Волкова Дарья

Продолжай

От автора. Вступление

Небольшое ахтунг. Автор совсем не профи в юридических вопросах и цели таковой никогда не имел. Посему все, что касается правовых аспектов, носит зачастую условный и не конкретизированный характер. Автор вообще имеет тягу к некоторой театральности в своих произведениях. Допускаю, что зал заседаний для слушания дел о дележе наследства Монтесумы должен быть розового цвета и находиться по фен-шую в юго-западной части здания суда. И, что самое печальное, мне об этом ничегошеньки неизвестно. На основании вышесказанного ревнителей строгой буквы и цифры прошу обойти стороной данное произведение по глубокой гиперболической параболе. Я в курсе, что такое сумрак ночи.

И еще. В этой истории куча фейерверков, шутих, петард и прочих фальшфейеров. Остро, весело, горячо и внезапно. И все – с одной только целью. Чтобы потом показать, что все не так. И какие мы там, где, как мы думаем, нас никто не видит, и там, куда, как мы уверены, нас никто не достанет. А потом вдруг находится человек. Который увидит и достанет. Самую суть и до самого сердца.

Предупреждения: Никаких. Уже все давно сказано. Роман относится к серии «Невозможного нет». Так вот – невозможного нет. В этом романе может быть все, что угодно. Претензии не принимаются. Никакие. Аминь.

Локация: Космодром «Писецкий»

Альтернативное название номер раз: «Кобель и Клеопатра»

Альтернативное название номер два: «Сказ о том, как Ракета из зоны комфорта выходил. Выходил, выходил – да и вышел весь. Или - НЕ вышел»

Перед началом заседания дадим слово фигурантам дела.

Слово предоставляется герою:

— Как вы могли обманывать людей, которые вам поверили?

— А как я могу обманывать людей, которые мне не верят?

Слово предоставляется героине:

Хуже всего, когда у человека два комплекса: неполноценности и ракетно-зенитный. Он обязательно захочет сублимировать первый вторым.

Слово предоставляется автору (а он говорит словами М.Е. Салтыков-Щедрина): Крупными буквами печатались слова совершенно несущественные, а все существенное изображалось самым мелким шрифтом.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Пролог. Подготовка дела к судебному разбирательству.

- Он и в самом деле настолько крут?

- Ты слышала про четырех всадников Апокалипсиса?

- Допустим.

- Так вот, их не четыре, а пять. Чума, Голод, Война, Мор и Ракитянский.

- Даже так?

- Я бы предпочел не сталкиваться с ним в заде суда.

Хищная улыбка, обнажающая ровные зубы.

- Процесс обещает быть интересным.

* * *

- И что про нее говорят?

- Разное. Что соблазнила федерального судью Терентьева прямо в зале, после заседания суда. Что Багринский ради нее собирался разводиться – имея пятерых детей, как ты помнишь. И стерву жену, которая в случае развода оставила бы его без штанов. И много чего другого про нее говорят.

- Что из этого правда?

- Все. Или ничего.

- Даже так?

- Про Чешко ходит куча слухов, домыслов и ни одной мало-мальски достоверной крупицы информации.

Хищная улыбка, обнажающая ровные зубы.

- Процесс обещает быть интересным.

* * *

- Вы не любите мужчин?

- Я люблю мужчин.

- Всех?

- Только с большой буквы «М».

- У меня целых три больших буквы, - в руках жестом фокусника образовалась визитка. – «Р», «И», еще раз «Р». Ростислав Игоревич Ракитянский. Правда, «М» среди них нет. Но разве это важно?

- Боюсь, вы другое слово с большой буквы «М».

Серые глаза недобро блеснули.

- Подобное высказывание не очень подходит для такой красивой женщины.

- Я не женщина, я адвокат, - карие глаза предупреждающе сузились. - Добро пожаловать во взрослый мир, Ростислав Игоревич с большой буквы…

Несказанное «М» так и повисло в воздухе зала ***-ского районного суда города Москвы.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Заседание первое. Предварительное знакомство с фигурантами дела.

- Она не получит от меня ни копейки! – высокий мужчина с коротко стрижеными, но все равно вьющимися волосами ходил из угла в угол. Ноги у него были длинные, шаги выходили широкие,  «туда-сюда» получалось  частым, и от него рябило в глазах. Ростислав Игоревич Ракитянский едва слышно вздохнул и на пару секунд прикрыл глаза.

- Мы сделаем все возможное, чтоб обезопасить ваши финансы и собственность.

- Она будет использовать детей! – клиент с совершенно не подходившей ни его внешности, ни холерической натуре фамилией – Коровкин, остановился у окна. – Я точно знаю, что она будет настаивать на том, чтобы дети остались с ней!

- Вы же не возражали против такого варианта, - спокойно проговорил  Ростислав. К коровьему мельтешению он за месяц общения привык, просто сегодня голова болит. – Вы же даже этого хотели.

- Я хочу, чтобы она не получила ничего! – патетически взмахнул длинными руками господин Коровкин. – Детей я обеспечу, но ей – ей вот!

- Хорошо, - адвокат несколько секунд флегматично созерцал свернутую фигуру из трех пальцев. – Прекрасно. А теперь давайте вернемся к практическим вопросам, которые нам нужно обсудить. Может быть, вы присядете?

* * *

- Я хочу ободрать его как липку! – от движения попы-«дирижабля», обтянутой кожаной юбкой, зашелестели жалюзи. – Хочу оставить без штанов! И чтобы денег на других баб не осталось!

- Хорошо, Валерия, хорошо. Я вас прекрасно поняла, - Полина покосилась на бесшумно проскользнувшую в кабинет помощницу, которая принесла чай.

- Это блю матча? – капризно сдула прядь от лица мадам Коровкина.

- Конечно, - адвокат протянула своей клиентке чашку с  жидкостью цвета медного купороса. - Мы помним вкусы наших дорогих клиентов.

Очень дорогих. Пожалуй, самый дорогой кусок с конца прошлого года. Эту коровку можно будет хорошенько выдоить. Полина ласково улыбнулась клиентке, пока та пристраивала свой дирижабль на край кресла и прикладывалась к чашке с купоросом выкрашенными ярко-красной помадой губами.

Где же они только таких находят – с дирижаблями, дак-фэйсами и прочими прелестями? И как умные вроде бы мужики – а господин Коровкин то, что у него сейчас собираются не без помощи Полины Алексеевны Чешко отнять, нажил собственным умом, хваткой и толикой везения – так вот, как и, главное, чем, они выбирают таких женщин?  Впрочем, вопросы эти были в чистом виде риторическими, а сочувствие к господину Коровкину носило исключительно мимолетный характер. И к делу отношения не имело.

* * *

- Вы сегодня восхитительно выглядите, дражайшая Полина Алексеевна.

- А в прошлый раз я выглядела хуже?

Они стояли у дверей в зал суда. Оба в деловых костюмах, с объемистыми кожаными портфелями в руках и широкоформатными улыбками на лицах. В нем  - сто восемьдесят восемь сантиметров харизмы, а серый пиджак ладно сидит по широким плечам. В ней – сто шестьдесят три сантиметра упрямства, а синяя юбка ладно обтягивает аккуратные ягодицы.

- Я этого не говорил, Полина Алексеевна.

- Но можно сделать такой вывод, Ростислав Игоревич.

- А выводы пусть сделает суд.

Ей осталось лишь кивнуть и шагнуть в зал суда под его галантный жест.

* * *

- ПолинЛексевна! – Даша кинулась навстречу и тут же остановилась, словно споткнувшись. Споткнулась она на самом деле о взгляд начальницы. И принялась одергивать юбку, поправлять пиджак и старательно следить за выговариваемыми звуками: - Полина Алексеевна, вас искал Михаил Тарасович, очень срочно.

- Список звонков и встреч мне на стол,  - адвокат Чешко сбросила на руки секретаря портфель и пальто. – Кофе крепкий черный. И помада у тебя опять смазалась.

Через секунду Полины Алексеевны Чешко уже не было  в собственной приемной. Она слово«срочно» понимала прекрасно. Особенно если оно исходило от человека, стоящего выше по социальной, финансовой  и профессиональной лестнице. Это азы профессии, и они усвоены адвокатом Чешко твердо.

* * *

Терпеть не может такой кофе – крепкий, черный и не сладкий. Но когда-то давно решила, что преуспевающие юристы пьют именно такой. И она тоже будет. Пьет теперь. Когда одна и никто не видит – морщась. Но пьет, не выливает, все выпивает до последней капли. Данные себе обещания Полина Чешко держит крепко.

Последние глотки она делает у окна – надо размять ноги и дать отдых глазам, в которых уже рябит от букв и цифр. Особенно тех, что мелким курсивом внизу страницы. Ненавидит курсив.

За окном пустота, воздух, ничто. Это ничто стоит дорого – офис на двадцатом этаже престижного делового центра. И за возможность видеть за окном пустоту приходится выкладывать немаленькие деньги. Но таковы правила игры – адвоката встречают по одежке, то есть, и по офису в том числе. И это правило Полиной тоже усвоено твердо. Хорошо, когда все в жизни подчинено правилам. Плохо, когда на твоем пути попадаются люди, которых хлебом не корми – дай правила нарушить.

Глаза у него необыкновенные. Интересно, понимает ли всю меру своей привлекательности? Редкого оттенка серо-зеленые глаза, идеальные скулы, образцовый мужественный подбородок и губы – крупные, греховные. Ими бы целоваться, а он…

А Ракитянский ими отменно развешивает лапшу. Всем. И все он прекрасно понимает  и знает – и цену своей внешности, и как эту внешность использовать. Харизмой торгует профессионально, оптом и в розницу, судья у него из рук есть готов. И ведь судья – баба, как назло. А Полина-то думала, что ей это на руку, на женскую солидарность рассчитывала. Черта с два. Перед Ракитянским пасует все. Всадник Апокалипсиса, мать его.  Ну да ничего, и не таких обламывали. Последний глоток мерзкого пойла, и белая чашка аккуратно возвращена на блюдце.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍А глаза у него красивые все-таки необыкновенно. И плечи шикарные.

* * *

Не сразу он раскусил ее, не сразу. Косит под куколку, глазищами своими огромными хлоп-хлоп, жестом школьницы прядь за ухо заправляет, задницей перед глазами вертит. А попа там на загляденье. Да и все остальное – выточено матушкой природой или фитнесом – но идеально, до миллиметра. Глаз у Ростислава наметан, и пропорции там образцовые. И глаза на пол-лица, темные, выразительные. И носик хороший, и губки на вид сладкие. Хватка только как у бульдога.

Вот же лопух этот Коровкин. Со своей бабой накосячил на две жизни вперед, так теперь еще для полного счастья та наняла Чешко. Во всех слухах о ней не было главного: Полина Алексеевна если во что вцепится – то, считай, не твое уже. Оторвет, отгрызет. Такому пухлому рту другое бы применение найти, но так нет же, за этим губками – зубы акульи. Ну да ладно, и не таких обламывали.

А фигурка у нее – конфетка. Голой бы посмотреть. Но лучше просто пофантазировать – целее будешь.

* * *

- Вы… что?  - Ростислав не мог поверить своим ушам.

- Она позвонила и сказала, что ее затопили соседи сверху!

- Пусть вызывает сантехника! – Ракитянский резко поднялся на ноги. – Вам категорически нельзя видеться с женой сейчас. Категорически! Ну как же вы не понимаете?!

- Да понимаю я… - Коровкин смущенно потер лоб. – Ну так вышло, что…

- Дайте мне слово, что не будете брать трубку, когда она будет звонить! Все вопросы решаются только через адвокатов. Все, понимаете? Только так мы можем рассчитывать на успех в процессе.

- Хорошо,  – вздохнул Коровкин. – Тогда передайте этой… как ее… Чешко… вот что…

* * *

- Валерия, как вы могли пустить его на порог вашего дома? – Полина медленно досчитала про себя до десяти, прежде чем продолжить. – Это же рушит на корню все нашу стратегию.

- Ну… - мадам Коровкина откинула от плеча прядь искусственного платинового цвета. – Так получилось просто… Ну что такого-то…

- Он вам «жучков» в квартиру наставит, вот что! – Полина ляпнула первое, что пришло в голову. – Сейчас знаете, какие камеры есть миниатюрные! А потом видеозаписи будет против вас в суде использовать!

Кажется, этот бред произвел на клиентку впечатление. Она задумалась. Надолго – секунд на двадцать, что для Валерии Коровкиной было рекордом.

- Ну он вроде бы ничего такого не делал… - протянула растерянно. А потом более решительно добавила:  – Тогда передайте этому хорошенькому мужчинке с портфелем вот что…

* * *

- Полина Алексеевна, к вам господин Ракитянский.

Она потянулась к сумочке и тут же одернула руку. Не будем смотреться в зеркальце, пудрить нос и одергивать юбку. Чем богаты – тем и рады. Деловая же встреча. Де-ло-ва-я.

- Ну что, Полиночка Алексеевна, дело таки сдвинулось с мертвой точки, - жизнерадостный до изжоги Ракитянский деловито пристроил свой объемистый пижонский портфель крокодиловой кожи Полине на стол, а сам плюхнулся в кресло напротив. – В вашей юдоли скорби и слез реально получить чашку хорошего кофе?

- За кофе люди идут в кофейню, Ростислав Игоревич, - адвокат Чешко аккуратно вытащила из-под блестящего рептильего бока пачку документов. Зря в зеркало не посмотрелась, совершенно точно зря. Гадай теперь, чего он так внимательно смотрит. Сняла трубку телефона. – Даша, два кофе.

- Другое дело! - широко сверкнул своей фирменной улыбкой Ракитянский. – Ну что, коровки наши разродились. С чем я нас и поздравляю, Полина Алексеевна. Давайте сверять показания.

- Давайте, - кивнула Полина.

Только сверять Ростислав Игоревич не торопился. Сидел и молча разглядывал ее. Не таясь. Тщательно и откровенно. Что не так? Тушь посыпалась? Помада размазалась? И что б ей не посмотреть загодя в зеркало?!

- Чем обязана такому пристальному интересу? – голос прозвучал чуть тише привычного. Но вполне себе уверенно и твердо.

- Лямочка у вас там промелькнула. На плечике,  - медленно проговорил Ракитянский. – И я пришел в волнение.

- Желаете посмотреть весь комплект?

- А можно? – он еще безмятежно улыбался, когда Полина взялась за пуговицу на бледно-розовой рубашке, но взгляд уже изменился.

- Если ваше неудовлетворенное… любопытство мешает нам работать, и если это поможет - то почему бы и нет?

- Продолжайте.

После второй пуговицы он перестал улыбаться. Зато улыбнулась она. Пуговица вернулась на исходную позицию

- Я передумала. Эффект получается обратный.

Ракитянский пару раз моргнул, а потом широкая улыбка вернулась на исходную позицию.

- А вы стерва, Полина Алексеевна!

- Я не стерва, я адвокат.

- И чертовски хороший, на мою голову.

- Боюсь, не такой хороший, как вы, Ростислав Игоревич.

Переброска короткими фразами завершился дуэлью взглядов и потом - совместным взрывом хохота. А тут и кофе подоспел.

- Комплимент – самое мощное оружие, - Полина, не поморщившись,  пригубила свой напиток.

- Московская школа адвокатуры, - согласно кивнул Ракитянский, с вполне искренним на вид удовольствием смакуя содержимое своей чашки. Вот пьют же этот кофе люди, и любят за что-то!

- Я представляю другую школу на букву «М».

Ракитянский поморщился и страдальчески выгнул бровь.

- Опять «М»? Тяга у вас какая-то или нездоровая любовь к большой букве «М». Что на сей раз?

- Мордовская школа адвокатуры. Саранск – слышали про такой город?

- Вроде бы, - пожал плечами Ракитянский, отставляя белую чашку и пододвигая к себе портфель. – Это за МКАДом?

На сверку показаний и проработку деталей у представителей двух юридических школ на букву «М» ушло два часа.

* * *

- Вы… что?.. – собственный голос звучал словно из металлической  бочки – глухо и искаженно. И появилось острое желание потрясти головой, чтобы вытряхнуть отсутствующую воду из уха. Полине же показалось? Она же ослышалась?

- Что вы мне – мать, что ли?! – вдруг сразу сорвалась на крик  мадам Коровкина. – Я взрослый человек. И имею право спать с кем хочу! В конце концов, он мой муж!

- С которым вы находитесь в состоянии бракоразводного процесса, - какая выдержка, адвокат Чешко, браво.

- Ну и что? – дирижабль мерно покачивался вправо-влево, пока Валерия Коровкина цокала алыми лаковыми шпильками по кабинету. – Какое это имеет значение? Это всего лишь секс. Правда… - вздохнула мечтательно, - хороший. Макс умеет долго не спускать.

Полине вдруг остро захотелось заорать. Так остро, что пришлось прикусывать изнутри щеку. Медленно считаем до десяти, выдыхаем и… И вмазать бы пластиковой папкой с материалами дела по дирижаблю!

- Вы так считаете? – обманчиво. Вкрадчиво.

- Чего мне считать, я знаю точно, мы два часа из постели не вылезали.

- Я. Про. То. Что. Это. Не. Имеет. Значения.

- Думаете, имеет? – кажется, тон адвоката произвел на Коровкину впечатление, и она приземлила свой дирижабль на кресло.

- В таком непростом, очень непростом, - Полина произносила каждое слов с нажимом. – Точнее сказать, сложном деле, как ваше, все, понимаете, ВСЕ может иметь значение.

- И даже то, что мы два раза… и минет… и

- ВСЕ!!!

- Хорошо, - неожиданно Коровкина совсем по-девичьи зарделась. – Простите меня, Полина Алексеевна. Я больше не буду.

Нет, папка не поможет. Ремня бы. Вот у Ракитянского отличный ремень, он бы с ней справился.

* * *

- Ну поймите меня, Ростислав Игоревич! – Коровкин был занят любимым делом – метался. Холерик чертов. – Как мужчина мужчину поймите!

- Не получается, - желчно проговорил Ракитянский.

- Баб у меня не было два месяца. Не до баб было. А тут… это… и я…

- И вы выбрали самый неподходящий со всех точек зрения вариант.

- Да ничего я выбирал! – всплеснул своими длинными конечностями Коровкин. Ростислав, не дрогнув лицом, проследил за падением пластиковой папки с материалами дела на пол.  – Оно как-то… само…  - Клиент изобразил руками в воздухе нечто округлое, мечтательно вздохнул и упал на диван. – У нее жопа такая классная…

- Хорошо, - лицо окончательно удалось взять под контроль. - Так в суде и скажем – что жопа классная. Надеюсь, судья примет этот аргумент.

После паузы Коровкин пошел алыми пятнами.

- Ростислав… Игоревич… Слава… Ну как мужик мужику скажи – я все испортил?

- Попробуем что-нибудь сделать. Но этот финт ушами… или чем вы там…. может дорого вам обойтись.

Вовремя ввернуть про цену  - это азы школы адвокатуры из города на букву «М».

* * *

- Ну что, отличились наши коровки?

- Ростислав Игоревич, я пока не готова это обсуждать.

- Вот как?

- Вот так. Мы пока в стадии консультаций.

С «жопой классной», надо полагать.

- Понял. Тогда жду звонка. Таки какое на вас сегодня, Полина Алексеевна?

- Таки вовсе без оного, Ростислав Игоревич.

Ох и опасная ты штучка, Полина Алексеевна.

Ох гад ты, Ростислав Игоревич.

* * *

- Я ослышалась? – пальцы адвоката Чешко под столом сильно, до боли сжали карандаш. – Или вы пошутили?

- Какие шутки? – надула губы мадам Коровкина, расправляя на бедрах узкую юбку. – Две полоски, пять недель.

- А вы подумали о том, что это к черту рушит всю нашу концепцию бракоразводного процесса?

- Какой процесс?! – Валерия совершенно искренне округлила глаза. – Мы с Максом передумали разводиться.

Она. Убьет. Эту. Чертову. Коровкину.

* * *

- Надеюсь, в этот раз будет пацан.

- А вы хотели сына? – вяло, еще не в полной мере осознав масштаб явления, спросил адвокат Ракитянский, ослабляя галстук.

- Так у меня уже есть сын. У нас две девочки и мальчик. Трое. А будет скоро четверо. Полный комплект.

- Куда вам столько?! – простонал Ростислав. Неконтролируемая и совершенно неуместная тяга к размножению четы Коровкиных выходила за рамки его понимания действительности.

- Деты – цветы жизни, – назидательно ответил Максим.

Он. Убьет. Этого. Чертова. Коровкина.

* * *

- А дело было таким перспективным, - Ростислав поставил подпись на последнем документе. – Я с него планировал слегка улучшить свои жилищные условия.

- А я  - поменять машину,  - в тон ему отозвалась Полина, аккуратно складывая листы. – Ну да что теперь…

- Зато это дело принесло нам приятное знакомство.

Адвокат Чешко лишь двинула бровью. Адвокат Ракитянский посмотрел на свою визави в упор.

- Какое сегодня? Черное, да?

- «Да» и «нет» не говорить, черно с белым не носить, - нараспев продекламировала Полина, вставая. Протянула руку для пожатия. – Всего наилучшего, Ростислав Игоревич. Приятно было с вами иметь дело.

- Взаимно, Полина Алексеевна.

- Какие же у тебя глаза красивые, пятый всадник.

- Нет, ну Багринского можно понять.

Заседание второе. Соединение нескольких исковых заявлений в одно.

Пиво было холодным, пицца из коробки издавала одуряющий аромат, рекламный блок в телевизоре вот-вот должен подойти к концу. Впереди матч «Арсенал» - «Ливерпуль» и полный релакс. Телефон переведен в режим «полета», надеты удобные спортивные штаны и мягкая футболка. Успешный столичный адвокат Ростислав Игоревич Ракитянский, среди близких друзей известный как Рося или Ракета, имеет намерение сегодня отдохнуть как следует. Маска успешного законника вместе  с костюмом, дорогими понтами и модными привычкам убрана на этот вечер в шкаф. Сейчас он простой человек с простыми радостями пятничного вечера: пиво, пицца, футбол. Слава протянул руку, взял пульт и сделал звук погромче. Болеть будет за «Арсенал», конечно.

После первого тайма пицца была лишь слегка начата, единственный бокал пива – и тот не допит. Зато игра была напряженной. Ракета сходил на кухню за свежей банкой, убрал пиццу в холодильник и достал кальмаров. Ко второму тайму готов.

Однако во время рекламного перерыва мысли Ростислава приняли весьма далекий от футбола поворот. Прихлебывая ледяное пенное, он вспоминал, сколько напитков – холодных и горячих, алкогольных и без, крепких и не очень, из стаканов, рюмок, чашек и кружек самого разного калибра он выпил в компании неких двух людей. Люди эти, за исключением родителей, были самим дорогим в жизни адвоката Ракитянского. Дорогими в том самом, истинном, человеческом, а не адвокатском смысле этого слова. К ним Слава чувствовал сильнейшую душевную приязнь, нежность и даже, наверное, любовь.  Звали этих людей Тихон Тихий и Ванечка Тобольцев.

Да, он любил этих парней. И, нет – ничего эгегейского – мушкетеры не простят. Трое друзей, вместе уже не один десяток лет. С Тишкой они познакомились в лето перед первым классом – Тихий пытался отжать у Славика новый велосипед, пользуясь преимуществом в росте и силе - да не на того напал. Ванька к ним прибился позже – когда смог оторваться от идейного маменькиного подола. И так вот, плечом к плечу, всю школу, потом жизнь развела, а потом снова свела – поняла, что этим троим надо быть непременно не порознь – вместе.

Его любимые парни, лучшие на свете парни. Тишка – человек-парадокс, два метра харизмы, интеллекта и наглости, добрейшей души человек совершенно упырской наружности.  Ванечка – нежный мальчик, сын завуча коломенской музыкальной школы, безотцовщина.  Волшебные руки фотографа, взгляд художника, душа поэта – и бойцовский характер бультерьера.

Этих двух парней Слава любил больше всех на свете. И как же так вышло, что в пятничный вечер он сидит и смотрит футбол в гордом одиночестве?

Потому что нашлась рыжая укротительница, которая смогла взять под свою маленькую, но твердую руку Тихого. И у них теперь – дочь,  дом, овчарка и хомяк. А нежный мальчик Ванечка – кто бы мог подумать? – отбил себе девицу-красавицу у весьма успешного и влиятельного столичного бизнесмена. Но Ваньку такие житейские мелочи никогда не волновали. Захотел  - и отбил. Красиво, с песнями, танцами, страданиями. И теперь они вьют гнездо, холят друг друга и ждут прибавления в семействе.

А тебе, Ростислав Игоревич, остаются пиво, пицца и «Арсенал» с «Ливерпулем». Прекрасная картина пятничного вечера, между прочим. Никто не орет в ухо, не прыгает по голове, не отбирает пиццу. Не мешает смотреть футбол.

Красота.

Тоска.

Нет, все-таки – красота.

Как-то Тихий авторитетно заявил, что на свете непременно существует женщина, у которой в руках хомут с надписью «Ракитянский, ко мне!». Их встреча со Славой – лишь вопрос времени. Ростислав от всей души пожелал этой женщине и дальше пребывать в блаженной неизвестности и в той точке пространства, где она сейчас находится. Пусть живет себе спокойно в обнимку с хомутом. Зачем ей лишняя нервотрепка?

Слава взял пульт, чтобы включить звук  - в телевизоре снова показалось зеленое футбольное поле. Но в этот момент подал голос дверной звонок.

Кого еще нелегкая принесла? Слава проверил телефон – никто его не домогался последние два часа. Кто-то из соседей? Кто может прийти без предупреждения? Разве что те двое, о которых он только что думал. И воодушевленный Слава отправился в прихожую, отложив пульт.

Давно Ростислав Ракитянский не удивлялся так, как в тот момент, когда посмотрел в «глазок». Это не мушкетеры. Это целая миледи. После небольшого раздумья он все же решил открыть дверь.

- Какими судьбами, Полина Алексеевна?

- Я могу войти? – она держала руки в карманах наглухо застегнутого серого плаща и вид имела при этом какой-то совершенно гангстерский. Не доставало только широкополой  шляпы и сигары.

Слава вдруг остро почувствовал, что ему не нравится все это. Ее приход, ее внешний вид. Черт, жаль, что выпил. Два бокала все-таки слегка туманили голову, и он не мог сообразить, что именно ему не нравится. Но смешно ему, такому большому, бояться эту кареглазую кроху.

- Прошу, - он раскрыл дверь и сделал широкий жест рукой.

Не такая уж и кроха - каблуки у нее на пределе возможного.

- Чем обязан? – Славе хотелось потрясти головой, чтобы изгнать хмельное. Светлая голова в присутствии Чешко – не роскошь, а жизненная необходимость. Зачем же все-таки пришла госпожа адвокат?

- Исключительно собственной харизме,  - она смотрела прямо в глаза. Это нервировало.

- А точнее? Не улавливаю связи.

- Ты мне нравишься, Слава. Ты мне понравился. Сразу. Но между нами стояли Коровкины. Теперь дело закрыто.

Такое ощущение, что выпил не пару бокалов пива, а бутылку водки. На голодный желудок. Никакого внятного ответа не рождалось. Никаких умных слов не приходило. Кроме идиотского:

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

- Да ладно?

- У тебя глаза необыкновенные, - ее взгляд был по-прежнему прямой, а голос негромкий. – И губы такие красивые.

Возникшую паузу он заполнил следующим пришедшим в голову и не менее интеллектуальным:

- Продолжай.

- Я… мне так трудно было общаться с тобой, потому что в голову лезли совсем другие мысли – далекие от юридических аспектов. И фигура у тебя просто… - она развела руки, словно признавая поражение. – Ты ходячее искушение, Ростислав. Я пришла сдаваться.

Второй раз «Да ладно?» выглядело бы совсем идиотски. «Продолжай» - тоже. А других слов все еще не было. Что-то было во всем этом неправильное, но он никак не мог понять – что. Единственное, чем мог помочь себе – это попробовать получить дополнительную информацию. Путем визуального осмотра.

Полина усмехнулась, заметив его пристальный взгляд, которым он прошелся по ней – от макушки до носков лаковых шпилек и обратно.

- Ищешь, где подвох?

- Нет, я просто…

Она резко дернула пояс плаща.

- Его нет.

Не зря она показалась Ростиславу гангстером. Потому что под плащом было оружие. Огромной поражающей мощности.

Кружево. Тонкое. Черное.

А как же «черно-бело не носить», адвокат Чешко?

В черном кружеве  - идеальные полусферы. Пока он пялился, открыв рот, серый плащ отправился на пол, а  женщина повернулась спиной.

И тут внизу тоже все сферически-идеально и в черном прозрачном кружеве.

И чулки. Нет, ну все. Это уже вне закона.

Снова ее лицо. Глаза у нее огромные. Манящие, зовущие. Палец поддевает лямку с плеча и замирает.

- Продолжай.

Подошла, прижалась и поцеловала. В рот. Потом в шею. В грудь. Живот. Чем ниже спускались ее поцелуи, тем больше круглели его глаза.

Чертово пиво. И какая, в конце концов, разница, что во всем этом не так.

Когда женские губы замерли над резинкой спортивных штанов, а все, что оказалось доступно его взгляду сверху –  темноволосая макушка и острые темные каблуки, сказать получилось только одно слово.

- Продолжай.

* * *

Полина с наслаждением скинула туфли и сунула босые ноги в «сникерсы». Они выстыли, конечно, за два часа в машине, зато приятно холодили гудящие ступни. Пятнадцать сантиметров – это пытка. Поля прибавила печку, но вентилятор гнал пока только прохладный воздух. Она плотнее закуталась в плащ. Толку от него никакого, особенно если надет на голое тело.

Где-то трусы оставила в квартире Ракитянского.

Полина со вздохом уткнулась в руль. Горячего хочется просто смертельно. Оставленный в бардачке телефон глухо и обиженно подал голос.

- Поля, через пять минут ты должна быть на коврике и разминаться, ты помнишь?

Полина мысленно застонала.

- Зося, я неважно себя чувствую и…

- Полина, - металлическим голосом отчеканила фитнес-гуру. – Я тебя предупреждала. Мои принципы ты знаешь. Никаких поблажек. Никакого соплежуйства. Или мы вдвоем работаем над идеальным телом, или ты ищешь другого тренера. С ленивыми задницами я дела не имею.

Тело – все, включая ленивую задницу -  еще помнило прикосновения мужских рук. Дико хотелось горячего. И как у нее вылетело из головы, что сегодня тренировка?

- Три минуты, Поля, - пропела Зося.

- Значит, я иду к черту, - обреченно вздохнула Полина. И неожиданно всхлипнула.

- Что случилось? - сменила гнев на милость тренер. – Правда, что ли, заболела?

Чудо. Маленькая стальная леди проявила милосердие.

- Температура, - соврала, не моргнув глазом Полина. – Еду домой едва живая.

- Аккуратнее за рулем, - жесткий тон смягчился. – Завтра отчитаешься о самочувствии. Занятия возобновим, когда поправишься.

Полина в последний момент удержала почти сорвавшееся с губ: «Спасибо!».  От Зоси отбились,  теперь на очереди следующая задача.

* * *

- Капучино. Большой. Да, сахар и ванильный сироп, - грешить – так сразу со всем.  Подумав, добавила в окошко уличной кофейни: - Давайте сразу два.

Холодный ветер продувал насквозь. В обуви на плоской подошве и в плаще на голое тело она чувствовала себя совершенно беззащитной. Скорее бы кофе сделали.

А потом Полина сидела в прогревшейся машине, пила жадным глотками горячий капучино и пыталась унять мелкую дрожь.

И что бы ему не оказаться плохим любовником? Эгоистичным, неумелым, ленивым, скоропалительным. Так нет же.

Чертов пятый всадник. А ведь ее предупреждали. Надо было отказываться от дела Коровкиных, а теперь уже что? Приплыли? Утонули? Или еще есть шанс?

Первая попытка соскочить с всадника не удалась. Зато будет теперь, что вспомнить.

Нет, мы вспоминать не будем!

Нет, будем.

Не бывает же так. Не должно так быть. Чтобы как с картинки, с разворота глянцевого журнала – но живой, теплый, настоящий, а потому – сто очков вперед всем разворотам. Плечи у него шикарные – даже лучше, чем думалось. Когда они под ладонями  - теплые, гладкие. Да все там под стать плечам – и грудные мышцы, и пресс, и…

Так, лучше про лицо.  Глаза у него в конце стали совсем серые, без малейшего проблеска зелени, только темный серый бархат. А на подбородке, оказывается, есть ямочка – но только на ощупь чувствуется. И губы – красивые, и это только половина дела. Он же ими еще и пользоваться умеет. И не только чтобы лапшу судье на уши развешивать.

Все умеет. И целовать, и гладить, и знает, где и как. И языком умеет работать не только в зале суда, магистр оральных искусств просто. Это мастерство в полной мере Полина не дала продемонстрировать – в конце концов, это она его пришла трахать, а не он ее! Правда, Ростислав Игоревич был не в курсе, кто кого, и вышла у них в итоге ничья. Один-один. Оргазм настиг Полину, хотя дала ведь себе слово голову не терять. Угу, черно с белым не носить, «да» и «нет» не говорить. Кто же знал, что он хорош в постели? Нет, не то. Об этом знали и говорили многие. Кто бы мог предположить, что он НАСТОЛЬКО хорош? Нет, снова не то. Кому бы в голову пришло, что он ТАК подействует на нее, Полину? Риторические вопросы, ответы на которые нашлись на дне смятого с хрустом стаканчика из-под капучино.

Дура вы, Полина Алексеевна. Еще и трусы оставила у него. Черт его знает, куда он их швырнул, стаскивая зубами. Вот же затейник! Полина усмехнулась. Потом всхлипнула. И на этом панихида по собственной глупости и трусам была признана официально завершенной.

Пора ехать домой. Будем считать, что не утонула. Но нахлебалась – преизрядно.

Заседание третье. Сторонам предлагается обменяться документами.

Качественно отлюбленный организм через три дня сообщил, что готов повторить. Именно  с той девочкой со сладким ртом и всем остальным. Своему организму Ростислав Игоревич Ракитянский отказывать не привык, а потому засобирался в офис к Полине Алексеевне Чешко. Обнаруженные и переданные приходящей уборщицей черные кружевные трусики кокетливо выглядывали самым кончиком из нагрудного кармана пиджака. Рыцарский кодекс поклонения Прекрасной Даме Ростислав хоть и трактовал весьма вольно в деталях, но по сути исполнял безукоризненно. Даже стихи девушкам писал в юности, был грешок. Сейчас же ограничился мелодичным насвистыванием, в котором без труда узнавался супер-хит позднего Тома Джонса.

- У себя?

Помощница Чешко подняла курносое лицо от вороха бумаг.

- Ой, сейчас скажу-то Полине Алексеевне, подождите! – девушка схватилась одной рукой за телефон, другой заправляя за ухо торчащую светлую прядь. Выговор у нее был явно не московский, и вообще она как-то выбивалась из стерильности адвокатского офиса. Но глазки умные, улыбка задорная. И вообще, за что-то же ее Чешко держит.

- Не утруждайте себя, - широко улыбнулся Слава. – Меня ждут. Заждалась поди уже меня там Полиночка Алексеевна, все глазки высмотрела.

Помощница – как там ее, то ли Даша, то ли Маша – проводила Ракитянского изумленным взглядом, приоткрыв рот.

* * *

Полиночка Алексеевна была не в духе. Но хоть в теле была, и на том спасибо. Тело у нее на загляденье. Хорошо, что он не знал раньше, какая она там под этим ее деловым адвокатским костюмчиком. А то оказался бы в роли Коровкина.

- Поужинай со мной.

Она смерила его тяжелым взглядом.

- Вас надо кормить с ложечки, Ростислав Игоревич?

- Можно и с ложечки, если такие ролевые игры тебя возбуждают.

Взгляд ее стал еще тяжелее. И стала она от этого еще красивее.

- Кстати, - элегантным жестом Ростислав выудил из нагрудного кармана импровизированную «бутоньерку», - ты у меня оставила. Могу считать трофеем?

Она резким движением выдернула кружево из его руки. А потом усмехнулась.

- Пленных не брать, Ростислав Игоревич. Спасибо, что принес. Мои любимые. Минуточку, сейчас надену.

Он замер. Так, опять начала свои игры. Но сегодня он трезвый.

- Надевай, проказница.

Они какое-то время мерили друг друга взглядами, а потом Полина резко выдвинула ящик стола, сунула принесенное туда и так же с грохотом задвинула его обратно.

Один-ноль.

- Так что насчет ужина?

- Извини, у меня все плотно на этой неделе.

- А на следующей?

- И на следующей.

- Жарко у тебя что-то, - Слава принялся расстегивать пуговицы на рубашке. После третьей на него зашипели.

- Ракитянский, прекрати цирк!

- Ответь мне на один вопрос, - он откинулся в кресле и с удовольствием отметил взгляд, который таки задержался в районе третьей пуговицы. - Как часто ты приходишь в одном плаще на босу грудь к мужчине, занимаешься с ним сексом, потом уходишь, а при следующей встрече делаешь вид, что знать его не знаешь и очень занята?

- Я не делаю вид! – она раздраженно ткнула в бумаги, покрывающие весь стол. – Работы выше крыши!

- Ты просто не освоила еще в совершенстве искусство тайм-менеджмента. Дай мне свой ежедневник, я быстро найду время для ужина с коллегой.

- С коллегой? – она выгнула бровь.

- С коллегой,  - подтвердил Ракитянский и принялся застегивать пуговицы. И расхохотался, заметив мелькнувшее в женских глазах разочарование. Рассмеялась в конце концов и Полина – несколько принужденно.

- Ну ладно, - закусив губу, принялась шелестеть ежедневником. – Ой, ну правда, все так плотно, что я не знаю… А ну отдай! – она оказалась не готова к тому, что Ракитянский внезапно окажется у нее за спиной и попытается отнять органайзер.

- Плотно – это хорошо. Я люблю, когда плотно.

Полину Чешко никогда до этого дня не целовали в ее собственном кабинете.

- Черт с тобой,- едва собравшись с духом, чтобы прерваться. - Пятница. Нет, четверг. В семь. А сейчас изыди, я тебя умоляю!

Только когда за ним закрылась дверь, Полина осознала, что сказала. Умоляю.

Нет, тебе это дорого обойдется, пятый всадник.

* * *

- «ТинЪ»?  - Полина закатила глаза. – После всего, что между нами было, ты решил все-таки произвести на девушку впечатление?

- А что, «ТинЪ» производит впечатление?

- Более модного места нынче трудно найти в Москве.

- То-то Тихий обрадуется, - вполголоса пробормотал себе под нос Ракета, открывая перед спутницей тяжелую дубовую дверь.

* * *

- Наконец-то Ростислав Игоревич стал приводить ко мне и коллег, - Тихий сверкал ямочками на своих знаменитых на всю Москву щеках и гостеприимством - тоже широко известным. Полина из всех сил пыталась не выказывать удивления. Ракитянский знаком с одним из самых модных столичных рестораторов? Он же, кажется, президент союза рестораторов и госпитальеров столицы. Или только баллотировался на эту должность? Любопытные знакомые у Ростислава Игоревича. Неожиданные.

- Вы так уверены в том, что я коллега? – удалось выдать большому во всех смыслах ресторатору вполне приличную кокетливую улыбку.

- Я адвоката по глазам вижу, - ухмыльнулся тот. – Слава, восьмой столик. Категорически рекомендую баранью лопатку и убегаю.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

- Да-а-а, – Полина проводила взглядом широкую спину. – Оказывается, харизма не у тебя, а у твоего приятеля.

- У меня как раз харизма, - Слава взял свою даму под локоток и направился в сторону указанного столика. -  А у Тихого – наглость. Разница тонкая, но существенная.

- Шикарный мужчина…  - мурлыкнула Полина мечтательно. Ракитянский встал как вкопанный.

- У него жена, дочь, овчарка и хомяк!

- Напугали адвоката бракоразводным процессом.

- Поля!

Она рассмеялась – совсем даже не принужденно, а весело. Счет сравнялся. Один-один. Статус-кво восстановлен.

- Откуда ты знаешь  Тихого? – Чешко принялась за допрос свидетеля, как только они устроились за столом.

- С шести лет, что ли. Он пытался отжать у меня велик.

- Неудачно, я так понимаю, - улыбнулась Полина. Настроение улучшалось стремительно.

- У юриста попробуй что-то отбери – вам ли не знать, Полина Алексеевна. Нам как обычно, - это он кивнул подошедшему официанту. Вкусы Славы в этом заведении знали прекрасно.

Полина проводила задумчивым взглядом сотрудника сферы обслуживания. Мозг, помимо воли хозяйки, запоминал детали, чтобы потом их проанализировать. Как обычно. Значит, не соврал.

- И вы уже столько лет дружите?

- У Тихого ярко выраженные криминальные наклонности. Кто-то же должен был прикрывать все эти годы его за… спину.

- Многолетний клиент?

- Да как раб на него пашу! За идею.

Ужин прошел в приятной беседе, основу которой составило обсуждение общего круга профессиональных интересов и знакомств, скрепленное взаимными язвительными шпильками и сладчайшими комплиментами.

* * *

- К тебе или ко мне?

- Для адвоката ты слишком прямолинеен.

- И это говорит человек, который пришел ко мне третьего дня в одном белье. Ты мне так и не ответила, как часто с тобой это приключается.

- Каждое полнолуние, - пожала плечами Полина. – Лунатизм, знаешь ли. Встаю с постели и хожу во сне. Потом наутро ничего не помню.

- Какой ужас! – всплеснул руками Ракитянский. – Тогда тем более! Поехали к тебе, я уложу тебя в постельку и прослежу за тобой.

- Для адвоката ты слишком бескорыстен.

Нет, она все-таки ужасно упрямая. И это почему-то нравится. Заставляет интенсивнее шевелить мозгами. Что же, сменим темп  и тему беседы.

- А какая твоя любимая поза?

- А откуда это пошлая манера стаскивать белье зубами?

Они рассмеялись одновременно.

- Полина… - он провел костяшками пальцев по ее щеке. – По-ли-на. Мне нравится твое имя.

- Только имя?

- Нет, еще мне нравится твоя манера одеваться.

- Чувствую, произвела неизгладимое впечатление.

- Не представляешь, насколько, - Слава наклонился к ней. Пахло от него апельсиновой жвачкой. – Так какое сегодня – черное или белое?

- А на тебе?

- А поехали смотреть?

- А поехали, - вздохнула она. – Ко  мне. И не вздумай оставить у меня свои трусы.

Он лишь рассмеялся – но не обидно победоносно, а просто весело. Спустя пару секунд темно-красный m3 резво тронулся с места.

* * *

Он сегодня трезвый, и черта с два позволит этой куколке вертеть им. Все будет так, как он, Ростислав Ракитянский, решит и захочет.

Во второй раз она точно знает чего ждать и к этому готова. Полина Чешко не потеряет голову и не даст ему управлять собой.

Они сорвались друг на друга, едва щелкнул замок входной двери.  Еще мелькнула где-то на задворках его сознания мысль, что надо пиджак хотя бы на спинку стула повесить - изомнется же, брошенный на пол. Еще успела подумать она, что хорошо бы включить мягкое матовое освещение в изголовье постели – чтобы любоваться. Но ничего этого они сделать не успели. Слишком важным было другое. Доказать. Показать.  Оказаться сверху. Или снизу. Они были так заняты тем, чтобы одержать верх, оказаться лучшим, что довели друг друга до состояния чувственной плазмы. И стало уже неважно ничего, кроме одного.

Победить.

Сдаться.

* * *

- Надеюсь, соседи у тебя привычные, - шумно выдохнул Ракитянский. Так, надо начинать снова бегать по утрам. Дыхалочка-то сбоит.

- Конечно,  - негромко ответила Полина. –  Тренированные еженедельными оргиями.

Так, стоп. Он расслабился, потерял бдительность и лажанулся.

- Не то сказал, - Слава обнял девушку и порадовался тому, что она послушно устроила голову на плече. – Меня заводит, когда женщина шумная. Это был такой не слишком удачный комплимент.

- Вообще неудачный. Особенно с учетом того, что ты был громче.

- Извини, - его губы коснулись ее виска. – У тебя вода где? На кухне?

- Да, - осторожно.

- Ну тогда пеленг мне выдай – направо там или налево?

Она все-таки зажгла освещение в изголовье кровати. Он все-таки поднял и повесил на спинку стула пиджак, когда вернулся с кухни с бутылкой минеральной воды.

- Будешь? – он протянул ей, и Полина приняла бутылку. Не слишком гигиенично пить из одной бутылки. Но, с другой стороны, после того, как их языка побывали во рту друг у друга... И не только во рту… Она пила мелкими глотками, наблюдая, как Ростислав аккуратно складывает свою – и не только свою - одежду на стул. Как, демонстративно глядя ей в глаза, натягивает  черные брифы. Как устраивается рядом и накидывает на себя одеяло.

Так, стоп.

- Слава, ты что, не собираешься домой?

- Поля, ты что, собираешься меня выгнать?

Полупустая бутылка стукнула о тумбочку.

- Я храплю.

- Здорово, - он зевнул,-  я тоже.

- Ракитянский!

- Полька, мне до дому час пилить. Там темно и холодно, - он притянул ее к себе, и к своему стыду Полина осознала, что ни спорить, ни сопротивляться желания нет. И черт с ним, с непринятым душем. И с тем, что на этой кровати никогда не спали двое – только она одна, Полина. И Ростислав словно услышал ее мысли, понял ее настроение. – Ну вот и отлично. Гаси свет. В семье, где все храпят, главное  - уснуть первым.

Но до самого утра в комнате слышалось лишь тихое дыхание двух крепко спящих людей.

* * *

Пахло так вкусно, что Ракета, даже не открывая глаза, понял, что он не дома. А отворив очи, подумал с удовольствием: «Еще и готовить умеет!».

- Поля. По-о-оля! Полина Алексеевна!

- Я в ванной, завтрак на столе, - донеслось из-за белой двери.

- Мне тоже надо в ванную, - Ростислав стянул со стула штаны, похвалив себя за вчерашнюю предусмотрительность. – Точнее, в туалет.

- Терпи! – ответили ему безапелляционно.

Не так уж и хотелось, собственно. Но привычка спорить брала вверх.

- Да я не из стеснительных, пусти, я могу и при посторонних.

- А я не могу глаза красить при посторонних! – не сдалась все по той же привычке Чешко.

Ладно, этот раунд остался за ней. И Ракитянский отправился через арочный проем в кухонную зону – проверять, чем там так вкусно пахнет.

Пахло оладьями – румяными и теплыми. Во сколько же встала хозяюшка Полина Алексеевна? Такое гостеприимство надо будет обязательно отблагодарить.  Слава хрумкал немного непривычными, но очень даже приятными на вкус оладьями, пил кофе и мечтательно смотрел в окно. Там светило солнце – вполне себе уже весеннее, мартовское.

- Все, апартаменты свободны.

Слава обернулся. Красивая девочка все-таки Полина Чешко. Теперь в этом уже можно себе признаться без оговорок  – их не связывают служебные отношения, да первый шок от обстоятельств их сближения прошел. И теперь можно любоваться и радоваться. Ладная, аккуратная, все при ней и ничего лишнего. Глаза темные бездонные, губы поцелуйные, скулы дерзкие. Язык, кстати, под стать скулам – на все дела мастер: и дерзить, и все другое.

- Позавтракал? – Полина прошла к окну  и поправила жалюзи. – Мне через десять минут надо выходить.

- Что, и утреннего поцелуя не будет?

- Я накрасила губы, а ты не чистил зубы.

И нечищеные зубы его не портят. А отсутствие рубашки – красит. Плечи широкие, талия узкая,  темных волос на выпуклой груди и плоском животе ровно столько, чтобы был похож на тестостеронового мужика, а не на обезьяну. Кто тебя нарисовал, мальчик, такого идеального?

- Это лучше, чем если бы губы накрасил я, а зубы были не чищены у тебя.

Соблазн ввязаться в перепалку был велик, но она удержалась. Она выдержанный и умный адвокат.

- Время пошло, Ракитянский.

* * *

- Колени вперед не выводи, спину ровнее!

Еще пара приседаний и Полина со стоном опустила гриф и потянулась за полотенцем.

- Зося, ты моей смерти хочешь!

- Не ной, - тренер похлопала ее по пятой точке. – Красивая задница сама себя не наприседает. Зато мужики оборачиваются. Оборачиваются же, Поля?

Полина что-то невразумительное пробормотала – общим смыслом и интонацией давая понять, что она думает про мужиков вообще и такие жертвы в их честь в частности.

- Ну-ну, не раскисай, еще один подход – и  пойдем прессик качать.

Поле бы такой энтузиазм. Прессик… Интересно, Ракитянский качает прессик?

* * *

- Ну что, с Чешко сработались?

- Что ты имеешь в виду?

- Видел вас недавно в «Тине» с Чешко, - собеседник и коллега Славы, с которым они разделяли обед и заодно обсуждали нюансы совместного дела, с сытым видом откинулся на стуле. - Все еще возитесь с той мутной бракоразводкой?

- Да, длинная там история, - уклончиво ответил Ростислав. Не вдаваться в детали своих дел – это азы профессии. Но отчего-то еще не хотелось говорить со сторонними людьми о себе и Полине, и это желание самого Славу удивило. Своими успехами у женщин Ракитянский гордился. Связью с Чешко – нет. Хотелось сохранить их отношения в тайне. Почему? Ладно, обдумает потом.

- Ничего она тебе не отгрызла?

Пару раз укусила только за шею, и раз за сосок. Левый, кажется. Не больно, даже приятно.

- Вроде нет, сработались нормально.

- Ну она баба умная, - согласился собеседник. – Хоть и стерва.

Славе не понравилось, что Чешко назвали «бабой». Ну какая она баба? Да и стерва самую капельку. Но комментировать ничего не стал, а попросил кофе и счет.

* * *

- В субботу ждем тебя к двум!

- А что у нас… э-э-э… в субботу? – Ростислав  не без усилия переключился из недр гражданского права на жизнерадостный голос друга.

- У твоей любимой женщины день рождения!

Так. Пришлось отодвигать в сторону  бумаги, ручки, карандаши, планшет, откидываться на стуле и включаться в разговор полноценно. Получилось. Даже улыбаться начал.

- Сколько же это Марфушеньке-душеньке натикало?

- Женщинам не принято вопросы о возрасте задавать – это мне дочь сегодня с утра авторитетно заявила. В общем, сам ей этот провокационный вопрос в субботу задашь, - хохотнул Тихий.

А вот Ракете – не до смеха.

- Тин… - Слава поскреб карандашом в затылке. –  Я, наверное, не смогу.

- Как это – не смогу?! – опешил Тихий.

- Вот в эту конкретную субботу – не смогу. В понедельник заседание суда, а у меня конь не валялся. Ни конь, ни понь, ни даже Пафнутий. К тебе ж на часик не заскочишь – на весь день развлечение. А я не могу.

- Все настолько серьезно? – тут же включился Тихон. – Ты там опять ни во что не вляпался, случайно?

- Папочка, я хороший мальчик и ни во что не вляпался! – фыркнул Слава. Тину было за что его троллить, и друг не упускал возможности.

- За папочку огребешь, – беззлобно пригрозил Тихий. – Ну перспективы-то увидеть тебя имеются? Марфута ж расстроится, что ты не придешь на ее день рождения.

- Я позвоню,  - клятвенно заверила друга Ракитянский. -  И на неделе постараюсь подъехать. Ты мне только в телефон скинь, какие игрушки нынче в тренде, чтобы я не промахнулся с подарком. Желательно сразу со ссылкой на магазин.

- Наглый ты, Ракета, - рассмеялся Тихон. – Ладно, скину.

- Я не наглый, я загнанный, - по своей всегдашней привычке оставлять за собой последнее слово ответил Ракета и нажал отбой.

Так, на чем он там остановился?

* * *

Последняя пара недель и в самом деле выдалась сумасшедшей в плане работы. Вот не продохнуть просто – как все со всех сторон и разом. Правда, карман тяжелел, а это прекрасно. Но кроме документов, коридоров, залов суда и прочих казенных мест – ничего же не видел. Света белого не видел. И Полиночки Алексеевны.

Они несколько раз списывались в мессенджере. Один раз она у него что-то уточнила по работе. Причем Слава точно знал, что ей было у кого спросить, но она спросила у него – и он тогда обрадовался как дурачок. Даже один раз за это время пообедали вместе  – он попал днем в район ее офиса и позвонил. И – о чудо! – у нее тоже нашлось полчаса. Правда, поговорить не смогли – или ели, или отвечали на телефонные звонки. Но хоть посмотрел. А она шепнула на прощанье: «Сегодня черное». Ростислав от всей души пожалел, что в публичных местах нельзя кусаться.

* * *

- А ты меня любишь? – она задала вопрос требовательно. И по-хозяйски устроилась на его коленях.

- Конечно, люблю, - Ростислав рассеянно чмокнул русую макушку.  –  Как тебя можно не любить, красота моя?

- Женишься на мне? – все так же требовательно.

Сидевший рядом, тут же, на диване Тихий поперхнулся чаем. А Ракитянский ответил невозмутимо.

- Конечно, Марфуша.

- Только мне вырасти надо!  - торжественно оповестила Марфа Тихоновна Тихая.

- Я подожду, – уверил свою избранницу Ростислав Игоревич Ракитянский.

- Хорошо! – Марфа деловито поцеловала своего избранника в щеку и слезла с его колен. – Спасибо за подарок!

- Ай-ай-ай, Ростислав Игоревич, нехорошо обманывать женщин, - Тин аккуратно вытер салфеткой со стеклянной поверхности журнального столика капли чая. – Это даже не просто нехорошо, а чревато, я бы сказал.

- Обещать – не значит жениться, - пожал плечами Ракета.  – Она вырастет и забудет.

- А если нет? – Тихий явно забавлялся ситуацией.

- А если нет, то у меня к тому возрасту, когда седина в бороду, будет не бес в ребро, а прекрасная молодая демоница в постели.

- Но-но!

- Успокойся, - весело хмыкнул Ракета. Мяч перешел на его половину поля.  – И налей мне уже чего-нибудь посущественней, чем чай.

- Ночевать у нас останешься? – Тин стрельнул в него проницательным серым взглядом.

- Останусь, - вздохнул Слава.

- Только учти, у нас хомяк по ночам как-то умудряется сбегать из клетки и шарится по чужим постелям. Варьку чуть до заикания не довел. Лунатизм у него, что ли,  такой.

- Ой, с лунатиками мне не привыкать дело иметь! – немного нервно рассмеялся Ракитянский. Надо же, и тут про лунатизм речь зашла, вот же совпадение.

Тин покосился на него от бара, а потом с двумя бокалами вернулся на диван, протянул один Славе.

- С тобой все в порядке, малыш? Ты что-то совсем загнанный.

Ростислав улыбнулся в бокал. Малыш… Он со своими ста девяноста роста и девяносто тремя веса только для Тина малыш. Даже мать Славу так не называет.

- Все в порядке, дружище. Просто чертова пройма работы.

- Все деньги не заработаешь,  - Тихий вольготно откинулся на диване, вытянув руку по спинке, и сделал долгий глоток.

- Если бы мы так рассуждали десять лет назад, - синхронно повторил его действия Ракитянский, - сейчас бы у нас не было того, что у нас есть. А у меня, между прочим, еще в перспективе в пятьдесят лет молодая демоница в биографии. Так что хочешь – не хочешь, а пахать надо.

- Ну ты хоть перерывы делаешь в своем черноземе?

- Стараюсь. Сегодня как раз тот самый случай.

- Мама сказала, что все готово, и чтобы мы шли за стол! – их уединение нарушила перспективная демоница. Ракета встал с дивана и подхватил Марфу на руки.

- Ты помогала?

- Конечно! - девочка дернула себя за косичку. – Я салфетки раскладывала.

- Ах ты моя хозяюшка! - восхитился Ракитянский, и троица отправилась к столу.

Заседание четвертое. Слово предоставляется адвокату истца.

- Я приеду сегодня к восьми.

- Не вздумай! У меня менструация.

- Слава тебе боже, наконец-то до меня не будут домогаться! - вполне искренне выдохнул он. - Я возьму пиццу и пиво. Ты какую любишь?

- Ракитянский! – возмущенным шипением. А он улыбается на другом конце трубки.

- Ок, понял. Ты следишь за фигурой,  тебе обезжиренный кефир и лимонный детокс.

- Нет, ничего подобного! Я хочу пиво и пиццу! А что будем делать?

- Сегодня «Барса» играет с «Ювентусом».

- Футбол? – он не видит, как она морщит нос.

- Футбол, детка, футбол, - она не видит, как он задирает ноги на край стола.

- Фу-у-у.

- Ну, ты пока можешь покрасить ногти или сделать маску.

- Нет уж, я буду с тобой смотреть футбол!

- Одно удовольствие иметь дело с такой сговорчивой женщиной, - расхохотался Ростислав.  – Всегда споришь!

Полине же оставалось только вздохнуть – уже после того, как связь разъединилась.

Как же я скучала по тебе, зеленоглазый всадник.

* * *

Пицца умопомрачительно пахла из коробки, но с мысли Ракету не сбивала. А думал он о том, как приятно для разнообразия иметь дело с умной женщиной. Бодрит и держит в тонусе. Он уже и забыть успел – да и знал ли когда? - как приятно бывает с женщиной говорить. Просто говорить, используя мозг и рот по прямому назначению. А не чтобы в постель затащить. Оказывается, так тоже можно.

* * *

Болельщик из Чешко вышел никудышный. Она путала команды, предложила поспорить на результат матча, в качестве наказания проигравшему назначив мытье посуды, за полчаса до окончания матча ушла в ванну, а на сообщение о том, что она проспорила, невозмутимо сообщила, что договор не имеет законной силы, так как не скреплен подписями. В общем, давненько Слава не получал такого удовольствия от футбола. Эта женщина идеально создана для того, чтобы смотреть с ней матчи.

Но самым странным и удивительным было ощущение комфорта. Ростислав не без удивления осознал, что снял с себя все свои многочисленные маски: успешного адвоката, опытного тусовщика, ресторанного  и клубного завсегдатая, рокового соблазнителя, интеллектуального обаяшки – все это сейчас, вместе с пиджаком и галстуком висело на стуле. А рядом с Полиной сидел просто Ростислав Ракитянский. Настоящий, наверное.

А вот кто  сидел рядом с Росей?

Но этот вопрос показался слишком сложным для позднего пятничного вечера.

* * *

Его дыхание было тихим. И, может быть, он уже заснул. А ей же не спалось почему-то. Впрочем, «почему-то» – это трусливое слово. Причина известна, лежит рядом, тихо и размеренно дышит.

- Слава, я соврала тебе насчет месячных.

Молчание в ответ. Все-таки спит.

- Не-е-ет, - раздалось вдруг протяжное. - Я не настроился на секс, я выпил пива, я не готов! - и, уже совсем капризным тоном: - У меня болит голова!

- Ракитянский!  Я вообще не про то. Я просто хотела, чтобы ты знал, потому что... Так, все забудь!

- Нет, как это  - забудь?! Я уже передумал! -  и прижался к ней этим самым «передумал».

Запал спорить сразу пропал.

Мягко, неспешно, ничего не доказывая друг другу. Долго, неторопливо, со вкусом, целовались. Снимали одежду. Молчали. Только дыхание становилось все жарче и тяжелее. Он смешно сопел ей в шею, пристраиваясь сзади. Она совсем не томно ойкнула, когда он вошел. А потом – все так же не торопясь, но от этого только хуже делалось – самоконтролю, естественно. И им двоим –  хорошо-хорошо-хорошо. Медленно – хорошо. Быстро – хорошо. Совсем быстро – совсем хорошо.

- Ты успеваешь? – вопрос вышел стоном.

- Т-ш-ш-ш, - его негромкое из-за ее спины. – Успеваю. Я же Ракета. Думай о себе. Успевай.

Успели.

- Черт меня раздери…  – удовлетворенно и после, крепко прижимая ее к себе.

- Где я тебе черта найду в час ночи?

Негромкий смешок, а потом теплым выдохом на ухо:

- Ты совершенна, ты в курсе?

- Угу. Даже где-то знак ГОСТа есть, - держать фактуру все сложнее, а шансы сорваться туда, откуда не выбраться – все выше. Но думать об этом сейчас не получается. Хочется нежиться в кольце рук и ни о чем не думать.

- Я догадываюсь, где,  - с ленивым зевком. - В следующий раз рассмотрю.

Все эти детали Полина вспоминала утром, проснувшись и даже не открывая глаз. Вспоминала, смаковала подробности и… И резко села. Она не помнила, не могла никак вспомнить момент… Просто все вылетело из головы тогда, ночью, кроме его горячих и жадных рук, дыхания, губ.

Он презерватив надел или нет?!

Вопрос, озвученный хотя бы мысленно, принес волну паники. Она не помнит этот момент, она потеряла голову настолько, что не проконтролировала и… Не помнит – значит, не было?!

Поля принялась судорожно перетряхивать постель. Ростислав что-то промычал, когда она двинула его ногу, но не проснулся. Как охотничья ищейка пронеслась вокруг постели, заглянула под кровать. Ни-че-го. Только пижама валяется. Ее натянула и ледяными пальцами тронула Славу за плечо. Потом затрясла. Потом сильно тряхнула.

Ракитянский спал крепким сном человека с абсолютно, кристально чистой совестью. И это после того, что натворил?!

- Слава! Ростислав Игоревич! Адвокат Ракитянский, встать, суд идет!

- Суббота же… - простонал Ростислав, не открывая глаза.  – Если тебе куда-то надо, закрой меня на ключ и иди. Я буду спать до обеда.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

У нее сейчас не было ни сил, ни настроя на словесную перепалку. Ей непременно и сию секунду надо знать правду!

- Где презерватив?

- В аптеке.

Паника сменилась ужасом. Как он мог?! Как ОНА могла такое допустить?!

- Почему ты не надел презерватив?!

Ракитянский молчал. Судя по ровному дыханию – снова заснул. Как можно быть таким бесчувственным скотом?!

- Ракитянский! – Полина изо всех сил огрела его второй подушкой. – А ну встал немедленно!

Действия принесли результат. Слава принял сидячее положение, хмуро и сонно разглядывая ее.

- Ну, встал. Опять трахать будете? Ни свет, ни заря, завтраком не покормивши…

- Почему. Не. Надел. Презерватив? – слова выходили шипящим шепотом. Даже не знала, что умеет говорить таким страшным голосом.

- Кто тебе сказал, что не надел? – Ракитянский зевнул и покосился на подушку.  – Ты из-за этого меня разбудила, что ли?

- Где он?! – голос сорвался на крик. – Где?! Я всю постель перетряхнула, и около нету, и под кроватью.

- В мусорном ведре,  - невозмутимо пожал плечами Слава, поморщился. Вздохнул, разглядывая, наклонив голову, царапины на плече.

- В каком ведре?!

- А у тебя их много по квартире стоит? Я в кухонное выбросил. Ночью попить вставал, вляпался в него, ну и решил выбросить на кух…

Полина не стала дослушивать, сорвалась на кухню, открыла дверцу шкафчика под мойкой, вытащила и…

Да, лежит сверху, аккурат на бутылке из-под кефира.

Полина теперь стала все делать медленно – в противоположность тому, как носилась как угорелая до этого. Медленно задвинула ведро на место. Неспешно закрыла дверцу. Кофе выпить, что ли? Но такой трусости она себе не позволила и пошла обратно в спальню – получать по заслугам.

- Ну, убедилась? - Ростислав Игоревич мрачно скреб потемневшую за ночь щеку.

- Да, - коротко. Ровно.

- Ты что, реально из-за этого меня подняла ни свет, ни заря?

- Да.

- Мало того, что со склерозом, так еще и дура, - буркнул Ракитянский, заваливаясь обратно  на постель, лицом в подушку и натягивая на голову одеяло. И оттуда, глухо: - И не приставай ко мне с сексом, я обиделся. Еще и плечо расцарапала...

Что ее удивило больше всего во всем этом – так это собственная улыбка. Полина подошла и аккуратно поцарапала торчащую из-под одеяла пятку.

Пятка нырнула под одеяло, а оттуда донеслось:

- Я обиделся!

Ее улыбка стала еще шире.

- Святое дело! Не буду мешать. Я пошла на кухню варить кофе и делать твои любимые оладушки. Как наобижаешься – приходи.

Обида Ростислав Игоревича кончилась как раз к первой порции оладий. Как все удачно в целом сложилось.

* * *

- Ты все-таки закрутил с Чешко? – в тоне собеседника Ростислава в равных долях смешались снисходительность и удовлетворение одновременно.

- Что закрутил? – настороженно.

- Ну что полужено закручивать с таким горячими штучками? – хохотнул его визави. – Уж не гайки.

Ракета выдал самый холодный взгляд, который приберегал для особых случаев.  Совместные дела – совместными делами, но в свою личную жизнь он кого попало не пускает. И с кем ни попадя не обсуждает.

- Не смотри так грозно, она мне сама сказала!

- Что сказала? – все еще хмуро и холодно.

- Что у вас ро-ман.

Именно так, по слогам. Ро-ман. Значит, у нас ро-ман.

- В самом деле?

- Да. Мы по одному процессу вместе сейчас работаем, разговор зашел как-то о тебе,  и она сказала, что вы  спите вместе. Без комплексов Чешко, скажу я тебе. Мне прямым текстом выдала, что таких шикарных любовников у нее еще не было.

Ракитянский лишь скрипнул зубами. Это не ро-ман. Это, мать ее, комедия какая-то. Или фарс!

* * *

- Говорят, у нас роман.

- Какой роман? Кто говорит?

Ростислав ответил. Исключительно ровным и спокойным голосом.

- А, этот. Ну да,  - безмятежный голос Чешко отчего-то просто бесил. – Приставал с вопросами, какие у нас дела совместные. Я сказала как есть.

- А у нас есть роман?

- А что – нет?

Слава не нашелся, что сказать. Вся ситуация его раздражала неимоверно, но он пока не мог понять – чем.

- Чем недоволен? – Полина по-своему – и правильно – истолковала паузу в разговоре. - Я же не сказала, что у нас отношения. Или что мы живем вместе, что, ни приведи господь, у нас все серьезно. Всего лишь роман. Немножко секса, немножко разговоров. Все довольны и радостны. Ау, Ракитянский, ты тут?

Гиппопотут!

- У меня входящий от клиента, я перезвоню.

* * *

Он ломал голову над этими двумя разговорами не один день. Специально не думал, но не выходило из мыслей никак.

Как легко Чешко определила статус их отношений. Немного секса, немного разговоров. И все?!

А что? А как?

А вот как-то так. Как-то так незаметно они вошли в жизнь друг друга. Обсуждали дела, проводили вечера и ночи вместе. Говорили, смеялись, занимались сексом.

А что тебе еще нужно, Ростислав Игоревич?

А кто б этого Ростислав Игоревича разобрал!

Через несколько дней невольных размышлений он пришел к неутешительному выводу: Полина – это зеркало. В котором отражаются его собственные поступки и его собственные отношения с женщинами.

Немного секса, немного разговоров. Отлично работавшая до недавнего времени формула.

Так, стоп. Что значит – немножко? Это с Чешко-то – немножко? Это секса-то немножко?!  Когда умудрялись доводить друг друга до такого состояния, что потом пальцем на ноге не пошевелить?  А это ее после, на ухо, хрипло-шепотом: «Славочка…». Терпеть не мог, когда его называли Славочкой, Славкой и прочими вариациями, прощал только Тихому. Но в ее исполнении, с протяжным почему-то «л» - проглатывал, только что не урчал, дайте два. И это называется  - немножечко разговоров?

А как это называется, а?

Задачка.

Еще через какое-то  - непродолжительное – время – у Ростислава созрела уже не новая мысль – а целая обида. Что, для тебя, Полечка,  это вот так? Так мало? Не-мно-жко?

А для него самого?

Задачка.

Ведь он именно так сам всегда к девушкам и относился. Немножко секса (нет, ради справедливости – не то, чтобы немножко, а даже иногда наоборот), немножко разговоров – чтобы до постели довести, в основном.  А теперь его самого так.

Ой, как это… неприятно, оказывается.

Нет, не может быть, чтобы она именно так…И готова в любой момент скинуть все: их встречи, ночи, разговоры – легко скинуть, как пылинку с плеча пиджака. И не задумываясь, не оглядываясь, уйти дальше, вперед. Без сожалений.

Нет, не может быть. Но все же…

И тут же захотелось узнать про Багринского. И вытрясти правду  про федерального судью Терентьева. И спросить в лоб: что она чувствует по отношению к нему, Ростиславу?

Чувствует? Зашибись. И как мы дошли до жизни такой? До чувств-с.

Но желание получить хоть какую-то информацию никуда не делось.

* * *

- Соскучилась по мне?

- Ужасно соскучилась! – с придыханием мурлыкнула Чешко в трубку. – Соскучилась-соскучилась!

А у него от этих слов, от этого сладкого медоточивого голоса загорчило внутри. Сколько раз он точно таким же тоном, с точно таким же придыханием что-то говорил трубку, параллельно пролистывая страницы контракта или прокручивая нормативные документы на экране? Голова в работе, а  язык что-то там сам лопочет очередной развесившей уши дурочке. А теперь что же? В роли дурочки – он сам?!

- Как ты относишься к культурной программе? – вышло резковато – и сменой темы, и голосом.

- Культурная программа – это догги-стайл или наездница?

Ростислав про себя, но от всей души выругался. Это не женщина. Это… это…

- Это театр.

- Ого, - изумление только в словах, не в интонации. – И что дают? Эммануэль?

Ракета совершенно не владел информацией о  текущем репертуаре столичных театров, но с одним именем ошибиться было невозможно.

- Чехова.

- В Москву, в Москву, в Москву?

- Типа того.

- Когда?

- Послезавтра.

Даже спорить не стала.

* * *

Ни черта он не понимает в Чехове – все усилия маменьки пропали втуне. За действием на сцене следил вполглаза, сидящая рядом девушка интересовала гораздо больше.

Куколка. Конфетка. Темные локоны и аккуратный нос. Глаза огромные, с интересом и даже восторгом смотрят на сцену. Да что там такого? Ну, знаменитости, ну, Чехов.

Что у тебя  в голове, Полина Алексеевна? Что  там творится в твоей умненькой хорошенькой головке, когда ты мурлыкаешь мне, что соскучилась, когда шепчешь мне это свое «л-л-л» после. О чем думала, когда пришла тогда, в одном плаще на голое тело? Зачем ты это сделала? А сейчас у нас что?

Ро-ман?

Немножечко секса, немножечко разговоров?

Какой же нудный этот Чехов.

Что же еще вам сказать на прощание? О чем офилософствовать?  Жизнь тяжела.

Да ладно? В общем, прощайтесь. Мы проголодались и в ресторан хотим.

А вот Поле спектакль понравился, и она долго и с чувством рассуждала, а Слава лишь кивал, все больше мрачнея. Привычная роль душки и обаяшки сползала с него, как шкура со змеи при линьке. Эту роль вообще у него отобрала Полина. Предупреждали же его, что с Чешко лучше не связываться! Обдерет как липку. Вот оно и случилось.

Картину пошедшего  не по канону вечера довершили… Коровкины.

И он, и Полина уже сделали заказ, и Слава пытался склеить разговор, который упорно распадался. И тут…

Мадам Коровкина несла свой живот как  огромный дирижабль и вся лучилась довольством. Только кажущийся еще более тощим и долговязым на ее фоне Коровкин мог поспорить с ней по степени довольства.

- Ой, здра-а-авствуйте! – пропела женщина-дирижабль, благоразумно останавливаясь за метр до столика. – И вы тут тоже да?

Слава с Полиной переглянулись и дружно констатировали очевидное.

- Да, мы тут.

- А мы УЗИ  сделали! – радостно оповестил Коровкин. – Мальчик у нас!

Мадам Коровкина  смещено зарделась. Адвокаты переглянулись, дружно вздохнули и поздравили пару с пополнением. Что еще оставалось делать? Для убийства четы Коровкиных вокруг было слишком много свидетелей.

- А вы что же, после этого дела тоже вместе? – сияя благодушной улыбкой, вопросил Коровкин. – Вас можно поздравить?

А может, не так уж и много свидетелей? Полина с шумом выдохнула.

- Деловой ужин, - резиновыми щеками улыбнулся Слава.

Ситуацию спас метрдотель, оповестивший чету Коровкиных, что их столик готов. Но вечер испортить они успели. Что взять с этих жвачных?

- По-моему, они чокнутые! – Ракитянский раздраженным движением расправил салфетку. – Четвертый ребенок! У меня складывается ощущение, что господин Коровкин не в курсе существования в мире латексных изделий.

- Это их дело, - ровно ответила Полина, медленно потягивая коктейль.

- Нормальные люди не заводят четверых детей, - сегодня он настроен не соглашаться и спорить. Со всеми и во всем.

- Ты не любишь детей? – все так же подозрительно ровно.

- При чем тут я? – он взял вилку и тут же бросил обратно на стол. – Одного ребенка вполне достаточно, чтобы удовлетворить эти якобы существующие инстинкты.  И испортить себе всю оставшуюся жизнь заодно. Четверо-то зачем? Попахивает мазохизмом.

- Значит, они мазохисты, - равнодушно пожала плечами Чешко.

Что за женщина! Нет чтобы поспорить. А она кивает и соглашается. Когда он в настроении для словесной перепалки. Когда надо спасать вечер.

Но, похоже, он испорчен окончательно. Чехов, Коровкины, со всем согласная Чешко.

Черте что.

* * *

- Ты не отвезешь меня домой? – Полина проводила взглядом очередную промелькнувшую за окном высотку.

- Отвезу. К себе домой, - Ростиславом овладела какая-то мрачная решимость – не понятно только, к чему.

- Зачем?

- Затем.

Затем, что у меня сводит скулы от желания вытрясти из тебя правду. Информацию. Хоть что-нибудь. Чем тебя так зацепили сегодня Коровкины – до бледности и пустого взгляда? Правда ли про Багринского? Про федерального судью Терентьева? Зачем ты пришла ко мне тогда? И что между нами сейчас? И о чем ты думаешь, глядя в окно?!

- Слава, у меня нам будет удобнее.

Нам?

Он вдруг осознал, что ему и в самом деле  удобно у нее. Оставаться на ночь, завтракать, принимать душ. В ее квартире ему… да, удобно.

Опять все по-твоему, да, Поличка?

- Я позабочусь о твоем комфорте, - о, да мы, наконец-то спорим? Аллилуйя!

- Слава, мне нужно средство для снятия макияжа, крем на ночь. И я не уверена, что смогу изобразить приемлемый завтрак на твоей кухне.

Косим под идеальную, да? Кажется, он начал что-то понимать. Или нет? Одно знал точно – привезет ее сегодня к себе, даже если придется тащить на плече.

- Давай заедем в гипермаркет и купим все необходимое.

Она повернула голову и несколько секунд смотрела на его сосредоточенный профиль.

- Думаю, один раз обойдусь подручными средствами.

* * *

Желание вытрясти информацию трансформировалось в потребность подчинить себе. Наконец-то подчинить, сделать все по собственным правилам. Хватит играть, Поля.

Догги-стайл, говорите? Извольте получить. Он был агрессивен почти до грубости, резок, быстр. И не смог выдержать этой фактуры.

Это ее протяжное  «л-л-л», распластанные по постели руки, изгиб спины. Вышел. Опрокинул на спину и снова взял – уже медленно и нежно. Она всхлипнула ему в шею.

Все, ты видишь? Все. Там, внутри, я поднял руки. Я сдался. Я не могу тебя разгадать, не могу тебя наказать. Могу только…

Да, именно так, как ты любишь.

В конце все же не удержался и прикусил за шею, как кровопийца. А она в отместку снова расцарапала кровопийце плечо.  Сил потом даже отодвинуться друг от друга не было – так и заснули, обнявшись. Голубки прямо, она с нарождающимся синяком у основания шеи, он со вспухшей четверкой багровых полос на плече. Мгновенно и не расплетаясь провалиться в сон это голубкам нисколько не помешало.

Сквозь дремоту еще почувствовал, как ее пальцы ерошат волосы на его затылке. Еще смог удивиться, что эта ласка его почему-то тревожит. Еще успел подумать, что завтрак он утром непременно сделает сам. Вредный и сытный. Яичница и кофе. И никакого кефира. На мыслях о кефире вырубился окончательно.

Утром Чешко ни в постели, ни вообще в квартире не обнаружилось. Лишь алый отпечаток женских губ на зеркале, и помадой нарисованное сердечко рядом.

Зараза. Какая же ты зараза, Чешко. Все-таки надо тебя наказать. Вот неделю тебе не буду звонить. Или две! Посмотрим, как ты запоешь.

Однако уже через три дня Ростислав Игоревич Ракитянский узнал, что наказан он сам.

Заседание пятое. Слово предоставляется адвокату ответчика.

- Так где, вы говорите, Полина Алексеевна? – Ростислав адресовал помощнице Чешко вопрос, который задали ему вчера. Тот самый коллега, что так живо интересовался их отношениями с Полиной, спросил вчера, куда подевалась Чешко. У них совместный процесс, а она спешно передала дела и  - фьють! И на звонки не отвечает. Слава проверил. Не отвечает. Опять ваши чертовы игры, Полина Чешко?

- Так в отпуску-то Полина Алексеевна.

- Так внезапно, в апреле?

- Ну да, а чего? Чем апрель плох-то?

Этот непонятный выговор ее, веснушки на курносом носу и предельная открытость во взгляде Славу раздражали. Более всего тем, что это все казалось игрой. Ему теперь все казалось игрой.  Правила которой ему неизвестны. А такое положение дел Ростислава Игоревича категорически не устраивало.

- А вы не в курсе, Багринский на месте?

- А это уж я не знаю, - пожала плечами то ли Даша, то ли Маша.  – У него своя секретарша имеется. С ногами, грудью и дипломом МГИМО, все как полагается.

Точно, издевается. А под деревенскую дурочку косит. Помощница Чешко смотрела на него честными и чистыми  глазами, и это более всего подтверждало опасения Ракеты. Играете со мной? Доиграетесь.

* * *

Про секретаршу Багринского Маша-Даша не соврала. Ноги, грудь были на месте. Диплом, скорее всего, тоже имелся. Продержали в приемной Славу милосердно – всего десять минут.

- Лично не встречались, по-моему, - начал Ракитянский, протягивая руку хозяину кабинета.

- … но наслышан, - закончил за него Багринский, отвечая на рукопожатие. – Прошу. Чем обязан?

- Тут такое дело… - Ракета наморщил лоб, вспоминая имя-отчество. Инициалы у него «М.Т.». Михаил, Максим? И «Т»… что там на «Т»? Не вспомнил.  – Я ищу Чешко.

- У меня? – Багринский изогнул бровь.

- Ну, она же работает под вашим патронажем. Неофициально. То есть, так говорят и…

Багринский подождал, пока гость подберет слова, не дождался, хмыкнул.

- Предположим. Но почему вы ищете Полину Алексеевну у меня?

- Потому что никто не знает где она.

- А мне сказали, что она уехала в отпуск.

- Выключив телефон?! Имея незавершенные процессы?!

- Там нет ничего из ряда вон срочного, - пожал плечами Багринский. – Ничего, что нельзя было бы подменить. Если это все, то прошу меня простить – очень много дел.

И ты тоже играешь. А М.Т. – это Мудак Трусович.

* * *

Два дня Слава обмозговывал ситуацию, используя всю мощь своего адвокатского интеллекта. Картина не становилась менее подозрительной. Успешный столичный адвокат не уезжает в никуда, оставив незавершенными текущие процессы и выключив телефон. Человек просто исчез, никто не знает, где он. И никого это, мать их, не волнует. Ракитянский дошел даже до варианта подать заявление о пропаже без вести, но быстро сообразил, что подобное заявление у него не примут. В лучшем случае. А могут и на смех поднять.

Ладно, пойдем другим путем. Кружным и затратным. Должна будешь потом Полина Алексеевна. О иных вариантах Слава себе думать запретил.  Но целый вечер провел на форуме  сайта «Лиза Алерт». Закрыть себя заставил усилием воли. Чтоб тебя, Чешко. Ох, что с тобой будет, когда я до тебя доберусь. Ты, главное, найдись. И желательно быстрее.

* * *

- Удовольствие не из дешевых.

- Я в курсе.

- На сколько устанавливаем наблюдение?

- Пока неделя. Я надеюсь, что человек появится в течение этого периода.

- А если нет?

- Там видно будет.

* * *

Человек в течение недели не появился. Квартира по-прежнему с темными окнами и неполитыми цветами – или не было в ее квартире цветов? Слава не помнил. Он вообще с каждым днем соображал все хуже. Тревога. Тревога нарастала. Был человек – и нет человека.

Может быть, все-таки подать заявление? Хотя нет – у него не примут, оснований нет. «Лиза Алерт»? Вот смеху будет, если день спустя, когда он поднимет на ноги добровольцев, Чешко приедет из отпуска, с Мальдив или Карибов, загорелая и отдохнувшая. А он тут…

…  он тут мрачный и невыспавшийся. И с опухшим от постоянного недосыпания лицом.

* * *

- Ах, лава-лава-лавочка… - гнусаво выводил Тихий. – Большой обманщик Славочка…

- Тин! – поморщился Ростислав.

- Он целовал мне па-а-альчики, - Тихон поплевал на пальцы, переворачивая лист контракта. – И врал, что будет мо-о-ой…

- Вот уйду от тебя! – пригрозил Ракета.

- Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, - Тихий долистал документ до конца. – Подписываю?

- Подписывай,  - вздохнул Рося.

- А что это мы такие смурные, Ростислав Игоревич? Перевелись доверчивые лохи?

- Иди ты на х*й! – с чувством ответствовал Ростислав Игоревич.

- В такую даль, - вздохнул Тихий. – И без кусочка хлеба…

- Тебе лишь пожрать!

- Как говорит мой батюшка, если ты держишь заведение,  где людей кормят,  - Тихон неторопливо убирал контракт в папку, а папку – в шкаф, -  по тебе должно быть видно,  что там кормят хорошо.

- По тебе видно, из-за чего полмиллиарда в Индии недоедают!

Тихий некоторое время молча разглядывал друга.

- А знаешь, я его вижу.

- Что ты видишь? – раздраженно.

- Хомут на твоей шее. Я даже вижу эту красивую надпись: «Ракитянский, ко мне!».

Слава открыл рот, ничего не сказал и закрыл.

- Чудны дела твои, господи, -  хмыкнул Тихий. – Я дожил до того дня, когда у Ракеты не нашлось  слов.

* * *

- Царь и бог! Сорок миллионов исковых отбил!

- Не стоит так. Это моя работа.

Кланяйся сильнее, жалкий раб.

Собственная желчность начинала пугать. Еще немного -  и грань, разделяющая здоровый цинизм и мизантропию, будет пройдена окончательно.

- Ростислав Игоревич, я вам по гроб жизни обязан…

Как же ты любишь свои деньги. По гроб жизни? Что, на тот свет их с собой возьмешь?

А лицом он улыбался, кивал, что-то говорил – приличествующее случаю. Пока не подал голос телефон.

«Объект вернулся в квартиру »

Сразу померк коридор, собеседник, все – пока Ростислав набирал ответное сообщение.

«Давно?»

«10 минут назад. Указания?»

- Я уверен, что после обеда мы так же удачно выступим! Могу я вас угостить, Ростислав Игоревич?

- Нет, спасибо, еще есть дела.

- Но как же…

- Через час буду здесь.

Нет, он за час не успеет съездить и вернуться. Не сейчас, в середине дня, когда скорость движения по столице черепашья. Но желание увидеть Чешко мутило голову. Увидеть. Встряхнуть. Наорать.

Но прежде всего – убедиться собственными глазами, что она жива-здорова. Увы, невозможно, придется поверить на слово профессионалу. Поэтому - полчаса посидеть в баре, в тишине, в компании кофе. По такому радостному случаю – с коньяком. Не каждый день ты отбиваешь сорок миллионов исковых. И первый раз в жизни испытываешь такое отупляющее облегчение от одного сообщения в телефоне.

«Продолжать наблюдение. Обо всех перемещениях сообщать»

* * *

«Объект покинул квартиру. С сумкой. По внешним признакам – собирается уезжать из города».

ЧТО?! И трех часов не прошло! Куда опять, бл*дь?!

- Слово предоставляется адвокату ответчика.

Да идите вы! Так, сейчас, я отвечу.

- Ростислав Игоревич, вас вызывают… - шепчут ему растерянно.

Ай, подождет судья!

«Продолжать наблюдение. Соберется ехать - звоните»

С места Ракитянский поднялся с ощущением, что от статьи 297 Уголовного кодекса Российской федерации его отделяет один шаг. Или один телефонный звонок.

Который раздался все-таки после окончания заседания. Спустя ровно минуту. Ракета отмахнулся от слов благодарности и еще каких-то других словесных излияний и стремительно вышел из зала, по дороге шваркнув кого-то ногам портфелем. С дороги, черт бы вас подрал!

- Слушаю!

- Она на Казанском. Собирается сесть на поезд «Москва-Саранск».

- Саранск?! Где это?

- Административный центр республики Мордовия.

Мордовская школа адвокатуры. Вот оно значит как.  Ладно. Саранск – так Саранск. Это проще. Саранск – не весь земной шар. Найдем. Надо будет – и всю республику… как там ее бишь… Мордовию перевернем.

- Вас понял. Пусть едет. Мне скиньте номер поезда.

* * *

Даша? Маша? Черт, и почему он не был чуть внимательнее в предыдущие посещения? Маша или Даша? Орел или решка?

А давайте доверимся алфавиту.

- Дашенька, это вам!

Девушка оторвала курносый нос от экрана и уставилась на коробку с пирожными.

- Ото как… - произнесла задумчиво. Ее немосковский говор слышался сейчас особенно отчетливо. – Припекло, значит?

- Что припекло? – прикинулся непонимающим Ракитянский.

- И пирожные дорогущие купил, - она отработанным движением убрала коробку в ящик стола. – И имя вспомнил.

Угадал!

- Да как забыть такое красивое имя? – Рося устроил себя с портфелем и плащем на стуле для посетителей. Неудобный, надо будет Польке потом сказать. – На пирожные не претендую, а кофе испрошу.

- Кофу?

Ростислав пару раз моргнул, а потом расхохотался.

- Ее, родимую, кофу.

- Вы же допрос удумали мне учинить, адвокат Ракитянский.

Смена интонации и обращение по фамилии отрезвили мгновенно, он даже сел ровнее, хотя до того вальяжно развалился.

- Положим. И что? Не пойдете на сотрудничество со следствием?

- Ну так и пригласите девушку… ой, простите, свидетеля… в ресторан. Коньяком угостите. Когда мне еще шанс выпадет с таким красивым дяденькой погулять?

Окает она. Очень ярко и явно окает. И как Слава раньше не замечал? Где так говорят? Где же? Он же знает…

Вместо ответа он встал с места и образцовым галантным жестом протянул руку. Ресторан – так ресторан. Все мне там выложишь, окающая ты моя. В том числе, и откуда сама.

* * *

Спустя час, удовлетворив свидетеля Дашу – Дарью Дмитриевну, как не без гордости она сообщила Ракете – с помощью стейка и бокала коньяка, Слава был удостоен рассказа. В процессе которого некстати вспомнил вдруг, что выговор у девушки  – вологодский. От волнения и спиртного он стал превалировать в речи, и название всплыло само. Это было единственное ясное суждение, что настигло его. Остальное, что услышал – требовало… осмысления.

- Я не хотела подслушивать, правда! Привычки такой не имею, - так мы и поверили, угу. – Но они так ругались, что не слышали, как я зашла-то в приемную. Полина Алексеевна плачет, Багринский орет.

- Что орет-то? – эта манера добавлять «то» к месту и не к месту заразна!

- Ты, говорит, как специалист мне нужнее, чем как женщина. Но если будешь дурить – обойдусь и без того, и без другого.

- Я все равно не понял, из-за чего сыр-быр.

- Вот ты недогадливый, - Даша под действием коньяка вдруг перешла на «ты».  – Роман у них был.

Ро-ман. Где-то мы это уже слышали.

- Такой роман, что искры летели,  - продолжила Даша. - А потом она забеременела. А он ей – делай аборт. Вот и весь сыр-бор.

И тут же всплыли в памяти злосчастные, неконтролируемо размножающиеся Коровкины. Он хотел узнать, чем они ее так зацепили? Вот, на один из череды вопросов ответ, похоже, получен. Лучше бы его не знать.

- И что? Сделала?

- Мне Полина Алексеевна не докладывается, - хмыкнула Даша и сделала такой глоток коньяка, каким не стыдно и пива отпить. И не поморщилась даже. Крепкие в Вологде девицы. – Да только потом  ни беременности, ни ребенка…

Скот ты, М.Т. Натуральный скот. Хотя как знать, как бы сам Ростислав поступил в такой ситуации. Не бывал, судьба миловала, так-то в теории  легко оставаться благородным. А если сам…

Нет, все равно скот. А, с другой стороны, зачем  Полине ребенок от такого скота. Ох, как запущено-то все…И сложно. И непонятно.

- Ну а сейчас она где? – ему нужно больше информации. Конкретной, практически применимой. Чтобы как-то разобраться.

- А ты знаешь, Росик, что собаки умирать уходят из дому?

- Чего?! – он даже не понял, что изумило больше: Росик или собака.

- Того, - после еще одного богатырского глотка пустой бокал отправлен на стол. – Кончилась ПолиночкаЛексевна. Силы у нее кончились. И терпение. Уползла, залегла на дно – раны зализывать.

- Откуда знаешь?

- Бабья чуйка, - фыркнула непочтительно. -  Закажи мне еще коньяка.

- И что – оклемается? – после исполнения очередного вологодского каприза.

- Должна.

Какие мы уверенные, любо-дорого поглядеть. А может, это в тебе коньяк говорит, деточка? Спросить что ли у него? Или у тебя?

- А мне что делать? – и сам изумился своему вопросу. Нашел, у кого ответы искать. У кого советов спрашивать.

- А ты тут при чем, касатик?  - Даша споро вцепилась в принесенный заказ и тут же ополовинила его. - Ты ей кто?

Они молчали и смотрели друг на друга. В женском бокале методично убывал семилетний коньяк, в мужской чашке стыл кофе. А потом Слава откинулся назад на спинку стула.

- В эту вашу Вологду я ни ногой. Не бабы там, а ведьмы!

-  Обижаете, РОстислав ИгОревич. ОбыкнОвенные. Вы прОстО От таких Отвыкли.

На том познавательный вечер и кончился. Наутро Славе на телефон пришли от Даши данные о матери Полины: фамилия, имя, отчество, адрес. И даже вовсе не Саранск это, а где-то на периферии региона. Ну что же, тем проще, не надо будет всю Мордовию переворачивать кверху ногами. Пару дней взял на разруливание спешных вопросов – и в путь. Надо же посмотреть, что эта за Мордовская школа адвокатуры.  И с мамой познакомиться заодно. Судя по всему, незаурядная должна быть женщина.

Заседание шестое. В слушании объявляется перерыв.

Поезд тронулся рывком, и перрон за окном  - с продавцами пирожков, напитков, вяленой рыбы, с встречающими, провожающими, с зеленым зданием вокзала за ними – поехал влево, стремительно исчезая, сменяясь путями. Другими поездами, перегонами. Очередными. Поезд «Москва-Владивосток» набирал ход, везя  пассажиров в своем железном нутре согласно купленным билетам. И увозя одну пассажирку прочь от ее проблем.

* * *

Женщины семейства Чешко обладали двумя ярко выраженными, характерными особенностями. Первая из них – влюбчивость. Точнее, способность влюбиться мгновенно и с первого взгляда. Во взгляд, разворот плеч, улыбку, коротко и спортивно подстриженный затылок. В черт-не-пойми-пойди-разберись-во-что.

Так рассказывала Полине мама под утро выпускного, когда дочь пришла домой в слезах, соплях и чувствах. Первая любовь. Первый красавец класса. Первый раз. Больно и сладко. А он спустя полчаса курил и хвастался друзьям о своем «подвиге». Там же любовь девичья и кончилась, а память осталась надолго. Такая горькая память осталась, что из родного города сбежала, лишь бы не слышать шепотка за спиной. А он был – специфика маленьких городков, все всё знают на следующий же день. «Эх, Ларка, что дочка-то твоя натворила, а? Куда ты глядела, как воспитывала?». Это Поля натворила, ага. Она одна виновата – семнадцатилетняя девушка, что отдалась пылу первой любви. А тот, кто потом скинул ее чувства с плеча как пылинку, кто хвастался близостью с девушкой как спортивным достижением -  он тут был не при чем, он ни в чем не виноват. Он хороший мамин мальчик, а Поля – дурно воспитана, мама не доглядела.

Мать ни словом дочь не попрекнула. И на шепотки, и на разговоры, и на лживое сочувствие знала как отвечать. Опыт был богатый. В графе «отец» в Полином свидетельстве о рождении стоял прочерк, а сама Лариса Анатольевна была матерью-одиночкой. Так-то если рассудить – кого этим удивишь? А как судили и что говорили у матери за спиной Лина поняла, лишь сама став женщиной и познав вкус предательства.

А тогда, на утро выпускного, мама вытирала ей на кухне слезы передником, обнимала, заваривала чай и рассказывала негромко. Пришло время, значит – рассказать правду.

- Командировочный он был,  - мама налила ей чаю и протянула чашку. – Ну и я  влюбилась. Бывает так, знаешь - как помрачнение. Как кролик перед удавом я перед ним была, ничего не могла поделать – тянуло сил нет как, и гори оно огнем. Оно, может, и к лучшему – что сгорело все. Дело свое сделал и уехал, перед глазами не маячит. Все равно бы не женился, это уж видно было, и знала я это, и понимала – семья у него есть, кольцо на пальце. Зато мозги у тебя, Линка, от  отца. Умный был мужик, инженер из Москвы, приезжал линию на заводе пускать. Да и лицом ты на него похожа, яркий был мужчина.

Лина пила чай, шмыгала носом, кивала, икала. Так вот ты какой, папа родненький...

Потом, уже когда перебралась в Москву, Поля поначалу часто мечтала, что встретит его. Вот прямо так на улице возьмет - и встретит. И он ее узнает сразу, с первого взгляда, и…

Жизнь в Москве отучила мечтать. И научила терпеть. И многое, очень многое понимать. Что никому она тут не нужна, со своим красным дипломом юрфака Мордовского университета. Тут вас таких столько, что в штабеля складывать некуда.

А у тебя, кроме диплома – только мозги и гордость. А еще – яркая внешность и упрямство – тоже отцово, наверное.

Только на мужском жестком упрямстве и женском многострадальном терпении она и выжила. Было все – съемные на троих понаехавших квартиры за МКАДом, работа на износ, так что вечером упасть, закрыть глаза  - и снова звонок будильника, и снова затемно вставать. Был момент, когда она три месяца ночевала в офисе – тогда было совсем туго, и она была близка к тому, чтобы бросить все и вернуться.

Не бросила. Не вернулась. Упрямство и терпение. И умение сцепить зубы до скрипа.

Видимо, папаша ее был и в самом деле умный мужик. И дочь его смогла  - зацепиться, удержаться, перетерпеть и…

… и все случилось в ее жизни. Не сразу, не легко, но случилось. Шаг за шагом, спотыкаясь, иногда падая, но всегда вставая, она шла. И вот - престижная работа, полезные знакомства, хорошая репутация. В довесок – сплетни, дрязги, работа с девяти до одиннадцати, выходной – фитнес, покупки, выспаться.

Одиночество.

Здравствуй.

Осознала его Полина уже когда чего-то добилась. Когда можно чуть-чуть выдохнуть. Когда жестко оцениваешь, с кем разговаривать, кому улыбаться, кому жать руку. Она этому научилась. Но цена за все это – одиночество. Ты держишь их всех на расстоянии белозубой улыбкой, репутацией, интеллектом. Все хорошо, тебе никто не сделает больно, не предаст, не подставит.

Тебя никто не обнимет. Все прикосновения – лишь холодные деловые рукопожатия. А, еще два романа – по четко оговоренным правилам. Два романа – два прорыва в карьере. Да, она продалась. Да, задорого, за то, что невозможно купить за деньги. Потому что таковы правила. Заодно заработала себе репутацию стервы, которая способна на все. Смотрели с уважением и опаской. Многие хотели, еще больше - боялись.

А одиночество стало абсолютным. И тут она влюбилась. От отчаяния, не иначе. Хотя так-то – было во что. Или в кого.

И снова - на те же грабли. Снова – мгновенно, в поворот головы, в голос, в отчеканенный, как с римской монеты профиль, в превосходно сидящий костюм.

В одного из лучших столичных законников - Михаила Багринского. В нем были класс, лоск, выдержанность – как в хорошем коньяке. Но было что-то еще – в глазах. Когда они встретились взглядами. И вечер того же дня они провели вместе, на шелковых простынях его гостевой квартиры на Воробьевых горах.  В этой квартире они и встречались потом и дальше.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Михаил дал ей путевку на самый высокий профессиональный уровень, ввел в свой круг знакомств, многому научил. Он был старше ее на пятнадцать лет. Он был хорошим и опытным любовником. И все было просто прекрасно. Точнее, непросто, но прекрасно. Если бы не вторая характерная особенность женщин Чешко.

Фертильность. Такая, по меткому выражению матери, что для того, чтобы забеременеть, достаточно посидеть на стуле, на котором до этого мужчина сидел… Шутки шутками, а Полина у мамы и умницы-инженера получилась с одного раза, да еще после прерванного. «А мне много не надо», - вздыхала мать после взрослых откровений с взрослой дочерью. Вот и Поле много не надо оказалось. И даже презерватив не помог.

* * *

- ПолинЛексевна, а что случилось-то?

Ярость затмила сознание – но ненадолго. По счастью.

- Еще одно «О», и ты вылетишь отсюда. Со свистом. Полетишь в свою Вологду, там  - посидишь, пООкаешь, - голос Полины был тихим, бесцветным. – Поняла меня?

- Поняла, - на побледневшем лице резко выступили веснушки, Даша принялась спешно одергивать юбку.

- И помада у тебя снова смазалась.

- Я сейчас,  я все поправлю… - Даша неуклюже повернулась, и со стола посыпались – листы, ручки, карандаши и рамка с фотографией – вдребезги. Там был кто-то из Дашиных родственников, Поля несколько раз просила убрать – без толку. Сейчас они обе смотрели на осколки стекла, россыпь бумаг и канцелярии. Даша шмыгнула носом.

- Я сейчас, я уберу-то быстро, ПолинЛексена… - и осеклась.

Полина прошла к дивану, села, обняла себя руками. Это не рамка разбилась. Это жизнь ее сейчас… вдребезги. И остались только листы бумаги, ручки, карандаши, скрепки и осколки светло-голубого стекла – вот и все, что осталось от жизни успешного столичного адвоката Полина Чешко.

* * *

Она не верила до последнего. Сначала – в то, что забеременела, несмотря на то, что Михаил всегда пользовался презервативом. Потом – в то, что он оказался против беременности. Нет, даже не так – Багринский в ультимативной форме приказал ей сделать аборт. Именно так – приказал. И это стало таким шоком, что Полина даже аргументов не нашла – и это она, профессиональный адвокат! Но он был предельно точен и безапелляционен в формулировках.

- Мне не нужны дети, Полина. У меня трое от нынешней жены, и двое от предыдущего брака. Более чем достаточно. Я не планировал. Это случайность. От плода необходимо избавиться.

- Ты не можешь меня заставить силой, - все, что она могла тогда сказать.

-  Силой – нет. Но ты разумный человек, Полина, и сделаешь правильный выбор. Или ты делаешь аборт, или у тебя больше нет ни работы, ни репутации. Собирай вещи и дуй в свою Мордовию, там и воспитывай своего…

Не договорил. Но все и так было сказано предельно ясно. Она разрыдалась. Он ушел. Мелодраматично до омерзения, если бы не тот факт, что это – твоя жизнь. И выбор делать тебе.

* * *

- Чего ревешь-то? – послышались тяжелые шаги. – Чего ревешь, я тебя спрашиваю, - кровать скрипнула под весом грузного тела.

Поля не ответила. Она могла только всхлипывать, вжимаясь лбом в стену.

- Выкидыш у нее, - ответила за Полину соседка по палате.

- Ну и чего реветь? – санитарка тетя Нюра похлопала девушку по бедру. – Все равно же собиралась… А тут само и скинулось, грех на душу брать не пришлось.

Из горла Поли вырвался только стон, почти вой, приглушенный подушкой. Тетя Нюра посидела еще немного, глядя на скрючившуюся под одеялом фигуру, вдохнула, встала и принялась за работу. Пол сам себя в абортарии не помоет.

* * *

Михаил пытался сделать вид, что ничего не произошло. Ну, была небольшая проблема, но она оперативно решена. И вот снова назначена встреча в квартире на Воробьевых горах, открыто шампанское, на стеклянном столике канапе и фрукты. Он гладит ее по руке, пальцы пробираются выше, к плечу.

Дыши, Поля, дыши. С ним нельзя ссориться, он будет тебе полезен, ты же на него работаешь, надо жить дальше.

Надо.

Жить.

Дальше.

Жить…

Когда Михаил начал ее целовать, ее затошнило. По настоящему. Он отпрянул, а она глубоко дышала носом и зажимала рот рукой. Отпустило.

- Ты же… - Багринский смотрел на нее подозрительно. – Ты же сказал, что все… сделала? Ты обманула меня, Полина? Тебя же тошнит. Ты все еще… беременна?

- Меня от тебя тошнит!!! – голос сорвался на крик. – Ненавижу тебя. Слышишь, не-на-ви-жу!

Будь ты проклят, Михаил Багринский! И если выбор таков – то я уеду. К черту. В Мордовию! Куда угодно, но только от тебя подальше!

Но она осталась. Точнее, Михаил оставил ее у себя. Предложил более выгодные условия работы, больше не назначал встреч в квартире на Воробьевых горах, сделал вид, что не было ничего, совсем ничего – в том числе, и их романа.

И Поля согласилась. Поначалу было трудно и больно, но со временем она привыкла.  Что такое боль? Что такое гордость? Слова. А надо как-то дальше жить.

Жить.

И чтобы снова, в третий раз. На те же грабли.

* * *

Ростислав Игоревич Ракитянский позволил ей  блеснуть обоими своими талантами. Влюбилась в него в первую же секунду. И таки умудрилась залететь, несмотря на все предпринятые меры предосторожности. Спираль надо было ставить! И плевать, что врач отговаривал – дескать, нельзя на нерожавшую матку. Бред какой! Матка нерожавшая, а Поля?! Ей что теперь делать?!

«Нормальные люди четырех детей не рожают», - так он сказал. А Ракитянскому и один не нужен – пока, во всяком случае. Что – рассказать ему о гипотетическом отцовстве? И снова услышать в ответ… Нет, абортом угрожать не будет – другой человек, более порядочный. Но не обрадуется.  Господи, ну почему же все в ее жизни так наперекосяк? В состоянии нервного звона пополам с приближающейся истерикой Полина Чешко вошла в свой офис. А там Дашка как специально устроила показательные выступления…

* * *

Купить тест так и не решилась. Пока не увидит две полоски – у нее просто задержка. Просто нервы, стресс, нагрузки. Да, страусиная политика.  Пусть. Не в состоянии Полина сейчас думать об этом. И вообще, думать не в состоянии. Только действовать.

Зашла в приемную к Багринскому – предупредить. Он один раз в глаза посмотрел – и не стал вопросов задавать. И Полине вдруг показалось, что он – такой матерый, тертый, дорогостоящий, элита столичной адвокатуры – побаивается ее. Или стыдно ему. Хотя, нет. Адвокатам совесть ампутируют на третьем курсе. Значит, все-таки после всего - опасается.

Смешно.

Купила вафельных трубочек и помирилась с Дашей. И, вдруг, неожиданно – обняла. И секретарь обняла ее в ответ. Так и сидели, обнявшись.

- Дашка, ты прости меня. Не повезло тебе с начальницей

- Вот и повезло! – не согласилась та, и еще по голове начальницу погладила, в нарушение всякой субординации. – Не волнуйтесь, ПолинЛексевна, у меня тут все будет как в аптеке.

Да к черту эту аптеку! Но вслух сказала:

- Молодец. Рассчитываю на тебя.

Тут же, из офиса, купила билет. Пока есть решимость действовать – надо действовать. А потом уже будет поздно сожалеть. И размышлять о том, зачем она так сделала.  Обратно дороги нет. Точнее, есть но…

В этом-то весь и смысл. В дороге.

Дома начала собирать вещи. Составила список и по списку, методично, скрупулезно упаковала сумку. За полчаса до приезда заказанного такси потекла кровь. Но радости это почему-то не принесло. И даже облегчения не было. Скорее раздражение – в дорогу самое то, конечно. Факт, что это означает, что она не беременна, Полю уже даже не волновал.  Накрыло тотальное равнодушие ко всему, кроме простой последовательности запланированных действий. Доехать до вокзала, сесть в поезд, влезть на верхнюю полку, закрыть глаза, дождаться первого рывка и…

… и покинуть этот город, где она уже не могла даже дышать. Вырваться, чтобы вдохнуть полной грудью.

Чтобы выжить. Чтобы дальше…

… жить.

Продолжать жить.

Заседание седьмое. Выездное.

Кострома mon amour

На перроне торгуют соленой рыбой, пахнущей остро и тревожно в рассветном воздухе. Поля уснула, едва поезд тронулся. А сейчас – раннее-раннее утро. Соседи по купе спят, тихо,  никто не храпит. Повезло. Она поворачивается на бок, смотрит в окно. Надо вставать, пойти, умыться, совершить другие гигиенические процедуры, пока нет очереди в туалет. Но вместо этого она лежит, смотрит в окно и вспоминает.

Увидела его – и ухнуло вниз сердце. В пятки, в пол, внутрь планеты, в черную дыру, откуда не достать. Да, это особый талант – так влюбляться. И никогда не узнаешь, откуда прилетит. Думала  - все, после Михаила прививка пожизненная, что излечилась от этого всего навсегда.

Черта с два. Смотрела, как заколдованная, на силуэт, плечи, улыбку. Впитывала в себя как губка, все запоминала, чтобы потом, одной…

А когда подошел – собралась. Мы свои слабости никому не показываем. Это дома располземся киселем и будем вздыхать мечтательно и вспоминать: голос, улыбку, серо-зеленый взгляд и плечи под серым пиджаком. А очно, в глаза ему покажем – прищур и ровные зубы в улыбке.

Влюбиться во всадника Апокалипсиса – это самоубийство. Но осознала она это потом.

* * *

Уезжаете?!

Уезжайте -

За таможни и облака.

Умылась, переоделась в спортивный костюм, подумала о том, чтобы сходить позавтракать в вагон-ресторан. Передумала. Взяла чаю у проводницы, и в компании с ним снова уставилась в окно. Там громко и настойчиво предлагают пирожки. Смерть талии. А не все ли равно?

Как же трудно было себя держать в руках. Особенно когда они стали общаться. С каждым разом  - все труднее. Нет, все его заигрывания она видела насквозь, и все атаки отбивала легко. Но при этом четко понимала – сорваться может в любой момент. Потому что это походило на наваждение. Только профессиональный кодекс чести удерживал от того, чтобы не поцеловать его в насмешливый красивый рот. Так, собственно, в конце концов,  и вышло. Когда профессиональные узы оказались снятыми – тогда удержать Полю не смогло ничего.

* * *

Сон что богатство – больше спишь, больше хочется.

Дело уже к обеду. Так и не сходила поесть – нет аппетита. Так и не познакомилась с соседями – продремала на своей полке, балансируя на стыке сна и яви под стук колес. И снова возвращаясь памятью в тот вечер.

Нет, не только в соблазне дело – что не смогла устоять. Еще же специально все так сделала, так устроила, чтобы излечиться, избавиться от дурмана – если повезет. Ну а вдруг бы выгнал, нагрубил, наорал? Может, и отпустило бы ее. Может, и обошлось бы малой кровью.

А не обошлось. Тот самый случай, когда в результате вакцинации произошло заболевание. А она провалилась в него совсем. За что держаться, за что ухватиться – неведомо. И он – зеленоглазое плечистое ее проклятье – нисколько не помог ей. А только еще ниже потащил. Впрочем, падение было сладким, и она полетела. Ну и что, что вниз. Ну и что, что рано или поздно придется упасть на камни. Есть здесь и сейчас. Она и он.

А там будет видно.

* * *

Увы! Не прошло еще четверти часа, а уже мне показалось, что теперь самое настоящее время пить водку.

Вот уже и вечер. Все-таки сходила на ужин. От общения с соседями уклоняется, но никто и не рвется активно. Вышла на перрон – стоянка двадцать минут. Воздух пахнет сыростью, дымом и креозотом. На перроне торгуют яркими глиняными игрушками и пивом. Купила пива и выпила – прямо там, на перроне, из горлышка. Увидел бы ее сейчас Ракитянский – вот бы удивился. А впрочем…

Иногда ей казалось, что перед ним можно не претворяться. Не быть идеальной во всем. Скинуть маску успешной, уверенной и так далее по списку. Потому что он был – настоящий. Успешный, уверенный и далее по списку был в то же время на удивление живым человеком – не боявшимся казаться смешным или нелепым. С правом на ошибку или даже глупость. Как в нем это уживалось – уму непостижимо. Но это делало его еще привлекательнее. Хотя куда уж, казалось…

* * *

Целый день нас поезд мчит... Поезд мчит

И несет.

Уже стемнело. И пора спать. Все равно хочется, хоть и дремала до обеда. Впрок. Будет высыпаться впрок. До Владивостока – почти семь дней пути. И столько же – назад. Две недели на то, чтобы излечиться. И первый день в этом железнодорожном санатории подходит концу. Первые стуки в пути завершаются. На перроне пустынно, тихо и откуда-то только посвистывает какая-то птичка. Или ветер в проводах? Неважно. Спать.

А перед сном он приходит к ней. И неважно, что места для двоих нет на узкой полке железнодорожного вагона. Нагло лежит рядом, смотрит своими нахальными серо-зелеными глазами.

Изыди, а? У-мо-ля-ю.

* * *

Тишина – режиссер звуков.

Ночью просыпается от того, что поезд останавливается. И не только это – сосед снизу собирается на выход, проводница заглядывает в купе, чтобы разбудить. За окном ярко светит фонарь, освещая пустой перрон, по которому ветер гоняет мусор. Заснуть снова получается не сразу. Он снова рядом. Ну ничего, Полина и не рассчитывала, что получится так сразу. Она умеет терпеть. Научилась.

Позволяет себе вспомнить, каково это – засыпать с ним. Горячие у него руки, и тело горячее. Мешать должно быть – особенно ей, привыкшей спать одной. Но мерное сопение за спиной и горячая рука на талии действуют как мощное снотворное. Хотя. Дело, конечно не в этом. А в том, что бывало до…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

* * *

Посмотри, как блестят бриллиантовые дороги

За ночь они, оказывается, перевалили Урал. Вот и ей так же бы перевалить какой-то водораздел и пойти уже на поправку. Но для этого надо таки переключить голову. Поэтому второй день в пути признан подходящим для знакомства с соседями по купе. До конечной цели путешествия едет только Полина. Повезло. Значит, будут меняться люди, будут новые лица, новые истории. Компания их дамская и состоит из трех человек. Единственный мужчина в купе сошел ночью на своей станции. Полю угощают домашними соленьями, рецептом оных  и рассказами о внуках, она в ответ  - потчует байками судопроизводного дела, представившись секретарем в суде. Впрочем, когда-то именно там она и начинала.

* * *

Если рана не болит, ею очень удобно хвастаться.

Покупать и выпивать вечером пиво на перроне уже становится традицией. Салютует красивому зданию вокзала. Ваше здоровье, Ростислав Игоревич, чтоб тебя. Компанию ей составляет одна из попутчиц, девушка столь пролетарского вида и говора, на фоне которой Дашка кажется выпускницей Смольного. Полина с удовольствием стягивает с себя остатки столичного лоска и даже закуривает за компанию. К своему вагону им приходится бежать, чтобы успеть.

* * *

Велика беда, не спорю.

Но могу помочь я горю.

Оттого беда твоя,

Что не слушался меня.

Вечер завершается картами. Сначала игрой в «дурака», потом пасьянсом, потом гаданием. «Ой, Полька, смотри, какой-то король червовый на тебе сверху! Шатен или русый блондин».

Угу, и глаза у него серые. А когда он сверху -  то зеленые.

В сон проваливается с  мыслью, что хватит смотреть в себя – надо посмотреть в окно. Взглядами в себя она желаемого не добьется.

* * *

Ночью из дома я поспешу. В кассе вокзала билет попрошу.

Ночью снова просыпается. К ним в купе кто-то садится -  вот что за надобность делать это по ночам?! Садится шумно, судя по голосу – мужчина. Опять их компания перестает быть сугубо дамской.

Еще и храпит. В семье, где все храпят, главное – уснуть первым.

Ракитянский, изыди. У-мо-ля-ю. Не внемлет просьбам, бессердечный,  - снится.

* * *

Боюсь, с вашими взглядами вы снова к нам попадете.

Просыпается уже в Сибири. И заворожено смотрит на хмурое утро за окном. Здесь все другое. Простор. Бесконечный простор. Вспоминается анекдот: «На третий день пути в поезде «Москва-Владивосток» гражданин Люксембурга сошел с ума». Это он еще хорошо продержался – до третьего дня.

Сосед снизу к утру храпеть перестал, но просыпаться не торопится. Поля слезает с полки и злорадно наступает ему на ногу. В итоге, к возвращению из туалета не спят в купе уже все, а Полю встречает запах курицы гриль. Гадость редкая, сплошная химия и холестерин. От угощения она не отказывается.

* * *

Книги - как мимолетные мысли людей, надо выбирать их.

Стоянка почти час, можно размять ноги. Покурить  - одна из соседок сходит на станции и оставляет Поле почти полную пачку сигарет. До чего ты меня довел, Ракитянский, я вдруг – начала курить. Впервые в жизни. Где-то в Сибири. Впрочем, чего беречь здоровье – Поля уже не будущая мать. Скорее бы менструация закончилась – в поезде это доставляет массу неудобств.

Как заправский курильщик достает еще одну сигарету. Зябко ежится. Здесь гораздо холоднее, чем в столице, люди еще кое-кто в пуховиках. Полине в спортивном костюме и тонкой курточке – зябко. Еще простыть не хватало до полного счастья. Хотя, может, клин клином…

Прогулявшись до края платформы, обнаруживает киоск с печатной продукцией. Уже пора возвращаться в вагон, поэтому покупает не глядя, с формулировкой «Дайте что-нибудь почитать в поезде». В купе до сих пор пахнет курицей-гриль.  Купленное имеет дивное название «Сладкие ягодами дикой страсти»  и слившуюся в страстном поцелуе пару на мягкой обложке. Открывает наугад. «Я хочу кричать как чайка, забывшись от твоих страстных ласок». Интересно, как кричит чайка? Но Полину приглашают доедать остатки курицы, и судьба чаек и ласок остается неразгаданной.

* * *

Сибирь — это не только бездонный кладезь природных сокровищ, это — неисчерпаемый океан человеческих характеров.

К вечеру похолодало существенно. Ветер налетал колючими, совсем не весенними порывами, перрон казался темным, мрачным и неприветливым. Но именно здесь Полину настигло иррациональное чувство, точнее, желание -  сойти с поезда. Здесь и сейчас, покидать вещи в сумку и сойти – в неизвестность, в суровый и неприветливый сибирский город. Обнулить и начать заново. Но адвокат Чешко – человек рациональный, поэтому докурила и вернулась в вагон. А там:  веселье, рюмка водки на столе – сосед развлекает соседку. Дорожный праздник затянулся, угомонились поздно. Потом – храп с нижней полки.

Здравствуй, бессонница.

* * *

Служивые живут здесь очень хорошо и большей частью зажиточно.

Уже заполночь поезд делает долгую остановку. Полина слезает пройтись, раз все равно не спится, по дороге снова мстительно наступив на ногу уже другому храпуну. Не реагирует.

За пределами вагона пахнет дурно – смогом, какими-то выбросами, так сильно, что загазованный воздух столицы показался бы теперь сладким. Вот тебе и Сибирь, тайга, романтика. Дышать невозможно. Приходится возвращаться. Второе воздействие ногой оказывает нужный эффект. На краткое время наступает тишина. Поезд трогается. Полина засыпает.

* * *

Только там они опомнились, только там они почувствовали себя вне опасности и стали оглядывать друг друга и считать, сколько их тут собралось.

Просыпается рано. Небо еще только сереет. В купе никто не храпит, но тишиной и не пахнет. За окном тоскливо перекрикиваются локомотивы, будто собрались в стаю. Звуки огромных железных машин кажется живыми, громкими, содержащими в себе какой-то смысл. Вопрос или ответ. Знать бы их протяжный железнодорожный язык – вдруг бы подсказали они Полине что-нибудь.

Но звуки остаются только звуками – протяжными и тоскливыми.

* * *

Сюда, сквозь грязь и дождь, из дальней дали.

Сходит храпун. Недолго он их радовал. На прощанье стреляет у Поли сотку на опохмел. Отдает без раздумий и сожалений. Зато какое-то время будет тихо. Впрочем, проводница сказала им с соседкой, что вечером будет новый пассажир в купе. Подождем до вечера, посмотрим. Пока же смотрит в окно на то, как храпун на перроне жадно пьет пиво из банки. Термометр на болотного цвета вокзале показывает «плюс один». Суровая сибирская весна, однако. Пиво пить в такую погоду? Бр-р-р. Лучше в вагон-ресторан, чего-нибудь горяченького.

Суп и чай. И то, и другое так себе качеством, но горячие - этого не отнять. Допивает чай, задумчиво глядя, как за окном сливаются в одно сплошное, полосой – кусты-кусты-кусты. Потом - деревья-деревья-деревья. Затем - огоньки-огоньки-огоньки. Стемнело – а она и не заметила, как.

* * *

Если бы нашёлся добрый человек, который взял бы на себя труд проследить движение сибирской почты от Перми хотя бы до Иркутска и записал свои впечатления, то получилась бы повесть, которая могла бы вызвать у читателей слёзы.

На станции их купе пополняется не одним пассажиром, а сразу двумя. Но они даже не земляки – он едет в деловую командировку, она – домой, погостив у дочери. Устраиваются шумно. Он на верхнюю, она на нижнюю, раскладывают вещи, достают припасы – у него бутерброды, у нее – домашние пироги, знакомятся, ругают погоду. Ритуал, который Полине уже стал привычен, и она без напряжения втягивается в него, выдавая очередную версию своей выдуманной биографии. Может быть, если выдавать себя за кого-то другого, в чьей жизни нет зеленоглазых всадников Апокалипсиса, можно от этого всадника избавиться. Обмануть. Скрыться.

* * *

Ведь желая избавиться от страдания они, напротив, устремляются к нему, а желая обрести счастье они, словно враги, в омрачении разрушают его.

Одним из новых пассажиров оказывается любопытный тип. Он любопытен до Полины и вообще, сам по себе. Угощает в ресторане коньяком, рассказывает о себе. Главный инженер прииска, серьезный человек, не женат, бурят. Все, кроме бурята – знакомо. Видали мы вас таких – серьезных и неженатых, до первых двух полосок.   И папаша у нас из таких же инженеров. Но она все это не проговаривает, пьет коньяк, смеется приглашениям составить и скрасить. Плавали, знаем, по столичной мерке и фарватеру. Но поиграть и попить коньяк – отчего же нет? Даже позволяет прижать себя в тамбуре и слюнявый поцелуй в шею. Может, это поможет? Не помогает, лишь отвращение. Спать к себе на верхнюю полку под недовольное инженерное сопение.

Идите вы к черту.

Взбивает подушку под головой, прислушивается к звуку хода поезда. Перестук колес сменился гулом – колеса не стучат, а гудят – на одной, сплошной, немного тревожной ноте. Это, как ей объяснил новый инженерный поклонник – бесстыковые рельсы, бархатный путь. Бархатный путь, гладкая, мягкая дорога. Легкие пути ведут к трудным последствиям – это Полина уяснила точно.

* * *

Для меня, как музыкой, снова мир наполнится…

Утром рельсы снова не гудят – стучат. Отверженный бурят демонстративно развлекает двух других дам, а Полина решает развлечь себя чтением. Вторая книга так же куплена в киоске печатной продукции на последних секундах стоянки и так же  не глядя. После завтрака, уже на своем месте, устроившись на полке, Поля разглядывает свое приобретение и удивленно хмыкает. Тут без чаек. И вообще - самое то читать под стук колес про Анну Каренину. И она читает, увлекается, так, что опомнилась только ближе к вечеру – от голода. С книжкой подмышкой сбегает в вагон-ресторан, чтобы там есть, не отрываясь от чтения. Умеет же граф. Жжёт. Глаголом и прочими прилагательными.

* * *

Во глубине сибирских руд…

«Каренина» поглотила Полю целиком. Под стук колес или под стук сердца – но что-то попадает в точнейший резонанс с историей Анны Аркадьевны, и даже зная финал, страницы проглатываются. К Полине  на верхнюю полку заглядывает главный инженер, предлагает мировую и коньяк. Отмахивается. Какой коньяк, тут развязка. На длинной остановке заставляет себя оторваться и выбежать перекурить. Железнодорожный шум вдруг становится тревожным, линия рельс – эшафотом, поезда  - палачами, а вся  история – глубоко личной. Затягиваясь, пристально глядит на матово блестящие в лучах вечернего солнца рельсы. До каких же глубин отчаяния нужно дойти, что вот так… Но и ее, Полину, от безысходности тоже потянуло сюда, к рельсам, на поезда. Пока – на. Тряхнув головой, Поля спешно возвращается в вагон.

* * *

И гордый внук славян, и финн, и ныне дикий тунгус, и друг степей калмык.

За окнами темнеет. Финал наступил. Никто ее не видит, и Полина тихонько утирает слезы и еще тише шмыгает носом. Ну, граф, ну за что же вы так…

А эти, тоже хороши. Сволочи. Что Вронский, что Облонский. И Ракитянский гад – с ними за компанию. Потому что «-ский». Но почему-то жаль Каренина. Наверное, потому что не «-ский». И ДарьСанну – просто так, тоже за компанию.

А колеса все стучат и стучат. Их звук и тревожит, и умиротворяет. И почему-то не дает покоя мысль, что этот звук был последним, что слышала несчастная Анна Каренина.

* * *

Если страшно от сильного пожара, то надобно бежать туда и работать, и вовсе не будет страшно.

Приобщение к классике вводит Полю в состояние глубокой задумчивости. И заодно перезагружает голову. И впервые за весь путь захотелось слушать музыку. Долго искала в сумочке маленькие капельки-наушники, и потом так же долго лежала без сна под голос Адель. Он сменил в ее ушах многодневный голос колес: то гул, то стук. И словно путешествие окончилось, и Полина спрашивает себя: «Удалось ли? Достигнут ли результат?». И на честно заданный вопрос отвечает себе тоже честно. И от этого ответа всхлипнуть хочется и ткнуться носом в подушку.

Ни черта не помогли ей российские железные дороги. Уже виден конец пути, сквозь темноту поезд летит по забайкальской степи, неотвратимо неся Полину к концу путешествия, к берегу океана. А ее собственный океан безысходности – с ней. Что же ты творишь, всадник пятый проклятый? Велика Россия-матушка, а деваться от тебя – некуда.

В голос француженки вторгаются пересвисты тепловозов, и Поля, сняв наушники и смахнув мелкую влагу с глаз, выглядывает в окно. Бесконечными суставчатыми червями толпятся за вагонным стеклом составы. Тут и цистерны, и странной трапециевидной формы вагоны яркого зеленого цвета, и платформы, накрытые огромными кусками брезента, под которым угадываются силуэты каких-то огромных машин – тракторов а, может быть, и танков. Это какая-то крупная узловая станция – их они проезжали несколько.  Кажется, поездов здесь сотни, если не тысячи. Их пункты назначения -  во всех направлениях, и в этом скоплении, кажется, легко затеряться. Но не тут-то было. Не от господина Ракитянского.

Надо искать другой выход. Как от тебя избавиться? Как тебя разлюбить?

* * *

Чем длиннее тупик, тем он более похож на дорогу.

Утро начинается суетой и шумом. Кто-то проспал и спешно собирается – сквозь сон Поле не интересно – кто. Но проклинает от души сквозь дрему. В купе откуда-то тянет свежим рассветным воздухом. Тревожным, словно продолжение вчерашних мыслей. Не смогла? Не справилась? Не получилось?

Поднимает сонную голову с подушки и, прищурившись, выглядывает в окно. Встречается взглядом с грустными глазами коровы, вышедшей к железнодорожным путям. Корова наклоняет рогатую голову и начинает жевать чахлые ростки первой травы.

Да, точно. Кофе. Хочу кофе.

* * *

В грустный мотив разлуки что-то еще вплетается, будто

Пуля в аккордеоне катится по ладам

Потребность в кофе удовлетворена. И Полина вдруг понимает, как соскучилась по вкусу хорошего кофе. По городскому смогу. По виду с высоты птичьего полета из окна. Сейчас за окном очередная станция в бескрайней забайкальской степи. Сколько их уже было? Сколько их еще будет? Изменится что-нибудь к следующей станции? А к следующей? Похоже, что нет. Надо возвращаться. Дотерпеть бы теперь до конечной станции.

* * *

Старинное русское слово, означавшее удачу, везение, счастье, прибыток, барыш, поживу.

А к следующей станции ситуация меняется. Правда, только в  рамках их купе, но ощутимо.  Появляется новый пассажир -  и какой!

Возвращается из отпуска у родителей моряк. Все как полагается: тельняшка на крепких плечах и полный сундук моряцких баек. Рот у него закрывается только на то, чтобы прожевать или сглотнуть, поесть или выпить. Полина бы уже давно устала от такого непрекращающегося общения, но сейчас, когда исход путешествия близок,  желаемый результат не достигнут, и тоска подкатывает неостановимо, неотвратимо  – разговорчивый морячок спасение. Так она его и воспринимает, и слушает, и охает, и всплескивает руками.

- Шли мы как-то по Лаперузу…

- А там огромные медузы?

Он хохочет громко, толкает плечом в тельняшке ее, обтянутое спортивным костюмом.

- Соображаешь! Нет, там другое, сестричка, - тельняшка обнимает розовый спортивный костюм.  – Сейчас расскажу, как дело было…

Говори, рассказывай.

Доставай, показывай.

Впрочем, второе не тебе. Ай, вот опять! Да чтоб тебя!

* * *

Эх, жизнь моя – жестянка! Да ну ее в болото!

Все-таки пришлось сделать перерыв в морском вещании – уши уже дымились. Сбежала в вагон-ресторан, рассказчик остался в купе угощаться собранной в дорогу родителями снедью.

С разносолами в их передвижной кухне не слишком богато. Видела бы Зося – упала бы в обморок. Ни авокадо, ни киноа, ни миндального молока. Зося бы в целом образ жизни, который вела Полина в последнюю неделю, категорически не одобрила. Поля хихикнула, представив, как стоит в планке в вагонном коридоре, и люди перешагивают через нее. Да кому он нужен, этот пресс идеальный? Накачала себе кубики и косые. И попу наприседала. Что, помогло ей это? Как-то похоже что и не очень. Без малейших угрызений берет булочку и капучино. За окном степи сменил густой высокий лес. Амурская тайга – это ей уже сообщает моряк, успевший, судя по общему виду и блеску в глазах, соскучиться за полчаса по Полиному обществу. Ну а раз так – продолжаем разговор. Что там в Баб-эль-Мандебском проливе?..

* * *

Я стою на белой горе и гляжу в синеющую даль пройденных дорог.

- Слышь, сестричка!

А ведь Полина уже спала. Уже почти. Ну, моряк, с печки бряк! Сейчас будешь с полки!

- Чего тебе?

- А у меня во Владивостоке еще два дня отпуска будет. Давай замутим?

В этом путешествии неизменного много. Стук колес. Вкус еды в вагоне-ресторане. Ее непреходящая тоска по пятому всаднику. И популярность среди мужского населения одного конкретного купе. Предложения сыплются как из рога изобилия – Багринский бы обзавидовался.

- Что, в каждом порту тебя должна ждать девушка?

- Ага, - хохотнул морячок и тут же принизил голос. – Традиция, понимаешь?

- Понимаю,  - кивнула Поля. – Москва – порт пяти морей. Приезжай – приласкаю.

- Вот все вы, московские девки, такие! – просопел обиженно парень в тельняшке. – Кобенистые!

- Русалку себе поймай, - зевнула Полина, отворачиваясь лицом к стене.

Разбудил, зараза полосатая. А в окно светила полная круглая луна. Хоть вой на нее.

* * *

В тишине звучат сильнее

Отдаленные шаги.

Ты ль смыкаешь, пламенея,

Бесконечные круги?

Их купе стало теперь благодатной почвой для сочинения анекдотов. К моряку, который начинал половину фраз со слов «Женщина, ну шоб вашу мать», присоединилась хрестоматийного вида дама иудейской национальности. Впрочем, неудивительно, наверное – ведь поезд сейчас проезжает по территории Еврейской автономной области. Удивительно другое – как слуга Посейдона и дочь сынов Израилевых нашли друг друга. С тишиной придется распрощаться до конца путешествия, надо так полагать. Полине даже в какой-то момент показалось, что эти двое подерутся. Но вместо этого был преломлен каравай и распит коньяк. Поля сбегает от них на перрон и стреляет там сигарету у погруженного в собственные мысли полноватого парня с длинным хвостом  пегих волос. Кажется, он тоже едет из самой Москвы – или откуда-то из европейской части, потому что видит его Полина уже не в первый раз. Сейчас, куря и глядя на своего почти земляка, она осознает, какое расстояние преодолено их железной махиной. Сколько пройдено километров – равнин, степей, тайги. Как далеко она от своей привычной среды обитания. И ради чего все? Бессмысленно все. Но на грустных мыслях сосредоточиться возможности нет. Купе встречает ее взрывом хохота и острым запахом пота. В Сибирь пришла весна, на столе красуется какая-то дурманяще пахнущая выпечка.

Зося ее убьет.

Зося далеко.

* * *

Он будет ездить по тайге на своих Жигулях и проверять, выполняют ли макаки квартальный план.

Меньше суток осталось в пути. Полина достает из сумочки блокнот и медленно выводит.

Полина Чешко любит Ростислава Ракитянского.

Чего не хватает? Частицы «не»?

Нет там «не».

Какой знак в конце поставим?

Вопросительный?

Восклицательный!

Что привезти тебе, любимый, с самого Дальнего Востока? Любовь моя тебе не нужна, что тогда? Икры красной? Ею бойко торгуют за окном. Спиртного местного? Магнитик? Вот чего точно не могу привести – так это иллюзий. Было их мало, да и те по дороге растеряла.

Старательно, круглым почерком отличницы Лина выписывает в блокноте:

Славка, я тебя люблю. Твоя П.

И хорошо, что она в вагоне-ресторане сейчас. Слезы удержать удается. А то еще подумают, что над пересоленным бульоном рыдает.

* * *

Я пережил и многое и многих,

И многому изведал цену я.

Теперь влачусь один в пределах строгих

Известного размера бытия.

От своих активных попутчиков она при первой же возможности сбегает на перрон. Компанию ей там составляет памятник – что редкость для привокзальных территорий. Мужик на постаменте похож то ли на Горького, то ли на Чехова – с усами. Заметив ее интерес, местный бомжеватого вида дяденька любезно предлагает рассказать историю бюста. Полина вежливо отказывается, стоянка короткая и уже надо бежать. Повинуясь минутному импульсу, вкладывает в ладонь несостоявшегося экскурсовода купюру и убегает к поезду, провожаемая спешно выкрикиваемыми фактами биографии усатого.

Это не благотворительность. И даже не попытка избавиться от магии пятого всадника – уже провалившаяся. Ей вдруг хочется успеть набрать в себя этой другой жизни, чтобы было что вспоминать, когда вернется и…

А кто его знает, что там за «И»? Полная «И краткая»!

* * *

Придавать материи форму, совершенствовать человеческую природу и давать возможность свету проникать во тьму.

Пора подводить итоги. Последняя ночь в поезде. Время вынести окончательный вердикт. Решение суда.

Виновна.

Не смогла.

А ведь могла бы. И что вам не хватало для счастья, дражайшая ПолинЛексевна? Ваше последнее слово.

- Хорош собой избранник?

- Да не налюбоваться - как хорош.

- В постели не скучно с ним?

- Да  ни с кем так сладко не было!

- Глупый?

- Не смешите меня.

- Жадный?

- Не замечен.

- Так чего же тебе надобно, адвокат Чешко?!

- Сердце его.

А вот с этим сложно. В одностороннем порядке  сердцем рисковать страшно. Так ведь можно и вовсе без оного остаться. А без сердца человек, как известно, не может. Даже если он адвокат.

Отстукивают последние перегоны колеса.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Серд-це. Серд-це. Серд-це.

Где-то оно так же стучит. Сердце, до которого Полина никогда не сможет достучаться.

И почему она не может довольствоваться тем, что есть? Почему надо обязательно все? Можно же синичку подержать в руке, зачем ловить в бездонном небе журавля?

Да только пока ты эту синичку держишь, птичка эта невеличка сердце тебе все выклюет – оглянуться не успеешь.

Господи, страсти какие, почти древнегреческие. Спать. Утром ее ждет финал путешествия. И конец надеждам.

* * *

В одном лесу двух тигров не бывает.

Бессонница вам вместо спать. За окном пустой ночной перрон, но небо уже неуловимо, но точно не ночное. Ночи летом короткие, и эта  -  не исключение. Скоро начнет светать. Это последняя остановка перед финалом или будут еще?

Попрощаться сейчас с последней промежуточной станцией. Потом будет не до прощаний. Потом надо будет думать, как выживать дальше.

Поезд мягко трогается и начинает набирать ход. Необъяснимо подкатывают под горло слезы. Она будет скучать по этому звуку – стуку вагонных колес. В этом звуке была надежда. Отсвет ее, отзвук, отстук.  Теперь придется жить без нее, без надежды.

Есть у Полины план «Б»? Запасной аэродром? Да, точно. Обратно – самолетом.

* * *

Уходим, уходим, уходим, наступят времена почище.

На перроне торгуют соленой рыбой, пахнущей остро и тревожно в рассветном воздухе. Воздух пахнет чем-то еще, чему Полина не может подобрать названия. Она вглядывается, вслушивается, внюхивается в этот город. Он совсем не похож ни на что, виденное ранее - резкий, шумный. Москва – тоже не пасторальная идиллия, но это этот город кажется каким-то даже инопланетным.

Что же, пора идти знакомиться с инопланетянами.

Она провела во Владивостоке сутки.

Прогулялась по набережной, видела медуз и слышала, как кричат чайки. Если услышать такой звук в порыве страсти, то ягоды будут, да. Впрочем, чем там у автора «Ягод страсти» дело кончилось, она так и узнала – руки не дошли.  За всю дорогу только графу Толстому удалось надолго завоевать Полино внимание.

На одной из центральных улиц, повинуясь смутному импульсу, зашла в тату-салон. Сказала, что хочет наколоть букву «Р» и сердечко.

- Любимый человек?

- Бывший.

Они переглянулись с тату-мастером и Поля, осознав всю абсурдность ситуации, расхохоталась, и мастер с ней за компанию. Но кофе ее угостили. Вот в чем еще отличие. Открытые здесь люди, чуть грубоватые, бесстрашные и открытые. Как чайки над морем.

Но ей надо назад, в свой серпентарий.

В аэропорт.

Впервые за долгое время достает наушники.

Вот и настало время скитаний

Стюардесса изображает свою дежурную пантомиму.

Время сказать: потерпи, не спеши

Капитан произносит дежурные фразы.

Время молчать, пока нас не застали

Рев двигателей слышно даже сквозь наушники.

Время бежать в одиночку от стужи

Щелкнуть замком ремня безопасности.

Время понять, что ты больше не нужен

Кресло в вертикальное положение.

Время сказать: не держу, отпускаю

Шторка на иллюминаторе поднята.

Сердце в кулак, а ладонь разжимаю

Покатили.

Заседание восьмое. Вызываются свидетели ответчика.

- Лина, ну далось тебе это окно? Я бы сама помыла потом.

- Люблю мыть окна, - Поля водрузила ведро на подоконник.

- Давно ли? – усмехнулась мать. – Что-то не припоминаю раньше за тобой такого хозяйственного рвения.

- Десять минут трудов – и результат сразу виден, - Полина отжала тряпку. – При моей работе  - большая редкость.

- Ну, мой, раз хочется, - улыбнулась мама. – А я пойду стол разбирать.

Полина мыла окно и даже напевала себе что-то под нос. Настроение впервые за долгое время стало… безмятежным. Родительский дом – это такое удивительное место, магия которого с годами становится лишь сильнее. И сейчас именно здесь Поля почувствовала то, что искала так долго – спокойствие. И не  думала она сейчас ни о своих безответных чувствах, ни об их объекте, ни о том, как жить дальше. Сейчас – окно, потом помочь матери накрыть на стол, потом – посидеть за этим столом вместе с мамой и ее гостями, отмечая тридцатипятилетие трудовой деятельности учителя химии Чешко Ларисы Анатольевны. Поздравить ее придут коллеги и подруги: Раиса Сергеевна – учитель физкультуры и  Галина Михайловна, учитель физики и завуч в одном лице. Такой вот женской тесной милой компанией проведут этот вечер. А завтра… Завтра видно будет. Будет день – будет и пища.

Свет разбивался в чистом стекле сотнями искорок, в нем же отражалась и сама Полина. Знакомый с детства двор казался теперь до невозможности ярким, а идущий по двору человек…

… похожим на Ракитянского.

Полина резко распахнула окно. Этаж первый, подходящая фигура была видна отчетливо. Спокойная уверенная походка, джинсы, ладно сидящие на бедрах, тонкий серый лонгслив, авиаторы на пол-лица. Руки в карманах брюк.

Нет, просто похож.

Нет, не просто похож.

Неспешно и неумолимо к ней приближался пятый всадник Апокалипсиса. Ростислав, мать его, Игоревич Ракитянский.

Тряпка из Полиных рук с отвратительным хлюпающим звуком шлепнулось на асфальт под окном.

Слава внимательно проследил за ее траекторией и местом падения. А потом снова поднял голову. Полина ухватилась за раму. Сейчас за тряпкой последует и она.

- Привет. Гулять выйдешь?

За раму она схватилась предусмотрительно. Ибо более нелепого вопроса трудно было ожидать.

- И мячик вынести?

- Можно без мячика, - он задрал очки на лоб. Подстригся совсем коротко, надо же. Вслух не говорилось ничего. Мысли куда-то делись все, и она просто молча смотрела. Одна только мысль вернулась.

Как же я по тебе соскучилась…

Слава еще какое-то время так же молча смотрел на нее, а потом вернул очки на место и двинулся к двери подъезда. И через пару секунд подал голос дверной звонок.

- Кто бы это мог быть? – выглянула из зала удивленная мать. – Рано еще гостям, вроде бы?

Поле захотелось закричать: «Не открывай! Пожалуйста, не открывай!». Но вместо этого она тяжело, по-старчески сползла с подоконника.

- Добрый день, а Полина гулять выйдет? – раздался из прихожей предельно корректный и вежливый голос Ракитянского. Просто пай-мальчик. Поля даже на секунду зажала уши и зажмурила глаза. По-детски, но хоть ненадолго  представить, что этот абсурд происходит не с ней.

- Добрый день, - судя по голосу, маме удавалось не выказывать сильного удивления. Тридцать пять лет в школе – это вам не шутки, Ростислав Игоревич! – Я сейчас ее позову. Лина! – это мама уже выглянула на кухню. – К тебе там мальчик пришел.

Мальчик. Великолепно просто. Детина метр девяносто, наглая, с превосходно подвешенным языком,  который перетрахал половину  мало-мальски привлекательных дам столицы - мальчик.

А кто скажет, что это девочка, тот пусть первый бросит в меня камень.

Бросайте уже камни, да.

И Полина поплелась к входной двери. Если выяснять отношения с Ракитянском, то не дома. Где угодно, но не в присутствии матери. Зачем портить ей праздник?

Старательно не глядя на Ростислава, привычно сдернула с полки сумочку, вытащили ноги из тапочек, сунула их в кроссовки и буркнула.

- Пошли… мальчик.

- Лина, хлеба купи по дороге, - нагнало ее уже за порогом.

* * *

Только выйдя на улицу, Полина полностью  осознала весь масштаб бедствия. Весь ужас ситуации. Только посмотрев на свое отражение в невозмутимых зеркальных авиаторах.

Две недели она плевала на свою внешность, и внешность сейчас ее за это мстила. Ни пилингов, ни скрабов, умывалась как попало, питалась чем придется, Зося осталась в Москве. Кожные поры наверняка расширены и забиты, голова забыла, что такое укладка, руки – что такое маникюр, тело – что такое планка и румынская тяга. На боках  осело, наверное, уже килограмм пять, которые уютно себя чувствуют в спортивном костюме, пережившем путешествие до Владивостока. И удобные кроссовки на ногах. За хлебом сходить – в самый раз. А когда рядом возвышаются сто девяносто сантиметров совершенства в дизайнерских джинсах на упругой заднице – впору вешаться. За хорошие шпильки Поля сейчас бы продала душу. Высокий мордовский стиль – спортивный костюм, шпильки и бордовая «фурла».

Они шли молча. Правая рука господина Ракитянского небрежно устроена в кармане джинсов, левая – свободно висит вдоль тела, и он иногда касается ею. Полине кажется, что рука эта в любой момент готова схватить ее за шиворот. Или влепить подзатыльник. Она слишком хорошо знала Славу. И эта его спокойная молчаливость – даже не настораживала, нет. Пугала – вот правильное слово.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

И что тебе не сидится в аду, пятый всадник?

В молчании они дошли до сквера, и там терпение Полины кончилось.

- Сядем? – и сама первая шлепнулась на скамейку. Ростислав смотрела на нее сверху вниз. Ее отражение в его очках было совсем крошечным и кривым.

- Да сядь же ты, ради бога!

Он аккуратно снял очки, повесил их на ворот джемпера и аккуратно же устроился рядом. Вытянув свои длинные ноги поперек дорожки. Но когда это Ростислава Игоревича волновали такие мелочи, как комфорт других?

- Ну и что у нас случилось? – соизволил начать разговор Ракитянский.

- У нас? – регулятор «невозмутимость/крутость» вывернут на максимум.

- Зачем ты уехала? – он не сбавлял методичности вопросов.

- Захотела, - деланно беспечно пожала плечами Полина. – И потом, почему я должна  перед тобой отчитываться?

Он медленно повернул голову в ее сторону. Выражение серо-зеленых – ближе к зеленым почему-то – глаз ей совершенно не понравилось.

- У нас же этот… - он наморщил лоб.  И произнес нарочито раздельно, по слогам:  - ро-ман. Не считаешь, что люди, у которых ро-ман, имеют друг перед другом некоторые взаимные обязательства?

- Таки у вас и договор на руках имеется?

Он вздохнул, и от этого вздоха Поля покрылась мурашками. Потому что теплый воздух его вздоха долетел до шеи. Потому что красиво поднялись и опали мужские ключицы в вырезе джемпера. Потому что поняла – сейчас ей вломят. Тихим спокойным размеренным голосом.

- Давай, мы поступим так, ПолинЛексевна. Если я тебя чем-то обидел – скажи. Если что-то не то сделал или ляпнул – скажи. Если тебе кто-то что-то про меня наплел  - скажи. Я пока не научился читать мысли, тем более – на расстоянии. Давай поговорим. Как два взрослых умных адекватных человека.

Каждое из этих слов вбивало гвоздь в гроб Полиной надежды хоть как-то отбиться от него. Нет, ничего у нее не выйдет. Это процесс она проиграет – Ракитянский будет методично и спокойно вытягивать из нее все. Капля за каплей, жилу за жилой. Стоит ли тогда длить агонию? Лучше сразу признать вину и надеяться на снисхождение суда.

- Ладно. Слушай. Дело в том, что я… что у меня… в общем, со мной случилась ужасная вещь. Просто ужасная.

- Какая? – он переспросил быстро. И так же быстро ее руки коснулись теплые пальцы. И от этого Полине захотелось срочно сбежать куда-то далеко, хоть на край света, еще дальше, чем самый Дальний Восток. Сбежать от выражения искренней тревоги в серо-зеленых – теперь больше серых – глазах. От этого жеста участия. Ведь он же  хороший человек. Не идеальный, но хороший, нормальный. Даже прекрасный, наверное. Сам по себе. И все проблемы между ними - ее. От нее. Из-за нее. И пора за это получать.

- А случилось со мной то, что я в тебя влюбилась.

Он несколько раз моргнул. Убрал руку и потер ею лоб. Нахмурился.

- Это такая ужасная вещь – влюбиться в меня?

-  Если чувство невзаимно - очень.

Несмотря на всю абсурдность ситуации и диалога горечь в собственном голосе была неожиданно настоящей. Господи, только унижения не хватало. Когда ничего уже не осталось, можно мне сохранить хотя бы гордость?

- И кто решил, что это невзаимно? – снова вернулся ровный, почти официальный тон.

- Я тебя люблю. А ты меня?

Она шагнула в пропасть и летит. И пока он молчит – полет продолжается.

- Я… - Слава кашлянул и отвел взгляд. – Я пока не готов это обсуждать.

- Тут нечего обсуждать, - оказывается, разбившись, можно все равно говорить. Адвокатам, видимо, речевой аппарат отказывает в последнюю очередь. Даже после констатации остановки сердца и мозга.

- Есть что! – сердито ответил Ростислав. – Если бы ты поговорила со мной раньше, мы бы не оказались в этой нелепой ситуации.

Нелепая ситуация. Моя любовь – это нелепая ситуация. Господи, если нельзя спасти гордость, то хотя бы не заплакать – позволь.

Выдохнула.

- В этой нелепой ситуации мы бы оказались неизбежно. Давай всесторонне оценим, что мы имеем. Как два взрослых умных и адекватных человека. Тебя устраивают наши отношения – секс время от времени, совместные выходы время от времени, игривые сообщения в вацапчике, так?

- Что в них плохого?! И если ты считаешь, что мы редко встречаемся – так это из-за тебя! Ты вечно занята!

- Не в этом дело…  - усталость взялась и вдруг придавила плечи, принуждая ссутулиться. Усилием воли Полина заставила себя выпрямиться. – Мы просто хотим разного от отношений.

- О, мы добрались до сути? – ухмыльнулся Ракитянский. – Наконец-то. И чего хочешь ты?

- Замуж.

Помирать – так с музыкой. И чтобы насладиться выражением нешуточного удивления на лице Ростислава. Ему идет.  На человека похож.

- Замуж? – недоверчиво переспросил он.

- Ага, - кивнула Полина. – И детей, - добавила мстительно. – Двое. Мальчик и девочка. А потом еще двое. Девочка и мальчик. Как у Коровкиных.

Он сверлил ее мрачным взглядом. Полей овладело чувство какого-то всепоглощающего пофигизма. Все, все полетело в тартарары. Спасать нечего, пусть все рушится, горит, тонет. Она устала, смертельно устала.

- Ты специально бесишь меня, да?

- Да. Да! Да!!! – она вскочила на ноги. – Делать мне больше нечего, как СПЕЦИАЛЬНО бесить тебя. Вот смотри, - Поля в одно стремительное движение выдернула из сумочки паспорт и раскрыла его. – Мое самое большое, заветное  желание – чтобы там была написана фамилия «Ракитянская». Не можешь мне этого предложить – пошел вон!

От ее вопля шарахнулась подошедшая было к ним с целью обнюхать ноги мелкая собачка. А Ростислав Игоревич ошалевшим взглядом уставился в протянутый ему гербовый документ. Нахмурил брови и вдруг быстро забрал его из рук Поли. Поднес почти к носу, потом перевел взгляд на Полину. Запрокинул голову и разразился приступом громкого раскатистого, почти взахлеб, хохота.

Вот че-е-е-рт…

* * *

Ракитянский хохотал долго, с чувством, до слез, почти до икоты. Все это время Поля пыталась отобрать у него паспорт. Безрезультатно. Он просто поднял руку вверх. Она барабанила по его груди – но он лишь хохотал громче, почти подвывая нечленораздельными слогами. Она даже вскочила на скамейку, чтобы дотянуться до паспорта, но и эта попытка не увенчалась успехом. Зато она увидела пару проходивших мимо женщин, которые во все глаза смотрели на них. А может, это мамины знакомые?! Полина вдруг как будто со стороны увидела себя – жалкую, растрепанную, со скамейки пытающуюся добраться до рук великолепного в своем небрежном столичном глянце господина Ракитянского, давящегося от смеха.

Что она там просила? Чтобы до унижения дело не дошло? Чтобы не заплакать? Надо было просить о том, чтобы на ее признание в любви не ответили приступом хохота. Поля сползла вниз и села на скамейку. Ссутулилась. Все, приплыли окончательно.

Потонули.

Где-то сбоку шумно дышал носом Ракитянский. Потом выдохнул – тоже шумно. И произнес нараспев, смакуя:

- Капитоли-и-и-и-на…. Ой, я не могу-у-у…

Поле захотелось заткнуть уши, закрыть глазами и спрятаться под отсутствующее  - увы – одеяло.

Капитолина. Да, именно это имя значилось в паспорте. Именно так ее назвали – в честь бабушки. Имя это Поля ненавидела с того возраста, когда себя помнила. Ненавидела всего его формы – Капитолина, Капа, Капуля, Капуша, Кана, Толя, Тоня. Признавала только Лину. И в возрасте четырнадцати объявила себя Полиной и на иные имена не откликалась. Потом, уже в двадцать, она даже хотела вписать именно это имя в паспорт. Но незадолго до этого ушла из жизни бабушка, мама со слезами просила Полю оставить в паспорте именно это имя, и… И она сдалась. В паспорте значилась Капитолина, но всем  и всегда она представлялась Полиной. Это имя она считала своим. И вот теперь…

- О-о-ой… - выдохнул рядом Ракитянский. – Ну ты девушка с сюрпризами, факт.

Поля на это ничего не стала отвечать. Да и вообще возможность дальнейшего диалога ей казалось невозможной. О чем им теперь говорить?

Полину слегка толкнули в плечо.

- Держи.

Она забрала паспорт, машинально открыла его и замерла. Поперек ее фамилии красовалась перечеркивающая линия, а сверху…

… сверху небрежно, но разборчиво значилось…

РАКИТЯНСКАЯ

- Ты что натворил?.. – свистящим шепотом выговорила  Полина. Когда-то она уже говорила таким голосом с ним. Кажется.

Ответить Ростислав Игоревич не успел. Потому что его начали бить. Руками, паспортом, сумочкой и снова руками. Значительного урона это господину Ракитянскому не наносило, поэтому он стоически терпел. А спустя пять минут перехватил тонкие женские запястья и сказал:

- Хватит.

- Ты. Мне. Паспорт. Испортил!

- Там теперь ровно так, как ты и хотела.

В ответ Ростислав Игоревич получил паспортом по лбу, по губам и еще минуту терпел покушения на личную неприкосновенность. После чего не ограничился запястьями, а сгреб девушку целиком. Это возымело необходимый ему эффект. Она затихла.

Я утонула. Я труп. Я неопознанный труп без документов. Изольда Кшиштопоповжецкая. Так можно вписать в и без того уже испорченный и недействительный паспорт. Хуже не будет.

Слава разжал объятья, но тут же взял Полину за руку.

- Пошли. Нам еще хлеба надо купить.

Нам? Нет никакого «нам». Но спорить не стала. У трупов нет права голоса.

Хлебом дело не ограничилось. Ракитянский купил торт, бутылку вина и букет цветов. Ну просто хоть сейчас свататься. Полина поперхнулась и закашлялась – такое ощущение, своими мыслями. А от покосившегося Ростислава демонстративно отвернулась. Так и дошли до дома – смотрящая в сторону Полина и весь увешанный атрибутами желанного гостя Ракитянский.

* * *

Дальнейший вечер запомнился Полине как одно нескончаемое… цирковое представление. Весело всем, кроме нее. И только она знает, что на арене – клоун. И все не взаправду.

Поля даже переодеваться не хотела, но мать на нее неожиданно шикнула и выставила вон с кухни, в спальню, для приведения себя в приличный вид. А на кухне царствовал Ростислав Игоревич. Сквозь закрытую дверь Полине было отлично слышно и его звучный голос с переливами интонаций, рассказывающий какую-то очередную байку из своего бесконечного адвокатского арсенала, и ахи, охи и смех мамы как реакцию на эти рассказы. На фразе «А можно, я фартучек повяжу?» Поля решительно тряхнула головой, прогоняя наваждение. Что она, представлений в исполнении господина Ракитянского не видел?  Разница только в том, что на этот раз – в фартучке, а не в зале суда.

Представление Ростислава Игоревича имело шумный успех у публики, коей набралось, помимо обитателей квартиры, еще двое человек. Публика оказалась благодарной, и Ракитянский старался на все деньги. Он подкладывал и подливал, расточал комплименты и сыпал интереснейшими историями и любопытнейшими фактами.

- Ой, Ростисла-а-а-ав, вы такой остроумный… - Раиса Сергеевна томно обмахивалась салфеткой.

- Вы знаете, выступления в зале суда весьма способствуют развитию навыка ведения застольных бесед, - Ракитянский элегантно разливал дамам по бокалам красное сухое. – Предлагаю выпить за присутствующих здесь дам!

Предложение возражений не получило.

А после второй бутылки вина случилось страшное: кто-то заикнулся про гитару. И цирк перерос в концерт.

Поля мрачно хрустела огурцом и гадала, откуда Ростиславу Игоревичу известен весь этот нафталиновый репертуар. А он этим репертуаром владел. А там, где не владел – блестяще импровизировал. Концерт прекратился в половине двенадцатого по просьбе соседей. И Ракитянский с гитарой в обнимку пошел провожать дам. Джентльмен чертов.

Спустя пять минут вернулся за недопитой бутылкой вина, еще спустя минуту за окном послышались женский смех и гитарные переборы.

- Ох, мадамы мои оторвутся сегодня по полной программе, - Лариса Анатольевна отдернула штору. «Снова замерло все до рассвета»,- затянул за окном грудной и немного нетрезвый женский голос. – Раиса, я смотрю, в раж вошла. Ой, и засыплют меня вопросами в понедельник.

Лариса Анатольевна обернулась и внимательно посмотрела на дочь. Лина заправила прядь за ухо.

Приводить себя в порядок и прихорашиваться она все же отказалась наотрез. Лишь сменила спортивный костюм на джинсы с футболкой да стянула волосы в хвост. И хватит. Без Полины есть кем любоваться.

- Давай убирать со стола, мам.

- Давай. Только сначала надо  решить, куда нам гостя спать положить.

- На скамейке у подъезда – не вариант? – Поля сдернула с крючка фартук, которым сегодня днем украшал себя Ростислав Игоревич.

- Так кто ж ему даст-то спать на скамейке? – усмехнулась Лариса Анатольевна. – Либо Галка, либо Райка тут же к себе приберут.

- Ты за кого переживаешь - за подруг или за Ростислава?

- Больше всего я  переживаю за тебя, девочка моя,  - вздохнула мать. – Ну так я матрас надувной достану, да? Но в спальне его класть некуда,  только в зале. Ну, или хочешь, я на диван лягу?

- Мама, перестань, - поморщилась Полина. – Клади матрас в зале и все. Скалку мне только выдай – на всякий случай.

- Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, - после паузы тихо проговорила Лариса Анатольевна.

- Совсем не знаю, - так же тихо ответила Поля.

Мама подошла и молча обняла дочь. А потом они принялись за уборку.

Вернуться Ростислав Игоревич изволили поздно,  хотя чего там провожать было:  одну до соседнего дома, другую до соседней улицы.  Но то затихающий, то вновь звонкий голос гитары слышался долго. Даже когда гитара стихла окончательно, еще около часа Ракитянского публика не отпускала. Хотя с него станется и чай пить ночью завалиться. И выпить этого чаю, черт его раздери!

Поля уже сходила в душ, намазала лицо и руки кремом. Хорошо бы пойти и лечь спать. И уснуть. В доме, где все храпят, главное – уснуть первым. Но вместо этого она стоит у окна, спрятавшись за шторой, и ждет.

Силуэт с гитарой за спиной вынырнул из темноты в свет фонаря неожиданно, и Поля неосознанно подалась назад, глубже за штору. И оттуда любовалась стройной мужской фигурой, из-за широкого плеча которой выглядывал гриф гитары. Фигура казалось пришедшей из прошлого века, годов эдак из 50-х. В голове даже стала упорно вертеться какая-то песня тех лет, но щелкнула собачка дверного замка, и Полина спешно юркнула на диван под одеяло.

Сообразительный Ракитянский быстро обнаружил в свете лампы из прихожей приготовленные ему постель и полотенце и удалился в ванную – плескаться. Плескался он долго и, судя по звукам – с удовольствием, потом бодро прошлепал босыми ногами по коридору, мелькнул в проеме широкоплечий силуэт и свет в квартире погас.

Все это время Поля лежала едва дыша и не шевелясь. Изо всех сил изображая спящую. Безрезультатно.

Скрипнул диван, ее ноги под одеялом коснулась мужская рука.

- Ракитянский, марш на матрас! – конспирация потеряла всякий смысл.

- Что, поцелуя на ночь не будет? – он продолжал гладить ее щиколотку.

Желание лягнуть стало почти нестерпимым. Поля поджала ноги под себя.

- Если не прекратишь, я выставлю тебя за дверь!

- На мне только трусы и полотенце.

- Полотенце заберу. А остальные твои вещи выкину в окно! – Поля старательно гнала от себя картину Славы в трусах, в полотенце и без оных.

- Понял, - вздохнул Ростислав. – Пошел на коврик.

Но этим, естественно, дело не ограничилось.

- Дай руку, - раздалось с пола спустя пару минут.

- Чего?!

- Руку мне дай, - повторил Ракитянский громче.

- Да не ори ты так, ради бога! – зашипела Поля. – Маму разбудишь! Зачем тебе моя рука?

- Надо.

Еще минута прошла в тишине.

- Или ты протягиваешь мне руку. Или я иду к тебе на диван.

Да чтоб тебя! Со вздохом Полина перевернулась на бок и опустила вниз руку. Где она тут же была схвачена в плен.

И началось истязание.

Сначала целовал. Все по очереди пальцы. Дышал на них. Что-то шептал в ладонь и туда же целовал. Терся слегка колючей щекой и носом о тыльную сторону и запястье.

Лизнул. Заурчал довольно и еще раз лизнул.

- Пер-р-р-сики…

- Слава, прекрати слизывать крем, - беспомощно простонала Поля и потянула руку на себя. Никто ей конечность, разумеется, не вернул. Наигравшись вдоволь, Ростислав Игоревич устроился на Полиной ладони шершавой щекой и мирно засопел. Но все попытки отнять «подушку» бдительно пресекал. Устав от борьбы за собственную руку, вскоре уснула и Полина.

Утром ее ладонь была уже под своей щекой. А с кухни доносились аромат маминых фирменных оладий и смех Ракитянского. Вот же неуемный! Пока он ничего не натворил и не наляпал, надо вставать и идти на кухню.

- Проснулась наша красавица, - мурлыкнул Слава. Поля одарила его мрачным взглядом – в зеркало она еще не смотрелась, но в красавицу не поверила сразу – и потянулась к банке с кофе. А Ростислав продолжал мурчать. – Оладьи очень вкусные. Меня Полечка такими угощала.

Банка чуть не выпала из Полиных рук. Если бы Ракитянский был человек – он бы уже дымился под ее испепеляющим взглядом. Но пятому всаднику – хоть бы хны. Только веселее стал.

- Вы уж простите, Ларочка Анатольевна… - Поля закатила глаза. Ларочка. Ее мать, учитель с тридцатипятилетним стажем – Ларочка! Но мама, похоже, ничего против такого обращения не имела, - что я Полину увожу. Но дела срочные, понимаете? Она невероятно ценный сотрудник, без Полечки – как без рук.

Мама, ну не верь ты этой лапше! Но мама верила. Или делала вид, что верила. Кивала, соглашалась, что Полина – умница и большая трудяга. А умница и большая трудяга хмуро пила кофе, попутно изобретая десять казней египетских для одного конкретного всадника апокалипсиса.

* * *

- Что это у тебя?

- Что из этого всего,  – Полина обернулась от раковины и обвела рукой кухню, - вызвало твой интерес?

- Вот здесь! – его пальцы легли на ее шею, и Поля зашипела от боли. Синяк оказался невероятно долгоиграющим, и хотя почти потерял в цвете, но при нажатии до сих пор был болезненным. – Это что… засос?!

- А на что это еще похоже? – Поля вернулась к посуде, но ее быстро развернули в исходное положение.

- Кто?!

- Ты его не знаешь, - она равнодушно пожала плечами.

- КТО?!

Сейчас и над локтем будет синяк, точно!

- Ракитянский, у тебя провалы в памяти? – Полина шлепнула его по пальцам, сжимавшим ее локоть. - Это же твои вульгарные привычки – стаскивать белье зубами и ставить засосы.

Растекшуюся по его лицу улыбку ей остро захотелось стереть. Вот хоть бы полотенцем. Или лучше  - скалкой. Но вместо этого она взялась придумывать одиннадцатую.

Двенадцатую и тринадцатую она сочиняла уже в машине. Потому что Ракитянский вел себя так, будто ничего важного не произошло. Вывалил на нее тонну сплетен и новостей из жизни столичной адвокатуры. Периодически подпевал радио. На «Женщина, я не танцую» Поля сочинила четырнадцатую.

Она перестала понимать хотя бы что-нибудь. Казалось, она не знает человека рядом. Или – что она перенеслась в какую-то параллельную вселенную, где тоже существуют два человека – Ростислав Ракитянский и Полина Чешко. Но у них как-то иначе сложилась жизнь, произошли другие события, развились иные взаимоотношения.

С кем вообще все это происходит? И что делает ОН?! Чем он руководствуется, какие у него мотивы, что думает, чувствует? Все произошедшее воспринималось отдельными фрагментами, из которых не складывалось даже подобия общей картины.

Ракитянский  приехал злой. Попытался выяснить отношения. Выслушал ее признание в любви. Испортил паспорт. Устроил маме и ее подругам незабываемый праздничный вечер. Облизал ее руку. Приревновал к самим собой поставленному засосу. И теперь везет ее обратно в Москву, предварительно уведомив, что деваться Полине все равно некуда – с недействительным паспортом ей не продадут билет ни на один вид транспорта до столицы. Это вообще один и тот же человек? Тот самый, с которым она месяц назад… два… три…

В какую игру ты играешь, пятый всадник? И понимаешь ли ты, что в игре вместо мяча или другого инвентаря – мое сердце?

* * *

В Москву они приехали поздним вечером, удачно разминувшись с самыми страшными пробками.

- К тебе или ко мне?

Дорога добавила свой вклад в ее общую усталость и разбитость. Пожалуй,  состояние Полины сейчас можно было назвать самой настоящей апатией. Все равно на все. И даже на то, что ее не любят. Ванна, чай, кровать. Или вино. Но ванна и кровать – точно.

- Я устала и хочу домой.

- Понял.

Заседание девятое. Слово предоставляется всем без разбору.

Щелкнула собачка замка в двери ванной. Что хочешь там, с той стороны двери,  то и делай, Ракитянский. А я – буду принимать ванну. С лавандовой пеной. А потом мыть голову, делать маску для волос и лица. В общем, совершать необходимые процедуры, чтобы  вернуться в привычный мир. Хотя бы попытаться вернуться. Где-то на дне ванной, полной ароматной лавандовой пены, найти безупречного столичного адвоката, умницу и красавицу Полину Чешко. Но на дне ванной нашлась только пробка для слива. Когда остатки воды, шумно и весело кружась, сбегали в него, ручка двери дернулась.

- Ты там не утопла?

Я, Изольда Кшиштопоповжецкая, утопла гораздо раньше.

- Не дождешься.

- Тогда дверь открой.

- Я ноги брею.

- Вот и отлично. И морду мне заодно побреешь.

Полина продолжила неспешно промокать тело полотенцем. Ручка двери еще раз дернулась, а потом замок вдруг щелкнул. Единственное, что она успела  - ойкнуть. И прикрыться полотенцем.

Нож, с помощью которого он открыл замок. Ростислав положил на лепесток раковины. И теперь, сложив руки на груди – голой, между прочим! спасибо, хоть штаны оставил  - смотрел на Полину. Смотрел так, что она срочно захотела – и тут же принялась исполнять это желание – попятиться. Пятилась она ровно до тех пор, пока не уперлась ягодицами в стиральную машину, которая бодро трудилась над вещами, брошенными в нее перед принятием Полиной ванны. Два его шага – и Полю на эту машину усадили, без усилий подхватив под пятую точку. Сопернику мы приучены смотреть в лицо, и голову она подняла.

Поцелуй.

Насмерть поцелуй, навылет.

Куда-то делось полотенце, его заменили мужские руки. Мужское тело. Мужская грудь прижалась к груди женской, и во влажном теплом воздухе ванной комнаты стало еще жарче. И еще влажнее. Негромко рокотала трудяга-машинка, громко стонала девушка и хрипло дышал мужчина. Поцелуи спускались все ниже, пройдя приоткрытые в жалобных стонах губы, запрокинутую натянутую шею, вздернутые вверх кнопками сосков груди, подрагивающий живот.

И он отстранился.

Вот оно, наконец-то. То, чего так ждал – добился. Она лежит перед ним, вся, вся в его власти. Мокрые пряди по лбу и плечам, румянец на щеках и груди,  распластанные в стороны ноги. Без всех своих чертовых игр и масок. Абсолютно голая, беззащитная и раскрытая. Полностью и целиком - его. Наконец-то.

Ну-с, приступим.

Втянул носом запах. Сладкая…

- Перр-р-рсик? – мурлыкнул он предвкушающе.

- Л-л-лаванда, - всхлипнула она обреченно.

- Тоже сойдет.

Не зря она его не пускала туда. Потому что теперь он взял все. Поля знала свое тело, знала, где ей приятно, а где нет.

Так вот - ни черта она не знала. Это он знал все. Губы его знали, пальцы. И язык. Он знал все о ее самых тайных местах. И о самых сокровенных желаниях. Знал так, словно инструкция  - точная и подробная – была написана у Поли на животе. И он эту инструкцию прочел, познал, слизал по пути, и теперь…

А теперь – теперь пора сдаваться окончательно и бесповоротно. Все, видишь, все, там, внутри, я подняла руки, я сдалась. Только делай так, делай, пожалуйста, не останавливайся, продолж…

- …Ай!

Полина взвизгнула. Тягучий, предоргазменный морок интимной бесстыднейшей ласки прервал… укус!

Слава ее укусил!

Полина попыталась подняться на локтях, ударилась затылком о кафель. Влажные ладони скользили по пластику, машина вздрогнула, начав слив.

- Это тебе за то, что удрала от меня.

Он поднял в голову, и они смотрели друг на друга. Попробуйте смотреть в глаза тому, чьи губы только что были у вас между ног. Попробуйте.

А потом попытайтесь хоть что-нибудь сказать. Желательное – умное. Или хотя бы связное.

- Что… - тяжело сглотнула пересохшим горлом. – Что ты делаешь?

- Занимаюсь с тобой любовью.

Любовью. Слово прозвучало. Но совсем не в том смысле.

- Но не так же…. – всхлипнула Поля.

- Как умею, - буркнул Слава. И вернулся к прерванному занятию.

Полина уже точно знала, что одним укусом дело не ограничится.

Но все равно взвизгнула. Второй раз пришелся симметрично – слева.

- А это тебе за то, что играла со мной в игры.

Она начала дрожать. Будет третий раз. Точно будет.

Губы прижались к самой середине. Именно туда… как в инструкции. Приоткрылись. Языком – сильно, влажно, по-хозяйски.

И зубы. Сжали ровно настолько, чтобы у нее остановилось дыхание, чтобы ни сил, ни воздуха на «Ай».

И – разжал. Отпустил. В звенящей тишине прозвучало низкое и хриплое:

- А это – знак ГОСТ.

А потом – нежный-нежный поцелуй, и снова – губы, язык, губы, язык, губы-язык. Пропасть чувственного наслаждения.

Машинка уходит на отжим.

Нарастающая вибрация под поясницей. Толчки языка. Хрип собственного дыхания.

Первый раз в жизни Полю рубануло после оргазма.

Первое, что увидела, когда открыла глаза – светильник в изголовье кровати. Матово блестящее лицо Славы. И как тянется к ней.

- Полька, умру сейчас…

Но не умер. А оказался внутри. Прижал к матрасу горячим тяжелым телом. Замер. Поерзал тихонько. И сделал первый обманчиво-вкрадчивый выпад.

- Знак ГОСТ точно по делу…

Способен шутить даже сейчас. Молодец. Только юмор – черный. Грешно смеяться над покойниками.

Она прошла все стадии унижения. Осталось одна, последняя – истерика. Глаза начали стремительно набухать слезами. Но на истерику – настоящую – сил уже не было. Все ушло туда, там, под вибрацию стиральной машины. И сейчас Полина лежала, глядя в потолок, чувствуя, как сбегают горячие капли на шею и даже в уши. И ощущая мощные ускоряющиеся толчки внутри.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

А потом они замерли.

- Ну что еще?! – вопрос прозвучал сквозь зубы и стоном. Поля повернула голову. Славка. Мокрый, лохматый, небритый. Любимый. Самый лучший. Невероятно жестокий.

- Это так… - слова приходилось проталкивать сквозь слезы. – Так… сложно? Нет, наверное, это просто невозможно, да?

- Не говори загадками! – это уже рыком.

- Меня… меня нельзя любить, да? – Поля всхлипнула. Кажется, истерика все-таки будет. – В промежности я совершенна, там можно знак ГОСТ ставить. А любить меня – нет, для этого я недостаточно хороша. Это же уже выше пояса. Это уже сердце.

- Ка-а-апа… - простонал он. – Я сейчас способен думать только об одном! А ты… ты добить меня решила? Вот именно в этот момент вести такие разговоры! Задавать эти вопросы! Я тут все это время без тебя… А ты… Думаешь, мне мало досталось?!

- Тебе  мало?! – и откуда только взялись силы на крик? -  А мне нормально?! Вывернуть перед человеком душу. Признаться в любви. А тебе в ответ в лицо смеются и паспорт портят!

Воздух кончился. Силы внезапно – тоже. Нашла же время и место  выяснять отношения – когда мужчина находится в тебе. К черту эту некрофилию. Отвернула лицо, уставилась невидящим взглядом в стену. Выдохнула.

- Ладно, все нормально. Я соберусь, - шмыгнула носом. -  Продолжай.

Сначала была тишина. Потом разъединение тел. Полина не стала поворачиваться на бок или прикрываться. Стыдиться уже нечего. Вообще нечего.

Послышался долгий вздох. А потом – нечто невообразимое.

- Прости, маленькая. Ох… - еще один долгий вздох. – Прости, пожалуйста. Так, погоди, я сейчас, - Поля почувствовала, как ее прикрыли простыней. - Внимание, сейчас будет каминг-аут века. – Изматывающая, мхатовская пауза. - Я, кажется, тебя люблю.

А у нее, кажется, галлюцинации.

- Кажется – крестись.

- Капа!

В следующую секунду ее снова… укусили! В плечо.

Поля подскочила. Слава сидел на кровати по-турецки, обмотавшись второй простыней.

Мокрый, лохматый, небритый. Любимый. Самый лучший. Невероятно…

- Я тебе не верю. Ты бы даже судью Терентьева не убедил, не то, что меня!

- Ладно, - он имел наглость снова сложить руки на груди. Кивнул сам себе. – Пришли мне повторную повестку в суд. Ты ничего не говорила. Я ничего не говорил. Начнем заново.

Непонятно как, но удалось пожать плечами. И не потерять при этом простынь.

- Валяй.

- Ой, что же я творю… - с особенно глубоким и драматическим вздохом Слава опустил руки. – Люблю тебя, Капитолина, душа моя. Люблю так, что в штанах и груди тесно.

Он опустил руки. Она опустила руки тоже. Черт с ней, с простыней. Утонуть в глазах. Теперь уже совершено безвозвратно.

- А замуж? – успела пискнуть перед тем, как он снова сгреб ее в свои объятья.

- Ох, что делается. А-а-а…. щекотно уткнувшись небритыми подбородком и щеками в изгиб женского плеча. – Прощай, жизнь холостая. И замуж, да.

На спину она упала абсолютно, безмерно, невозможно счастливая. Он, кстати, тоже – правда, не на спину, а на Полину.

* * *

В квартире умопомрачительно пахло чем-то свежепожаренным. Это ж во сколько встала хозяюшка Капитолина Алексеевна? Ростислав сладко, по-кошачьи потянулся, сбил ногам простынь, провел рукой по кровати. Хорошо они вчера тут поговорили. Качественно и продуктивно.

- По-о-о-ля!

- Завтрак на столе, полотенце, одноразовый станок и зубную щетку я тебе в ванной приготовила! – донеслось из-за арки кухонной зоны.

Так. Слава сел на кровати и потянулся за джинсами, натянул их на голое тело – искать трусы не стал. Не нравится ему этот демонстративно-бодрый тон. Фальшью от него несет. Полиной Чешко. А ему нужна его Капитолина.

На солнце пришлось хмуриться – оно бессовестно било прямо в лицо сквозь кухонное окно. А что у нас на кухне? На столе – горка оладий на блюде, тарелки, салфетки, столовые приборы. И хозяюшка ПолинЛексевна имеется. Ну так и есть. В руке бутылочка с кефиром.  Идеальные локоны, безупречная кожа, глаза слегка подкрашены. Розовая маечка и обтягивающие штанишки с  какими-то линиями и швами, которые так подчеркивали женские бедра и ягодицы, что…

… что Ракитянский тяжело сглотнул. И не в горе оладий на столе было дело. Так, и чего это мы так вырядились? Спортом будем заниматься? Угу, я даже знаю каким.

- Ты будешь чай или кофе? Кушай оладьи, пока теплые,  - она отошла к плите. Движение, которым заправлена за ухо прядь, выдало волнение. И сказало Славе все.

С этими играми в идеальность надо кончать. Раз и навсегда.

Поэтому до плиты Полина не дошла – ее дернули за руку, усадили на колени. И начали творить безобразие.

Взлохматил идеальные локоны, смял, а потом беспардонно задрал футболку. Под  плотно сидящие леггинсы засунуть ладонь не смог, ругнулся и поцеловал - прямо нечищеным ртом и небритым лицом. Целовал так долго и так обстоятельно, что Поля забыла про все. И не думала о том, как выглядит с задранной выше груди футболкой и растрепанными волосами. Его руки способны заменить все и заставить позабыть обо всем.

Оторвался. Провел костяшками пальцев по щеке. Одернул один край футболки на грудь, другую оставив обнаженной.

- Ну вот,  - выдохнул удовлетворенно. – Другое дело. На человека похожа. Завязывай с этими играми в идеальность, Поль. Я тебя не за это люблю.

У нее что-то замерло внутри. Замерло так, что не шевельнуться. А потом задрожало.

Не приснилось. Не послышалось. Не намечталось.

Правда.

- А за что? – спросила так тихо, что не расслышал, наверное.

- Понятия не имею… - расслышал. – Спроси меня о чем-нибудь попроще. За то, что ты – это ты. Капитолина моя любимая.

- Так и знала, что ты теперь так просто не забудешь мое настоящее имя, - она рассмеялась. А потом затихла и положила голову ему на плечо. И было в этом жесте столько доверия и нежности, что Славе тут же расхотелось шутить и дразнить. А захотелось сказать что-то. Чтобы выплеснуть тот ответный шар нежности, что рос и ширился в груди. Да только не учат таким словам в московской школе адвокатуры. Да и в мордовской тоже вряд ли.

- Слав… - она говорила по-прежнему тихо. – А ты вчера?..

Полина не договорила, но вопрос он услышал. Почувствовал. И ответил коротко.

- Да. Без. Не надел.

Думал - вздрогнет, отстранится, напряжется. И не стал всего это ждать. Прижал и обнял крепче.

- Не бойся. Залетим – родим.

Она лишь вздохнула глубоко. От облегчения, наверное. Но при этом вздохе ее грудь – только левая! – так к нему прижалась, что майку Слава тут же смел. Чтобы обниматься уже грудью к груди. Нежиться в переливающемся между ними облаке нежности и доверия. Таком  сладком, что скоро им это… не прискучило, нет. Но так уж они оба, видимо, устроены, что одной нежности им мало. Чего другого подавай.

Слава попытался еще раз всунуть ладонь под плотную эластичную ткань. Снова потерпел неудачу.

- Это не штаны. Это пояс верности какой-то! Зачем нацепила?!

- Тебя подразнить,  - она перегнулась, сняла с горки оладий верхний и залепила ему рот. А потом поцеловала прямо в масляные губы, вытерев затем свои о его плечо. Новые правила Полина Чешко усваивала быстро. Карие глаза предупреждающе сузились. – Спорим, ты не сможешь их стянуть зубами?

Серые глаза хищно блеснули. Вызов принят.

* * *

На следующий день он привез к ней три костюма в чехлах, пять коробок с обувью и пакет с рубашками, галстуками, бельем и носками.

- Почему у меня? – Поля уперла руки в бедра, предвкушая словесную дуэль.

- Поехали ко мне, - не моргнув глазом, ответил Ростислав, раздвигая дверцы шкафа. – Так я и думал – приличному адвокату костюм повесить некуда. – Обернулся к Полине. – Может, и правда, ко мне жить пойдем? У меня места побольше. Ненамного, но в шкафу – точно! Хотя… - он обернулся в сторону кровати. – С эти домом у меня связано столько приятных воспоминаний…

- У меня тоже! – она вдруг порывисто обняла его. – Сейчас, непорядочный адвокат освободит место порядочному адвокату.

Ракитянский ухмыльнулся и плюхнулся в кресло. Не женщина – мечта!

* * *

- Поля, ты ж моя красавица!

Полина вздрогнула. В зал она вошла, изо всех сил не давая себе втягивать голову в плечи, но внутренне готовая к нагоняю от Зоси. А вот к «красавице»… Нет, не готовилась.

- Привет, куколка! – щеки коснулась щека. – Куда пропала? Изменяла мне с другим тренером, признавайся? – Зося погрозила ей пальцем, а потом без предупреждения огладила ягодицы. – Где такую попу нагуляла, на каких тренажерах?

- Эмн… - профессиональный адвокат затруднилась с ответом. И решила рискнуть и сказать правду. – Вообще забила на спорт, Зось.

- Врешь! – оглаживание сменилось звонким шлепком. – Ты что-то с собой делала, я же вижу. А ну-ка, рассказывай – что?

- Да я… - Поля вздохнула. – Влюбилась просто. И замуж выхожу. Похоже.

- О-о-о… - Зося округлела ртом. – Ну я всегда это знала! Что нет лучшего фитнес-тренажера и мотиватора, чем правильный мужик! Судя по этому… - ладонь тренера снова придирчиво огладила Полину пятую точку. – Мужик тебе попался на редкость толковый. Так, ну-ка пойдем!

- Куда? – пискнула Полина.

- За ширмочку! Покажу тебе пару упражнений для органов малого таза. Он после этого у тебя с рук будет есть и в ЗАГС на руках понесет!

- Зосенька… - Поля споткнулась о штангу, увлекаемая неумолимой и неутомимой Зосей. – Может, сплит… прессик там… французский жим, а?

- За ширмочку, я сказала!

* * *

- У-ф-ф-ф… - он шумно и удовлетворенно выдохнул. – Знаешь, что я понял? Что я обожаю Коровкина.

- А я – Коровкину, - мурлыкнула Поля, прижимаясь к голому горячему мужскому телу.  – Назовем детей в их честь?

Славка вздрогнул всем этим своим горячим телом от смеха.

- Не настолько!

* * *

В общем, они просто стали жить вместе. Признание в любви и даже замуж – это все прекрасно, но жизнь взяла их обоих в оборот споро, и лавина дел накрыла с головой. У Славы несколько крупных процессов, из которых он выпал по счастью ненадолго, а у Полины вообще завал по всем фронтам – только держись.

Правда, Ракитянский реабилитировался за порчу казенного документа. Нашлись у него нужные знакомые, и паспорт Полине выправили в кратчайшие сроки. Ростислав Игоревич добросердечно предложил ей сразу вписать в  паспорт нужную фамилию и снова был бит паспортом. Нет уж, замуж позвал – будь любезен! А он был очень любезен, но чрезвычайно занят. Они, впрочем, оба.

* * *

Улетел в командировку. На целых три дня. Ей бы радоваться – есть возможность хоть что-то сделать для себя, потому что когда Слава рядом – он поглощает все ее время. Но Полина, как малолетняя романтичная дурочка, тоскует. Пишет сообщения и шлет фото. Господи, он же приедет через два дня! И как прожить эти два дня, зная, что ты придешь домой – и там никого. Спать она ложится в его футболке.

* * *

Первое, что увидела, открыв дверь – его туфли. Приехал! А ведь завтра должен был…

Ее туфли остались валяться рядом с его.

Слава спал в кресле, и она замерла на пороге. Он только туфли и снял. Портфель стоял тут же, рядом с креслом. Немного ослаблен галстук и расстегнут пиджак. Голова откинута назад и набок, руки на подлокотниках лежат спокойно. Любоваться. Просто стоять и любоваться. Долго-долго. Но не бесконечно, правда же?

Полина прошла и аккуратно села на подлокотник кресла чуть двинув его руку. Взъерошила волосы.

- Откуда ты взялся? - тихо на ухо.

- Прилетел последним рейсом, - сквозь сон. – Чтобы тут  уснуть.

- Не все ли равно, где спать?

- Мне – нет. А тебе – все равно?

- И мне не все равно, - она трется щекой о его щеку. - Устал? Хочешь на ручки?

- Хочу. Иди на ручки, - Слава потянул ее на себя, и вот она уже на его коленях. И на чем-то еще,  весьма твердом.

- Вот так спал, никого не трогал, - вздыхает Ростислав на ее ерзанья. - А ты пришла и…

- Пойдем в постельку, любимый, - сдерживаться сил нет, и она припадает долгим влажным поцелуем к его шее. -  Ты ляжешь на спинку, и я тебя там нежно и ласково трахну.

- Шиш тебе. Это я тебя… - встает с ней на руках.  – А впрочем, давай.

Зато утром…

- Слава, презерватив где?! Ты почему презерватив не надел?!

- Я?! Кто трахает, тот и презерватив надевает, - традиционно сонно из-под одеяла. А ей хочется смеяться. Потому что залетим – родим!

Однако ее подлый организм, ее фирменная фертильность  - взяли, похоже, паузу. У них со Славой были и прерванные, и безопасные дни и просто – потеря контроля и памяти. Но фертильность молчала. Подлянок не устраивала. И Поля почему-то считала это очень хорошим признаком.

* * *

И снова командировка. И снова она скучает, но держит себя в руках и даже с пользой для внешности проводит время. И снова он возвращается последним самолетом. Уставший.

Они лежат, обнявшись. Она слушает его мерное дыхание.

- Парадо-о-о-кс, - слышится его ленивое. А думала, уже уснул. - На секс сил нет, а целоваться с тобой все равно хочется. Вот как это называется?

- Это называется любовь, - улыбается ему в плечо.

- Чудесно. Оказывается, когда не стоит – это любовь.

- Все-то вы, мальчики, этим самым местом меряете. Подумаешь, не стоит, важность какая.

- У вас устаревшая информация, адвокат Чешко, - неожиданно подминает ее под себя. - Уже стоит. Картина мира восстановилась.

* * *

- Слава, где трусы?!

- Ну ты же ко мне приходила в одном плаще на голое тело…

- Но я была в трусах!

- Ну так что же я – не могу ничего своего, оригинального придумать?

Романтическая прелюдия временно останавливается от того, что девушка содрогается от хохота. Мужчина гладит ее по спине и довольно улыбается.

- Вот ты в мои трусы как к себе домой залезаешь!

- А разве это не мой дом? – возмущается он. Ей все еще смешно, но она кивает.

- Мой дом – твой дом.

Смех сексу не помеха, а только приправа – так считают они оба. Но в какой-то момент перестают даже улыбаться. Примерно тогда, когда по степени наличия – а точнее, отсутствия белья они сравниваются.

* * *

Непонятно как, но вдруг – Новый год. Они решили встретить его оригинально – в постели.  А накануне, во время уборки Ростислав нашел трофей, привезенный Полиной из железнодорожного путешествия.

Она только-только сняла со сковороды очередную порцию печеночных оладий. И тут на кухню явился Ростислав. С книгой в руках. И прекрасно поставленным адвокатским голосом начал читать:

- Все мое тело сотрясали пароксизмы страсти, пока он твердой рукой ласкал мою мокрую киску. Я рыдала от наслаждения и хотела кричать как чайка. Мне вот интересно,  - Слава заложил страницу пальцем, - почему чайка не поймала кошку, если та упала в воду?  - а потом, с внезапным воодушевлением: - Слушай, а как кричат чайки?

Громко они кричат! И пронзительно! Попытка отобрать книгу не увенчалась успехом. Ракитянский влез на стул и продолжил чтение оттуда. А там дальше оказалось такое… Поля слушала, открыв рот.

- Ну, чего молчишь? – поинтересовался из-под потолка Ростислав. – Апеллируй!

- Слава, я выбью табурет! – Полине стоило огромных трудов не улыбаться. Ответом Поле послужила очередная цитата сверху, из-под потолка, про перевитый венами ствол, похожий на эклер, и сладкие дырочки. Дырочки?! Женщина-дуршлаг?

-  Слушай, я это заскринил и отправил мушкетерам, - шумно выдохнул Слава после очередного пассажа про женщину-дуршлаг.

- Все, я выбиваю.

Но Ракитянский, естественно, успел спрыгнуть. И выпустил-таки книжку из рук.

- Ну и как мушкетеры отреагировали? – Полина от греха подальше отправила шедевр в емкость под раковиной.

- Тихий – матом. Сказал, что чуть не въехал в ж*пу впереди идущей машине.

- А Ванечка?

- А Ванечка молчит. Что подозрительно. Он же натура творческая, как бы его это не…

- Шокировало?

- Вдохновило! Уже переживаю за Дуняшу.

- Судя по тому, что ты рассказывал, Евдокия Романовна – женщина серьезная, она эти эклеры быстро в норму приведет.

- Ну-ну…

- Что, ты знаешь что-то эдакое про жену друга? – Поля наконец перестала сдерживаться и начала улыбаться.

- Нет, не знаю, – Слава тоже улыбался. - Но и о тебе мои друзья такого же мнения.

- Какого это - такого?

- Что ты всесторонне положительная и серьезная барышня. Хорошая девочка, словом. Они же не в курсе, что ты ко мне пришла в одном плаще на голое тело. Совратила, трахала несколько месяцев мое тело нежное и мозг мой нежный. А потом бросила. А потом шантажом заставила дать обещание  жениться. Я же никому об этом не рассказываю.

- Правильно делаешь, - Полина снова отвернулась к плите. - Никто не поверит. И ты пока не сдержал данного слова.

- Обещать - не значит жениться.

- Ракитянский!

- Завтрак скоро будет?

* * *

Слово, данное друг другу, они сдержали. И предновогодние планы исполнили. Заниматься любовью под грохот салютов оказалось даже забавно. Ростислав не преминул вспомнить анекдот про парижского дворника, но с ритма не сбился, и знак ГОСТ поставил так качественно, что во второй час наступившего года они уже спали – благо, салюты прекратились. Проснулся Слава внезапно и спустя пару часов. Поля сидела на краю разворошенной постели и щелкала гирляндой на елке. А та послушно и причудливо переливалась.

Подтянувшись к краю постели, он обнял девушку, поцеловал в обнаженную спину  и прижал к себе.

- По какому случаю светомузыка? Почему не спишь? Что делаешь?

Ответ прозвучал тихо, сквозь щелканье гирлянды.

- Разговариваю с судьбой.

- И чего она говорит? – Слава удобнее устроил голову на ее плече.

- Она всегда молчит.

- А ты?

- А я ее благодарю. За тебя.

* * *

- Ракитянский, в постели должен стоять член! А у нас стоит только дикий ржач! Где ты ее достал, я же это выкинула?

- Так прямо и выкинула,  - поднимая руку повыше, убирая книгу из зоны досягаемости Поли.

- Ты рылся в помойке?!

- Что сразу  - в помойке? Всего лишь достал из мусорного пакета, перед тем, как выбросить. Нет, ты послушай. Мы в прошлый раз до самого интересного не дочитали. А тут дальше такое!  - и прокашлявшись, начал декламировать.

Если прошлый раз Полина слушала, открыв рот, то теперь пришлось уже буквально ловить челюсть.

- Господи, там и такое есть?!

- Там еще и не такое есть. Поль, а почему ты ни разу не вылизывала и не обсасывала мои яички?

- А ты этого хочешь? – изумленно. Недоверчиво. Едва не поперхнувшись вопросом.

- Ну я не зна-а-аю… Погоди, сейчас сверюсь с первоисточником. Так, так… Та-а-ак… Слушай… Как-то это так описывается… Она еще и причмокивает! Такое ощущение, что я читаю кулинарную книгу!

- А что… - мурлыкнула Поля, собравшись с мыслями. – Между прочим, бараньи яички считаются деликатесом в кавказской кухне…

- Тьфу на вас! – Ракитянский сунул книгу под кровать. А потом заложил ногу на ногу, закинул руки за голову. - И все же мне не дает покоя вопрос - как кричат чайки?

- Давай спать, юный орнитолог.

Наутро Ростислав Игоревич подскочил как ужаленный под истошные вопли. Сел на кровати и заозирался ошарашено. У кровати стояла Полина Алексеевна, в руках которой находился телефон, издававшие эти самые адские звуки.

- Что это?!

- Ты вчера хотел узнать. Именно так кричат чайки.

Звуки наконец-то смолкли. Слава рухнул обратно на подушку.

- Все, я стану заикой,  - Поля в ответ лишь фыркнула. – Или импотентом!

- Вряд ли мне так повезет, - рассмеялась Полина.

- Эй! – он снова подскочил, весь возмущенный. Был награжден поцелуем. И внезапно воодушевился. - Слушай,  а заикание – это тема! Это ж можно при умелом обращении в зале суда другую сторону до нервного тика довести!

Поля рассмеялась.

- Вставай уже, адвокат-заика. Завтрак на столе. А у тебя в десять суд.

* * *

- Я приготовил завтрак, - Слава трется носом о ее шею. Сегодня та редкая суббота, когда он встал раньше. – И кофе тебе сварил.

- Ненавижу кофе… - бормочет она из-под одеяла.

- В смысле? – он выпрямляется и озадаченно смотрит на темную макушку. – Если не любишь, зачем пьешь?

- Потому что успешные люди пьют черный крепкий кофе, - отвечает она так же из-под одеяла.

Он некоторое время разглядывает темную макушку молча. А потом целует ее.

- Эх ты, балда… - треплет рукой и без того растрепанные после сна волосы. – Успешные люди пьют то, что им самим нравится. И чему вас в вашей школе адвокатуры на букву «М» учат? Что тебе вместо черного кофе сделать?

- Капучино, - она наконец-то высовывает нос из-под одеяла. В этот нос ее тут же целуют.

- Капучинатор на кофеварке есть? Я что-то не припомню.

- Есть,  - сонно улыбается она.

- Тогда марш в ванную, готовность десять минут.

* * *

То, что еще недавно, до Нового года, казалось Полине добрым знаком, теперь вдруг сменило полярность и стало знаком дурным, а то и вовсе предзнаменованием беды.

С предохранением они были все более и более беспечны – и ей, и ему нравилось так, без всего.

Я выйду... - и не вышел, не успел.

Дни безопасные – а по-настоящему таких не бывает.

Единственный стопроцентный способ контрацепции, как известно, кефир. Вместо. Кефир, как черный кофе, Полина не любила. И до недавнего времени исправно пила и то, и другое.

И вот теперь,  несмотря на все огрехи и беспечность  - фертильность словно выключилась.  Менструации приходили четко, как часы.

И расслабленность внезапно и без предупреждения сменилась тихой паникой. Полина ведь собиралась делать аборт. У нее ведь был выкидыш. А если на этом – все?!

За все в жизни надо платить, вам ли не знать, адвокат Чешко? Не хотела ребенка? Не будет тебе ребенка…

* * *

Фертильность включилась обратно без предупреждения. Когда Поля уже успела пережить две волны паники, как-то с ними справиться и дать себе установку не дергаться.  В конце концов, они со Славой даже до ЗАГСа добраться не могут, строя туманные планы на лето. А пока - у них обоих только-только наметился просвет в судебных процессах, и они даже начали робко планировать совместную поездку с целью отдыха. По крайней мере, об этом можно было уже говорить не как о научной фантастике. И тут…

Как обухом по голове.

Громом среди ясного неба.

Радугой после дождя.

- Слава, я иду в туалет, писать.

- Рад за тебя, но мог бы обойтись без этой информации, - Ростислав в один глоток ополовинил чашку с кофе. - Видишь, я завтракаю.

- Нет, ты не понял, - Полина тихонечко выдохнула. - У меня задержка уже десять дней. Я пошла в уборную делать тест. На беременность.

В абсолютной, даже звенящей  тишине она ушла в ванную. А оставшийся на кухне Ракитянский молча и невидящим взглядом смотрел на пустую тарелку. Вздохнул едва слышно.

- Ну и как после этого есть?!

Встал и пошел за ней в санузел. А эта невозможная женщина стояла перед зеркалом и мазала лицо кремом!

- И почему ты не писаешь?!

- Я уже.

- И?!

-  Надо подождать пять минут.  Вон, лежит на стиральной машинке. Через пять минут будет одна либо две полоски. Две полоски означают, что я беременна.

Было страшно повернуть голову. Но он повернул и посмотрел. Взгляд расплывался. Но когда сфокусировался, полосок там не было. Ни одной, ни двух.

- Как ты можешь красить глаза, когда там идет такой процесс!

Вредная Чешко лишь пожала плечами.

- Процесс без меня идет, а я пока тоже делом занята.

Он не отрывал взгляд от теста. Даже не мигал. И вдруг…

-  АААААААААААААААААААААААА!!!

Громко звякнула баночка крема, оброненная в раковину.

- Твою мать, Ракитянский! Это Диор! И если баночка разбилась…

- У нас две полоски! У нас две полоски!!! Какой к черту Диор! Мы беременны!

Поля аккуратно взяла полоску теста из рук Славы. Две. Две, мать их!

Залетим – родим. Но как бы удержать себя в руках?!

- Ну вообще-то, с точки зрения физиологии, из нас двоих беременна только я.

Он лишь нелепо махнул рукой. Задев плечом за косяк, вышел из ванной. Было видно, что Слава не вполне отдает отчет в том, что делает. И Полина пошла за ним следом.

- Так, что я делал до?  - Ракитянский тяжело осел на табурет. - Завтракал?

- Завтракал, - Поля подошла сзади, уткнулась губами в русую макушку. - Скушай оладушек, Слава.

- Да, - цапнул с блюда пару оладий.  - Мне надо хорошо питаться, - принялся задумчиво жевать. - Я же… теперь отец. Может, бегать снова начать по утрам? Я же должен теперь быть в форме и вообще…

- И никакого алкоголя… - мурлыкнули ему туда же, в макушку.

- Да, точно!

Полина не выдержала и рассмеялась

- Слава, выдохни уже!  - обняла за широкие плечи. - Съешь еще оладушек… будущей папаша.

Вместо того, чтобы завтракать, он обернулся и подозрительно уставился на Полину.

- А ты почему не волнуешься?

- Мое время волноваться придется попозже, - у нее мягкая и беззащитная улыбка. - Месяцев через восемь.

Ее крепко обняли и уткнулись носом в грудь.

- Не волнуйся. Я с тобой.

* * *

- Правила очень простые. Не спорь с ним. Со всем соглашайся. И обязательно похвали грибы.

- Какие грибы?

- Я почем знаю? – было заметно, что Слава слегка нервничает.  – Что он там собирает и солит? Грузди, наверное. Или подосиновики.  В общем, лучше помалкивай. Я сам все сделаю.

- Если ты преследовал цель успокоить меня… - Полина отогнула защитный козырек от солнца, проинспектировала свое отражение в зеркальце с его обратной стороны и вернула козырек в исходное положение, – то ты добился прямо противоположного эффекта. Я начинаю нервничать.

- Нет, что ты! Не нервничай, пожалуйста.

- Все, у меня уже и руки трястись начали…

- Поля! – красный «BMW» принял вправо и прижался к обочине.  Мужчина взял в свои руки женские пальцы, подышал на них. – Тебе нельзя нервничать!

Полина какое-то время сидела молча, наслаждаясь. Потом смилостивилась. Освободила руки. Взъерошила русую макушку.

- Поехали. Я все усвоила: молчать, кивать, рот открывать только чтобы есть и хвалить грибы.

- Да. И не бойся. Они не кусаются.

- Зная тебя, я уже ни в чем не уверена. Кто-то же тебя этому научил.

Он все-таки рассмеялся. И машина тронулась с места, направляясь в Коломну, на родину Ростислава Ракитянского.

* * *

За столом чувствовалось легкое напряжение, но четверо умных взрослых людей с ним пока прекрасно справлялись. Знакомство прошло гладко, приглашение к столу было любезным, темы для разговора  складывались  в целом нейтральные. Ракитянские обменивались семейными новостями, Поля молча кушала. И разглядывала родителей Ростислава. Он копия отца – Игорь Вячеславович такой же крупный, шумный, экспрессивный. Точнее, Слава на фоне отца кажется не таким уж крупным и экспрессивным. Мама, в противовес, невысокая, хрупкая, с негромким голосом. Большие темные глаза и тонкий с горбинкой нос. С матерью у Ростислава нет ничего общего.

- Мариночка, а что же это у нас ни грибочков, ни водочки на столе нет? Забыла?

- Не забыла. Просто дала вам возможность наговориться, - женщина улыбнулась. Вот. Улыбка у Славки мамина. Марина Давидовна встала из-за стола и отправилась на кухню. Полина посмотрела на Славу, и он едва заметно качнул головой. Понятно, сидим дальше и молча кушаем.

- Ну что, за знакомство надо выпить? – Игорь Вячеславович аккуратно разливал водку по рюмкам. – Поля, вы водочку употребляете? Или вам, как и матушке нашей  - вина?

- Поля будет сок.

- Чего это? – нахмурился глава семейства Ракитянских. – А как же грибочки? Грибы с соком совсем не то. Ну хотя бы рюмочку – чтоб грибы-то оценить.

- Поля пить не будет, - тихо, но твердо проговорил Ростислав.

За столом повисла тишина. Которую нарушила Марина Давидовна.

- Слава?

- Да? – Ростислав смотрел сначала в скатерть рядом с тарелкой. А потом поднял глаза на мать. Взгляд невинного агнца ему удавался откровенно  плохо.

- Как это понимать? – голос Марины Давидовны звучал тихо-тихо

- Ну ты же и так все поняла, - так же негромко ответил Слава.

И снова тишина. А потом Марина Давидовна звонко ударила ладонью по столу.

- Да что же вы за мужики такие, Ракитянские! Бедная, бедная девочка… - женщина быстро поднялась со своего места, быстро же подошла к Полине, обняла ее сзади за плечи, огладила и выпрямилась.  – Ну, ничего, голубка моя, сейчас мы это быстро исправим…

- Чего исправим-то? – Игорь Вячеславович так и сидел с бутылкой беленькой в руках.

- Чего исправим?! – Марина Давидовна всплеснула руками. – Да то, что вас. Ракитянских, только по залету в ЗАГС можно отвести!

- А-а-а… Э-э-э… - мужчины семейства Ракитянских продемонстрировали трогательное единодушие в реакции на слова жены и матери.

- Мам… - Слава все же собрался со словами. – Так это что же… Ты же говорила, что я недоношенным родился…

-  Это вы, Ракитянские, мозгом недоношенные! – тут же мгновенно вскипела Марина Давидовна. - Два года твой отец мне голову морочил, два года! Пока я не забеременела! А так бы и не…

- Мариночка, ну что ты… - Игорь Вячеславович поставил, наконец, бутылку на стол. Вид он имел крайне смущенный. – Все же хорошо, смотри, сын у нас какой вырос.

- Такой же балбес, как отец! – отрезала Марина Давидовна.  – Той же тропинкой пошел! Как человек не мог сделать! Только ребенок вас и способен заставить жениться!

- Ну ма-а-ам…

- Не мамкай! Все, я звоню бабушке!

- Не надо! – тут уже не просто единодушно, а совершенно хором взвыли отец и сын.

- Значит, так! – Марина Давидовна воинственно подбоченилась. – Завтра ты, – она нацелила указательный палец на сына, - ведешь эту милую девочку, - тут Полю одарили поцелуем в макушку, -  в коломенский ЗАГС.

- Мам, в воскресенье ЗАГС не работает, - растерянно начал Ростислав и замолчал под взглядом матери.

- А это, - тут женщина повернулась к мужу,  - уже твоя забота! Договорись! А если вы это не сделаете, я звоню бабушке!

- Не надо! – дружно заголосили мужчины. – Не надо звонить Лиане Робертовне!

Ракитянские еще препирались какое-то время, Марина Давидовна ругала и мужа, и сына, Слава вяло оправдывался, Игорь Вячеславович кому-то звонил. А за их спинами Поля методично уничтожала маринованные подосиновики, макая их в рюмку с водкой.

* * *

- Не, я не могу, у меня на эти даты везде все занято.

- Ты издеваешься?!

- Почему? – Тихий лениво зевнул в трубку. – Реально все забито на два месяца вперед. Давай на попозже, а?

- Я не могу позже!

- Ну и что у тебя за срочность? – в голосе друга и крупного столичного ресторатора в одном лице послышалось раздражение. – Чего приспичило?

- Залетели мы! – после паузы довольно хохотнул Слава. – И требуется срочно жениться!

Ответная пуза была вполне значительной.

- Вот что бы тебе как Ванечке – по любви не жениться?  - вздохнул старший в их трио мушкетеров.  - Нет, ты с меня дурной пример взял – по залету.

- Ну так, плохому  быстрее всего же учишься!

Вскоре в трубке слышался только довольный мужской хохот.

* * *

Валентина Васильевна Лушина, заслуженный работник культуры, обладательница трех почетных грамот Министерства юстиции и заведующая ЗАГСом на протяжении  тридцати  лет своей жизни  за все эти три десятка лет трудовой деятельности повидала всякое. Всякое  - безо всякого преувеличения. Но сейчас, окинув быстрым и опытным взглядом вошедшую в зал торжественной регистрации компанию, отчетливо вздрогнула – тщательно накрашенным лицом, залакированной прической и зеленым бархатным платьем.

Жених в превосходном темно-сером костюме радостно и ласково улыбнулся Валентине Васильевне  - прямо как родной сын.

- Здравствуйте! А это снова я!

Стоящая рядом с ним изящная невеста в простом белом платье-футляре недоуменно нахмурилась.

Но взгляд Валентины Васильевны уже с паникой и даже с ужасом метался по лицам гостей. Пока не остановился на одном.

И ЭТОТ тут!!!

- Драстье, - ухмыльнулся этот. – Это снова мы, да. За сдачей вернулись.

Весь тридцатилетний опыт работы, все три почетные грамоты Министерства юстиции  - словом все, что было за плечами Валентины Васильевны – вот это все великолепие пришлось призвать в помощь. Чтобы невозмутимо кивнуть и начать церемонию бракосочетания согласно утвержденному протоколу.

Протокол протоколом, но выговаривая фразы, которые она произносила несчетное количество раз за свою трудовую деятельность, Валентина Васильевна успевала и пристально разглядывать виновников… хм… тожества.

А невеста-то снова беременная! Срок, конечно, не такой запущенный, как в случае у… этого. Однако у Валентины Васильевны глаз как рентген, и в своих предположениях она уверена точно. Месяца три, а то и четыре, точнее сказать трудно – невеста прозорливо держала красивый букет из белых и различных оттенков розовых роз у самого живота. Но от острого взгляда заведующей ЗАГСом ничего не укроешь! Что ж за женщины пошли! Или мужчины такие…

Церемония меж тем шла своим строго определенным чередом и пока – тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить! – без эксцессов. И подошла к кульминации. Валентина Васильевна сделала глубокий вдох.

- Семья - это союз любящих людей и союз добровольный. И, прежде чем зарегистрировать ваш брак, я обязана спросить вас, является ли ваше желание вступить в брак искренним, свободным и хорошо обдуманным. Прошу ответить вас, Ростислав.

- Да, - ответ прозвучал спокойно, уверенно, без излишних эмоций. Валентина Васильевна тихонько выдохнула. Кажется, эта церемония регистрации пройдет мирно и чинно. А не так, как в прошлый раз.

- Прошу ответить вас, Капитолина.

Ответить невеста не успела. Все перекрыл громкий взрыв хохота, который, с учетом акустики, прозвучал просто громоподобно. Все гости дружно оглянулись. В углу зала ЭТОТ уже рыдал от смеха, подвывая.

- Капитоли-и-и-и-на…. Ой, я не могу-у-у…Ох, Ракета...

- Варя, - укоризненно обернулся жених к рыжеволосой женщине – той самой, что была в роли невесты в прошлый раз. – Утихомирь своего буйного. Вечно он на свадьбе чего-нибудь отчебучит.

- Не-не, я сейчас, я сам! – буйный со стоном уткнулся в портьеру. – Я сейчас успоко-о-оюсь…

Портьера оборвалась с треском. Гардина упала с грохотом. Покачнувшуюся Лушину подхватил под локоток темноволосый кареглазый гость. Валентина Васильевна с благодарностью оперлась на руку гостя. А потом разглядела ветвящиеся по рельефной мужской руке витиеватые узоры, подняла взгляд к смеющимся темным глазам и ….

…  и упала в первый в своей жизни обморок.

На рабочем месте.

Расписали Ракитянских спустя полчаса. Валентину Васильевну отпоила горячим  кофе с коньяком и хорошим шоколадом в прикуску рыжеволосая. А потом они все трое – ЭТОТ, улыбчивый и разрисованный – клятвенно заверили Валентину Васильевну, что она может работать спокойно, ибо больше они в ее заведение – ни ногой!

* * *

Но на этом приключения свадебного кортежа Ракитянских  не окончились. Следующее препятствие ждало их на пороге ресторана. Препятствие возвышалось примерно на метр от пола, имело платье с пышной розовой юбкой, два хвостика русых волос и упертые в бока руки.

- Ой, Слава, что это за прелесть? – восхитилась вполголоса Полина.

- Это, - вздохнул Ракета, - классический случай нарушения брачного обещания.

И, пока его свежеиспеченная супруга переваривала эту информацию, присел на корточки перед девочкой.

- Послушай, красота моя…

Договорить Ростиславу не дали. Марфа со всем пылом широты души истинной Тихой бросилась на шею Славе и зашептала на ухо - тоже фирменным Тихим шепотом – соответственно, на весь зал.

- Славочка, я так рада, что ты нашел себе это красивую тетю!

- Вот как? – Слава погладил русую макушку. – А как же ты?

- А я… - Марфа немного отстранилась и произнесла совсем драматическим и от того еще более громким шепотом, - я… Прости, но я встретила другого!

Отец этой милой барышни предпринял  попытку нагло заржать, однако рот ему споро залепили маленькой, но твердой женской рукой.

- И кто же он? – Ростислав всем своим видом давал понять, что просто так от женщины в красивой розовой юбке он отступать не намерен.

- Его зовут Матвей, - покаянно потупила глазки Марфа Тихая.

- Как  - Матвей?! – отец Марфы тут же отлепил от своего рта женину ладонь. – Женя же был?!

- Ах, папа, - закатила глаза Марфа. – Женя был на прошлой неделе!

Отвисшую челюсть Тихону Тихому вернула в исходное положение супруга. Под взрыв хохота Ростислав выпрямился.

- Вот так-то, - мурлыкнула Ростиславу на ухо его жена. – Помни о женском вероломстве. Чуть что – и на замену тебе есть Женя и Матвей.

- Мне повезло, - ответно мурлыкнул Ростислав на ухо жене. – Я встретил женщину исключительной верности  и преданности.

- Это правда, - довольно выдохнула Полина. – Я исключительная со всех точек зрения.

- Знак ГОСТ зря не ставят.

Полина Ракитянская слегка покраснела, но справилась с собой, взяла мужа под руку и так, руку об руку, они шагнули в зал ресторана.

* * *

- Надеюсь, у тебя родится дочь, - Тин с наслаждением потянулся, а потом отпихнул рукой кипу документов в сторону.

- Почему это? – зевнул Слава. Хлопотное это дело - быть мужем и без нескольких месяцев отцом. Но в целом приятное.

- Потому что у меня дочь, - с видом, будто сообщает некое изумительное известие, ответил Тихон. - И если твой парень начнет приставать к моей дочери…

Ракета округлил глаза.

– А ничего, что мой парень будет младше Марфы?

– Можно подумать, ваши млятские ракитянские гены это остановит!

Слава не выдержал и расхохотался.

- Вынужден тебя разочаровать. Не далее как на прошлой неделе врач УЗИ со всей возможной определенностью сказал, что будет мальчик.

Тихий вздохнул.

- Господи, не доведи до греха…

- Да ладно тебе! – Слава сочувственно похлопал друга по плечу. – Парень-то будет умный, весь в отца и мать. Он один раз на тебя посмотрит – и сразу сообразит, что такой тесть ему на хрен не нужен.

- Чего это? – непоследовательно возмутился Тихий. – Это почему это не нужен?!

Слава снова расхохотался.

- Да на тебя не угодишь!

* * *

- Ростислав Игоревич, вы женились на моей бывшей любовнице. Вы переманили  у меня трех перспективных клиентов. Вы выиграли уже второй процесс против моих людей. Вы не планируете на этом успокоиться?

Багринский смотрел на него тяжелым немигающим взглядом. А он что-то сдал - отметил вдруг Ракитянский. Мешки под глазами, красные точки на носу и щеках. Пьете, любезнейший? А вслух сказал:

- Контору вашу заберу – и успокоюсь.

Багринский еще сильнее поджал и без того узкие губы.

- Желаете войны? Вы ее получите.

- Ну почему сразу  - война? Не только война. Еще Голод, Мор и Чума. И, - лучезарно улыбнулся, - я.

- Зачем вам это, Ракитянский? Что я вам сделал? Может быть, проще договориться?

Ты обидел мою девочку. Ты сделал ей больно. И пока я отстранил ее от дел, и она занята кислородными коктейлями и йогой для беременных, я оторву от тебя такой кусок, какой смогу. Nothing bysiness. Only personal.

Слава встал и посмотрел на собеседника сверху вниз.

- С пятым всадником апокалипсиса невозможно договориться. Надоест – отстану.

- С Терентьевым такими же методами разбираться будете? – вопрос прилетел в спину.

Ответил, не оборачиваясь.

- А про Терентьева, как и про все остальное  – вранье.

Вышел, не попрощавшись.

* * *

Слава:  Ну, ты скоро родишь?

Поля: Куда торопишься?

Слава: Мне скучно дома без тебя.

С ответом ПолинЛексевна не торопилась. Ростислав оглядел кухню. Так, посуда вымыта и расставлена, продукты разобраны. Чем бы занять руки? Его с самого утра снедало какое-то непонятное беспокойство. Пиликнул телефон. Слава его взял и тут же чуть не обронил.

На экране было…нечто. Красное, сморщенное, отдаленно похожее на человека. Маленького человека. Впервые в жизни Ростислав Ракитянский испытал головокружение. Такое, что пришлось ухватиться за край стола. Снова пиликнул телефон. Пришлось несколько раз моргнуть, чтобы прочесть написанное.

Поля: Знакомься – Роман Ростиславович Ракитянский.

Пальцы тряслись и не попадали по буквам. Звонить – дело гиблое. Говорить не сможет.

Слава: Когда успела?

Поля: Два часа назад.

Он все-таки сполз по стене. Выпить. Надо срочно чего-нибудь выпить. Выудил и шкафа бутылку, отхлебнул. Зашибись. Оливковое масло. Зато горло прочистилось. И мозги – немного. Так, ему нужна консультация кого-то опытного! Палец двинулся по экрану, пересылая фото.

Ракета: Успокойся, Тихий, Марфе ничего не угрожает. Вряд ли она клюнет на ЭТО.

Тихий: Ух ты, какой красавец!

Тут Слава не выдержал. И перезвонил.

- Издеваешься?! – без предисловий.

- Дурак ты,  - беззлобно огрызнулся Тихон. – Не так смотришь. Потом поймешь.

Слава буркнул что-то невразумительное.

- Поздравляю, в общем! – хохотнул бессердечный Тин.  – В себя придешь – приезжай отмечать.

Нет, какое «отмечать», если он не так смотрит?! Ему надо посмотреть так, как надо, правильно!

Теперь можно и жене позвонить.

- Я к вам еду.

- Не вздумай,  - тихо и сонно. - Мы спим.

- Спите. Я буду молча любоваться.

* * *

Поля так устала, что провалилась в сон – резко, внезапно. И так же внезапно, словно разбуженная чем-то, проснулась. И взгляд, ведомый наливающимся материнским инстинктом, сразу нашел детскую кроватку.

Пустую.

Полина резко села на кровати и тут же поморщилась от боли. Зато увидела. В кресле у окна широкоплечий силуэт с маленьким голубым свертком на руках. Смотрит внимательно, что-то шепчет беззвучно, видно лишь, как шевелятся губы.

Он понял, как надо смотреть. И сейчас у него на руках был самый красивый, самый замечательный и самый любимый на свете ребенок. Его сын.

Держитесь, девки. Ромка Ракитянский родился.

Поля тихонько спустила ноги с кровати, прошла к креслу, прижавшись губами к русоволосой макушке, обняла за плечи.

- Что делаешь?

- Разговариваю с судьбой.

- Что она говорит?

- Она всегда молчит.

- А ты?

- А я ее благодарю. За тебя. За вас.

Повернул голову и прижался губами к лежащей на плече женской руке. Потом лег на нее щекой. И тихо сказал:

- Ну вот теперь, дорогая моя, у нас точно – Ро-ман.

- Продолжай.

- Я тебя…

- … люблю.

Вердикт суда

Подсудимым предоставляется последнее слово:

Слово предоставляется герою: Люблю ее

Слово предоставляется героине: Люблю его

Слово предоставляется автору, а он теперь прячется за широкую спину О.Генри: Это было и красиво и просто, как всякое подлинно великое жульничество.

Господин судья, прошу огласить приговор.

Судья, поправляя воротничок, несуществующий парик и очки, берется за бумагу, а потом откладывает ее в сторону и цитирует по памяти:

Не с ненавистью судите, а с любовью судите, если хотите правды (с )Ф. Плевако

Стало быть – виновны. Любят. И пусть будет счастливы.

Заседание объявляется закрытым.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Конец

Content

Волкова Дарья Продолжай

От автора. Вступление

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Заседание первое. Предварительное знакомство с фигурантами дела.

Заседание второе. Соединение нескольких исковых заявлений в одно.

Заседание третье. Сторонам предлагается обменяться документами.

Заседание четвертое. Слово предоставляется адвокату истца.

Заседание пятое. Слово предоставляется адвокату ответчика.

Заседание шестое. В слушании объявляется перерыв.

Заседание седьмое. Выездное.

Заседание восьмое. Вызываются свидетели ответчика.

Заседание девятое. Слово предоставляется всем без разбору.

Вердикт суда