

— Почему вы не отразили это обстоятельство в своём заключении?

— Не видел в этом необходимости. У нас большая загруженность.

— Были ли вы обязаны описать исследование этих оставшихся 17 образцов и отразить выводы по ним?

— Да.

— Почему же вы не сделали этого?

— Времени не хватило.

— Почему вы не исследовали остальные 64 образца?

— Не видел в этом необходимости. Кроме того, у меня не было на это времени. У нас у каждого эксперта в производстве находится до 40–50 экспертиз, всего не успеешь. А результаты требуют. Плюс есть сроки проведения исследований, которые нарушать нельзя.

— Количество представленных вам образцов свидетельствовало о сложности проводимого исследования?

— Да.

— Вы вправе продлить срок проведения экспертизы в таком случае?

— Да.

— Почему вы этого не сделали?

— Не знаю. — Гофман не был растерян, но определённая неуверенность в его голосе появилась. Он пока не понимал, к чему я веду.

— Соответствует ли ваше заключение требованиям закона?

— Соответствует.

— Даже притом, что вы выборочно осуществили исследование?

— Нет, в этом случае не соответствует.

— В таком случае, может ли ваше заключение расцениваться как доказательство?

— Ваша честь, прошу отвести этот вопрос, — вмешался Сапун, — эксперт не вправе давать оценку доказательствам.

— Удовлетворяем, — отреагировал председательствующий, — эксперт, не отвечайте на этот вопрос. Вячеслав Иванович, прошу вас чётко формулировать вопросы.

— Хорошо, Ваша честь. — мне не было необходимости переформулировать вопрос, так как всем уже было понятно, что заключение Гофмана могло являться всем, чем угодно, но не доказательством.

— 17 образцов, о которых мы недавно говорили были пригодны для идентификации?

— Ваша честь, — взорвался прокурор, — этот вопрос задавался и ответ на него был получен. Прошу отвести вопрос.

— Вячеслав Иванович, — обратился ко мне председательствующий, — обращаю ваше внимание на необходимость запоминать вопросы, которые вы задали, и ответы, которые получили на них.

— Я понял, Ваша честь. — спокойно ответил я и обратился к Гофману. — Сергей Иосифович, эти 17 образцов не принадлежали Фёдорову?

— Не принадлежали.

— Правильно ли я понимаю, что они принадлежали иным лицам, которых при наличии их отпечатков можно было бы идентифицировать. Иными словами, отождествить.

— Да.

— То есть в представленных образцах имелись отпечатки пальцев не только подсудимого?

— Да.

— Вы сообщали об этом следователю?

— В этом не было необходимости, уверен, он умеет читать.

— Как же следователь мог определить, что он представил вам образцы следов пальцев рук нескольких людей, а не одного Фёдорова, если вы в своём заключении это не отразили?

— Не знаю. — Гофман мне нравился. Он понимал, что оказался в критичной ситуации, но был спокоен.

— Ваша честь, у меня больше нет вопросов.

Мой клиент и государственный обвинитель воздержались от вопросов, чем порадовали меня. Суд эксперта мучать также не стал. После того, как Гофмана отпустили, суд вернулся к разрешению ходатайства о назначении повторной экспертизы. Плотников не мог упустить такой момент.

— Уважаемая коллегия, — с пафосом начал он, — в судебном заседании достоверно установлено, что экспертом, проводившим дактилоскопическую экспертизу, допущена халатность, если не преступление, при её проведении. Он сам подтвердил данные обстоятельства. Проведение повторной экспертизы в таком случае необходимо, так как, со слов того же эксперта, имеющиеся образцы пальцев рук принадлежат не только Степану Фёдорову, но и иным лицам. Это, — Плотников выделил слово, — это свидетельствует о возможной причастности к убийству Костомарова иных лиц и подтверждает невиновность моего клиента. Настаиваю на назначении и проведении повторной экспертизы. Её проведение прошу поручить иному экспертному учреждению.

— Поддерживаю. — добавил я, когда Плотников уселся на своё место.

Фёдоров из своей клетки подтвердил своё согласие с нами. Удивительно, но и Сапун не возражал, оставив разрешение вопроса на усмотрение суда. Уважаемая коллегия удалилась в совещательную комнату, и, посовещавшись около 20 минут, вернулась с положительным для нас решением. Экспертизу назначили, проведение поручили экспертно-криминалистическому центру Санкт-Петербурга. Посмотрим, что из этого получится. На этом суд не успокоился: время шло, апелляции так долго не рассматривают. Поэтому возник вопрос с неявившимся свидетелем Костиным. Секретарь судебного заседания пояснила, что Костин повестку не получил, на телефоны, указанные в его протоколе допроса, не отвечает. Председательствующий вновь озвучил вопрос о том, необходим ли данный свидетель.

— Конечно, необходим, Ваша честь. — вскочил Плотников. — Он не был допрошен в суде. Сторона защиты вообще была лишена возможности задать вопросы этому свидетелю.

— Согласен со своим коллегой. Кроме того, суд уже удовлетворил наше ходатайство об его допросе. Просим повторно вызвать Костина в суд. — отреагировал я.

И Фёдоров, и Сапун согласились с нами — поразительное единодушие. Суд, пошептавшись на месте, решил повторно взывать Костина в суд и тут же отложил рассмотрение на 17.02.2020 года.

Когда мы вышли в коридор, Кристина Фёдорова сразу кинулась к нам.

— Неужели добились?

— Иного решения и быть не могло. Повторную экспертизу требовалось провести. — спокойно отреагировал я на её слова.

— Как долго её будут проводить?

— Я думаю, что недели три: пока материалы дойдут до эксперта, пока он будет всё исследовать. Большим плюсом является то, что судьи в таком случае экспертов поторапливают.

— А что же с Костиным?

— Он по-прежнему нужен нам. — спокойно отвечал я. — Но его пока не нашли. По моему поручению его ищут. Будем надеяться на лучшее.

— Какие у вас планы, Вячеслав?

— Мне есть чем заняться. Я, кстати, переговорил с Селемякиной.

— И что? — сразу же задал вопрос Плотников.

— Следователь исказил её показания, зачем, не знаю. Он просто записал в протоколе то, что ему нужно, она же его подписала, не читая. Проблема в том, что её словам никто не поверит, а наш «доблестный и справедливые» апелляционный суд откажет в её допросе. А если вызовет, то всё равно ей не поверит.

— Владимир Владимирович, как вы оцениваете сегодняшнее заседание? — обратилась она к Плотникову.

— То, что назначили экспертизу, это хорошо. Но я согласен, что Костин нам необходим. Нам остаётся самое неприятное — ожидание.

— Я согласен со своим коллегой. — сказал я.

7

15 сентября 2019 года, прокуратура Октябрьского района.

Виктор Кривов после беседы с Мамонтовым первоначально направился в клетушку, которую выделили для него на период практики: прямо как в загадке «без окон, без дверей». Настроение у него было паршивое. С детства Виктор отличался тем, что не всегда хорошо воспринимается окружающими — упорство, опасно граничащее с упрямством. При этом он был умён, умел ставить цели и добиваться их. В словах старшего помощника прокурора он увидел или скорее ощутил логические нестыковки. Получасовое раздумье и меланхоличное пролистывание дела об убийстве Ильи Костомарова мнение Кривова не изменило, поэтому он направился к прокурору.

Прокурор города старший советник юстиции Князев Константин Леонидович в органах прокуратуры работал более 25 лет и относился к той категории людей, которых принято называть карьеристами. Когда он пришёл устраиваться, статус прокуратуры как органа власти был невысок: зарплаты низкие, работы много, полномочия размыты. Деньги, конечно, были немаловажным стимулом, но молодого Костю Князева интересовала власть. В иной сфере он её получить не мог, так как кроме юриспруденции его ничего не привлекало. Ещё на 3-м курса университета он проанализировал существующую действительность и пришёл к выводу — за властью следует идти только в прокуратуру. При этом он понимал, что добиться желаемой цели — попасть на работу в указанный орган легко (в тот период сотрудников разве что с улицы не брали), получить власть, занять весомый пост — сложно. Нет, Костя не замахивался на пост генерального прокурора, потому что был реалист. А вот пост прокурора района, а лучше города — это его, и достижимо, и приемлемо. Поэтому, бесплатно поработав помощником следователя, он уже на четвёртом курсе получил должность следователя. Правда для этого пришлось перевестись на заочное отделение, но это не страшно. Быть следователем Князеву не понравилось — много работы, ненормированный рабочий день, контакты с малоприятными асоциальными субъектами. В общем, через год, Костя сделал свой первый шаг к росту. На одном из корпоративов он подпоил одного из помощников прокурора, выбрав самого недовольного начальством, а когда тот достиг нужной кондиции, отпустил, предварительно хорошо вложив в опьянённый разум коллеги информацию о том, что прокурор города плох и с этим что-то следует делать (думается, коллега и сам также думал). Никто, даже сам Князев не ожидал, что получиться такое: его жертва по пути домой остановила наряд милиции и заставила их колесить по городу, сам же помощник в это время в громкоговоритель сообщал жителям города о том, какой плохой у него начальник, какой он чудак, бездарь и т. д. Были использованы многие известные идиомы, которые хорошо понимаются (да и что греха таить — используются) нашими согражданами. Учитывая, что на часах в это время было около 04 часов утра, проснувшиеся жители с негодованием (а кто-то с большим вниманием) прослушали речь пьяной жертвы Князева и в зависимости от фантазии отреагировали на неё: кто написал жалобы, кто выступил в прессе, кто просто принял к сведению. В общем, место для Князева освободилось, появился новый начальник, так как старого прокурора сняли, коллеги, участвовавшие в пьянке, получили по выговору, некоторых из них перевели в сельские районы. Не пострадали только милиционеры, хотя многие, слышавшие пьяный монолог, одобрительные комментарии сотрудников МВД также потом цитировали.

Так, когда заслуженно, когда благодаря иным причинам, Князев продвигался по служебной лестнице, что позволило ему в 40 лет, то есть в 2015 году занять свой немалый пост. Прокурор Октябрьского района — это звучит! Одним из принципов Константина Леонидовича являлось то, что он старался избегать принятия решений, чтобы не нести за них ответственности. В должности прокурора он не стал изменять своему правилу — всё делали его подчинённые, он лишь при необходимости подписывал документы. Это позволяло в случае ошибки переложить вину на подчинённого.

Сегодня прокурор находился в благодушном настроении, конец года обещал быть плодотворным для него. Во-первых, показатели свидетельствовали о том, что он не будет наказан, наоборот, существовала надежда на поощрение. Во-вторых, ему стало достоверно известно, что срок его полномочий хотят продлить ещё на пять лет. В-третьих, он сидел в своём кабинете и занимался любимым делом — чтением. Была такая страсть у него. Любил он классиков, особенно Антона Павловича Чехова и Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина. К их произведениям он возвращался очень часто, перечитывал, мог спокойно цитировать. Удивительно, но при этом он не узнавал себя во многих персонажах. Что ж тут сделаешь, человек очень странное существо.

Когда Кривов, после предварительного стука в дверь, вошёл в кабинет, Князев встретил его с улыбкой. Достигнув предела своих мечтаний, он теперь любил поучать молодых и неопытных. Именно поучать, помогать и учить он не собирался.

— Что у тебя, Витя? — с улыбкой спросил он стажёра.

— Константин Леонидович, я по поручению старшего помощника Мамонтова изучал уголовное дело по убийству Костомарова, — начал Кривов и с разрешения начальства присев за стол, продолжил, — у меня возникли вопросы…

— Что за вопросы?

— Понимаете, я считаю, что доказательств, подтверждающих вину Фёдорова недостаточно.

— Да? Я думал там всё хорошо. — равнодушно отреагировал Князев.

— Вот и Олег Григорьевич так считает! — в сердцах вскрикнул стажёр. — Но доказательств не просто мало, их почти нет. А те, которые имеются, неоднозначные.

— Мамонтов сам дело читал?

— Да. — ответил стажёр и поправился. — Я думаю, да.

— Он опытный, ошибается редко.

— Константин Леонидович, если подписывать такое дело, то может получиться, что мы пытаемся привлечь к ответственности невиновного.

— Нуууу, Витя. Невиновные в поле зрения правоохранительных органов не попадают. Если человек является обвиняемым в убийстве, значит имелись основания. Задача прокуратуры, — включил он поучительный тон, — не оправдывать, а обвинять. Так и в законе сказано — прокурор поддерживает государственное обвинение. Обвинение, не защиту.

— Но ведь мы ещё и надзираем за следствием. — робко вмешался Кривов.

— Надзираем, но только с той целью, чтобы они не нарушали процессуальных норм. Если же следователь установил факт, правильно задокументировал его, то к нему претензий нет, а с прокурора — взятки гладки.

— Вы сами понимаете, что говорите! Из-за нас невиновный человек может оказаться в тюрьме!

— Может, хотя это редкость. Но в этом будет виноват суд, а не мы. Суду дано право разбираться в деле, осуждать или оправдывать. Так что не паникуй, в суде разберутся.

— А если нет? Не разберутся? Мне кажется, на всех стадиях движения уголовного дела каждый должен проверить его. Вот и вам даны полномочия по возврату уголовного дела обратно следователю. Пускай ещё поработают. Найдут ещё доказательства — Фёдоров виновен, нет — пускай отпускают.

— Наивен ты Витя, наивен. Пойми, если мы каждое дело будем возвращать, то, где следователям и операм время взять для раскрытия других преступлений. Плюс, — Князев даже указательный палец вверх поднял, — сроки. Есть сроки, которые не следует нарушать. Особенно в таких громких делах. Этому Фёдорову только время дай, он или его мамаша всех купит: будут тебе и новые свидетели, и другие новые доказательства.

— У него же нет матери? — удивлённо переспросил Кривов.

— Ну мачеха, какая разница. — прокурор на минуту замолк, вспоминая. Была у него эта мачеха, три недели назад была: красива чертовски, в его вкусе, да ещё и уверенная такая. Уверяла, что пасынок, тьфу, сынок не виноват. Просила обратить внимание на дело, даже денег предлагала, много денег. Только не знала, что прокурор Князев взяток не берёт. Не потому, что не хочет, а потому что панически боится, что раскроют и он окажется на месте этого Фёдорова. Если в деле последнего есть сомнения, хотя бы у стажёра, то за взятку прокурор сядет надолго. И пенсию потеряет. Всё потеряет. Он отказал ей тогда, но в голову тогда засело, что Кристину Фёдорову следует называть матерью, а не мачехой. Князев прервал молчание и продолжил. — Так что не волнуйся. В суде разберутся.

— А если всё же нет?

— Значит — нет. Ты забываешь, Витя, что Фёдоров не просто так попал в поле зрения полиции, он сам создал ситуацию, в которое выглядел одним и, возможно, единственным подозреваемым в убийстве. Иных кандидатур на это место не было. Нет их и сейчас. Поэтому, если бы он не был виноват, им были бы представлены доказательства, подтверждающие это. Фёдоров таких доказательств представить не смог.

— Я бы сказал, что не захотел. Он же ссылался на презумпцию невиновности. Он в закон верит и справедливость. И прав в этом.

— Выбрось из головы эту чушь из американских фильмом. Презумпция невиновности работает только в одном случае — когда человек молчит, чем и подтверждает свою причастность к преступлению. Если же он хочет выйти на свободу, он и никто другой должен доказать своё право на это: побегать, постараться, как можно больше рассказать. Его понимание «презумпции» ложное, неправильное, так как он возлагает на нас слишком многое. Невиновен? Докажи, постарайся убедить в этом. Получилось? Хорошо, даже отлично, ты свободен. Не получилось — в тюрьму.

— Это же бред. То, что вы говорите. Такого не может быть! — Кривов был возмущён. — С такой позиции можно любого, совершенно любого осудить. Виновен он или нет, никого интересовать не будет.

— Что ж сделать? Пойми, человек сам создаёт предпосылки для того, чтобы оказаться в жерновах правосудия. Никто, ни я, ни ты, его к этому не подталкиваем. Конечно, бывают случайности, но это исключение, так называемая погрешность, которая даже в химии и физике есть. Что уж говорить о человеческих взаимоотношениях!

— Константин Леонидович, но и вы, и я можем исправить эту ситуацию. Достаточно вернуть дело об убийстве Костомарова на дополнительное расследование, и правда будет установлена.

— Правда? Она, Витя, у каждого своя. И кому она нужна, твоя правда. Сейчас у нас есть всё: криминальный труп, обвиняемый в убийстве, доказательства, достаточные для того, чтобы он сел за преступление. Всё, больше ничего не надо.

— А как же справедливость?

— Справедливость, — Князев начал заводиться, из-за чего повысил тон, — я тебе сейчас покажу твою справедливость. Допустим, я соглашусь с тобой. Тогда сегодня же ты сходишь к матери убитого Костомарова и сообщишь ей, что все предыдущие месяцы мы ошибочно уверяли её в том, что нашли настоящего убийцу. На самом деле нами был задержан невиновный. А настоящего душегуба мы может и не найдём. Постарайся рассказать ей всё это так, чтобы она поняла тебя и спокойно ко всему этому отнеслась. Уверен, у тебя получиться, — прокурор саркастически ухмыльнулся, — она ведь тоже хочет справедливости. Не забудь сказать, что Фёдорова мы отпускаем из-за того, что у нас мало доказательств. И даже если он виновен, мы ничего не сможем сделать.

— Зачем это делать? — растерянно спросил Кривов.

— Затем. Ты же хочешь правды, хочешь установить истину. Вот и получи последствия своих желаний. После этого сходи к моему непосредственному начальнику и расскажи тоже самое. Я посмотрю, каким ты выйдешь от него.

— Всё это бессмысленно. Это же ничего не изменит.

— Уверен? А я нет. Мой начальник, конечно, обрадуется тому, что у нас ещё одно нераскрытое преступление, это так хорошо отражает качество работы прокуратуры, следствия, полиции. — сарказм просто бил фонтаном из прокурора. — Мать же Костомарова обрадуется тому, что все работают. Не все, те, кто упёк невиновного не работают, но вот остальные, обязательно найдут истинного убийцу.

— Такого не будет. — как-то слишком спокойно отреагировал стажёр.

— Не будет. Если даже ты это понимаешь, то мы зря с тобой тратим время. Оставь дело, я подпишу обвинительное заключение.

— Хорошо.

Виктор Кривов вышел из кабинета, не сказать, чтобы растерянным. Наоборот, уверенным в себе. Он даже хотел поблагодарить прокурора за то, что тот раскрыл ему самое главное — в прокуратуре не следует работать. И у него, Вити, есть шанс найти ту работу, которая будет ему по душе.

8

Встреча с Самсоновым состоялась, как и всегда, у него дома. Два предыдущих дня я бегал по городу, общался с людьми, заходил в государственные, и не только, учреждения. Короче, занимался сбором информации. В этом отношении моя работа очень похожа на работу сыщика, оперуполномоченного, только полномочий меньше и цель другая. Фёдор Петрович, хоть и был важным, зачастую единственным моим информатором, но он действовал не всегда так, как мне хотелось бы. Поэтому на встречу я пришёл одновременно в приподнятом и угнетённом настроении: взрыв работоспособности всегда вызывал у меня такие чувства. От Самсонова, на сегодня, меня интересовало одно — местонахождение Костина. Нужен он был чертовски.

После того, как я зашёл в дом старого опера и обменялся с ним приветствиями, мы сразу же уселись за стол, где парил чайник. Иногда мне казалось, что чайная церемония для Самсонова — главное, что есть в его жизни.

— Ну что, Петрович, как наши дела? — предложил я ему начать.

— Не очень, Вячеслав, не очень. Костина мы так и не нашли, но круг поисков сузили. Если повезёт через неделю-дней десять найдём.

— Что по поводу Турчинова?

— Здесь очень даже всё интересно. Для общедоступных источников он закрыт, но, ты знаешь, я могу получить доступ и к закрытой информации. Тебя интересует что-то конкретное или мне вываливать всё.

— Всё, но только то, что считаешь нужным.

— Хорошо. Биографические данные о нём тебе известны? — спросил Самсонов и, увидев мой утвердительный кивок, продолжил. — В таком случае слушай. Твой Турчинов не так прост, как кажется. В университете он был действительно звездой, и преподаватели и однокурсники иначе как гением его и не называют. В цифрах он разбирается мастерски. Уже тогда все обратили внимание на его основные черты: спокойствие и взвешенность при принятии решений, иногда резкость в поведении, упорство, умное упорство, порядочность и полное отсутствие привязанностей. Его нынешняя супруга — единственная, с кем он связал свою жизнь. Друзей у него не было ни в период обучения, нет и сейчас. Зато знакомых — уйма, притом в разных сферах: в государственных сферах, муниципалитете, среди правоохранителей различных направлений деятельности. Среди крупных финансистов города — он авторитет, консультирует если не каждого первого, то каждого второго. Я не понимаю, зачем ему нужна эта работа на заводах господ Фёдоровых, он прекрасно обходится и без доходов от неё. Гонорары у него очень хорошие. Как он начал с инвестиционной деятельности, так ей и занимается. Турчинов ни с кем не конфликтует, даже среди криминалитета пользуется уважением, хотя ни с кем из них близко не связывается. Такое ощущение, что он живёт по собой же установленному плану.

— Это общее, что-то конкретное, интересное есть?

— Да. Турчинов всегда очень хорошо информирован. Уверен, информацию он черпает, в том числе, и из МВД. Я тут поговорил с двумя банкирами, так они сказали, что деньги он вкладывает в дело только тогда, когда ему становится известным всё, что его интересует и не интересует. В делах с деньгами он осторожен, никогда не рискует и всегда выигрывает. В этом вопросе, для него ключевое слово — очень.

— Что ещё?

— Супруга интересует?

— Не очень. Есть что-то занимательное?

— Нет. Она из простых, связей и влиятельных родственников не имеет. Умна, красива.

— Что бы ты выделил из основных черт его характера?

— Хладнокровие.

— Был ли он заинтересован в устранении Фёдорова?

— Если, в общем, то да. Но это видимость. Как я уже сказал, заводы Фёдорова для Турчинова, не единственный и далеко не главный источник доходов.

— Тогда почему он в числе лидеров тотализатора?

— Может быть, потому что там все идиоты.

— Его мотивы?

— Первый, который я считаю абсолютно пустым — корысть. Он, конечно, мог устранить Фёдорова, чтобы вернуть своё положение. Но денег это ему не прибавило. Второй, прямо вытекающий из первого — власть. Твой клиент лишил его трона. Тут тоже пустышка, так как трон этот бумажный, твой Фёдоров такой же управленец, как я китайский мандарин — красивая фотография и всё. Все ключевые решения принимал и принимает только Турчинов.

— Может быть ещё что-то? Он как-то связан с Костомаровым.

— Да. Доподлинно известно, что они знакомы. Турчинов точно не наркоман, но, когда начинал столкнулся с тем, что многие из его клиентов грешат этим. Аккуратный во всём, он тех, кто его интересовал обеспечил надёжным и безопасным источником «дури». Как он познакомился с убиенным я не знаю, но два моих источника сообщили, что Костомаров выполнял мелкие поручения Турчинова. Кстати, он и познакомил твоего клиента с этим дилером. Тайны из этого не делали, беседа проходила в присутствии, как минимум, трёх работников завода.

— Зачем ему заниматься этим?

— Думаю, из-за того, что он привык делать всё хорошо. Риска он не терпит и не хотел бы, чтобы его клиенты или начальник (Фёдоров) вышли из игры по глупости. Сам знаешь, наркоманы не могут себя всегда контролировать.

— Зачем Фёдорова подсаживать на наркоту?

— А в этом и не было необходимости — Степан в Россию приехал уже сформировавшимся наркоманом.

— Конфликты у них были?

— Нет. Твой клиент избрал правильную позицию — являлся номинальным главой, в дела не вмешивался. По всем вопросам он советовался с Турчиновым.

— То есть уважаемый Сергей Витальевич Турчинов — пустышка?

— Не знаю.

— Ясно.

— Скажи, ты узнавал, какими автомобилями пользовался Фёдоров?

— Да, одним — Mercedes-Benz Maybach Exelero, чёрный. Управляет сам, но пользуется редко, так как не любит. Иногда автомобиль берёт мать, которая, наоборот, любит погонять. — Самсонов улыбнулся.

— Фёдор Петрович, чего ты улыбаешься? — с раздражением спросил я (видимо сказывалось напряжение от двух последних дней). — Уверен, ты, как всегда, припас для меня что-то на сладкое.

— Вячеслав, успокойся. Конечно, у меня есть новость. Двое моих ребятишек побегали, поискали следы интересного кинжала, которым был убит Костомаров. Я верю в твою Викторию, но всё-таки. Короче, обнаружили мы его следы.

— Говори, не тяни.

— Узнали мы немного. Этот кинжал в 2010 году получил старший оперуполномоченный Фирсов. Купил он его у одного скупщика за сущие копейки — 200 американских долларов. Скупщика я знаю, он раньше в нашей системе работал. Не столько честный, сколько порядочный.

— Фирсов? Он-то тут причём? Получается, сначала он приобретает кинжал, затем тот переходит новому владельцу — Турчинову. Эти две персоны связаны между собой?

— Вячеслав, ты меня слушал? Я же сказал, что Турчинов связан с многими правоохранителями и всегда обладает нужной информацией. Допускаю, что за мзду Фирсов снабжает его нужными сведениями.

— Сведениями? Какими? Что может интересовать финансиста в делах об убийствах?

— Это сейчас Фирсов работает в отделе по борьбе с преступлениями против личности, а тогда… — Самсонов выдержал паузу, — тогда он трудился в отделе по борьбе с экономической преступностью. Сам понимаешь, он обладал нужной информацией.

— Ясно. Что он за человек?

— Дрянной, и не человек. Так, человечишка. Деньги любит больше, чем жизнь. Информацией торговал, может, и сейчас торгует. Уверен, перевод в другой отдел он воспринял как личную трагедию планетарного масштаба.

— С этим всё понятно. Кстати, именно Фирсов обработал Селемякину.

— Неудивительно, подход к людям он найти умеет.

— Думаешь, Фирсов замешан?

— Не знаю. Сам бы он действовать не стал. Если только у кого на подхвате.

— У Турчинова?

— Может быть.

— Ладно, копни в глубь истории этого кортика, может это как-то связано с нашим делом.

— Хорошо. Что ещё? Ты разговаривал с любительницей фотографии?

— Нет, только созвонился. — со вздохом ответил я. — Встречу с ней я запомню надолго. По планам следующее: поговорите с сожительницей Костина, может выведет на него. И выясни, историю кортика. Главное, найди Костина. Кстати, Селемякина рассказала мне, что видела Фёдорова в день убийства у их дома, около 13 часов. И он приехал на чёрном мерседесе. Проверь, может это и правда.

— Хорошо. А сам ты чем собираешься заняться?

— Хочу встретиться с Турчиновым, есть у меня к нему вопросы.

— Что-то ещё знаешь?

— Фёдор Петрович, не ты один умеешь добывать интересные сведения. — не стал я раскрывать всех карт старому оперу.

— Вячеслав, если Селемякина видела Фёдорова, то, может быть, зря мы так надрываемся. Получается, он реальный убийца.

— Петрович, мы с тобой обсуждали этот вопрос. Статус убийцы он приобретёт только при наличии доказательств, которых сейчас нет.

— Если мы их добудем.

— А мы не можем этого сделать, даже если они у нас будут. — я ухмыльнулся.

— Как это?

— Очень просто. Адвокат не вправе заниматься сбором доказательств. Мы можем что-то найти и принести следователю или суду, а те сами решают, имеет это отношение к делу или нет. Поэтому я смело могу отдать им то, что считаю нужным, остальное оставить. Никто не заставит меня раскрыть карты, если я этого не захочу.

— Тогда преступник может уйти от ответственности.

— Может, но я защитник, а не обвинитель. Эту тему мы с тобой уже обсуждали.

— В таком случае всё? — Самсонов ставил точку в разговоре, хотя было видно, что он недоволен, его взгляд на этот вопрос был полностью противоположным. Что ж, каждому своё.

— Да. Пойду я.

Мы распрощались, после чего я направился домой, решив сделать перерыв на день-два: следовало обдумать всё, переварить и спланировать.

9

10 февраля 2020 года, у здания суда.

Сергей Иосифович Гофман вышел из зала суда и покинул храм правосудия в расстроенных чувствах. Из равновесия его вывело не то, что он выглядел полным дураком перед судом (всякое в жизни случается, перед начальством бывает приходится из себя такого идиота изображать, что диву даешься), не то, что наружу вылезли очевидные нарушения закона при проведении им экспертизы и подготовке заключения (такое было возможно, он был к этому готов), даже не то, что в ближайшей перспективе его ждали проблемы на работе, а, возможно, и увольнение, а то, что его предали. Это ощущение и непонимание причин такого поведения Семёнова, которого он считал другом, для Гофмана было нестерпимым. Ещё в войну он отличался тем, что никогда не скрывался от опасности. Сейчас такой опасностью для него являлась потеря друга, поэтому, не откладывая дело в долгий ящик, он позвонил Семёнову и назначил ему встречу в городском парке на Набережной. Со следователем Гофман хотел поговорить наедине, чтобы их никто не побеспокоил и, главное, не прервал разговор, который был очень важен для эксперта

Уже через полчаса Гофман был на месте и, пройдя в глубь парка, занял скамейку, со всех сторон окружённую кустарником. Ещё с войны Сергей Иосифович боялся открытых пространств, признавал это, но ничего с собой поделать не мог. Семёнов подошёл минут через десять. С беспокойством посмотрев на эксперта, он приветственно кивнул ему, уселся рядом и сразу же начал:

— Сергей, что случилось? Из-за чего такая спешка?

— Случилось? — переспросил Гофман и продолжил. — Случилось то, что сейчас мне предстоит решить: отказаться от друга или нет, предал он меня или нет, грубо использовал в своих целях или нет.

— Что? Ты чего? — растерянно посмотрел на друга Семёнов.

— Сегодня меня допрашивали в суде по поводу экспертизы по делу об убийстве Костомарова. — говорил Гофман спокойно, даже монотонно. — Исключение из правила произошло, один из адвокатов Фёдорова увидел то, чего мы и опасались: и то, что я не все образцы исследовал, и то, что экспертиза направлена только против его клиента.

— Ты пострадаешь? Серьёзно?

— Не в этом дело. — на лице эксперта явно была вида досада.

— В чём же тогда?

— В том, что после судебного заседания я невольно услышал беседу этих адвокатов и содержание их беседы мне не понравилось.

— Чем?

— Тем, что один логично обосновал другому — без экспертизы дело может развалиться, а их клиент может быть и не виноват. Моё заключение было отсекающим Фёдорова от других подозреваемых, которых может быть множество исходя из количества следов, изъятых с места происшествия. Мало того, один из них, Талызин, рассказал: как ты допрашивал свидетельницу Селемякину и, это главное, что она действительно тебе говорила. Талызин разговаривал с ней, и она рассказала, что не видела Фёдорова в тот день. Понимаешь, не видела!

— Он просто отмазывает своего клиента, а свидетелю заплатили.

— Нет. Во-первых, это было бы глупо, так как её уже допросили в суде, где она сказала тоже самое, что и адвокату. Суд ей не поверил, а Талызин к её словам прислушался. Во-вторых, я наслышан о Талызине, он не будет заниматься такими делами. Плотников, может быть, допускаю, но не Талызин.

— Ну переборщил я со свидетелем, что сделаешь.

— Это меня тоже мало интересует: у каждого из нас есть профессиональные хитрости. То, что иногда необходимо надавить, схитрить — общая черта практически всех специальностей. Без этого не выжить.

— Что же тогда тебе не нравится? — уже с беспокойством спросил Семёнов.

— Меня беспокоит, что мой друг, человек, которому я доверяю, меня обманул и сделал это из своих каких-то шкурных интересов. Меня беспокоит, что я ошибся в тебе.

— Я тебе не лгал.

— Тогда как ты объяснишь тот факт, что этот чёртов Фёдоров не был основным подозреваемым и лишь благодаря моему заключению он им стал.

— Я был уверен в том, что убийца он, и сейчас верю в это.

— Олег, вера, когда она не слепая, хороша. То, что ты мне сейчас говоришь — глупость. Не может Фёдоров быть убийцей просто потому, что он живёт и попал в поле твоего зрения.

— Но у меня были доказательства!

— Какие? Показания бабушки и моё заключение. И то, и то другое не доказательство, а лишь умелые вычленение и подбор фактов, которые указывают на Фёдорова. Если же посмотреть на картину в целом, твой подозреваемый — один из сотни. И у каждого из этой сотни шансы абсолютно одинаковые.

— У меня был ещё свидетель.

— Кто? — было видно, что Гофман взвинчен. — Кто? Скажи мне! И перед тем, как будешь отвечать, подумай над тем, что я хочу получить честный ответ.

— Наркоман, Костин его фамилия. Он рассказал, что Фёдоров был единственным, кого убиенный впускал к себе в квартиру.

— Бред. Из твоих же слов следует, что кроме Фёдорова, там бывал и сам Костин. Иначе откуда у него такая информация. Олег, неужели ты скурвился и по заказу отправил этого Фёдорова в камеру? — последний вопрос дался Гофману очень тяжело. — И я тебе в этом помогал?

— Ты что, Серёга, с ума сошёл! Никогда! Уверяю тебя, нет. Ты ошибаешься. — Семёнов был одновременно возмущён и испуган. Особенно расстроили его подозрения друга.

— Пока всё выглядит именно так, как я думаю. Ты опытный следователь, поработал по этому делу либо как глупый школьник, либо всё сделано тобой умышленно и из-за определённого интереса. — продолжал напирать Гофман.

— Сергей, уверяю тебя, никто мне не платил, и я ни у кого, кроме государства никогда денег не брал. По этому делу я работал так, как считал нужным. Видимо, я допустил ошибку. Понимаешь, всё срасталось, всё в цвет было.

— И сомнений не возникало?

— Да были сомнения, были. — раздосадовано воскликнул следователь. — В этом деле сначала вообще никаких зацепок не было. Ну насобирал я эти следы пальцев рук с места происшествия. Даже если бы установили всех, кому они принадлежат, это ни о чём не говорит. Их могли оставить когда угодно, необязательно в день убийства.

— Мне можешь очевидные вещи не сообщать, я всё-таки эксперт. — усмехнулся Гофман.

— Месяц расследования ничего не дал. Опера только руками разводили. Я уже готовился к тому, что дело так глухарём и останется. И тут возник Костин. Возник и сообщил…. — Семёнов остановился.

— И что же он сообщил?

— Чёрт, это Фирсов.

— Что Фирсов?

— Он сначала разговаривал со свидетелем, пришёл ко мне и принёс его объяснения. Два объяснения.

— Как это два? Зачем их было дублировать?

— Фирсов их и не дублировал. Отличались они незначительно. Этот Костин умудрился такого наговорить! Якобы клиентами Костомарова, убитого, являлись многие из известных людей города. Костомаров же был наркодилером. Так вот в списке его клиентов со слов Костина были люди, в том числе, и из нашего с тобой руководства. Фирсов их исключил, и я с ним согласен, так как они к убийству причастны быть не могут.

— Почему не могут?

— Зачем генералам и полковникам ножом орудовать? Глупо.

— А зачем Фёдорову это было делать? — вопросом на вопрос ответил Гофман.

— Сергей, я и так в тупике.

— Олег, ты точно не брал денег за то, что в суде на скамье подсудимых оказался, возможно, не тот?

— Нет, Сергей. И никогда такой мысли не допускал. Дело я хотел побыстрее закончить.

— Почему Фирсов выбрал именно Фёдорова?

— Не знаю. Но обязательно узнаю. — в голосе следователя лязгнул металл.

— Надеюсь. — вздохнул Гофман. — И зачем я тогда согласился на твоё предложение с заключением. Если бы я исследовал все образцы, то наши с тобой генералы и полковники, как ты их назвал, мгновенно выявились бы, отпечатки их пальцев точно есть в базах данных.

— Да. Я-то дурак, зачем с этим предложением к тебе пришёл. Думаешь, уволят тебя?

— Сомневаюсь. Наказать — накажут. Это святое! Всё от этих адвокатов зависеть будет. Не будут раскачивать этот вопрос и кляузы начальству писать, может всё и обойдётся. Лишь бы в СМИ не писали.

— Плотников может, любит он привлекать к себе интерес. — угрюмо отреагировал Семёнов. — Может поговорить с ними?

— Не надо, вряд ли это поможет. Я того же мнения о Плотникове. — ответил Гофман и улыбнувшись продолжил. — Ладно, главное в тебе я не ошибся. Правда, никогда не думал, что ты склонен к идиотизму. Но всякое бывает.

— Да уж, — облегчённо вздохнул Семёнов, — значит, мир?

— Конечно. — ответил эксперт. — Сам теперь что думаешь?

— Думаю, что необходимо поговорить с Фирсовым. Появились у меня к нему вопросы.

— Ты его хорошо знаешь? Мне не приходилось с ним сталкиваться.

— Я хорошо знаю ему цену. Для многих она в виде ценника на нём висит.

— Взяточник?

— Да, но аккуратный, острожный и умный. — уже спокойно отвечал Семёнов. — Вот я с этим умником и поговорю.

— Возможно этого не следует делать, если дело в отношении Фёдорова развалится, то всё станет на круги своя.

— Нет, Серёга, не станет. Для меня точно нет: этот Фирсов использовал меня. Это вызов мне, как профессионалу. Я обязательно встречусь с ним и поговорю.

— Решай сам. Ладно, пожалуй, мне пора возвращаться на работу, — Гофман встал, — посмотрим, что меня там ждёт.

— Хорошо. — Семёнов встал и протянул Гофману руку.

Обменявшись крепкими рукопожатиями, уже дружескими, вернее, всё ещё и снова дружескими, оба разошлись. Если у кого из них осадок после этой беседы и остался, то где-то глубоко. Дружба не пострадала, выдержала, и даже окрепла.

10

Когда Самсонов дал мне контактные данные девушки, у которой имелись фото из торгового центра за 28 июня 2019 года, на которых фигурировал мой клиент, я обрадовался. Просмотрев фотографии, на которых в автоматическом режиме были проставлены дата и время съёмки, я установил, что Фёдоров мелькал на них с 13.00 до 15 часов 43 минут. Исходя из того, что судебный медицинский эксперт дал в заключении о смерти предполагаемое время смерти — с 13.00 до 16.30, наклёвывалось алиби, притом железное. Однако это чувство быстро поблекло, когда я позвонил и поговорил с замечательной мамашей Шкловой Ольгой Георгиевной. В первые двадцать минут, она, не слушая меня и даже не пытаясь услышать, рассказывала о том, какая у неё замечательная дочь Настя, у которой в тот день был день рождения и т. д. и т. п. Она мне напоминала прокурора, который уверен в своей правоте, поэтому говорит только то, что считает нужным, другие же аспекты дела и темы отметает в принципе. Или сумасшедшую. Шклова относилась к тем женщинам, для которых материнство было счастьем, радостью, которыми следует со всеми поделиться. Такие живут только своим ребёнком, одевают его, таскают его на различные конкурсы, иногда одерживают там победы, которыми хвалятся. Девочка Настя была как бы куклой в руках взрослого ребёнка. Я не осуждал и не одобрял мамашу, но сразу понял, что меня ждёт сложный разговор, поэтому предварительно договорившись о встрече, дату и время не назначал — к такому разговору следует подготовиться.

Две недели я собирался с духом и, учитывая, что оттягивать было уже нельзя, вновь позвонил Шкловой. Ольга Георгиевна обрадовалась моему звонку и сразу же согласилась на встречу. Договорились мы встретиться у неё дома, так как, с её слов, ей нельзя было уходить — вдруг неожиданно вернётся Настенька, которую необходимо покормить и т. д. Шклова нигде не работала, поэтому Настя с моей точки зрения была бедным ребёнком: без собственной жизни. Уточнив время возвращения дочери, в 16 часов, я назначил встречу на 14.00, надеясь, что двух часов мне хватит.

Когда я в условленное время позвонил в дверной звонок, дверь открылась моментально. Ольга Георгиевна ждала меня: ко мне вышла принаряженная, «в боевой раскраске», хозяйка, сразу пригласив пройти в гостиную. Ей было, что продемонстрировать: высокая, стройная, с отличной фигурой, правильные черты лица, жгучие чёрные глаза, брюнетка. Надо признать, нарядами она умела подчеркнуть все свои достоинства и скрыть недостатки, если они были. Я забыл сказать, с мужем она развелась два года назад, я прекрасно понимал её супруга: в браке каждый должен быть внимателен к другому, Шклова же слишком сосредоточилась на дочери и о второй половинке, скорее всего, забыла. Не каждый это выдержит. Когда мы уселись на небольшой диванчик у журнального столика, всё началось.

— Ольга Георгиевна, хоть мы уже с вами и общались по телефону, повторно представлюсь, адвокат Талызин Вячеслав Иванович, для вас просто Вячеслав. — Шклова с довольной улыбкой кивнула мне. — Мне необходимо задать вам несколько вопросов, касающихся проведения празднования дня рождения вашей дочери 28 июня 2019 года. Это важно для моего клиента. Но вы вправе отказаться со мной говорить, это предусмотрено законом, и я не могу вас заставить со мной разговаривать.

— Почему же не поговорить с вами, — начала Шклова, — это был такой замечательный праздник….

И началось! В течение следующих сорока минут я узнал, что организация праздника оказалась очень дорогим мероприятием, целых 34000 рублей, бывший муж-подонок не выделил на это и рубля. На праздник собрались практически все подружки Насти, лишь одна не пришла — заболела. Организаторы оказались на уровне, «хотя могли быть и повнимательнее к детям». Приглашённый клоун очень понравился детям, но у неё вызвал «недоумение, где таких учат, раньше клоуны были лучше». Каждому из детей пришлось приобрести по пластиковой карточке для игры на автомате, а «это всё-таки ещё 11 тысяч рублей». Стол для гостей был замечательный: и торт, и напитки, и фруктовые закуски. Но «могли бы и задуматься о нормальной пище для детей». «За что мне это!» — всплывало в моей голове примерно каждые две минуты, хотя я надеялся, что мой страдальческий взгляд Шклова воспринимает как заинтересованный. Когда поток иссяк, я решил вступить в дело.

— Ольга Георгиевна, — начал я, — меня…

— Просто Ольга, — перебила она меня, мило улыбнувшись, и с нажимом сказала — Ольга.

— Хорошо. — покладисто согласился я. — Ольга, кто фотографировал на празднике?

— Я. С детства увлекаюсь фотографией.

— Как мне сказали, в кадр вам неоднократно попадался один посторонний человек.

— Почему один? — удивлённо спросила Шклова. — Их много было. Я же арендовала только часть кафе, в остальной люди спокойно приходили и уходили, кушали, развлекались. Иногда они находились очень близко к нам, вот и попадали в кадр. Не могла же я их прогонять.

— Значит, этот человек, — я достал фотографию Фёдорова и показал ей Ольге, — также попадал к вам кадр?

— Да и не только.

— В смысле? — не понял я.

— Он не только попадал в кадр. Дело в том, что он находился в кафе, сидел за столиком, который располагался рядом с нами. — надо же, Шклова могла говорить деловито и по делу. — Сначала я вообще не обращала на него внимания, но потом он попал на несколько фотографий. Остальные посетители уходили и приходили, а этот посидит, встанет, уйдёт, потом вернётся. Он ещё по телефону с кем-то постоянно разговаривал. Я даже один раз подходила к нему и просила отойти в сторону — это когда мы делали общую фотографию.

— Почему вы так хорошо его запомнили?

— Вячеслав, если честно, то не запомнила я его. Потом пришли ваши люди и начали расспрашивать, тогда я всё и вспомнила. Они ведь мои фотографии в инстаграме обнаружили — я никогда не стеснялась ни свой дочери, ни себя. Я их сразу же и выложила в интернет после праздника.

— Они и сейчас представлены на общее обозрение?

— Конечно, я же сказала, мне нечего стесняться. Правда, не все.

— На них есть Фёдоров.

— Вроде да.

— Что ещё вы помните об этом человеке?

— Да вроде бы, ничего. Я с ним не разговаривала, к нам он не подходил, празднику не мешал. Официантка к нему периодически подходила, но, как мне кажется, он заказывал только кофе.

— Во что он был одет в тот день?

— Это же отлично видно на фотографии: хороший дорогой светло-серый костюм, белая сорочка. Тот день был жаркий, он мог бы одеть что-нибудь более лёгкое.

— Больше ничего про него сказать не можете?

— Вроде нет.

— Было ли у него что-нибудь с собой? Сумка, например?

— Вроде бы нет. Если была, то я не запомнила.

— Как часто он отходил от своего столика?

— Раза два или три.

— Надолго?

— Нет, минут на 5-10. Мне кажется, он в кафе своими делами занимался, говорю же постоянно разговаривал по телефону. Очень занятой он был.

— Как он выглядел? Взволнованным? Обеспокоенным?

— Нет, спокойный, только насупленный какой-то.

— Фотоаппарат, на который вы осуществляли съёмку, у вас? Что это за модель?

— Samsung V50. Я его в 2013 году купила. И не слишком дорогой, и фотографии хорошие. Пока пользуюсь им.

— Время и дату съёмки вы всегда выставляете?

— Я их выставила сразу после покупки, или чуть позже, после чего не меняла. Зачем, если и так все точно. В этом отношении претензий к аппарату у меня не имеется.

— Карта памяти у вас большая? Часто очищаете её?

— Карта небольшая, на 16 ГБ, приходится регулярно освобождать её. Но я редко снимаю, в основном на праздниках.

— Фотографии с дня рождения Насти сейчас на карте памяти или вы их переместили?

— Я переместила их на свой компьютер, копию сделала на переносной жёсткий диск. Жалко было бы потерять эти фото — это же память, на всю жизнь. Настеньке потом интересно будет.

— Можно просмотреть все фотографии, так как мне представлены были лишь несколько, только те, на которых фигурирует мой клиент.

— Конечно, сейчас.

Шклова ушла в другую комнату и, вернувшись минуты через три с ноутбуком в руках, сразу окунула меня в мир празднования детского дня рождения. Хотя, если честно, мне было достаточно её рассказов. На просмотр фотографий, к каждой из которой полагались комментарии Ольги, ушло ещё полчаса. Я тихо сходил с ума, хотя некоторые фото очень даже привлекли моё внимание.

Закончив просмотр, я попросил Шклову посмотреть фотоаппарат, она тут же принесла его. Ну что ж, не самый хороший, но и далеко не самый плохой аппарат. Я включил его и сделал несколько пробных снимков, дата и время отражались. Закончив все эти манипуляции, я попросил Ольгу зафиксировать её пояснения на видеокамеру, которая у меня была с собой. Шклова согласилась, но это опять нанесло удар по моей психике — около получаса мы выбирали место съёмки, затем она ушла переодеваться. Короче, этот день я запомню надолго. Когда она вернулась мы достаточно быстро зафиксировали показания Шкловой, перед камерой она держалась свободно, на мои вопросы отвечала чётко. Закончив запись, я продемонстрировал её Ольге, в целом она её одобрила.

— Ольга, — обратился я к ней, когда мы всё закончили, — у меня к вам есть несколько просьб.

— Слушаю.

— Не удаляйте, пожалуйста, фотографии с дня рождения Насти. Я понимаю, что эта просьба излишня, вы и так всё будете хранить как зеницу ока, но всё-таки. Это очень важно. Я считаю, что суду нет необходимости изучать фотохронологию всего праздника, выберите фотографии, на которых мелькает мой клиент. Этого будет достаточно.

— Я поняла вас, Вячеслав.

— Вероятно, придётся привлечь вас в качестве свидетеля и вас могут допросить в суде. Согласны ли вы на это?

— Не скажу, что мне нравится ваша идея, но если это необходимо, то я приду и дам показания.

— Хорошо. — продолжал я. — Дело в том, что я не один осуществляю защиту Фёдорова, со мной работает, или я с ним (ещё не определились) адвокат Плотников.

— Владимир Владимирович? — перебила Шклова меня.

— Да.

— О, я так хотела бы познакомиться с ним, он же звезда, я смотрю все передачи криминальной хроники города. Он часто там мелькает. Такой мужчина!

— Замечательно, в таком случае я обеспечу вам личную встречу с ним. — с улыбкой отреагировал я. Пускай Плотников тоже помучается.

— Правда?

— Да, только вам придётся рассказать всё то, что вы сообщили мне.

— Конечно, а когда это будет?

— Честно говоря, не знаю. Уверен, Плотников затягивать не будет.

— Хорошо, я буду ждать вашего звонка.

— Договорились. — разговор можно было заканчивать. Мне было чем порадовать клиента, его мамашу и адвоката Плотникова, который, думаю, будет рад. Поэтому, можно удаляться. Хотя… — Ольга вы позволите задать вам ещё несколько вопросов?

— Конечно.

— Скажите пожалуйста…

Часть 4

1

Следующие два дня я посвятил тому, что больше всего не люблю — я бегал по городу, по крупицам собирал во едино то, что должно было быть собрано.

Сначала я встретился с Кирсановой. Викторию, как я и предрекал, через два дня после нашего разговора попросили вернуться в музей. Вернее, умоляли. Она (хорошая девочка) послушалась меня и в течение недели строила из себя Снежную Королеву, а потому «сдалась» под давлением аргументов: повышение заработной платы, свобода выбора экспозиций и свободный график работы. В общем, она была довольна. Я надеялся, что она не забыла о моей просьбе. Встретились мы в музее.

— Привет, растлитель и извращенец, — начала Кирсанова, увидев меня, — воспользовался эмоциональной слабостью молодой девушки. Как она теперь будет отдавать проигрыш?

— Привет, так как это было предусмотрено условиями пари: осталось согласовать время и дату.

— Слава, может откажешься? Это не честно, ты всё знал.

— Нет, я только предполагал. Ставки пари ты сама изначально сделала высокими. Рисковали оба. Если бы я проиграл и отказался выполнить твои условия, как бы ты отреагировала?

— Убила бы тебя.

— Я более мягкий человек, но пари есть пари.

— Хорошо. — она обречённо вздохнула. — Может быть и ты выполнишь то, что я загадывала? Нужно ведь пожалеть бедную девушку — всего лишь утешительный приз.

— Вика, Вика, Вика, — с улыбкой отреагировал я, — нет.

— Ясно, — как-то спокойно восприняла Кирсанова, — пришёл ты, конечно, за информацией?

— Не только. Поздравляю с победой над музейным руководством. — я сделал шутовской поклон. — Ну и за сведениями.

— Их немного. Не обращался Турчинов за ремонтом ножен, ни в Москве, ни в Питере.

— Уверена?

— На все сто, конечно, нет. Но он не обращался ни за ремонтом, ни за реставрацией. Вообще ни по каким вопросам не обращался. Если ножны могли и затеряться (от такого-то кортика!), то Турчинов личность известная и не только в нашем городе. В обеих столицах его знают как серьёзного коллекционера.

— То есть про кортик Турчинова, я могу узнать только от у самого Турчинова.

— Да.

— Плохо, я сомневаюсь, что он будет со мной разговаривать.

— Это уже твои проблемы.

— Злая ты, Кирсанова.

— Нет, справедливая.

— Понятно. Вика, я пошёл. Спасибо тебе. По поводу результатов нашего пари, я позвоню позднее, как только с этим делом разберусь.

— Хорошо, но можешь совсем по этому поводу не звонить, я не расстроюсь.

После этого я направился к Самсонову: получить новую порцию информации и поделиться своей. Фёдор Петрович, как всегда, находился дома и ждал меня. После взаимных приветствий, традиционно усевшись с чашкой чая за столом, он начал:

— Начну с хороших новостей. Слава, мы нашли Костина.

— Где?

— Есть небольшая деревенька на севере области, Клементьево. Деревней её назвать сложно, так десяток домов, половина из которых нежилая. Живёт наш наркоман и в ус не дует. Со слов жителей, из дома практически не выходит, раз-два в неделю выбирается в магазин, закупается продуктами и всё. С жителями деревни не общается, вообще не поддерживает контактов, к нему никто не приезжает. Вроде как дважды выезжал в неизвестном направлении. Я думаю, приобрести «дури».

— Замечательно.

— Что с ним делать?

— Ничего. Следующее судебное заседание у нас состоится послезавтра, 17 февраля. Необходимо, чтобы после него сотрудникам службы судебных приставов стало известно о местонахождении Костина. Эта информация не должна исходить ни от меня, ни от тебя. Я думаю, связи в этой сфере у тебя есть.

— Ты хочешь, чтобы не мы нашли его, а кто-то другой?

— Да.

— Почему?

— Потому что в ином случае мне пришлось бы вытащить на всеобщее обозрение тебя и твоих людей.

— Понял. Но я не всё тебе рассказал. Знаешь, кто привёз Костина в эту деревню?

— Фирсов. — спокойно ответил я.

— Чёрт, Слава, с тобой неинтересно. Действительно, Фирсов. Как ты догадался?

— Всё очень просто, только этот опер общался с Костиным, именно с этого опера и Костина всё началось.

— В таком случае, у меня новости закончились. Как у тебя?

— Я пообщался со Шкловой и Селемякиной. Они сообщили следующее… — я рассказал Самсонову всё. От него я никогда ничего не скрывал, если в этом не было нужды.

— Получается, — отреагировал Фёдор Петрович на мой рассказ, — у твоего клиента есть железное алиби. Показания Шкловой в суде в совокупности с фотографиями подтвердят невиновность Фёдорова. Никому не оспорить этого. Тебе должно быть плевать и на экспертизу, и на Костина. Шклова, вот кто окажется золотым ключиком от замков камеры твоего клиента.

— Возможно. Ты установил, где находился автомобиль Фёдорова в день убийства.

— Да. Замечательный автомобиль марки Mercedes-Benz Maybach Exelero находился в его пользовании с 11 часов до 18.00. Он сам управлял автомобилем. Но не это главное, мы подняли записи с видеокамер торгового центра (Слава богу, в службах безопасности в основном работают мои бывшие коллеги) и обнаружили на тех, что сохранились, что автомобиль Фёдорова находился на стоянке. Он его припарковал на улице. К сожалению, весь интересующий период по каким-то причинам не сохранился, но гарантированно с 13.50 до 14.40 автомобиль находился рядом с торговым центром. На видео даже регистрационные знаки читаются отлично.

— Видео у тебя?

— Да. Кроме того, зная твою щепетильность, я договорился с начальником службы безопасности о том, чтобы всю информацию сохранили.

— Его необходимо будет допросить в суде.

— Я договорюсь с ним.

— Что ж алиби у нашего господина Фёдорова имеется. — я задумался. — Вот только меня смущает Селемякина. Она настаивает, что видела нашего клиента в день убийства у дома Костомарова. И автомобиль видела.

— Она уверена в этом?

— Конечно, нет. — раздражённо отреагировал я. — Я и сам не уверен, что она его видела. Я проверил, в тот день программа «Новости» по РЕН-ТВ шла с 12.30. до 13.00. Получается, она видела Фёдорова (если это был он) около 13 часов.

— Но на этот период есть фотографии Шкловой и её показания. Они более достоверны. Твоего клиента Селемякина не погубит.

— Я знаю. Её уже и допрашивать никто не будет. Правда…

— Что правда? — перебил меня Самсонов.

— Ничего. — решил я закрыть тему. — Потом как-нибудь обсудим. Итак, с тебя договорённость с начальником службы безопасности на послезавтра, попробуем добиться, чтобы его допросили. И своевременный слив информации по Костину.

— Хорошо. Кстати, ты бываешь у Фёдорова?

— Бываю, — я вздохнул, — но беседы с ним бессодержательны. Ничего нового он не сообщает. Держится уверенно, в суде тоже ведёт себя хорошо. В основном, к нему ходит Плотников. Сейчас матери стали давать разрешения на свидания. Так что посетителей у него хватает.

— Что ты будешь делать со своей подругой?

— Какой?

— Викторией Кирсановой. В узких кругах о тебе уже говорят как о мошеннике — так низко использовать свой аналитический дар! Мы же знаем, что ты был уверен в своей победе. Не ожидал от тебя.

— Петрович, ты как ребёнок. Это пари было необходимо, Вике необходимо было дать отвлечься, сменить направленность её мыслей, откинуть её от негатива. И это получилось.

— Вот только что ты будешь делать сейчас. Потребуешь выигрыш?

— Конечно.

— Слава, так нельзя.

— Может быть, может быть. Посмотрим. У меня уже есть план, как решить эту проблему.

— Ладно. — покладисто ответил Самсонов. — Что собираешься делать дальше?

— Хочу оставить точку в вопросе с кортиком.

— Каким образом?

— Поговорю с Турчиновым. Тем более, что я практически готов к беседе с ним.

— Ты знаешь то, чего я не знаю?

— Может быть. — не люблю раскрывать все карты.

После разговора с Самсоновым, я направился к Плотникову. Владимир Владимирович, и это удивительно, сдвинул все свои встречи и очень даже радушно встретил меня.

— Вячеслав, у вас есть новости?

— Да, и хорошие. Здесь фотографии с нашим клиентом, которые фиксируют его в кафе «Лакомка» в день убийства. — я передал ему фото как на флешке, так и отпечатанные снимки. — Кроме того, у меня есть свидетель, Ольга Шклова, которая подтвердит, что Фёдоров находился в данном кафе во то время, когда Костомарова убивали. — я передал ему диктофон и листок с данными свидетельницы.

— Это просто замечательно. У нашего клиента имеется алиби? — он вопросительно посмотрел на меня. — Откуда у вас это?

— Алиби. Со Шкловой я беседовал сам, но хотел бы, чтобы и вы поговорили с ней. Идея следующая, допросить её в судебном заседании послезавтра, если суд пойдёт на это.

— Хорошо. Может тогда и экспертизку провести на предмет отсутствия монтажа на фото? — он даже руки потёр.

— Успеем?

— Ещё как. — Плотников довольно ухмыльнулся. — Сделаю.

— Это хорошо. Кроме того, у меня есть записи с видеокамер торгового центра, которые фиксируют автомобиль Фёдорова в день убийства. — я протянул ему ещё один флэш-накопитель. — И начальник службы безопасности согласен выступить в качестве свидетеля. Предлагаю провести его допрос и допрос Шкловой в один день.

— Вячеслав, вы просто кладезь полезной и нужной информации. Фёдорова знает?

— Нет. Я никому не говорил. Думаю, вы сможете это сделать.

— Хорошо. — я видел, что Плотников рад: такая информация, переданная клиенту, сильно повышала его акции. — тогда я и по видеозаписям экспертизу проведу.

— Договорились. Тогда работаем?

— Работаем. — удовлетворённо ответил мой коллега, после чего мы обменялись рукопожатиями и распрощались. Про Костина я пока решил ничего ему не говорить — чтобы не напортачил.

2

17 февраля 2020 года, здание областного суда.

Судья областного суда Ковтун Олег Николаевич последние несколько дней был не в настроении. Связано это было с тем, что коллегия, где он выступал председательствующим, была вынуждена рассматривать дело. Очень неоднозначное дело. Свои решения Ковтун привык выносить не только на основе доказательств, но и внутреннем убеждении. В деле Фёдорова внутренний голос настойчиво рекомендовал ему, а иногда просто кричал — не всё тут просто. Ковтуна это бесило: с одной стороны вроде бы всё понятно — Фёдоров виновен, с другой — чёрт его знает. Некоторая противоречивость показаний и иных доказательств не пугала судью, за решётку он отправлял и при меньшей доказательственной базе, а то и практически при отсутствии таковой.

Если сначала Ковтун воспринимал слова адвокатов, Плотникова и Талызина, со скепсисом, то по ходу рассмотрения у него самого стали возникать вопросы, ответы на которые пыталась получить сторона защиты. Удовлетворив ходатайство о назначении повторной дактилоскопической экспертизы, Ковтун был уверен, что она даст ему необходимое, подтолкнёт в нужном направлении — обвинительный приговор необходимо оставлять без изменения. Так, нет. Ознакомился он с заключением эксперта (лучше бы и не назначать её), сомнения только обострились. Ни раз, и ни два сталкиваясь с обоими защитниками Фёдорова, судья понимал, что они как бульдоги вцепятся в выводы эксперта. Цепляться там было к чему. Плюс Ковтуна раздражало, что ему в течение последней недели многократно звонили руководители различных ведомств, настойчиво убеждая его в виновности «молодого нувориша». Неспроста это.

Вот и сейчас, идя по коридору третьего этажа здания суда к своему кабинету, Ковтун, думая о деле Фёдорова, ни к каким выводам прийти не мог. Тут ему на встречу, из-за поворота быстрым шагом вышел государственный обвинитель по этому делу — Сапун Юрий Кириллович. Оба были хорошо знакомы, ни один десяток злодеев остались за решёткой благодаря их взаимному сотрудничеству. Это ведь только в книжках пишут (и не только художественной литературе), что суд не взаимодействует с обвинением. Сказки для детей, не было бы тесного контакта между ними, все преступники или большая их часть никогда не получили бы заслуженного наказания.

— Доброе утро, Олег Николаевич. — первым поздоровался Сапун.

— Для кого-то, может быть, и доброе. — хмуро ответил Ковтун.

— А что случилось? — с улыбкой спросил прокурор.

— Не нравится мне дело Фёдорова.

— Чем же?

— Тем, что доказательств его вины маловато.

— Ну и что? Не такие дела рассматривали. — спокойно отреагировал Сапун.

— Да? Для того, чтобы человека посадить необходимо что-то овеществлённое, материальное. Это ведь как в браке, без таких вещей, детей не будет. — без улыбки отреагировал на реплику прокурора судья.

— Есть у нас доказательства и ребёночек есть. — думая, что продолжает шутку, сказал Юрий Кириллович.

— Ошибаешься, у твоего, как ты назвал, ребёночка, теперь очень много сводных, а то и родных братьев.

— Не понял. — озадаченно сказал Сапун.

— Ты с экспертизой знакомился?

— Нет.

— Так познакомься, у нас с тобой процесс через полчаса. Следовало бы готовиться к делам. — сердито сделал замечание Ковтун.

— Что там может быть такого, испортившее ваше настроение?

— Сходи, почитай и узнаешь. — совсем сердито ответил судья. — Ладно, пойду я, необходимо к судебному заседанию готовиться.

— До встречи. — задумчиво проводил взглядом уходившего Ковтуна государственный обвинитель. — Хм.

Сапун Юрий Кириллович глупцом не был, поэтому направился к помощнику судьи, благо её кабинет располагался на этом же этаже. Слова Ковтуна заставляли задуматься, и не только они. Два дня назад к Сапуну пришёл следователь Семёнов. Его Юрий Кириллович знал давно — сам начинал со следователя. Оба вместе работали, и затем неоднократно сталкивались. Относясь друг к другу с уважением, друзьями они не стали, но при решении рабочих вопросов всегда разговаривали на одном языке. И вдруг у Семёнова сменилась риторика. Поразительно! Он стал убеждать Сапуна в том, что в деле Фёдорова не всё однозначно, вероятно (только вероятно) тот не виноват, а настоящий убийца ходит на свободе. Семёнов был честен и рассказал всё (всё, что считал нужным, как для себя решил Сапун): и про допрос Селемякиной, и про экспертизу, и про Костина, а главное про Фирсова. Слова следователя Сапуна нисколько не убедили, менять свою позицию по делу он не собирался. Разговору с Семёновым он не придал сильного значения, но информацию принял. Теперь вот и председательствующий озвучивает свои сомнения, что тоже редкость. Оба, и Семёнов, и Ковтун в жалости к преступникам никогда уличены не были, как и во взяточничестве, продажности. Значит, что-то тут не то.

С такими мыслями Сапун и шёл знакомиться с заключением эксперта, выводы которого он себе представлял. Зайдя в кабинет помощника и поздоровавшись, он сразу же объяснил цель своего визита:

— Леночка, дай мне, пожалуйста, дело Фёдорова.

— Последний том? — Леночка, хоть была ещё чертовски молода, свою работу знала хорошо, а в делах ориентировалась лучше, чем в своей сумочке.

— Да. Экспертизу уже вшили?

— Вшита она. Юрий Кириллович, знакомьтесь быстрее, судебное заседание скоро начнётся. — она протянула ему том с материалами дела.

— Благодарю, я быстро.

Ознакомление показало — настырные защитники уже ознакомились с заключением эксперта. Сапун не переваривал обоих: Плотникова за то, что тот был всегда активен, никогда не отступал; Талызина — за его стремление устанавливать все обстоятельства, каждую деталь уголовного дела. Оба представляли собой две занозы. Выводы эксперта прокурора не удивили — были пальчики Фёдорова в квартире Костомарова. Больше ничего и не нужно. Почему же Ковтун так недоволен? Непонятно. Вернув дело помощнику судьи, Сапун обратился к помощнику судьи:

— Леночка, чего это твой босс сегодня не в настроении? Встретился тут с ним сейчас, возникло ощущение, что он размяк.

— Юрий Кириллович, не говорите глупостей. — с упреком ответила помощница. — Олег Николаевич на такое не способен. Просто дело Фёдорова ему не нравится.

— Так уголовное дело — не девушка молодая, чтобы нравится. — со смешком сказал Сапун.

— Зря смеётесь, дело ему не нравится, так как в нём доказательств маловато и защита своё дело знает. Кстати, он говорил вам, что сегодня заседание затянется.

— Затянется? — переспросил Сапун. — С чего бы? Костина этого вроде как не нашли, так что экспертизу исследуем и по домам.

— Я тоже так думала, но сегодня с самого утра пришёл адвокат Плотников. Владимир Владимирович принёс ходатайство о допросе двух свидетелей, интересные материалы приложил, они сейчас у судьи. Думаю, — Леночка многозначительно улыбнулась, — будем допрашивать.

— Что за свидетели?

— Не знаю. Я даже ходатайство толком прочитать не успела, Олег Николаевич сразу себе забрал.

— То есть сегодня будет сюрприз. — с улыбкой сказал прокурор. — И, скорее всего, неприятный.

— Думаю, да. Но я вам ничего не говорила.

— Конечно, конечно, Леночка. Спасибо вам.

— Не за что.

Сапун вышел из кабинета и направился на первый этаж, где располагался зал судебных заседаний. Когда он подошёл к нему, то в коридоре увидел оживлённо беседующих Плотникова и Талызина, рядом с ними стоял мужчина пенсионного возраста и молодая женщина.

— Добрый день, господа защитники. — с лёгкой издёвкой обратился к адвокатам Сапун. — Свидетелей привели? Интересно. Вы им ответственность за дачу заведомо ложных показания разъяснили? А то ведь как бывает, в суде человек разную ерунду говорит, хотя на следствии его никто не допрашивал. Появляется такой свидетель как чёрт из табакерки. А потом сам оказывается под следствием. — прокурор говорил достаточно громко, чтобы стоявшие рядом свидетели слышали его слова.

— Юрий Кириллович, вы бы поосторожнее со словами. За языком следить надо. — тут же выступил Плотников. — не знаю, как вы работаете, я же и мой коллега, — он бросил небрежный взгляд в сторону Талызина, — всегда работали и будем работать честно. Если я привёл в суд человека, значит ему есть что сказать.

— Послушаем, послушаем, какую «правду» они нам сообщат. — Сапун внимательно посмотрел на тех, кого сегодня ему предстояло допрашивать. Слово «правда» он выделил так, что это бы заметил даже глухой.

— Уверен, то, что они сообщат, не очень вам понравится. — спокойно поставил точку в беседе Плотников. — Вячеслав Иванович, пойдёмте, нашего клиента уже должны были завести в зал.

Защитники удалились, Сапун же остался в коридоре, так как, зная обоих адвокатов, был уверен в том, что его выставят из зала, пока происходит общение защитников с их клиентом.

3

Очередное судебное заседание началось с тех же процедур разъяснения прав, которые мы все уже проходили. Закончив их, суд начал сам, председательствующий Ковтун О.Н. обратился к нам и прокурору:

— Стороны, в суд поступило заключение повторной экспертизы. Все ознакомлены с ним?

— Да. Да. Да. — разноголосо ответили я, Плотников, Сапун и Фёдоров. Последний экспертизу не читал, но я со своим коллегой успел сообщить ему самое необходимое.

— Кто-либо желает что-либо заявить по поводу этого?

— Да, Ваша Честь. — я встал, так как с Плотниковым мы заранее обговорили, что позицию стороны защиты по экспертизе выскажу я. — У меня есть комментарии, которые касаются прав моего клиента.

— Слушаем вас, Вячеслав Иванович.

— Во-первых, данное заключение эксперта свидетельствует о том, что при прямом использовании принципа презумпции невиновности («А он иным образом применяться и не может, вернее не должен, о чём суд давно забыл» — пронеслось у меня в голове и Слава Богу не вырвалось вслух) мой доверитель не мог быть признан виновным в совершении преступления. Из 87 образцов пальцев рук 64 пригодны для идентификации. Таким образом, в круг подозреваемых может быть внесено ещё 23 человека, на такое количество людей (кроме Фёдорова), указывает эксперт. Кто эти люди, нам неизвестно, но факт нахождения их в квартире убитого неоспорим. Во-вторых, если обратиться к исследовательской части заключения, то прекрасно видно, что все следы пальцев рук моего клиента обнаружены в прихожей. Нет ни одного его отпечатка пальцев, который был бы в комнате, где произошло убийство, в кухне, иных помещениях, на входных дверях. А они должны были бы быть, так как убийца, кто бы он ни был, сам покинул квартиру. Это позволяет сделать вывод (который не опровергнут) — Фёдоров в квартире Костомарова не проходил никуда дальше обозначенной прихожей. В-третьих, для установления всех обстоятельств, устранения сомнений требуется проведение ещё одной экспертизы. Общеизвестный факт — в настоящее время базы данных МВД РФ достаточно велики и следы пальцев рук, которые обнаружил эксперт, могли уже фигурировать по другим делам. Также отпечатки предоставляют государственные служащие, просто добровольцы. Считаю необходимым назначить ещё одну криминалистическую экспертизу с целью идентификации обнаруженных следов пальцев рук и установления 23 лиц, которые оставили их, либо хотя бы части из них. Проведение такой экспертизы позволит, кроме того, установить если не подозреваемых, то новых свидетелей, которые смогли бы раскрыть нам обстоятельства смерти Костомарова.

— Ваша позиция понятна. Сторона защиты, кто ещё желает высказаться? — обратился Ковтун к Плотникову и Фёдорову. Оба просто подержали меня, не пожелав ничего добавлять.

— Государственный обвинитель? — суд обратился к Сапуну.

— Ваша честь, считаю, что доводы адвоката Талызина бессодержательны и направлены на затягивание рассмотрения настоящего дела. Указывая на то, что в квартире Костомарова были иные люди (не только его клиент), защитник забывает, что есть другие доказательства причастности Фёдорова к убийству. Эти доказательства исследованы судом и должны оцениваться в совокупности. Тот факт, что к Костомарову приходили люди, стороной обвинения не оспаривается. Но доказательств того, что кто-либо из них совершил убийство, нет. А в отношении Фёдорова есть. Обращаю внимание, что заключение эксперта не позволяет сделать вывод о том, когда эти виртуальные 23 человека побывали в квартире убитого.

— Как и Фёдоров. — прокомментировал с места Плотников, на что сразу же получил замечание от председательствующего за нарушение регламента.

— Ничто не препятствовало, — продолжал Сапун, — провести указанные экспертные исследования на стадии предварительного следствия.

— Кроме недостоверного заключения эксперта. — вновь вмешался Плотников, за что получил новое замечание. Хотя результат от его реплики был получен, так как Сапун замолк, видимо вспомнив, КАКОЙ была экспертиза Гофмана.

— Юрий Кириллович, вы желаете ещё что-либо добавить? — суд хотел выслушать всю речь прокурора.

— Нет, Ваша Честь, я закончил. — Сапун с недовольным видом уселся на своё место.

— В таком случае, кто ещё желает высказать по поводу заявленного адвокатом Талызиным ходатайства?

— Ваша Честь, разрешите? — в ответ на утвердительный кивок я продолжил. — Сторона защиты просит рассмотреть заявленное мной ходатайство после рассмотрения остальных вопросов?

— Каких именно?

— Мой коллега сегодня утром представил в суд два ходатайства о допросе в качестве свидетелей Шклову О.Г. и Иванова Г.Г. Оба свидетеля не были допрошены ранее, так как о них не было никому известно, оба обладают информацией о местонахождении моего клиента во время совершения убийства. Более подробно основания для допроса данных лиц изложил адвокат Плотников в своём письменном ходатайстве.

— Оно получено. — подтвердил Ковтун. — Государственный обвинитель, вы ознакомились с ходатайством стороны защиты о допросе означенных свидетелей?

— Нет, Ваша Честь.

— В таком случае, суд совещаясь на месте, определил: объявить перерыв на пятнадцать минут для предоставления стороне обвинения возможности ознакомиться с вновь поступившими материалами.

Судьи гуськом удалились в совещательную комнату, расположенную сразу за трибуной, предварительно передав секретарю документы. Сапун вместе секретарём удалились из зала суда.

— Как думаешь, удовлетворят? Допросим сегодня свидетелей? — обратился ко мне Плотников.

— Не знаю, но ваше ходатайство очень подробное, приложения хороши, особенно заключения экспертов, подтверждающие отсутствие монтажа и тому подобных действий в отношении видеозаписей из торгового центра, так и фото Шкловой О.Г.

— Если допросим, что дальше?

— Я попрошу отложить рассмотрение ходатайства о назначении экспертизы на следующее судебное заседание.

— Зачем?! — Плотников был поражён.

— Затем, что мне известно, что Костина к следующему судебному заседанию найдут. Найдут и доставят. После его допроса будет всё ясно.

— А экспертиза? И почему ты ничего не говорил мне о Костине? Где он? Как его нашли?

— Зачем она будет нужна, если удастся добиться правды от Костина? — вопросом на вопрос ответил я, а затем продолжил. — Я Костина не находил, просто одна птичка нашептала, что его найдут.

— Да? — недоверчиво посмотрел на меня Плотников, а затем с глубоким скепсисом спросил. — Полиция, что ли? Не верю.

— Это ваше право.

Плотников пожал плечами, погрузившись в глубокие раздумья. Когда все участники вернулись в зал судебных заседаний, он всё ещё думал.

— Ваша Честь, — начал сразу прокурор, как только все формальные процедуры были закончены, — моё мнение по заявленному ходатайству следующее: допрашивать свидетелей не имеется оснований, сторона защиты имела возможность представить их как на стадии предварительного следствия, так и в суде первой инстанции. Кроме того, появление этих лиц, с моей точки зрения, свидетельствует о недостоверности сведений, которые они могут сообщить. По поводу представленных в суд DVD-R дисков с фото и видео хотелось отметить, что суд не вправе заниматься сбором доказательств, в том числе приобщать к материалам дела вещественные доказательства. Данные диски, по сути, таковыми являются. Таким образом, в удовлетворении ходатайства стороны защиты следует отказать в полном объёме.

— Посовещавшись на месте, — провозгласил Ковтун после пятиминутного перешёптывания, — суд решил, ходатайство стороны защиты удовлетворить частично: допросить заявленных свидетелей, отказать в приобщении к материалам дела DVD-R дисков в связи с отсутствием у суда полномочий по сбору вещественных доказательств. К рассмотрению ходатайству стороны защиты о назначении экспертизы, суд вернётся позднее.

— Чёрт, — прошептал мне на ухо Плотников, — плохо.

— Нормально, — отвечал я ему, — видео и фото они всё равно просмотрели.

— Сторона защиты, — вмешался в нашу беседу Ковтун, — вы готовы к допросу свидетелей.

— Да, Ваша Честь, — Плотников встал со своего места, — их явка обеспечена. Прошу начать с Шкловой О.Г.

— Пригласите свидетеля. — обратился председательствующий к секретарю.

После того, как Шклова была приглашена в зал, суд удостоверил её личность, разъяснил все права и обязанности, сделав акцент на ответственности за дачу заведомо ложных показаний. А потом наступил час славы адвоката Плотникова Владимира Владимировича, надо сказать, он воспользовался им на все сто.

В течение следующих 40 минут он подробно расспрашивал Шклову о том, как прошло празднование день рождения её дочери Насти, сколько раз она видела Фёдорова, где он находился в это время, сколько в это время было времени. Свидетельница отвечала очень подробно (излишне, через чур излишне) из-за чего суд раз десять прерывал её и делал замечания по поводу того, что ответы Шкловой уходят далеко в сторону от заданного вопроса. При даче ответов, Ольга постоянно обращалась к фотографиям, которые были у неё в руках, с их помощью она уточняла все детали, поэтому её ответы были очень конкретны. Было видно, как Владимир Владимирович упивался этим допросом. К его удовольствию в зале находилась госпожа Фёдорова, которая опоздала на суд и зашла в зал после перерыва. Результата этого допроса — мрачные и недовольные лица прокурора и судей. Лучезарная улыбка Плотникова позволяла видеть чётко этот контраст.

Сапун, как и суд, практически не задавали вопросов Шкловой: они ограничились вопросами о том, говорила ли она правду и понятна ли ей ответственность за дачу заведомо ложных показаний.

Затем мы перешли к допросу Григория Иванова. Начальник службы безопасности торгового центра спокойно выдержал всю процедуру подготовки к допросу, а затем был передан в руки Плотникова.

На вопросы моего коллеги Иванов подробно рассказал, что он работает в должности начальника службы безопасности уже 6 лет, с момента открытия торгового центра. В его обязанности входит обеспечение безопасности здания и находящихся в нём людей. Для этого здание оборудовано системой видеонаблюдения, которая фиксирует всё как внутри здания и его помещениях, так и снаружи (в том числе и парковки). Происшествий практически не случается, но в связи с тем, что периодически возникают кражи из магазинов, конфликты между посетителями, имеется договорённость с сотрудниками полиции о сохранении всех видео хотя бы за месяц.

— Сохранились ли записи за 28.06.2019 года? — задал вопрос Плотников.

— Не все, далеко не все. Слишком много времени прошло.

— В связи с чем вы стали интересоваться записями за указанный день?

— Ко мне обратился адвокат Талызин. Его интересовал именно этот день. — действительно, чтобы у Самсонова не возникало проблем, я выдал ему адвокатский запрос. Насколько я помню, он был датирован ноябрём или декабрём 2019 года.

— Он лично приходил к вам?

— Нет, кто-то из его помощников. Но запрос был оформлен надлежащим образом.

— Как вы поступили? — продолжал расспросы Плотников.

— Я? — переспросил Иванов. — Когда мне передали запрос, я сразу же сказал, что на проверку информации потребуется время. Также я предупредил, что видеозаписей за 28.06.2019 года может и не сохраниться. Мне необходимо было их проверить.

— И что?

— Где-то через неделю, после просмотра данных, я обнаружил, что часть записей сохранилась на сервере: записи с нескольких камер подземной парковки и парковки около здания. Кроме того, имелись записи с камер первого этажа. Я позвонил помощнику адвоката Талызина и сообщил ему об этом. Он попросил разрешения просмотреть эти видео.

— Он обнаружил на них что-то интересующее его?

— Как я понял, да. После того, как он закончил, он попросил сделать копии записей с камер на уличной парковке.

— Что на них было?

— Автомобили, которые приезжали и уезжали. Если необходимо я могу предоставить эти видео, они у меня с собой.

— Об этом позднее. Вы сами просматривали видео?

— Да. Помощника адвоката заинтересовал автомобиль марки Mercedes-Benz Maybach Exelero. Я сам видел, что данный автомобиль находился на парковке с 10.24 до 11.42 и с 13.53. до 14.41. Правда, не сохранились записи, позволявшие бы определить, когда он был припаркован, и когда уехал. Предыдущие и последующие ролики не сохранились.

— Помощника адвоката интересовал регистрационный номер автомобиля?

— Да. Для него мы даже вырезали несколько кадров из ролика и увеличили их. Какой был номер, я не помню, но он совпадал с его данными.

— Как вы поступили дальше?

— По его просьбе я сохранил все записи за 28.06.2019 года, с разрешения руководства выдал ему их копии. Всё.

— Ваша честь, у меня больше нет вопросов.

— Государственный обвинитель. У вас есть вопросы? — обратился Ковтун с вопросом к Сапуну.

— Да, Ваша честь. — ответил прокурор и тут же начал. — Григорий Григорьевич, как вы объясните тот факт, что у вас сохранились именно те видеозаписи, которые заинтересовали адвоката?

— Не знаю, об этом необходимо спросить технику, компьютер. Я ничего специально не сохранял. — Иванов улыбнулся.

— Прекратите шутить. — взорвался Сапун. — Я требую от вас конкретного ответа.

— Я вам его и дал: «Не знаю».

— Правильно ли я понял, что по записям, о которых вы говорите, невозможно определить, когда интересующий всех автомобиль приехал и уехал?

— Да.

— Мог он находиться на парковке с 27.06.2019 года?

— Нет. Она открыта с 09.00 до 23.00, каждый день. После 23 часов она закрывается.

— То есть автомобиль мог оказаться на ней уже в 09 часов 28 июня?

— Да. — Иванов был краток.

— Также невозможно определить, когда он уехал?

— Всё правильно.

— На видеозаписях виден водитель?

— Нет, камеры зафиксировали припаркованный автомобиль и всё.

— В таком случае, — вкрадчиво обратился прокурор к свидетелю, — владельца автомобиля либо водителя ни одна из ваших камер не зафиксировала?

— Возможно, и фиксировала, но данные не сохранились.

— Мог человек приехать к зданию вашего торгового центра, припарковать автомобиль и уйти?

— Конечно. — спокойно отвечал Иванов.

— А потом прийти и забрать автомобиль?

— Мог.

— Значит, — Сапун сделал многозначительную паузу, — имеющиеся у вас записи с камер подтверждают нахождение на парковке лишь автомобиля, а не того, кто на нём приехал?

— Да.

— У меня больше нет вопросов. — заключил прокурор и с довольной улыбкой удобно уселся.

— Стороны, — обратился к нам председательствующий, — можно отпустить свидетеля?

Все ответили согласием, после чего Иванов был отпущен и покинул зал суда.

— Государственный обвинитель, — обратился к Сапуну председательствующий, — по настоящее время в судебное заседание не обеспечена явка свидетеля Костина. Ваше мнение по этому вопросу?

— Я продолжаю настаивать на том, что в его допросе нет необходимости.

— Сторона защиты, ваше мнение?

— Настаиваем на объявлении привода свидетеля в суд и допросе его. Ранее ходатайство об его допросе удовлетворено судом, оснований для отказа в допросе Костина не имеется. — в унисон отреагировали мы с Плотниковым. Фёдоров из «клетки» поддержал нас.

— Суд, совещаясь на месте, определил — объявить привод свидетеля Костина в следующее судебное заседание. — объявил председательствующий, после чего обратился лично к прокурору. — Юрий Кириллович, окажите содействие в этом вопросе. Мы не можем бесконечно собираться здесь и так долго рассматривать дело.

— Хорошо, Ваша Честь.

— Учитывая, что запланированное время проведения судебного заседания подходит к концу, судебная коллегия на месте определила — отложить рассмотрение настоящего дела до 09 часов 24.02.2020 года. — закончил Ковтун.

— Ваша Честь… — Плотников вскочил со своего места. — А как же…

— Владимир Владимирович, ваше ходатайство о назначении экспертизы будет рассмотрено в следующем судебном заседании.

Судьи удалились, Сапун также с недовольным видом покинул зал суда. Фёдорова тут же подскочила к нам.

— Это просто замечательно, Владимир Владимирович. — в восторге обратилась она к Плотникову. — Вы были просто восхитительны.

— Скажите спасибо моему коллеге, — хмуро ответил тот, кивнув в мою сторону, — это он обнаружил свидетелей.

— Благодарю и тебя, Вячеслав. — обратилась ко мне Кристина Фёдорова. — Значит, мы можем доказать, что мой сын невиновен?

— Постараемся, Криста, постараемся. — успокаивающим тоном ответил я ей.

— Где ты нашёл свидетелей? — задала Фёдорова вопрос, после чего осмотрелась вокруг и снизив громкость до шёпота спросила. — И сколько заплатил?

— Ты мне за это деньги платишь. Я просто знал, как и где искать. Денег я ни Шкловой, ни Иванову не платил. Всё, что они сказали, правда.

— Что вы планируете в следующем судебном заседании? — обратилась она к нам.

— Допросим Костина, а там видно будет. — спокойно ответил я.

— Его нашли?!

— Найдут.

— Вячеслав, почему ты уверен в этом?

— Я не хотел бы распространяться на эту тему. Костин должен быть доставлен в следующее судебное заседание, и мы допросим его. В зависимости от результатов будем определяться с дальнейшими действиями. — ответил я.

Не знаю, успокоил ли я Фёдорову, но обсудив ещё несколько вопросов, мы разошлись.

4

11 февраля 2020 года, задние следственного отдела по Октябрьскому округу, кабинет следователя.

Следователь Семёнов после разговора с Гофманом находился в угнетённом состоянии: его использовали, он же это проглядел. Его выставили дураком, простофилей. Об этом пока никто не знал, кроме его друга, но удар по самолюбию Олег получил сильный. Вчера и сегодня он думал о произошедшем, анализировал, вспоминал содержание разговора с Фирсовым, искал причину. Самоанализу и самобичеванию Семёнов предавался не часто, поэтому это требовало от него значительных усилий и времени. Указанная гамма чувств касалась лишь самого следователя, судьба Степана Фёдорова его не волновала. Тот факт, что большинство доказательств его вины были сфальсифицированы им же самим, Семёнова не трогало. У него имелась уверенность в своей правоте, больше ничего не требовалось. Но Фирсов! Фирсов, который его обманул, должен понести наказание. Встречу с ним, будучи в расстроенных чувствах, Семёнов назначил ещё вчера. Сейчас он сидел в кабинете и ждал, ощущая себя мечом правосудия в руках богини Фемиды.

Фирсов, необходимо отметить, пришёл вовремя. Как всегда, без стука он вошёл в кабинет следователя и, сразу пройдя к столу, уселся на стул напротив Семёнова. При входе он в качестве приветствия кивнул Семёнову, так как знал, что рукопожатия не дождётся.

— Привет, зачем звал? — не стал откладывать в долгий ящик Фирсов.

— Зачем? — переспросил следователь и сам ответил. — Имеется причина для беседы с тобой.

— Какая? — несколько удивлённо спросил оперуполномоченный. — Я сейчас не осуществляю сопровождение ни по одному из твоих дел.

— Я хотел бы услышать от тебя, зачем ты подсунул мне Фёдорова в дело об убийстве Костомарова.

— Имелись основания подозревать его в причастности к убийству. Я же тебе рассказывал. Ты сам разговаривал со свидетелем. С этим, как его, — Фирсов сделал вид, что задумался, — Костиным.

— Вот это мне и интересно. После беседы со мной Костина никто не видел, допросить его больше никто не смог. Ты же мне представил его как ключевую фигуру, которая поможет вывести Фёдорова на чистую воду.

— И где я оказался неправ? Костин, насколько мне известно, оказался главным свидетелем по делу.

— Неправ ты оказался в том, что решил меня использовать для каких-то своих целей. Вот они меня и интересуют.

— Каких целей? О чём ты говоришь? — Фирсов умел прикидываться дурачком. — Не понимаю, о чём ты.

— Я говорю о том, что благодаря тебе Костин сообщил всем о том, что Фёдоров был единственным посетителем Костомарова, а также о том, что между ними имелся конфликт. Благодаря этому, «золотой мальчик» стал главным подозреваемым, а затем и обвиняемым.

— В чём же я неправ? — с удивлённым видом спросил Фирсов.

— В том, что вся исходная информация, которую ты мне сообщил, полная туфта. — повысил голос Семёнов, закипая.

— Ты ошибаешься.

— Ошибаюсь?! — Семёнов взорвался. — Хорошо. Итак, ты привёл мне Костина, который сообщил всё, что мне было необходимо — он указывал на Фёдорова, как на убийцу, разве что прямо не говорил об этом! Он подтвердил это в ходе допроса, я сам его допрашивал. — тут Семёнов на секунду замялся. — Затем ты сообщил мне данные свидетельницы, соседки Костомарова, которая с твоих слов видела Фёдорова в день убийства у дома убиенного. И с ней я тоже разговаривал сам, она, конечно, сообщила информацию не так как ты, но я решил и эту проблему. Каждый из этих свидетелей по отдельности ничего не значил. Но вместе они создавали картину, которая позволила мне без сомнений отправить Фёдорова за решётку. — пока следователь говорил, речь его становилась более спокойной, как и тон. — теперь я понимаю, что и Селемякина, и Костин ничего не знали. Значит, ты использовал меня. Для чего? И почему Фёдоров?

— Олег, ты в своём уме? Ты же сам их допрашивал.

— Фирсов, прекрати! Меня не интересуют ни твои оправдания, хотя ты этим заниматься и не будешь. Я хочу знать, зачем и почему именно Фёдоров!

— Почему он? — спокойно переспросил оперуполномоченный и решив видимо расставить точки на i, продолжил — Фамилия его понравилась. Или не понравилась, какая разница. С такими как ты можно любого в тюрьму отправить.

— Что?! — Семёнов вскочил из-за стола. — И это мне говоришь ты? Ты?!!! На тебе клейма ставить негде! Скольких ты отмазал?! Десятки или сотни преступников?!

— Ну и что? Зато я не отправлял в тюрьму невиновных.

— А я значит отправлял?!!!

— Конечно. И, кстати, Фёдоров в их число входит.

— То есть он у нас невиновный.

— Точно я этого не знаю, хотя это и не имеет никакого значения, но в настоящее время он в тюрьме только из-за тебя.

— Ты так и не ответил, зачем тебе всё это нужно было. — Семёнов был взбешён, но держал себя в руках. Пока.

— А затем, что я привык зарабатывать деньги. И ты мне помог очень хорошо заработать. Ты так самовлюблён, так любишь говорить о Законе, что сам забыл, когда перешёл черту и присоединился к нам грешным. — Фирсов улыбнулся. — Я это использовал. Тебе, Олег, ведь что надо было? Подозреваемый. Ты его получил. Дальше мне ничего делать не пришлось, ты сосредоточился на нём, подогнал или создал под этого подозреваемого нужные доказательства. Всё, дело ушло в суд.

— А как же Костин? Его объяснения?

— Они правдивы, только ты сам вычеркнул из списка подозреваемых всех, кроме него. Я тебе всё честно сообщил, помнишь? — оперуполномоченный внимательно посмотрел на Семёнова и не дожидаясь ответа, продолжил. — Ты же решил, что сам являешься Законом, сам можешь определять, кто виновен, а кто нет. Вот и результат. Уверен, и бедную старушку Селемякину ты допросил так, как это нужно было тебе. Заметь тебе, а не твоему почитаемому Закону. Кстати, бабулька ничего не знала.

— Тебе конец, я сдам тебя.

— С себя начни, Олежка. — тон Фирсова стал снисходительным. — Я нигде не засветился, всех допрашивал ты, и только ты. Ты фальсифицировал доказательства. Даже Серёжку Гофмана подставил. Вот, кто действительно пострадает ни за что.

— Уже знаешь? — хмуро спросил следователь.

— Все знают.

— Хорошо, ты расписал, какой я всё-таки лопух, но так и не ответил, зачем тебе всё это нужно было.

— Я же ответил — деньги. Все те, кто не попал в твой список подозреваемых, извини, — Фирсов саркастически улыбнулся, — кого ты исключил из этого списка, хорошо мне заплатили.

— Банальный шантаж?

— Называй это как хочешь. В любом случае, благодаря тебе, мой кошелёк пополнился.

— И они заплатили?

— Ещё как! — с довольным видом воскликнул Фирсов. — Как миленькие! Мало того, если ты помнишь, в число клиентов Костомарова входили достаточно высокопоставленные лица, уверен они не забудут меня после ухода на пенсию.

— А если всё измениться? И им придётся отвечать на неудобные вопросы? — в голосе Семёнова прозвучали стальные нотки.

— Все претензии будут обращены в твой адрес. Я не сомневаюсь, если ты начнёшь копать не в том направлении, твой же начальник тебе со свету сживёт. Ты потерял главное — время. Все они осведомлены о рисках. Это тогда, когда я к тебе Костина приволок, ты мог, используя фактор неожиданности, что-то сделать. Сейчас — дудки. Так что смирись и прими лавры неудачника.

— А ты порядочная скотина, Фирсов. Не боишься?

— Чего?

— Что однажды тебя настигнет кара, тогда вспомнишь обо всём, что натворил.

— Если ты подразумеваешь ответственность, — с весёлой усмешкой отреагировал Фирсов, — ту ответственность, которая предусмотрена законом, то мне бояться нечего. Особенно в этом деле. Все возможные законы нарушил только ты, я же бедный и исполнительный оперуполномоченный представил тебе информацию, сведения, которые ты вывернул, заставил свидетелей лгать, эксперта — сфальсифицировать заключение. Не удивлюсь, если Фёдорова оправдают, тебя могут и к уголовной ответственности привлечь. Этого ты боишься больше всего, так как твоё самолюбие не позволяет даже допустить мысли о том, что Закон, — последнее слова Фирсов произнёс с теми интонациями, с которыми их произносил сам следователь, только в его устах это прозвучало издевательски — твой почитаемый Закон, сам же тебя и покарает. Уверен, оставшись на свободе ты дашь волю зелёному змею, которого ты пытаешься сдерживать и в скором времени превратишься в забулдыгу. Дальше — сдохнешь где-нибудь либо от болезни, либо ещё от чего.

— Сволочь! — гнев Семёнова вырвался наружу, как он себя не сдерживал. — Ты забываешь о том, что я могу использовать вторые объяснения Костина, которые ты мне тогда отдал.

— Вперёд. — спокойно ответил оперуполномоченный. — Если обратишь внимание, в объяснениях стоит разное время: господин Костин дважды сообщал мне одно и тоже, только подробности разные. Я его слова фиксировал дважды, поэтому и принёс тебе оба текста. А ты, такой нехороший, — с усмешкой произнёс он, — скрыл одно объяснение и не выяснил в ходе допроса свидетеля Костина, почему различается количество лиц, которые были вхожи к Костомарову. А, может быть, специально не сделал этого.

— То есть ты обставил меня по всем статьям?!

— Думаю, да. — Фирсов так и лучился самодовольством.

— Хорошо, — голос Семёнова был спокоен, — что ты будешь делать, если Фёдорова оправдают? В этом случае дело вернётся к нам, в следственный отдел, и тогда всё, вернее всех, кого ты так тщательно скрывал, выплывут наружу. Не спросят с тебя?

— Вряд ли. Я никому гарантий не давал. Да и не до меня им будет, если такое начнётся. Ладно, Олег, оставляю тебя с твоими переживаниями, осознанием своей глупости. — Фирсов встал, сделал шутовской поклон и с довольной улыбкой удалился из кабинета.

Семёнова разговор вымотал, в голове творилось чёрт знает что: обставил его Фирсов, обставил. Следователь пока не понимал на кого больше злиться: на себя, за то, что допустил такое или на Фирсова, который слишком хорошо провёл свою комбинацию. Встав, подойдя к сейфу, Олег Александрович достал бутылку виски и стакан, после чего в течение пятнадцати минут со спринтерской скоростью ополовинил её, не ощущая вкуса напитка. Спиртное сейчас было ему необходимо. Пока тепло постепенно разливалось по его телу, Семёнов сосредоточенно думал, периодически обновляя сигарету. Курил он одну за другой. Примерно через полчаса, он взял телефон и после долгих поисков набрал номер телефона человека, с которым разговаривать никогда не хотел, хотя испытывал к нему двойственные чувства.

— Вячеслав Иванович? — спросил следователь после того, как трубку на том конце подняли, и тут же представился, — Следователь Семёнов беспокоит.

— Добрый вечер, — прозвучало в ответ, — чем обязан?

— Я хотел бы с вами встретиться, чтобы сообщить вам некоторую информацию по поводу убийства Костомарова.

— Олег Александрович, вы уверены в этом? — голос Талызина выдал его удивление. — Номером телефона не ошиблись?

— Нет, Вячеслав Иванович, не ошибся. Когда и где мы можем встретиться?

— Так, — Талызин задумался, — давайте завтра…..

5

Встречу с Зеляниной я не планировал, не видел в ней необходимости. Тот факт, что она была наркоманкой со стажем, вызывал у меня сомнения в полезности любой информации, которую бы она сообщила, с точки зрения возможности её реализации в ходе судебного разбирательства. Меня удивляло, почему следователи её не допрашивали, установление круга общения потерпевшего и допрос этих лиц входит в методику расследования. Зелянина являлась любовницей Костомарова, значит, обладала либо должна была обладать интересными сведениями, в том числе о взаимоотношениях с Фёдоровым (если верить показаниям Костина об их тесном общении). Неоднократно всё взвесив и оценив, я всё-таки решил ей навестить. Звонки на номер телефона, который мне любезно предоставил Самсонов, ни к чему не привели, поэтому я решил приехать к Зеляниной без приглашения, наудачу.

Со слов Самсонова мне было известно, что Ирина Зелянина — сирота, её родители умерли около года назад. Сейчас ей 18 лет, около года она находилась под опекой бабушки. В этот период она и подсела на наркотики, плотно сидела на «синтетике». Учитывая данное обстоятельство, я сомневался в том, что у Зеляниной сохранились здравый рассудок и способность рассуждать. Проживала она в небольшом частном доме практически в центре Николаевска, улица Жукова, д. 18, который достался ей по наследству. Всё остальное: квартиру и машину, также перешедшие ей от родителей, она уже пустила по ветру сразу после наступления совершеннолетия.

Когда я подъехал к дому Ирины, то обнаружил, что жилым это строение назвать вряд ли можно: сам дом покосившийся, в некоторых оконных проёмах отсутствовали стекла, впрочем, как и входная дверь, крыша во многих местах была повреждена, крыльцо отсутствовало, впрочем, как и калитка. Внутренний двор был захламлён и неухожен. Подойдя к дверному проёму, где должна была находиться входная дверь, я громко постучал о косяк, пытаясь привлечь чьё-либо внимание. Никакой реакции. Повторив эту процедуру и чуть не повредив руку, я прошёл внутрь дома. В этом одноэтажном строении имелось, судя по количеству дверей, три комнаты. Последовательно постучав во все три и не получив ответа, я стал обходить их. В первой никого не было, неудивительно, так как по её виду она являлась нежилой. Во второй я всё-таки обнаружил признаки жизни — прямо у порога на полу лежала девушка. Подойдя к ней и пощупав пульс, я удостоверился в том, что она жива, а также понял, что передо мной госпожа Зелянина. Её фотографию мне показывал Самсонов. В комнате был кавардак: всё разбросано, мебель частично повреждена, частично разбросана. У окна на столе стоял электрический чайник и небольшая электрическая плита, вероятно, Зелянина использовала комнату и как кухню, и как жилую.

Подняв Ирину на руки и положив её на стоявший рядом диван (никакой реакции с её стороны не поступило), я похлопал её по щекам, а когда это ни к чему не привело брызнул ей на лицо немного воды, которую взял из бутылки, стоявшей на столе. Зелянина сначала застонала, а затем открыла глаза. Её глаза сказали мне многое: в них была и тоска, и боль, и безысходность. Именно этого я и боялся. Наркоманы не пугают меня и не вызывают жалости, в большей своей части они безвредны. Они вызывают у меня чувства тоски и полного бессилия, так как помочь им практически невозможно, смерть ходит вокруг них и самостоятельно избирает способ, как убить: передозировка, заражение смертельной болезнью или тому подобное. И никто, чёрт возьми, никто ничего сделать не может.

Видя состояние Зеляниной, я сходил к столу, налил чайник и включил его, после чего принёс ей стакан воды. Оставив её одну, я дошёл до машины, взял из бардачка упаковку обезболивающих таблеток и несколько одноразовых пакетиков с кофе. Со всем этим я вернулся в дом. С Зеляниной мы пока не обменялись и словом: я, дождавшись готовности воды в чайнике (удивительно, но электричество отключено не было), сделал ей кофе, затем дал ей две таблетки, которые она молча приняла, запив водой. После этого она тяжело села, прислонившись к спинке дивана. Ирина равнодушно приняла чашу с кофе, которую я ей передал, поэтому решил, что можно попробовать начать беседу.

— Ирина, здравствуйте. Меня зовут Вячеслав Талызин. Я адвокат. — я старался говорить медленно. — Вы понимаете меня?

Зелянина в ответ лишь кивнула головой.

— Хорошо. Мне необходимо переговорить с вами, но, если вы откажетесь, я уйду. Вы ответите на мои вопросы? — снова утвердительный кивок.

— Ирина, меня интересует ваш друг Илья Костомаров. Вы согласны поговорить о нём?

— Д-да. — после продолжительного молчания и с явным трудом произнесла Зелянина.

— Хорошо. — я старался говорить тихо, спокойно, чтобы не провоцировать её. — Вам известно, что он мёртв?

— Да, туда ему и дорога. — прозвучал жёсткий ответ.

— Он вас обидел?

— Что я получу за наш разговор? — вдруг спросила Зелянина, видимо, приходя в себя.

— Что Вы хотите?

— Деньги.

— Нет. — тут я подпустил металла в голос. — Не спонсирую приобретение наркотиков. Но могу помочь.

— Как?

— Организовать частную клинику.

— У меня нет денег.

— Всё решаемо.

— Договорились. Когда ты сможешь это сделать? — Зелянина обозначила, что мы будем общаться на «ты». Меня это устраивало.

— После нашего с тобой разговора.

— Договорились. — безэмоционально отреагировала она. — Он меня не обидел, он меня просто использовал, как вещь, говорящую и живую куклу. Я за это получала от него наркотики. Он не был мне ни другом, ни любовником. Я — вещь, он — хозяин. Хорошо, что он сдох. Спасибо тому, кто это сделал.

— Вам что-либо известно об убийстве?

— Нет. В тот день я у него не была. Вернее, когда я подошла к его дому, там уже была полиция. Я ушла.

— У Ильи были враги?

— Да. Много. Он же не человек, он тварь. Сосущая деньги. Долгов не допускал, а если они возникали, то должник становился рабом. Вещью. — Зелянина повторялась.

— С тобой также произошло?

— Да.

— Ты часто бывала в квартире Костомарова?

— Иногда часто, иногда редко. Всё зависело от его желания играть со мной. Или я сама приходила к нему, умоляя дать дозу. Ох. — её лицо исказила гримаса боли. — Может денег дашь на дозу?

— Денег не дам. В квартире Костомарова ты встречалась с этим человеком? — я протянул ей фотографию Степана Фёдорова.

— Нет. — ответила она, мельком взглянув на фото. — Кто это?

— Степан Фёдоров. Он осуждён за убийство Ильи.

— Да? Значит это хороший человек. Я его с Костомаровым не видела. Но слышала о нём. Костомаров хвалился, что это его лучший клиент. Значит, богатый.

— Илья ничего не говорил о том, что у него есть проблемы с ним? Может конфликт какой?

— Наоборот. Он о нём всегда с удовольствием рассказывал, хвалился тем, что этот Фёдоров платит много, денег не жалеет.

— Понял. — я решил сменить тему. — А Турчинова ты знаешь? Сергея Витальевича?

— Дядю Серёжу? — переспросила Зелянина. — Конечно. Он часто бывал у Костомарова, хотя не наркоман. Дела у них какие-то были общие. Я за день до убийства видела его у Ильи, они ещё какой-то нож странный обсуждали.

— Какой нож? — я встрепенулся. — Не этот? — и протянул фотографию кортика.

— Ага. Этот.

— Что они говорили о ноже? — мне было без разницы, как правильно следует называть орудие убийства. Главное — информация!

— Дядя Серёжа принёс его и сказал Костомарову, что его необходимо передать этому, богатенькому, Фёдорову. Сказал, что Фёдоров обрадуется.

— Турчинов не говорил, почему он сам не передал нож?

— Нет. Костомаров его ещё все время спрашивал, дорогой ли он.

— Костомаров должен был его продать? За сколько?

— Этого не знаю, но нож точно должен был попасть к Фёдорову.

— Они не обсуждали, когда это должно было произойти.

— Вроде, нет. — Ирина задумалась или просто выключилась из разговора. — Хотя…. Дядя Серёжа сказал, что хорошо бы отдать нож на следующий день.

— В день смерти Костомарова?

— Получается, да.

— А почему ты называешь Турчинова дядей Серёжей? Давно знаешь его? — сменил я тему.

— Он добрый, жалел меня. Даже Костомарова ругал за то, как он со мной обращается. Один раз в частную клинику меня поместил, я после этого три месяца «чистая» ходила.

— Ты познакомилась с ним у Ильи?

— Да.

— Знаком ли тебе Игорь Костин?

— Игорёк? Знаком.

— Часто он бывал у Ильи?

— Часто. Он такая же вещь, как и я. Только в постели он Костомарову нужен не был.

— Из-за его показаний отправили в тюрьму моего клиента. Скажи, кто был вхож в квартиру Ильи?

— Многие. — Зелянина стала выглядеть лучше, но я понимал, что это ненадолго. — К нему, в основном, заходили богатые клиенты, те, у кого были хорошие деньги. Или большие люди.

— Знаешь кого?

— Некоторых. Как на счёт клиники?

— Сейчас решим, отдохни пока.

Я взял телефон и набрал Самсонова — у него имелись связи, у меня деньги. Фёдор Петрович не стал меня ни о чём расспрашивать (вот что значит, старая школа). Обсудив с ним некоторые детали, я отключил телефон.

— Я думаю, через полчаса за тобой приедут. — обратился я к Зеляниной и увидел, что её стал бить озноб. — Эй, красавица, потерпи немного. — Я взял с пола одеяло (далеко не первой свежести) и укутал девушку. — не отключайся, потерпи.

— Х-х-хорошо.

— Так кого ты знаешь?

— По именам никого. В интернете многих видела. Это шишки из администрации, какие-то полицейский, то ли генералы, то ли полковники.

— Как же ты среди них Фёдорова не видела? — я спросил об этом, так как Ирина опознала моего клиента только по фотографии.

— Не знаю. Не видела я его по телевизору. У Костомарова видела, по телевизору — нет! — голос Зеляниной стал срываться на крик. — Плохо мне, адвокат!

Я не стал больше мучать девочку, в течение следующего получаса я пытался её успокоить, выполнял любые её прихоти, дважды на руках отнёс в туалет, чтобы она могла реализовать рвотный рефлекс. Я не склонен к состраданию, но, думаю, Ирина заслужила полчаса моего внимания. Когда два специалиста в белых халатах зашли в дом, я передал Зелянину в их руки. Самсонов уже, оказывается, всё решил. Мне передали реквизиты счёта и назвали сумму, которая подлежала переводу. Я мог себе позволить толику благотворительности, а Ирина за представленную информацию заслужила хорошего отношения и помощи. На месте я договорился в врачом, чтобы девочку никто не беспокоил, передал ему свой контактный телефон для связи.

Когда они уехали, я вышел на улицу, закурил. В деле появилась интересная деталь. Оглянувшись вокруг и вновь обратив внимание на отсутствие входной двери в дом, я позвонил Самсонову и попросил сделать что-нибудь с домом. Красть из него, конечно, было нечего. Но жилище Ирины могло превратиться в ночлежку для бомжей, что не обрадовало бы её по возвращении. Ничего, все расходы я компенсирую, думаю, мать Фёдорова их оплатит. Если же нет, то ничего страшного, иногда можно позволить себе потратить деньги просто так, на хорошее дело. Мои размышления прервал звонок с неизвестного мне номера. Когда я ответил, то услышал:

— Вячеслав Иванович? — спросил неизвестный, который тут же представился, — следователь Семёнов беспокоит.

— Добрый вечер, — я постарался скрыть удивление в голосе. От него я звонка точно не ожидал, — чем обязан?

— Я хотел бы с вами встретиться, чтобы сообщить вам некоторую информацию по поводу убийства Костомарова.

— Олег Александрович, вы уверены в этом? — моё удивление только возросло. — Номером телефона не ошиблись?

— Нет, Вячеслав Иванович, не ошибся. Когда и где мы можем встретиться?

— Так, — прикинул я, — давайте завтра…..

6

Давно, ещё со дня встречи с Лёнечкой я запланировал встречу с Турчиновым. Данный персонаж меня очень заинтересовал, изучению его личности я посвятил значительное время. Дальнейшие события укрепили моё убеждение в том, что он если не замешан в этом деле, то очень хорошо осведомлён о нём. Я не хотел показывать свой интерес к нему Кристине Фёдоровой, это могло привести к недоразумениям. Роль Турчинова в этом деле была непонятна, и, хотя для моего клиента это ничего не меняло, я из чистого любопытства (есть за мной такой грешок) решил нашу встречу организовать. Сделать это оказалось не так уж и сложно. Ещё с советских времён или из-за особенностей российской действительности руководство любой крупной организации, будь то завод либо торговый центр, предусматривало встречи с гражданами. Для чего это необходимо, мне непонятно. Но это позволило мне записаться на приём к директору завода Турчинову Сергею Витальевичу. Секретарь, принимавший звонки, поинтересовался лишь моим именем и темой беседы (я сослался на личный вопросы). В итоге 26 февраля в 10 часов я стоял на проходной и ждал, пока мне выпишут пропуск. Получив пластиковую карточку, я в сопровождении охранника прошёл в административное здание, где он меня оставил на втором этаже, в небольшом фойе. Кроме меня, желающих пообщаться с Турчиновым, не наблюдалось. Минут через десять ко мне вышел секретарь, который проводил меня в кабинет своего начальника. Тот уже был на месте. Необходимо отдать должное Сергею Витальевичу, он соизволил подняться, пройти ко мне на встречу и после того, как мы оба представились, пожать мне руку. Рукопожатие у него было крепким, взгляд цепким. Сам высокий, спортивной внешности, с располагающим лицом. Кабинет Турчинова меня не восхитил и не удивил: слишком всё функционально, в помещении отсутствовал отпечаток его личности. Уверен, что всю мебель (под старину, оттенков чёрного дерева) и её расстановку организовал кто-то из подчинённых, сам Турчинов к этому руку не прикладывал.

После того, как мой сопровождающий удалился, Сергей Витальевич предложил мне сесть в кресло, стоявшее напротив его стола, сам же занял своё место за тем же столом, напротив меня. Я не торопился начинать разговор, внимательно его разглядывая. Турчинов также не стремился к началу беседы. Молчание наше длилось около 5 минут, после чего Сергей Витальевич, видимо, вспомнив о том, что он хозяин, начал:

— Вячеслав Иванович, что вас привело ко мне? — он поднял руку, увидев, что я собираюсь отвечать, чем прервал меня. — Чтобы вы не лишний раз не прибегали к лжи, сразу скажу, мне известно кто вы, а также известно, что занимаетесь делом Степана Фёдорова. Уверен, это и привело вас ко мне? Подозреваете меня в чём-то?

— Что ж, замечательно, — начал я, — не придётся затягивать начало серьёзной беседы. Не будем ходить вокруг. Да, я пришёл к вам в связи с делом Фёдорова, думаю, вы сможете прояснить некоторые аспекты этого дела.

— Я? — удивление Турчинова не выглядело натуральным. — Каким образом? И почему вы не обратились к Кристине Фёдоровой? Она бы нашу встречу организовала намного быстрее. Не серьёзно как-то — известный адвокат и приходит ко мне как проситель. Думаю, многие добиваются встречи с вами. Я сам, в своё время, пытался предложить вам работу, но не смог добиться даже телефонного разговора с вами.

— Если вы наводили обо мне справки, то вам известно, что я не люблю работать. Давайте вернёмся к теме разговора, имеет ли смысл вообще задавать вам вопросы?

— Хм, если честно, я не вижу необходимости что-то вам сообщать.

— Даже если спасёт Фёдорова от тюрьмы?

— Вячеслав Иванович, — улыбнулся Турчинов, — я внимательно слежу за ходом процесса. Проведённая вами работа позволяет сделать однозначный вывод — освобождение Степана дело одного-двух судебных заседаний. То есть ваши изыскания фактически уже никому не нужны.

— Уверены в этом?

— Думаю, что да.

— Жаль. Дело в том, что в деле господина Фёдорова не всё так очевидно. Не забывайте, если его оправдают, то следствию понадобится новый подозреваемый.

— У вас есть кто-то на примете?

— Есть.

— Это как-то затрагивает меня? — Турчинов заинтересованно посмотрел на меня.

— В какой-то мере.

— Вы умеете заинтриговать. — задумчиво произнёс мой собеседник и после минутного раздумья продолжил. — Хорошо. Я согласен, но при одном условии — я поделюсь с вами информацией только в обмен на вашу. Если вы чем-то меня удивите либо сообщите что-то новое, в ответ я раскрою свои сведения. Идёт?

— Идёт. Но меня интересует не это, мне необходимо лишь подтвердить либо опровергнуть мои предположения и умозаключения.

— Да? Ещё проще. Начнём? — Турчинов выжидательно уставился на меня.

— Хорошо. Скажите, известно ли госпоже Фёдоровой, а также органам предварительного следствия и суду то обстоятельство, что вы являетесь владельцем орудия убийства, фигурирующего в деле об убийстве Костомарова. Кортик, которым он убит, длительное время находился в вашем владении.

— А вы действительно хороши. Сами докопались или кто-то подсказал?

— Сам.

— Нет. Им ничего не известно, но за обладание данной информацией я разрешаю вам вопрос, на который отвечу.

— Зачем вы скрыли это обстоятельство и зачем поручили Фирсову помочь вам в этом? Ведь именно он помог вам, больше некому.

— Вячеслав Иванович, — Турчинов посмотрел на меня с каким-то странным выражением на лице (то ли печаль, то ли разочарование), — раскрывать тот факт, что я являлся владельцем орудия убийства, мне невыгодно. Это плохо повлияло бы на мой бизнес: привлекло ненужное внимание, привело бы к ненужным подозрениям. Кортик выбыл из моего владения до убийства, к убийству я не причастен. Что касается Фирсова, то да, не скрою, я попросил его не акцентировать внимание на клинке.

— А вы понимаете, что, кроме этого, он ещё исключил из поля зрения следствия других подозреваемых, оставив единственного — Степана Фёдорова.

— Можете мне поверить, такого я ему не поручал, это не в моих интересах.

— Ладно, ответ я получил, следуем дальше. — я даже позволил себе развалиться на кресле, так как разговор пошёл так, как мне нужно. — А известно ли кому-либо о том, что вы сами передали кортик Костомарову?

— Ух ты, и это узнали! Наверное, от Зеляниной? — поинтересовался Турчинов и, не дожидаясь ответа, продолжил. — Бедная девочка. Что ж, она сказала вам правду. Кортик я передал Костомарову и произошло это 27 июня. На следующий день произошло убийство.

— Да, но сделали вы это для того, чтобы клинок получил Степан Фёдоров. Зачем?

— Зачем? Для этого имелись причины.

— Если я эти причины раскрою, вы откровенно ответите на все остальные вопросы?

— Судя по вашей информированности, мне не имеет смысла что-то скрывать. Итак?

— Прежде чем ответить, мне необходимо окунуться в историю. Как вам известно, Степан Фёдоров является сыном известного в 90-е годы ХХ века предпринимателя Ивана Фёдорова, который до этого долгое время являлся партийной бонзой города и региона. Последний вступил в брак с дочерью прокурора области — Петрова Виталия Игоревича. Уверен, именно Петров помог Фёдорову-старшему закрепиться в бизнесе. Но это лирика. В 1999 году Фёдоров-старший был убит. Его молодая жена с пасынком (первая супруга, дочь прокурора скончалась в 1994 году) выехали в Англию, где и находились до последнего времени. В это же время скончался от заболевания (или нет, никто не знает) Петров Виталий Игоревич.

— Хорошая история, но к чему вы это? — перебил меня собеседник.

— Я сейчас объясню. Как оказалось, на момент смерти прокурора, у него оставался несовершеннолетний сын, которого он воспитывал один. На момент смерти, ребёнку было около 14–15 лет. Бедного мальчика после смерти отца при отсутствии близких родственников поместили в детский дом, где он закончил обучение. Всё это вам прекрасно известно, так как именно вы — сын Петрова Виталия Игоревича. Фамилию вы изменили сразу же после достижения совершеннолетия, что отражено в актах записи гражданского состояния (я не поленился съездить в ЗАГС и получить соответствующие выписки). Таким образом, вы являетесь дядей Фёдорова-младшего.

— Те, кто называют вас лентяем, допускают очень серьёзную ошибку. Вы хорошо поработали, может ещё чего узнали?

— Вновь избранная вами фамилия, девичья фамилия матери.

— И всё?

— Нет. Дело в том, что ещё в Советские времена ваш дед был награждён кортиком (архивы прокуратуры тоже предоставляют информацию), который хранился в семье. Дальше — предположения. Это именно тот кортик, который вы приобрели в 2010 году, который затем передали Костомарову и которым он был убит. Незаконченная гравировка, которая расценивалась следователями как незаконченная буква «Л», на самом деле, является попыткой изобразить заглавную прописную букву «П». По сути, их написание практически одинаково.

— Всё верно, я сам пытался её сделать, когда был ребёнком. Я ведь помню Степана, когда он был ещё малышом, даже качал его на руках. — в речи Турчинова появились сентиментальные нотки. — Он был замечательным малышом. А потом всё закончилось. Когда я попал в детский дом, я долго ждал и надеялся, что Фёдоровы заберут меня. Других родственников не имелось. Но этого не случилось. Когда я встретился со Степаном, он не узнал меня.

— А Кристина?

— Она тоже, последний раз мы виделись, когда я был ребёнком, а она молодой и достаточно ветренной особой.

— Всё-таки зачем вы отдали кортик Костомарову? Для передачи Степану? Не сходится, вы могли это сделать самостоятельно.

— Если честно, не знаю. Наверное, испугался.

— Чего?

— Того, что придётся признать наше родство, на котором я давно поставил крест. А больше — что буду неправильно понят, что меня воспримут как претендента на наследство Фёдорова. По сути, часть всего этого — Турчинов развёл руками, — должна принадлежать мне, уверен, именно такова была договорённость между моим отцом и старшим Фёдоровым. Но не сложилось.

— Позвольте не согласиться с вами, вы единственный наследник Степана, так как последний кровный родственник, который у него остался. Нарисовывается хороший мотив для того, чтобы отправить племянника в тюрьму. А там, как кривая заведёт. — я постарался улыбнуться как можно жёстче.

— Глупости, я ни в чём не нуждаюсь.

— То есть вы ни на что не претендуете?

— Нет. Я сам добился того, чего хотел. Имело смысл восстановить родственные связи, у Степана есть сейчас двоюродный брат и сестра. Думаю, когда его освободят, займусь этим.

— Вы так уверены в этом?

— Я слежу за ходом процесса, у меня нет сомнений в том, что вы припёрли суд к стенке.

— Хорошо, к этому мы вернёмся. Почему Костомаров не передал кортик Степану?

— Не знаю. Действительно, не знаю.

— Вы оговаривали какие-либо специальные условия?

— Нет. Он должен был передать его просто так, как подарок, случайно обнаруженный и ничего не стоящий сувенир.

— Костомаров мог выдвинуть и свои требования, учитывая его склонность к стяжательству.

— Не исключаю, но точно не с моей подачи.

— Вы определённый период времени работали со Степаном Фёдоровым, что вы можете сказать о характере своего племянника.

— Вячеслав Иванович, — с укором сказал Турчинов, — давайте родственные связи оставим в стороне. Что я могу сказать о характере Степана? — он сам задал вопрос и тут же ответил на него. — Умён, упорен, сообразителен. В общении приятен, не кичится своим положением. Как мне кажется, слаб, доказательство чему его наркотическая зависимость.

— Насколько она сильна?

— Достаточно, не смотря на отрицание им данного факта. Именно я познакомил его с Костомаровым, чтобы он, приобретая требуемые ему наркотики, не попал в неприятную историю. Кстати, Костомарова мне рекомендовал Фирсов.

— Кристина говорила мне о том, что Степан вспыльчив.

— Есть у него такое. — спокойно подтвердил Турчинов. — редко, но есть. При этом он не контролирует себя в такие моменты. Вспыхнуть может иногда даже без причины. Но быстро потухает.

— Думаете, он убил Костомарова?

— Зачем ему это делать? — вопросом на вопрос ответил Турчинов.

— Причин может быть множество, например, Костомаров потребовал у него денег за родовую реликвию. Вот и повод.

— Нет. — быстро сказал Турчинов, после чего продолжил. — Я уверен, что Степан не делал этого.

— Откуда такая уверенность?

— Не хотел бы говорить об этом.

— Вы были там в день убийства! — озарило меня.

— Хм..м. — Сергей Витальевич посмотрел на меня тяжёлым взглядом. — ваша сообразительность может завести слишком далеко. Чёрт с ним! Да, был. Эта скотина Костомаров позвонил мне 28.06.2019 года утром и сказал, что предыдущим вечером встречался со Степаном, и тот отказался принимать кортик моего отца. Я сразу заподозрил неладное, надавил на него и выяснил, что Костомаров вместо того, чтобы подарить клинок Степану, потребовал денег. И немалую сумму — 50000 долларов.

— Думаю, для вашего племянника это не проблема. — прокомментировал я.

— Да. Но его могло задеть, что единственная реликвия его деда продаётся ему также, как доза наркотика. Короче, Степан вспылил, отказался платить и потребовал отдать ему кортик.

— Не сомневаюсь, Костомаров отказался.

— Да, Илья Петрович очень любил деньги. В тот день Степан ушёл, поэтому я решил съездить к Костомарову и забрать клинок, чтобы самому передать его племяннику.

— И кого вы увидели, когда подъехали к дому? Я так понимаю, у вас есть кандидат в подозреваемые?

— К сожалению, есть. Я подъехал к дому после обеда, около 15.30–15.40. Когда подходил к подъезду, навстречу выскочила Ира Зелянина.

— Любовница Костомарова?

— Скорее вещь. — сухо ответил Турчинов. — Бедная девочка. Вид у неё был какой-то растрепанный, на одной из рук было что-то красное. Это я потом понял, что кровь. В этой руке..

— Левой или правой?

— Правой. Она держала телефон Костомарова, я видел его у него, там ещё чехол с какими-то птицами. Запоминающийся чехол. Я пытался остановить Ирину, схватил её за руку, но она вырвалась и убежала. Как оказалось (это я обнаружил впоследствии), она испачкала мой костюм кровью. Затем я прошёл в подъезд, подошёл к входной двери квартиры Ильи, она была приоткрыта. Я побоялся зайти внутрь, развернулся и ушёл.

— Позволю себе усомниться в последнем утверждении. Уверен, вы зашли в квартиру. — я продолжал давить, информация была ценной.

— Ладно, — Турчинов как-то обречённо махнул рукой, — да, зашёл и увидел труп Костомарова. В квартире я не задержался ни на минуту, сразу же ушёл.

— Вы обратили внимание, что Илья убит кортиком, вашим кортиком?

— Конечно же обратил! Это большая утрата. Но не забирать же мне его, это орудие убийства!

— Заподозрили Степана? — задал я неприятный вопрос.

— Сначала да, но потом понял, что это сделала Ирина. Костомаров издевался над ней, использовал её зависимость, пользовался как вещью. Кровь на руке и мобильный телефон Костомарова прямо указывали на её причастность.

— Чем вам так дорога эта девушка? Я знаю, что вы оплачивали её лечение в клинике.

— Всё-то вы знаете. Жалко мне её. Она, также как и я сирота, жизнь спустила её с небес в детстве. Помощи никакой, никто о ней не заботился, вот и опустилась, скатилась по наклонной.

— При желании вы могли бы стать таким же подозреваемым как Степан Фёдоров: отпечатки пальцев на двери, кровь убитого на одежде, время вашего нахождения у дома Костомарова совпадает с промежутком времени, когда, согласно заключению эксперта, он был убит.

— Всё верно. Я по настоящее время удивлён, почему отпечатки пальцев не идентифицировали, как мои, так и Зеляниной.

— Должны были?

— Мои? Без сомнений, я был без перчаток, также как и Зелянина.

— У вас сохранились предметы одежды, которые Ирина испачкала Вам кровью?

— Нет, выкинул. — спокойно прокомментировал мой собеседник.

— Всё из-за того, что следствие слишком сконцентрировалось на вашем племяннике?

— У вас ещё остались вопросы? — вопросом на вопрос ответил мой собеседник.

— Да. Костомаров знал о ваших родственных связях с Фёдоровыми? — я решил вычерпать этот котёл знаний до дна.

— Нет. — спокойно ответил Турчинов. — Я не объяснил ему причину необходимости передачи кортика.

— Итак, подозреваемых уже три: Степан Фёдоров, Ирина Зелянина, господин Турчинов, — начал я, как бы разговаривая сам с собой и одновременно следя за реакцией собеседника (ничего не дождался), — и куча неизвестных, отпечатки пальцев которых обнаружены в квартире убитого. Вы правы, — обратился я к Сергею Витальевичу, — Степана должны будут освободить.

— Надеюсь на это. Он не виновен.

— Возможно, возможно. — последние слова я произнёс в глубокой задумчивости, так как в голове появились мысли, которые требовали немедленного размышления и проработки.

Мы распрощались, и я направился к Самсонову.

7

Утром 24 февраля мы, то есть я, Плотников и Фёдорова, за 15 минут до судебного заседания, встретились в здании «Храма правосудия». Мачеха и одновременно мать моего клиента находилась в приподнятом настроении, так как при входе судебные приставы сообщили нам о том, что доставлен господин Костин. Тот самый Игорь Ильич Костин, который «похоронил» Степана. Плотников сразу же стал учить меня, как допрашивать этого свидетеля, какие вопросы задавать. Честно говоря, я его не слушал, так как всё, что мог сообщить Костин, мне было известно, в том числе и от следователя Семёнова, с которым я встретился на днях. Плотников и Фёдорова об этом проинформированы не были, поэтому оба находились в предвкушении. Правда, не знали в предвкушении чего.

Когда мы зашли в зал судебных заседаний, прокурор Сапун уже находился на своём месте, сосредоточенно что-то читал (ему имелось из чего выбирать, стол был завален документами). Дальше, как и всегда, все мы бессмысленно потратили 15 минут нашего времени: разъяснение прав, выяснение мелких процессуальных вопросов и т. п. После окончания этой утомительной процедуры, суд перешёл к тому, что больше всего интересовало стороны процесса.

— Обвинение, защита, — обратился к нам председательствующий, — в судебное заседание доставлен свидетель Костин. У стороны защиты имеются какие-либо ходатайства?

— Да, Ваша Честь, — тут же вскочил Плотников, — просим допросить данного свидетеля.

— Юрий Кириллович? — обратился судья к прокурору.

— Не возражаю.

— Пристав пригласите свидетеля. — продолжил Ковтун (можно подумать у принудительно доставленного в зал суда Костина был выбор).

Костин, которого ввели в зал суда, выглядел неплохо, учитывая тот факт, что являлся наркоманом. Зелянина, с которой я не так давно общался, находилась в более худшей физической форме. Затем мы опять окунулись в череду бессмысленных разъяснений прав и обязанностей, установление личности свидетеля и т. п. И, конечно, были разъяснены кары небесные за дачу заведомо ложных показаний. По окончании, началось самое интересное.

— Сторона защиты, начинайте допрос. — обратился к нам председательствующий.

— Спасибо, Ваша Честь. — мгновенно отреагировал Плотников, после чего немедленно приступил. — Игорь Ильич, как давно вы знакомы с Костомаровым Ильёй.

— С детства.

— Когда вы видели его последний раз?

— За день до его смерти. Я приходил отдать ему долг, заодно, приобрести «дозу».

— Костомаров торговал наркотиками?

— Да.

— Где он этим занимался?

— В основном через сеть интернет, я же после оплаты товара, раскладывал его в условленных местах, то есть делал «закладки». — Костин говорил слишком уверенно, мне это не понравилось. По сути, он только что сообщил суду о совершённом им преступлении — соучастие в сбыте наркотиков. И не мог этого не понимать.

— Костомаров при реализации наркотиков использовал только этот способ?

— Нет. Особо ценным клиентам, богатым, он продавал «товар» лично.

— Где это происходило?

— Обычно у него дома: он приглашал клиента к себе на конкретное время, они встречались, Костомаров получал деньги, покупатель — товар.

— Вам знаком осуждённый?

— Да, это Степан Фёдоров. Он был одним из клиентов Костомарова.

— В каких взаимоотношениях вы находитесь?

— Практически ни в каких. Я несколько раз видел Фёдорова у Ильи, он приобретал наркотики. Дважды, — Костин задумался или сделал вид, что задумался, — он помогал мне деньгами, когда у меня не было денег на «дозу». Я ему за это благодарен, возврата денег Фёдоров не требовал.

— Были ли у Костомарова и Фёдорова конфликты?

— Нет.

— Вы в этом уверены? — Плотников проявил настойчивость, так как в показаниях Костина, которые зафиксировал следователь, ответ был другим.

— Уверен. Костомаров обожал этого клиента, — Костин кивнул в сторону Фёдорова, — хорошо платит, приобретает дорогой товар. Фёдоров — не я, он же только натуральную наркоту брал. Это дорого.

— Хорошо. — Плотников сделал вид, что записывает показания свидетеля. — Кто, кроме Фёдорова, был вхож в квартиру Костомарова?

— Я, Зелянина (это его любовница) и избранные клиенты, вроде Фёдорова.

— Много таких клиентов было у него?

— Человек десять- пятнадцать. Некоторые приходили, некоторые уходили.

— Правильно ли я понимаю, что указанные лица имели доступ в квартиру Костомарова?

— Да. Они неоднократно приходили к нему.

— В ходе дачи показаний следователю вы дали точно такие же показания.

— Д-д-да. — запнулся Костин. — Да.

— Ваша Честь, у меня больше нет вопросов. — обратился Плотников к суду. — Но они будут у моего коллеги.

— Вячеслав Иванович, продолжайте допрос. — отреагировал председательствующий.

— Игорь Ильич, сколько раз вас допрашивали в ходе расследования уголовного дела?

— Три, нет, — Костин сделал паузу, как будто вспоминая, — три или четыре раза.

— Когда это происходило и кто вёл допрос?

— Ваша Честь, — вскочил Сапун со своего места, — этот вопрос не относится к существу рассматриваемого дела.

— Один раз меня допрашивал следователь, фамилию я не помню, два или три раза опер Фирсов. — одновременно с прокурором ответил Костин, не дожидаясь реакции суда на слова государственного обвинителя.

— Вопрос отведён. — ответил судья Ковтун на протест прокурора, но задумчиво посмотрел на Костина. — адвокат Талызин, прошу вас задавать вопросы по существу.

— Хорошо. Игорь Ильич, вам известно, чем убили Костомарова?

— Каким-то ножом.

— Ваша Честь, ходатайствую о предъявлении свидетелю фотографии орудия убийства, которая находится в томе 2 на листе дела 43 для того, чтобы иметь возможность продолжить допрос.

Пошептавшись, судебная коллегия удовлетворила моё заявление.

— Свидетель, — начал я, подходя к Костину с нужным томом, на ходу открывая нужную страницу с фото кортика, — посмотрите, пожалуйста на фотографию и поясните, видели ли вы указанный предмет ранее?

— Да. — спокойно ответил Костин. — Этот нож я видел у Костомарова 27.06.2020 года, в его квартире, когда последний раз видел его.

— Он принадлежал Костомарову?

— Насколько я знаю, нет. Ему его кто-то передал. Для чего, не знаю. До 27.06.2020 года я у Костомарова этого ножа не видел.

— У меня больше нет вопросов, Ваша Честь. — спокойно ответил я. У Фёдорова вопросов также не возникло.

— Государственный обвинитель, у вас есть вопросы? — обратился суд к Сапуну.

— Нет, Ваша Честь. Вопросов пока нет. Имеется ходатайство об оглашении показаний свидетеля Костина, данных в ходе предварительного следствия. — начал Сапун и добавил. — В связи с существенными противоречиями.

Не смотря на наши с Плотниковым возражения, суд, конечно же, удовлетворил ходатайство прокурора, который следующие десять минут занимался прочтением показаний свидетеля Костина, которые были зафиксированы в протоколе его допроса следователем Семёновым А.О. По окончании, Сапун обратился к свидетелю:

— Игорь Ильич, вы слышали Ваши показания?

— Они не мои. — спокойно ответил тот.

— В смысле?

— Часть из того, что вы прочитали, я не говорил.

— Вы знакомились с протоколом допроса? Следователь представил Вам его для прочтения? — продолжал напирать прокурор.

— Нет.

— Что нет?! — взорвался Сапун. — Вы не читали или следователь не представил вам протокол для прочтения?!

— Я не читал. Следователь дал мне только подписать протокол.

— Вы расписывались в протоколе?

— Да.

— Почему же вы не сделали замечаний?

— Как я мог их сделать, если не читал протокол? — вопросом на вопрос ответил Костин.

— Хорошо. — было видно, как трудно Сапуну говорить спокойно. — Что из оглашённых мной показаний не соответствует действительности?

— Всё, что записано про Фёдорова. Рядом с его фамилией должно стоять указание ещё 10–15 фамилий. Я же только что сказал об этом.

— Каких фамилий?! Вы же только что, отвечая на вопросы защитников, пояснили, что никого не знаете.

— Как это не знаю? — удивлённо ответил Костин. — Я же показывал их всех этому старому оперу, как его, — свидетель сделал вид, что вспоминает, — Фирсову.

— А следователю вы об этом говорили?

— Зачем? — манера свидетеля отвечать вопросом на вопрос нравилась мне всё больше, зато Сапун, похоже, готов был скрипеть зубами. — Следователь переписал в протокол всё то, что я раньше говорил Фирсову, и что тот записал.

— То есть вас фактически не допрашивали? — Сапун не успокаивался.

— Я не знаю, что значит допрашивали. Я пришёл, вернее меня привели к следователю, он почитал какие-то бумажки, что-то напечатал, после этого дал мне расписаться в протоколе и отпустил.

— Вы понимаете, что если вы лжёте, то будете привлечены к ответственности?

— Понимаю.

— Так какие показания вы подтверждаете? Те, что дали в суде или те, что зафиксированы в протоколе допроса?

— Все, но с оговоркой. Кроме Фёдорова, в квартире Костомарова бывали многие. И конфликта между Фёдоровым и Костомаровым я не видел. Я ничего не знаю про это.

— Ваша Честь, — обратился Сапун к суду, — у меня больше вопросов нет. Своё отношение к показаниям свидетеля я выскажу в прениях.

— Сторона защиты? — вопросительно посмотрел на нас Ковтун.

— Да, Ваша Честь, у меня есть ещё несколько вопросов. — я встал.

— Приступайте. — махнул мне рукой председательствующий.

— Игорь Ильич, в каком состоянии вы находились в момент допроса следователем Семёновым А.О.?

— Я был под кайфом.

— То есть?

— Незадолго до допроса оперативник, Фирсов, дал мне «дозу», так как у меня наступала ломка.

— Вы могли контролировать своё поведение в данном состоянии? Осознавали, что происходит вокруг вас?

— Думаю, что да.

— Сейчас в судебном заседании огласили Ваши показания, которые содержались в одном протоколе допроса. Это единственный протокол, в котором могли содержаться Ваши показания?

— Нет, я же говорил. Меня допрашивали несколько раз, и я подписывал каждый из документов, которые мне давали.

— Ваша Честь, вопросов больше не имею. Будет ходатайство.

— Хорошо. Свидетеля можно отпустить? — спросил председательствующий всех нас и после того, как мы выразили своё согласие, Костин был отпущен с миром.

— Какое ходатайство у вас имеется, Вячеслав Иванович?

— Прошу вызвать в суд следователя Семёнова А.О., чтобы стороны имели возможность допросить его по поводу того, как проходила процедура допроса. Для этого имеются все основания: во-первых, свидетель Костин пояснил, что допроса как такого не было, что является грубым нарушением уголовно-процессуального законодательства; во-вторых, необходимо установить, в каком состоянии находился Костин при допросе (если последний вообще проводился).

— Поддерживаю. — вскочил со своего места Сапун, на его лице промелькнула довольная улыбка.

— Поддерживаю. — хмуро отреагировал Плотников, бросив на меня недовольный взгляд. Степан также согласился с нами.

— Суд, совещаясь на месте, — начал председательствующий после пятиминутного перешёптывания, — постановил: ходатайство удовлетворить, вызвать в судебное заседание в качестве свидетеля следователя Семёнова. Государственного обвинителя прошу обеспечить явку свидетеля. Разъясняю сторонам, что данный свидетель может быть допрошен только, — Ковтун выделил последнее слово, — по процедуре допроса. Ваши вопросы не должны касаться фактических обстоятельств дела. Судебное заседание откладывается на 27 февраля в 10.00.

Когда судьи гуськом просеменили из зала суда, Плотников, не выдержав, взорвался:

— За каким чёртом нам нужен Семёнов?! Он же никогда не подтвердит, что провёл допрос с нарушениями!

— Не был бы так в этом уверен. — спокойно ответил я, видя, как за уходившим Сапуном закрылась дверь.

— Вячеслав, ты что-то знаешь?

— Владимир Владимирович, я не могу вам всего сказать, но предполагаю, что допрос Семёнова вам понравится.

— Чем? — вклинилась в наш разговор подошедшая Фёдорова.

— Давайте не будем портить сюрприз, — улыбнулся я обоим, — думаю он не вызовет у вас негативных впечатлений.

— Почему Костин изменил показания? — продолжал расспросы Плотников.

— Он их не менял, уверен, что его слова правдивы.

— С тобой невозможно работать! — взорвался мой коллега, развернулся и ушёл. Фёдорова присоединилась к нему.

8

На следующий день я направился в следственный изолятор к Степану Фёдорову, у меня накопилось к нему много вопросов, которые требовали ответов. Благодаря моей привычке рано начинать день, я без каких-либо проволочек прошёл к своему клиенту. В итоге в 08 часов 30 минут мы оба сидели в следственном кабинете, глядя друг на друга.

— Степан, — начал я, — ты в курсе всех новостей?

— Да, либо мать, либо Плотников держат меня в курсе происходящего. Ты только не заходишь. С чем это связано?

— Не видел необходимости. Зачем тратить время на пустые беседы, если можно провести его с большей пользой.

— Сейчас эта необходимость появилась? — заинтересованно обратился ко мне Фёдоров.

— Да. Дело в том, что я пообщался со свидетелем Селемякиной и она сообщила мне интересную подробность — она всё-таки видела тебя в день убийства у дома Костомарова.

— Старая женщина, могла и ошибиться.

— Ты уверен, что она ошибается?

— Конечно. — Фёдоров был спокоен, в его глазах я не увидел и тени сомнений.

— Хорошо. — Я решил сменить тему. — Почему ты не рассказал мне о том, что тебе было многое известно об орудии убийства?

— Мне нечего рассказывать.

— Да? Не верю, даже знаю, что это ложь. Ты был 27.06.2019 года у Костомарова, и он предлагал тебе купить кортик, которым его в последующем убили. Этот клинок — семейная реликвия, наградное оружие твоего деда.

— Откуда ты об этом знаешь?! Это к делу не относится! — Степан посмотрел на меня со злобой.

— Я работаю, потому и знаю. Всё, что касается твоих взаимоотношений с Костомаровым и орудия убийства, относится к делу. Факт — эта встреча состоялась. Что там произошло?

— Встреча состоялась. Этот мерзавец потребовал с меня 50000 долларов за клинок, который и так должен принадлежать мне! Я на такое не согласился.

— Почему? Ведь деньги для тебя не проблема?

— Деньги? При чём тут деньги? — переспросил Фёдоров. — Кортик, единственная реликвия, которая осталась от деда, которого я едва помню. Такая вещь не может быть предметом торга! — Степан продолжал закипать. — Он обязан был отдать клинок мне, просто так! Без денег! Иначе это осквернило бы память прадеда: он заслужил это оружие, как офицер, а Костомаров предлагал его как пачку сигарет, мешок картошки! Я не стал платить ему деньги!

— Какая разница, если бы кортик всё равно оказался у тебя?

— Для меня — очень большая. От отца, биологической матери и деда мне практически ничего не осталось, несколько фотографий не в счёт. У меня вообще от семьи ничего не осталось. И какая-то мразь будет требовать с меня деньги за память о них! — Степан сорвался на крик. — Мерзость. Он должен мне был его отдать.

— Ты удивишься, но Костомаров так и должен был сделать. — я улыбнулся Степану.

— Вот видишь!

— Ты дурак, — продолжал я провоцировать своего клиента, — не выяснил, откуда кортик оказался у Костомарова, кто ему его дал. Ты даже не убедился в том, что оружие принадлежало именно твоему деду. Поверил Илье на слово? Основания для этого имелись? Может он тебе пустышку впаривал, денег хотел поиметь!

— Пошёл ты!

— Как я понимаю, Костомаров рассказал тебе сказку, и ты в неё поверил. Глупо.

— Заткнись!

— Вот и поговорили. — не собирался я останавливаться. — не подскажешь, где сейчас находится серый костюм, в котором ты был, когда позировал госпоже Шкловой в торговом центре 28.06.2019 года?

— Костюм?! — удивлённо вскрикнул Фёдоров. — Какой к чёрту костюм?!

— Тот самый, который был на тебе в день убийства Костомарова.

— Н-н-не знаю. — мой клиент стал заикаться. — Вероятно, дома. Или его полицейские забрали, когда обыскивали дом.

— Понятно, но неубедительно. Как мы с тобой видим, мотив для убийства у тебя имелся. — я не собирался отступать. — Может ты и 28.06.2019 года был у Костомарова?

— Нет, не был!

— А как же показания Селемякиной, я же только что говорил тебе о ней. Она видела тебя. — я продолжал напирать на показания пожилой женщины.

— Она ошиблась! Не был я у Костомарова, не был! И запомни это! — спокойно Степан уже говорить не мог, и это просто замечательно.

— Ладно-ладно, — как будто успокаивая его, сказал я, — а зачем ты тогда кресло перевернул в комнате, когда наносил удар клинком Костомарову?

— Какое к чёрту кресло! Не было там никакого кресла! Там только стол перевер…… — взорвался Фёдоров-младший и тут же потух.

— Правильно, в комнате не было кресла. — я внимательно посмотрел на Степана. — Вообще не было, как я думаю, никогда. А стол действительно перевернут. Значит, ты был в день убийства в квартире Костомарова? Почему оставил кортик в его теле, если он так был тебе необходим?

Фёдоров не ответил, только пристально смотрел на меня.

— Так был или не был? — продолжал я.

— Подумаешь, я много раз был в этой квартире.

— Ты не ответил на вопрос.

— Мне нечего отвечать.

— Почему в квартире не осталось твоих отпечатков пальцев, в том числе в комнате, где обнаружили Костомарова? Если ты был там 27.06.2019 года, они должны были быть. Или вафельное полотенце помогло?

— В этом гадюшнике, — Степан презрительно усмехнулся, — я всегда старался ничего не трогать. Общение с Костомаровым было для меня необходимостью, не более, и радости мне не доставляло. Я прекрасно осознавал, с кем сотрудничаю.

— Аристократическое высокомерие?

— Скорее, чистоплотность.

— А как же клинок? Уверен 27.06.2019 года ты брал его в руки. Как получилось, что на нём нет следов твоих пальцев? Опять полотенце? Не забывай, на нём могли остаться твои биологические следы, твоё счастье, что следователь не догадался назначить по нему экспертизу.

— О каком полотенце ты твердишь?! Я о нём ничего не знаю. Зачем оно могло понадобиться в гостиной! — взорвался Степан, а затем как-то в секунду успокоился и продолжил. — Я не причастен к убийству Ильи, не был у него в день убийства, и никто не докажет обратное. Никто. Шклова и её фотографии — неоспоримое доказательство мой непричастности к убийству.

— Ты уверен в этом?

— Да. Что ты теперь будешь делать? Если ты думаешь, что я убийца, как ты меня будешь защищать? — в глазах Фёдорова светилось беспокойство.

— Это ничего не меняет. Неужели ты думаешь, что я защищаю только невиновных. Последний вопрос — 28.06.2019 года ты был в сером костюме, дорогом костюме, где он сейчас?

— Не знаю, вернее, не помню. У меня много одежды, я её периодически меняю. Он может быть дома, а может оказаться на свалке.

— Что ж мне всё понятно. Всё что хотел, я узнал. — я встал.

— То есть всё остается по-прежнему?

— Да. И ты это прекрасно понимаешь, я связан нашим договором. Только не думай, что ты умнее всех остальных, неизвестно ещё чем дело закончиться. Хотя, думаю, что скоро ты выйдешь на свободу. — успокоил я Фёдорова. — Пока не знаю в каком статусе, но выйдешь. Я свою работу выполню. А там уж как кривая судьбы заведёт. — я направился к двери. — До встречи в суде.

Выйдя из здания следственного изолятора, я сразу же направился к Кристине Фёдоровой. В ближайшее время в деле будет поставлена точка. На моё счастье, мать или мачеха моего клиента оказалась дома. Пройдя необходимые процедуры прохода через систему охраны, я оказался в гостиной её особняка. Мы вновь сидели друг против друга, как и при первой встрече.

— Вячеслав, что привело тебя ко мне? Без предупреждения? — начала беседу с вопроса хозяйка дома.

— Есть несколько моментов, которые необходимо обсудить.

— Слушаю тебя. — Криста по удобнее устроилась в кресле.

— Как ты понимаешь, — начал я, — дело в отношении твоего сына подходит к концу. Одно, максимум два судебных заседания — и Степан тем или иным образом окажется на свободе.

— И ты пришёл за гонораром? — перебила меня Фёдорова.

— Нет. Уверен, этот вопрос решён, и у нас не возникнет проблем с финансами. Меня интересуют некоторые моменты, которые ты смогла бы прояснить.

— О Степане? — удивлённо спросила Криста. — Зачем? Если всё и так ясно.

— Из профессионального любопытства.

— Слушаю тебя.

— Криста, скажи не пропадала ли у Степана какая-либо одежда после 28.06.2019 года? Например, костюм.

— Я не слежу за этим.

— Может быть, ты перестала видеть его в светло-сером костюме? — настаивал я.

— Хм. Странные вопросы ты задаёшь. У Степана действительно был такой костюм, насколько я помню, Александра Амосу, сшитый на заказ. Сын сам выбирал его. В последнее время, — продолжила она и тут же поправилась, — до его ареста, я Степана в этом костюме не видела. Когда его поместили в следственный изолятор, я подбирала для него костюм для участия в судебных заседаниях, но этого не видела. Возможно, он ему просто надоел, и он сейчас на свалке.

— Как твой сын относился к памяти о своих родителях? Дедах?

— Степан помешан на них. Несмотря на то, что мы выехали из России, когда ему было девять лет, у него сохранилось очень мало воспоминаний. Фотографии мы с собой не взяли, они были утрачены. Для Степана источниками информации являлись газеты, мои рассказы. Сын при переезде в Россию предлагал выкупить квартиру, в которой до смерти проживал его дед со стороны биологической матери — Виталий Игоревич. Но там покупать уже было нечего, дом в ужасном состоянии.

— Насколько Степан был увлечён этим вопросом.

— Я же сказала, что он был помешан на этом. Вероятно, это связано с тем, что все, с кем он общался, учился, работал в Англии, знают своих предков, гордятся ими. Все этим снобы, наследники дворянских родов, трепетно относятся к вопросам генеалогии.

— У него оставались родственники в России?

— Должен быть где-то дядя, младший брат его биологической матери. Но его следы были утеряны, сам он связь не выходит. Тщательных поисков мы не предпринимали. — Криста посмотрела на меня с беспокойством.

— Судя по твоей реакции, тебе известно, что Турчинов — дядя Степана?

— Да. Он рассказал мне об этом буквально на днях. Не понимаю, почему он молчал об этом.

— Давай вернёмся к 28.06.2019. В какое время в течение дня ты видела сына?

— Утром мы вместе завтракали, потом каждый занимался своими делами. Ужинали вместе дома около 19 часов.

— Как он вёл себя в ходе ужина?

— Нормально. К чему эти вопросы? В чём ты подозреваешь Степана?

— Криста, просто ответь на вопрос.

— Нормально он себя вёл! — Фёдорова взорвалась. — Нормально!

— Наверняка, ты помнишь, что у Степана в ходе обыска была изъята футболка, на которой обнаружили кровь. — моя собеседница утвердительно кивнула. — Он часто её носил? Тебе известно откуда на ней кровь?

— Не знаю. Я не слежу за такими вещами. Вячеслав, что происходит? В чём ты подозреваешь Степана? Он не виновен, я уверена в этом!

— Это не имеет значения, так как свою работу я доведу до конца. Спишем это на моё профессиональное любопытство и атавистические инстинкты бывшего следователя.

— Странные слова ты говоришь.

— Ещё более странные вещи выявляются. Что ж, — я встал, — я пойду, у меня дела. Встретимся в суде, надеюсь, всё закончится хорошо.

Мы распрощались, я вышел на улицу. Уже наступил вечер, я закурил и после недолго раздумья направился к Лёнечке, у меня были перед ним обязательства. Разговором с ним и Самсоновым, которому необходима дать несколько поручений, я собирался закончить слишком затянувшийся рабочий день.

9

После интересной и содержательной беседы с Турчиновым я сразу же связался с Самсоновым. Мне необходимо было спрятать Зелянину. Нет, не от сотрудников полиции, она их не интересовала, а от самого Турчинова. Фёдор Петрович по моей просьбе организовал, чтобы в клинике, где находилась Ирина, её зарегистрировали под вымышленным именем, как анонима (это позволяет сделать наше законодательство). Первоначальные сведения об её личности были уничтожены (это не совсем одобряется законом), в итоге лечение стала проходить Иванова Ольга Петровна, а стоимость услуг возросла вдвое. Кроме того, Самсонов переговорил с руководством больницы, и они пришли к взаимовыгодной договорённости (и руководство, и Самсонов получили от меня дополнительное вознаграждение, врачи — за молчание, Фёдор Петрович — за дополнительное беспокойство) о том, что общаться с вновь появившейся пациенткой могу только я.

На следующий день было назначено судебное заседание по делу Фёдорова-младшего, как я надеялся последнее. До него мне было необходимо переговорить с Ириной Зеляниной, я хотел знать, кто же убил Костомарова. Со слов медицинского персонала, девушка если не пришла в себя, то хотя бы стала понимать, что происходит вокруг неё. Я сомневался, что Ирина помнила нашу единственную с ней встречу, но надеялся на то, что она захочет со мной разговаривать.

Частная клиника, в которой находилась моя подопечная, ничем не отличалась от других подобного рода: сверкающая чистота, белые стены и потолки, тишина, а также ослепляющие улыбки персонала. Я прошёл к главному врачу без каких-либо препятствий и после пятиминутной беседы с ним был препровождён в небольшую комнату с претензией на домашний уют. Практически сразу ко мне привели Зелянину. Ирина, в белом больничном халате, выглядела она значительно лучше, по сравнению с нашей первой встречей. В глаза бросались её болезненная худоба, делающая фигуру девушки прямо-таки прозрачной, и растерянный взгляд. Когда она уселась в кресло напротив меня, минуты две или три мы молча смотрели друг на друга, затем она не выдержала.

— Здравствуйте, — не очень уверенно начала девушка, — по-моему, мы с вами встречались?

— Да, добрый день. Ирина, я адвокат Вячеслав Талызин. Мы встречались с тобой, именно я поместил тебя в это лечебное заведение, так как ты находилась в жутком состоянии.

— Кажется я помню.

— Тебе хорошо здесь? — начал я с нейтрального вопроса.

— Да, здесь хорошо. — Зелянина отвечала чётко, но как-то заторможенно. Врач убедил меня, что к диалогу она готова, но предупреждал о возможных побочных действиях назначенных девушке препаратов.

— Ирина, перед тем как ты оказалась здесь, — взглядом я обвёл комнату, в которой мы с ней находились, — у нас с тобой состоялась интересная беседа. Я хотел бы её продолжить.

— О чём мы говорили?

— Дело в том, что я представляю интересы Степана Фёдорова, которого осудили за убийство Ильи Костомарова. Ты немного рассказала мне об Илье, — Ирина бросила на меня испуганный взгляд, — в том числе, про отношение убиенного к тебе, а также о том, что за день до убийства ты видела у него интересный кортик. Ты сказала, что Костомаров должен был передать его моему клиенту. Сам Илья получил кортик от Турчинова Сергея Витальевича. Вспоминаешь?

— Не очень, но всё это правда. Я видела, как дядя Серёжа отдал кортик Илье, — на этом имени Ирина как-то болезненно скривилась, — он ещё хотел получить хорошие деньги за него с этого, как его, Фёдорова.

— Он? Ты подразумеваешь Илью?

— Да.

— Понятно, но ты не успела рассказать, что была в квартире Костомарова в день убийства.

— Откуда вы знаете?! — вскрикнула Зелянина.

— Мне рассказал об этом Турчинов. Я беседовал с ним на эту тему, и он сказал, что видел тебя выходившей из квартиры Костомарова в день убийства. Зачем ты приходила к нему.

— Я не убивала его! — истерически вскрикнула Зелянина.

— Честно говоря, мне всё равно. После того, как я узнал, об его отношении к тебе, а также сфере его коммерческих интересов — он заслужил смерть. Это моё сугубо личное мнение. Но я хотел бы разобраться, что произошло, поэтому прошу тебя, расскажи, что ты делала у него в квартире.

— Я пришла к нему за дозой, он обещал, что даст её просто так, без… без… — девушка запнулась.

— Не продолжай, — подбодрил я её, — упусти этот неприятный момент.

— Хорошо, я пришла. У меня были ключи от квартиры, но, когда я подошла к входной двери, она была не заперта. — Ирина выпалила это одним духом, после чего замолчала. Восстановив дыхание, она продолжила. — Такого никогда не было, но тогда я не придала этому значения, меня ломало. — девушка посмотрела на меня с виноватым видом. В ответ я ободряюще ей улыбнулся.

— Продолжай.

— Я вошла внутрь, позвала Илью, но мне никто не откликнулся. Тогда я прошла в комнату, самую большую, в которой он обычно разговаривал с клиентами. Как только переступила порог комнаты, я увидела его…, Костомарова. Он лежал на полу, в груди у него был нож. Тот самый, который ему отдал дядя Серёжа.

— Что тебе ещё запомнилось? Что бросилось в глаза? — я специально прервал Ирину, мне нужны были её первые впечатления, первые эмоции.

— Н… не… не знаю. Он лежал на спине, нож был в груди, рядом столик лежал, перевёрнутый. Ещё журналы были разбросаны. Рядом с Ильёй на полу лежало полотенце.

— Что за полотенце?

— Белое, вафельное. Оно ещё кровью было испачкано.

— Хорошо, ты прикасалась к трупу, к кортику?

— Да, я испугалась и сначала хотела вынуть нож, но схватившись за рукоять, испугалась.

— В квартире кто-нибудь был?

— Не знаю, я её не осматривала. — ответ был неуверенным, но даже если бы она уверенным тоном прямо глядя мне в глаза дала такой же ответ, я понял бы, что она лжёт.

— Позволь мне тебе не поверить, — начал я мягко, — вспомни, может ты что-нибудь ещё делала в квартире.

— Да! — неожиданно для меня решительно ответила Зелянина. — осматривала, я искала хоть одну «дозу». Илья дома много не держал, только для собственного пользования. Но я ничего не нашла, только деньги. Их я не брала.

— Я верю тебе, Ирина, верю. — девушку следовало успокоить, она слишком взволновалась. — В какое время ты находилась в квартире?

— Не знаю, наверно, с 15 до 16 часов. Я не смотрела на часы.

— К чему ты прикасалась в квартире?

— Не помню, много к чему: шкафы, ещё что-то трогала, нож, который вы называете кортиком.

— Полотенце?

— Полотенце? — удивлённо переспросила моя собеседница. — да, трогала, я им руки вытирала, так как испачкалась в крови, когда схватилась за нож. Хотя это мало помогло. Но это я увидела только на следующий день, когда мне удалось достать дозу, прийти в себя. Она на руках засохла, бурая такая. Немного крови, я её быстро отмыла. Удивительно, почему полотенцем её убрать не смогла. Я его, кстати, так и бросила на пол, в комнате.

— Рукоять клинка вытирала?

— Да, только не совсем понимаю, зачем это сделала. Наверное, фильмов насмотрелась, испугалась, что отпечатки пальцев останутся.

— Ты часто бывала в квартире Ильи?

— Практически каждый день. Всё зависело от того, сколько он даст доз за свои… свои…

— Я понял, не продолжай. — прервал я девушку. — Он пользовался такими полотенцами, такими же, как то, что ты увидела рядом с его трупом?

— Да, они у него в кухне были. Я ведь сама ему стирала, развешивала, гладила всё его бельё, а потом раскладывала в шкаф.

— Кто мог убить Костомарова?

— Много кто, — ответила Ирина, не задумываясь, — думаю, я убила бы его, просто пока на это решимости не хватало. Он чудовище.

— Кто ещё?

— Не знаю. Его не любили, он жадный очень. Из должников выжимал все соки.

— Турчинов?

— Дядя Серёжа? — на лице Ирины читалось неподдельное изумление от вопроса. — Неееет, зачем ему это делать. Я не знаю, какие дела у него были с Ильёй, но нет. Дядя Серёжа добрый.

— Мой клиент Степан Фёдоров?

— Не знаю, я же видела его всего один раз, тогда, когда Илья ему кортик пытался продать. Он, правда, вспылил тогда, угрожал, что разберётся с Костомаровым. Но он же богач, нанял бы кого-нибудь. Думаю, нет, да и кто будет убивать из-за какого-то ножа.

— Я все понял. Ирина, сотрудники полиции общались с тобой после смерти Ильи? Не для кого тайной не было, какие взаимоотношения между вами сложились.

— Нет. Ко мне никто не приходил. — было видно, что Зелянину утомил наш разговор, она стала ещё более вялой, речь стала более заторможенной.

— Ирина, я понимаю, что ты устала. Ещё несколько вопросов, и я уйду. — постарался я привлечь её внимание. — Что ты можешь сказать мне о Костине.

— Слизняк. Больше о нём ничего не скажешь. Жил подачками Ильи, выполнял все его приказы.

— Между ними были какие-нибудь конфликты?

— Нет, какие могут быть между ними ссоры. Игорь выполнял любой приказ Костомарова, тот за это давал ему наркотики, иногда деньги, но очень редко.

— Ты не видела Костина после смерти Ильи?

— Нет. — Ирина внимательно посмотрела на меня. — Когда меня отсюда выгонят?

— Ты можешь находиться в клинике столько, сколько понадобится. Об оплате не волнуйся. Лечись, приходи в себя, попробуй начать новую жизнь. Ты молодая. Справишься, если захочешь. — я встал. — Всего доброго, если тебе что-нибудь понадобится, звони, мой телефон есть у главного врача, он предупреждён.

— До свидания. И…, и… спасибо.

— Не за что. Выздоравливай. — закончил я разговор и вышел в коридор. Уверен, что с Ириной здесь будут хорошо обращаться, учитывая, стоимость услуг. Но не уверен, что она сможет избавиться от своей зависимости. Хотелось бы, чтобы у неё все получилось.

Завтра должно состояться судебное заседание, на котором следователь Семёнов, если сдержит своё слово, может поставить заключительную точку, а то и восклицательный знак. Но, к моему глубокому сожалению, мне придётся ещё поработать. «Чёрт!» — всплыло у меня в голове, но я всё-таки сел в автомобиль и направился в Селемякиной, благо она меня приглашала.

10

До судебного заседания по делу Фёдорова оставалось два дня, Сапун Юрий Кириллович, поддерживающий обвинение, который день был не в своей тарелке. Следствие проведено некачественно, прокурор района пропустил в суд «сырое» дело. Суд первой инстанции всё рассмотрел формально и это смогли доказать чёртовы защитнички Плотников и Талызин. К последнему это относится больше, не в стиле Плотникова искать доказательства и предъявлять их суду. Владимир Владимирович хорош в качестве критика уже имеющихся доказательств, развенчателя «однобокого исследования и оценки» и т. п. Новые доказательства, которые были представлены стороной защиты, очень не нравились Сапуну, они были опасны, так как создавали в умах сомнения. Самое страшное — у него самого они появились: «Всё ли чисто с этим делом?», «А если допустить, что Фёдоров не причастен к убийству?». Юрию Кирилловичу это очень не нравилось: других он переубедить мог (во всяком случае так считал), но сделать это с самим собой не получалось. Одновременно и абсолютной уверенности в невиновности Фёдорова у него тоже не было. Поэтому он обрадовался звонку председательствующего по делу Ковтуна Олега Николаевича, который после обмена любезностями предложил встретиться в здании суда сегодня вечером. Сейчас, заходя в Храм Правосудия, Сапун был уверен, что дилемма должна разрешиться.

Когда Юрий Кириллович зашёл в кабинет судьи, тот сидел за столом. В помещении больше никого не было. Обменявшись взаимными приветствиями и рукопожатием, оба уселись в стоявшие в углу кресла. Разговор начал Ковтун.

— Юрий Кириллович, мне и уверен, что и вам, многое не нравится в деле Фёдорова.

Сапун молча кивнул, предпочитая сначала выслушать.

— И вы, и я понимаем, что следствие по делу не доработало, — продолжил тот, — многие обстоятельства выглядят неоднозначно, с учётом того, что все новые свидетели подтвердили свои показания фотоматериалами. В их словах можно было бы сомневаться, но… фотографии. Всё это сводит на нет собранную доказательную базу. Не скажу, что я в растерянности, но испытываю определённые затруднения при выборе решения.

— Согласен с вами, — вступил в разговор прокурор, — свидетели не выглядят откровенными лжецами, их слова легко проверяются. Но сделать это в рамках рассмотрения дела в суде апелляционной инстанции невозможно. Если к делу будут привлечены оперативные службы, это даст защите дополнительные козыри.

— Приятно, что мы разговариваем с вами на одном языке. — улыбнулся Ковтун. — Честно скажу, я не готов отменять обвинительный приговор и выносить оправдательный. Хотя в моей практике такие случаи бывали.

— Олег Николаевич, вы же прекрасно понимаете, что оправдание Фёдорова существенно ухудшить статистику, как мою, так и вашу. И я, — Сапун внимательно посмотрел на судью, — надеюсь, вы не хотели бы закончить карьеру таким делом. Сложность ситуации в том, что и Плотников, и Талызин будут упирать на необходимость вынесения именно оправдательного приговора. Они не дураки, прекрасно знают своё дело, притом оба. Мне известно, что подходы к работе у них разные, и в этом деле они не совсем едины, но оправдательный приговор устроит обоих.

— В этом-то и проблема. Понятно, что приговор Сергеева необходимо отменять, а он должен получить хороший нагоняй — за лень, самомнение. Но какое принять решение потом? Вот самый важный вопрос.

— Я против оправдательного приговора, выносить его преждевременно. Хотя, я согласен, следует отменить первоначальное решение судьи Сергеева. — Сапун внимательно посмотрел на судью. — По делу не выяснено многое, это возможно сделать только в рамках предварительного следствия. Оправдание Фёдорова поставит жирную очку в этом деле, так как если это всё-таки он убил Костомарова, мы не сможем привлечь его к ответственности. Я вижу один выход — возвращать дело сначала в районный суд, а затем в следствие.

— Согласен. — Ковтун улыбнулся прокурору. — Но мы с вами упираемся в позицию стороны защиты. Адвокаты будут требовать оправдательного приговора, всё необходимое для этого у них есть.

— Значит, их необходимо переубедить. Либо… — спокойно начал Сапун.

— Что? Появились идеи? — заинтересованно посмотрел на него собеседник.

— Думаю, да. Нам нет необходимости убеждать обоих, достаточно сделать это с Плотниковым. Он сам сделает за нас остальное — повлияет на Фёдорова и его мачеху, а затем изолирует Талызина, заставив принять решение, которое нас устроит. Да, — подытожил Сапун, — следует начинать с Плотникова.

— У вас есть возможность переговорить с ним?

— Есть. Думаю, этим следует заняться сегодня же. Я договорюсь с ним о встрече и буду держать вас в курсе.

— Хорошо. Кстати, Юрий Кириллович, вам не известно, зачем Талызин хочет допросить Семёнова. Это человек старой школы, он ничего не даст стороне защиты.

— Меня тоже это удивило. Я даже созвонился с Олегом, мы немного знаем друг друга.

— И что же?

— Он ответил, что нам опасаться нечего.

— Уверены в этом? — задумчиво посмотрел на прокурора Ковтун.

— Раньше мне его слов было бы достаточно, но, учитывая, что инициатива проявлена Талызиным… — Сапун на секунду замолчал. — Не знаю.

— Плохо. Ладно, жду от вас результатов от беседы с Плотниковым.

Они распрощались взаимно довольные друг другом. Сапун не стал откладывать дело в долгий ящик и сразу же набрал адвоката Плотникова. Хоть Владимир Владимирович и был удивлён звонком, но от встречи не отказался.

Встреча Плотникова и Сапуна состоялась в шикарном офисе адвоката. На тот момент Владимир Владимирович работал в одиночестве. После того процессуальные соперники устроились в удобных креслах переговорной комнаты, с удовольствием держа бокалы с коньяком, прокурор начал объяснять цель своего прихода.

— Владимир Владимирович, как вы понимаете, я пришёл к вам не просто так. — Плотников в ответ кивнул. — Дело вашего клиента Степана Фёдорова вызывает определённое беспокойство.

— Мне даже известны причины этого — его необходимо оправдывать. — кинул в ответ реплику адвокат.

— Возможно, возможно. — Сапун сделал паузу и продолжил. — Гарантий, что Фёдорова оправдают, никаких. Уверен, вам известная статистика оправдательных приговоров в нашей стране. Вы знаете (вы слишком опытны), что суду намного проще оставить вашего клиента в тюрьме. Неизвестно, как ещё покажет себя кассационный суд — в нём не удастся манипулировать доказательствами и фактами.

— Юрий Кириллович, вы слишком уверены в себе. — Плотников был спокоен. — Не скажу, что мне нравиться, как идёт этот процесс, но любой, даже абсолютно безграмотный юрист, увидит, что доказательства стороны обвинения ничего не стоят. Я… — начал он и после небольшой заминки продолжил, — я и мой коллега сделали, без ложной скромности, хорошую работу. Вам не опровергнуть показания свидетеля Шкловой и, а это главное, её фотографии. Мой клиент не убивал Костомарова, а на скамье подсудимых оказался в результате лени следователя, безграмотности прокурора и равнодушия суда.

— Нет необходимости бросаться громкими словами, Владимир Владимирович, мы с вами не на публике. У нас с вами разговор тет-а-тет, — Сапун говорил вкрадчивым, убеждающим тоном, — без вашего коллеги Талызина, который в большей степени вам мешает.

— Вячеслав Иванович, хороший специалист. — отреагировал Плотников. — Не зачем очернять его.

— Вряд ли он смог добиться такого же результата в этом деле без вашей помощи. Я же прекрасно понимаю, что только благодаря вам сторона защиты выстроила столь прекрасную позицию, смогла её так красиво преподать.

— Хватит петь мне дифирамбы! — взорвался адвокат, хотя было видно, что последние слова прокурора ему очень понравились. — Чего вы хотите?

— Дело в том, что я расцениваю вас как серьёзного человека, с которым можно решать любые вопросы. Адвокат Талызин к таковым не относится.

— Что это за предложение?

— Я взвесил все «за» и «против» в деле Фёдорова и пришёл к выводу, что следствие не доработало.

— Ага, — с торжеством начал Плотников, — боитесь. Боитесь статистику свою испортить, премии лишиться, за шатающееся кресло беспокоитесь.

— Всё это мелочи. — спокойно ответил собеседник. — Ситуация с Фёдоровым меня нисколько не пугает. Да, признаю, меня гложет, что он может оказаться не причастным к убийству, но я верю фактам, которые были собраны следователем. Поэтому я предлагаю вам и только вам (с Талызиным такие вопросы я решать бы не стал) сделку.

— Какого рода?

— Вам прекрасно известно (не мне учить столь выдающегося процессуалиста), — Сапун удовлетворённо вздохнул, увидев самодовольную улыбку, появившуюся на лице Плотникова, — что суд вправе отменить вынесенный приговор и отправить его на новое рассмотрение. Это не поставит точку в деле, но даст возможность вам и, — прокурор пренебрежительно бросил, — Талызину завершить дело в суде первой инстанции. Возврат дела обратно в районный суд даст вам широкое поле деятельности. Возможно, дело вообще вернут обратно следователю, а там и Фёдоров потеряет свой статус обвиняемого, подсудимого.

— Он его потеряет, когда коллегия из трёх судей отменит обвинительный приговор и вынесет оправдательный. — бросил Плотников.

— Вряд ли, Владимир Владимирович. Если деньги мачехи Фёдорова, да и самого Степана, не позволили этого сделать раньше, значит не всё так просто. Я предлагаю вам, пусть более длинным путём, добиться своего. Все будут довольны: и вы, и ваш клиент.

— Что конкретно вы предлагаете?

— Послезавтра, в судебном заседании, после допроса следователя Семёнова я заявлю ходатайство, соглашусь с вашей апелляционной жалобой в части, попрошу отменить приговор и направить дело на новое рассмотрение в суд первой инстанции. Вы должны будете поддержать меня.

— И всё? — неуверенно спросил адвокат.

— Нет, меня также должен будет поддержать ваш клиент Степан Фёдоров и адвокат Талызин.

— Допустим, мы сделаем это. Где гарантии, что дело из районного суда уйдёт обратно в следствие?

— Моё слово. — твёрдо сказал Сапун.

— Не хочу вас обижать, но от вашего слова в данной ситуации мало что зависит. Не в вашей компетенции решать: рассматривать дело в суде или направлять его на дополнительное расследование.

— Ошибаетесь, — спокойно ответил прокурор, — после возвращения дела в районный суд, в первом же судебном заседании государственный обвинитель попросить вернуть дело. Данный вопрос согласован как с моим руководством, так и с районным прокурором.

— Допустим, — всё ещё сомневался Плотников, — а как же суд?

— Скажем так, я пришёл к вам не только по собственному почину. Со стороны суда мы не встретим противодействия.

— Но вы встретите его со стороны Талызина. Он настроен на оправдательный и только оправдательный приговор. Я немного знаю его и скажу вам, что переубедить его будет сложно, даже невозможно.

— Владимир Владимирович, это ваша проблема, — мягко сказал Сапун, — если его невозможно переубедить, значит следует поставить перед фактом. С Талызиным я вам помочь не смогу, он слишком принципиален и, — он бросил взгляд на адвоката, — лишён чувства манёвра и перспективы.

— Допустим. Но он умён.

— Могу лишь высказать предложение….

— Слушаю. — заинтересованно сказал Плотников.

— Если ваш клиент, Степан Фёдоров, — спокойно начал прокурор, — выскажется за поддержание моего ходатайства, то Талызин будет связан требованиями закона об адвокатуре, он не сможет пойти вопреки воле своего клиента.

— Возможно. — задумчиво произнёс адвокат и повторил. — Возможно. Всех действий Вячеслава Ивановича не предугадать, любит он зайти с неожиданной стороны. — затем, видимо решившись, сказал. — Ладно, договорились. Я переговорю с Фёдоровыми и, если они согласятся, поддержу вас в суде. Талызина в таком случае постараемся процессуально изолировать, лишить его возможности высказать собственное мнение. Но у меня будет одно условие.

— Какое? — с беспокойством спросил Сапун.

— Коллегия из трёх судей должна будет не только принять решения об отмене обвинительного приговора и направлении дела обратно в районный суд, но и изменить меру пресечения моему клиенту с заключения под стражу на подписку о невыезде. Хватит, он достаточно настрадался.

— Договорились. — со вздохом согласился прокурор.

— В таком случае, не желаете ещё коньяка?

— Не откажусь, — ответил Сапун, — в отличие от вас я себе таких дорогих напитков позволить не могу.

11

C самого утра 27 февраля я чувствовал какое-то беспокойство, причин для которого вроде бы не было. Внутренний голос не кричал, но достаточно громко вещал о том, что меня ждут неприятные неожиданности либо какие-то гадости во всей их красе. Правда, не уточнял, поэтому беспокойство только усиливалось. Когда в 09.40 я пришёл в здание, которое некоторые называют Храмом правосудия, я же предпочитаю более ёмкие и менее цветастые эпитеты, Кристина Фёдорова и Плотников были на месте, около зала заседания. Оба что-то оживлённо обсуждали, но при моём приближении одновременно замолкли. Внутренний голос прямо-таки завизжал: «Готовься!». Вот только к чему, непонятно. Поздоровавшись, я попытался выяснить обстановку:

— Что-нибудь новое? — обратился я к обоим.

— Нет, всё по-прежнему. — не очень уверенно ответила Криста.

— А вот и наш свидетель. — обратил я её внимание на подошедшего Семёнова О.А., который кивнул мне, но ближе подходить не стал, остался у входа в зал.

— Вячеслав, зачем он нам нужен? Он сделал всё, чтобы Степан оказался в тюрьме?! — закидала меня вопросами Фёдорова.

— Я считаю, что это необходимо. Если вы доверяете мне, то просто примите это как данность.

— Хорошо. Но в связи с… — начала было она.

— Всё нормально, мы доверяем вам. — вмешался Плотников. — Мне не очень нравится, что вы многое держите в тайне, но, — мой коллега как-то смешно засмущался, — но, возможно, это оправданно. Кто будет вести допрос?

— Без разницы.

— В таком случае оставляю за вами это право, ваш свидетель, вам и допрашивать.

— Ладно. — покладистость Плотникова ещё больше подогрела моё беспокойство.

Минут через пять я со своим коллегой зашли в зал, чтобы переговорить с нашим клиентом. Степан находился на своём месте, в «клетке», выглядел хорошо: уверенный взгляд, чисто выбрит, новый костюм.

— Доброе утро, — начал я, — Степан, сегодня допросим следователя Семёнова, ты должен его помнить, и на этом всё должно закончиться. Очень надеюсь на это.

— Уверен, что всё закончится хорошо. — ответил Фёдоров-младший, после чего отвёл от меня взгляд и посмотрел на Плотникова. Я проследил за его взглядом, но Владимир Владимирович тут же уткнулся в документы, которые раскладывал на столе. Жди беды! Что-то они мне подготовили, не сомневаюсь. Не хотят говорить — чёрт с ними!

В этот момент в зал вошёл наш оппонент Сапун. И этот умудрился меня удивить!

— Доброе утро, коллеги, — какие мы ему к чёрту коллеги, — вы закончили? Я могу войти?

— Конечно, Юрий Кириллович, конечно. — суетливо ответил ему Плотников.

Буквально минут через пять в зал зашли все три судьи, составляющие судебную коллегию, и все участники процесса порядка пятнадцати минут проходили всем уже набившую оскомину процедуру: разъяснение прав и т. д. и т. п. После этого, не затягивая, председательствующий обратился к нам:

— Сторона защиты, обеспечена явка свидетеля Семёнова О.А. Ваши предложения в этой связи?

— Просим допросить его. — спокойно ответил я.

— Хорошо, но перед допросом разъясню вам некоторые особенности. Свидетель расследовал уголовное дело, которое мы рассматриваем. Особенность его статуса заключается в том, что вы вправе задавать ему вопросы, которые касаются только процедуры проводимых им следственных действий. О фактических обстоятельствах уголовного дела он давать пояснения не праве. Вам это понятно?

— Понятно, понятно, понятно… — всё участвующие лица в унисон ответили одной и той же фразой.

— В таком случае, пригласите свидетеля. — обратился судья Ковтун к приставу.

После того, как Семёнов О.А. вошёл в зал и занял место на трибуне для свидетеля, председательствующий разъяснил ему его права и обязанности, предупредил об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний, а секретарь взял у него соответствующую подписку.

— Сторона защиты, свидетель вызван по вашему ходатайству, кто начнёт допрос? — обратился к нам председательствующий.

— Пожалуй, я. — встал я со своего места.

— Начинайте.

— Олег Александрович, — обратился я к следователю, — в ходе расследования уголовного дела по факту причинения смерти гражданину Костомарову, допрашивалась ли вами в качестве свидетеля гражданка Селемякина Инна Сергеевна.

— Да.

— Каким образом происходил допрос?

— Я задавал ей вопросы, она отвечала мне, после чего мной фиксировались её ответы в протокол.

— По окончании допроса, Селемякина ознакомилась с протоколом допроса?

— Насколько я помню, нет. Она отказалась делать это.

— Как это отказалась?

— Ну, — Семёнов О.А. замялся, — мы беседовали с ней около 40–50 минут, я задавал ей много вопросов, она путалась в ответах, была вся на нервах. После того, как наша беседа закончилась я ещё минут 15 оформлял протокол допроса, затем распечатал его, передал ей для ознакомления. Но свидетельница отказалась читать его, просто подписала и ушла.

— Каким образом, вы удостоверили соответствие её показаний, зафиксированных в протоколе и озвученных вам?

— Никаким, она же отказалась читать протокол.

— Вы зачитывали зафиксированные в протоколе показания вслух, чтобы свидетельница имела возможность внести правки?

— Нет.

— Правильно ли я понял вас, что Селемякина И.С. не знакомилась с тем, что вы записали в протокол?

— Да.

— В судебном заседании свидетельница заявила о несоответствии её показаний, которые вы зафиксировали в протоколе допроса, действительности. Как бы вы могли прокомментировать её слова?

— Никак, я старался абсолютно точно записать её слова. — Семёнов О.А. на секунду задумался. — Хотя, когда я печатал, я, конечно, мог что-то перепутать, но точно неумышленно.

— Свидетель заявила суду, что не видела подсудимого Фёдорова 28.06.2019 года, день убийства Костомарова. В вашем протоколе указано, что видела.

— Честно говоря, я уже не помню всех деталей. Затрудняюсь опровергнуть либо подтвердить слова свидетеля. Насколько я помню, она называла несколько дат, в которые видела подсудимого. Возможно, хотя и маловероятно, я мог перепутать даты.

— Если вы их всё-таки перепутали, как это могло произойти?

— Ваша честь, — вскочил со своего места Сапун, — возражаю…

— Дело в том, — не слушая протеста прокурора, громко ответил следователь, — что цифры 6, 7 и 8 располагаются рядом на клавиатуре, я мог ошибочно, не заметив этого, нажать не ту клавишу.

— Свидетель, — сурово посмотрел на него судья Ковтун, — делаю вам замечание. Ваш протест отклонён, Юрий Кириллович, учитывая, в том числе, тот факт, что свидетель дал ответ на заданный стороной защиты вопрос. Вячеслав Иванович, — обратился он ко мне, — на будущее прошу вас аккуратнее формулировать вопросы. Продолжайте.

— Ознакомление свидетеля с содержанием протокола позволило бы исправить эту ошибку? — задал я новый вопрос Семёнову О.А.

— Конечно.

— Но этого сделано не было?

— Я же сказал, что она отказалась читать протокол, а просто подписала его! — Семёнов повысил тон.

— Спасибо, я вас понял. Скажите, помните ли вы обстоятельства допроса свидетеля Костина, Игоря Ильича?

— Помню.

— Как проходил допрос?

— Перед допросом ко мне пришёл оперуполномоченный Фирсов, который сообщил, что в ходе оперативно-розыскных мероприятий им установлен Костин, который может обладать важной для расследования дела информацией. Он представил мне два объяснения Костина, в которых он указывал на круг общения убитого Костомарова.

— Извините, — перебил я его, — вы сказали два объяснения?

— Да.

— В чём была необходимость опрашивать потенциального свидетеля дважды?

— Не знаю. Хотя содержание объяснений было практически одинаковым.

— В чём же было различие?

— Ваша честь, — взорвался Сапун, — я протестую, вопрос адвоката касается фактических обстоятельств дела. Свидетель не вправе давать на него ответ.

— Удовлетворено. Свидетель не отвечайте на вопрос. — Ковтун вновь сурово посмотрел на меня, — Вячеслав Иванович, делаю вам замечание.

— Я понял Ваша честь. Я могу продолжить?

— Можете.

— Олег Александрович, в каком состоянии находился Костин, когда вы его допрашивали?

— На мой взгляд он был нормален, на здоровье не жаловался.

— Ранее допрошенный в суде, Костин пояснил, что находился под воздействием наркотических препаратов. Вам известно что-нибудь об этом?

— Нет. Хотя он был несколько суетлив, сомнений в адекватности свидетеля, у меня не возникало.

— Как проходил допрос?

— Я задавал Костину вопросы, он на них отвечал. После того, как я получил ответы на все вопросы, я зафиксировал ответы свидетеля в протоколе.

— Вы руководствовались ранее данными объяснениями Костина при оформлении протокола допроса?

— Да, это сокращало время, так как свидетель ничего нового не сказал. Он вообще часто ссылался на свои объяснения?

— Каким образом?

— Часто отвечал, что он уже давал ответы на вопросы и все они зафиксированы Фирсовым при опросе.

— То есть вы допустили копирование текста объяснений в бланк протокола допроса?

— Я бы так не сказал. Дело в том, что свидетель подтверждал свои ранее данные объяснения, поэтому я не видел необходимости переформулировать его ответы.

— Это и называется копированием. — Ковтун тут же бросил на меня недовольный взгляд. — Олег Александрович, ознакомился ли свидетель с протоколом, после того как вы его оформили.

— Не сказал бы, что внимательно. Дело в том, что я дал ему протокол допроса, он пробежал по нему глазами за минуту и поставил свои подписи.

— Он успел был ознакомиться с содержанием документа?

— Не мне об этом судить.

— Правильно ли я понимаю, что фактически и Костин, и Селемякина не знакомились с содержанием протоколов?

— Селемякина не знакомилась, Костин, возможно, не прочитал его полностью.

— Ваша честь, — обратился я к председательствующему, — у меня больше нет вопросов.

Удивительно, но ни прокурор, ни мой коллега (который до этого очень хотел поспрашивать следователя о том, как же всё-таки назначалась дактилоскопическая экспертиза), ни Фёдоров-младший не изъявили желания продолжать допрос. Поэтому Семёнова О.А. отпустили и он покинул зал судебного заседания.

— Стороны, — обратился ко всем нам Ковтун, — имеются ли у вас ещё ходатайства либо заявления?

— Да, Ваша честь. — встал со своего места прокурор. — В связи с вновь исследованными в суде доказательствами, считаю, что апелляционная жалоба стороны защиты подлежит удовлетворению частично: обвинительный приговор подлежит отмене, а дело направлению в районный суд для рассмотрения по существу.

— Сторона защиты, — председательствующий посмотрел на нас с Плотниковым, — ваше мнение? Судом ещё не разрешено ходатайство о проведении экспертизы.

— Ваша честь, учитывая изменившуюся позицию государственного обвинителя, а также тот факт, что отмена обвинительного приговора направлена на защиту интересов прав моего клиента, отзываю ранее заявленное ходатайство о проведении экспертизы, поддерживаю позицию прокурора, приговор следует отменить, дело направить на новое рассмотрение. — спокойно отчеканил Плотников.

— Адвокат Талызин? — решил поинтересоваться моим мнением судья.

— Ваша честь, я не готов сейчас выразить позицию по данному вопросу, мне необходимо обсудить её с моим коллегой и подзащитным. Прошу объявить перерыв минут на 15, к этому времени, уверен, наша позиция будет единой.

— Удовлетворить, перерыв 15 минут. — объявил председательствующий, после чего трое в мантии удалились, Сапун также покинул зал заседания.

— Итак, господа, — обратился я к Плотникову и Фёдорову (Кристина Фёдорова вышла вместе с прокурором), — судя по всему вы заключили сепаратный мир со стороной обвинения и, уверен, с судом. Сделали вы это за моей спиной. Хотелось бы узнать, что вас на это сподвигло.

— Сапун сам обратился ко мне с этим предложением. Я догадывался, что вы будете против, поэтому обсудил данный вопрос только со Степаном и его матерью.

— А последствия принятого решения вы разъяснили? — задал я вопрос Плотникову и. не дожидаясь ответа, тут же обратился к Фёдорову-младшему. — В отношении вас никто не вынесет оправдательный приговор, вы останетесь обвиняемым по делу, вас снова ждёт рассмотрение дела в суде. Это вы понимаете?

— Понимаю, — ответил мой клиент, отведя в сторону глаза, — но, по моему мнению, это наилучший выход из ситуации. Районный суд, учитывая новые доказательства, оправдает меня.

— Откуда такая уверенность? — с издевкой спросил я.

— А как же иначе? У них просто не будет выхода.

— И переубеждать вас бесполезно? Именно поэтому вы скрыли от меня свои договорённости?

— Да. — виновато ответил Фёдоров. — вы слишком принципиальны. Я согласен с Владимиром Владимировичем, что необходимо пойти на компромисс. Мы же дожали прокурора, он уже сам боится оправдательного приговора.

— Ясно. — вздохнул я. — Ваша мать в курсе?

— Конечно. Она тоже согласна.

— Не ожидал я от вас, коллега, что вы смалодушничаете. — бросил я Плотникову. — Что ж, если вы всё решили, то у меня связаны руки, я связан позицией клиента, в этой части требования закона об адвокатуре не обойти. Осталось довести театральное представление до конца. Вы хоть договорились о том, чтобы вас отпустили на подписку о невыезде?

— Да, этот принципиальный вопрос я сразу же согласовал. — с высокомерием ответил мой коллега.

— Принципиальный? — я усмехнулся. — Принципиальным был один вопрос — оправдательный приговор в отношении нашего клиента. Всё остальное — уступки, которые, ещё неизвестно, к чему приведут.

Минут через пять, когда закончился перерыв, я подтвердил своё согласие с позицией Плотникова и Фёдорова, и после разрешение ещё некоторых процессуальных моментов, суд удалился в совещательную комнату. Все трое судей вернулись буквально секунд через тридцать (понятно, что у них уже все было готово, что утвердило меня в том, что инициатором сделки выступил не только Сапун, но и Ковтун) и быстренько огласили своё решение: приговор отменить, дело на новое рассмотрение, Фёдорову изменить меру пресечения на подписку о невыезде и надлежащем поведении, его отпустили прямо в зале суда. Так закончилось наше дело.

Когда радостный Фёдоров с весело болтающим Плотниковым удалились на улицу, а я направился вслед за ними, меня остановила Кристина Фёдорова.

— Вячеслав, не держи на нас зла за то, что за твоей спиной всё провернули. Это наилучший выход.

— Вас обманули, и ты Кристина должна это прекрасно понимать. Любая подписка о невыезде и новое предварительное следствие может вернуть Степана на скамью подсудимых.

— Я готова к этому. — она внимательно посмотрела мне в глаза. — Всё это получилось благодаря тебе. Я очень тебе признательна. Остаток денег поступит на твой счёт сегодня же. Плюс небольшой бонус. Ты это заслужил.

— Значит, я больше вам не нужен?

— Думаю, нет. Всё остальное я смогу сделать и без тебя, и без Плотникова.

— Будь осторожна. Всего доброго.

Когда я уходил, то чувствовал на себе её взгляд. Она единственная поняла то, что не смогли понять остальные.

Эпилог

Удачное (с точки зрения окружающих) разрешение дела, которое я бы записал себе в поражение, обязывало устроить небольшой сабантуй. Так как настроение у меня было паршивое, а участников событий, с которыми я хотел бы выпить, не было, то за коньяком мы сидели вдвоём с Самсоновым, в его доме, у камина. В итоге весёлая попойка (которой она по сути должна была быть) превратилась в спокойное обсуждение дела Фёдорова.

— Вячеслав, — начал Фёдор Петрович после того, как мы в течение получаса обсуждали мелкие дела и с удовлетворением подсчитали свои доходы, — чего ты такой мрачный? Всё разрешилось хорошо, клиент твой доволен, деньги мы получили. Что тебя не устраивает?

— Ошибаешься, всё только начинается.

— Не понял, — Самсонов внимательно на меня посмотрел. — Как так? Возвращение дела в районный суд, а потом в следствие — формальность. Фёдоров невиновен, дело в отношении него прекратят, всё закончится хорошо.

— Счастливый финал по этому делу был возможен только в одном случае — отмена обвинительного и вынесение оправдательного приговора. В таком случае, Степана не смогли бы судить ещё раз за одно и то же преступление. Сейчас же он в любой момент может вернуться на скамью подсудимых.

— Ну и что? Им не доказать, что Фёдоров-младший убил Костомарова. У него железное алиби. — Самсонов раздосадовано крякнул. — Кому я это говорю? Ты же сам всё знаешь!

— Не был бы в этом так уверен. При этом, — я внимательно посмотрел на него, — ты же знаешь, как работает наша правоохранительная система. Принцип мельницы ещё долго будет во главе угла.

— Что за принцип?

— Представь, — я сделал приличный глоток коньяка и откинулся в кресле, — стоит мельница, выполняет свою основную функцию — превращает зерно в муку. Это наша правоохранительная система. На мельнице работает рабочий, который принимает зерно и после высыпает на жернова. Обычно наша мельница работает только с рожью, а тут попадается мешок с пшеницей. Вроде бы, необходимо отложить его в сторону, а то и выкинуть, как брак, но рабочий (в нашем случае оперуполномоченный) по тем или иным причинам (не усмотрел, отнёсся к ошибке равнодушно, мало ли что) высыпает этот мешок. Что в итоге получается? Мука, вроде такая же, но другая. И это должен заметить следующий работник, который пересыпает полученную продукцию в мешки, чтобы подготовить для отправки на контроль качества (это наш следователь). Что же происходит? Он бракованную муку пропускает, потому что он уже слишком много её загрузил, ему всё равно. Система работает. Дальше браковщик (прокурор), который может просмотрит полученный товар, а может и нет. В итоге, всё поступает на пекарню, где приемщик либо сам пекарь (это уже суд) должны вроде бы увидеть несоответствие, увидеть, что мука пшеничная, а не ржаная. Но даже если они это обнаружат, то в лучшем случае не придадут этому значения либо, задумавшись на минуту, придут к очевидному выводу — потребитель ничего не отличит, так как ржаная мука в своей массе поглотит пшеничную. Вот так абсолютно невиновный человек смешивается с виновными. Обрати внимание, каждое из перечисленных лиц, всегда уверено, что тот, кто работал до него, сделал всё правильно. Так создаётся эффект (я бы сказал иллюзия) правильности работы. Эффект мельницы, трясина равнодушия.

— И ты думаешь, что так и произошло в Фёдоровым? Система не сработала?

— Система, как раз очень даже хорошо, работает. Но в деле со Степаном (думаю, и не только с ним) необходимо учитывать, что систему обслуживают люди.

— Всё это лирика, философствование. Ты так и не объяснил, чем ты не доволен. Повторюсь, твой невиновный клиент оказался на свободе.

— А ты уверен в этом?

— В его алиби, конечно. У меня нет сомнений. — Самсонов взглянул на меня с прищуром. — Правда, сейчас видя твоё лицо, я убеждаюсь, что меня ждёт открытие, и ни одно.

— Возможно. — я задумался. — Не знаю, не нарушит ли это требование о сохранении адвокатской тайны.

— Ты знаешь — я могила. — спокойно ответил Самсонов, ожидая продолжения.

— Ладно, — я вздохнул, закурил и продолжил, — в этом деле изначально всё было неправильным. Как будто в кучу свалили мусор, не рассортировав его. В результате перед всеми оказался один обвиняемый — Степан Фёдоров. Это можно списать на халатность со стороны следователя (и она была, ты знаешь), но…

— Что «но»? — начал закипать Фёдор Петрович. — Сколько можно тянуть, бросай предисловия и переходи к сути!

— Первое с чем я столкнулся в этом деле, вернее, что у меня вызвало больше всего вопросов — мотив. То, что придумал Семёнов — смехотворно, из-за денег либо наркотиков Фёдоров убивать не стал бы. Конфликты и ссоры между ними — бред сумасшедшего. После разговора с Турчиновым и матерью Степана мы с тобой установили возможный мотив — личный. Степан был очень заинтересован в возвращении в семью кортика, который принадлежал его деду. Тот факт, что он солгал мне при встрече о том, что мало интересовался своей роднёй только подтверждает это (Фёдоров-младший не хотел сообщать кому-либо о наличии у него неприязни к Костомарову).

— Этого мало для обвинительного приговора.

— В том-то и дело, — усмехнулся я, — притом к этому времени мы с тобой установили, что показания Селемякиной и Костина не соответствуют действительности. С одной стороны — Степан не был на месте происшествия, с другой — причина для убийства у него была.

— К чему ты клонишь? — Самсонов посмотрел на меня заинтересовано.

— Алиби, мы создали алиби Фёдорову.

— Как так создали? Ты же сам видел фотографии, сам разговаривал со Шкловой! Какие могут быть сомнения?!

— Сомнения? — переспросил я. — Их у меня нет. Алиби — липа, искусно мной представленная таким образом, что даже ты поверил.

— Ты с ума сошёл! Вячеслав, поставь бокал с коньяком, успокойся.

— Ладно, не буду томить. Итак, когда мы разговаривали с госпожой Шкловой (этого свидетеля я надолго запомню), она, кроме всех подробностей празднества, показала мне все фото с него. В отличие от твоих помощников, я всё внимательно просмотрел (заставил себя это сделать). Кроме того, я очень подробно пообщался с этой мамочкой.

— И что же ты узнал?

— Я узнал, что в кафе были настенные часы, которые на двух фото (их мы не предъявили суду, вернее, этого не сделала Шклова по моей просьбе), которые показывали время, отличное от времени съёмки. Различие — один час. Вроде бы немного, но и немало.

— Всё просто — они показывали неправильное время.

— К этому выводу пришёл бы любой, кроме тебя. — я внимательно посмотрел на старого опера. — Любое несоответствие требует проверки.

— Которую ты… — начал Самсонов.

— Которую я провёл прямо на месте. Скажи, у тебя есть старая техника, которой ты продолжаешь пользоваться?

— Конечно, компьютер, купил его ещё в «бородатом» 2010-м. Так как я использую его лишь для составления документов, он меня абсолютно устраивает.

— Да, только время он у тебя всегда показывает неправильно.

— Откуда знаешь? — Фёдор Петрович заинтересовался. — Ты прав, и даже неоднократные смены настроек ни к чему не приводят.

— И не приведут. Ларчик-то просто открывается — 26 октября 2014 года в России последний раз переводили время на зимнее, то есть на час назад.

— Ты хочешь сказать… — в глазах Самсонова заблестело понимание.

— Угу, фотоаппарат Шкловой показывал неправильное время. Она, кстати, это подтвердила в ходе нашей беседы. Она приобрела аппарат в 2014 году и больше не разу не меняла время.

— То есть Фёдоров был в кафе в день убийства не с 13.00 до 16 часов 43 минут, как ты убедил суд, а с 14 до 17, вернее, практически до 18 часов.

— Да. И дальнейшая проверка это подтвердила. Я сам съездил в кафе и за небольшую мзду получил информацию, последний чек Фёдорова (капучино) пробит в 17.25. У моего клиента образовался свободный час. Как он его использовал?

— Как тебе удалось скрыть это от суда?

— Очень просто, я предложил Шкловой выбрать несколько фотографий, не все. — я улыбнулся Самсонову. — Как ты понимаешь, она не захотела показывать суду те, которые нам не были нужны.

— Фёдоров в этот свободный час необязательно должен был убивать Костомарова.

— Согласен. Здесь стоит вернуться к показаниям Селемякиной. Я же тебе говорил, что беседовал с ней. Так вот, она уверена, что видела Фёдорова в день убийства у дома.

— Ну и что? Она уже столько наговорила, что ей никто не поверит.

— Мне этого и не нужно. Я сам хочу знать правду. Так вот, как она и говорила в день убийства по телеканалу РЕН-ТВ шла передача «Новости». Начало — в 12.30, закончилась в 13.00.

— Это тоже не доказательство.

— Кроме того, я вновь съездил к Селемякиной, показал старушке фотографии Степана в злосчастном сером костюме, который почему-то исчез. Ты же сам достал их для меня, помнишь?

— Помню, — проворчал Самсонов, — и что?

— Она абсолютно уверена, что видела в тот день именно Фёдорова-младшего.

— Чёрт!

— Я не поленился и сходил в ветеринарную клинику, куда она с её слов ходила в тот день. Мне подтвердили, что она была там в 13.03, показали отметку в больничной карте животного. Для меня этого достаточно.

— Почему ты не поручил всё это мне?

— Потому что я адвокат и могу молчать о своих открытиях, меня нельзя допрашивать. Тебя можно.

— Понимаю. — вздохнул Самсонов.

— Мало того, уверен, хоть ты мне пока и не сообщил, ты нашёл костюмчик, который перестал находиться в гардеробе Фёдорова? — Фёдор Петрович собрался отвечать, но я прервал его. — Подожди, дай догадаюсь. Он поленился уничтожить его и выкинул в мусор. Костюм оказался в руках одного из слуг?

— Да, чёрт тебя дери, да! Костюм оказался у прачки, она обнаружила его в мусорной корзине (и зачем она туда полезла) твоего клиента на следующий день после убийства. Он был испачкан в крови. Там же находилась рубашка, с теми же следами. Костюм она оставила, постирала, привела в порядок и отложила, чтобы отдать в последующем подрастающему сыну. Рубашку выкинула. Как ты догадался?

— Элементарно, Ватсон, — рассмеялся я, — он же в Англии прожил практически всю сознательную жизнь. Для него мусор — это мусор. Для большинства нашего населения это способ одеться, обуться, а то и накормиться себя. Степану просто в голову не пришло, что кто-то будет отсортировывать то, что он выбросил.

— Какая разница, одежда постирана, следы крови смыты.

— Эх, Фёдор Петрович, не всё так просто. Даже пять-шесть хороших чисток и стирок оставляют следы крови, хоть и невидные, но достаточные для получения результата при проведении экспертизы.

— Почему, хотя эта мысль мне не нравиться, ты исключил из подозреваемых Зелянину? Сам же говорил, что девчонку видел Турчинов, кровь у неё на руках имелась. Мотив у неё тоже не слабый.

— Если бы я защищал Фёдорова дальше, она превратилась бы в альтернативу, но всё, что я перечислил ранее, указывает на то, что убийца- Фёдоров.

— Значит, у тебя есть доказательства, которые могут вернуть Фёдорова-младшего обратно на скамью подсудимых.

— Да.

— Он убил Костомарова?

— Думаю, да. Зелянина — левша. Нож в Костомарова воткнул правша, к числу которых относится Степан. Зелянина ростом 157 см, то есть ниже убиенного. По экспертизе, убийца был выше ростом. Она не подпадает по своим биологическим данным. Фёдоров-младший, очень даже.

— И это всё, на чём ты построил свои умозаключения.

— Нет. Мой клиент сам косвенно подтвердил это в нашей беседе. — и я пересказал ему наш разговор со Степаном, когда он проговорился про отсутствующее кресло и перевёрнутый стул. — У Фёдорова-младшего было всё: мотив, возможность.

— Как это произошло?

— Точно мы этого уже не узнаем. Думаю, Степан не выдержал и в тот день поехал договариваться с Костомаровым по поводу кортика. Видимо, разговор не получился, он вспылил и…. Алиби у него получилось неумышленно, уверен, он его не создавал.

— Возможно, — Фёдор Петрович сделал небольшой глоток коньяка и внимательно посмотрел на меня, — что ты будешь с этим делать?

— Ничего.

— Как ничего? — взорвался он. — То есть сначала мы делали всё, чтобы доказать невиновность, по нашему мнению, действительно невиновного человека. И сделали это! Теперь же, когда знаем, что он виновен, но находится на свободе и ушёл от ответственности, мы ничего делать не будем?

— Да. — спокойно ответил я.

— Интересно, почему?

— Потому что я не служу суррогату.

— Кому? Ты пьян?! — взорвался Самсонов. — Я хочу получить чёткий ответ.

— Суррогату. — повторил я. — Ты обращал внимание, что перед многими зданиями судов стоят статуи греческой богини Фемиды и большинство наших юристов считают, что служат ей. Это богиня справедливости.

— Ну и что?

— Как она изображена?

— Как-как, сам же знаешь. Женщина с повязкой на глазах, в одной руке весы, в другой меч.

— Очень точно, только это не Фемида?

— А кто же?

— Ладно, — вздохнул я, вновь набил трубку, закурил и продолжил, — давай окунёмся в мифологию, сначала греческую. Согласно мифам, атрибутами Фемиды являлись: весы и рог изобилия. Весы — древний символ меры и справедливости. На весах правосудия взвешиваются добро и зло, поступки, совершённые смертными при жизни. Посмертная судьба людей зависела от того, какая чаша перевесит. Рог изобилия в руке Фемиды — символ воздаяния или не воздаяния представшему перед её судом.

— Где же меч?

— У Фемиды его не было. Не входило в её функции карать.

— Кого же изображают статуи?

— Древнеримскую богиню Юстицию. Она соответствовала древнегреческой Фемиде, но все-таки была несколько иной. Именно ее изображали с мечом, а уж позднее с оголенной грудью, а главное с повязкой на глазах. Повязка — беспристрастность, а меч — карающая рука закона. Заметил разницу?

— То есть одна следила за справедливостью, а вторая за соблюдением закона?

— Точно. Именно поэтому в помощь Юстиции древние римляне придумали ей подружку — Эквитас, которая и являлась богиней справедливости. Наша же правовая система служит суррогату: когда удобно ссылается на требования закона и только закона, а когда закон не позволяет добиться своей цели — на справедливость. Яркий пример — судья Сергеев и прокурор Мамонтов, оба прекрасно видели, что доказательства не позволяют осудить Степана по закону, но это не помешало отправить его в тюрьму, так как система позволила руководствоваться принципом справедливости (их пониманию справедливости). Справедливость и закон никогда тождественными не будут.

— Почему?

— Потому что закон всегда кого-либо ущемляет: либо большинство, против которого, он принят, либо меньшинство, когда он по каким-то причинам действует против них. Закон создают люди и только люди, и всегда в своих интересах. Один Семёнов пытался служить только закону, но и он его нарушил, хотя не из-за того, что болел за справедливость, а из-за того, что закон позволяет обойти самого себя.

— Причём тут вся эта философия? Как она относится к нашему делу?

— Очень даже относиться. Ответь: кого убил Фёдоров-младший?

— Костомарова.

— А он такой?

— Наркодилер.

— То есть убийца, жестокий, целеустремлённый. Он — человек, на руках которого крови больше, чем у некоторых маньяков. Почему он оставался на свободе? — задал я вопрос и тут же ответил на него. — А потому что он умён, и у него были хорошие покровители. Это по закону?

— Конечно, нет.

— С моей точки зрения, справедливо, что он мёртв и жизнь его была прервана преждевременно.

— Но это незаконно!!! — повысил голос Самсонов.

— Ага. По твоему закону, Фёдоров получил бы «хороший» срок. Понятно, что, совершая убийство, он не думал о благополучии других людей. По сути, Степан, не смотря на его «мелкий» мотив, личную причину для того, чтобы воткнуть нож в человека, купающегося в крови и людских несчастьях, он — орудие. — спокойно ответил я. — Это справедливо. И я пальцем о палец не ударю, чтобы он оказался в тюрьме.

— То есть ты уничтожил доказательства?

— Нет, и не собираюсь делать это.

— Почему?

— Излишне. Уверен, на следующий день после того, как районный судья вернёт дело прокурору, гражданин Фёдоров покинет территорию нашей страны, уедет в «Старушку Англию». У него двойное гражданство, его никогда не выдадут России, учитывая тот факт, что ранее он уже был на пороге оправдания. Следаки, если у них хватит ума, установят все те обстоятельства, которые смогли установить мы, но останутся «с носом». Дело будет приостановлено.

— Но ты можешь уничтожить все доказательства: костюм, фотографии Шкловой, чеки из кафе, переговорить с Селемякиной и Турчиновым… — начал Фёдор Петрович.

— Нет. — прервал я его. — Я за такую справедливость, для которой нет необходимости создавать условия. Она сама взвешивает и оценивает. Моё мнение — Степан виноват, но осудить его нельзя. Значит, — я внимательно посмотрел на Самсонова, — и любые доказательства его виновности роли не играют.

— В голове у тебя каша. — вздохнул Самсонов, сделал глоток коньяка, и после минутного раздумья продолжил. — Значит, всё?

— Для меня — да. Надеюсь, ты не побежишь к своим бывшим коллегам? — задал я вопрос, но интонация моя была утвердительной.

— Не пойду. Хотя мне это не нравится. Всё, точка. — Самсонов хлопнул ладонью по столешнице. — Расскажи лучше, как ты решил вопрос с Лёнечкой?

— О, это оказалось очень просто. Незадолго до последнего судебного заседания я встретился с ним и рекомендовал поставить на Плотникова.

— На Владимира Владимировича? Почему? Вы же оба победили?

— Ты не ориентируешься в нюансах тотализатора. Они оценивают не только процессуальное решение, но и сам его ход. Если бы я добился оправдательного приговора, я бы стал победителем. В нашей ситуации Плотников «обхитрил» и меня, и суд, и прокурора. Лёнечка, кстати, это подтвердил, сегодня утром сообщив о размере своего выигрыша. Его акции взлетели до небес — он подтвердил статус самой информированной фигуры.

— А Виктория? — Самсонов неодобрительно посмотрел на меня. — ты же не будешь требовать исполнения пари?

— Буду. Всё должно состояться послезавтра в 10 часов. Я даже договорился с директором музея и выкупил 400 билетов, которые отдал Лёнечке с просьбой распространить. Он наварится на этом, конечно.

— Зачем? Это же не по-мужски? Почему ты обижаешь её?

— Потому что Виктория не понимает, что я не желаю переходить тонкую грань между нашей дружбой и её влюблённостью. Убеждения, разговоры результата не дают. А так — в её глазах я останусь подонком, который унизил её. Надеюсь, это заставит её свернуть с дороги любви.

— На дорогу ненависти?

— Это уж, как повезёт. — я усмехнулся.

— А что ты будешь делать с Фирсовым? Ведь это он заварил всю кашу?

— Ничего. Он сделал это с одной целью — иметь возможность шантажировать других клиентов Костомарова, в том числе и своих начальников. Сейчас у этого паука вырвали жало, всё равно будет установлено, кто бывал в квартире убиенного. Уверен, недолго ему работать. — я начал вставать. — Слушай, Петрович, я уже пьян, пора и домой.

— Вызвать тебе такси?

— Нет, прогуляюсь. — я встал и после непродолжительной обмена словами прощания, вышел на улицу.

Закурив (уже сигарету), я направился по улице в сторону дома, благо идти было минут 25–30. Состояние опьянения, в котором я находился, немного бесило меня, я старался не напиваться. Кроме того, слова Самсонова по поводу Виктории зацепили меня. Достав из кармана телефон и набрав номер Олега Перминова (охранника музея, ранее работавшего сотрудником полиции), я, дождавшись, когда он ответ на звонок, сразу начал:

— Олег, приветствую, адвокат Талызин.

— Доброй ночи, Вячеслав Иванович, — недовольным голосом начал тот, — вы на время смотрели? Все уже давно спят.

— Ладно, извини. Слушай, тебе известно о послезавтрашнем одиночном выступлении Виктории в музее?

— Конечно, я даже специально на этот день подменился, 5000 заплатил, между прочим.

— Предлагаю тебе внести в него изменения. Тысяч за 50.

— Какие?

— Вика должна начать выступление в 10.00 из своего кабинета, то есть до главного выставочного зала дойдёт где-нибудь минуты через две. В 10.02. ты должен включить пожарную тревогу.

— Зачем? Это же всё испортит.

— Какая разница? — я остановился. — Я это придумал, мне и прекращать. 50 тысяч твои прямо сейчас, если сделаешь.

— Ладно, понял, сделаю, кидай деньги. — со вздохом ответил Перминов. — Люди будут недовольны, я слышал Лёнечка продаёт билеты втридорога, а директор локти кусает.

— Это их проблемы. Надеюсь, о причине срыва представления, никто не узнает?

— Буду нем, как могила.

— Договорились. — я закончил разговор, перевёл деньги, и не очень уверенной походкой направился к дому, впереди меня ждал длительный отдых…

Послесловие

Степан Фёдоров выехал в Соединённое Королевство 29 марта 2020 года, на следующий день после того, как районный суд вынес постановление о возвращении дела прокурора для устранения нарушений. С ним я больше не встречался, как и с его мачехой.

Через три месяца все газеты города трубили о том, что один из главных богатеев города объявлен в международный розыск и прокуратура намерена обратиться за помощью к властям Великобритании с просьбой о помощи.

Виктория Кирсанова стала разговаривать со мной только через месяц после своего неудавшегося дефиле. К сожалению, её напор по моему «охмурению» не уменьшился. У меня всё еще проблемы с ней.

Ирина Зелянина умерла от передозировки в апреле, через две недели после выписки из клиники.

Илья Костомаров всё также на кладбище — он единственный, кто находится на своём месте.

Архангельск

12.03.2020

Примечания

1

Фраза над вратами ада в «Божественной комедии» Данте Алигьери

2

Толковый словарь русского языка» под редакцией Д. Н. Ушакова (1935–1940)

3

Кто сомневается, может ознакомиться с Постановлением СНК СССР от 16.09.1943 «О введении форменной одежды для прокурорско-следственных работников органов Прокуратуры СССР», а также Распоряжением СНК СССР от 10.11.1944 года № 21208 «О внесении изменений в форму одежды прокурорско-следственных работников органов прокуратуры СССР».

4

Уголовное дело о преступлении, виновник в совершении которого неизвестен, и установить виновника не представляется возможным в связи с отсутствием очевидцев и свидетелей преступления, иных следов, которые позволили бы раскрыть преступление.

5

Крылатая фраза Глеба Жеглова из советского кинофильма «Место встречи изменить нельзя», снятого режиссёром Станиславом Говорухиным.

Content

Владимир Шеин
Трясина (не) равнодушия, или Суррогат божества

Часть 1

1

2

3

4

5

6

7

Часть 2

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть 3

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть 4

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Эпилог

Послесловие

Примечания