Горячее лето

I

Отыскать начальника стройучастка Хазарова оказалось делом нелегким. Владимир Карпов побывал в конторе, на складе, а теперь безуспешно гонялся за начальником по строительной площадке.

— Только что был тут, — отвечали ему на расспросы. — Кажется, к соседнему дому пошел.

— Э, брат, наш начальник скор на ногу, — говорили каменщики, начинавшие кладку стен нового дома.

Карпов уже решил было прекратить бесплодную погоню и занять удобную позицию для наблюдения. Как раз в этот момент он увидел плотного, краснощекого мужчину лет пятидесяти пяти, в суконной тужурке, в больших сапогах, и понял, что нашел неуловимого Хазарова.

Тот сидел на толстом сосновом кругляке, просторно расставив ноги, упершись большими кулаками в колени. Расстегнутый на одну пуговицу ворот тужурки открывал косоворотку, туго обтягивающую полную, сильную шею. Из-под фуражки выпирал круглый, начисто бритый лиловый затылок. Крепкая фигура его была неподвижна, как монумент. Представлялось странным, что этот человек «скор на ногу».

— Мне сказали, что начальник стройучастка — вы.

Хазаров повернулся всем корпусам, бросил на подошедшего быстрый взгляд и снова принял прежнюю позу.

— Совершенно правильно сказали. Начальник стройучастка — я, — ответил он густым и чистым басом. — Чем могу служить?

— Наоборот, я к вам направлен служить. Работать, вернее.

Хазаров указал место рядом с собой.

— Поговорим. Меня зовут Платоном Петровичем.

Карпов сел, с любопытством разглядывая начальника.

Мускулистое лицо Хазарова под действием весенних ветров и солнечных лучей уже начало бронзоветь. Крупный, грубоватый профиль с толстым носом, плотно сжатыми губами и коротким подбородком выдавал в нем натуру напористую. Он смотрел в сторону города с таким выражением, словно чего-то давно и тщетно ждал.

Молчание затянулось.

— Фамилия? — неожиданно повернулся начальник.

— Карпов.

— Что умеете делать?

Ответа не последовало. Карпов подбирал слова и медлил.

— Где и что строили? — по-иному поставил вопрос Хазаров.

— Как вам сказать…

— Вот так фокус! — рассердился Хазаров. Брови его сдвинулись на лоб, потом опустились и сошлись. От этого лицо сделалось злым. — Не знает, строил или не строил!

— Строил, — твердо сказал Карпов. — Землянки, блиндажи, надолбы, проволочные заборы…

— Военспец, значит, — констатировал Хазаров.

Карпов решил, что надо подождать следующего вопроса, и промолчал.

— Так-с, чем же вы у меня будете заниматься?

— Назначен вашим помощником.

Только теперь Хазаров посмотрел на пришедшего пристально, будто оценивая его способности и возможности. Снисходительность сменилась на его лице выражением любопытства, но ненадолго. Он нашел, что собеседнику никак не больше двадцати семи — двадцати восьми и что он наверняка спортсмен. Роста среднего, держится прямо, смотрит смело. Вполне возможно, этот юнец до сих пор стихи строчить не бросил.

— Однако мы не землянки строим. Совсем другое… гм-м… Не похожее.

— Понимаю.

— Понимаете… Но умеете?

— Я, собственно, не хотел…

— Не хотел, а пришел! — изумленно пожал плечами Хазаров, будто перед его глазами творилось нечто совершенно невероятное.

— Я окончил строительный институт в Ленинграде, — строго сказал Карпов, сообразив, что с этим человеком надо говорить точно и определенно.

— Наконец! Значит, молодой специалист, — со вздохом облегчения произнес Хазаров, напирая на слово «молодой». — Вы, что же, собирались в стройуправлении засесть?

— Нет. Я хотел на промышленный объект, на строительство трубопрокатного завода. Вот туда, — указал Карпов через дорогу, где за забором виднелись корпуса и металлические каркасы цехов.

— Так, так… Обязательно завод, никак не меньше.

— Нет, почему же. Я не прочь бы и туда. — Владимир Карпов посмотрел в направлении города. Там строились многоэтажные дома, уже поднявшиеся выше окружающих зданий.

— Великолепно! Зачем же вы пожаловали ко мне?

— Видите ли…

— Вижу. Превосходно вижу! На глаза не жалуюсь. Одним словом, приехать, воздвигнуть Уралмаш либо Днепрогэс… Или дома-дворцы на тысячу квартир? Р-романтику вам подавай!

— Это плохо? — с шутливым вызовом сказал Карпов.

— А кто жилье для трубопрокатчиков будет строить? — уклонился от прямого ответа Хазаров, еще более раздражаясь. — Может быть, вы не знаете, что землянки вовремя войны не только на фронте плодились?

— Если я не подхожу для вас…

— А как вы сами считаете? — продолжал Хазаров, входя в раж. — Строил землянки, хотел на промышленный объект. Выходит: ни опыта, ни желания.

— Ясно, — жестко сказал Карпов, поддаваясь чувству обиды. Сам дивизионный инженер, бывало, с ним никогда так не разговаривал. — Разрешите идти?

— К-куда? — закричал Хазаров, проворно вставая и загораживая путь. — Будьте добры следовать за мной!

Хазаров бросил безнадежный взгляд вдоль дороги, уходящей в город, и решительно зашагал на окраину поселка. Карпов молча шел следом, рассматривая широкую спину начальника. Под одеждой угадывалось могучее тело.

Шел и думал: «Что это за человек? Встретил чуть ли не в штыки. В управлении, кажется, его считают дельным хозяином. Попробуй, разберись сразу».

— Не везут, хоть плачь, — услышал он ворчание. — Одни обещания. Черт-те знает что!

Ранняя, дружная весна разгулялась вовсю. Снега уже давно нигде не было. Лужи подсыхали. Солнце играло в них ослепительными блестками.

На окраине поселка, с западной стороны, начиналось строительство новых домов. Вырыты котлованы, во многих местах выведены фундаменты. Кое-где работают каменщики.

Далее, на сколько глаз хватает, уходят черные поля — это степь. Видно, поэтому поселок называется Степным, хотя одним краем он почти вплотную примыкает к городу. Первая очередь завода и часть поселка построены во время войны. Сейчас строится вторая очередь.

— Вот, — Хазаров сделал широкий жест рукой, — здесь должна пройти новая улица.

Карпов поймал блеснувший взгляд. Солнечный или внутренний свет озарил лицо строителя? Скользнула короткая улыбка и бесследно исчезла. — Слушайте меня, молодой… специалист. Вот вам четыре дома. На откуп, если хотите. Властвуйте. Стройте. Что неясно будет — бегом ко мне. А в постоянном помощнике или заместителе не нуждаюсь. Сам в силах. — В каждом слове сквозило: беру, дескать, коли прислали. Делаю одолжение. Но беру только потому, что другого выхода нет. — Давайте мне ваше направление на Степной.

Из-за домов показались грузовики с черепицей. Хазаров сорвался с места и помчался навстречу им такой резвой иноходью, что Карпов согласился: «В силах!»

— Почему только две машины? — закричал начальник первому шоферу.

— Другие повезли на площадку завода.

— Ах, так! — с холодной издевкой произнес Хазаров. — А мы крыши голубым небом крыть будем?

— До крыш еще не враз доберетесь.

— Вы видите? — обратился Хазаров к подошедшему Карпову. — Ну, ничего, ничего, добуду у них все, что мне надо. Выцарапаю!

II

Низко полз туман. На глазах он редел, таял и бесследно исчезал. Над полями проносился влажный ветерок. Дышала степь, проснувшаяся от зимней спячки. На востоке вставало крутобокое солнце.

Поселок просыпался. Из домов выходили люди, на миг останавливались, встреченные ветром и солнцем в лицо, бросали взгляды на степь. Весна…

Карпов шел краем поселка вдоль строящихся домов.

Горки недавно вырытой земли еще не успели просохнуть. Возле них легли ровные серые ленты фундаментов. Затертый, слегка шероховатый бетон радовал глаз, так и тянуло прикоснуться к нему ладонью и почувствовать приятную прохладу под рукой. Повсюду штабеля крупных темно-серых шлакобетонных камней, ожидающие своей очереди пойти в дело, и обычного строительного кирпича, сохранившего горячий цвет пламени. Привлекал взор свежий сосновый тес. Как росинки, поблескивали на досках прозрачные капли смолы. Доски сохранили острый лесной запах, который смешивался с ароматами весенней степи.

Вот здесь будет дом. Новый дом. И тут. И там… Пусть в конце концов скромные дома — не хоромы, что ж поделаешь. Можно и без р-романтики.

Четыре немыслимых военных года Владимиру Карпову привелось разрушать плоды человеческого труда, вложенного в фундаменты, кладки, фермы и срубы. Жутко, если здраво рассудить… А коли приходилось строить, так мысль билась и мучилась в тисках жестокого расчета: что случится, когда в лоб доту прямой наводкой угодит снаряд или в накаты блиндажа грохнет многопудовая бомба с бризантной начинкой?

С сухим горячечным блеском в глазах проходил Владимир Карпов улицами растерзанного древнерусского Великого Новгорода. Потом видел село, мертвое, пустынное — два длинных, страшных ряда закопченных печей. И женщину возле одной из них. Женщину, у которой не было дома и вообще ничего не было, даже маленького узелка. Только трое детей, мал мала меньше, стоявших так же неподвижно, как их мать. Потом видел еще много сел, городов, местечек, опаленных дыханием смерти.

Ирония судьбы — строитель на войне…

Угрюмые картины навечно останутся в памяти — ничем не вытравишь. Запечатлелся и расстрел готической кирхи в Силезии, использованной фашистами как крепость. Владимир Карпов давал тогда советы артиллеристам, куда ударить, чтобы больнее и вернее.

А возвращение в Ленинград?

Изувеченный город-герой. Весь в ранах и рубцах. Десятиметровые воронки во дворе института. Стены с трещинами от крыши до цоколя. Холод в аудиториях, голодные обеды в студенческой столовой. На ужин шроты — отходы сои без карточек. Завтраки тогда вообще не полагались.

Собственноручно зарыли воронки, отремонтировали отопление, заделали трещины и щели. Работали, голодали, сдавали экзамены и защищали дипломные проекты.

В сорок первом Владимир Карпов окончил четвертый курс и ушел воевать. Демобилизовавшись в октябре сорок пятого, собрал шестерых уцелевших из группы однокашников и повел в деканат: доучивайте!

И вот нынешняя весна. В кармане синяя книжка с рельефным гербом, свидетельствующая, что ее предъявитель в 1937 году поступил в институт и в 1947 году окончил полный курс. Теперь — строить. Твой первый строительный сезон открыт!

Карпов пошел в контору. Начальника там не оказалось. Возле одного из домов, отведенных ему Хазаровым, Карпов встретил пожилого чернобородого бригадира Егорова, основательного, неторопливого. Познакомились. Через минуту Егоров, угадывая настроение собеседника, спросил:

— Вижу, нравится вам тут, в городе. Подходящий край?

— А как же: плохого я бы не выбрал.

— Что говорить, — как будто одобрительно и в то же время с оттенком неопределенности ответил Егоров, задумчиво смежая глаза. — Воевали, поди?

— Было дело.

— И долгонько?

— До конца. До Лабы. В Чехословакии так Эльбу называют.

— Угу, — все так же задумчиво и уклончиво подтвердил Егоров.

Весь день Карпов ходил от объекта к объекту. Не все ему с первого взгляда здесь нравилось, однако его ни на минуту не покидало возбуждение: он дышал воздухом весны и стройки.

Внезапно появившийся Хазаров издали приветствовал:

— А, молодой специалист, здравствуйте. Ну, как? Привыкаете? Присматриваетесь? Так-так… — Он не подал руки, тотчас отвернулся и пошел к каменщикам.

— А ну-ка, постой! — крикнул он молодому парню. — Эка ты неповоротлив, батенька.

Начальник собственноручно снял с него фартук, привычным ловким движением накинул на себя и взялся за увесистые шлакобетонные камни. Он легко, быстро, один за другим укладывал их, играючи орудовал мастерком, разравнивая раствор.

Карпов невольно залюбовался Хазаровым, даже позавидовал ему. Мастер, артист, ничего другого не скажешь. Резок Хазаров, да зато деловит. В сущности Карпову всегда были симпатичны люди крепкой деловой хватки.

Доброго волнения от встречи со стройкой хватило на один день. Уже следующим утром Карпов смотрел вокруг иными глазами.

Только еще началось строительство домов, а вокруг — кучи мусора, битого кирпича, камня, земли. Рабочие гоняют тачки со строительными материалами по небрежно, наспех положенным доскам. Частенько тачки соскальзывают с них, иногда сваливаются набок. Кирпич лежит беспорядочно, в случайных местах. Брать его неудобно, возить далеко. «Как же так? — думал Владимир. — Непонятно».

Всеми делами, большими и малыми, вершит Хазаров.

— Ребята, на горизонте вездесущий! — слышится иногда возглас из группы молодежи, присевшей погреться на солнышке.

— И всеведущий! — вторит другой голос.

Группа мгновенно тает. Каждый опасается попасть ему под горячую руку.

Хазаров ходил, почти бегал по строительной площадке целыми днями, неутомимый, неугомонный. Он, как снег на голову, являлся тут и там, укорял, учил и требовал.

Четыре дома, полученные Карповым «на откуп», подвигались плохо. Каменщики никак не могли оторваться от фундаментов.

Слов нет, Егоров работает много и добросовестно. Однако в его бригаде все-таки не чувствуется руки строгого хозяина. Зеленая молодежь — много с нее возьмешь? Иному бригадир толкует, толкует, потом махнет рукой и сделает сам, только посмотрит грустно и задумчиво.

— Неважные у нас дела, Егоров, — качал головой Карпов.

— Хвалиться нечем, — отвечал тот.

О делах бригадир разговаривал неохотно. Перед Хазаровым он тянулся в струнку, а с Карповым говорил только на «отвлеченные» темы.

— Давайте, Егоров, наведемте у себя порядок. Почистимся. Приберем мусор. Поправим катальные доски. Как на порядочных стройках.

— Наша, выходит, не порядочная? — усмехнулся тот. — Не любит Петрович самодеятельности, — добавил бригадир, оглядевшись вокруг.

На другой день Карпов сам расставил рабочих. Одни убирали мусор, другие готовили прочные, обитые железом катальные доски для тачек, третьи мастерили вместительные ящики для растворов и подсобных материалов.

Хазаров налетел ястребом.

— Это ч-что такое? Почему остановлена кладка, по ч-чьему приказу?

— Пути сообщения поправляем. Чистоту наводим, Платон Петрович, — ответил Егоров, опустив глаза под гневным взглядом начальника.

— А ну, давай тачку.

Хазаров проворно навалил в тачку гору кирпичей и легко, ловко покатил ее по шатким доскам. В его движениях — уверенность, сноровка, физическая сила. Тачка шла быстро и ровно, как лошадь, почувствовавшая опытного наездника.

— Вот как надо! — сердито пробасил он, останавливаясь. — Уразумели?

В нарочитой резкости, почти грубости тона сквозила гордость. Им любуются, как актером на сцене — выдающимся актером.

Карпов поймал блеск в глазах начальника и хотел подойти объясниться. Вспыхнувшие на мгновение искры тотчас погасли, на лице проступили злые морщины.

— Санитарией да гигиеной некогда заниматься. Строить надо. Строить! — закричал Хазаров и пошел прочь.

Карпов ощутил, как к щекам прихлынула кровь, а тело напряглось, точно для прыжка. Если сейчас сорваться с места, дать волю закипевшим чувствам, можно потерять контроль над собой и наделать глупостей.

Так и простоял он, до боли прижимаясь спиной к штабелю кирпичей. Кирпичи были прохладные, и по спине бежали острые, неприятные мурашки.

Обиделся, видишь ли… Самолюбие задели. С каких пор ты неврастеником стал, Карпов? Хазаров прав: он — действует, он — организует. А что кричит — эка невидаль. В армии приходилось встречаться с разными начальниками. Резок — стерпи, а вот если глуп да труслив — беда.

В следующий раз, при встрече, Хазаров, как ни в чем не бывало, поведал Карпову свои горести и обиды: умельцев мало, материалов нет, а из обещаний и добрых намерений дома не построишь! Ему надо было отвести душу, пожаловаться на управление, которое думает исключительно о заводе, а жилплощадку кинуло на его, Хазарова, плечи.

Работы на «откупных» домах идут с перебоями, с заминками, с вынужденными «перекурами». То песку нет, то гвоздей, то досок для подмостей, то каменщики наделали браку.

С завистью, с тоской смотрел Карпов через забор на гигантские остовы цехов завода. Там настоящая стройка! Там техника, которую он изучал, знал, любил, к использованию которой себя много лет готовил. Вечерами он ходил в город. Ходил, смотрел, вздыхал. На поселке дела идут заведенным порядком помимо него, и он, кажется, не волен что-нибудь изменить.

И все-таки никогда Владимир Карпов не жил по принципу: стерпится — слюбится. Попал в тяжелое положение — ищи выход. Но кто поможет?.. Все равно — ищи, действуй!

«А пойду-ка я в партком», — решил Карпов.

III

Много ли в жизни — пятьдесят лет?

Федор Иванович Мироненко думал, что не так уж и много. Он не хотел поддаваться годам. Ходил подчеркнуто прямо, волосы тщательно зачесывал на лысину, брился каждое утро. Нет никакого права потакать своим слабостям. Полежи разок-другой на диване с газетой, и этот диван возьмет тебя в плен. Забудь однажды вычистить ботинки, смахнуть пыль с пиджака, — и вещи перестанут тебе подчиняться.

Еще хуже: вот эти длинные бумаги просмотрю завтра, журнал прочитаю послезавтра, комсомольского секретаря вызову в понедельник… Дудки!

И все-таки временами душу сковывала тяжелая внутренняя усталость. Вчера к дочери опять приходили два Вовки-спортсмена. Оба имеют разряды по футболу, по пинг-понгу и еще по чему-то. Оба высокие, стройные, оба вылетевшие со второго курса института. Исключили, правда, одного, шатена, философствующего скептика, а второй, блондин, ушел, дескать, из солидарности. И дочь им улыбается, особенно, должно быть, шатену.

Занятый невеселыми мыслями, Мироненко, проходя коридором стройуправления, заметил Карпова, хотел миновать его. Не понравилась ему кислая мина на лице молодого специалиста: «И этот, поди, с жалобой явился». Довольно ему жалобщиков. Сегодня утро начисто пропало: жена расписывала мужа-фронтовика, видного бетонщика. И пьет, и бьет, и дома не ночует…

Спохватившись, Мироненко резко обернулся, громко позвал:

— Инженер! Что ж вы прячетесь от меня? Здравствуйте.

Так-то вот… Хотел увернуться от неприятности, сделать себе скидку. Поменьше скидок, если тебе пятьдесят. Секретарю парткома непременно надо знать, почему тоска гнезда свила в глазах инженера Карпова.

— Да, я к вам, если позволите.

— Позволю. Ступайте первым, не робейте.

Партком размещался в тесной комнате. Над столом — Ленин, углубившийся в чтение «Правды». В углу — книжный шкаф без претензий. Длинный стол накрыт светло-синей материей. На столе — стопка бумаги и несколько книг. Одна из них раскрыта, в остальных лежат закладки — узкие полоски цветной бумаги. Сквозь стеклянные двери шкафа тоже видны книги — в несколько рядов.

Простоту обстановки Карпов оценил единым взглядом. Здесь не было ничего официального, «учрежденческого». Если бы не ряды стульев вдоль стен, комната скорей напоминала бы домашний кабинет журналиста или научного работника.

— Небогато живем, — усмехнулся Мироненко. — Вот настроите домов, надеюсь, выделите боярские палаты.

— Долго ждать, товарищ секретарь, — сказал Карпов.

— Это почему? — внимательно посмотрел на него Мироненко, все еще надеясь, что Карпов не принадлежит к унылому племени жалобщиков. — Тогда у нас дружба врозь.

— Я по личному вопросу, Федор Иванович.

Карпов не заметил тени, пробежавшей по лицу Мироненко, словно от внезапной зубной боли.

«Значит так, комнату дали неподходящую, оклад занизили… Или этот крепкий с виду парень — все-таки из того самого племени?»

— Слушаю. Если можно, — сразу быка за рога.

Пришел бы ты, парень, и сказал… А что, собственно, сказал? Хочу, дескать, революции на Степном. Вот план. Конкретный!.. Да, хорошо коснуться сердца человека и почувствовать, что оно бьется сильно, четко. Тогда забываешь о годах, об усталости, о Вовках-спортсменах…

— Я работаю на Степном… Пришел просить помощи.

— Буду рад, если смогу помочь.

— Можете представить человека, для которого работа в тягость?

— У нас? — спросил Мироненко, скрывая досаду. — Трудная задача! Но попробую, постараюсь. Если надо.

— Извините, — запальчиво возразил Владимир. — Ехал на крупное строительство, а попал на Степной поселок, который и поселком-то можно назвать с опаской.

— Где… — начал Мироненко и на две-три секунды задумался, пристально глядя на Карпова. — Где и когда вы набрали столько пессимизма?

— Здесь. В первые же дни. Стройматериалы в недостатке, кадры слабые, транспорта не дают…

Ему хотелось добавить: «Здесь, у вас лично!», но он сдержался.

— Так, так. Какой же вывод?

— Прошу помочь мне перейти на промышленный объект.

Мироненко явственно почувствовал ломоту в пояснице. На войне ни разу не было, а прошло два года мира — и, пожалуйста, ломота приключилась…

— Логично: обстановка тяжелая, поэтому надо сбежать, а на Степном хоть трава не расти.

Карпов старался смотреть прямо в суховатое, подвижное лицо собеседника. Из-под редеющих волос круто выбегает большой, просторный лоб, по бокам отороченный сединой. В глазах то вспыхивает гнев, то сквозит усталость. От прямого носа к углам губ пролегли глубокие складки. Твердые, суровые складки.

— Вы ведь сапер? — спросил Мироненко. — Полагаю, на фронте не просились в артиллерию, например, или в авиацию. Или просто — на другой участок. — Взгляд Мироненко скользнул по орденским ленточкам на груди Карпова.

— А здесь прошусь!

— Хазаров вам нравится? — круто изменил направление беседы Мироненко.

— Огонь-человек. Дело знает отлично. Если бы не Хазаров, всю стройку паралич бы хватил.

Мироненко поднялся с кресла, прошелся по комнате, машинально придвинул к стене немного выдающийся вперед стул. Потом сел и жестом пригласил Карпова к себе ближе.

— А насчет «откупа» — тоже деловое решение?

«Уходит от ответа, маневрирует», — зло подумал Карпов и не ответил.

— Так как же, деловое решение или нет? Неужели не задумывались над этим, инженер?

Владимир молчал, уставясь в табличку: «Показатели хода жилстроительства». Лист плотной бумаги вставлен в рамку, висящую над столом. По белому полю сверху вниз — номера. Слева направо размечены месяцы. Вот номера с двадцатого по двадцать третий — четыре дома на Степном, строительство которых поручено ему, молодому специалисту Карпову. Возле них красным карандашом затушеваны коротенькие столбики — это фундаменты.

— Не хочу слышать о недовольстве назначением на жилстроительство. Знайте, Карпов, именно я рекомендовал направить вас на Степной — как коммуниста на сложный и отстающий участок.

Мироненко решил быть непримиримым. Паникер перед ним, деляга — себе на уме или тюхляй — к папе-маме задумал смотаться?

— Напрасно рекомендовали. Ваша воля и ваша власть ошибку поправить.

Э-ге, тон! Пригрозить ему партийной дисциплиной? Вот уж негодная метода… А не лучше ли его просто выдворить поскорее? Не то, не ровен час, и дров наломать можно.

— Строить жилые дома — не всякому выпадает такое счастье в жизни, Владимир Карпов, — сказал он, хмурясь. — С просьбами о переводе больше ко мне не ходите.

Ладонь у Мироненко сухая, шероховатая. Короткое рукопожатие означало конец беседы. Они расстались, недовольные друг другом и собой. Даже «до свиданья» сказать забыли.

Владимир, злой, возбужденный, расстроенный, быстро шел длинным коридором, не замечая встречных. За последнее время было много новых впечатлений: переезд, неожиданное назначение, энергичный, одержимый Хазаров, первые… и неудачные шаги на строительстве. И вот, наконец, этот решительный разговор, который должен был по-новому повернуть его несчастливо сложившуюся строительную судьбу…

«Как с мальчишкой… Внушение сделал. Старомодно! А я уши развесил. Надо было стоять на своем — и точка».

— Ты чуть не раздавил меня, Володя! — услышал он. Кто-то взял его за руку. Пахнуло духами. — Летишь, не замечаешь ничего вокруг.

Маня Веткина, тоненькая, хрупкая, с мягкими изжелта-белыми локонами, держала его за локоть. Другая рука у нее была занята большой сумкой светло-коричневой кожи с никелированным замком.

— Что, первая проработка? — сочувственно спросила она, указывая глазами в направлении парткома.

— Почему ты думаешь, что там бывают только «проработки»? — сухо возразил Владимир.

— Как же, вижу: волосы вразлет, шаги метровые, щеки — как из бани.

Встреча с Маней не обрадовала Карпова. Они вместе учились в институте, но друзьями никогда не были. Владимиру, представителю старшего поколения студентов, у которых война вклинилась между первыми и последними курсами, казалось, что молоденькая и хрупкая Веткина — случайный человек на строительном факультете. Она старательно вычерчивала курсовые проекты, аккуратно делала расчеты — и только. Для нее, наверное, строительная механика значила ничуть не больше, чем, положим, археология или там ботаника. Любила музыку, хорошо играла на скрипке, и это несколько поднимало Веткину в глазах Владимира, но все-таки он привык считать ее очень посредственной студенткой.

Сейчас он смотрел на ее тонкую фигуру, на красный жакет с подкладными плечиками, на изысканную шляпку с искусственным цветком сирени и думал, что сидеть в управлении и составлять по чужой указке бумаги — самое подходящее для нее дело. Чересчур высоки каблуки ее туфель. Слишком изящны бледно-розовые овальные ногти на длинных пальцах. Совсем не подходящая для строителя внешность. И вот, поди ж ты, о «проработках» толкует.

— Знаешь, Маня, не будем трогать партком.

— Обиделся? Тогда прости. Я не знала, что тебе будет неприятно, — искренне сказала Веткина.

Она казалась огорченной. Ресницы дрогнули, на щеках проступил слабый румянец. Владимир не ожидал этого и пожалел, что сказал резко.

— Как устроилась? — спросил он примирительно.

— Ничего, спасибо, — доверчиво ответила Веткина. — Володя, ты доволен работой?

Эти слова снова вызвали в нем злость.

— А ты?

— Я? — еще больше покраснела девушка, словно ей было очень стыдно, но необходимо признаться. — Я, знаешь, мечтала создавать парки…

— Парки?! — удивленно повторил он. — Тогда тебе следовало выбрать другой институт. Ну, лесной, что ли.

Он грянул в ее глаза. Брови над ними заметно темнее волос. Подведены? Нет, у нее всегда такие. Натуральные.

— Я в Ленинграде увлекалась зеленым строительством.

— И скрипкой.

— Да, и скрипкой. Ты ведь тоже стихи, например, любишь…

— Все это верно, — перебил он ее. — Но парками заниматься я не собирался, когда в Сибирь ехал.

— Разве плохо быть строителем и садоводом вместе, Володя?

— Извини, Маня, спешу. Договорим в другой раз.

Он вышел из стройуправления и побрел к Степному. Какая-то чепуха вокруг, какие-то еще парки!.. Маня, наверное, обиделась. И пусть. Гм, парки…

А Мироненко смотрел ему вслед через окно и думал: «Может быть, и у него усталость? Страшно, если она наступает в двадцать восемь».

IV

Утром Владимир встал с головной болью. Сон был беспокойным… Всю ночь Мироненко отчитывал его. Рядом появлялась тонкая блондинка с темными бровями, ласково улыбалась, за улыбкой чудилась насмешка: «Попало на орехи? Давай лучше парки строить!» Потом ее образ заслонялся другим: глаза пронзительные, лицо бледное, все в слезах. И приглушенный голос: — «Зачем ты уезжаешь от меня? Хочешь, я буду тебе Дамой с собачкой?»

Вспоминая слово за словом вчерашний разговор в парткоме, Владимир все более убеждался, что вел себя скверно, что скомпрометировал себя в глазах секретаря. Растирая тело мокрым полотенцем, он вслух повторил: «Неужели не задумывались, инженер?»

Из дома он вышел с болезненным ощущением слабости во всем теле. Брезжил сырой, сумрачный рассвет. На востоке над заводом слабо проступали бледные пятна — поднимавшееся солнце не в силах было пробиться лучами сквозь толщу тяжелых туч. Поселок выглядел серым и скучным. Шлакоблочные дома, выстроенные во время войны, не штукатурены.

Возле будущего дама номер двадцать Карпов нашел только одного Егорова. Бригадир смотрел невесело.

— Владимир Николаевич, раствору нет, — сказал Егоров.

Так начинается каждый день. Чего-нибудь обязательно нет. Сразу встает какая-нибудь проблема, совсем не технического порядка, требующая немедленного разрешения. Надо куда-нибудь бежать, с кем-нибудь спорить, доказывать, убеждать.

— Здравствуйте, Егоров.

— Раствору… — снова начал тот.

— Хорошо, — прервал его Карпов.

Егоров определил, что инженер сегодня ее в духе. Они молча пошли вдоль начатой стены. Потом Карпов остановился, спросил:

— Скажите, Егоров, не скучно вот так жить — изо дня в день? Не досадно?

— В каком смысле?

— Люди к празднику готовятся, к Первомаю, а вы… а мы… На заводе бывали? Напряженно, стремительно там живут люди.

— Завидую. Но в нашем деле так нельзя.

— Почему?

— Наше дело особое, трудное. Там другой оборот: машины, организация, размах. Есть где развернуться. А у нас, сами видите, строительство мелкое, рабочие — молодняк, опыта никакого. Глядите, как бьется Платон Петрович. Порядок не установился.

— Порядок сам не установится.

— Так-то оно так. Только тут большого порядка и ожидать нельзя. На что уж силен наш хозяин, да и ему трудно.

Егоров вздохнул, погладил черную, аккуратно, в кружок подстриженную бороду, надвинул на глаза картуз и отошел. Вид у него был не то чтобы виноватый, а такой, словно он наговорил лишнего.

Карпов следил, как подходит народ, как люди сначала берутся за подготовительные операции. На это уходят минуты и часы. «Неужели так и потянется эта медлительная, как ожидание, жизнь? С ума можно сойти».

Отдав нужные распоряжения, Владимир зашагал в направлении конторы Хазарова.

«Не каждому выпадет такое счастье, — почти со злобой думал он. — Типичная демагогия».

Контора перегородкой делилась на две комнаты. В первой проходной, сидел Семкин, человек лет пятидесяти, с желтоватым вытянутым лицом, с острой лысиной, окруженной неровно поседевшими, словно выцветшими, волосами. Это — управляющий делами при начальнике стройучастка. Среди рабочих он носил кличку старшего писаря.

— Платон Петрович не принимает, — заявил Семкин.

— У меня важное, срочное дело.

— День-деньской у всех важные и неотложные. Вы уже должны знать, товарищ, что начальник обычно в конторе не принимает. Выйдет на строительство, тогда говорите сколько угодно.

Карпов хотел без дальнейших объяснений пройти к Хазарову, однако Семкин преградил ему дорогу. Карпов осторожно, но сильно отстранил его, сдерживая гнев. Странная обстановка!

— Простите, ворвался к вам, Платон Петрович, во внеурочное время.

— Что за причина? — оторвал глаза от бумаг Хазаров. — Гвоздей нет? Пиломатериалов, цемента? Знаю. Все знаю.

Утром Семкин сказал ему, что Карпов был в парткоме. «Ха, спортсмен, романтик, — подумал Хазаров. — Кишка тонка: с жалоб дело начинает. Малокровный, видно».

Какое-то неприятное чувство, робость и злость вместе, заставило Владимира помедлить под тяжелым взглядом начальника.

— Ну? — нетерпеливо спросил тот.

— Я к вам с просьбой. Даже с предложением.

— Ну?

— Надо централизовать приготовление раствора для кладки.

— Гм-м… Надо, говорите?

— Обязательно.

Замолчали. Начальник размашисто писал резолюцию на каком-то заявлении. Карпов понимал, что он подбирает возражение.

— Надо, — сказал начальник и взялся за другую бумагу.

Что это — согласие? Или намек: разговор окончен? Карпов стоял и ждал.

— Все? — спросил Хазаров жестко.

— Нет! — в тон ему ответил Карпов, не обнаруживая желания уходить. — Растворомешалки у нас есть, стоят без движения.

— Хорошо-с. Давайте прикинем практически. Во-первых, для обслуживания нужны люди. И знающие люди. Все-таки — механизм. Так?

— А во-вторых?

— Во-вторых… Во-вторых, как вы, товарищ молодой специалист, представляете себе транспортировку раствора? При нашей бедности.

— Я возьмусь за мешалки. Знаком. А транспорт…

— Знаком… До чего легкое слово! Я, например, знаком с хлебопечением и чугунолитейным производством.

— Я коротко знаком, Платон Петрович.

— Просил бы вас говорить «знаю», если к тому есть основания.

— Знаю, — тихо и раздельно сказал Карпов. Минутная робость исчезла и уступила место злой решимости.

— Дельно. А транспортировку раствора вы тоже на себя примете? Было бы у меня полдесятка машин, возил бы я раствор прямо с бетонного завода, что на трубопрокатном. И дело с концом. — Его раздражение поднималось, как тесто на дрожжах. — Надо, надо! Без вас знаю, что надо…

— Надо, а не хотите? — спросил Владимир, припоминая первую встречу с ним. — Можно поинтересоваться — почему?

Хазаров широким жестом отодвинул бумаги и уставился на собеседника. Он находил, что этот юноша заходит слишком далеко. Настаивает, чуть ли не требует! Срезать его, как школьника на экзамене, чтобы больше не совался, куда не следует. Ему ли, с его двухнедельным «стажем», учить Хазарова, повидавшего на своем веку не одну стройку!

— Можно поинтересоваться, пожалуйста… Потому что ваша «идея» просто-напросто недоносок, плод воображения, а не деловая мысль. Вы не подумали, что строительство у нас малоэтажное. Вы не подумали, мой юный друг, что это мероприятие вызовет к жизни целое хозяйство, поведет к непроизводительным, паразитическим расходам. Вы ни о чем не подумали! Повторяю, будут автомашины — все само собой решится. И знаете, товарищ молодой специалист… давайте условимся, кто кого учить будет: вы меня или я вас?

— Мы с вами должны решать, Платон Петрович, — смиряя себя, наружно спокойно произнес Владимир.

— Позвольте-с, я не намерен спорить!

— Отчего же, когда полезно.

— С вами я не намерен спорить! — вскипел Хазаров, делая ударение на первом слове.

— Воля ваша, — перебил его Карпов, чувствуя напряжение, какое испытывал бывало перед боем на франте. — Ваша воля, товарищ Хазаров!

— Воля моя. Вы все на свете перепутали, юный строитель! — кричал начальник. — У нас мелкие объекты! Овчинка выделки не стоит. Механизация — не самоцель. Мне рентабельность нужна! Да и силовой электропроводки на поселке нет.

Карпов махнул рукой и вышел. Даже на улицу доносился могучий бас разбушевавшегося Хазарова.

«Пожалуй, перехватил на первый раз, — размышлял, остывая, Карпов. — Хазаров знает и верит. Он чувствует, что и как надо. Уж лучше этот крутой кипяток, чем кислая правильность Мироненко».

Возвращаясь на стройку, Карпов увидел возле одного из домов с лавой стороны улицы фанерный щит, прибитый к двум свежеоструганным кольям. На щите крупно было (написано обязательство бригады каменщиков Костюка. Внизу приписка: вызываем бригаду Егорова.

«Рука Березова, профорга. Выстрел в белый свет. Требуют соревнования — вот оно, пожалуйста, — с холодной иронией подумал Карпов. — Форма торжествует»…

Костюк работал на кладке. Ветер путался в черных густых волосах, этого очень смуглого, высокого человека. Временами Костюк резким поворотом головы откидывал волосы, продолжая безостановочно укладывать шлакобетонные камни.

В чертах Костюка было что-то неуловимо восточное. Должно быть, такое впечатление создавали глаза — черные, мрачноватые. Лет ему, вероятно, около тридцати.

— Не скучаете? — спросил Карпов, кивая, как старому знакомому, превозмогая свое скверное настроение. — На Степном не скучно?

Костюк пожал плечами:

— С завода сюда перевели. Какая разница — где работать.

Карпов глазами указал на фанерный щит.

— Это Березов за нас сочинил, — сказал Костюк равнодушно.

Он поднял камень, словно любуясь им. Часть камня, косо срезанная падающим из-за плеча каменщика солнечным лучом, слегка голубела, а другая была темно-серой, матовой. Точно рассчитанным, коротким движением он положил на стенку шлакоблок и слегка придавил его сверху. Потом посмотрел на Карпова.

«Рисуется? — подумал тот. — А ловок. Хазаровской, видать, хватки человек».

V

Апрельская пора. Островерхие травины, проткнувшиеся из земли. Треснувшие тополевые почки. Лужи, пленившие солнце. Скворцы, приветствующие родину радостными кликами…

Весной Мироненко чувствовал себя немножко деревенским. Ведь и травины, и почки, и лужи, и скворцы приходят из детства, из степного села, от одинокой березы возле хаты-мазанки, от дуплянки для птиц, водруженной на самой макушке той березы. Они приходят каждый год. Даже на фронте приходили. В апреле сорок пятого на Дунае дуплянка снилась.

«Годы приносят опыт. Годы приносят старость», — прочитал Мироненко однажды в какой-то книжке, и слова эти запомнились. Весна принесла глухие боли в крестце. Как перед дождем — так ноет поясница неотступно. В первый раз это случилось во время разговора с молодым специалистом Карповым.

А дочка зачастила в спортзал «Спартака» — баскетбол, тренировки, встречи, блеск в глазах: мы им дали прикурить! Фу ты — «дали прикурить»…

На посевную со стройки возьмут сотни три рабочих — как выполнять план? В горкоме жмут: темпы! Давай, наращивай темпы!

И бед у людей с приходом весны не поубавилось: рушатся подмываемые вешними водами землянки, протекают бараки, тощими стали продовольственные карточки. Все это в парткоме собирается, как в фокусе.

Откровенно говоря, Мироненко казалось, что Карпов должен зайти в партком снова. На худой конец, хотя бы за откреплением с партийного учета. Он не появлялся. Тревога, оставшаяся после беседы с ним, не гасла. Ведь в самом деле на Степном трудная обстановка. «Ничего, надо ухватиться за основное звено, — успокаивал себя Мироненко, — и вытащить всю цепь. Основное звено — это завод».

Карпов тем временем писал заявления. Напишет и носит в кармане день, а вечером порвет: не те выражения, злости мало, одна горечь. Потом решился, пришел в приемную начальника стройуправления, положил заявление на секретарский стол и поспешно ретировался. Хорошо, что приемная была пуста. Не хотелось вопросов и осуждающих взглядов. Что-то тягостное, дезертирское ощущал Карпов в своем поступке. Проходя мимо парткома, он подумал: «Сюда я больше не ходок».

На Степном у своих домов встретил Семкина.

— Платон Петрович в контору требует, — сказал тот.

Хазаров был в хорошем расположении духа. Он посмеивался и шутил. Ни капли не смущаясь, заявил, что добился согласия стройуправления дать силовую электропроводку к растворомешалкам, и приказал Карпову командовать их запуском.

Карпов был озадачен. Он хотел отказаться, но смолчал.

Вечером домой принесли сразу две телеграммы, обе — из Ленинграда. Ася звала возвращаться, мама сообщала о выезде к нему… Карпов смотрел на телеграммы с испугом.

Вот кончится война… Вот закончу институт… Последующее время неизменно рисовалось в сиянии и сверкании, в предчувствии счастья, в радостях большой любви и захватывающей дух работы, в неизбежно грядущем успехе. А жизнь взяла да и завернула куда-то в закоулок.

Первым ощущением был протест. Обратный путь к Асе заказан. Потом промелькнула жалость к ней и к себе: зачем давить любовь? Не справедливее ли дать ей свободу — пусть ведет, куда хочет!

А мама уже на пути в Сибирь. Из Ленинграда — в Сибирь! Добровольно. Увы, не совсем добровольно — вслед за сыном. За тем самым сыном, который здесь успел подать заявление об уходе…

Утром Владимир Карпов пошел не на работу, а в стройуправление. Он шагал быстро, не разбирая дороги. Ворвется к управляющему Боровому и… Дальше он ничего не формулировал: пусть выльется все, что чувствуется.

Вошел в приемную и увидел секретаршу, молодую женщину. Она, склонившись над столом, писала левой рукой. Блузка голубоватой белизны подчеркивала матовую смуглость шеи и лица. В профиль оно строгостью и правильностью рисунка напомнило ему Асю.

— Слушаю вас, товарищ.

Она распрямилась, и Карпов увидел, что секретарша однорукая: правый рукав блузки аккуратно подвернут и подколот.

— Товарищ?.. — вопросительно повторила она, видя замешательство посетителя. — Ага, понимаю: вы товарищ Карпов.

— Я передал заявление на имя Борового.

— Да, помню. — Она внимательно оглядела Карпова и вдруг сочувственно улыбнулась: — Вы его забрать хотите?

— Гм-м, если…

— Сию минуту узнаю.

Она скрылась за дверью начальника, потом вышла как будто бы опечаленная.

— Товарищ Боровой передал заявление в партком. Видно, вечером, когда меня уже не было.

Владимир почувствовал, что понравился секретарше. И она показалась ему симпатичной.

— Садитесь. Я до парткома дойду.

Владимир не успел и не посмел возразить.

Секретарша вернулась и сказала опять с огорчением и сочувствием:

— Оно у Мироненко в столе.

— Простите, — буркнул Владимир и поспешил уйти, озадаченный сочувствием, почти жалостью во взгляде женщины.

Сразу же по приходе на Степной он занялся растворомешалками. Он пробовал каждую гайку, каждую шестеренку. Стоит включить моторы — и растворомешалки завертятся. Он ощупывал их, как врач пациентов.

Хазаров не подходил ни день, ни два. Он только изредка посматривал издали да торопил проводку кабеля.

В работе сердце Карпова оттаивало, а вечерами снова поддавалось серой тоске.

VI

В тот день, когда была пущена в ход первая растворомешалка, пришел Мироненко, поздоровался, вынул из внутреннего кармана листок и молча подал Карпову. Тот также молча взял и сжал в кулаке.

В барабан строгими порциями подавались известь, песок. Вода из крана над барабаном текла ровной, поблескивающей струйкой. Загрузка закончена. Первый замес! Карпов включил рубильник. Запел мотор, набирая обороты. Завертелись шестерни. В барабане зашумело и забулькало — железные лопасти начали месить раствор.

Молодые рабочие стояли вокруг машины.

Когда открылся люк и из чрева машины потекла густая масса, раздались одобрительные возгласы.

Карпов в душе смеялся с беспощадной иронией, смеялся над всеми и над собой: пустили мешалку — и рады! Как бесконечно много и как, черт возьми, иногда мало надо людям…

А Мироненко вдруг нахмурился и пошел вдоль двух параллельно расположенных дощатых дорожек, по которым рабочие гоняли тачки: в одном направлении с раствором, в другом — пустые.

Владимир, конечно, сразу понял, отчего испортилось настроение у Мироненко: мешалки пустили, а развозка осталась кустарной. Тоже мне — механизация!

Карпов пошел за Мироненко. Тот разговора не начинал. Не хвалил, не бранил — молчал.

Подошли к двадцатому дому. Стены его поднялись едва-едва в рост человека.

Мироненко направился наверх.

— Что, комсомолец, задумался? — спросил он рыжеватого хмурого парня, сидевшего с мастерком в руке на углу кладки.

— Егорыча жду. Видите — угол.

— Угол вижу. А чего же ждать-то?

— Не позволяет…

Егоров трусцой подбежал с противоположной стороны. На бороду со щек стекали крупные капли лота.

— Здравствуйте, товарищи начальники. Чуток запарился: и туда, и сюда…

— Товарищ Егоров, что же вы заставляете комсомольца сидеть сложа руки? — спросил Мироненко.

— Как так?

— Ждет вас. Время теряет. А потом ему будет стыдно посмотреть в глаза приятелям из бригады Костюка. Они же не останавливаются!

— Сами видите, Федор Иванович: угол, — оправдывался бригадир. — Не шутки. Углы я сам выкладываю. Боязно как-то доверить.

— А ты, Проскурин, что же — не умеешь? — спросил Карпов, чтобы подзадорить парня.

— Умею, — ответил Проскурин твердо. — Два года учился, почти год работаю. Бригадир зря нас… мальчишками считает! — Парень обидчиво отвернулся. Ему и в самом деле было не больше восемнадцати.

— А ну-ка, покажи.

Мироненко оживился. Со строительством он знаком с детства. Его отец, крестьянин-безлошадник, был отличным плотником и кормил семью не столько землепашеством, сколько плотничным ремеслом. Отец выучил своему делу сына. Уже подростком младший Мироненко умело орудовал топором. А впоследствии, в годы первой пятилетки, Мироненко целиком отдался строительству. Он работал на многих стройках Сибири и владел не одной строительной специальностью.

Проскурин нерешительно посмотрел на Егорова. Тот кивнул: давай, мол, раз начальство приказывает.

Мироненко с Карповым наблюдали за молодым каменщиком. Егоров в качестве подручного подавал ему кирпичи.

— Давай подавай, — торопил парень, раскрасневшись во всю щеку.

— Стоп! Кирпичи кончились, — выпрямился Егоров.

— Во… Всегда так. Только разработаешься, смотришь — то кирпичей нет, то раствора, то к углу подошел… Эх! — Парень досадливо махнул рукой.

— Всегда? — спросил Мироненко.

— Не мели лишнего, Петро, — строго сказал бригадир.

— Как же лишнего, дядя Егорыч? Этак мы никогда не станем первыми…

Петр провожал начальство вопросительным взглядом. Егоров молчал, потупившись.

Хазарова Мироненко с Карповым увидели на одном из домов. Опуская отвес, он кричал:

— Качество! Где качество?! Где у вас совесть? Любовь где? Без души работаете. Разобрать заставлю!

— Эка ваш начальник чешет, — усмехнулся Мироненко. — Хлопотливый человек.

— Удивительный человек, — сказал Владимир.

Хазаров прыгнул на землю с проворством юноши.

— Здравствуйте, Федор Иванович. Кстати подошли. Жаловаться хочу.

— Опять жаловаться? Надоело. Лучше хвастайте успехами, Платон Петрович.

Перед Мироненко Хазаров чуть рисуется. Он не преминет подчеркнуть: я ж один здесь, один-одинешенек горю на работе…

Хазаров был готов обидеться, но Мироненко не дал ему говорить. Он указывал по сторонам. Тут катят лес, бочки с цементом. Там несут раствор. На подсобные работы отрываются специалисты — и плотники, и каменщики.

Хазаров топтался на месте, не решаясь начать обычные жалобы. Он посматривал на сурового, сердитого Мироненко, который упрекал, корил взглядами и жестами. «Уж лучше бы говорил, бранился, что ли!» С ним всегда трудно разговаривать, почти невозможно спорить. А стоять так вот и ждать — совсем скверно.

— Стыдно смотреть!

Это «стыдно смотреть» было сказано так, что обоим руководителям стройучастка в самом деле стало очень неловко. Хазаров покосился на Карпова, потом перевел взгляд на Мироненко.

— Помогите нам добиться транспорта, — угрюмо проворчал Хазаров.

— Автомашины? А где их взять? Всего два года, как с войной покончили. Других возможностей не искали?

— Построить узкоколейку, — коротко обронил Владимир, стараясь не смотреть на своего начальника. — Единственный выход.

Эта мысль в последние дни не давала покоя Карпову. Но вторично спорить с Хазаровым один на один не хотелось. Сейчас он воспользовался случаем.

— Полагаю, что это нецелесообразно, — медленно, с расстановкой начал Хазаров. — Вложить средства и труд… Увеличить накладные расходы. Рабочую силу отвлечь…

— Все окупится сторицей, — возразил Карпов.

Спор сразу принял острый характер. Оба старались скрыть недовольство друг другом, но от Мироненко оно ускользнуть не могло. Он заметил, как в Хазарове зреет раздражение, как потемнели глаза Карпова.

— Что же, бросить дома и начать строить… железную дорогу? — съязвил Хазаров.

— Однажды потратимся, а сто раз выиграем.

— Друзья, — вмешался Мироненко, — если не полагать, не гадать, а посчитать? Техника любит счет.

— Мы прикинем, Федор Иванович, — быстро ответил за двоих Карпов, делая вид, будто не заметил энергичного отрицательного жести Хазарова.

VII

С жаром принявшись за расчеты, Владимир был обескуражен: работы оказалось не на два-три часа. Весь вечер просидел он над книгами и таблицами со счетной линейкой.

Мать качала головой:

— Безжалостно здоровье свое расходуешь, Володя. Желтеешь, сохнешь, как осенний лист. На войне маялся. Завоевал право…

— Завоевал право строить, мама.

— Строй ты, пожалуйста, днем. Вечера хоть оставь для себя.

Она, пока свободная от работы, старалась кормить сына обильно. Кстати, за тридцатку она приносила с рынка ведро картошки, а в Ленинграде за эти деньги можно было купить килограмм или полтора, если помельче.

Ей казалось, что он и румянец потерял и в весе сбавил. Даже веснушки около носа заметней высыпали, как в детстве. И от этого сын был для матери еще дороже, еще краше.

Мама немного ворчит, но это просто так, по привычке, для порядка. Она сама любит работать без оглядки.

Владимир знал, как дорог ей город на Неве — и Большой проспект на Петроградской стороне, и Зимний, и река в граните, и Ленин на броневике — будто живой, только что вышедший из вокзала.

…Они с Николаем поженились как раз в тот самый памятный год — ранней-ранней весной, когда еще лед стоял на Неве. Николай бегал с листовками за пазухой. Ленина он видел и слышал. В кухонном столе хранил огромный старый револьвер заграничной марки.

Сколько бессонных ночей, сколько было смертельной тревоги, когда она целыми неделями оставалась одна, когда над Петроградом, как тени от крыльев хищных птиц, носились имена «Корнилов», «Юденич».

А потом — сын, Вовочка, Вовка, Володя. Пионер, комсомолец, студент.

И вот уже четвертый курс — сорок первый год… Десятое июля. Сформированы Дивизии Ленинградской армии народного ополчения.

Куда ей кинуться: в институт или на «Электросилу»? Муж и сын в этот день пришли домой, а она металась между заводом и институтом. Дома застала только записки. Это ведь страшно!

Холод, голод, тоска… Мертвая заводская библиотека. Библиотеку пришлось сменить на цех.

Часами выстаивала Клавдия Ивановна Карпова на крыше дома. В тревоге скрещивались, как гигантские шпаги, прожекторные лучи. Трескались с сухим, смертельным грохотом бомбы и снаряды. Она смотрела в сторону фронта: вон они — сын, муж — там, на переднем крае…

Письма от мужа перестали приходить скоро, и она поняла, что это навсегда. Сын слал коротенькие записочки с Волховского фронта, настаивая, требуя, чтобы она постаралась выехать через Ладогу на Большую землю. Она не ехала. Она боялась, что с переездом может порваться последняя ниточка.

Однажды, когда она, обессиленная дистрофией, лежала в кровати под двумя одеялами, пришел военный и положил на стол несколько пачек пшенной каши, десяток сухарей, письмо.

— Спешу, мамаша. Привет от Володи. В пять мест зайти надо. — И исчез.

Да… Бумажные этикетки «Каша пшенная с салом» до сих пор хранятся в коробке, вместе с фотографиями и последними письмами мужа.

Осенью сорок пятого года приехал из Чехословакии сын, не Володя, а безусловно Владимир, чуть ли не Николаевич! Целехонек. Это было даже и не счастье, а сказка, волшебство какое-то. Были ли слезы — и не заметишь, и не упомнишь. Подавай ему институт — больше ничего. Жадный, словно одержимый.

Вернулась из эвакуации Ася, с мужем, с сыном. Владимир знал, что с мужем, но встречи избежать не мог. И затем еще многих встреч…

Клавдия Ивановна сердцем чувствовала, как запутывается ее сын, как мрачнеет и падает духом. И так тянулось больше года.

Месяца три тому назад Владимир пришел задумчивый и с осторожностью намекнул матери, что его могут послать на периферию. Он только намекнул: для нее, потомственной, «блокадной» ленинградки, такая новость могла стать ударом. И самому не хотелось покидать город детства, юности, первой целомудренной любви, ставшей первой мужской мучительной, преступной страстью.

Мать все поняла. Не надо ей было рассказывать, что он только что от Аси. Мать не слышала Асиной фразы: «Хочешь, я всю жизнь буду для тебя Дамой с собачкой?», но материнское сердце билось созвучно сыновнему.

— Володя, если надо — отец бы поехал.

— Да, папа поехал бы, — в смятении повторил Владимир, расхаживая по комнате — руки за спину, глаза в пол.

Трудная, тревожная пауза длилась несколько минут.

— Володя!

— Да, да, мама, завтра я дам согласие. К черту на кулички, все равно куда. Работать. В Сибирь!

На этом разговор закончился. Состоялась защита дипломного проекта. Владимир уехал… Теперь и она покинула родной город на Неве. Неужели — насовсем?

VIII

Узкоколейка, экая малость! Он ее в основном просчитал. Однако, чтобы доказать ее экономическую эффективность, надо сделать сравнительные расчеты.

«Нельзя время терять», — решил Карпов и пошел к главному инженеру стройуправления Ивянскому.

Тот выслушал с интересом, и в общем одобрил мысль, но Владимир понял, что главный весь живет строительством завода. Поселок, видно, его не волнует. Ивянский посоветовал обратиться за консультацией в технический отдел — на том и ограничился.

Владимир вспомнил, что там работает Веткина.

Маня встретила его приветливо, радостно. Виделись они редко. Карпов жил на Степном, а Веткина — в городе. Пожалуй, не просто радостно, а ласково она его встретила.

Когда Карпов рассказал о цели своего прихода, девушка неожиданно твердо сказала:

— Извини, в круг моих служебных обязанностей узкоколейка не входит.

— Я ничего не прошу делать. Я хочу несколько справок! — запальчиво сказал Владимир.

— Ты опять злой, Володя? Все равно сейчас не могу — я ж на службе. А вечером приходи сюда. Или прямо ко мне домой. Хорошо?

Девушка смотрела на него просительно, опасаясь отказа.

Владимир ни за что не пошел бы, если бы не срочность дела. Коли уж строить узкоколейку, то именно сейчас, когда в ней самая настоятельная нужда, когда сезон в разгаре.

И все же — на консультацию… к Мане Веткиной!

После работы он нашел Маню в конторе. Начальник Веткиной, грузный, усатый толстяк, кинул внимательный, чуть насмешливый взгляд и, по-своему расценив появление Карпова, сказал:

— Кажется, вы сегодня в кино не собирались, Мария Игнатьевна…

— Нет. Но я прошу отпустить меня. Можно? Завтра утром приду на час раньше и все сделаю. Хорошо?

— Не имею права задерживать, — ответил толстяк.

Владимиру не понравился «этот маскарад». Можно бы остаться здесь. Литература, справочники, таблицы под руками.

Маленькая комната оказалась очень уютной. Чистая, белая, с цветами и тюлевой занавеской, со снежно сверкающей скатертью на столе, она выглядела изящной — в тон внешности хозяйки. Две этажерки заставлены книгами и нотами. Верхняя полка одной из них занята флаконами разной формы, коробочками, круглым зеркалом.

«Кисейная обстановка», — отметил про себя Карпов.

Веткина сразу приступила к делу. Оказалось, что она уже успела подобрать нужные материалы. Карпов удивился: откуда у нее столько книг?

— Из Ленинграда привезла. Остальные из городских библиотек.

— Даже технические читаешь?

— Много — не успеваю, а что непременно нужно — как же не читать?

Владимир шел на час, а засиделся долго. Вдвоем работалось гораздо успешнее. Неожиданно для себя Владимир убеждался, что Мария в некоторых расчетах сильнее его, получившего диплом с отличием, — особенно в экономических.

Работу они закончили поздно вечером.

— Выразительные цифры, — устало улыбнулась Маня.

— Теперь я пойду к Хазарову с вескими аргументами. Упрямый мужик, непонятный даже. А молодец! На строительстве, как рыба в воде.

— Знаешь, Володя, о чем я с тобой хотела поговорить…

Маня смотрела на Карпова широко открытыми серыми глазами. Она говорила с внутренним жаром, которого он в ней ранее не замечал. Никогда не видел такой восторженной. «Влюбилась, наверное».

— Ты кинокартину «Мичурин» видел?

— Некогда.

— Ну, знаешь… Можно ведь… Правда, Володя, можно заботиться об узкоколейке, если она сегодня нужна, но шагать нужно по широкой дороге.

Карпов не перебивал. Он слушал восхищенные слова Мани о Мичурине, красивом русском человеке. Маня воистину была в него влюблена.

— Вот откуда у тебя парки, — засмеялся Владимир.

Девушка стояла перед ним, выпрямившись, чуть приподнявшись на носках, и смотрела через плечо в окно, словно хотела увидеть в городе и за городом сады, осыпанные плодами.

— Я должен искать романтику на Степном, как однажды сказал Мироненко.

— Везде романтика, Володя. Война и голод, и стужа разучили нас ее замечать. А о Степном я уже думала… Понимаешь, озеленение, которое намечено генеральным проектом новой части поселка, — это явно маловато, по-моему. Но вот… посмотри.

Маня достала из-за шкафа чертежную доску на раме с уклоном, отколола кнопки, сняла шелестящую кальку, прикрывавшую большой лист ватмана. Владимир с первого взгляда угадал план Степного поселка, хотя сверху значился иной заголовок: «Зеленый городок».

Между аккуратно вычерченными и тщательно затушеванными прямоугольниками домов зеленели свежие березовые аллеи, тополевые рощицы и скверы с клумбами, обвитые сплошными гирляндами кустарников.

— Ты, оказывается, художница. Притом с богатой фантазией.

— Не преувеличивай, Володя, не смейся. Это же очень серьезно.

Несмотря на поздний час, Мария вызвалась его проводить. Владимир вдруг почувствовал: она ждет, чтобы он взял ее под руку. И чтобы сказал теплое, взволнованное слово. «Не имею права, Маня, обманывать ни тебя, ни себя».

Она как будто прочитала его мысль, немного отстранилась, притихла. Время от времени они вслух вспоминали недавнее прошлое: Ленинград, институт, распределение. Владимир боялся, что она заговорит про Асю. Мария опасалась, что он спросит о причинах ее согласия ехать в Сибирь. Хитрить не хотелось, а прямо сказать, что она дала согласие, только после того, как узнала о его решении — глупо и, кажется, бессмысленно…

Вечер темнел, наступала ночь. Когда они повернули обратно, Маня сказала:

— Не надо. Я дойду одна.

— Нет, — возразил он.

«Провожанье туда и обратно, как у влюбленных», — с какой-то острой, внезапно нахлынувшей тоской подумал Владимир.

— Ты в войну была в эвакуации?

— Да, в Ташкенте. Работала ткачихой.

— Нравилось?

— Не очень. Просто надо было работать.

— И училась?

— Ага.

Она не стала рассказывать, что в сорок втором у нее, восемнадцатилетней девчонки, на руках оказались больная мать и братишка-третьеклассник. Что за всю войну она, кажется, ни разу не наедалась досыта. «Зачем? Сострадание — обидное чувство, унизительное».

На прощанье он крепко, по-дружески потряс руку гс сказал:

— Спасибо, Маня.

— Не за что, Володя.

Возвратившись к себе, Маня снова достала план поселка, посмотрела на него затуманенным слезой взглядом, подумала: «Неужели я это делала только ради него, Карпова?»

Она сняла жакет и шляпку, убрала в шкаф. У нее один жакет, одни туфли, одно хорошее платье. А вот шляпок — четыре. Без шляпок никак нельзя…

Маня села за письмо. «Мамочка, дорогая! Поскорее приезжай с Сашкой. Мне одной очень, очень грустно…»

IX

Начальник жилищно-коммунального отдела завода Никодимов растерялся.

В его ведении находился Степной поселок. Нелегкое дело быть начальником ЖКО строящегося завода. Хлопот — полон рот. И ремонт старых домов. И сантехника поселка. И противопожарный надзор… Начальник ЖКО сбивался с ног.

А теперь еще эта беда. Она пришла неожиданно со стороны комсомольской организации строителей. Начальник оказал мужественное сопротивление. Он, человек обстоятельный, видный, благообразный, сперва пытался урезонить молодежь уговорами, как расчетливый дипломат, чтобы выиграть время. Увы, на каждый его строгообоснованный довод следовал десяток доводов противоположного лагеря.

В общем, речь шла о сплошном озеленении доверенного ему Степного поселка, что означало немыслимые и невиданные доселе хлопоты. Война оставила множество прорех — знай латай их да штопай. А тут загорелось — зелень, видишь ли, оздоровляет быт, повышает жизненный тонус и все такое прочее.

Борьба стала неравной, когда по милости тех же комсомольцев Никодимову пришлось провести полчаса в кабинете директора завода. Песенка была спета… В довершение всяческих неприятностей, неизбежных на его посту, он теперь попал в настоящую кабалу к молодежи.

Больше всех досаждала сероглазая блондинка из стройуправления. Она приходила с грандиозными планами, со схемами и расчетами. Появилась даже карта почв поселка. Впрочем, интересовалась она не только озеленением. В общежитиях привередливее санинспекции она придиралась ко всякой всячине.

Комсомольцы бросили Никодимова в водоворот стремительных и незапланированных событий.

…Девушка вошла к нему в кабинет со словами:

— Все готово, товарищ начальник. Посадки назначены на воскресенье. Стройуправление и завод выделяют по пять заправленных машин под вашу команду.

Никодимов учтиво поклонился, одернул пиджак и поправил галстук. Эта девушка в изящной шляпке всегда готова неутомимо сражаться за свои планы. Она невольно вызывала к себе чувство почтения.

— Прошу вас, — указал начальник на стул, соображая, что два дня пропадут целиком. А работы вокруг — бескрайняя уймища! — Может быть, так с вами договоримся: я на себя возьму лопаты, ломики. А остальное…

— Что вы! Мы не позволим себе лишать вас законных прав… А вот все вновь построенные дома управление будет сдавать вам вместе с посадками. Это теперь наше строительное правило.

Пожалуй, она немножко иронизирует насчет «законных прав», но это у нее получается так мило, так добродушно, что обидеться невозможно. Ах, как он поддался, почти покорился обаянию девушки со светлыми локонами! Отступление теперь начисто отрезано. Он сделал последнюю слабую попытку, цепляясь, как утопающий, за соломинку:

— Запоздали мы с вами, Мария Игнатьевна. Прошли золотые дни весенних посадок. Пропадет труд понапрасну.

Веткина успокоила его, сославшись на рекомендации работников лесопитомника.

— Простите меня, дорогая Мария Игнатьевна, — заговорил затем Никодимов подкупающе теплым тоном, — живете вы не здесь, а в городе. Почему же вы, я бы сказал, так самоотверженно стараетесь озеленить Степной?

— А как же? Стройуправление его достраивает. Наш поселок должен быть лучше всех.

— Он же не ваш, а наш. Принадлежит трубопрокатному заводу!

— О-о! Да вы что же, против?

Веткина обычно не повышает голоса. Только брови взлетают вверх, и от этого на лице возникает выражение удивления и сожаления.

Никодимов покачал головой, потянулся к телефонной трубке.

— Алло! Дайте мне гараж. Да, да, срочно.

Надо было спешить. Воскресенье не за горами.

Маня Веткина в последний раз хотела убедиться, придут ли комсомольцы-строители на посадки. На стройке ее встречали приветливо. Даже обычно хмурый, недовольный, будто его горько обидели, каменщик Петя Проскурин подарил девушке улыбку.

Она увидела Костюка, поздоровалась.

— Добрый день, — ответил тот, распрямившись во весь свой высокий рост над кирпичной стеной, которую выкладывал.

Она стояла в нерешительности. Этот человек ее чем-то пугал. Должно быть, взглядом, прямым и пристальным. Или выражением лица, чуть скуластого, в котором сквозь суровость проглядывала холодноватая ирония. Однажды в клубе строителей ее привлек голос, доносившийся из комнаты кружковцев-вокалистов. Она вошла туда и встретилась вот с этим самым Костюком. Дернуло же ее тогда с ходу похвалить голос!

— Костюк, Федором звать, — бросил тот отрывисто вполоборота, не вставая из-за пианино.

— Веткина…

Он посмотрел на нее, и взгляд был колючим.

— Пойте, — сказала она почти испуганно.

— Вы всех так… с порога хвалите?

Такой мягкий голос в пении и такой резкий, будто ломаются сухие сучья, в разговоре!..

— Пойте, — повторила она и вышла.

Теперь она стояла внизу, нелепо задрав голову, и не знала, что сказать.

— Похвалить бы вам меня еще раз, — без тени усмешки сказал Костюк. — Мол, стену выводите прямо.

— Вы шутник.

— Вот, вот. Еще один комплимент!..

Маня быстро пошла прочь. Не любила она людей, у которых ни в глазах, ни в жесте, ни в слове доброе чувство не теплится.

— Куда же вы поспешаете?

— Как, куда? В воскресенье посадка. Неужели не слышали?

— Слышал. Мне можно прийти? Не прогоните?

— А вы деревья сажать умеете?

— И сажать, и подрезать, и прививки делать.

— Ах, вот вы каков! — воскликнула Маня, преодолевая глупую робость, принимая невозмутимо иронический тон собеседника. — Приходите. Заслужите, так и похвалю!

Маня обежала всю площадку. «Придут комсомольцы, непременно придут», — решила она.

Карпова она увидела возле узкоколейки. В руках у него была железная рейка — шаблон для проверки расстояния между рельсами.

Владимир был одет в белую рубашку с открытым воротом и короткими рукавами. Как всегда, он по-армейски подтянут, аккуратен. Мягкие волосы упали на лоб и рассыпались. Нос с горбинкой и плотно сжатые тонкие губы придают профилю четкость, почти резкость.

— Строим! Транспоселковую магистраль, Маня, строим! Ивянского уломал. Хазаров морщится, да терпит.

Девушка угадывала перелом, наступивший у Карпова в отношении к ней. Теперь он ее замечал, шел навстречу. Причиной тому, конечно, узкоколейка. И только. Да, несомненно. Вот и сейчас Карпов пустился в подробные объяснения. Не было рельсов и получить невозможно: в стране голод на металл. Разыскали в старом заброшенном песчаном карьере. Березов с каменщиками отыскал.

Слова у него горячие, а движения сдержанные, скупые. Так и чувствуется сапер, руки которого, может быть, сотни и тысячи раз держали смертоносные мины и не имели права ни разу ошибиться.

«Вот бы с ним по жизни — рука об руку, шаг в шаг… Такого ждала, вот он рядом. Держи! Упустишь!..»

— Через несколько дней все будет готово.

— Задумано — сделано. Правильно, Володя. А мы в воскресенье старую часть Степного озеленим.

— По тому плану?

— План понравился? В жизни будет лучше. Ты придешь помогать?

— Я посажу перед каждым новым домом по желудю, через сотню лет будет два десятка столетних дубов, — хотел отшутиться Карпов.

Маню задела легкость его ответа.

— Не придешь, Владимир? — спросила она чуть дрогнувшим голосом.

Владимиру захотелось подзадорить девушку.

— Прости, Маня, у тебя ведь родители в Ленинграде остались?

— Да.

— Ты здесь, в Сибири, долго собираешься работать?

— Это же неважно!

— Уедешь, и останутся твои зеленые насаждения.

Она обиделась: зачем ему потребовалось повторять слова, только что слышанные от начальника ЖКО?

— Для тебя останутся. Для Никодимова!

— Ты сердишься, Маня? — спросил Карпов, копируя тон, которым Веткина любила задавать этот вопрос.

— А для меня в Ленинграде другие посадят.

— Хорошо, хорошо, — примирительно сказал Владимир.

Но Маня продолжала с упорством, которого он в ней не знал, с внутренним отчаянием, которого он раньше не замечал:

— Ты забыл, как мы закладывали парки Победы в Ленинграде? Неужели и тогда думал-гадал: буду ли здесь жить?

— Да я же тебе не перечу.

— Не перечишь, но участвовать не хочешь?

— Пожалуй, приду.

— Снисходишь? Не люблю этого.

— Три тысячи единиц, три тысячи ям! Сколько же у нас народу выйдет? — несмело усомнился Никодимов, когда утром он и Веткина еще раз просматривали план озеленения.

— Комсомольцы двух организаций выйдут.

— Слишком все-таки широк размах, Мария Игнатьевна. Надо бы немножко сократить. Может быть, пореже рассадим?

— Ну, знаете… — сказала она таким тоном, точно он предлагал совершенно немыслимое дело.

Про себя же Маня опасалась, а вдруг… вдруг люди не выйдут? Тогда скандал. Тогда ей никто больше не станет доверять.

…И вот сейчас ее зовут со всех сторон. Она волнуется. Да и как не волноваться, когда молодежь в пестрых летних нарядах заполнила Степной — почти сотня человек собралась к назначенному часу.

Маня не заглядывала в план — во всех подробностях она знала его на память.

Деревья подвозились на машинах. Тут были и нежные, тоненькие саженцы сибирских кленов, и стройные пяти-шестилетние березки, и совсем большие тополя, кусты декоративной смородины, акация в рост человека. Посадочный материал был подобран заранее в городском лесопитомнике и в лесу пригородного района.

Маня, вся светлая, в ярком платье, появлялась тут и там — и с ее появлением смех взлетал выше, шутки звучали звонче, лопаты глубже врезались в землю.

Как-то само собой получилось, что у Мани появилась помощница — рослая проворная Тоня.

— Я работаю в деревообрабатывающем цехе стройуправления, — просто объяснила она. — Люблю дерево. Стружки в цехе свежестью и радостью пахнут. А тополевые листья по вечерам — счастьем, ведь правда?

Потом их разговоры носили строго деловой характер, однако обе понимали, что отныне они — друзья. Это ощущение возникло сразу, без душевных излияний, без рассуждений об идеалах и вкусах. Их сблизило чувство общности взглядов, которое при первом же знакомстве дает возможность без ошибки угадать родственную натуру, приметить в ней живой отклик на свою симпатию.

Тоня моложе, подвижнее Мани. Ей двадцать. Схватывая все на лету, помощница успевала делать больше, чем сама Веткина. В глазах Тони то сквозило лукавство, то вспыхивал иронический смешок, а подчас проступала глубокая задумчивость.

Повсюду Веткина видела довольные лица. Вот Петя Проскурин. Кислое выражение на мальчишеском лице пропало, славно его и не было никогда. Петя присыпает землей деревцо и разговаривает с малышом из соседнего дома.

— Дядя, а дядя…

— Я еще не дядя, парень. Я — комсомолец, — добродушно поправляет шестилетнего мальчугана Петя. — Не видишь, что ли?

— Вижу… Дядя комсомолец, да?

— Упрямый ты, вижу, бутуз.

Мальчик думает, потом возражает:

— Вы не дядя, а я не бутуз. Я скоро пионером буду. Вот!

— На том и договорились, — согласился Проскурин, отходя. С видимым удовольствием осматривал он результаты своей работы, заправляя под кепку пряди рыжеватых волос.

— Дядя, а что вы делаете?

— Сад для тебя садим. В саду жить будешь, понял?

— Для меня? Нет, вы лучше для всех. Одному в саду скучно играть.

— Ладно. Тогда — для всех.

— А яблоки в саду вырастут? Как в книжке нарисовано…

— Дай срок, и яблоки будут. Не в книжке, а у тебя под окном, парень.

— Правда?

— То ж тебе комсомолец говорит!

Карпов с Костюком работали на крайнем ряду, который впоследствии должен будет вырасти в сплошную зеленую кайму вокруг поселка.

Карпов роет легко, точно играючи, будто занимается физкультурой на стадионе. Костюк работает размеренно и скоро. Маня видела, что он сегодня сделал больше всех. «Дельные, работящие ребята», — подумала она, однако подойти не захотела.

…Голые деревца с набухающими почками выстраиваются шеренгами, правильными группами. В них таится чудесная сила жизни, бродят весенние буйные соки, которые через несколько недель вырвутся наружу свежей, клейкой, душистой зеленью. Поселок нарядится в яркое платье.

— Маня… Ма-ри-я!

Это Тоня зовет ее. Тоня неутомима. Она уже возле Карпова.

— Смотри, Маня, не в меру глубокие ямы товарищ роет, — сказала она подошедшей Веткиной.

— Стараюсь, — ответил Владимир.

Маня объясняла, как надо копать. Карпов полусерьезно, полушутливо возражал, вызывая осуждающие взгляды Тони, в которых можно было прочесть: «Что вы понимаете в этом деле!»

О чем-то догадавшись, она быстро спросила:

— Ах, вы тот самый, о котором мне сегодня говорила Маня! Это вы собирались желуди сажать?

— Тот самый, — засмеялся Владимир. — Вот пришел помочь. Вижу — дело комсомольцы затеяли.

— Затеяли… — недовольно повторила Тоня, обиженная снисходительным тоном Карпова.

Костюк молчал. Ямы у него были точно такие же, как у Карпова.

Маня опасалась, что Костюк спросит: «А где же обещанная похвала?» Он не спросил.

Девушки пошли к другой группе работающих. Владимир провожал их удивленным взглядом.

Маня… Маня — инициатор, авторитет! У нее спрашивают, ее слушаются. Она стала проще, даже, кажется, физически сильнее и ростом выше. А Тоня? В ней есть что-то очень знакомое, будто он ее не раз встречал. Глаза карие, удивленные, со светлинкой и с запрятанным лукавством. Сердитая Тоня!

Такие глаза он где-то видел. Близко видел. Где?

X

— Жаль, ох, жаль! — шумно вздохнул Хазаров и коротким, злым росчерком подписал дополнительную заявку на лес для шпал. — Когда же кончится это вымогательство?

— Последний раз, — миролюбиво ответил Березов.

— Можно было бы употребить на настоящее дело.

— Не горюйте. Не на дрова отдаете.

— В автономную республику отдаю! — вспылил начальник.

Березов сморщил лоб, зажег папиросу, упрятался за густую дымовую завесу и спокойно спросил:

— За что вы, Платон Петрович, Карпова невзлюбили?

— И в самом деле — за что бы? Он мне не друг, не враг… просто-напросто молодой специалист! Видно, злодейские наклонности у этого самого Хазарова.

— А все же?

Сквозь табачный дым Хазаров видел крупное добродушное лицо профорга. Вся его богатырского сложения фигура как бы говорила: надо, непременно надо спокойно и рассудительно разобраться…

— Звезды хватать с неба приехал! В любом деле норовит стать поперек: вы — так, а я — этак. Сколотил на стройплощадке автономную группу. Не прямой ли это подкоп под мои права, как единоначальника?

— Вы сами стремитесь выделить его — своего, так сказать, старшего сына — из большой семьи.

— Блудного сына.

— Так, так… — неопределенно-раздумчиво произнес Березов, тем самым давая понять, что Хазарову самому предстоит решить: подкоп или не подкоп.

Если говорить откровенно, Березов — единственный человек на поселке, с мнением которого Хазаров считается. Хазаров поддерживал его кандидатуру на профсоюзных выборах.

— Войди в мое-то положение, Березов… Расходуем силы на вспомогательные работы. А деньги на зарплату дают с процента выполнения основных работ. Без получки людей оставим — разбегутся, как пить дать.

— Понимаю, — сказал Березов, не спеша взял заявку-требование, свернул вчетверо, положил в нагрудный карман и вышел из кабинета.

— Доля моя, доля… — с горечью произнес Платон Петрович. — Эх, доля!

…Березов всякий раз испытывал недовольство собой, когда приходилось прибегать к «нажиму». Но от Хазарова зачастую иным способом ничего не добьешься. А, может, и не надо добиваться? Не по своей воле он стал профоргом. Главную роль здесь сыграли «козни» Мироненко. Надо было тогда, на собрании, стать скалой: не могу, не умею, детей куча!.. Слабость характера проявил. Домой являешься, жена смотрит: не принес ли ордер младшему на ботиночки?.. Раньше приносил, а теперь совестно взять, другим надо отдать, потому как профорг… И прирабатывал, бывало, на стороне вечерами. Теперь заседания вечера начисто съедают. А дома картошка кончается, до новой не дотянуть. Жена молчит, но вдруг скажет: к своим двум еще двоих племяшей из детдома взял — корми, одевай, обувай!.. Молчит, а когда-нибудь скажет. Или нет?

Картина укладки дороги подействовала на Березова успокаивающе. Ровно ложатся шпалы. От растворного узла в обе стороны устремились рельсы.

Здесь хлопочет Карпов. Кстати, чего он хлопочет? Мог бы спокойно работать. О карьере думает? Да ведь карьера в деле, если его исполнять с огоньком, — это не грех… Однако надо во всем разобраться очень основательно…

Березов передал заявку Карпову. Тот стал благодарить.

— За что?

— Вы так помогли…

— Кому?

— Мне и всем.

— Делу, — сказал Березов со строгостью.

Карпову послышался в его словах скрытый смысл, намек на упрек, и ему стало неловко.

А Березов неторопливо пошел в сторону склада, продолжая размышлять. Ему хотелось разгадать и Хазарова, и Карпова, и, например, Федора Костюка.

XI

Стройка давно опустела. С заселенного края поселка доносится протяжная хоровая песня. Солнце опустилось к горизонту и, медля, смотрит вдоль земли, будто грустно ему с ней расставаться.

На степи буйно пошли в рост светло-зеленые всходы пшеницы. Поля, тронутые прохладным дыханием вечера, подступают к поселку, играя веселой рябью. И кажется, что строится поселок на берегу зеленого моря, которое вот-вот ударит прибоем.

Владимир стоял лицом к степи и к солнцу. Узкоколейная дорога, прямая, будто линейка с делениями-шпалами, доходила почти до самого зеленого моря. Как в порту!

Сегодня он торжествовал маленькую победу. Хазаров явно удивлен. При пуске дороги он сказал главному инженеру стройуправления Ивянскому:

— Спасибо, крепко посодействовали. Так бы всегда.

Наверняка, эта фраза больше предназначалась для стоявшего возле Карпова, чем для главинжа. Видно, ущемленное самолюбие мучило Хазарова, но узкоколейку он признал! Карпов понял это по особенному выражению лица, появляющемуся у него лишь в добрые минуты.

Проходя стройкой, Карпов заметил две фигуры на двадцатом доме. Подойдя ближе, он узнал Петю Проскурина и его подручного. Они ходили по лесам с рулеткой, что-то вымеряли, записывали на листок, делали отметки на подмостях.

— Что там такое? — окликнул их Карпов.

Проскурин неторопливо глянул сверху вниз. У него опять такое выражение, точно он недоволен всем светом. Нижняя губа обиженно поджата. Щетинистые брови приспущены так, что глаза под ними кажутся двумя темными щелками. Из-под кепки буйно раскидался на лбу пучок жестких рыжеватых, до медного блеска выгоревших волос.

— В чем дело, друзья?

— Планируем, — ответил Проскурин, явно досадуя, что им помешали.

Карпов поднялся к ним.

— Гулять, отдыхать, а кому и спать время, — он провел ладонью по кепке Проскурина.

— Ага, в самый раз, — еще больше нахмурился Петя и, наклонив голову, вынырнул из-под руки Карпова.

— Да что же случилось?

— Ничего не случилось. У нас ничего не случается. Работаем — и все, — проговорил Проскурин, внезапно загоревшись. — А вот рядом на заводской площадке, случается. Да и в городе — на стройках жилых домов — тоже. Там наши бывшие однокашники в полтора раза больше выработку дают. И зарабатывают тоже.

— Значит, молодцы. А вы, что же, вечерами решили наверстывать?

— Молодцы… А мы не молодцы? Скажите, Владимир Николаевич, почему? Егорыч говорит: условия другие. А почему у нас — другие? Нам обидно.

Проскурин не на шутку разволнован. Карпов ждал: вот-вот парень бросит ему в глаза жестокий упрек.

— Прикидываем, — продолжал он, — куда и сколько кирпичей подавать, чтобы простоев не было. Видите, на подмостях отметки.

Карпов заинтересовался. Он осматривал заметки, слушал пояснения Проскурина и тут же давал ему советы. Проскурин осмелел. Обычно немногословный, он пространно жаловался на Егорова, но Карпов многое мог отнести в свой адрес.

— В ФЗО нас учили пользоваться кельмой с короткой шейкой, а не мастерком. Почему кельм у нас нет?

Солнце садилось, скользя последними лучами по верхушкам пшеничных стебельков. Степное море темнело. Тихо, но уверенно подступала ночь.

За домами с востока высились корпуса заводских цехов и темные металлические остовы, до половины одетые в кирпич и бетон. Наверху, в стропильных фермах, мгновениями возникали светлые блики, словно прощальные приветы заходящего солнца.

Ребята ушли, Карпов остался.

— Почему? — вслух повторил он вопрос Проскурина. — Не знаю, Петя… Да, вот так просто-таки и не знаю. Не разобрался, не вник в обстановку.

Подул ветер, резкий, влажный, как в Ленинграде — с настоящего моря. Неприятно пробежали мурашки по спине — от холода, от воспоминаний, навеянных ветром.

— Не знаю, Петя!

Карпов повернул к дому. Дома мать, ей скучно без знакомых, без родных мест. Она недавно устроилась в техническую библиотеку, старается глядеть веселей, да видно, горько ей без читателей-ленинградцев.

Чувство одиночества подкралось незаметно, как ночь. С кем бы ему сейчас хотелось поговорить? С Костюком, с Егоровым, с Березовым? Нет и нет. Дружбы нет, любви нет. Такое ощущение он испытывал в сорок третьем, когда получил письмо из Нижнего Тагила, написанное незнакомым почерком: «Ася Ильина вышла замуж». Горечь ревности преследовала его весь остаток войны. И эта же горечь заставляла ездить в тылы дивизии — в медсанбат, на почту, в роту связи, — чтобы поговорить, посидеть об руку или, если возможно, в обнимку с девушкой, с женщиной — с любой, без разбору.

Он не дошел до дверей. Он решил навестить Маню Веткину. И чем ближе он подходил к ее дому, тем проще и светлее становилось на душе.

— Ты? — без удивления сказала Маня.

— Не ждала?

— Ждала. Схемы чертить, считать…

— Никаких расчетов. Гони чаи, гони варенье!

Они пили чай, обжигающе горячий. Без варенья, разумеется. Маня выложила всю месячную норму сахара. Она играла на скрипке Прокофьева и Грига, он читал Лермонтова, Блока, Маяковского. Она спросила про Асю, он рассказал ей всю правду. Мане было больно его слушать и все-таки радостно. На прощанье он крепко сжал ее тонкие руки в своих ладонях и поспешно вышел, чтобы не разрушить обаяние вечера ни опрометчивым поступком, ни лишним словом.

XII

Несколько раз Березов заговаривал с Карповым о делах на поселке, и Карпов понимал, что он недоволен ходом строительства. Березов устроил экскурсию молодежи на заводскую стройплощадку, завел доску показателей. Как-то он вскользь заметил, что, дескать, «малыми мерами» на Степном не обойтись.

Молодые ребята с завистью посматривали на растущие цехи завода. Вон они стоят, стройные, высокие, и словно подпирают своими могучими плечами небо. Там нет простоев, там и зарплата увесиста.

Карпов все больше поддавался назойливому чувству беспокойства. Узкоколейка построена, а дальше? Типичная «малая мера»… А дальше должен быть поток! О потоке однажды он заикнулся Хазарову, но Хазаров не то, чтобы сделал большие глаза, а просто рассмеялся ему в лицо и убежал: лясы точить недосуг.

Порывался идти к Боровому или Ивянскому (к Мироненко-то он ни за что не пойдет!), но какой смысл — с голыми руками? Скажут, начитался журнальчиков да брошюрок и лезешь в воду, не зная броду… Эх, людей надо, хороших, знающих, механиков прежде всего!

Березов неожиданно пригласил его на день рождения. Карпов согласился. Выкупил по специальному талону пол-литра водки, взял для ребят конфеты-подушечки, надписал юбиляру «Мартина Идена», недавно купленного матерью по знакомству.

Береговы жили в собственном крошечном домике. Ни злой и никакой собаки во дворе не было. Из возделанной, как пух, земли лезли сине-зеленые листочки картошки. Они теснились всюду: вдоль ограды, вплотную к завалинке и даже под единственной развесистой рябиной. К крыльцу вела узкая, словно полевая, тропинка. «Экономно живут».

Вторично та же мысль пришла Карпову в голову, когда он оказался в прихожей-кухне и увидел хозяина, упирающегося головой в потолок; хозяйку, очень худощавую, но моложавую и ростом мужу под стать; четверых мальцов — школьников в заутюженных до блеска синих рубахах, в штанах по необходимости модного для послевоенных лет цвета хаки. Слушая приветливые слова хозяйки, Карпов пытался определить, которые же из ребят березовские сыны, а которые племянники (брат погиб на фронте, его жену свели в могилу горе и тяготы). Он раздал ребятам «подушечки», назвал гвардейцами и заработал улыбки.

— Товарищ старший лейтенант!

Карпов шагнул в горницу, увидел сидящего за столом бородатого человека, слишком бородатого для его возраста: борода начиналась от висков, скрывала часть щек и только внизу была подстрижена, причем не слишком искусно. Взгляд теплый, открытый, зовущий. Этот взгляд был до такой степени знакомым, будто Карпов встречал его вчера. Человек встал, опираясь руками о стол, и взгляд начал гаснуть.

— Не узнаете, товарищ старший лейтенант…

— Никак Агафоненко? Иван!.. В этом маскараде тебя не враз узнаешь.

Они обнялись. Конечно же, только нелепая борода помешала Карпову сразу признать того самого сержанта Ивана Агафоненко, с которым он воевал на Волховском, на Ленинградском и Первом Украинском, который потом, неистовый человек, загорелся мыслью «уйти в танки» и добился-таки своего.

Агафоненко извлек из кармана деревянный портсигар с выжженной надписью: «Волхов. 1942». Из этого портсигара лет шесть тому назад Карпову приводилось закуривать бийскую махорку, пользовавшуюся у солдат славой лучшей из махорок и табаков мира. Владимир закурил, поморщился (махорка-то не та!), задумчиво постучал пальцами по надписи, и пошли неизбежные «А помните?» Воспоминания двигались обратным маршрутом: от Вислы к Неману, потом к Нарве, к Волхову и Новгороду, под стенами которого военная судьбина свела в саперную роту ленинградского студента и рабочего-сибиряка.

— А помните, как землянки на Синявинских торфяных строили?

Они снова переживали сооружение этих злополучных землянок на болоте, где нет ни дерева, ни камня, ни земли в полном смысле этого слова. Почва оползает, сочится темно-бурой водой, словно сукровицей. Иван Агафоненко тогда предложил использовать брошенные штабели торфа и нашел простой способ приготовления торфяных брикетов.

— А помните, как ночью, бывало, вылезали за передовые траншеи — минные поля ставить?

— Помню, Иван, все помню.

— Подался я от вас в танкисты… Думаете, жалею, товарищ старший лейтенант?

— Полно, Иван, меня воинским званием величать. Оно было временным. Владимиром зови.

— Обучался с месяц, к механике-то я способный. И потом…

— Э-э, друзья! — перебил его Березов, носивший из кухни тарелки с винегретом, с капустой и даже с холодцом. — Про именинника забыли! Нехорошо.

Владимиру показалось, что в последних словах Агафоненко проступила сдавленная боль и что, идя к Березовым, он, возможно, пропустил малую толику спиртного.

Тост говорил Карпов. Получилось не очень торжественно, но без натяжек. Что-то вроде — «за сорок лет, за вершину жизни!»

Выпили. Хозяйка пригубила глоток, повела глазом в сторону мужа — распоряжайся, мол, — извинилась и вышла на кухню к ребятам.

— Вершина, говорите? На вершину, значит, вскарабкался, — заговорил Березов, чуть захмелев. — Теперь что же, под уклон? Неужто с сорока лет человек на убыль идет?

— С тридцати, — откликнулся Агафоненко, наливая себе и хозяину из глиняного глазированного кувшина в стаканы, а Карпову — из бутылки в стопку. — По собственному опыту знаю… Владимир Николаевич, может, и вам «стенолаза»? Свекольный, а ничего, с градусами.

— Лей, Иван, на равных.

Березов не давал ходу мрачневшему после каждой выпитой порции Агафоненко, заставлял его закусывать. Березову хотелось узнать, как понимает жизнь инженер Карпов и что он собирается в этой самой жизни сделать. И как бы философски он ни начинал, разговор сползал к Степному, к сегодняшним и завтрашним бедам. Мироненко говорит — в соревновании гвоздь. Положим… Да ведь простои без ножа режут! Опыт Костюка распространяй… А я не знаю, кто такой Костюк, и не пойму, чем он дышит. Музыкой, небось… Хазаров бьется, как рыба об лед, а с какой стороны его подпереть? С моей «вершины» не ахти как много видно. И вообще в жизни вершина всегда должна быть впереди…

Карпов говорил про поток, говорил с опаской и с энтузиазмом. Надо, а страшно. Собственно, знания по организации строительства были чисто книжными, кабинетными. Как подумаешь о ломке, бросает в жар и в пот. А вдруг…

Березов возражал. Он не любил, не признавал этого «а вдруг…» Надо верить в вершины! Коли знаешь, коли умеешь — верь!

В разговор вмешивался Агафоненко, порядочно захмелевший.

— А я не верую! Я, механик, жестянщиком в самой задрипанной артели работаю. И нет мне из нее дороги. В танке горел — не сгорел, а в этой артели киянкой день-деньской молочу, как сосунок-несмышленыш…

Борода! Борода скрывала на лице Ивана Агафоненко следы жестоких ожогов. Карпов смотрел на сержанта своей саперной роты, такого знакомого, почти родного человека и боялся выдать сочувствие — обидится. А тот с запальчивостью, с вызовом кому-то говорил о том, как невесело «в этаком виде» к любимой жене явиться… И к девчонкам — дочкам, которые знали его только по карточкам. А вы не читали, поди, рассказы Ивана Сухарева? Прежде думалось: сочинил Алексей Толстой придумку. Ан, нет: в обгорелую солдатскую шкуру он влез. Жена… Мировая жена… Неделю на руках носила. Выпил маленько, пришел домой, съел весь хлеб. Дети не плакали, плакала жена…

— А что, Иван, если бы ты к нам, на Степной? Механиком, а?

— Да меня ж с трех мест за это самое… — он сделал выразительный жест, — выгоняли.

Наступило неловкое молчание. Вошла хозяйка, в момент навела на столе порядок, присела.

— Что ж вы в праздник, — она тепло улыбнулась, — простите за попрек, носы повесили? Поди, Иван на судьбу-индейку жаловался? — Она повернулась к Карпову и со сдержанной гордостью сказала: — Чего-чего, а жалоб я от своего никогда не слышала.

И подумалось Владимиру, что этого «своего» она любит просто и крепко, на всю жизнь.

XIII

Днями Карпов, как обычно, бегал, увязывал, утрясал, вечерами работал. Чаще всего — в технической библиотеке. Он измотал мать поисками не только своих, но и английских и немецких журналов. Он замучил переводчицу с английского (в немецком тексте с помощью рисунков разбирался сам). Особенно интересовали его сведения по строительству шахтерских поселков. Зазвал один раз к себе Федора Костюка, развернул перед ним свои находки, но, к сожалению, они Костюка не тронули.

Мать ворчала, мать гнала его в кино. Два-три раза он водил в кино Маню Веткину, но стихов ей, как в тот милый «чайный» вечер, не читал. Кое в чем она помогала ему, однако нагружать ее он стеснялся.

— Володя, ты ненормальный, ты сухарь-человек, — как-то в сердцах сказала ему мать. — На тебя жаловалась переводчица. Ты даже ко мне невнимателен.

— Мама, прости, переживи! Я пошел ва-банк.

В контору он приходил редко, в большинстве случаев со спорными, конфликтными вопросами. Семкин не осмеливался больше его останавливать. Владимир прошел прямо во вторую комнату, но Хазарова там не оказалось. Видно, начальник совсем перестал бывать в своей канцелярии.

Платон Петрович ходил по карповскому участку. Он «поддавал жару» Егорову; за что — в ливне сердитых слов Владимир не смог разобрать. Увидев Карпова, Хазаров сверкнул на него глазами, но брань оборвал.

— Обратите внимание, прораб (с недавних пор «молодой специалист» был обращен в «прораба»), у вашего Егорова многие рабочие нормы не выполняют.

Хазаров был возмущен, как обычно, всей душой. Растерянный Егоров стоял молча, не в силах противостоять натиску начальства.

— Платон Петрович, — Карпов пошел за начальником, — хочу с вами посоветоваться.

— Идемте в контору, — настороженно покосился Хазаров. — Там мне легче с вами разговаривать. Ха-ха, стены помогают!..

В конторе начальник грузно опустился на свое место за столом, устало потирая ладонями лоб. Владимир сел напротив.

— Что же, прораб… переворот задумали?

— Задумал, Платон Петрович.

Хазаров не поднимал глаз от стола.

— Слышал, слышал. Слухами земля полнится. Значит, скоростные поточные методы?

— Пора, Платон Петрович. На передовых стройках уже…

— Осмелюсь заметить: слишком наивно смотрите на серьезные вещи.

Хазаров выглядел спокойнее, чем обычно. Это вселяло надежду в Карпова. Может быть, он не разгадал, не разглядел Хазарова как следует? Это же такой человек, которому один раз покажи чертежи дома — он по памяти возведет все здание.

— Что же вы обо мне думаете, Карпов? — Не ожидая ответа, продолжал: — Вы считаете: Хазаров так себе… суховатый хозяйственник, по уши увязший в повседневные дрязги, разменявшийся на копейки, не видящий дальше своего носа… Так? — Он повысил голос, но ответить снова не дал. — Вы думаете, мне Степной менее дорог, чем вам? Забываетесь, прораб. У Хазарова сердце в груди бьется, может быть, громче, чем у вас, когда он смотрит, как подымается дом… Новый дом!

Карпов молчал. Да он и не смог бы говорить, потому что Хазаров, продолжая речь, набирал темп и входил в азарт. То усмешка, то обида проступали в его словах. Он коснулся прошлого, своей жизни, которая была почти целиком отдана строительству. Он выкладывал перед молодым инженером свое богатство, а оно велико — без малого тридцатилетний опыт работы.

— Так что же, после этого Хазарова можно называть зажимщиком, рутинером и еще бог знает кем?.. Благодарю вас. Подобные разговоры до меня доходили. Вы и представить себе, Карпов, не можете, как это обидно.

Начальник судорожно глотнул слюну, точно вместе с ней хотел проглотить горькую обиду.

— Платон Петрович…

— Нет уж, позвольте, я буду говорить! Я достаточно молчал, как будто это меня не касалось. Вы решили во что бы то ни стало создать оппозицию руководству на Степном.

— Оппозицию?

— Вы возомнили черт-те знает что: способности, дескать, подготовка, инициатива, необыкновенный талант! — продолжал Хазаров, возбуждаясь собственной речью. — Все свои действия вы сознательно обращали против меня, с первого дня, с первой нашей встречи… Против меня, в конце концов, ладно. С этим я найду в себе выдержки помириться, коли надо. Но дело! Но стройка! Вы понимаете, ошибочная организация строительства — это ведь деньги, выброшенные на ветер. Деньги!

— Это правда.

— Да, да, правда. Такая правда, которая не позволяет мне молчать. И я в глаза вам говорю: нет! Поточное строительство опирается на полную механизацию… А у нас?

Единственное окно кабинета до половины закрыто темной занавеской. Свет проникает только через верхние звенья. Когда Хазаров склоняет голову, лицо его темнеет.

Хазаров сделал попытку перейти на холодный тон, который в спорах имеет неотразимую силу.

— Техника не терпит легкомыслия. Не мудрствуйте лукаво, прошу вас, товарищ Карпов.

— Вы ошибаетесь, товарищ Хазаров. Неужели малые дома обязательно голыми руками строить?

— А неужели на мелкое строительство тащить транспортеры, подъемные краны, механические пилы? Большую механизацию? Машинам простор нужен. Иначе они повиснут у нас грузом на шее.

— Почитайте журналы — есть ценный опыт.

— Опыта, извините, мне не занимать. Вот где у меня журналы! — Хазаров постучал себя по лбу. — В наших условиях механизмы простаивали бы девяносто пять процентов рабочего времени. Чистый убыток! — снова горячился начальник, нервно выколачивая своими сильными, загрубевшими пальцами по столу гулкую дробь. — Все равно, как если бы комбайны и тракторы вывести на крестьянскую чересполосицу. Видывали такую?

— Я полагаю…

— Вы мыслите невероятными абстракциями. О, вы неисправимый оптимист! На первых же порах мы с вами, как пробки, вылетим из такой системы. Тут же нужна черт знает какая строгость. Запутаемся, как птенцы в сетях. В сетях, которые вы хотите самому себе расставить. Да нас же снабжение сразу зарежет насмерть?

Хазаров рассмеялся громко, ненатурально. Он выжимал из себя этот смех.

За время работы на Степном Карпов сумел привыкнуть к крайностям начальника, к его резкости, к неровному характеру, но сегодня вновь и вновь поражался ему.

— Платон Петрович, вспомните графики на производствах.

— Конвейер и никаких гвоздей? — Хазаров скривил губы в гримасе-усмешке.

— Именно так, — своеобразный конвейер: люди и механизмы последовательно двигаются от объекта к объекту.

— Немыслимая затея, Карпов, — заговорил начальник, видимым усилием воли смиряя взволнованность, тяжело налегая широкой грудью на стол. Стол заскрипел и сдвинулся. Хазаров с двух сторон крепко вцепился в крышку, точно боялся, что он развалится. — Признавайтесь откровенно, вы верите в ее реальность? Вы… вы ни во что не ставите мое мнение? Мнение старого строителя, который поседел на стройках? Вы отрицаете весь мой многолетний опыт. Вы осуждаете всю мою жизнь! Это… это больно слушать, молодой человек.

В его голосе послышалась неподдельная сердечная боль.

— Платон Петрович, — просительно заговорил Владимир, — вы мне дали четыре дома «на откуп» Так будьте последовательным до конца. Прошу санкционировать эксперимент на двух-трех объектах.

— Сил моих больше нет, — опустил руки начальник, прерывисто дыша. И, снова обозлившись, закричал: — Санкционирую! Но помните, Карпов, слова Хазарова: провалитесь, как двоечник на экзамене.

XIV

Первый тайм строители выиграли у торпедовцев с перевесом в шесть очков. Перед самым перерывом удалось провести с игры три броска: один Карпову и два Длинному. Капитан команды, двухметровый верзила, игравший центрового (его здесь все звали Длинным), говорил в раздевалке Карпову:

— Выходи краем, скорость у тебя есть, понял? И — верхом пас мне, понял? Если меня зажмут, рвись под щит и — по кольцу! Тактика, понял?

Еще бы он таких элементарных вещей не разумел! До войны за первую команду факультета играл. Летом сорок пятого с чешскими баскетболистами встречался. Правда, в Ленинграде было, прямо скажем, не до спорта, но восстановить «форму» — это же не вновь учиться.

Когда Березову по профсоюзной линии дали указание выставить в баскетбольную команду стройуправления двух-трех спортсменов, Карпов сам вызвался и второго подыскал — Семенова, паренька из егоровской бригады. За несколько вечеров команда под руководством опытного Длинного сыгралась или, как говорил по-спортивному Длинный, «нашла себя». И вот — первая встреча на кубок города.

Владимир Карпов, выбегая на площадку перед вторым таймом, каждым мускулом ощущал, что он разыгрался, всем существом вошел в темп, в ритм захватывающей, стремительной борьбы. С центра Длинный откинул ему мяч прямо в руки. Владимир прорвался по краю, точно отпасовал Длинному. Тот, вытянувшись щукой, метнулся к корзине. Стоголосый радостный крик болельщиков означал, что цель поражена.

Длинный явно переигрывал своего соперника в центре. Торпедовцы «прикрепили» к нему второго игрока. Владимир сыграл с Семеновым, вышел под щит и крюком послал мяч в кольцо. Десять очков преимущества! Длинный коротко крепко пожал Владимиру руку. Собственно, игра была сделана. Атака за атакой накатывалась на половину торпедовцев. Владимир позволял себе роскошь бить по кольцу издали.

— Пятый, мажешь, — вдруг услышал он негромкий голос.

Пятый — это он. У него на спине большая белая пятерка.

Торпедовцы оборонялись с ожесточением обреченных. Они плотно закрыли Длинного.

— Пятый, сам! — снова услышал Владимир знакомый голос, прозвучавший, как команда.

Только полсекунды промедления, и мяч потерян. Его подхватил проворный чернявый торпедовец, прошел защиту, прыгнул. Рев одобрения раздался со стороны торпедовских болельщиков.

Противник, окрыленный успехом, переходил в яростные контратаки. Играть становилось труднее. «Восемь очков в запасе, — успокаивал себя Владимир. — Восемь. Выдержать темп. Собраться…»

Он вел мяч и видел перед собой кольцо, только кольцо. Еще два шага, рывок…

— Пятый, Длинному! Длинный открылся.

Двое преградили путь к кольцу, а Владимир, раздраженный репликой, метнул мяч к цели. Четыре руки выросли, как лес. Мяч у защитников, мяч у чернявого, мяч в кольце. Крик торжества на чужой стороне оглушил.

«Это та самая девчонка, что помогала Мане деревья сажать. Тоня… — соображал Карпов. — Специалистка выискалась! Учит, командует».

Игра обострилась. Теперь Длинный, как правило, мяч с центра переводил Семенову. Тоня стояла рядом с парнем в спартаковской футболке. «За кого она болеет? Надо спокойнее, у нас шесть очков в запасе. Полтайма осталось».

Владимир видел, что Семенов сильно дал ему мяч на выход. Вот хороший момент увеличить счет…

— Сам, сам бей, пятый!

Странно, голос негромкий, а и в шуме его слышно. Пристала, как банный лист… Неужели опять промешкал? Обойти этого защитника… Что это? Нет мяча в руках. Он стремительными передачами идет к чернявому. И гром голосов, и свист…

Длинный объявляет замену. На поле выходит единственный запасной игрок строителей, почти новичок в баскетболе. Владимир идет в раздевалку. Он понимает, что встреча проиграна. Смотрит на Тоню, встречает ее сочувственный взгляд. «Она смеет жалеть!..» В раздевалке машинально снимает кеты, надевает ботинки, выходит на свежий воздух.

— Вас, кажется, Владимиром зовут?

Он вздрагивает от этого голоса, оборачивается, видит Тоню, догоняющую его, и парня в спартаковской футболке, следящего издали.

— Не кажется, а совершенно точно.

— Вы не огорчайтесь. У вас получится. Тренироваться надо.

Им овладело тихое бешенство. Остановившись, он поглядел на нее в упор, спросил:

— Вы хотите меня проводить?

— Ух, вы какой… недотрога!

Она пошла рядом, подстроившись ему в шаг.

— Наши проиграли два очка и вылетели из розыгрыша кубка. Поражение… Я не люблю поражений. Вы — тоже.

— Как вы догадались?

— А я понимаю людей, — без тени смущения ответила Тоня.

Он бы расхохотался, да злость помешала.

— Вас там футболист ждет, — крутнул головой Владимир.

— Ничего, подождет, — с глубоким вздохом сожаления ответила Тоня, и это опять показалось Владимиру забавным, смешным. Горечь неудачи отлегла от сердца.

— Владимир, вы воевали — это страшно?

— Страшно.

— А если бы вас убили?

— Не играл бы сегодня в баскетбол.

— А если бы вы остались без ног, стали бы вы жить?

— Следующий вопрос мне ясен: а в чем смысл жизни?

— Такие вопросы задавать нельзя? Я иногда смотрю на инвалида, может ли он быть очень, очень счастливым? И не нахожу, что́ ответить.

— Вы ж людей понимаете…

— Людей понимаю, жизнь не понимаю, — сказала Тоня опять с глубоким вздохом. — До свидания. Приходите тренироваться.

Она не подала руки, быстро пошла обратно, к тому спартаковскому футболисту, наверное.

Воскресенье было испорчено, Карпов, недовольный собой, садился за графики потока и тут же бросал их. Вечером он собрался пойти к Мане, пригласить ее в парк. За окном, на закатной стороне неба, полыхали подвижные, тревожные багряные языки. Над ними, как дым, клубились облака. «Пятый, ты можешь быть очень, очень счастливым?» Закат разгорался, как костер: вот-вот посыплются искры. Идти расхотелось.

XV

— Пошли ты, пожалуйста, полдюжины мальчишек, — уговаривал Хазаров, — а этого не тронь. Много ли у меня таких?

— Хорошего-то и послать, — стоял на своем Березов.

— А комбайнера во время уборочной послал бы? — ядовито спросил Хазаров.

Березов добивался отсрочки отпуска рабочему, которому профсоюз решил выдать путевку в южный санаторий.

— Послал бы… если надо.

Хазаров вскочил из-за стола, кинулся к Березову, точно хотел выгнать его из конторки, но тот стоял, как скала, сложив руки на груди, загородивши своей огромной фигурой дверь — не сдвинешь, не перескочишь, не обойдешь.

— Значит, договорились, Платон Петрович?

— Ну и упрям! Не дай бог, — Хазаров тяжело опустился на стул.

— С кем поведешься, от того и наберешься, — невозмутимо парировал Березов.

— Но ты же наседаешь сверх всякой меры!

— О человеке разговор. Не страшно и перехватить.

«Тяжеленько разговаривать с Хазаровым, — размышлял Березов, выходя из конторы. — Впрочем, и Хазарову нелегко. Один за все в ответе… На юг путевка, в Крым, в Алушту. Черт возьми, а может, настанет время, когда заберу я Варю да сынов и махну в Алушту! Худеет Варя моя… Стоп, об Иване забыл поговорить».

Он вернулся к Хазарову и провел еще один тяжелый разговор. За умелого механика Хазаров сразу ухватился, но по мере того, как Березов «подбрасывал» ему одно за другим «особые качества» Агафоненко — инвалид, с чаркой дружит, с трех мест вылетал, — Хазаров закипал и фыркал, как перегретый самовар.

На стройке Березову стало сразу веселее. Знакомая обстановка, родные сердцу картины. Вон Петька Проскурин работает: на пользу ему пошли экскурсии.

Проскурин подхватывает тяжелый шлаковый кирпич у подручного всякий раз на одинаковой высоте, плавным движением опускает его точно на место. Одно ровное движение кельмой — очистить выдавшийся из шва раствор, затем еще два взмаха — подготовка разостланного раствора для следующего кирпича — и операция повторяется. Просто! Стиль вырабатывается.

С утра до трех часов дня Березов занимался обычной плотницкой работой. Два часа — с трех до пяти — принимал посетителей и вершил всякие профсоюзные дела. Ровно в пять он шел к доске показателей, молчаливо стирал итоги прошлого дня и наносил мелом новые. За ним к доске подходили рабочие. Со дня на день «болельщиков» становилось больше.

Сегодня здесь было несколько десятков человек.

— Опять первым Костюка пишешь, Березов?

— По заслугам и место.

— К каменщикам неравнодушен. Своих друзей — плотников — забываешь.

— Рад бы в рай, да грехи, вишь, мешают. Цифры сверху донизу Березов писал всегда сам. Сначала он вытягивался во весь рост, доставая первую графу, а под конец сгибался до земли.

Когда он дошел до середины доски, послышались голоса:

— Все ясно. Ставь точку, профком. Ниже уровня неинтересно.

— Ни-ни! Никого обижать не хочу. Семенов здесь? — спросил Березов, поставив последние цифры.

— Нету Семенова. Егоров здесь, бригадир.

— Ну вот, Егорыч, видишь?

— Вижу… Вижу — Проскурин на верхотуру ползет.

— Хитер мужик. А почему твой Семенов упорно в хвосте держится?

— Дай срок…

— Сколько? Пятилетки хватит?

Раздался смех.

Петя Проскурин, конечно, здесь. Хмурый-прехмурый: если уж до сих пор Костюка не догнал, так до заводских каменщиков далеко-далеко.

— Хм-м… — бурчал он себе под нос. — Ползет… Я бы прыгнул, небось…

— Вот вам, товарищи, наша работа в цифрах. Скромно. На заводе…

— На заводе! — послышался приглушенный, хрипловатый, точно простуженный, голос Проскурина. — Какое может быть сравнение.

— Это почему?

— Масштабность разная. У нас — кладка что ли? Сплошные простенки да углы. Мука. Развернуться негде. Я бы вот взял на месте инженеров и поставил один дом в десять этажей — от завода до колхозного поля! Никакой возни. В нем бы разместилось все население поселка.

— Погоди-ка, Петро…

— А я бы построил, — упрямо повторил Проскурин.

— Что, друже, тускло выглядишь?

Березов взял Егорова под руку, когда все разошлись.

— Гм-м… Рядом с тобой — все равно, как луна возле солнца.

— Отчего ты сегодня злой? Моя доска пришлась не по нраву?

Березов и Егоров были старыми приятелями. Не на первой стройке они работали вместе. Между ними издавна сложились добрососедские отношения. Они любили, подтрунить друг над другом.

— Председатель… Фигура! На глазах вырос, — с легкой иронией говорил Егоров, поднимая руку вверх, чтобы показать, какая перед ним «фигура».

— Добре. Сочно говоришь. Язык у тебя иной раз с искрой. Люблю. А кто языком — тот и на работе, — добродушно усмехался Березов. — Это, как правило.

— Где уж нам… В середняках ходим.

Они шагали по улице, продолжая ироническую перепалку. Березов старался попасть в ногу со своим низкорослым приятелем и все время сбивался.

— Хороший у тебя нрав, Егорыч, спокойный, кроткий.

— Душа радуется, когда начальство хвалит.

— Убрать бы у тебя Петьку Проскурина… Хочешь, похлопочу? И тогда тихая, безоблачная жизнь обеспечена.

— А ведь ты, кажись, палку перегибаешь, — заметил Егоров с сильной язвинкой в тоне. — Передвигать людей — не твоего профсоюзного ума дело. Боюсь, как бы Платон Петрович бока тебе не наломал… за превышение власти.

— А ну-ка, погоди шутки отпускать. Серьезный разговор есть. Слушай.

— Стоит ли? Досыта сегодня наслушался великомудростей.

— Ты с графиком Карпова знаком?

— Слышал.

— Слышал? Только-то? А вот Проскурин влезает в график по-настоящему. Болеет.

— Ты это к чему? — кинул косой взгляд Егоров.

— Да вот к тому… С Березовым готов полдня язык чесать, а как до дела — молчок? Неужели твою старую голову так-таки ни одна мыслишка не тревожит?

— Да ведь тревожить-то она тревожит…

— Насчет чего, к примеру?

— Ну, хоть бы взять междуэтажное перекрытие… Ведь щиты для него на площадке делаются — видишь, вон? Если бы эти щиты в деревообделочном цехе изготовлять — дешевле обошлось.

— Способнее? Так в чем же загвоздка?

— Кто ее знает… Не хотят, что ли, этак-то… Я в такие дела встревать не любитель. Начнут допекать…

— Боишься за свои бока? — критически насмешливо сверху вниз оглядел приятеля Березов. — В случае чего, зови. Явлюсь перед тобой, как лист перед травой!.. Пиши рацпредложение. Вот тебе блокнот и карандаш.

— Ишь ты… Председатель! — все еще с подковыркой, но и с невольным одобрением сказал Егоров, поддаваясь обаянию приятеля. — И ростом вышел. И голова на месте. И кровь, видно, с годами не стынет.

XVI

Ивянский сразу согласился с Карповым, что предложение Егорова интересно, что передать некоторые деревянные конструкции на серийное изготовление деревообделочному цеху наверняка целесообразно. И все-таки было очевидно, что главный инженер отнесся к предложению без всякого энтузиазма.

Он строгал карандаш узким перочинным ножичком с перламутровой ручкой. Острый, как игла, графит был достаточно длинен, а Ивянский все продолжал строгать и тщательно зачищать его. Владимир невольно следил за движением тонких, длинных, пальцев главного инженера. Такую руку называют «музыкальной». На какую-то секунду в воображении Карпова возник зрительный зал… На эстраде стоит Ивянский со скрипкой в руках. Благородные залысины чуть поблескивают в свете рампы. В черных волосах, как электрические искры, вспыхивают седины. Но вместо звука скрипки Карпов услышал голос:

— К сожалению, деревообделочный у нас крайне перегружен. Деревянные конструкции даже для завода не успеваем готовить.

— Значит, для поселка ничего сделать нельзя?

— Делаем. Очень много делаем. Хазаров готов совсем разорить нас, — пошутил Ивянский.

— Неужели вы нам совсем не поможете? — воскликнул Владимир. Он понимал, что Ивянский думает: «Можно так, но можно и по-старому».

— Поможем, конечно. Однако…

Перебил телефонный звонок.

— Простите, — кивнул Ивянский и взял трубку. — Алло-о… Я. Привет! У меня сидит Карпов, он пришел по этому же делу. Да, пока отказываю, Федор Иванович… Уж кто-кто, а вы-то знаете… Сверх всякой меры… — Ивянский рассмеялся, но вдруг стал серьезным. Теперь он только слушал, лишь изредка вставляя короткие замечания. — Хорошо, Федор Иванович, хорошо. Выясним возможности.

«Зайти в отдел к Мане? Ладно, в другой раз. Некогда сегодня».

Владимир не шел, а летел в деревообделочный с запиской главного инженера стройуправления Ивянского.

Начальник цеха, сутулый, тщедушный человек, с круглыми глазами и вздернутым носом, приветливый и радушный, выслушал Владимира с вниманием. Но когда дело дошло до записки Ивянского, начальник не подал никаких надежд: программа июня и без того на четверть увеличена по сравнению с маем. Проситель оказался назойливым. Начальник досадливо махнул рукой вдоль цеха:

— Пройдите на участок Антонины Федоровны. Убедитесь лично, если не хотите верить мне.

Цех чист, светел и душист. Воздух насыщен щекочущими нос смолистыми запахами. Повсюду дерево. Механические циркульные пилы с легкостью пластают древесину, точно белый хлеб. Тут и там веселые фонтаны опилок, гирлянды свежих стружек. Брусья и доски, рейки и дранка уложены аккуратными штабелями. Дверные полотна, длинные ряды рам стоят свежевыкрашенные, готовые занять свои почетные места в зданиях.

— Кто здесь Антонина Федоровна?

— Вы не знаете Антонину Федоровну? — удивился рабочий. — Вон там она.

В конце помещения Владимир подошел к пожилой, степенной женщине с папкой в руках и очками на носу.

— Простите, не вы ли Антонина Федоровна?

— Я? Я табельщица, а Антонина Федоровна — начальник участка.

«Должно быть, эта Антонина Федоровна у них светило», — подумал Карпов.

Мимо проходила девушка. Владимир сразу узнал в ней Тоню. Тоню, которая людей понимает… Карпов решил обратиться к ней за помощью — все-таки знакомый человек. Но его опередила табельщица:

— Антонина Федоровна, посетитель к вам.

Девушка неторопливо повернулась. Здесь она выглядела выше и стройнее. В позе, в жестах не было и намека на рисовку, которая иногда заметна у очень молодых людей, ставших начальниками. И в то же время в ней угадывалось ощущение собственной значительности. Лицо Тони показалось Владимиру красивым. Строгость шла к нему. Глаза смотрели серьезно. Брови над ними, узкие, черные, были неподвижны.

— Желуди садить не раздумали? — неожиданно спросила она. Улыбка едва-едва тронула губы и исчезла. — Имейте в виду, товарищ…

— Карпов.

— …товарищ Карпов, дуба в наших местах мало. Найти желуди не так-то легко. Задача сложная.

Скупую улыбку Владимир принял, как подарок. Ему хотелось, чтобы она повторилась.

— Целую аллею посажу, если под вашим руководством, — попробовал пошутить он.

Шутка не встретила признания. Он понимал, что получилось плоско, несолидно.

— Вы ко мне? — спросила девушка просто, но очень официально.

Карпов с сожалением и огорчением отметил, как высох ее голос.

— К вам… Антонина Федоровна.

Начальник участка! Разве можно было подумать, что придется идти к этой насмешливой и, кажется, своенравной двадцатилетней девушке почти с просьбами!..

Владимир счел необходимым принять ее тон. Стараясь быть кратким, он изложил, что требуется Степному от цеха. Под конец не удержался и рассказал больше, чем было необходимо. И горячее, чем хотел.

— Вы знаете, на июнь нам… — заговорила девушка.

— Знаю: на двадцать пять процентов увеличили программу.

— Вы хорошо информированы.

— Справитесь?

— Попробуем.

— А на тридцать?

— Зачем нам продолжать беспредметный разговор?

Последняя фраза была сказана резко. У Владимира на щеках проступил слабый румянец.

Чуть подумав, Антонина Федоровна смягчилась.

— Идемте, я вам все покажу.

Они пошли участком. С жужжанием, с визгом, со звоном круглые дисковые пилы резали дерево. На станках строгались доски. Транспортер подавал заготовки на сборку.

— Механизация, — одобрительно сказал Владимир, — поточное производство.

И тут же он, отбросив стеснение, с жаром стал говорить спутнице, что примерно такой же поток он хочет создать на стройке домов. Только двигаться будут не детали, а люди и машины. Для этого…

Девушка слушала внимательно, но ответила твердо:

— Не могу.

— Хорошо, пусть не можете. Но хотите помочь поселку?

— Людей мало.

— Отлично. Я вам пришлю двух плотников. Идет?

— А площади? Где их взять?

— Уплотниться.

— Легко сказать!

— Антонина Федоровна, вы можете…

— Не могу, — отрезала она. — Вам все отказали, я вы пришли ко мне попытать счастья?

— Ивянский предложил выяснить на месте.

— Тогда понятно. Вот мы с вами и выяснили.

Владимир умолк. Ясно, что продолжать бесполезно. У Антонины Федоровны пролегли складки от носа к уголкам губ. Где он видел эти твердые складки? Знакомые складки. И в них написан отрицательный ответ…

Карпов забыл попрощаться. Он быстро прошел цехом, столкнулся с сутулым курносым начальником.

— Что вам сказала Антонина Федоровна? — спросил, тот и, услышав ответ, развел руками: — Вот видите? Я так и знал.

«Девчонка ваша Антонина Федоровна, вот кто, — зло думал Карпов, покидая приятный на вид, но не гостеприимный деревообделочный цех. — Она, видите ли, не может… Она!»

XVII

Тихо, торжественно стоит лес, не шевелит ни одной веткой. Воздух пропитан запахом молодой хвои и ранних цветов. Солнце теплым светом обливает красно-бронзовые стволы сосен. И чудится, будто зажглись светло-зеленые свечки молодых сосновых побегов.

Где-то невдалеке мерно долбит кору дятел; его стук отдает легким звоном.

Дальше — тонконогий сплошной подлесок, густой, как частокол — и вширь и вглубь.

Внезапно — два неба: одно вверху, синее, другое внизу, голубоватое, с блеском, с опрокинувшимся замершим лесом. По берегам озера — буйный ивняк, перемежаемый зарослями благородной седовласой облепихи. И золотистая россыпь огоньков-купальниц. В редколесье, на полянах — густые калиновые кусты с белыми запашистыми соцветиями, колючий боярышник, черемуха, унизанная еще зелеными пока ягодами.

Экое богатство кругом: вечно обновляющийся лес, сибирская тайга… Экая красота!

— Малина! — удивилась Маня Веткина. — Не знала, что в тайге бывает малина.

Она стояла с охапкой огоньков возле малинника, усеянного невзрачными бело-серыми цветочками, и слушала, как музыку, равное, неумолчное гудение пчел.

Что-то треснуло в малиннике. Маня попятилась. Владимир взял ее за руку, она руку не отняла. Так и пошли они, взявшись за руки, молча, прислушиваясь к тихим лесным шорохам, к птичьему пересвисту.

Поразительны сибирские контрасты. Только вчера, в субботу, была буря. Маня приехала на Степной, когда заводской гудок возвещал конец рабочего дня. Ветер от минуты к минуте набирал силу. Он стремительно гнал темные низкие тучи. Гудок срывался, задыхался, захлебывался.

Никодимов метался с кольями.

— Мария Игнатьевна! — крикнул он. — Людей нужно, людей…

Березки гнулись, как былинки. Молоденькая листва билась, шелестела тревожно, точно просила о помощи. Казалось, новый порыв ветра сорвет листья и унесет их с собой.

Маня увидела Костюка.

— Федор, помогите нам!

Он посмотрел взглядом, пугавшим и одновременно чем-то привлекавшим ее.

— Это непременно надо?

Ослепительная молния не сверкнула, а хлестнула плетью, разрезая тучи. Гром и ливень ударили одновременно. Костюк подхватил охапку кольев и топор.

— Бегите в дом, в ЖКО, — сказал он, на мгновение склонившись к ее лицу, и пошел в ливень.

Маня побежала к проходной завода.

— Посадки гибнут! — крикнула она. — Идемте!

За ней двинулось десятка два людей. Никодимов раздавал колья, топоры, веревки.

Владимир со стройки увидел, как буря рвет деревья. Поперек дороги, словно трупы, падали вывернутые с корнем самые крупные березки.

Через минуту он изо всех сил держал сильно вздрагивающее дерево, пока незнакомый ему человек, в рабочем промасленном пиджаке, с суровым лицом кузнеца или литейщика окапывал стойку, устраивал к ней подпорку, привязывал деревце. Движения рабочего были точными и напряженными, как у наводчика во время артподготовки. А гром действительно грохотал беспрерывными залпами.

Кузнец увлек Карпова за собой. Порывы, налетавшие со свистом, с воем, заставляли их останавливаться, пригибаться, чтобы не упасть. В лицо хлестало косым дождем и еще чем-то твердым, острым, колючим.

Они переходили от дерева к дереву, пока кузнец, убедившись, что повсюду посадкам помощь оказана, не крикнул: «До свидания, товарищ!» — и не исчез в ливне.

Да, контрасты… Это было вчера. А сегодня…

Тишь, лесная, озерная сверкающая гладь, небо бездонное, бескрайнее — хорошо!

Владимир положил руку на тонкую талию, легонько сжал. Склонил свое лицо к ее волосам, сиявшим мелкими серебринками. Маня, как вспугнутая птица, метнулась в сторону. Она стояла, побледневшая и суровая, крепко прижимая к груди цветы.

— Это ложно, — сказала она недрогнувшим голосом. — Я теперь ясно поняла… Почувствовала… Отведи меня к ребятам.

Она пошла тропинкой, ускоряя шаги. Владимир, пристыженный, шагал сзади, не смея приблизиться. И слова не смел сказать.

Недалеко от полянки, где галдела и нестройно пела приехавшая на большой пикник молодежь, Маня остановилась, повернулась к Владимиру. В ее светло-серых глазах высыхали слезы.

— Я не сержусь, Володя, но никогда-никогда, ни в чем не надо лжи. Хорошо? Только честная правда.

Владимир, так и не издавший ни звука, следил, как она бежала, теряя золотистые огоньки, как присоединилась к толпе, села в кружок девушек и притихла.

«Маня-былинка… Думалось, голову хочет приклонить к чьему-нибудь сильному плечу. Нет, не будет она клониться никогда в жизни… Стыдно мне нестерпимо».

Вернулся он в лес один. И пожалел, что нет с собой небольшого томика «Лермонтов. Лирика», который носил и возил в вещевом мешке всю войну.

Уходил все глубже в чащу словно для того, чтобы заблудиться. Хотелось в Ленинград, на Большой проспект. Хотелось пройти Невской набережной рядом с Асей.

Сегодня сосны и осинки, боярышник и черемуха слушали стихи:

Любить… но кого же?..

На время — не стоит труда.

А вечно любить невозможно.

XVIII

В клубе строителей готовился большой концерт самодеятельности. Маня Веткина почти каждый вечер играла на скрипке и часто встречалась с Костюком. Робости теперь в его обществе она почти не чувствовала, но никак не могла понять, откуда у него замкнутость, почему он иногда становится угрюмым и нелюдимым. Об этом прямо не спросишь.

— Березов вас на доску почета стройуправления представил. Это приятно? — как-то спросила она.

— Березов… Березову это надо, а мне — зачем?

Маня не нашлась, что сказать. Костюк невесело усмехнулся и рассказал ей кусочек своей биографии. Она слушала, затаив дыхание.

— Видно, жизненные неудачи испортили мне характер. Что теперь поделаешь, — сказал он, кончив рассказывать.

Молодой парень Федя Костюк влюбился в Ольгу Черемных. Девушка не вышла ему навстречу. Она, скромная, строгая, была скорее сурова с ним, чем ласкова. Ей еще рано тогда было полюбить всерьез. Оля не выделяла его среди других, и это заставляло Костюка больше года бороться изо всех сил, ибо иного исхода для него не существовало. Ему надо было завоевать любовь. Свою волю, душевные способности, время, заработок — все посвятил Федя Костюк борьбе за девушку со строгими глубокими глазами. Он искал сближения через книги и кино, занялся музыкой, потому что Ольга была музыкальна. Он кидался «ласточкой» с пятиметрового обрыва в заводь, если Оля купалась. Подчас он делал и другие глупости. Одного Федор не позволял никогда — унижения. Когда обстоятельства складывались явно не в его пользу, он уходил прочь, чтобы неделю-две терзаться, видеть Ольгу лишь издали, чтобы потом она, повстречавшись, пусть без тревоги и нежности, но, во всяком случае, с удивлением, спросила: «Где же ты, Федор, пропадал столько времени?»

Говорил о любви он редко, да это было и ни к чему: Ольга об этом знала. Однажды Федор в порыве нежности поцеловал ее. Она не ударила, не оттолкнула, только посмотрела глазами, полными холодного возмущения.

Отец девушки не имел против Федора ничего, а мать не благоволила к нему. Очевидно, ей больше был по нраву фельдшер Лещинский с соседней улицы. Так сказать, партия виднее, положительнее, коли уж всерьез загадывать о будущем дочери…

На всю жизнь запомнился Федору Костюку вечер весной сорок первого года. Он пришел домой к Черемных. У них оказался гость, тот самый Лещинский, элегантно, со вкусом одетый, если правду говорить — интересный внешностью, положительный и тактичный. Только минуту он испытывал замешательство, затем сумел сделать разговор общим, непринужденным и одновременно дал понять незваному Костюку, что здесь он определенно лишний. Федор не намерен был с этим соглашаться.

Приметив, как внимательна к Лещинскому старшая Черемных, Федор вдруг решил удариться напролом: будь что будет!

— Простите, мы с Ольгой условились на семь тридцать в кино. Билеты куплены. Уже пора, да, Оля?

Это было нечто вроде бомбы: она ударила по Лещинскому, задела мать, смутила Ольгу, ибо она ни о чем с Федором не договаривалась и теперь смотрела на него с изумлением. Федор, движимый храбростью отчаяния, крепко взял девушку за руку и, не давая опомниться, увел из комнаты. На крылечке Ольга попыталась высвободить руку, называя его сумасшедшим. Он опасался, что следом выскочит мать. Отступать было нельзя, и он, не выпуская руки, заставил Ольгу идти поспешным шагом.

— Как ты посмел! Ворвался, схватил, потащил!.. С какими глазами я теперь…

— А я с какими?.. С какими бы глазами я стал раскланиваться, чуть не извиняться… перед кем? Пусть ворвался, пусть сумасшедший, но ты со мной, а не с ним. Знаешь, весь день сегодня как на крыльях летал: увижу тебя, услышу тебя. Не могу без тебя работать, ходить, думать, понимать… И хочу, чтобы никто другой пальцем до тебя не смел дотронуться.

Когда они очутились перед входом в кинотеатр, Федор замолчал. Возле закрытого окошка кассы толпился народ.

— У тебя ведь и билетов нет? — полуутвердительно спросила Ольга.

— Нет.

— Так я и знала.

Она знала! И зачем им, собственно говоря, кино?.. Им милее была река, полноводная, могучая; ветлы над водой, тронутые свежей зеленью; песня с лодки в два голоса…

Ольга была тихой, задумчивой, словно что-то про себя обсуждала, решала — важное, большое.

Возле домика с наглухо закрытыми ставнями они простились просто, без громких слов и обещаний. В голубоватых весенних сумерках Федор долго прислушивался, не донесется ли какой-нибудь звук из дома. Стояла тишина, изредка разрываемая протяжными гудками буксиров с реки. Федор пытался представить себе, как встретила Олю мать. Еще часа два ходил он вдоль палисадника, готовый выломать ставни, двери, снести крышу, если бы потребовалось оградить Олю от обид и упреков.

Дни, вечера, ночи тянулись потом точно с такой же медлительностью, с какой они имеют обыкновение тянуться всякий раз, когда хотят подвергнуть испытанию выдержку самых нетерпеливых людей на свете — влюбленных. Федор, все-таки одолеваемый сомнениями, принуждал себя специально не искать встреч с Ольгой. Иногда, поддаваясь ревности, он прохаживался улицей, которой Лещинский мог бы идти к Черемных.

Нечастые встречи были теплыми, как те предлетние вечера. Федор и Оля говорили обо всем на свете, и немногословный Федор чувствовал себя немножко поэтом.

— Федя, ведь мама против нашей свадьбы, — сказала однажды Оля.

Его охватило ликование. Он решил жениться. «Мама против…» — это же просто смешно. Хотел бы он посмотреть, как ему помешают жениться на любимой девушке!

Велико же было его изумление и негодование, когда он, придя к Черемных, встретил на пороге мать. «Ольги нет дома». И так повторилось несколько раз. Ольга рассказала, что Лещинскому отказа не бывает. Федор испытывал чувство человека, который, преодолевая сильное встречное течение, долго и упорно плыл вперед и, выбравшись с быстрины на тихое место, внезапно попал в водоворот: как ни бейся, все крутишься на одном и том же заколдованном месте.

Война ударила в жизнь Федора крутой волной, подхватила, понесла…

Лещинский уезжал несколькими днями раньше. Федор встретил его, франтоватого, в новенькой военной форме, с двумя кубарями в петлицах. Он шел к Черемных.

— Не ходите, прошу вас, — сказал Федор. — Я ее люблю.

— И я, — быстро ответил Лещинский, глядя в упор.

Ольга следующим вечером рассказывала, что он был задумчив, грустен и просил разрешения изредка писать ей.

Дни промелькнули, счастливые дни! Федор с Ольгой ранним утром садились в лодку и уезжали вверх по реке. Они любили реку с ее буксирами и плотами, с таежным лесом по берегам, с островками, поросшими ракитой и ольхой, обведенными будто рукой искусного художника нежно-желтой волнистой каймой… Они говорили обо всем, что было на душе — не могли наговориться.

Потом загрохотала война… Сколько писем было написано, прочитано, перечитано, сколько тревожных дней и месяцев пережито! И на фронте Федор продолжал борьбу за Ольгу. Он мучился сознанием, что не одних его писем ждет Ольга, что не один номер полевой почты ставит она на конвертах. И где же грань между дружбой и любовью? Федор стремился, чтобы письма были интересными, чтобы они были лучше писем Лещинского.

Федор был преданным в любви. Он не нарушил верности даже мимолетной симпатией, не искал расположения молоденьких славных сестриц в госпиталях, хотя, выздоравливая, в них пылко влюблялись все — от двадцатилетних юнцов-ефрейторов до солидных лысеющих полковников.

На Севере, под Мурманском, он пел:

Мне в холодной землянке тепло

От моей негасимой любви.

Не напиши этих слов поэт, их бы написал он, Федор Костюк. Они были ему очень нужны, просто необходимы, как сердце в груди, как автомат на ремне.

Мне дойти до тебя не легко,

А до смерти четыре шага…

Случалось, что и меньше четырех шагов оставалось до смерти. Трижды Федор был ранен. Последнее ранение оказалось тяжелым. Два месяца Федор отвалялся в госпитале.

Врач, обрадованный выздоровлением «тяжелого», сказал:

— Живуч, Костюк. Молодцом! Нога, смотри, как новенькая, опять в пехоту просится.

— А как же. Иначе нельзя: меня дома ждут целым, с руками и с ногами.

Потом случилось неожиданное: в сорок четвертом Ольга ушла на фронт. Она работала в медсанбате, прошла с ним южными фронтовыми дорогами до Белграда. Письма стали ходить реже и, кажется, не только потому, что путь из солнечной Югославии до суровой, скалистой Северной Норвегии длинен… Ольга как-то упомянула, что видится с Лещинским, который служит где-то поблизости. Последнее письмо пришло накануне Победы. Оно было написано чужим крупным почерком и сообщало, что Ольга ранена в правую руку, писать не может, уезжает в тыл…

Федору удалось демобилизоваться вскоре после окончания военных действий на Востоке. Он явился не в село к отцу, а в город к Черемных. С вещмешком, в шапке-ушанке. Он испугался, увидев Ольгу без руки. Она смотрела на него вопросительно-грустно. Может быть, именно это мгновение замешательства стало роковым. Ольга сказала, что Лещинский в городе, в месячном отпуске, и зовет ее за границу, к месту его службы.

— Ах, вот как!

Федор сделал гневный, гордый, безрассудный жест самопожертвования: сел в кузов грузовой машины и уехал. Куда? В любой таежный леспромхоз, на самую порожистую речушку, к черту на рога, в пасть к дьяволу! Лесорубом, дровосеком, плотовщиком — какая разница? Лишь бы свист падающих сосен, рев быстрых потоков заглушили боль.

Нет, не доехал он до леспромхоза, одумался, перемахнул на обратную машину, вернулся в город.

Было уже поздно…

XIX

На диване в фойе клуба сидели четверо: в середине Костюк и Веткина, по сторонам Карпов и Тоня. Общий разговор не клеился. Карпов думал о том, что лучше бы было не идти в клуб, что этот вечер ему до зарезу нужен на другое. Он пришел только ради Мани, чтобы как-то загладить неприятность, случившуюся на пикнике в прошлое воскресенье.

В фойе начались танцы. Апатичных наблюдателей, язвительных критиков и дежурных остряков точно вихрем разметало по углам, прижало к стенам.

— Идемте! Все. Ну? — сказала Маня.

У Мани сегодня волосы подвиты пышнее, чем обычно — ради первого выступления в клубе. Она пошла с Костюком.

Тоня и Владимир несколько секунд стояли в нерешительности.

Светлое цветастое платье свободно облегало фигуру девушки. Русые волосы собраны толстым валиком, точно венок надет на голову. Взгляд приветливый, но складочки возле губ, сейчас еле заметные, не дают забыть деревообделочный цех, Антонину Федоровну и непреклонное «нет!»

— Идемте? — спросила она тоном, в котором звучали и просьба, и уверенность: возражения были исключены.

Владимир не очень-то силен в танцах. Опытный глаз заметил бы его старательность, а значит — скованность движений. Тоня шла уверенно и вместе с тем послушно, угадывая намерения партнера. Это придало Владимиру смелости. Движения стали пластичнее, однако непринужденности он обрести не мог.

Когда звонок возвестил о начале концерта, Маня потащила всех в первый ряд. Сели они в прежнем порядке.

С подъемом пел хор. Слушая знакомую песню про баян, которую, бывало, певали саперы его роты, Владимир перестал жалеть о потерянном вечере.

Усатый начальник Мани в сатирическом скетче играл Черчилля. Усы явно мешали, но все равно было похоже и очень смешно.

Веткина аплодировала громче всех.

— Хорошо, а? Правда, хорошо? — спрашивала она после каждого номера.

В антракте Веткина с Костюком ушли за кулисы готовиться к своим выступлениям. Владимир снова почувствовал неловкость.

— Как ваша стройка? — вдруг спросила Тоня, заглядывая ему в лицо.

— А как ваш участок? — В его голосе прозвучал нескрываемый холодок.

— Ну, конечно: ударом на удар… А пожалуй что об этом потолкуем в другой раз, — заговорила она дружелюбно, ломая ледок отчужденности. — Сегодня выходной день. Договорились?

Они вошли в зал, когда занавес уже открылся, и сели в полупустой последний ряд.

— Я вас буду звать Владимиром, а вы меня зовите Тоней. Почему вы ни разу не появились на тренировках? Я бы познакомила вас со своими приятелями.

— С тем футболистом?

— Запомнили? Он красивый, да? С двумя бы познакомила, с двумя Вовками. Мне, видите, везет на Владимиров. — Она тихо засмеялась. — А как вы думаете, можно влюбиться сразу в двоих?

— По-моему, можно влюбиться и в десятерых, если от скуки.

— Вовка говорит: человек всегда должен следовать за чувством. Мысль — это расчет, схема, хитрость. «Мысль изреченная есть ложь». Только чувства правдивы.

— Ваш Вовка знает Тютчева?

— Знает. И Блока. А что, это плохо?

— Поэзия обогащает душу.

— Я люблю Некрасова, «Русских женщин», «Мороза-воеводу», «Рубку леса». Вовка говорит, что Некрасов старомоден, а папа говорит, что Вовка врет.

— Мне надо рассудить папу с Вовкой?

— Я сама рассужу, но мне интересно ваше мнение.

— Не стал бы я тратить труда, чтобы защищать Некрасова от… Вовок.

— О! Я так и знала.

Они не следили за сценой. Владимир с трудом отбивался от града вопросов, подчас совсем неожиданных. Он чувствовал, что за ними стояло не простое любопытство, а что-то гораздо более важное и значительное. В разговоре постоянно присутствовали Вовки, которые с их культом чувства нисколько не были ему симпатичны. Тоня спрашивала о войне, о Ленинграде. Она никогда не бывала в Ленинграде. Она поедет туда и прежде всего пойдет в «Русский музей»… Спросила она, на этот раз с осторожностью, и о том, остались ли у него в Ленинграде близкие люди. Он ответил решительным «нет».

Они говорили шепотом, иной раз повышая голос и не замечая, что сидящие впереди оборачиваются, кидают недовольные взгляды.

В зале включили свет.

— Заходите завтра в цех, — сказала Тоня. — Поразмыслим о щитах. Мы там кое-что придумали. И двух плотников приводите.

— А тогда? Почему вы отказали тогда?

— Не люблю пустых обещаний.

После концерта Веткина с Костюком нашли их в фойе.

— Ну, как? — спрашивала раскрасневшаяся Маня. — Критикуйте, не взирая на лица.

— Хорошо, — сказала Тоня.

— Очень хорошо, — подтвердил Владимир.

— Друзья, я должна вас оставить, — сказала Тоня. — Папа не любит, когда запаздываю.

— Что вы, Тоня! — Владимиру хотелось задержать ее или пойти проводить, но он только пожал ее руку.

Когда Тоня ушла, он сказал со скрытым сожалением:

— Строгий, должно быть, отец.

— Да, Федор Иванович любит порядок, — откликнулась Маня.

— Кто, кто?

— Федор Иванович.

— Мироненко?..

— А ты не знал?

Владимир смутился. Как же он раньше не сообразил? Глаза… Твердые складочки у губ… Он вспомнил заявление, разговор в парткоме. Ему было безотчетно стыдно. Он поспешил уйти.

Вечер быстро угасал. Темнота все плотнее обступала уличные фонари. Владимир ускорял шаги, перегонял прохожих. В глубине души он нисколько не раскаивался, что потерял этот нужный вечер.

Хороший был сегодня концерт самодеятельности!

XX

Военные привычки не привились Мироненко, кроме разве одной: рано ложиться и вставать с зарей. В шесть он уже был на ногах.

Хорошо выйти на строительство до начала работы — посмотреть, подумать. Прогулка — в этом удовольствии он не мог себе отказать. Машиной он пользовался не часто.

Мироненко шел навстречу подымающемуся солнцу. Он украдкой заглядывал в лица людей, спешащих на работу, и видел в них озабоченность — начинается новый день, новый труд.

Город проснулся.

Высоко в небо уходят кроны тополей. Они мягко шелестят своими светлыми молодыми листочками. Еще выше тополей поднялись строительные леса. Они всюду, куда ни посмотришь. Поутру доски выглядят свежими, чистыми, точно после купанья. Солнечные лучи красят их в неуловимо тонкие цвета — то в бледно-розовый, то в лимонно-золотистый. А за лесами — стены, оконные проемы, колонны, балконы.

Мироненко не спешил. В нем ширилось светлое чувство, которое не передашь словами. Город строится. Страна строится. Хорошо идти улицами наших городов… «А что было бы, если б не война?!»

Вместо заводской строительной площадки Мироненко свернул на Степной поселок. Он придерживался принципа: идти туда, где труднее.

Первым на строительной площадке Мироненко заметил Березова. Неторопливо, степенно проследовал тот к одному из строящихся домов, взял топор, сильно размахнулся, ударил раз, другой. Дерево ответило звоном. Постоял, прислушался, огляделся.

Увидев Мироненко, Березов подошел к нему.

— Топор пробовал, остер ли, — словно в оправдание сказал Березов, пожимая протянутую руку.

— И силу тоже, — усмехнулся Мироненко.

— И силу.

Мироненко спросил о соревновании по профессиям. Березов отвечал неторопливо, раздумчиво. Говорил, что во многом идет ощупью, ошибиться не хочет, подделки боится, пустого шума.

К Карпову он не пошел. На приглашение Мироненко ответил:

— У меня общественные дела с трех часов. До трех надо норму топором отмахать. Это, полагаю, тоже соревнование.

У Карпова Мироненко застал главинжа Ивянского. Они рассматривали большую схему. Карпов заметно волновался, на спокойные реплики Ивянского отвечал то с обидой, то с запальчивостью.

«И я был таким же. Горячим. Неудержимым, — подумал Мироненко, подходя. — А теперь какой? Возраст, годы? Ничего подобного! Пора исправить укоренившуюся ошибку, что годы ведут к старости. Берешь очередной возрастной рубеж — и старость отодвигается, отступает».

Мироненко не стал им мешать. Он сидел и слушал: речь шла о потоке. Он приметил, что Карпов сбавил тон. Элегантный Ивянский острым, как шило, карандашом ставил на схеме вопросительные и восклицательные знаки. Карпов застегнул распахнувшийся ворот рубашки на все пуговицы.

— Это поправлю. И это. Так? — спросил он Ивянского, упорно избегая смотреть на Мироненко.

XXI

Времени остро не хватало. Дни шли, летели, мелькали. Составлялся график потока. Березов постарался, чтобы с предложениями, с советами к Карпову пошли и Егоров, и Петя Проскурин, и Иван Агафоненко, и ветеран штукатур Черемных. Каждый полагал, что его предложение обойти никак невозможно. График трещал, график ломался. А что поделаешь?

В этот день, вскочив с постели раньше обычного, Владимир с наслаждением умылся до пояса холодной водой под краном, накрепко растер плечи, грудь, спину полотенцем. Когда вышел из дома, тело еще приятно горело.

Он долго любовался степью. Казалось, все вокруг стало ярче: и зеленые бескрайние поля, и рядки подросших молодых тополей, и солнце, подымающееся над заводом, нестерпимо сияющее… Может быть, и она в ту же самую минуту смотрела из-под руки на солнце?

Иван Агафоненко возился возле растворомешалок. Вчера его не было на работе. Карпов спросил, что случилось.

— Прогулял, товарищ старший лейтенант, — ответил тот сумрачно.

— Без причины?

— У артельщиков накануне был. На юбилей пригласили. Ну и…

— А жена?

— Я с женой не хожу. Куда ей с таким… бородатым.

— Приглашать пробовал?

— Да у меня холостые компании по преимуществу.

«Иван, Иван, — хотелось сказать ему, — ты можешь быть очень счастливым». Карпов не сказал, сообразив, что в таких обстоятельствах слов мало. «Грузить тебя надо, так нагружать, чтобы часу свободного не оставалось, — подумал Карпов. — Нужно с Березовым обмозговать».

И все-таки чувство подъема не исчезло. Весь день Владимир работал в состоянии светлого предчувствия.

Ее нет рядом, но она совсем близко. В любой момент они отделены друг от друга лишь получасом. Он знал, что Тоня сегодня обязательно придет. Чувство близости было до того осязаемо, что иногда он оглядывался в надежде встретить ее взгляд.

Вскоре после концерта самодеятельности Тоня позвонила, пригласила в цех. Хазаров кисло морщился: сорвут, дескать, деревообделочники поставку щитов и оставят на бобах… В цехе говорили много, спорили бурно. В комсомольское обязательство вписали пункт о щитах, которые должен изготовить участок Тони. Сутулый курносый начальник жался и кряхтел, но против молодежи не пошел.

Потом Владимир провожал Тоню до дома. Она была тихой, чуть не молчаливой. Неожиданных вопросов не задавала. Даже о следующей встрече они не условились.

…Она пришла после работы рассказать, как идет подготовка к изготовлению щитов. Он развернул перед ней график — «почти окончательный». Все рассчитано и отработано, как расписание поездов!

Темно-синий вечер возник где-то в степи, над полями, и неслышно подступил к городу. На небе зажигаются звезды, на земле — огни. Тускло, будто сквозь занавеску, виднеется сквозь легкие облачка луна. Свежий степной ветерок изредка пробежит верхушками деревьев, те ответят одному ему понятным шепотом, и снова все смолкнет. Такие вечера бывают в ту пору, когда лето пришло на смену весне. Не умолкает только смех в скверах, за кустами желтой акации.

— Дом техники, смотри, — показывала Тоня на новые здания. — А это будущая центральная городская библиотека. Весь этот корпус с трехметровыми окнами — читальный зал.

Она знала и любила свой город. Он вырастал у нее на глазах. В войну сюда переехали два завода с Украины. Не только полушубки да пимы отправлял город на фронт!..

— Вот там, за рекой, будет строиться «Сельмаш». А тут — новый центр. Видишь, деревянные домишки отступили на задворки? Я слушала лекцию городского архитектора…

Неприметно для себя они больше всего говорили о будущем. Здесь будет завод, там новый квартал, дальше — площадь с огромным цветником. Они не мечтали и даже не просто верили — они знали.

Они не делили будущее. Оно было общим.

Вдоль улицы тянется аллея из кленов. Сквозь их сходящиеся наверху в сплошной массив кроны и не разглядишь выплывший из-за облачка лунный диск — он только угадывается где-то слева. Свет и тени причудливо перемешались, рисуя неуловимо тонкие узоры на земле, на стволах деревьев, на лицах. Время от времени с мягким шорохом проносятся за деревьями машины, разбрасывая по аллее быстро бегущие световые блики.

— Хороший у нас город. И хорошеет год от года, — сказала Тоня.

— А Ленинград? — с явным лукавством спросил Владимир.

— И Ленинград… Но здесь я выросла. Ты не бывал в степи, когда колосится пшеница? А на Ясном озере? А в наших березовых колках осенью?.. Ты не бывал!

Он не видел ее лица, но чувствовал улыбку, которой не сдержать.

— Не бывал…

Тоня знала, что он тоже улыбается. Она знала и как он, улыбается: в щелки сощурил глаза и слегка сморщил нос. Она любила, когда его глаза смеялись.

— Но — буду! — сказал Владимир после паузы.

«А в тайге я бывал, гулял с Маней возле лесного озера. Говорила ли она Тоне? — подумал он, крепче прижимая ее руку к боку. — Если спросит, сразу признаюсь».

Тоня спросила о другом:

— Володя, где же та… что с войны тебя ждала?

— Она меня не ждала.

— Не ждала? Тебя? Не верю! Не понимаю… До свидания, Володя. Это мой дом.

Не дав ему опомниться, она скрылась в темном проеме двери.

…Владимир бесцельно бродил по городу. Возвращаться домой не хотелось. Изредка попадались запоздалые прохожие — одиночки или потерявшие счет времени пары. Тихая ночь берегла сон города, чтобы он, город-труженик, проснувшись поутру, с новыми силами взялся за работу.

XXII

Петя Проскурин со своими подручными поднимался все выше. Он работал сосредоточенно. На лице — выражение деловитости и строгости. Его чуб совсем порыжел. Солнце опалило щеки. Раньше юношески яркие, полные губы теперь потемнели и как бы подсохли. Глаза немного запали. Лицо стало взрослее, мужественнее.

Иногда он останавливался, бросал взгляд вокруг. Подъемник и транспортер поднимали материалы наверх, плотники в нужный момент переставляли подмости. Печники шли вровень с каменщиками. Возле дома готовился настил для пола и стропила для крыши.

Такого здесь еще не бывало!

Кран подает кирпичи и раствор как раз в ту минуту, когда они нужны. У крана сегодня стоит сам механик Агафоненко. Каждая бригада, каждое звено, любой человек у места. Каменщики теперь знают, что их не «бросят» на авральную подноску материалов.

Это называется — график действует.

Проскурин мечтал о такой работе. Он сам, вместе с инженером Карповым, составлял этот график.

Петя поднимался на доме и на доске соревнования. Вчера Березов написал его фамилию на самом верху — первым! Написал, отошел, полюбовался и вдруг протянул руку.

— Поздравляю, Петр! Только, чур, не загордись.

Проскурин стоял возле доски до тех пор, пока не разошлись все, а потом отправился в город, к стройуправлению. Там тоже доска, но подняться на этой почетной доске не так-то легко…

Начав почти что с самого низа, через несколько дней работы по графику Петр подошел к середине, а потом стал оставлять за собой одного за другим известных заводских строителей.

«Еще на шаг вверх подвинулся, — взволнованно подумал Петр. — Вот бы на этой доске стать первым! Тогда и мотоцикл можно купить».

Карпов видел, как посветлел Петя Проскурин. И сам Карпов с трудом скрывал бившую через край радость. Дом растет на глазах. Обычной суеты вокруг как не бывало. Вон Проскурин подбирается к самой крыше. Ее еще нет, но скоро она увенчает первый новый дом.

Когда каменщики положат последний кирпич и перейдут на другое здание, в работу сейчас же вступят штукатуры, столяры, маляры — одевать, наряжать дом. Никаких задержек. Все к сроку. Поэтому — скоро.

Сейчас должны подвезти черепицу. Завтра, по графику, начнется установка стропильных конструкций. Сегодня деревообделочный цех должен подать первые щиты. Тоня не подведет.

Начальник снабжения тоже не подведет. Он, вопреки мнению Хазарова, оказался симпатичным человеком. Ему до смерти надоели постоянные домогательства Платона Петровича, который почитает за счастье «сорвать» со снабженцев все, что можно и что нельзя.

Грузовики с кровельными материалами Карпов увидел издали, встретил их возле склада и проводил к двадцатому дому.

Хазаров явился, когда шла разгрузка. Он молча походил вокруг, примеряя, сколько выгружено и сколько осталось на машинах. Потом подал зычную команду:

— Сто-оп!

Платон Петрович стоял, расставив ноги, подбоченясь, хмурил брови и не смотрел в глаза подошедшему Карпову.

— Закрывай борты! — крикнул он шоферам. — Заводи машины.

Минута замешательства прошла безмолвно. Жужжал моторчик подъемника, слышался перестук топоров и легкие ритмичные удары кирпича о кирпич.

— На склад!

Грузовики разворачивались и уходили. Одна из машин не заводилась. Хазаров подбежал к ней спереди, яростно крутнул ручку. Мотор послушно зашумел.

— Платон Петрович! Что вы делаете?

— На склад! — повторил Хазаров шоферу, вопросительно высунувшему голову из кабины.

— Товарищ Хазаров… — сказал Карпов сломившимся голосом.

Его слова потонули в шуме мотора. Машина с места набрала скорость.

— Не позволю самоуправствовать! — сказал Хазаров, обращаясь куда-то в сторону степи. — Заставлю уважать порядки.

Петя Проскурин остановился, сверху наблюдая происходящее.

— Начальник нашего инженера разносит, — сказал он Егорову.

— Не в ладу живут, — ответил тот. — Плохо…

— Уехала наша крыша.

Тем временем Хазаров иноходью подбежал к Карпову и бросил ему в лицо:

— Не позволю, чтобы они снабжали только Карпова. Н-не позволю! Я обязан думать не только о двадцатом. Мне в октябре дюжину надо сдать. Все! Ясно?

Ошарашенный Владимир провожал его глазами. По графику черепица потребуется послезавтра. По тому самому графику скоростного сооружения четырех домов, который лежит под стеклом на столе Хазарова неподписанный. Черепицы не хватит и на половину крыши… Ну, что ж, война, так война. Управа найдется! Надо идти к Ивянскому, к Боровому, к Мироненко, наконец.

Карпов, не раздумывая больше, кинулся к дороге в город.

Тоня! Тоня быстро шла навстречу, чем-то встревоженная. Никогда не приходила она на Степной в рабочее время.

Он встретил ее словами:

— Случилось что-нибудь?

Тоня остановилась в нерешительности. Она не могла отдышаться после поспешной ходьбы.

— Что с тобой, Тоня? — встревожился Владимир.

— Ничего. Я пришла предупредить тебя, что со щитами запаздываю.

— Как?..

— Не уложились в обязательство. Все как будто предусмотрели, а вот…

— Но я ждать не могу. График не ждет! Ты понимаешь, к чему это приведет?

Она приготовилась ответить, но он заговорил снова. И чем резче он говорил, тем строже она сжимала губы. Наконец, она промолвила:

— Прошу отсрочки.

И тогда Карпов сказал ей гневно:

— Дешевые у вас слова, Антонина Федоровна! И обязательства — тоже.

XXIII

Окно открыто настежь. За окном темнота и дождь.

Девушка сидит у стола, склонившись над книгой. Кулаками она подперла подбородок. Щеки горят. Ресницы подрагивают. Изредка девушка откидывается на спинку стула и смотрит прямо перед собой. Потом она снова принимается читать, склоняясь еще ниже. В окно, сквозь частую дробь дождя, временами доносятся резкие гудки запоздалых автомобилей. Комната наполняется сырой ночной прохладой. Но девушка не чувствует холода.

Она, наконец, убеждается, что заставить себя читать не может, резким движением захлопывает книгу и подходит к окну. Капли, попадая на подоконник, разбивается, тонкая холодная пыль брызжет в лицо. Это приятно. Девушка протягивает руки, ловит ладонями струйки и обдает лицо дождевой водой.

— Тоня! Ты неосторожна. Так и простудиться недолго.

Отец взял ее за руку, увлекая в глубь комнаты.

— Нет, папа… нет…

Мироненко смотрел на дочь с укоризной. Он хотел отчитать ее, но изменил решение. Родилась тревога, которую было трудно скрыть. Мироненко вернулся к окну, закрыл его, звякнул запором. Потом сел напротив дочери и спросил ее внешне спокойно, как говорят больным детям:

— Расскажи, Тоня, почему поздно не спишь?

— А ты?

— Книжки, дочка, книжки с ума сводят.

— И я читала…

Минуту они молча сидели друг против друга.

— Расскажешь? — снова спросил отец с той особенной родительской теплотой, которая открывает перед нами души детей.

— Папа, я срываю строительство на Степном!..

Тоня сказала эту фразу с такой решительностью и горячностью, что отец готов был кинуться ее успокаивать. Пересиливая свой порыв, он медлил, ждал.

Перед ним сидела его дочь, единственная дочь Тоня. Скоро ей минет двадцать один год. Отец и тревожился за свою дочь и удивлялся ей.

…Это началось после войны. Мироненко снял офицерские погоны, но домой пришел в шинели. Встретила его старушка-мать. «Где Тошка, мама?» — таков был первый вопрос Мироненко. Не прошло и получаса, как он уже ехал в деревообделочный цех стройуправления… Скорее увидеть Тошку!

Отец слушал дорогой голос, любовался знакомыми чертами и видел, что Тоня стала совсем-совсем другой.

Вместе с ней он оставался в цехе до конца рабочего дня, с удовольствием пробуя то рубанок, то ножовку, то топор. А больше всего он смотрел на Тоню, исполнявшую должность мастера участка деревянных конструкций. Она уже умела, как здесь говорили, «решать вопросы».

Вечером он узнал «все-все». Дочь рассказала об учебе в техникуме, о производственной практике, о защите дипломного проекта, даже об ордерах на дрова и валенки, которые ей выдавали.

Мироненко с фронта много писал домой и часто получал письма. Но как мало родным людям писем! До войны он намеревался дать возможность дочери после десятилетки выбрать институт по вкусу. Осенью сорок первого года он получил письмо, в котором Тоня писала: «Я, папа, решила избрать твою специальность, пойти нашей фамильной дорогой строителей». Тогда ей было четырнадцать, она кончила семилетку.

Остро болело отцовское сердце. Ведь дочь в течение четырех лет оставалась вдвоем с престарелой бабушкой. И каких лет — военных, голодных и холодных!

Но у Тони были техникум и комсомол. И бабушка семидесятилетняя. Да, мать дождалась сына, сдала ему с рук на руки внучку и в тот же год умерла…

Мироненко и до сих пор забывал, что она не школьница с косичками, что его дочь теперь уже даже не мастер, а начальник целого участка в цехе, что она дружит с Вовками-спортсменами.

Все это пронеслось в голове, когда он услышал: «Я срываю».

— Мы провалили щиты для двадцать первого дома, — промолвила Тоня, уклоняя взгляд.

— В чем же дело-то? — Мироненко через стол взял ее ладонь, тихонько сжал, точно ободрял этим прикосновением. — Расскажи мне, пожалуйста, все по порядку.

Ему казалось, что дочь вот-вот заплачет с горькими всхлипываниями, как в детстве.

— Понимаешь, папа… Ты понимаешь, мы обещали сделать щиты сверх программы. Знаешь, пап, как больно, когда обещание не выполняется.

— Понимаю, Тоня.

— Мы наговорили кучу красивых слов…

— Так-таки ни с того, ни с сего и наговорили?

— Я тебе рассказывала. Мы решили переставить оборудование, установить кое-что дополнительно. Планировали, считали и… проваливаемся. — От волнения она заикалась…

— Тогда непонятно, Тошка! — произнес отец с верным расчетом подтолкнуть ее высказаться начистоту.

— Непонятно? Очень понятно, — заговорила Тоня, подымая голову. Она сразу утратила сходство с маленькой довоенной семиклассницей, у которой в косичках сверкали красные ленты. — Нас держит цеховой механик — вот в чем причина. Он больше ходит и доказывает, чем действует. Без конца вычисляет, сколько ему надо дней и сколько недель на то или иное дело.

Тоня передохнула. Влажные глаза ее блестели.

Мироненко смотрел на дочь и думал, что цех для нее — второй дом, вторая семья. Нет, пожалуй, это не точно. У нее нет деления на две семьи.

— Правильно, правильно, — сказал он, отвечая своим мыслям.

— Что, пап, правильно? — не поняла Тоня.

— Про механика верно говоришь.

— Он у меня требует: выделяй людей в помощь. А у самого штат немалый.

— Карпов послал вам двух человек?

— Послал… а мы…

— Скверно. Значит, вы ничего не дали поселку?

— Ничего… Подготовка сделана, технология разработана… Инженером Карповым разработана.

Под ее ресницами опять творилось что-то неладное.

И вдруг Мироненко понял, что огорчения, тревоги дочери глубже и шире, чем ему показалось вначале. Они захватили ее всю, затронули все стороны ее жизни. «Мало ли ты, дочурка, перенесла — и не плакала. А сегодня плачешь».

— Карпов был? Знает?

— Да. Он надеялся…

«Он надеялся, она надеялась. И просчитались», — подумал Мироненко. Что-то подсказало ему, что сегодня они поссорились. Непременно поссорились. Он знал свою дочь и Карпова, кажется, понимать начал. Молодежь нынче требовательная, военным огнем пытанная.

Мысль работала четко и быстро. Мироненко знал о встречах Тони с Карповым, но до сегодняшнего вечера не догадывался, насколько это серьезно. Он оберегал ее от Вовок, а беда явилась с другой стороны.

Вот и пришла пора любви. Тоне ее не скрыть. Чем она увлеклась? Внешностью? Или смелыми замашками инженера? Нет, это не увлечение, это гораздо больше… И если без ответа — горько, больно. Нет, не может этого быть!

Открытие встревожило. Вызвать Тоню на полную откровенность? Нет, сейчас нельзя. Придет время — расскажет отцу все.

— А все-таки правильно ли ты поступила? — спросил он после паузы.

— Правильно ли… что? — повторила она, смущаясь.

Она тоже думала, вспоминала встречу на Степном несколько часов тому назад. Оттуда она бежала. Одна. Потому что начинался дождь. И потому, что она не могла не бежать.

— Пожалуй, следовало выделить механику одного-двух человек на пользу для всего дела.

— Теперь я уж и не знаю. Не знаю, папа, что мне делать!

Она порывисто встала, подошла к отцу и обняла его за шею, касаясь щекой седины на виске. Это было как бы признание.

— Ошибки поправимы, Тоня, — говорил он. — Ошибки поправимы, если они найдены, если поняты.

Он говорил, ни на минуту не забывая, что все происходящее здесь связано с инженером Карповым. И она это ясно чувствовала. Она черпала в словах, в голосе отца поддержку, бодрость, силу.

Они еще долго проговорили, отыскивая ошибки и намечая пути их исправления. Отец ушел, когда часы показывали два. В своей комнате он долго сидел на кровати, разбираясь в нахлынувших сегодня чувствах.

Карпов… Со временем из него выйдет настоящий инженер.

У Карпова простая и богатая биография: Ленинградская армия народного ополчения, затем офицерские курсы, саперный взвод, рота, ранения и награды. После войны — учеба, диплом с отличием. И, наконец, Сибирь.

Он считает, что только теперь начинается его настоящая жизнь. И пусть считает. Это, в конце концов, очень верно. «Пошлите меня на промышленный объект», — вспомнил Мироненко и беззвучно засмеялся в темноту.

Но беспокойство не проходило. Вот этого самого Владимира Карпова, приехавшего два-три месяца тому назад, любит его Тоня, Тошка! Ведь инженер — инженером, а какой человек? И что у него в личном, интимном прошлом? Ведь двадцать восемь лет — уже возраст! Смотри, Тошка, во все глаза, сердцем всматривайся…

Мироненко подошел к двери, осторожно позвал:

— Тоня, спишь?

Ответа не было. Утомилась, спит.

«Так что же, — подбодрил он себя, — что же тут плохого? Не на танцплощадке встретились. На строительстве. В работе».

Укладываясь в постель, он думал о деревообделочном цехе, о заводе и поселке. Все это неразрывно связано с ним самим, с его семьей. Все это, вместе взятое, и называется — наша жизнь.

XXIV

С утра накрапывает мелкий, нудный дождь. Небо обложено мутными тучами. Холодно.

Владимир привык этим летом к яркому палящему солнцу, к прозрачному воздуху и синему небу. Так было еще вчера, а сейчас словно подошла хмурая ленинградская осень. С козырька фуражки на лицо стекают капли. Под ногами вязкая грязь. Машины к строящимся домам теперь доходят с трудом. По узкоколейке туда и сюда снуют вагонетки. «Вовремя тогда сделали», — соображает Владимир, но эта мысль не приводит его в равновесие.

Двадцатый дом раньше всех на поселке поднялся почти в полный рост. Заканчивается кладка стен. Поставлены рамы. Дом начинает обретать свои формы.

И это не радует Карпова.

Возле дома работают плотники. Вот топоры с мягким и звонким стуком вонзаются в дерево, вот ударяют молотки по шляпкам гвоздей — стук тупой, глуховатый. Визжат пилы и ножовки.

Вчера вечером Карпов собрал плотников: деревообделочный цех, мол, щитов не дает. Как быть? Решили щиты для междуэтажного перекрытия и внутренних перегородок готовить на месте.

Моментами Владимиру казалось, что это не график, а недостроенный дом рушится, валится ему на голову. Аврал, штурм… График сломала Тоня Мироненко, Антонина Федоровна! Все было договорено, согласовано в стройуправлении и с ней. Он ей верил. Он не сомневался! А она, видите ли, «со щитами запоздает»…

Что творилось тогда у него в душе, не хочется вспоминать. После разговора она ушла, вернее убежала, как девчонка в пятнадцать лет. В первую минуту он ждал, что Тоня вернется, рассмеется: «Шутила!» Она не вернулась…

Вместо постоянного стука и рокота машин, к которому успел привыкнуть слух, сейчас стоит шум ручной работы. Подъемник безмолвно, будто в тоске, протянул свой хобот к дому.

Петя Проскурин спускается вниз, намеренно громко говорит Егорову, взмокшему от дождя и пота:

— Что же дальше? Может быть, и нам сюда… грозди забивать!

В его тоне звучат и едкая ирония и личная обида, которую он никому не простит. «Тут на мотоцикл не скопишь…» — думает он.

Паренек поднимается на леса медленно, ступает тяжело, всем своим видом подчеркивая: спешить некуда!

Иван Агафоненко стоит без дела. Выражение лица у него такое, как будто он хочет спросить: «Может, мне снова в артель податься?»

Карпов ждал, что вот-вот появится Хазаров и громко, чтобы все слышали, скажет: «Я предупреждал!»

Как же все это могло случиться? Эх, Тоня!

Ответа он не находил. Горечь поражения смешивалась с глухой неотступной душевной болью. Владимиру казалось, что их отношения разорвались, как рвутся провода между столбами: не свяжешь — концы коротки.

«Вечер черные брови насупил…»

Клавдия Ивановна повернулась от электроплитки к письменному столу, за которым сидел Владимир. Послышались ей эти слова или он произнес их? Так и есть: листает Есенина. И письмо тут же, ленинградское, от той… Да, от потерявшей жизненную нить женщины, которая перед войной считалась невестой сына. Не будь бы войны… «Не будь? А вот она была. Страшная — сказать мало. Испытание тела, сердца, нервов, воли, души. И надо было его выдержать. Иначе — нет оправданий. Нет!»

— Володя, на ужин макароны с сыром. Хорошо? — негромко сказала Клавдия Ивановна.

— Угу, — машинально ответил он, потом поправился: — Да, мама, я люблю с сыром.

Клавдия Ивановна занималась макаронами, со скрытой грустью посматривала на печально ссутуленные плечи сына. Иногда он что-то бормотал под нос, точь-в-точь как в последние месяцы в Ленинграде. Такого здесь с ним еще не случалось. Больно защемило сердце: «Господи, допекают парня и здесь, на Степном. И из прошлого… Не дают зарубцеваться ранам».

Ей показалось, что она мешает сыну сосредоточиться. Лучше бы уйти сегодня готовить на кухню, хотя она и не любила там тесниться. В квартире жили еще две семьи, одна — со стариками, с маленькими ребятишками. Эти семьи были эвакуированы с Украины, досыта нажились в бараках, теперь получили по комнате и не рвались «домой», потому что «дом» немец по ветру развеял. Понятно, кухня им была нужнее, чем Карповым.

За окном шел «ленинградский» — как сквозь сито — дождь.

«Не знали вы, что в сонмище людском я был как лошадь, загнанная…» — снова уловила Клавдия Ивановна.

— У тебя опять неприятности, Володя? — спросила она, подсаживаясь к столу. — Тогда уж лучше возьми Лермонтова.

— Почему? Ты ведь тоже любишь Есенина.

— Люблю, когда солнышко на душе. В тяжелые времена, в войну и ты ведь возил с собой не Есенина, а Лермонтова. В Ленинграде в те дни по радио звучал Пушкин — «…И стой неколебимо, как Россия!»

— Мама, ты слишком строга, — возразил он, упрямо опуская глаза. — Сердце не закуешь в цепи…

— Ой, Володя, не ново! Это избитая формула самооправдания, — сурово сказала Клавдия Ивановна. — Не люблю, когда так говоришь.

— Что ж…

Они замолчали. Клавдия Ивановна отошла к плитке. Разговора не получилось, а надо бы поговорить по душам. Чем ему еще поможешь, как не словом — ласковым и суровым, правдивым словом.

— Может быть, никто меня не будет любить, как она, — сказал Владимир внятно, четко.

Клавдия Ивановна, справляясь с волнением, ответила не сразу.

— Так — нет. По-другому. Что ни человек, то и характер, то и любовь… Пылко или скромно, ровно или порывисто, но непременно сильно. Верно. Накрепко.

«Тоже формула», — чуть слышно пробормотал Владимир, а громко заговорил с горячностью:

— Да, мама, тысячу раз — да. Логично, но… миллионы людей на свете, а встречаются двое — и никого им больше не надо. Это выше логики.

— Не хочу упрощать, — согласилась она, садясь напротив сына. — Высокое чувство входит в семью и освещает и согревает ее. Незаметно оно передается детям. Только так строится семья.

Они глядели друг другу в глаза, и в глазах была скорбь.

— Будь справедлив и строг: она потеряла право любить тебя, ты — ее. Я говорю не о ребенке, он вам не помеха. Но и тут надо подумать: а вдруг ты не полюбил бы его так, как своих детей? Ты бы сделал его несчастным. А тот, настоящий отец, души в нем не чает. Ради себя, ради нее ты бы принес в жертву счастье двоих ни в чем не виноватых людей: сына и его отца… Да и ваше-то печальное счастье, как хмельное вино, выдохлось бы, и остались бы подонки с осевшими каплями яда — упреками, надорванностью, обидой… Я полтора года чувствовала, как терзал тебя этот яд, и вместе с тобой, Володя, терзалась. Только я всегда знала, что мой сын — сильный человек. Я не ошиблась тогда, я не ошибаюсь в тебе сейчас!

«Рассказать ей про Тоню? Что все они такие… Никогда не хотел в это верить, а теперь знаю. Верность чувству, верность слову — в книжках».

Он не рассказал.

XXV

Все знали: собрание состоится не в клубе, а прямо на строительной площадке завода — у шестого блока.

Блок номер шесть — огромный цех — в лесах. Башенный подъемный кран простер над ним гигантскую ажурную стрелу.

Слева, одетый стенами еще как бы только до пояса, поднялся железным каркасом и стропильными фермами блок номер семь. А справа, в ряду с действующими цехами, — пятый блок, который должен быть заселен людьми и машинами через три месяца.

Сюда и пригласили строители трубопрокатчиков на свое открытое партсобрание.

Скамеек и стульев не хватило. Люди располагались на бревнах и досках, поближе к столу президиума, охватывая его полукольцом.

Карпов сел на скамейку, стоявшую на середине, в самой гуще народа. Соседями его оказались трубопрокатчики. Он этому обрадовался. Настроение было такое, что не хотелось видеть рядом кого-нибудь из знакомых. Тем не менее он невольно примечал, где разместились строители поселка.

Вон в первом ряду — Березов с Егоровым. Через несколько человек от них — Петя Проскурин. Хазаров устроился, как он это любил, на большом круглом чурбаке в сторонке. Из-за его спины выглядывал Семкин. Владимир приглашал с собой Костюка, но тот ответил, что не любит ходить на собрания. В третьем ряду сидел Ивянский.

Председательствующий Мироненко предоставил слово для доклада начальнику стройуправления Боровому.

Владимир привык приходить на партсобрания с чувством сосредоточенности и ответственности. Но сегодня он не приготовил себя к собранию. Настроение было пасмурным. Положение с графиком стало катастрофическим, стройка снова отброшена на старые позиции.

Вспоминались слова Хазарова, сказанные им еще во время скандального спора в конторке: «Ваш график стеклянный. Достаточно легкого толчка, чтобы он разлетелся вдребезги». Толчков было более чем достаточно.

Вчера вечером он сел составлять новый график, пытался работать. И не мог. Выйдя на улицу, быстро, опустив глаза, прошел мимо строящихся домов, точно боялся посмотреть на них и прочесть упрек. Полевыми дорогами бродил до глубокой ночи среди колосящейся пшеницы, временами вздрагивающей и тихо шелестящей — от ветра ли, от шагов ли.

И о чем бы Владимир ни думал, обязательно рядом возникал образ Тони, а за ним маячила стройная фигура Вовки-футболиста в спартаковской форме.

Осторожно, исподлобья осматривался он теперь вокруг, опасаясь встретиться с осуждающими взглядами. Моментами казалось, что десятки, сотни глаз глядят на него сзади и с боков, точно попал он под жаркий перекрестный огонь.

Начальник стройуправления Боровой, пожилой, плотный, с блестящей лысиной во все темя, говорил ясно и четко. Он не напирал на успехи, не расписывал их выспренними фразами, но с видимым удовольствием приводил цифры. Цифры были веские. В самом деле, основные работы на строительстве завода — такие, как монтаж металлоконструкций, земляные, бетонные и каменные работы, за три месяца выполнены от ста до ста десяти процентов. Многие строительные операции механизированы. Правда, штукатурные и малярные да еще сантехнические работы несколько отстают, однако общий итог укладывается в план.

Владимир с минуты на минуту ждал, что Боровой от завода перейдет к поселку — тогда ему, инженеру Карпову, не поздоровится. И все же ждал он этого момента с нетерпением, потому что так или иначе серьезный разговор о Степном сегодня должен состояться.

Карпов напряженно следил за докладчиком и аудиторией. Все в нем было обострено, точно какие-то внутренние струны натянуты до предела: тронь их — оборвутся…

Тоня с Веткиной пришли к концу доклада. Они бесшумно сели на доски слева от Карпова. Владимир сбоку глянул на них и понял, что Веткина была чем-то возбуждена. На лице Тони, кроме усталости, ничего нельзя было прочесть. Девушки ни разу не посмотрели в его сторону. Он это чувствовал.

Когда Боровой заговорил, наконец, о Степном, Карпов насторожился, даже подался вперед, точно на партсобрании началось слушание его персонального дела.

Однако начальник о жилстроительстве сказал досадно мало. Главные работы на жилплощадке идут «нормально». Первая очередь домов будет сдана, по-видимому, в срок или с самым незначительным опозданием. Владимир удивился. Он даже испытал разочарование.

Вокруг прошел шепот, в котором явно чувствовалась неудовлетворенность.

Взглянув на Хазарова, Карпов увидел, как Семкин склонился к уху начальника, что-то сказал и передал бумаги. Хазаров сегодня собрался выступать — это несомненно.

В прениях первыми ораторами вышли заводские коммунисты. Сразу стало ясно, что рабочие пристально следят за ростом завода и поселка.

В рабочем, по фамилии Долинин, Карпов узнал того кузнеца, с которым он вместе спасал деревья во время грозы. Ему, наверное, не более тридцати лет и, конечно, лет пятнадцать он в горячем цехе. В каждом неторопливом жесте его чувствуется сила, каждое простое его слово дышит уверенностью. Кузнец говорит спокойно и негромко, но так, чтобы все слышали.

— Высокие проценты на бетонных работах — хорошо, на кладке — еще лучше. Приятно было узнать об этом из доклада начальника стройуправления. Большой объем работ сделан. Сегодня будет справедливым подвалить наших старательных строителей.

Оратор выдержал паузу, а Мироненко всем корпусом повернулся к нему, будто хотел подтолкнуть его, подсказать.

— Общий процент… — продолжал Долинин. — Общин процент высок, а план, товарищи, все-таки не выполняется.

— В графике пока идем! — послышался голос из рядов.

— В графике? Тогда я хвалить погожу.

— Замысловато говоришь. — раздалась реплика.

— А вы замысловато строите, друзья, — возразил Долинин, делая твердый шаг навстречу собранию. — В графике? Прошу меня извинить, но я привык понимать график попросту. Я очень внимательно слушал товарища Борового. Ведь план по штукатурным работам выполнен только на девяносто процентов, а по малярным даже на восемьдесят два… Так?

Боровой кивнул, а Долинин продолжал:

— Если бы мы на заводе по заготовкам давали сто десять процентов, а на отделке только девяносто — это был бы прорыв…

— У вас все проще, — не унимался голос.

Мироненко постучал карандашом по столу.

— Прошу прощения, товарищ, — с достоинством заметил кузнец, — попытайся-ка доказать это вот здесь, на трибуне… Так вот. А если заняться арифметикой? Сто десять процентов — бетон и восемьдесят два — «второстепенные» работы. Расхождение слишком уж солидное. А вернее — наоборот: несолидное!

Долинин продолжал в том же неторопливом темпе, изредка подчеркивая повышением голоса самое главное. Реплики прекратились.

Боровой листал страницы своего доклада.

— А на поселке как? — продолжал Долинин. — Еще хуже.

— Верно говоришь! — послышался из рядов другой голос.

— Дело вам, домостроителям, доверено самое… душевное. И работать надо, друзья, горячее! — закончил Долинин.

Говор одобрения волной пробежал по рядам. На трибуну вышел заводской каменщик.

— Мне повезло, — сказал он. — Я принадлежу к ведущей строительной профессии. А вот маляры, например, — несчастливый народ. И водопроводчики тоже. Стыдно сказать, но маляров у нас подчас еще можно увидеть с ведерками и кистями!

Карпов слушал с жадностью. О поселке так или иначе говорили все. Почему первая очередь домов должна быть сдана только в октябре? Дома нужны сейчас! Эти слова Владимир хватал на лету. В них он находил свои мысли и чаяния, заставлявшие его искать, пробовать. Каждый оратор возвращал ему частицу утраченной уверенности.

Разговор принимал крутой оборот. К Мироненко со всех сторон летели бумажки, он их передавал Боровому — вопросы докладчику.

Тоня с Марией сидели плечо к плечу. При смене ораторов, когда собрание многоголосо гудело, подруги делились мнениями. Мария говорила быстро, с жестикуляцией, а Тоня в знак согласия склоняла голову.

Мироненко волновался вместе с каждым выступающим, будь то строитель или трубопрокатчик. На Петра Проскурина, взявшего слово, он смотрел, почти не отрываясь, чуть прищуренными глазами, полными любопытства.

— Я, товарищи… — начал было Петр, но голос его смешно сломался, и он, смутившись, замолчал.

— Давай, парень, начистоту. Робеешь, что ли? — крикнул кто-то сбоку.

— Я, товарищи… на сегодняшний день являюсь еще комсомольцем. Мне иной раз моими годами… ну, молодостью моей, значит, в лицо тычут. Дескать, ты еще молокосос, тебе вечером спать время, а не оставаться на стройке — о делах раздумывать и так далее.

Он мельком взглянул на Карпова и, откашлявшись, продолжал:

— А вот такое дело вышло, что, значит, мне, комсомольцу, придется на этом собрании критиковать коммуниста.

— И коммунист, случается, допускает ошибки, — сказал Мироненко.

— Если и случается, то случай такой — нехороший. Я так понимаю. Вот мы на Степном создали ударные звенья. Товарищ Карпов, наш инженер, взялся за скоростное строительство по графику. Но не выдюжил! Теперь мы даже простаиваем. Лучше бы и не начинал. Сейчас мне впору увольняться — на обед заработать не могу. Я, товарищи, считаю так, что, значит… такое отношение к делу легкомысленное… не к лицу коммунисту. — Он подумал, почесал переносицу, вздохнул и сказал: — Все.

Как огнем обжег Проскурин Владимира этим «легкомысленным отношением». «Лучше бы не начинал»… Не начинал?!

Встал из-за стола Мироненко. Он говорил так, будто не собрание было перед ним, а друзья, собравшиеся для беседы. В листки, лежащие перед глазами, он заглядывал редко.

Мироненко сразу сказал, что поселок — самый слабый участок на строительстве. Скрывать нечего. Виноваты в этом, конечно, стройуправление и он, секретарь партийного комитета.

Мироненко говорил просто, слушали его с вниманием. Ни звука.

— Народился в нашей стране скоростной, поточный метод стройки, пошел вширь и вглубь. Трудностей — сколько хотите. Трудности иных пугают. Бывает у людей опасная болезнь с тяжелыми осложнениями — боязнь нового. На Степном она носит хронический характер… Откуда же у руководителей Степного робость?

Карпов ждал, что Мироненко отделит его от Хазарова.

Мироненко еще раз обвел глазами собравшихся, выискивая строителей поселка.

— Вот я вижу здесь людей разных возрастов. Много молодежи, но есть и сверстники мои, да и постарше товарищи. Есть, значит, такие, кто закладывал первые камни первых великих строек на нашей советской земле. Они хорошо помнят, что чувство зачинателей небывалого дела согревало нас в ту пору жарче, пожалуй, чем блаженной памяти железные печурки в бараках. Верю я говорю?

— Разве такое забудешь?

— Будто вчера было!

Мироненко подождал, пока стихнут возгласы.

— Сегодня, товарищи, перед самым собранием получено разрешение на строительство в поселке школы, детских яслей и дополнительно — двадцати жилых домов… Так что же вы молчите, домостроители? Мы ждем вашего слова. Почему вы пробуете передовые методы с оглядкой, с осторожностью? Почему только разведка? Пора покончить с предрассудком, что мелкое строительство в отношении механизации является несчастливым исключением.

…Солнце перестало припекать. Близится вечерняя прохлада. Уже два часа идет собрание. Эти два часа для Карпова стоили многих дней. Не одну горячую мысль он здесь услышал и принял сердцем. Многое для него здесь прояснилось, приняло четкие, резкие контуры.

Когда Мироненко кончил, Владимир торопливо написал несколько слов на клочке бумаги, посмотрел на Хазарова, взгляды их встретились. Оба они одновременно послали свои записки в президиум.

Вот они в руках у Мироненко. Будто в раздумье, он рассматривает их, потом одну откладывает.

— Слово товарищу Карпову.

Владимир торопливо пробирался между рядами, переступая через ноги сидящих, мимо Тони с Маней. Девушки посмотрели на него с тревогой.

Он не заготавливал фразы, которые должен будет сказать. Надо просто высказать все, что́ он думает, что пережил, во что́ верит.

— Я хочу поблагодарить собрание за суровую и справедливую критику нашей работы. Совершенно верно: поселок мы строим плохо.

Владимир видел все большое собрание, встречал сотни взглядов. Он заметил, что Хазаров вскочил и слушает стоя. Вид у него такой, словно он тотчас готов кинуться в драку.

«Нужно ли щадить его? Нельзя, нет такого права!»

Впервые с неумолимой отчетливостью нарисовал Карпов себе и собранию Хазарова как отсталого хозяйственника, обеими ногами увязшего в традициях.

— Наш начальник осторожен. Но если осторожность граничит с трусостью, я молчать не могу. Я обвиняю Хазарова в стремлении сорвать скоростное строительство.

Должно быть, Платон Петрович хотел протестовать, но, громко выкрикнув «Я!..», он словно захлебнулся и смолк. На него обернулись. Владимир продолжал:

— Не только в Хазарове дело. По укоренившейся нездоровой привычке строительные работы делятся на выгодные и невыгодные, на любимые и нелюбимые. У стройуправления нашего тоже есть пасынки. И прежде всего — поселок. Мы не однажды обращались к главному инженеру управления, но товарищ Ивянский нам больше сочувствовал, чем помогал. Изготовление деревянных щитов, которые нам необходимы, как воздух, оказалось в деревообделочном цехе бесконтрольным…

Взгляда Тони он поймать не мог. Она в продолжение всей речи держала голову опущенной. И сейчас она не подняла глаз.

— …И это дело было провалено!

Он обязан был это сказать. Он не мог иначе. Он обязан был сказать и кем провалено — Антониной Федоровной Мироненко, но произнести это вслух язык не повернулся.

— А что сделал инженер Карпов, чтобы выправить положение?

Голос Мани Веткиной прозвучал, как ему показалось, необычно звонко. Владимир взглянул на нее мельком, но успел прочесть во взгляде девушки и возмущение, и удивление: почему ты говоришь только о других? А сам?

— Вот об этом и собираюсь сказать. Я, товарищи, растерялся. И мне, действительно, стыдно теперь смотреть в глаза и всем вам и Петру Проскурину, который обвинил меня в легкомыслии. Первая неожиданность выбила меня из колеи… — Владимир умолк, напряженно подыскивая слова. Наконец, нашел: — Я экзамена не выдержал, признаю…

— А вывод какой делаете? — спросил Мироненко, чтобы сократить «покаянную» часть речи Карпова.

— Вывод, я считаю, только один и есть: если уж вынудил себя держать переэкзаменовку — значит, не имею права снова провалиться. Расчеты показывают, что с помощью потока можно сдать дома на месяц раньше срока.

В глазах людей, в шепоте, пробежавшем по рядам, Карпов уловил одобрение. Только Ивянский сидел по-прежнему чинно, благообразный, бесстрастный, скульптурно красивый.

Небо над цехом полыхало закатным заревом. Собрание гудело громче, чем прежде.

— Слово предоставляется товарищу Хазарову.

— Отказываюсь от слова! Карпов все сказал… Сильно сказал, я так не умею.

Потом он повернулся и пошел вдоль корпуса к проходной завода. Его сопровождал Семкин. Собрание продолжалось.

XXVI

Маня Веткина искала встреч с Федором Костюком, хотя прямо и не признавалась себе в этом. Когда она приходила в клуб строителей и там Федора не оказывалось, ею овладевала безотчетная грусть, на скрипке играть не хотелось. Она больше не хвалила его пение, а недостатки подмечала. Он усмехался без обиды: «Значит, никогда из меня великий артист не выйдет». Привлекал он ее сильно, но и отпугивал замкнутостью характера. О себе, о семье, о войне больше никогда не рассказывал. Не сделал ни одной попытки проводить ее из клуба. Об Ольге Черемных — ни полслова.

На «ты» они перешли, когда Маня поделилась известием из Ленинграда: мама отъезд откладывала и даже обиняком приглашала дочь возвращаться домой.

— Уедешь? — спросил Федор.

— Я обязана три года отработать.

— Через три уедешь?

— А почему ты спрашиваешь?

Он посмотрел на нее пристально, как бы разгадывая мысли.

— Любопытный, значит. Я бы не посчитался с формальностью — с тремя годами. Это не причина. Уедешь?

— Не думала серьезно.

— А когда ехала сюда? Неужели вы с Карповым думали, что здесь так называемой романтики больше, чем, положим, в том же Ленинграде?

— Странный ты, Федор, остроугольный, колючий.

— Вот, вот. Березов говорит: сам себе профорг…

Тоня как-то напрямик спросила, нравится ли он ей. Маня испугалась вопроса, хотела ответить «нравится», но подумала и сказала, что он любит другую. Кого — не сказала, потому что об этом, наверное, Федор никому не говорит.

Все, что можно было исподтишка узнать об Ольге Черемных, Маня узнала. Впрочем, не очень много. Год они с Лещинским прожили в Германии, потом она с ребенком вернулась домой, а Лещинский поступил в военно-медицинскую академию. Секретарем у Борового она работает месяцев восемь. Без руки, а справляется.

Случай свел Маню с Ольгой Черемных с глазу на глаз. У Борового сидели министерские начальники. Потребовались кое-какие сведения, а руководитель отдела ушел на строительство. Бумаги в приемную принесла Веткина.

— Придется подождать, — сказала Ольга Черемных, просматривая бумаги, сортируя их и скалывая скрепками. — Пригласят.

Маня любовалась, как ловко действовала Ольга одной рукой, как бумаги и вещи, послушные этой единственной руке, занимали предназначенные им места. Порядок, во всем порядок. Кажется, в этом и состоит секретарская должность.

«За что он ее полюбил? Если бы позвала она сейчас, пошел бы он за ней?»

— Как вы думаете, — спросила Ольга, — кто прав в драке на Степном: Карпов или Хазаров?

— Карпов. В основном, — ответила Маня и подумала с неприязнью: «Уж тебе-то все равно. Без тебя… драку разнимут».

— А Костюк чью сторону принял?

Ни рука, ни бровь, ни голос не дрогнули. «Знает. Следит за ним, — подумала Маня с возрастающей неприязнью. — Вишь, дела на Степном ее волнуют…»

— По-моему, об этом лучше спросить Костюка.

— Простите, я не хотела вас задеть.

— Не понимаю вас!

— Чувствую, поступила нетактично. Я была с Костюком… дружна. Его мнению доверяю. Мы когда-то пели с ним вместе. Подрастет немного Сергунька, снова музыкой займусь.

Она спохватилась, что надо идти кормить сына. Наскоро проинструктировала Маню: входить по звонку, бумаги подавать не скопом, а по очереди, докладывать четко, коротко, — и ушла.

XXVII

На третий день после собрания Хазаров не вышел на работу. Чрезвычайное происшествие!

Отсутствие начальника почувствовалось с первых же минут. Кинулись его разыскивать. Старший писарь Семкин заявил, что Платон Петрович сегодня не приходил, что такого раньше с ним никогда не бывало и что, следовательно, «что-то стряслось — какое-то несчастье». Послали на квартиру — висит замок.

Карпова вызвали в стройуправление. Главный инженер Ивянский встретил его вопросом:

— Что же все-таки, Карпов, вы с Хазаровым не поделили?

Владимир уважал главного инженера, но не мог простить ему хладнокровного отношения к поселку. Ивянский был крупным специалистом, преподавателем местного строительного техникума и автором нескольких изобретений.

Ивянский сидел в мягком кресле, откинувшись на спинку и вытянув ноги. Одет он был в безупречно сшитый костюм серого цвета, с легким голубоватым оттенком. Неяркий светлый галстук завязан тщательно — ни морщинки.

Слегка бледное лицо его, видимо, не поддавалось загару. Искры седины сверкали не только на висках, но и по всей голове.

— Работу не поделили, — прямо ответил Карпов.

— Так-так, — одной верхней губой усмехнулся тот. — Работы мало? На двоих не хватает?

— Работы — край непочатый.

— Так что же? — продолжал допрос Ивянский, закуривая длинную тонкую папиросу.

Владимир видел, что Ивянский хочет что-то уяснить, оценить, проверить. Но что? Он ведь все знает о поселке.

— Должно быть, характерами не сошлись.

— Вкусы разные?

— Взгляды, методы.

— В работе?

— В работе. Значит — в жизни.

Этот юноша знает, как отвечать. Ивянский слышал о нем разноречивые отзывы, видел его на поселке энергичным, увлеченным. А деловым? Это ведь разные вещи.

— Так вот, товарищ Карпов… Хазаров уступает вам власть.

Главный инженер умеет сказать неожиданно. Скажет — и смотрит прищуренными глазами, касаясь тонкими длинными пальцами подбородка.

Будто бы спокоен. Впрочем, сквозь белизну кожи на щеках заметны кое-где слабые розовые пятна. «Уступает власть», — эти слова подчеркнуты. Они, несомненно, сказаны Хазаровым и переданы буквально.

Возмутиться? Спокойствие, Карпов! Лучше молчать.

— «…И пусть его самолюбие торжествует», — процитировал из того же источника. Ивянский, не отводя взгляда.

— Мне эта игра не нравится, товарищ главный инженер.

— Серьезная игра, Карпов. Вот какая игра: явился Хазаров и попросил отставки.

— Не может быть! Платон Петрович не из таких.

— Да, это верно, не из таких. Он предложил дилемму: Хазаров или Карпов. Понимаете? Я с вами говорю совершенно откровенно.

— Благодарю.

Ивянский поморщился. Его манеры, жесты были неторопливы и законченны, но сейчас он поступился своими привычками.

— Погодите благодарить. Уж лучше тогда слушайте, что я буду говорить.

— Вы меня позвали, чтобы объявить об увольнении? — резко спросил Владимир, отступая на шаг и закладывая руки за спину. Он был готов повернуться на каблуках и хлопнуть дверью.

— Помолчите, Карпов, прошу вас, — проговорил Ивянский с таким видом, точно у него внезапно закололо в боку.

Владимир боялся, что потеряет контроль над собой. Вот его, молодого специалиста и непокладистого человека, переводят со Степного. Он же просился на промышленный объект! Его просьбу уважат… Неужели сейчас возможно уйти с поселка?

— Хазаров взвинчен больше вас. Я решил, что с такими расшатанными нервами строить нельзя. Надо их лечить, нервы… Я согласился на двухмесячный отпуск Хазарова.

— Что вы делаете! В такое время! — ужаснулся Карпов, перед которым предстала картина сегодняшнего утра на строительстве, непрестанные вопросы повсюду: «Платон Петрович! Где Платон Петрович?» — Я уйду.

— Карпов, Карпов, — сокрушенно покачал головой Ивянский. — Кипяток.

— Я попрошу у него извинения. Я…

— Мне вас характеризовали не так, — с разочарованием промолвил Ивянский. — Зачем же быть мальчишкой?

Владимир испытывал такое ощущение, точно его хватили плеткой.

Ивянский вдруг резко спросил:

— Вы не забыли решение партсобрания? Хазаров уехал сегодня ночью. Отдыхать. Вы назначаетесь исполняющим обязанности начальника стройучастка.

Ивянский приподнял со стола массивное мраморное пресс-папье, внимательно посмотрел на него. Переведя взгляд на Карпова, сказал:

— Действуйте. — И поставил пресс так, точно хотел вдавить его в стол.

Ивянский провожал Карпова неподвижным взглядом. В этом взгляде можно было угадать и сомнение и надежду.

…На поселок Владимир шел с намерением осмотреться, прикинуть масштаб работы, примерить его на свои силы, чтобы успеть побывать у Борового и Мироненко, тока приказа еще нет.

Но приказ уже был. Приказ подписал Боровой. Его получил Семкин. Он удивился и испугался. Пошел в дом, где жил Хазаров, и самолично убедился, что начальник действительно уехал. Затем верх взяло подмывающее чувство обладания сногсшибательной новостью. Старший писарь не вытерпел и обежал всю стройку с сенсационным сообщением.

Дела навалились на Карпова сразу, как только он появился у строящихся домов. Вопросы возникали повсюду, спешные, срочные, совершенно неотложные. Снабжение, нормировка работ, зарплата, техника безопасности, спецодежда… Словно крутой водоворот закрутил, завертел Владимира. Он старался действовать спокойно, рассудительно, но это не удавалось. За каких-нибудь три часа пришлось побывать почти на всех домах, в складе, в конторе, у растворомешалок.

Дела были и крупные и мелкие, но все равно люди обращались непосредственно к нему, заменившему Хазарова. В конце рабочего дня, пролетевшего молниеносно, Владимир пришел к выводу, что объем обязанностей начальника стройучастка ему не по плечу. Он устал. Он потратил много сил, а сделал обидно мало. Перед глазами стоял Ивянский со взглядом, полным неразрешенных сомнений. Какого же, в конце концов, о нем мнения главный инженер? Хазаров, конечно, не поскупился на краски. «Честолюбие!» Неужели Ивянский в какой-то мере разделяет взгляд Хазарова? Тогда следует сейчас же бежать в стройуправление и решительно объясниться с главинжем. А, может быть, лучше в кабинет к Боровому? Боровой проще. Но ведь есть решение собрания о форсировании жилстроительства… Пасовать в такой обстановке?

Лет шесть тому назад командир саперного взвода лейтенант Карпов получил роту. Разве легко было? Трудно, но все-таки, кажется, не так трудно, как теперь.

Костюк, например, умеет вести дело самостоятельно, хотя и держится как-то на отшибе. Но много ли таких? Мало. Что причиной? Плохие люди? У людей придавлена инициатива. Это горький факт. Они на постоянном поводу, под вечной опекой. А если инициативу развязать? Кстати, об этом записано в решении партсобрания.

Много размышлял Карпов в этот вечер. Он бесцельно бродил по городу, пока вдруг не остановился у входа на стадион «Спартак». Ему захотелось, чтобы из ворот сейчас вышла Тоня. Пусть даже с Вовками. Он бы подошел и увел ее с собой. Рассказал бы ей о своих сомнениях и попросил совета.

Подошел бы?

XXVIII

Вниз по крутой лестнице кубарем катится поджарый парень. Руки беспомощно раскинуты, медно-рыжие волосы беспорядочно разметались. А впереди и сзади, подпрыгивая, кувыркаются кирпичи, инструменты, ящики для раствора. Поверх лестницы жирная надпись — 145 %, а фигура парня — между цифрами 90 и 70.

Рисунок сделан ярко, движение передано мастерски.

Идет завершающая работа над очередным номером стенгазеты: наклейка статей и рисунков, надписывание заголовков. Мане Веткиной помогает Тоня Мироненко.

Газета им нравится. Труд затрачен не напрасно. Номер получился содержательным, злободневным. Оформлен со старанием, со вкусом. Особенно удался отдел сатиры. Первое место в нем занимает карикатура на Петра Проскурина.

— Жестокая карикатура, — говорит Тоня.

— Ядовитая.

Они продолжают клеить, писать цветными карандашами. Из-за стены слышится музыка — там занятие струнного кружка. В другой комнате репетируют пьесу. Кто-то яростно барабанит на пианино.

Сегодня Маня взволнованна. Первый номер! Наверное так чувствует себя начинающий поэт, читая свое первое напечатанное стихотворение. В газете — жизнь молодежи. Здесь все должно быть острым и правильным. Обязательно правильным. Ошибки могут болезненно сказаться на людях, на ее товарищах, друзьях.

А друзей за несколько месяцев жизни в этом сибирском городе она приобрела много. Никогда еще у Марии не было столько друзей — сослуживцы в управлении, строители завода и поселка, трубопрокатчики, клубный актив… В газете все от начала до конца о своих, о знакомых — и плохое, и хорошее.

Сквозь шум вечернего переполненного людьми клуба до Марии доносится знакомый голос. «Он пришел, он поет», — стучит сердце.

— Обидная картинка, — снова возвращается Тоня к карикатуре на Проскурина.

— Но ведь правильная? У него не только снижение, он руки опустил — вот что плохо. Заявление об увольнении пытался подать — Березов отговорил.

— Правильная… Как сказать…

— Ну, хорошо, Тоня. Я думаю, ее надо переместить вниз.

— И верно.

— Отклеивай, решено.

Тоня с трудом отодрала верхний и нижний рисунки, поменяла их местами.

Через несколько минут девушки опять заговорили о злополучной карикатуре.

— До чего же она обидная, Маня! Как на грех, и нарисована-то лучше всех.

— Обидная — ничего. Ведь справедливая?

— Сомнительно… Тревожит она меня. Петька в сущности не виноват.

«А кто виноват? — чуть не сорвалось у Марии с языка. — Карпов виноват, Хазаров, руководители стройуправления».

Дружба девушек перешагнула ту грань, до которой еще таятся друг от друга сокровенные движения души. Вскоре после знаменательного вечера самодеятельности Тоня сказала подруге о своих чувствах к Владимиру Карпову. Мария призналась, что он ей тоже нравился. Но с некоторых пор, по молчаливому согласию, девушки в разговорах между собой перестали упоминать его имя.

Мария готова сердечно посочувствовать подруге, но как это сделать, чтобы не прибавить ей боли? Счастье не имеет права уйти от человека, а человек не должен его упускать… Она снова слышит голос Федора Костюка. Он поет «Катюшу», но лучше всего ему удаются народные раздумчивые песни.

— Маня, — не подымая головы от газеты, говорит Тоня, и голос ее странно вздрагивает, — давай меня вместо Петьки поместим.

— Что, что?

— В прошлый месяц участок обязательство провалил.

— Но все-таки план-то был выполнен. Несправедливо. Как редактор, я решительно возражаю.

— И про Петю совсем несправедливо. Пойми, Мария…

— Хорошо, — решительно говорит она, — уберем?

— Уберем! — просветлев, восклицает Тоня и сразу же принимается отклеивать самую выразительную карикатуру.

Порой происходят незначительные на первый взгляд события, но в них незримо присутствует особый смысл. В такие минуты люди неожиданно приходят к смелым решениям.

— Хочешь, Тошка, я поговорю… с ним? Всерьез?

Наступила пауза. Тоня не спрашивала — с кем и о чем поговорить. Это было ясно.

— Нет, — твердо ответила она. — Сегодня я пойду в кино с Вовками. Пойдем, Маня, с нами, а?

Та, теперь уже не терявшая ни на секунду голос Федора, отрицательно тряхнула головой.

— Напрасно. В сущности, Вовки — хорошие парни. А что, неужели свет клином на одном сошелся? Интересных людей по земле ходит много. Стоит только поискать.

XXIX

Через день после назначения Карпова Ивянский пришел на Степной и пробыл там с утра до вечера.

Фигура Ивянского в белых, тщательно выутюженных брюках, в шелковой рубашке без единого пятнышка резко выделялась среди посмуглевших, запыленных строителей в выгоревших блузах и майках. Он ходил, как белый голубь в стае сизых. Он ничего не предлагал, только смотрел и слушал, как посторонний. Будто не инженер, а художник пришел из студии на стройку — понаблюдать и набросать эскиз с натуры.

Зато Владимир не уставал развертывать перед ним свои проекты. Подчас он был несдержан и бранил себя за излишнюю горячность.

Должно быть, этот день усилил сомнения Ивянского, увеличил его осторожность. Вечером они пришли в конторку, и главный инженер, расположившись за хазаровским столом, быстро перебрал бумаги.

— Вот эти документы не терпят отлагательства, — сказал он, указывая на стопку отобранных бумаг.

— А этот? — не утерпел Карпов, ткнул пальцем в стекло, под которым лежал так и не подписанный Хазаровым график поточного строительства четырех домов. — Когда-то вы его смотрели.

— Возьму. Почитаю внимательно.

Кроме графика, Ивянский унес с собой еще целую кипу бумаг — дополнения к графику, предложения рабочих, чертежи и расчеты.

— Не задержу. Завтра верну, — сказал он суховато, точно подчеркивая, что никаких обязательств брать на себя не хочет.

Назавтра он возвратил Карпову все материалы без единого слова и сразу ушел на стройку. Владимир поглядывал на него издали и видел, что Ивянский временами вынимает блокнот и что-то быстро записывает. Впрочем, долго наблюдать было некогда — кругом ворох срочных дел.

Перед обедом Ивянский подошел к нему и, бросив испытующий взгляд, неожиданно спросил:

— Что ж вы предлагаете?

Владимир опешил. Что он предлагает? Как будто это неясно. Немедленный перевод всех работ на поточно-скоростной метод по способу строительного конвейера — вот что он предлагает.

Карпов высказался начистоту и встретил сопротивление. Оно было совсем иного рода, чем у Хазарова. Это было, так сказать, «мягкое сопротивление». Владимир бросал горячие слова, однако они не имели желаемого успеха. Точно бил он боксерскими перчатками по тренировочной груше, а та, отскочив, упрямо возвращалась на прежнее место.

Инженеры словно испытывали один другого: а кто же ты, в самом деле, такой? Чего же ты хочешь и что можешь?

— Хорошо, — заговорил Ивянский после минутного молчания. — Давайте примем ваши планы, как говорится, «за основу». Только имейте в виду: править будем безжалостно. Привлечем специалистов из управления. Чтобы профессионально, а не по-любительски.

…А жизнь все круче забирала в гору. До пота, до одышки. Заставил Ивана Агафоненко пойти на курсы при управлении — не слушателем, а… преподавателем: вести практикум по строительным механизмам. Теперь Иван приходит вечерами, просит: научите, растолкуйте, дайте книжку… Маня Веткина носится с проектами оформления комнат. Твой поток, говорит, зачешет все квартиры на одинаковый пробор… Березову подавай соревнование. Знать, Мироненко на него давит. Березов придумал послать вызов строителям заречного сельмашевского поселка. Сколько ни толкуй ему, что мы от сельмашевцев отстаем, он все свое: подтянемся, догоним. И смотрит на тебя таким же взглядом, как смотрел на Хазарова. Кстати, Березов готовится в командировку и норовит соревнование спихнуть, хоть временно, на твои плечи… Даже Ольга Черемных, секретарша, с обычным сочувствием, но строго однажды предупредила: непорядки, дескать, на поселке с техникой безопасности; инспектор готовит материал… А Тоню Мироненко он видел весело болтающей в обществе Вовок-спортсменов. Тоня заметила его, сделала вид, что не заметила, и стала еще веселее. Миновав их, он не расслышал, а скорее почувствовал, как Вовка-шатен (тот, что знает Тютчева) отпустил остроту и сам громко засмеялся. Хотелось бы знать, что он сказал и как реагировала Тоня Мироненко!

XXX

Линию возглавляла бригада каменщиков Егорова, а правофланговым в ней шел Петя Проскурин. Вчера он работал высоко на первом доме, а сегодня спустился вниз — на второй. Каменщики сделали первый шаг в потоке. Проскурину не хочется вспоминать, что каких-нибудь две недели назад он намеревался дезертировать со Степного.

Первый шаг! Кладка дома закончена. Вслед за каменщиками идут штукатуры. Растворомет работает полным ходом. Насос качает известковый раствор. От насоса тянется шланг с наконечником. Словно из брандспойта, вылетает из него сильная струя сероватой массы и звучно бьет в стену. Раствор лепится к шероховатым кирпичам. Так наносится «намет» штукатурки.

Черемных ровняет слой сильными движениями длинной линейки — правила. Борода его от этого развевается, как на ветру. Не иссякла сила в Черемных. Чистая, ровная поверхность остается за линейкой.

А на противоположной стороне дома, уже оштукатуренной, маляры пульверизаторами красят стену. Маляров здесь в шутку называют парикмахерами.

Агафоненко возле машин — как штурман на мостике. Машины, словно танки на фронте, постоянно в боевой готовности. Легонько покачиваясь на тросе подъемника, плывут вверх свежеотесанные балки, молочно-желтые сосновые щиты и стропила.

Кровельщики начали наводить крышу…

Поточная линия пошла… Бригада за бригадой будут шагать от дома к дому. Восемь дней — вот срок, за который каждая бригада должна выполнить все свои работы. И впоследствии через каждые восемь дней будет сдаваться новый дом. Конвейер — как на автозаводе.

Восемь дней — это «шаг потока». Все просто, но… как трудно! Бригада каменщиков, головная в потоке, перешла на второй дом только через десять. Отставание болезненно сказывается на работе всей линии — нескольких бригад, многих десятков, людей.

Ивянский с Карповым, пройдя стройкой, уехали в управление, Надо с цифрами в руках отыскать причины запоздания, надо заканчивать подготовку к пуску второй линии.

XXXI

Август — время созревания хлебов. Нет красивее поры в Сибири. Степь меняет цвет. День ото дня она желтеет, принимая новые и новые оттенки. Пшеничные колосья пропитываются животворными соками земли, заряжаются энергией солнца. Раздвигая стебли злаков, люди осторожно шагают хлебными полями, срывают колосья, разминают их в пальцах, смотрят окраску зерна, определяют его твердость. Люди хотят подкараулить момент, когда пшеница будет вполне готова.

Это ожидание — самая лучшая пора лета. Погода стоит сухая, тихая. Небо — оно не синее, а светло-светло-голубое. Над пшеницей играет горячий воздух. Солнце — во всем свете. Как будто навсегда смолкли ветерки. Хлеба не шелохнут ни одним колосом.

В обеденный перерыв строители любят выйти на окраину поселка — полюбоваться пшеничкой, попробовать зерна на ощупь и на зуб. Иной раз они сходятся с колхозниками. Многие рабочие — в прошлом тоже колхозники. Завязываются беседы.

К таким беседам с видимой охотой присоединяется Ивянский. Интерес к полям у него наследственный. Отец его, агроном, еще до революции занимался селекцией злаков. В начале тридцатых годов, на склоне лет, приехал он в Сибирь. Потом сюда же перевелся и сын. Сын работал на новостройках, отец — на опытных сельскохозяйственных станциях. Вот бы теперь ему посмотреть на эти бескрайние, позолоченные поля, о которых мечталось всю жизнь! Вернулись с войны солдаты — завертелось дело. Надо, очень надо, чтобы хлебные карточки навсегда стали историей.

Карпов впервые непосредственно соприкоснулся с рожью и пшеницей на фронте: на хлебных полях ставил или отыскивал мины. В деревне он никогда не жил. Но и его увлекало общее волнующее ожидание урожая. С удовольствием смотрел он на Ивянского, приносящего в горсти тугие желтоватые зерна и показывающего их с таким видом, точно то был плод его труда.

А на поселке тем временем полным ходом пошла вторая линия. Она идет параллельно первой — по другой стороне улицы. Дома, разделенные только дорогой, строятся одновременно.

Петя Проскурин, потный и красный, нет-нет да и глянет на соседний дом: не отстал ли он от каменщиков Костюка? Нет, он ни за что не отстанет! Он теперь метит выше: подбирается к рекордам заводских каменных дел мастеров. На нем выгоревшая майка. Когда-то она была красной, а сейчас темно-желтая, под цвет загорелой шее и рукам. Издали кажется, что он обнажен до пояса.

Петя весь устремлен вверх и вперед. В кармане у него приятно похрустывает сберкнижка — она сберегает будущий мотоцикл.

Черемных, закончив штукатурку стены, смотрит через дорогу, потом неторопливо пересекает ее, берет у молодого штукатура правило — смотри, дескать, и несколько минут сосредоточенно работает. Потом так же степенно и молчаливо уходит обратно.

А позади выстроились новые дома. Светлые, веселые. Они готовятся встретить хозяев, как дорогих гостей.

Праздник возник сам собою, стихийно, когда первые дома «сошли с конвейера», были приняты комиссией и переданы заводу.

Весь день ходил возле домов начальник ЖКО Никодимов. В обеденный перерыв пришла Веткина и принесла полотнища с надписями крупными буквами «Хозяева, добро пожаловать!» Никодимов собственноручно прибил их над каждым подъездом.

Вечером на грузовиках начали подъезжать трубопрокатчики. Некоторые строители, закончив работу, остались. Они помогали разгружать машины и вносить вещи в квартиры.

К Карпову подошел кузнец Долинин.

— Вселяетесь? — спросил его Карпов.

— Нет, очередь не дошла. Просто пришел посмотреть. Вижу, напрасно бранил вас на собрании.

— Нет, не напрасно. Впрок пошло.

— Так, так. Наперед будем знать, что вам впрок, — весело усмехнулся кузнец.

Владимира не покидало широкое, хмельное чувство успеха. Первые дома в жизни… Первые! И, говорят, неплохие. Поставили дом, обули, одели, нарядили и в жизнь выпустили. Живи, дом, вместе с людьми, на радость им! Много лет живи — не старей.

В одной из квартир Владимира встретила девочка лет шести, в светлом платьице, с куклой в руках.

— Мы переехали, — сказала она доверительно. — А вы наш сосед, да? Хотите, покажу нашу квартиру?

Карпов пошел за девочкой, тонконогой, тонкорукой, вскормленной военным недоеданием.

Девочка с деловитым видом рассказывала:

— Это кухня. Вот это, которое блестит, — плита. Здесь мама будет пирожки печь. А раньше у нас плита была некрасивая. Черная.

— Ну, экскурсовод, веди дальше, — сказал Владимир.

— Чего? — не поняла девочка, но, не дожидаясь разъяснений, толкнула дверь, окрашенную белой эмалевой краской. — Это ванная называется. В старой квартире ее совсем-совсем не было… Идемте сюда. Смотрите, какое окно!

В широкое окно врывался свет. Блестела на полу золотистая охра. Владимир понял, что девочке никогда еще не приходилось выглядывать на улицу через такое большое окно.

— Как в праздник! — громко, весело засмеялась девочка. — А это моя мама. У нас еще есть бабушка и дедушка.

В дверях стояла женщина с тяжелым узлом волос на голове. Она тоже была худой. Улыбка скрадывала ее бледность и усталость.

— Мама, ты знаешь, этот дядя — наш сосед! — закричала девчурка.

«Есть дедушка… А отца она, наверное, и не видела. Только карточка в рамке: стриженый, в солдатской гимнастерке, почти мальчишка».

— Простите, я нечаянно обманул вашу дочку, — сказал Владимир. — Я строитель.

— Вы… так спасибо вам, товарищ! Милости просим в гости. В самом деле… Шурочка, включи чайник. Сумеешь?

— Смотри, мама, как еще сумею!

Неведомое прежде чувство захватило Карпова. Он внес в жизнь этих славных, горем пытанных людей капельку светлого счастья.

— Нет, нет. Что вы!

Он подошел к окну и увидел лицо Тони. Очень близко. Показалось, что она хотела улыбнуться, но он не был уверен. Не успел разглядеть, Тоня исчезла в праздничной оживленной толпе.

Он вышел на улицу. По новенькому асфальту со звонам, с треском, с гиком гоняли мальчишки на самодельных самокатах.

XXXII

Ивянский прибыл в обеденный перерыв на машине — первый признак, что ему очень некогда. Владимир хотел сразу пойти навстречу, но внимание привлек разговор за углом и заставил остановиться. Говорили двое. Они, видно, закусывали. Фразы следовали одна за другой с большими интервалами.

— Выжили Петровича.

— В отпуск ушел.

— Не-ет. Я слышал, этот молодой специалист его — того… А сам на это местечко уселся.

— Не должно быть. Этак я каждый месяц буду полста терять!

Чей это голос, хриплый, как говорят, «пропитой»? Ах, да, конечно, это — Третьяков, плотник, недавно пришедший на стройку, но уже допустивший крупный брак. Владимир распорядился удержать из его зарплаты пятьдесят рублей.

— У него в управлении — рука, — зашептал второй голос. — Мироненко его в зятья прочит. Понимай, что к чему!

Карпов рванулся с места. Оскорбленная гордость не позволила ему выйти к разговаривающим. Он спешил прочь, подальше о грязной сплетни. Он испытывал отвращение, чувство гадливости — такое, какое бывает, когда, купаясь в пруду, попадаешь в тину у берега со скользкой лягушачьей прозеленью.

Ивянский встретил Карпова коротким рукопожатием.

— На полчаса. Чрезвычайных происшествий нет?

Главный стал теперь бывать на поселке реже.

— Растворомет у штукатуров снова отказывает, — сказал, подходя, Иван Агафоненко.

Ивянский сейчас же принялся объяснять устройство аппарата, причины неполадок.

— Ясно, товарищ главный инженер, — сказал Агафоненко. — Дошло! Теперь я сам могу растолковать так, что всякий школьник поймет.

Владимир слушал Ивянского и чувствовал, что их взаимные сомнения ушли в прошлое. Совсем еще недавно главный инженер представлялся ему блестящим и холодным специалистом, которому дорога и люба техника сама по себе. Досадное заблуждение!

В августе поспели помидоры. Никогда в жизни северянину Карпову не приходилось видеть столько помидор сразу, как здесь на городском рынке. Они лежали на дощатых прилавках горками, грудами и даже искусно выложенными пирамидами — один к одному, то пунцово-красные, то густо-оранжевые. Попадались даже бело-желтые с каким-то персиковым, что ли, оттенком. И в каждом играло солнце. Напоенные щедрым солнцем, крутобокие, тугие, они приковывали взгляд. Так и чудилось, что скопившийся в них сок вот-вот брызнет сквозь лакированную кожицу.

Вот тебе и Сибирь! Та самая Южная Сибирь, о которой институтские остряки при распределении говорили, что они предпочитают ей пусть Северную, но Украину. Летнее солнце здесь ничуть не холоднее украинского.

Правда, яблоки ютились на прилавках, как бедные родственники. Это были мелкие, не крупнее грецкого ореха, полудички, называемые здесь ранетками. Настоящих яблок, проделавших солидное путешествие из Алма-Аты, Ферганы или Ташкента, было мало, и стоили они баснословно дорого.

Владимир обходился помидорами. Он ходил в воскресенье между торговыми рядами, выбирал самые соблазнительные на вид плоды, немного переплачивал, чтобы похвалиться матери: «Смотри, каких чудес я накупил!» Зная, что мать очень любит грибы, он приценивался к боровикам, подберезовикам и маслятам. Потом приметил женщину в опрятном фартуке, перед которой стояли, как в магазинной витрине, кастрюли и банки со снедью. Тут не было ничего свежего, а только соленья и маринады. Владимир с удивлением смотрел на все это и слушал неторопливые, приветливые объяснения и приглашения хозяйки. Глаза разбегались.

Шинкованная капуста, белая и с морковными кружочками, и подкрашенная свеклой, и сдобренная клюквой. Огурчики-малоростки любительского посола, с укропом, со смородиновым листом, с кореньями и еще бог знает с чем. Красные, аккуратного размера соленые помидоры в рассоле без единой морщинки, как будто только что с грядки… Все первосортное.

— Попробуйте, к чему душа лежит. Отведайте груздочков. Попомните слово: хочь женке, хочь теще по нраву придут.

В эмалированной кастрюле лежали белые рядовые грузди, а в стеклянной банке — молодняк, пятачок к пятачку, ни крупнее, ни мельче.

Владимир невольно потянулся к груздям, но тут подошел Егоров с кошелкой, настойчиво потащил его за рукав и увлек от прилавка.

— Погодите, Егоров, я тут грузди и рыжики насмотрел. Пальчики оближешь.

— А вы приценялись? И полсотней за килограмм не откупишься. В войну эвакуированных грабила, теперь вот вас, приезжих. Семичиха у нас — известная хозяйка в городе, да втридорога дерет без всякой совести. Кулачка. Скупает по дешевке, сортирует, солит, маринует — и на каждый рубль, почитай, два рубля прибыли в мошну складывает.

— Семичиха? — Карпов оглянулся и заметил сидевшего за спиной торговки старшего писаря, считавшего замусоленные рубли и трешницы. — Тогда понятно.

И сейчас же ему припомнился нечаянно подслушанный разговор за углом, хриплый голос Третьякова и второй… Так то ж был голос Семкина!

— Не жалую этих… Семкиных, — в раздумье продолжал Егоров, как всегда немного смущенно, но твердо. — Опоры в людях не ищут. Живут, словно поганки, — не на радость, на вред всем. Прошлым годом Ивянского таскали в прокуратуру по милости Семкина. Донос, вишь, настрочил, вредителем хотел выставить. Тогда Семкин из управления к нам перебрался, притих. И как земля этаких носит.

— Гм-м… — Карпов издали еще раз с сожалением посмотрел на отборные, калиброванные рыжики и пошел. Уж очень скверно стало на душе.

XXXIII

Возвращаясь из командировки, Березов должен был в большом городе сделать пересадку. Он приехал утром, и в его распоряжении было часов восемь. Он решил посмотреть город. Чаще всего останавливался возле строящихся домов и наблюдал.

Возле громадного — в квартал длиной — шестиэтажного дома, на окраинной улице, Березов лицом к лицу столкнулся с Хазаровым.

— Нежданно-негаданно… — полувопросительно сказал Березов, шагнув навстречу.

После рукопожатия Хазаров, уклоняя взгляд, торопливо пояснил, что решил навестить старых знакомых, живущих в этом городе. Оживляясь, Хазаров похвастал, что некоторые из его приятелей-однолеток стали видными строителями, а один даже профессором. Потом он увлек Березова за город, где строились дома из шлакобетонного камня, как на Степном.

Тут выяснилось, что Хазаров не зря провел время в отпуске.

— Когда я услышал — не поверил: шлакоблоки на известковой основе!

— Да как же они затвердеют? — спросил Березов.

— Вот именно! И я то же самое сперва спросил. Но видите — факт. Известь очень тонко размалывается. Кроме того…

Они долго спорили, смотрели, снова спорили.

— Это интересно. Большая экономия цемента. А если у нас попробовать? Едемте, Платон Петрович, домой, — предложил Березов.

Хазаров молчал.

— Едемте, а? Вместе. Немедля.

— Домой, так домой, — сказал Хазаров с таким видом, точно ему было совершенно безразлично: оставаться ли здесь или ехать.

Однако, зная характер Хазарова, Березов понял, что согласился тот все-таки слишком поспешно. И эта поспешность выдала его с головой.

Через день они явились на Степной с чемоданами в руках и рюкзаками за плечами. Был час разгара работ — любимое строителями утреннее время, когда солнце еще не обжигает землю отвесными лучами, а ласкает и согревает ее своим теплым взглядом.

— Платон Петрович! — воскликнул Березов, останавливаясь и опуская чемодан.

Он не был здесь около месяца.

— Вот мы и дома, — сказал он спокойнее. — А Степной меняет облик.

Вокруг было по-новому светло. Большая часть старых домов поселка оштукатурена. Молодая зелень оттеняет кремовую белизну домов, ставших тоже молодыми. Ранним утром, видно, здесь прошел дождь. На листве деревьев остались крупные, пронизанные солнцем капли. Ветерок легкими порывами смахивает их. Миг они блестят в падении и затухают на земле. Клумбы цветут гвоздикой и левкоями. Кусты пошли в рост. Среди насаждений выделяются подростки-клены, точно курчавые ребятишки, разбежавшиеся по поселку.

— Смотрите, Платон Петрович!

Березов указывал туда, где на фоне ярко-желтых полей пролегла новая улица. Десяток новых домов выстроился двумя рядами. Стекла поблескивали на солнце.

Два дома докрашивались, на двух заканчивались кровельные работы, а на двух следующих воздвигалась кирпичная кладка. Подъемные краны легко, как игрушки на нитках, вздергивали вверх проволочные сетки-контейнеры со стопками кирпичей. Секунду помедлив, как бы приготовясь к следующему движению, они разворачивались и плавно опускали груз на подмости, к ногам каменщиков.

Хазаров смотрел хмуро. На побуревшем лице и шее выступил пот. Платон Петрович так и не поставил свой большой чемодан. Гнулся под тяжестью поклажи. И не сводил глаз с поселка.

— Значит, наладили, — буркнул он себе под нос и пошел, не оглядываясь.

На строительстве Хазаров появился так же внезапно, как ушел в отпуск. Он шагал улицей, заложив руки в карманы, короткими кивками отвечая на приветствия встречных и чувствуя на себе пристальные, любопытные взгляды. Он смотрел вокруг широко открытыми глазами, хотя старался сделать вид праздно прогуливающегося человека.

Еще утром, когда Березов воскликнул: «Смотрите, Платон Петрович!» и указал вот сюда, на эти дома, Хазаров с трудом скрыл волнение. Он тогда не мог даже смотреть: солнце ли слепило или набегавшая на глаза влажная пелена.

Дома… Эти дома он весной закладывал, строил. Теперь во многих из них живут новоселы. Окна раскрыты. На подоконниках стоят цветы. Из дверей выбегают дети, вертятся возле рабочих, мостящих улицу. Те, что постарше, пытаются помогать — таскают колотые камни. Сразу видно, праздник на этой улице. Любо, должно быть, сердцу строителя.

Хазаров не мог толком разобраться в своих чувствах. Он был доволен, что дома выросли так скоро, но в душе жила острая досада.

Чем ближе он подходил к стройке, минуя заселенные дома, тем тревожнее становилось на сердце. Все перемешалось — обида, сознание своего поражения, горечь отставания. В отпуске у него хватало времени подумать. Встречаясь с прежними приятелями, внешне постаревшими, Хазаров видел, что живут они молодо. И невольно поддавался зависти.

А он?.. Его летом отпустили, фактически выгнали в «отпуск». Значит, он не нужен. Устарел. Отстал, товарищ Хазаров! Предложат тебе, брат: иди на все четыре стороны. Теперь уж — в бессрочный отпуск. А работать-хотелось до зуда в руках. Строить!

Как бы хорошо сейчас взбежать по лесам наверх, почувствовать на лице ветерок, напоенный запахами полей, поднять руками тяжелый, шершавый шлакобетонный камень.

Нельзя… Ему сейчас невозможно позволить себе такую роскошь. Он здесь наблюдатель. Посторонний человек! Просто — любопытный. Бывало, он гордо и пренебрежительно посматривал с высоты возводимой стены на таких же вот зевак, которым недоступно наслаждение строителя, под чьими руками растет новое здание.

Машины гудят, жужжат и постукивают, как на большом строительстве. Хазаров выпрямляется, выпячивает грудь, замедляет шаги, приближаясь к центру стройки.

Справа, сверху слышится ломкий знакомый голос:

— С приездом, Платон Петрович! Вопрос к вам есть серьезный. Можно?

Петр Проскурин сверкнул крупными белыми зубами.

— Карпову вопросы задавай. Я… в отпуске, — буркнул Хазаров.

Может быть, и не долетели до каменщика его слова, но парень понял и замолчал.

«Никто не бежит навстречу. Все заняты», — горько подумал Платон Петрович. И словно в ответ своим мыслям он увидел спешащего от экскаватора Карпова. «Рад? Притворяется!» — мелькнуло в голове Хазарова, и он резко свернул в сторону. Карпов догнал его.

— Приветствую, Платон Петрович!

Хазаров смотрел на протянутую руку, а не в лицо. Он осторожно положил свою широкую ладонь в ладонь Карпова, точно от рукопожатия ожидал подвоха.

— Слышал, кое-что интересное привезли, Платон Петрович, — сказал Владимир, с тревогой замечая, что молчание сразу становится тягостным.

— Слухи… Уже пошли слухи…

— Мне Березов рассказывал, — продолжал Карпов, опасаясь, что разговор может окончиться двумя фразами. — Но…

— Сомневаетесь? Ну что же… Там тоже сомневались.

— Может быть, пройдем в конторку?

— Нет, — поспешно и резко ответил, как отрубил, Хазаров.

— Ну, все равно — здесь.

Платон Петрович не сдвинулся с места и не сделал ни одного жеста в продолжение всего разговора. Почувствовав, что Карпов искренне заинтересован, он сухо и коротко изложил существо новинки. Потом, оглядевшись вокруг, спросил:

— Вы сами… Все сами?

— Все вместе, коллективно.

— Понятно, — неопределенно сказал Хазаров. Беседа оборвалась.

…На другой день Хазаров пошел в стройуправление. Встречаться с Боровым или Ивянским, пославшими его в разгаре строительного сезона в «отпуск», не хотелось.

Начальник технического отдела говорил с ним без энтузиазма. На предложение — попробовать применить бесцементные шлаковые камни — он отозвался неопределенно: не лишено, дескать, интереса, но — очень сомнительно… Платон Петрович вышел от него обескураженный. «Не доверяют, — думал он, вздыхая. — Осилю сам. Обязательно. Силенка есть. Докажу! Рановато Хазарова в расход списывать».

Хазаров жил тяжелой, двойной жизнью. Идея увлекла его. Она ободряла, поднимала дух. А все остальное было горьким, как полынь.

На строительство домов он теперь приходил только-вечерами. Появляться днем было невмоготу. Ему все-таки не хотелось сразу сдаваться. «Надо еще посмотреть, в какую копейку влетит государству эта конвейерная роскошь», — думал он и шел в свою одинокую комнату считать. Цифры неизменно восставали против него. Тогда он начинал придираться к качеству, кропотливо выискивал изъяны в кладке и штукатурке, пока не убеждался, что строят лучше, чем прежде, а отделка квартир просто добротна.

А Карпов ходит на стройке спокойный, уверенный. У него десятки новых планов. И, должно быть, нет ни одного такого, которого он не мог бы осуществить.

Однажды Березов свел Хазарова с Мироненко. Секретарь живо допытывался о тонкостях привезенной Хазаровым новости. Потом попросил подготовить доклад к совещанию инженерно-технических работников стройуправления.

— По-видимому, следует поставить эксперимент, испытать стенку на прочность и устойчивость, проверить ее теплоизоляционные свойства, — заметил Мироненко.

— Хорошо бы! — воскликнул Хазаров. — Для сложного опыта у нас знающих людей нет.

— А Карпов? — Мироненко смотрел на собеседника так, как будто он назвал самую обыкновенную, безобидную фамилию. — Нельзя ли его позвать сюда?

Хазарова покоробило. Он никак не ожидал такого поворота. Снова в его жизнь вторгнется этот человек. Нет, это невозможно.

Хазаров хотел возразить, но язык не поворачивался. Уж очень прямо смотрел ему в глаза Мироненко. Ни капли фальши не слышно в его голосе.

Мироненко встретил Карпова словами:

— Платону Петровичу необходимо провести опыты со стенкой нового типа. Он просит вас помочь.

Хазаров сделал неопределенный жест, точно защищался от удара или вытирал со лба пот.

— У меня возражений нет, — сказал Карпов.

XXXIV

Наступил такой вечер, когда Федор Костюк объявил о своем решении навестить отца и позвал с собой Маню Веткину. В этот вечер они в клубе много занимались вместе: он пел, она аккомпанировала. Вечер, тихий и ласковый, входил в комнату через распахнутое окно. Он будил добрые чувства. Что было неясным, становилось отчетливым, определенным.

Маня не согласилась. Она не могла согласиться. Смятенная, она оставила Федора и поехала к Тоне Мироненко. Непременно надо было с ней поговорить.

У Тони сидели Вовки-спортсмены. Они собирались в кино на последний сеанс.

— Утащим? — сказал Вовка-шатен.

— Утащим, — ответил блондин.

И они вместе с Тоней утащили в кино Маню. Смотрели несмешную комедию. Маня плохо понимала действие, только из вежливости односложно отвечала на замечания и остроты соседа. Она с нетерпением ждала конца картины. Когда выходили из кинотеатра, она попросила Тоню спровадить ребят. Потом она рассказала ей все-все: про Ольгу Черемных, про Костюка и Лещинского, про сегодняшний разговор в клубе. Она просила совета.

— Бывает же такая любовь, — задумчиво промолвила Тоня. — Но и она не вечная. Федор теперь любит тебя.

Тоня, не скрывая боли, сказала, что Володя Карпов на большое чувство не способен, что дело ему дороже, чем человек. Разве не так? Маня ждала совета, а получалось, что она сама должна была советовать. Любовь эгоистична.

— Напрасно ты с Вовками, Тоня…

— А что мне делать? Руки заламывать? Подкарауливать на перекрестках?

— Надо добиваться своего.

— Формула правильная, да как решать ее — неизвестно.

— Тошка, ты пессимистка!

— Ничего подобного. А унижаться вовеки не стану.

…Следующим вечером Федор был мрачнее тучи. Он сказал:

— Впредь не советую развлекаться с этими мальчишками.

Маня ничем не выдала своего ликования: он ревнует! Он любит!.. Она твердо сказала, что ехать в деревню не может, а вот когда наступит время ее первого отпуска, она пригласит его в Ленинград.

В клубе они не пели. В этот вечер они пели на реке, в лодке.

Шестидесятилетие штукатура Черемных отметили торжественно. Березов произнес простую, прочувствованную речь без бумажки, вручил адрес в дерматиновом переплете и радиоприемник из лучших, что можно было достать в городе при содействии самого Борового. Затем была шумная гулянка дома, на которую хозяин пригласил старую гвардию, Березова и Карпова. Карпов приятно удивился, увидев, что элегантная и обходительная секретарша Ольга — дочь «нашего» Черемных.

Она сказала:

— Наверное, мне придется вас развлекать. Седобородые после второй стопки в историю ударятся.

Ольга живо интересовалась военной судьбой Карпова и его семьи, спрашивала о матери, о Веткиной, о Ленинграде.

— У меня муж в Ленинграде учится.

— Где именно?

— В военно-медицинской академии.

— Как же вы решились… отдельно?

— А что бы я там делала? «Состояла» женой? Тут у меня родители, работа, родина.

Что-то неуловимо грустное проскальзывало в интонациях голоса Ольги Черемных. Улыбчивая, приветливая, простая в обращении, она старалась не трогать в себе струну, звучащую печально, и это ей не всегда удавалось. Спиртного она даже не пригубила: «Сын у меня». И Карпова оберегала от густо следовавших один за другим тостов: не след начальнику быть пьянее подчиненных.

— Из Ленинграда вы как… — Она хотела спросить потактичнее и не сумела, должно быть. — Бежали от кого… от чего-нибудь? Или за кем-нибудь? Простите, я попросту.

— Как все, по распределению.

— У вас диплом с отличием. Аспирантура…

— Ну, нет. Не нюхавши пороху, в генералы лезть?

— Такой уж вы правильный? — засмеялась она. — А правда, что Костюк женится?

— Костюк?

— Да, на Марии Игнатьевне из технического отдела, на вашей однокашнице.

Она смотрела на него пытливо, вприщур, стремясь поймать каждое движение чувства на лице. Кроме легкого удивления, ничего не заметила и сникла. Владимир, поддаваясь хмелю, не уловил перемены ее настроения. Он солидно высказался против скоропалительных браков, но тут же похвалил и Костюка и Веткину, назвав их людьми основательными.

Из соседней комнаты подал голос ребенок. Ольга поспешно ушла и не появилась больше до конца пирушки. Прощаясь, она попросила Карпова:

— Передайте, пожалуйста, Федору Костюку, что я не советую ему торопиться, не забудете?

Винные пары настроили Карпова храбро. Заявиться сейчас к Тоне и сказать… К самому Мироненко в гости пойти!..

Березов крепко подхватил его под руку и не отпускал, пока не дошли до Степного.

XXXV

Весь день Хазаров возился возле «стенда» — двух стенок, построенных одна — из шлакоблоков на цементной основе, другая — из камней на извести. Собственно, все испытания проведены. Делать здесь больше нечего. Но куда девать себя в течение целого длинного дня?

Пришел Карпов, положил перед ним отчет об испытании стенок.

— Если позволите, Платон Петрович, могу доложить начальству об успехе наших опытов.

Хазаров пристально посмотрел на него сбоку. В последние дни, наблюдая горячее участие Карпова в новом деле, Хазаров понимал, что тот искренне увлекся. А каковы у него намерения, если бы взять да заглянуть ему в душу?

— Благодарю вас. Не затрудняйтесь.

Карпов не раз намекал, что настала пора идти в управление и добиваться разрешения применить предложение на практике. Хазаров медлил.

— Время течет, — снова заговорил Владимир.

— Нет! — воскликнул Хазаров и поспешил уйти.

Что же делать? Опыты окончены. «Отпуск» подходит к концу. А, может, подать заявление об увольнении? Пожалуй, это самый верный исход — пока не выгнали!

В своей комнате Хазаров сел в кресло, откинулся на спинку и закрыл глаза. Так просидел он целый час — думал. Потом вскочил, схватил перо, листок бумаги к начал торопливо писать.

Через минуту он перечитал написанное и, горько, усмехнувшись, вслух проговорил:

— Продлить отпуск на две недели… И без того отпуск-то был за два года. Смешно, Хазаров, смешно! Оттяжка решения.

Со дня приезда Хазарова Ивянский раздумывал, что с ним делать. Нужное решение не приходило. Снова возникла неизбежная дилемма: Хазаров или Карпов? Он склонялся на сторону Карпова. Ему нравился этот непосредственный экспансивный человек. Известно — техника признает и любит только смелых.

Когда к нему однажды зашел Мироненко, Ивянский навел разговор на Хазарова, стараясь исподволь узнать, мнение секретаря парткома. Но Мироненко помалкивал, точно не замечал прозрачных намеков. Ивянский был вынужден объясниться прямо:

— Федор Иванович, я собираюсь окончательно освободить Хазарова от командования Степным.

Мироненко ответил не сразу.

— Все взвесили? — спросил он, наконец.

— Нельзя оставлять. Если его оставишь, значит убрать Карпова. Антагонизм. Убирать Карпова жаль. Это почти невозможно.

— Почему? Все возможно, — сказал Мироненко. — Если правильно!

Ивянский удивился и не понял, что означают слова секретаря, куда он клонит.

— Думается мне, — продолжал Мироненко, — у Хазарова здоровое сердце. Болезни у него временные.

— Консервативен, — возразил Ивянский.

— Может быть, не консерватизм, а только привычка?

— Привычка — вторая натура.

— Да-а… Ну, а сердце-то у него все-таки сильное бьется в груди. А? Как вы думаете?

— Чужая душа — потемки.

— Знаете, — заговорил Мироненко, вставая, — все движется, изменяется, развивается. Например, стареют даже самые мудрые пословицы. Меняются привычки, потемок меньше остается. Представьте себе: мы выбрасываем Хазарова. Куда же его? Устарел? А ведь у него огромный опыт.

— То есть вы предлагаете…

— Надо подумать, — перебил Мироненко, не давая собеседнику сделать вывод.

— Не хотите высказать ваше мнение?

Ивянский понимал, что решение у секретаря есть. Мироненко чуток к людям. Но почему же он, рекомендовавший Карпова весной, поддержавший его во время конфликта на Степном, сейчас свернул в сторону? Пусть ответит без обиняков.

— Должен вам признаться: у меня душа болит, когда вижу, что человек идет по нисходящей. Ведь этого у нас не должно быть!

— Вообще верно, но в частном случае… — не без запальчивости сказал Ивянский.

— Как можно меньше скверных частностей. Хочется, очень хочется видеть Хазарова новатором. Именно так!

Ивянский был удивлен. Он пошел напролом:

— Ну, а Карпов? Вы представляете, что́ для него теперь будет означать уход со Степного? Он же сердцем прикипел!

— Сердцем? Приятно слышать. Вообще-то у нас немало сердцем к делу прикипевших.

— Понимаю, Федор Иванович, но Карпов…

— Надеюсь, что не потребуется и ему уходить с поселка.

— Разделить?!

— Да нет же. Прекрасное сочетание! Один другого дополняет. А мы с вами тоже постоянно начеку. Чуть что — поправим. Недаром же у нас сегодня разговор все больше про сердце…

— Вот как! Опасный эксперимент.

— Подумайте, — сказал Мироненко, подавая руку. — Окончательное решение за вами.

XXXVI

Закат полыхает, как пожар. Кажется — это пшеница на западе занялась огнем или колосья, напоенные солнечной энергией, бросают отсветы в полнеба. Внизу небо ярко-желтое и светло-оранжевое, как раскаленный металл, а выше — вишнево-красное. Неуловимой сменой расцветок красный переходит в зеленовато-голубые и синие тона.

На фоне заката возникают фигуры и группами направляются к Степному. На поселке издали узнают идущих. Их встречают, как гостей.

И в самом деле, это гости. В получасе ходьбы от поселка расположился колхозный полевой стан. До села со стана далеко. На Степном весело. Девушки-колхозницы завели дружбу с комсомольцами-строителями.

Общий шумный разговор начинается, как правило, возле стенгазеты и Доски показателей. Горе незадачливым: засмеют, заклюют! Звонкие голоса не дают пощады:

— Вниз, товарищ, съехал. Держись, парень! В калошу сядешь.

— Э-э, гляньте, Ваня восемьдесят процентов отгрохал. Употел, поди!

— Говорят, он солнечного удара боится. В тени любит посидеть.

— К нам бы его в бригаду — снопы вязать.

— Ой, что вы, девушки, он пальчики уколет!

Веселые перепалки вспыхивают тут и там. До глубокой ночи поет и смеется Степной поселок.

Девушки оказались разборчивыми.

— Самостоятельный парень, — говорили они между собой. — На поселке — лучший маляр.

А о другом отзывались так:

— И что ты в нем нашла, Анка? Глаза-то вроде синие, ну чуб кудрявый — ничего не скажешь. Да вот напасть — под чубом-то пусто. Смотри! От таких лучше подальше.

Петя Проскурин определенно пользовался успехом. Про него девчата даже «положительную» частушку сложили.

Полюбилась ему Паня Кондакова, молоденькая вязальщица, девушка с теплыми, слегка прищуренными глазами. Ростом Паня почти что с него. Гибка, как молодое деревцо. Да и светлые волосы ее — точно крона березки осенью.

Впервые она обратила на себя внимание Петра довольно ехидным замечанием в адрес кладки одного из домов: «Швы-то в два пальца. Чего ж не в кулак? Ах, да, у вас ведь скоростные методы». Он тогда полюбопытствовал, какая у Пани специальность.

— Когда надо — на поле работаю. А вообще-то я… знаешь, кто? Угадай!

— Кто?

— Каменщица.

— Ну, это ты брось. Таких специальностей в колхозе не бывает.

— Девушки, девушки! Айда все сюда, смотрите: человек с Луны без парашюта свалился. И как это он не расшибся! Вот только малость мозги повредил.

— Ха-ха-ха!

И попал Петр под неотразимую атаку.

— Ты что, в деревне не бывал?

— Он все по тротуарам да по проспектам…

— Скотный двор валится, коровы зимой холодают.

— Э, ему и горя мало, по карточке мясо получает. Первая категория — целое кило на месяц!

— Школу всю войну не чинили.

— А клуб? В декабре пригласим — гопака плясать. Сядешь — враз к скамейке примерзнешь.

— Да!.. Вот вам, девушки, и «Проскурин, милый Петя — лучший каменщик на свете»! Мы-то о нем вообразили.

— Понятно? — спросила Паня.

— Ясно, — согласился Петр, ожесточенно вытирая вспотевший лоб и глядя в землю.

Но вскоре он доказал, что ему еще не все было ясно: спросил, почему девушка стала каменщицей. Неужели, дескать, парней не нашлось? Паня обиделась. Вечер был безнадежно испорчен. Целый час она доказывала, что на кирпичной кладке может потягаться чуть ли не с ним самим. В этом, конечно, убедить Проскурина было нельзя, но Паня права свои отстояла. Испорченный вечер сблизил их, даже подружил.

И вот Петя Проскурин сменил беспорядочную челку на лбу солидным зачесом назад. Умываясь после работы, стал тратить под два ведра воды. Вместо прежнего коротковатого и тесноватого пиджака да армейских брюк приобрел просторный и модный костюм с накладными карманами. Влетел в копеечку этот костюм. Ордер пришлось покупать у «жучков» на толкучке.

Галстук цвета бордо со светлыми стрелами Петр научился завязывать роскошно широким узлом. На руке у него появились часы со светящимся циферблатом. Два-три раза в неделю просил соседку утюжить брюки. Он заметно похорошел. Исчезло с лица выражение недовольства и обиды. В движениях появилась солидная уверенность, в манерах строгость.

…Звенели над поселком песни. Потом все стихало. Группы и пары направлялись в степь. Строители шли провожать колхозниц к стану.

— Люблю нашу степь, Паня. А ты? — спрашивал Петр.

Оказалось, что и он и она любили степь, звезды и настороженную тишину ночи. Шли стерней и говорили, как перед длительной разлукой. Сзади остался город. Они шагали в темень. Паня чутьем угадывала дорогу.

Петр рассказывал о недавно прочитанной книжке, автобиографии московского каменщика, лауреата. Березов дал. Этого каменщика приглашали даже за границу. Здорово, а?

Лучшего слушателя, чем Паня, и желать было не надо. Она слушает чутко, подхватывает мысли на лету, вставляет свои меткие словечки.

— Бывают же такие люди, Паня, на земле. Самый лучший! Чемпион… Знаешь, Паня… Есть у меня мечта. Большая-большая мечта. Заветная.

— Стать чемпионом?

— Да! Пусть не в таком масштабе… Ну, хотя бы самым первым в городе. Как ты думаешь, смогу?

Справа замелькал огонек. Это — стан. Они изменили направление пути.

До сих пор Петр носил свою тайну-мечту в сердце, никому не высказывал. От Пани у него теперь секретов нет. Как тот огонек, маячила перед ним мечта о славе.

Издали, от полевого стана, доносилась песня:

Ох ты, сердце, ох ты, девичье!

Не видать мне с тобой покою…

Чистый, чуть вибрирующий голос мог принадлежать только хорошей и обязательно влюбленной девушке. Такой, как Паня. Но… любит ли Паня? Откуда он это взял?

Паня ответила:

— Сможешь, Петя.

— Ты веришь мне? Ты искренне говоришь, Паня?

— Иначе не умею.

— Паня, Паня! Я добьюсь. На Степном мое звено первое. Я догоню и заводских каменщиков!

Петр смолк. Ему хотелось рассказать, как, стоя на возводимой стене, он в свободную минуту смотрит в степь и ищет ее, Паню, глазами. Как ему хочется, чтобы она читала о нем в газетах, слышала о нем по радио.

Он не заметил, что Паня чуть отстранилась, точно прочла его мысли и немного испугалась их.

XXXVII

Наутро Петя Проскурин явился на работу раньше обычного. Он взобрался на подмости, когда воздух был еще по-ночному приятно прохладен, а солнце, только оторвавшееся от земли, застланное туманной дымкой, обозначалось на востоке бесформенным светлым пятном. Петр весь находился под острым и сладким впечатлением вчерашнего вечера. Вглядываясь в степь, он видел два комбайна, плавающие по желтому морю. А в стороне — самоходные сенокосилки. За ними черными точками движутся люди. Там — Паня Кондакова, девушка, которую можно найти только один раз в жизни, потому что она единственная на свете — такая.

Петр привычно осмотрел, все ли готово к началу работы. Он переставил выше порядовки-стойки, зачалил на них шнур, по которому ведется кладка. Затем тщательно, до блеска, надраил свою и без того чистую кельму. Приятно взять в руки сверкающий инструмент, хотя он и предназначен для работы с раствором. Петру хотелось, чтобы все сегодня сияло.

Далее он осмотрел штабельки шлакоблочных кирпичей, уложенные на подмостях в строгом порядке, и остался недоволен. Кирпичей было маловато, штабеля невысокие, подручному придется низко склоняться. Это может замедлить темп в самом начале. А если плохое начало, так и весь день не будет хорош. Как бы устроить, чтобы кран подал кирпичи раньше всего ему?

По расписанию очередь Проскурина вторая. Петр направился к другой стенке, которую выкладывало соседнее звено Семенова. Оказалось, там кирпичей еще меньше.

Прежде других на стройку пришел Егоров. Петр сразу крикнул:

— Товарищ бригадир, прошу подкинуть кирпича.

— Хорошо, Петя.

— В первую очередь.

— Как положено. По графику.

— По графику! А если сверх графика? — резко возразил Проскурин.

— Не могу.

— Не можете? — присвистнул парень. — Так что же, по-вашему, график должен стеснять передовиков?

— У тебя кирпич есть. На целый час хватит. У соседа меньше.

— Ну, хорошо. Все понятно, — отрывисто бросил Петр и отошел в сторону, повернулся спиной.

Егоров минуту раздумывал, потом приблизился к Проскурину, тронул его за плечо и примиряюще сказал:

— Ладно, Петро, дам команду. Не сердись, я же к тебе навстречу всеми помыслами. Ты ж у нас растущий.

Вместе с солнцем на востоке подымались тучи. Они густели, чернели и, наконец, поглотили солнце. Подул свежий, влажный ветер.

«Промокнет сегодня Паня», — подумал Петр.

— Благодарю, — сухо ответил он Егорову через плечо.

К восьми часам, когда стройка стала наполняться людьми, Проскурин забеспокоился: не было подручного, который ведет у него расстилку раствора.

На заводе заревел гудок — призыв стать к станкам, пустить машины, начать трудовой день. Подручного не было. В крайнем раздражении Петр сбежал вниз, нашел Егорова, отдающего распоряжение крановщице подать материалы прежде всего передовому звену.

— Титова нет!

— Что с ним?

— Не знаю. Не вышел на работу.

— Плохо. Поставь на расстилку другого. Для подачи кирпича я подошлю тебе кого-нибудь.

— Этого недоставало! Другие не умеют.

— Так что же делать?

— Что делать!.. Дайте подручного от Семенова.

— А он?

— Кто?

— Семенов.

— Опять за свое. Семенов — он что? Подумаешь! Топчется кругом да около ста процентов, а дальше — ни шагу.

— Ну, знаешь, паря…

— Знаю! Не хотите вы условия мне создавать подходящие — вот что. Зажим инициативы — за это у нас по головке не гладят.

Петр распалился, как никогда, не замечая, что невдалеке стоит Березов и прислушивается к бурному разговору. Петр пообещал вчера Пане… Он должен идти вперед — к известности, к успеху. Он — талант, об этом многие говорят. И вдруг такой досадный случай! Семенов мало пострадает. Не велика беда, если вместо ста даст восемьдесят процентов.

Егоров чувствовал, что теряет власть над этим напористым парнем. Сделав уступку однажды, он этим как бы поощрил его на новые требования. Теперь приходилось расплачиваться.

— Ладно, Петя, — вздохнул бригадир, подавляя сомнения.

Подручный, однако, не удовлетворил Петра. Проскурин применял недавно усовершенствованный Костюком тип ковша, который, при умелом с ним обращении, стелет ровный слой раствора. В звене же Семенова работали старым ковшом. До обеда Петр кое-как терпел, а в перерыв потребовал от Егорова нового человека. Петр предложил ему попросить подручного из бригады Костюка.

Егоров покорно направился туда. Чтобы не получить отказа, он схитрил: осваиваем, дескать, новые ковши, помогите.

— Хорошо, только прошу доложить Карпову, — сказал Костюк.

Во второй половине дня у Проскурина работа пошла быстрее.

— Давай! — покрикивал Петр. — Развернись, ребята.

Он наверстывал упущенное.

Под вечер на леса к каменщикам поднялся Березов. Он невольно залюбовался Петей Проскуриным. Крепчавший ветер растрепал волосы. В движениях каменщика, сильных и точных, было столько ловкости, почти грации, что Березов подумал: действительно, красив человек в труде…

Он сразу приметил, что в звене работает подсобник от Костюка.

— Как дела, Проскурин!

— Нажимаем! — крикнул Петр, чтобы пересилить встречный ветер.

— У тебя новый помощник?

— Умеет вкалывать, — снисходительно одобрил Петр подручного.

— Что-то я не пойму, сегодня ты меняешь подручных каждый час.

— Двести выжимаем! — вместо ответа похвалился Петр, ни на миг не замедляя темпа работы. Тяжелые кирпичи легко и точно ложились на свои места.

— Постой, — сказал Березов, удерживая его за руку. — Утром кто с тобой работал?

— Тот не подошел. Отправил обратно к Семенову.

— Так, так…

Проскурину не терпелось. Время уходит. Минуты текут. Зачем потребовалось прерывать работу?

— Плохо! — вдруг сказал Березов жестко.

Петр стоял, ничего не понимая.

— Плохо работаете, товарищи.

— Но мы-то…

— Вы! Вся ваша бригада.

— Вчера мое звено выполнило норму на сто девяносто процентов, а сегодня…

— Звено? Одно звено не делает погоды. Ты помог Семенову? Нет, ты мешаешь ему. Ты тормозишь его работу.

Издали посматривал Егоров, не решаясь подойти.

Петру стало до слез обидно и стыдно. Никто раньше его так не бранил. Обычно хвалили. Много, на все лады хвалили. А тут — публично… Какой стыд!

…Вечером пошел дождь. Проскурин пришел в город к заводоуправлению и остановился возле доски передовиков. Давненько он сюда не заглядывал — времени не хватало. Свое имя он нашел в верхней части, а повыше середины отыскал четыре знакомых фамилии — это каменщики Костюка.

Дождь усилился. На доске было много нового. Петр долго не мог отойти. Бросалось в глаза, что разрывы в показателях между самыми первыми и последними сильно сократились. Вот на что бьет Березов. На уравниловку!..

Проскурин возвращался домой сквозь проливной дождь. Он брел, ступая в лужи, зябко поеживаясь.

На следующее утро Карпов перевел его в бригаду Костюка.

XXXVIII

Владимир увидел Хазарова издали. Платон Петрович шел из города к поселку крупным шагом — как ходил он до отпуска. Что-то произошло.

Владимир знал, что Хазаров одинок, что у него нет семьи. Одиночество — вещь не сладкая. Следовало бы быть к Платону Петровичу повнимательнее, обращаться с ним теплее.

Приехал Хазаров нелюдимым. Сначала делал вид, что равнодушен к Степному, но скоро начал «срываться». От внимания Карпова не ускользнули вечерние, почти что тайные посещения им стройки. Какое уж там равнодушие!

Хазаров шел прямиком, минуя улицы поселка. На нем вышитая полотняная косоворотка. Ворот расстегнут так, что видна часть волосатой груди. Похудевшее лицо налито краской. В правой руке он сжимает лист бумаги.

Подойдя к Карпову вплотную, Хазаров молча протянул ему этот лист с текстом, напечатанным на машинке. Никогда раньше Владимиру не случалось видеть, чтобы у Хазарова тряслись руки. А сейчас заметно вздрагивали. Выражение глаз было каким-то неопределенным: и растерянность, и суровость, и радость можно уловить в них.

Одним взглядом схватив главное содержание бумаги, Карпов воскликнул:

— Поздравляю, Платон Петрович!

— С чем? — спросил Хазаров настораживаясь.

— …с возвращением из отпуска, — добавил Карпов, соображая, что его первые слова были сказаны некстати и таким тоном, как будто он поздравлял человека с новым большим назначением, с повышением. — Значит, отдых кончен, Платон Петрович?

Хазаров дышал громко и трудно. Запавшие щеки раздувались. Казалось, от него дышит жаром.

— К черту отдых! Какой там отдых…

Это было сказано от души. Глаза сверкнули, точно на угли подуло ветром. Но порыв ветра стих, и угли тотчас потемнели.

— Просто… просто хочется сказать…

Говорить ему было совсем не просто. Он хотел вымолвить что-то важное, большое, нужное — и не мог.

— Ну, сами знаете. Хотели выгнать… Выгнать хотели! И… и пожалели. Вот я и рад!

— Вы всегда преувеличиваете, Платон Петрович.

— Я преувеличиваю? — рассердился он. — Не надо, не либеральничайте. Нет смысла смягчать.

— Но…

— Я все, все знаю. Не хочу слушать подслащенную ложь. А вот вы… знаете ли вы… — Хазаров поперхнулся. Он овладел собой, вскинул голову. Взгляд его был светел. — Знаете ли вы, что я тогда добивался вашего ухода с поселка?!

Угадывая, что старый строитель вот-вот готов просить у него прощения, Карпов поспешил отойти к остановившемуся крану.

Хазаров в начале своей строительной деятельности еще застал «козоносов» — людей, которые при помощи рогатых деревянных носилок, подвешенных за спину, подымали на своих плечах все здание, перетаскивая снизу вверх за один прием по два десятка кирпичей. Давно ли это было? Все меняется на глазах… если глаза зрячие. А особенно в последнее время. Как же так получилось, что он очень многое просмотрел?

Войдя в контору, Хазаров громко поздоровался, сунул бумагу в руки подскочившему на стуле Семкину и прошел в свой кабинет. Следом явился Семкин.

— Наконец-то! — сказал тот, с искренним удовольствием потирая руки, точно в предвкушении награды. — Извелся, вас ожидаючи, Платон Петрович.

— Так-таки и ждал?

— А как же! Видит бог — страдал, как великомученик. Хлебнул горя. Он же меня заставлял считать черт-те что! И требовал получать результаты, которые ему угодны.

— Действительно, черт-те что, — неопределенно протянул Хазаров.

— С ним плохи шутки, Платон Петрович, — доверительно склонился к столу старший писарь. — Опыта и знаний — с гулькин нос… Какое сравнение может быть… А вот форсу — хоть отбавляй. И крут, знаете ли, крут — возможности нет!

Хазаров поморщился. Речь шла, конечно, о Карпове. Слушать излияния Семкина было противно. В них перемешивались лесть и мелкая клевета. Семкин, наверняка, рассчитывал сыграть на ссоре начальства.

— Ладно. Оставь такие разговорчики.

— Я вот только главное-то доскажу, Платон Петрович, уж вы позвольте. Он, знаете ли, собирался меня уволить, ей-богу. И сделал бы, глазом не моргнул. А почему? Силу чувствует. Мы-то с вами понимаем — не маленькие: рука у него в заводоуправлении. Сам… — Хотя в комнате, кроме них, никого не было, Семкин счел нужным обернуться и зашептал: — Сам Мироненко ему благоволит. Дочка, вишь ли, на выданье… Ха-ха, в зятья, прочит.

— Что?! Откуда ты это взял? — спросил Хазаров так громко, что Семкин отскочил, а потом деланно засмеялся.

— Яснее ясного, — сказал он, облизывая сухие губы. — Разве вы не замечали? Весь поселок говорит.

Хазаров не поверил, что «весь поселок говорит», хотя однажды сам слышал сплетню.

Так вот где источник пошлых слухов!

Слова Семкина текли ровно и вызывали отвращение. Этому человеку он, начальник стройучастка, доверял! Семкин не только вел бухгалтерию, но иногда ему поручалось и составление кое-каких важных бумаг. Как раз перед собранием, он готовил Хазарову материалы для выступления.

— Извините… Отвлекаю от дел? Сию минуточку уйду. Я так рад! Всеми помыслами.

Хазаров смотрел на него так, точно видел в первый раз. Он знал, что когда-то Семкин служил в стройуправлении, потом перешел на Степной. Хазарову приводилось бывать у Семкина дома, выпивать стопку-другую водки или кварту подпольной браги, закусывать помидорами «любительского» посола и отличными хрустящими рыжиками, которые для него щедро метала на стол запасливая Семичиха. Хозяин, подвыпив, жаловался, что его «съел» Ивянский, этот чистоплюй, с позволения сказать. И за что? За несколько десятков кирпича для погреба. Ну, да ведь долг платежом красен. Достаточно было на Ивянского кое-куда «стукнуть», чтобы он целый год кряду ходил сморщенным, как тот соленый огурец.

Впрочем, таким полупьяным разговорам Хазаров не придавал серьезного значения. Конечно, Семкин не вызывал к себе симпатий, но он достаточно аккуратен, педантичен в отношении документации, исполнителен. Чего же еще надо? Дальше начальник не заглядывал — некогда было.

На лице у Семкина плавала улыбка. На длинной жилистой, словно из мочала, шее непрерывно что-то двигалось.

Не так давно Хазаров позволял ему говорить об инженера Карпове примерно такие слова: «Охота же вам нервы трепать, душу на него растрачивать. С ним надо разделаться решительно, единым махом». Вполне возможно, что эти речи в свое время сыграли определенную роль.

— Собирался, говоришь, уволить? За что же?

— За все. К каждому шагу придирался. Бумаги принесу на подпись — обязательно не потрафлю. Официальные отношения лежат днями, а ему прежде подавай экономические расчеты, заявления рабочих. Измучился с ним духом и телом. Однажды он мне заявляет: «Какой вы, Семкин, к черту на рога, строитель! Простой график составить не умеете». Видали, куда загнул? Вот он каков, голубчик!

— И в самом деле — не умеешь?

— Всякому свое. Жизнь прожил — не умел, так уж…

— Так уж и господу богу решил представиться неучем? Он добрый — простит, — закончил за него Хазаров.

Семкин умолк, почувствовав, наконец, в голосе начальника холод. Он изумленно посмотрел на шефа, с трудом начиная разбираться в происходящем. На физиономии застыло такое выражение, словно он только что получил затрещину.

И Хазаров тоже молчал, задумавшись на минуту, потом заговорил тихо и медленно, для себя, словно старался уяснить трудную проблему.

— Шел, шел человек и вдруг очутился на краю пропасти… Вот как бывает. А почему? Потому, что смотрел только себе под ноги, вокруг ничего не хотел видеть. Вперед взгляда не бросал. Выходит, без глаз жил человек. И в людях видел только плотников, каменщиков и… писарей!

Начальник поднял глаза. Семкин попятился и прилип к стене — так суров был взгляд Хазарова.

— Вот чего не пойму: как же Карпов терпел вас, гражданин Семкин? Удивительно. Он-то ведь зорче меня! Разглядел, наверное. Понимаете ли вы, кого хотели опорочить? Впрочем, безусловно понимаете! Так вот, гражданин писарь… работку вам придется поискать. На Степном — не рекомендую.

XXXIX

Начальник стройучастка осматривал новый дом.

Окна и двери были распахнуты настежь. В комнатах гулял осенний степной ветерок. Шаги раздавались звонко, гулко.

Если бы кто-нибудь сейчас посмотрел на Хазарова — удивился бы. Он бродит по квартирам, как влюбленный, потерявший покой.

В комнате, где окраска строгая, спокойная, хорошо устроить спальню. А вот в маленькой комнате, очень светлой и очень уютной, обязательно будет детская. Две кроватки можно поставить, а над ними повесить коврики с медвежатами и зайцами. Под Новый ход в комнате зазеленеет и засверкает игрушками елка со звездой и дедом Морозом.

Хазаров, забывшись, улыбался собственным мыслям. Почему-то именно сейчас представилась воображению детская. У него не было детей. С некоторых пор Березов стал приглашать его к себе. И у него, старика, завязалась дружба с березовскими мальцами.

— Хазаров, Хазаров! — громко произнес он и снова принялся придирчиво осматривать стены, двери, рамы.

После того, как он возвратился из «отпуска», сдан уже не один дом. Но этот… Этот дом для него дороже любого прежнего.

Хазаров постукивал в стены и прислушивался, точно по звуку можно было определить, хорошо ли сделана кладка, хотя в процессе строительства особенно тщательно следил за этим домом. Кладка выполнена из шлакоизвестковых камней.

Как-то вызвал его к себе Боровой, подробно познакомился с результатами исследований и расчетами и дал санкцию строить дом, а все материалы увез в Москву для утверждения в главке массового перехода на новую систему кладки.

— Знаете, Хазаров, что это такое? В государственном масштабе — это миллионы рублей!

На кухне Хазаров остановился недовольный.

— Ах, неряхи, неряхи! — ворчал он, вытирая платком никелированную ручку двери. — Захватали и не почистили.

Затем он придрался к побелке и штукатурке. В углу нет прямой линии от пола до потолка. И побелка не очень ровная.

До него донеслись звуки четких, чеканных шагов по лестнице. Так ходит Карпов. Зачем потребовалось ему ходить по домам, полностью подготовленным к сдаче?

Хазаров вышел навстречу.

— Не ожидал, Платон Петрович!

— Люблю запах свежей краски. А вы?

— И я, — весело согласился помощник. — В новом доме, даже осенью — как в саду весной.

Целую минуту стояли они друг перед другом, охваченные теплым чувством. Потом Платон Петрович пошел в кухню и заговорил слегка недовольным, меланхолическим басом:

— Завтра пораньше с утра сюда маляров. Будто в кухне позволительно побелить хуже, чем в комнатах! Темные пятна на потолке проступают.

— Хорошо, Платон Петрович, поправим, — согласился Карпов, хотя пятен рассмотреть не мог.

Хазаров вновь принялся костяшками пальцев выбивать частую дробь по стене.

— Как вы думаете, в порядке? Не будут нас трубопрокатчики зимой лихом поминать?

— Хороший звук. Работа сделана на совесть.

— Не везде мы сами успевали смотреть, Владимир Николаевич.

— Самим везде и не нужно. Нашим людям можно доверять, — сказал Карпов с ноткой укоризны в голосе. — Чувство ответственности подымается доверием.

Хазаров промолчал. Раньше он не позволил бы «молодому специалисту» так с собой разговаривать. Подобное замечание было бы воспринято как личное оскорбление. А теперь… Между ними все-таки стояла полоса тумана, неясная, неприятная дымка, сквозь которую они плохо видели друг друга. Карпов вел себя выдержанно, тактично, даже предупредительно. На первых порах он не перечил начальнику ни в чем. В таком поведении Платон Петрович угадывал фальшь. Не таков человек Карпов, чтобы ради призрака мира поступаться своим мнением. Но дымка таяла. День ото дня туман рассеивался. Карпов снова становился самим собой.

— Много домов построил — ничего необыкновенного… Как будто так и надо, — заговорил Хазаров, и в голосе его послышались новые нотки. — А вот построил этот — сердце прыгает в груди! Немолодое сердце и грудь не юношеская… Отчего бы это, Владимир Николаевич? В больших делах участвовал, пятилетки выполнял. И вот поди ж ты… скромный домишко так трогает душу!

Карпов видел, что Хазарову сегодня хочется поговорить о многом, о самом важном. О том, что происходит перед глазами, что он видел раньше вскользь и мимо чего торопливо проходил.

— Я думал, вы и раньше всем сердцем отдавались делу, — возразил Владимир.

— Как сказать… Может быть и так. Значит, сердце теперь больше становится, вместительнее. Это звучит не высокопарно?

Он завел разговор о себе, о своей жизни. Рассказ звучал просто, даже на первый взгляд сухо, но шел из недр существа. И направлен он был не от детства к зрелым годам, а обратно — от настоящего в прошлое. Война, пятилетка, НЭП, революция… Точно шел он по ступенькам в былое и по-новому рассматривал свою жизнь. Безусловно, можно было — надо было! — успеть больше. Гораздо больше. Он мало искал, жил старыми привычками…

— Остерегайтесь таких ошибок, Владимир Николаевич! — воскликнул он. — У вас вся жизнь впереди.

— А у вас?

— У меня впереди только кусок жизни остался… кусок неопределенного размера. — Он помолчал, потом спросил: — А знаете, за что я Семкина уволил?

— Что-то в нем затхлое, плесневелое.

— Ведь это он ту сплетню про вас и Мироненко распускал.

Владимиру не хотелось продолжать этот разговор. И в то же время ему нужно было с кем-нибудь поделиться нахлынувшими мыслями и чувствами. Пожалуй, это все-таки выглядело бы смешно — советоваться с Хазаровым по личным вопросам… Пойти поговорить с мамой?

Сейчас он протянул бы на прощание руку и пошел домой, если бы не услышал знакомый голос:

— Смотрите, эти снопы на фасаде дома — настоящая находка. Символ.

Недавно стройуправление открыло специальную мастерскую для отливки архитектурных деталей из цемента и алебастра.

Через окно Владимир увидел Мироненко, Ивянского. А за ними — Тоню. Они любовались домом, и по выражению лиц было видно, что дом им нравился.

Карпов отступил в глубь комнаты, а Хазаров кинулся к окну, высунулся наружу до половины.

— Ага! — закричал Хазаров. — Подслушал: хвалите! В глаза такое никогда не скажете. В самом деле хорошо, а?

Хазаров перевалился через подоконник так, что, казалось, вот-вот выпадет.

— Вот так раз, — удивился Мироненко, — вы что же, начальник… барельефы караулите? Ай, недоверчивый человек! Да и чужие секреты подслушивать не годится.

— Извините, но это уж не секрет, — засмеялся Хазаров, широким жестом указывая на дом. — Погодите, я сейчас все покажу и расскажу. Изложу в рублях и копейках.

— Не надо. Мы сами в дом пожалуем.

Первой мыслью Владимира было уйти, но он сейчас же устыдился своего намерения. Он хотел бежать от Тони! Какая чушь. Почему же нельзя прямо смотреть ей в глаза?

— Не красна изба углами, — говорил Мироненко, впереди других проходя коридором. — Посмотрим, приятно ли, удобно ли людям будет жить в вашем доме.

Карпова он заметил сразу, хотя Хазаров своей кряжистой фигурой заслонил почти весь вход в комнату.

— Ба, знакомые все лица! — воскликнул Мироненко, здороваясь.

У Мироненко в глубине зрачков возникали золотые блестки, точно туда проникали лучи заходящего солнца.

Не колеблясь, Карпов протянул руку и Тоне, глянул ей в лицо. Она ответила прямым, смелым взглядом.

Хазаров говорил о снижении себестоимости строительства и о процентах выполнения плана, о темпах и о качестве, о штукатурке и отделке комнат, указывал на изъяны, приметные только его взгляду, повел Мироненко и Ивянского по квартирам.

Владимир с Тоней остались вдвоем.

Это им не показалось необычайным или неестественным. Они продолжали общую беседу, тоже говорили о домах, потом — о строителях, о знакомых, друзьях. Слова лились свободно и просто. Сперва они говорили, как приятели, долго не встречавшиеся и наконец выбравшие время обо всем обстоятельно потолковать. Постепенно беседа становилась увлекательной — иначе они не могли, не умели, не хотели говорить о делах и людях, кровно им близких.

На Тоне было черное платье. Раньше Владимиру казалось — она лучше всего в светлом. Теперь он понял, что заблуждался. И платье с глухим воротом и наступавшие сумерки оттеняли чистоту, ясность ее лица, чуть загорелого. «Мироненковские» складочки от носа вниз к губам проступали резко — признак внутренней сосредоточенности. Брови плавно приподнимались и опускались, а глаза из-под них глядели внимательно, вопрошающе.

И было в этом простом, хорошем лице девушки что-то новое для Владимира, по-русски неотразимо привлекательное. В нем полнее отражалась ее натура — и ласковость, нежность юной Тони, знакомые ему с памятного вечера в клубе строителей; и строгая серьезность Антонины Федоровны, холодно встретившей в деревообделочном цехе; и неутомимая жизнерадостная энергия, поразившая его при первой встрече во время весенних посадок; и сдержанная печаль, тень которой лежала на ее лице во время открытого партсобрания. Все это слилось воедино, в одно выражение грусти, надежды, веры и решимости.

По ее лицу, по еле уловимой игре его черт Владимир следил за направлением ее мыслей и не мог ошибиться.

А Тоня говорила и слушала, облокотившись на подоконник, и чувствовала, как они неудержимо сближаются, как рушатся случайно возникшие преграды, как он по-новому дорог, близок, необходим ей.

Они ласково говорили о Костюке и Веткиной.

— Весной Маня с Федором поедут в Ленинград, — сказала Тоня. — В гости.

Она была рада счастью подруги. Не зависть была в ее тоне, но вопрос: «Почему у нас не так?»

Все время она прислушивалась к отзвукам шагов в доме и ждала: вот-вот папа позовет ее — пора, мол, домой, дочка… Но шаги и разговоры смолкли. Отец ушел без нее.

Через окна волнами входила широкая хоровая песня. В нее вплетались неопределенные, ослабленные расстоянием звуки работы — стук ли машин со стороны завода, треск ли молотилок со степи.

Минуты прошли или часы?

Вчера они не думали, что сегодня будут так просто разговаривать, так безошибочно понимать друг друга. Минута сближения подошла, подкралась неслышно, как ранний рассвет. Она была неизбежна, как весна после зимы.

Тоня загадывала: нужно ли высказывать сокровенное словами? Прозвучат ли они так, как надо?

И вдруг она поняла, что откровенность и радость ей не сдержать, что, может быть, их и не надо сдерживать.

— Володя! Я ведь знала, что такой вечер будет.

Из окна потянуло прохладой.

— Тоня! Ты простудишься, Тоня, — воскликнул Владимир и накинул ей на плечи свой пиджак.

Через окно в легкой вечерней дымке виднелся город.

Весь в лесах строек.

ОБ АВТОРЕ

Первые рассказы Николая Павлова были опубликованы в 1948 году. Повесть «Горячее лето» (1951 г.) и роман «Конструкторы» (1954 г.) печатались в журнале «Сибирские огни», затем выходили отдельными изданиями.

Как новеллист, Николай Павлов выступает в книжках «Разные взгляды» (1957 г.), «Рассказы о Вадике и Жене» (1959 г.), «Клавдия и Тонечка» (1964 г.)

В 1961 г. вышла книга очерков «Навстречу грядущему».

Николай Павлов, инженер по образованию, в течение длительного времени работал конструктором, а теперь возглавляет большой конструкторский коллектив на Барнаульском котельном заводе.

Content

Горячее лето

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

ОБ АВТОРЕ