Волкова Дарья

Львица по имени Лола

Вот я перед вами стою. Я один.

Вы ждете какого-то слова и знанья,

А может — забавы. Мол, мы поглядим,

Здесь львиная мощь или прыть обезьянья.

А я перед вами гол как сокол.

И нет у меня ни ключа, ни отмычки.

И нету рецепта от бед и от зол.

Стою перед вами, как в анатомичке.

Учитесь на мне. Изучайте на мне

Свои неудачи, удачи, тревоги.

Ведь мы же не клоуны,

но мы и не боги.

И редко случается быть на коне!

Вот я перед вами стою. Я один.

Не жду одобрения или награды.

Стою у опасного края эстрады,

У края, который непереходим

Давид Самойлов

* — В качестве названий глав использованы фразы из песен в исполнении А.Данилко (Верка Сердючка)

Пролог

— ЛО-ЛА! ЛО-ЛА! ЛО-ЛА! — пьяное, но слаженное скандирование доносилось даже до гримерки.

— Выходи, — в приоткрывшуюся дверь заглянул Гаврила. — А то все разнесут.

— Подождут.

— Так разнесут же!

— Шабаш сегодня, что ли? Ведьмы и вурдалаки все у нас собрались? — презрительно. Глубокая затяжка. Пепел упал мимо пепельницы на столик.

— Не бережешь ты голос, Лола.

— Гавря, не учите жить, лучше помогите девушке материально.

Секьюрити хохотнул и дверь закрылась.

Докурить. Промокнуть полотенцем блестящее от пота лицо. Поправить лифчик, колготы, корсет. И под скандирование, к которому добавился еще и свист, выйти на небольшую сцену, под яркий свет.

— Ну что расшумелись, сладенькие? Уже нельзя отойти носик припудрить. Львица Лола снова с вами!

Скандирование перешло в восторженный вой. Началось второе отделение шоу-программы.

Глава 1. А я иду такая вся в дольче габана

Саксонский друг печально вздохнул мехами и запел. Спустя минуту к голосу аккордеона присоединился голос человека — бархатистый, душевный. Клуб, рассчитанный на тысячу человек, но вмещавший по случаю и полторы — замер. Наступил финал программы. И все ждали — что сегодня?

Allez venez, Milord

Зал перестает дышать. Замирает.

Vous asseoir à ma table

Свет ярко отражается от страз и пайеток на платье.

Il fait si froid dehors

А аккордеон все плачет о чем-то. И кто-то тоже плачет за столиком — фальшивыми пьяными слезами.

Ici, c'est confortable

А кто-то начинает подпевать. Пальцы в кружевных перчатках ласкают кнопки, легко сменяя октавы. Голоса из зала становятся громче.

А со сцены уже несется на русском:

Присядьте здесь милорд, ведь плохо одному

Последний куплет зал поет хором. И потом еще вызывает на бис. А еще, и еще. Но Львица Лола никогда не выходит на бис.

***

— Раскачала-таки зал! — ночной администратор стоит, привалившись спиной к двери. — А вялые были такие, будто зомби.

— В гробу я таких зомби… — стаскивая перчатки. — Где мой коньяк с анисовыми каплями? И кто переложил сигареты?!

— Ты уж определись — ты голос бережешь или садишь? — администратор передал пачку, лежащую на тумбе.

— Сначала траванусь, а потом лечиться буду, — с наслаждением затягиваясь. Головной убор с перьями отправляется на свое законное место, туфли сброшены под гримировальный столик. — Замок расстегни, раз все равно тут! — сигарета смешается в угол рта, а Лола поворачивается к администратору спиной.

Платье в серебряных пайетках сползает вниз.

— Кыш отсюда, стриптиза не будет.

Администратор хмыкает, но за дверь уходит.

Докурить. Снять остальное. Снять грим, намазать лицо кремом. Джинсы, футболка, кроссовки, ветровка. Глоток теплого коньяка с анисовыми каплями. Уже можно. И, черт с ней, еще сигарету.

Спустя десять минут выходит через служебный вход. Шума со стороны улицы не слышно. «Синяя каракатица» потихоньку засыпает.

Три?

Подносит запястье к глазам. Уже четвертый час ночи. Надо пройтись, иначе не уснет. Да и любить Москву можно и нужно именно в это время, только ночью. Когда в ней почти не видно людей.

***

Медленный прогулочный шаг привлек внимание.

— Эй, не хочешь развлечься?

Ответить не дали — тут же наперерез выплыла другая, в алой коже.

— Ты чего, дура, не видишь — свои! Привет, сладенький. Угостишь?

— Конечно, — кивнул Лев, протягивая пачку сигарет и бутылку с остатками коньяка. — Как вы тут, девчули?

— Как обычно, — пожала алыми лакированными плечами «ночная бабочка». — День похож на день, ночь — на ночь.

— Что, и никакого разнообразия?

Рядом с ними стала образовываться небольшая группа жриц любви — тех, кто не работал. Угощались сигаретами, коньяком. Наперебой делились новостями, сплетнями, случаями и историями из практики. Их совсем не занимал вопрос, кто этот худощавый среднего роста темноволосой и темноглазый парень, который иногда тусуется с ними, угощает сигаретами и коньяком. Сутенеры его не гоняли, он был симпатичным, с добрыми глазами и задорной улыбкой. Хочет слушать все это дерьмо — пусть слушает. Коньяк и сигареты у него хорошие.

А он слушал. И смотрел. Набирал материал, из которого потом лепилась Лола. Иногда с этой же целью он заходил в ювелирные магазины, в спа-салоны, торговые центры. Отовсюду понемногу. Но, как ни странно, самым благодатным материалом были именно девочки с улицы.

Помахав на прощание и выбросив пустую пачку и бутылку, Лев Кузьменко засунул руки в карманы ветровки и побрел дальше. По дороге все-таки передумал и вызвал такси. Устал.

Дома долго стоял поду душем, потом яростно тер себя мочалкой. Но Лолу так просто не смыть. За три года она въелась под кожу, внутрь, совсем глубоко. От нее уже не избавишься. Да и не надо. Лола его кормит. Двухкомнатная квартира на Кутузовском с прекрасным ремонтом — на нее заработала Лола. Львица Лола, звезда «Синей каракатицы», корпоративов и дней рождений. Она смогла сделать то, что Лев Кузьменко не смог.

Рассматривает свое лицо в зеркале. Надо побриться сейчас, завтра ему в три дня шабашить на дне рождения. Если не снять щетину сейчас, завтра будет ужас. Привычно намазывая лицо пеной, вяло размышляет.

Если ты изображаешь на сцене женский образ — это не с пустого места. И вообще, кому-то могло бы повезти. Но не тебе, Лева. Природная волосатость просто зашкаливает. Пробовал брить ноги и руки — получил в итоге вросшие волоски, дикое раздражение и прыщи. После полугода мучений решение родилось само — кружевные перчатки и плотные колготы. Но лицо не спрячешь. Поэтому бритье два раза в день. А ведь есть счастливчики, которые могут раз в три дня. Но это не про него. Какой-то дикий каприз природы для человека, который зарабатывает на жизнь, изображая женщину. Станок гладко скользнул по скуле, по подбородку. Из зеркала на него смотрела Лола. И ухмылялась.

Спать. Холодный сатин простыни, едва заметное мигание рекламы сквозь штору за окном.

Бессонница чья — его, Лолы? Их общая, наверное. До сих преследуют воспоминания. Даже, в последнее время, они становятся настойчивее. Это его воспоминания, не Лолы.

— Вы такой талантливый, такой голос, такая экспрессия!

Верит, улыбается, счастлив.

— Сколько?

— Что — сколько?

- Сколько вы готовы заплатить?

И это — финал. Конец. Чему? Иллюзиям, что есть что-то в этом мире. Кроме денег. А поначалу верил. В свой талант.

В свое предназначение. И ведь слушали, хвалили. И ведь конкурс масштаба всей страны. А потом, на определенном этапе тебе задают главный вопрос: «Сколько?».

Да нисколько. Нет денег. Денег нет.

Потом этот же вопрос он задал своим потенциальным работодателям.

То время вообще было смутным. Крушение надежд. Крушение всего.

Сколько?

Сколько?!

Откуда в этом хаосе родилась Лола — кто знает? Только боги хаоса. Но она родилась. В течение месяца, совершенно бесконтрольно, без явного Левкиного участия. Взяла — и появилась. И подала голос.

- Сколько? — спросил его владелец одного из модных столичных клубов.

Лев нагло назвал сумму. Но все равно продешевил. Так родилась Лола.

Первое время им было непросто. Но что-то Лев нашел в Лоле, или Лола в нем. Поймали какую-то грань, набрели на что-то уникальное. И пришла слава. Кабацкая, но и ладно. Зато денежная. И понеслось, и завертелось — так, что едва не поломался. Был и кабальный контракт, подписанный по неопытности, от которого удалось избавиться только год назад. И попытки подсадить его на наркоту, от которых Левку уберегло чудо — не иначе. Но теперь в его жизни было все — деньги, свобода, признание. Точнее, все это было у Лолы.

Симпатичный мальчик с голосом, пластикой, талантом и экспрессией оказался никому не нужен. А пошлая, вульгарная, ярко накрашенная баба в пайетках и перьях зашла публике на «ура». Такая вот селяви.

— Ненавижу тебя, Лола.

— Ты просто устал, сладенький. Спи и не выделывайся.

***

Неприметный серый «рено» подъехал к высоким массивным воротам. Машину рассмотрели, сверили номер, ворота распахнулись и машина въехала на территорию загородной усадьбы. Очередной. Хотя в этот раз все серьезно, даже с досмотром. То ли потому что денег сверх обычного больше, то ли непростые времена переживает владелец усадьбы, то ли просто параноик по жизни. Льва это не слишком интересовало, заплачено за три часа шоу, и заплачено щедро. Он взял с переднего сиденья сумку, вышел из машины и направился по направлению к указанному охраной зданию. Там его уже ждали.

***

Что-то с памятью моей стало. Оказалось, не день рождения, а свадьба. Кто напутал — он сам или организаторы — теперь не важно. Надо делать переворот в воздухе, импровизировать на ходу, кроить репертуар в оперативном режиме. Не в первый раз, но утомительно до черта. А так все как обычно. Невеста двадцати с небольшим, вся такая из себя невинная блондинка со смелым декольте на свадебном платье — надо же показать, за что тебя замуж взяли. И жених — четвертый брак, пузо, плешь, «ролекс». Гости — пестрая смесь из бизнесменов, паблисити, моделек, щедро разбавленная околокультурным планктоном. Когда-то он думал, что на таких мероприятиях есть шанс познакомиться с кем-то важным, имеющим вес в шоу-бизнесе, кто сможет помочь. Иллюзии быстро рассеялись. Никому он не нужен. Смотрят на Лолу, и то так, одним глазом. А вот это непорядок, надо смотреть двумя, я для вас стараюсь, суки.

Padam…padam…padam…

Des «toujours» qu'on achète au rabais

Странный конечно выбор песни для свадьбы

Padam…padam…padam…

Des «veux-tu» en voilà par parquets

Но вряд ли тут кто-то знает французский или понимает о чем песня.

Et tout ça pour tomber juste au coin de la rue

Sur l'air qui m'a reconnue

Спасибо бабушке, что заставляла в школе заниматься иностранными языками. И английский, и французский, и немецкий пригодились. Правда, Василиса Карповна не знает, каким именно образом.

Дело все равно кончилось Аллегровой и пением с невестой на два голоса.

Были белее снега сваа-а-а-адебные цветы-ы-ы…

***

— Я переработал час, — они курят с организатором мероприятия за беседкой.

— Останься еще на час — и я заплачу двойной прайс.

— Не могу, — окурок улетает в кусты, мелочь — а приятно. — В одиннадцать шоу, ты же знаешь.

— Успеешь, время есть.

— Мне надо хотя бы час передышки.

— Как хочешь, — пожимает плечами. Купюры переходят из рук в руки, собеседники пожимают друг другу руки, прощаясь. Распорядитель свадьбы уходит работать дальше, а Льву пора уезжать.

— Лолочка, кошечка, куда ты сбегаешь?

Твою мать! Не успел. Оборачивается медленно. Натягивая на лицо маску Лолы. Маска не желает натягиваться. Устал.

— Ну что ты, сладенькая. Отходила носик попудрить.

— Мозги мне пудри! — резко меняет тон подошедшая к нему женщина. Она высокая, ухоженная, платье на тонких лямках, босоножки на шпильке, бриллианты, в том числе и в обручальном кольце. От нее пахнет деньгами, спиртным и неприятностями. Она подходит совсем близко. — Говорят, там, под гримом, ты весь покрыт шрамами и тату.

Вот как мы заговорили. Ну и к черту тогда Лолу!

— Что еще говорят? — закуривает еще одну, виртуозно достав пачку из декольте.

— А кто-то говорит, что ты очень красивый мальчик, там, под всем этим дерьмом, — кивает на белое платье в блестках. — С большим вкусным хером.

Час от часу не легче. И что бы ему на две… всего лишь две минуты не уйти раньше?!

— А ты что сама думаешь? — тянет время, потому что даже думается от усталости с трудом.

— А я не хочу думать. Я хочу проверить.

Попытку огладить свой пах Лев пресек в последний момент, перехватил руку.

— Здесь везде камеры, детка.

— Я знаю, где камер нет. Пойдем, — его уже тащат за руку.

— Скажи где — я приду. Через десять минут. Мне нужно уладить деловые вопросы.

— Какой деловой мальчик, — мурлыкает пьяненькая жена какого-то олигарха. — Назови меня еще раз деткой.

Он называет деткой, что-то дурацкое и похабное еще говорит на ухо. В инструкции, где будут его ждать, не вслушивается.

И уходит, уже во второй раз.

Грим, платье — все снимет в машине. Здесь оставаться нельзя. Обманутая женщина — это страшно. Но муж-рогоносец с деньгами — это еще хуже.

Спустя десять минут, когда его несостоявшаяся пассия уже скидывала с себя платье в беседке в глубине парка, серая неприметная «рено» выехала за ворота усадьбы.

— Обманул девушку, бессовестный.

— Хочешь обнаружить наш труп на дне реки?

— На дворе не то время.

— Время не то. Люди — те же.

— Да ты философ, сладенький. А про толстый и вкусный хер — смешно.

— Очень.

*

— Лола, там к тебе поклонник. С цветами.

— На хер.

— Лола…

— Ты забыл правила? Мне позвонить Яну?

— Что сразу Яну-то?! — морщится охранник. Упоминание имени хозяина клуба действует на всех отрезвляюще. — Ты понимаешь, сколько теряешь, отказываясь?

— Гаврик, роль сутенера не твоя, для этого у тебя слишком страшная рожа.

— Стерва, — беззлобно огрызается секьюрити. — Ну хотя бы цветы возьми. Что мне с ними делать?!

— Себе возьми. И в жопу заодно сам дай.

Гаврила убирает свою теперь уже сердитую физиономию обратно за дверь. Лола бросает взгляд на часы. Еще десять минут. Коньяк с анисовыми каплями мягко согревает горло. Надо будет свезти саксонского друга к Ивану Леопольдовичу — вторая октава стала врать, аккордеону уже сорок лет, и он, как и полагается в такие почтенные годы, капризен. Ему на смену есть «Юпитер», наш отечественный инструмент, их первый с Лолой инструмент. Он грубее, напористей, но и задорней.

В дверь просовывается мощная рука, на столик шлепается букет, который не удостаивается даже мимолетного взгляда хозяйки гримерной.

Проходили мы все это. Лолу хотели и девочки, и мальчики. С девочкой — лет тридцати пяти как минимум — однажды попробовал, и этого одного раза хватило. Под мальчиков — тоже преимущественно весьма не мальчиковых лет — тоже пытались подложить, но тут уж не на того нарвались. Как и с наркотой, попытка провалилась. Спустя какое-то время Ян попытки взять Лолу на поводок прекратил, и теперь отношения были чисто деловые. Но знали об этом только Лев и Ян. А публика по-прежнему хотела Лолу. И девочки, и мальчики. А Лола хочет домой и спать.

— Не львица ты, а хомячок в колесе.

— Не ной. Иди работать.

В дверь заглядывает Гаврила.

— Время, Лола. Публика уже свистит.

Выходя, Лола боа задевает букет, и он с шелестом шлепается на пол.

Туда ему и дорога.

***

— Кто взял?

— Да не брал никто!

— Последний раз спрашиваю — кто спер мой лифчик?!

На скандал подтягивается сам Ян.

— Что случилось?

— Что случилось? — передразнивает владельца клуба Лев. Он может себе это позволить. А уж что может себе позволить Лола — это разговор отдельный. Но Лолы пока нет во внешнем мире, он только начал готовиться к выступлению — и обнаружил пропажу самого удобного лифчика. Смех смехом, а пойди найди нужный, удобный, чтобы не давил, не мешал двигаться и сидел как влитой по спине. И все это с учетом того, что ты — мужчина. Белье для Лолы Лев заказывал в интернет-магазинах и повыкидывал уже кучу — большинство не подходило. И тут — пропал самый удобный, недавно купленный.

— Да кому нужен твой лифчик, сам куда-то засунул, — принялся оправдываться Гаврила, опасливо косясь на хозяина.

— Я скажу — кто! — фыркнул Лев. — Ты и взял!

— На кой он мне?! — возмутился секьюрити. Возмущение было громким. И наигранным, потому что врать охранник не умел. Чтобы врать, надо мозгов хоть сколько-то иметь.

— Чтобы продать. Кто-то захотел сувенир от Лолы и хорошо за это заплатил. Так же, как в марте, когда пропала шаль с перьями. А после Нового года — платье.

— Это правда? — Ян переводил цепкий взгляд с артиста на охранника.

— Конечно, нет!

— Конечно, да, — устало выдохнул Лев. Он уже пожалел о своей вспышке. Подумаешь, лифчик. Но как же это все достало… — На трусы заказа не было? — положил пальцы на резинку голубых в мелкую клетку боксеров. — Могу прямо сейчас отдать.

— Гаврилов, в мой кабинет, — качнул головой Ян. — Готовься спокойно к выступлению, Лев Аркадьевич.

***

— Ну прости ты меня, Левка! — Гаврила выглядел и в самом деле нечастным. А поскольку притворяться не умел, значит, и переживание было самым что ни на есть настоящим. — Бес попутал.

— Где ты только этого мелодраматизма набрался? — вздохнул Лев, стаскивая диадему с перьями. Черт, опять поцарапался. Надо глянуть, что там все время царапает. — Что тебе Ян сказал?

— Что работаю последний день сегодня. Точнее, ночь.

— Туда тебе и дорога.

— Левчик, ну ты же человек! — заныл Гаврила. Ныл он редко и оттого неубедительно. Да и не шло нытье его огромной фигуре и квадратной морде. — Я же тебя никогда не подставлял, и эту твою берег… эту… как её… ну..… инок… инко…да как же это слово-то?!

— Инкогнито? — подсказал Лев. Он начал снимать грим и чувствовал, что вопреки всему скоро будет улыбаться.

- Во, её! Инкогиту! А помнишь, я тебя тогда на день Валентина прикрывал, а? Левушка, ну правда… Бес попутал с этими тряпками, не думал, что ты так заведешься. Ну это ж правда, всего-то тряпки, подумаешь — лифчик. А за него знаешь сколько дали? Хочешь, — с внезапным воодушевлением, — я тебе отдам эти деньги?!

— Гавря, ты идиот! — с чувством произнес Левка. Но сердиться уже не мог, да и сердиться на Гаврилу долго нельзя. Простой он, по-хорошему простой. И душевный, что редкость по нынешним временам.

— Уж такой, да, — уныло согласился Гаврилов. Еще раз вздохнул. А потом легонько ткнул Льва в бок. — Лёвко, ну будь ты человеком, а? Я больше пальцем твои вещи не трону — вот те крест! Если только корсет затянуть.

Лев не выдержал и расхохотался. Последний раз, когда он просил Гаврилу помочь с корсетом, тот чуть не сломал ему ребро. С тех пор Лева преимущественно перешел на немецкое утягивающее белье.

— Ладно, я поговорю с Яном. Но я… — предупреждающе наставил палец на Гаврю. — Я ничего не обещаю!

— Да ты что! — искренне удивился охранник. — Ян тебе никогда не отказывает.

**

— Что-то я тебя не понимаю, Лев Аркадьевич, — Ян прикурил и жестом подвинул портсигар Левке. Портсигар, вот такой вот у нас понт. Отрицательно покачал головой. Без крайней нужды старался не курить. — Ты же сам на него орал. Сказал, что вещи пропадают. А теперь хочешь дать обратный ход.

— Ну психанул, с кем не бывает, — пожал плечами Лев. — Накопилось нервное напряжение, устал — ты же знаешь, как это бывает. Просто сорвался. Оставь Гаврилу, он хороший работник, надежный.

— Нервы и усталость надо лечить. И уметь вовремя снимать нервное напряжение, — Ян двинул ящиком стола и вынул оттуда шкатулку. Открыл щелчком пальца. — Не хочешь? Помогает.

Левка усмехнулся. Ян не сдается, все-таки.

— Перестань, — откинулся на стуле.- Завязывай с этими попытками, Ян. Гиблое дело.

— А ты упертый, — Ян с тем же спокойным выражением лица убрал шкатулку. — Ну, дело твое. Гаврилова оставлю под твою ответственность — так ему и скажи. До первого замечания.

***

— Благодетель! — Гаврик поставил на столик бутылку коньяка. — Во! Смотри, сказали хороший. Непессухо!

Левка, не поверив своим ушам, повернулся. Посмотрел на бутылку. И расхохотался.

— Чего, обманули? Плохой коньяк эта непессухо?

— Хороший, — улыбаясь, успокоил секьюрити Лев. — Отличный просто. Ян тебя оставил под мою ответственность, так что…

— Не подведу, вот те крест! — размашисто перекрестился Гаврила и поцеловал нательный крест размером с половину Левкиной ладони.

— … так что, — неумолимо продолжил Лев, — веди себя хорошо. Иначе я натравлю на тебя Лолу. И она трахнет тебя шваброй. В лоб или еще куда — это уж как она сама решит.

— Ну что ты сразу — шваброй, в лоб… Симпатичный мужчина, между прочим. Крупный. Ефрейтор запаса. Я и без швабры его…

— А тебе вообще пока слова никто не давал!

Глава 2. Я так устала от разлук, что кругом голова.

— Диночка, ты сделала мне кофе?

— Я включила кофе-машину.

Которая как раз пиликнула. Игорь попытался обнять девушку, но она выскользнула из его рук.

Он сам налил себе кофе и не спеша пил его, наблюдая за замершей у окна Диной. До его появления на кухне она ела йогурт. Баночка и теперь была зажата в ее руке, но девушка словно забыла про еду. Стояла и задумчиво смотрела в окно. Но стоило Игорю сделать шаг за ее спиной — тут же обернулась.

— Тебе достать йогурт?

— Нет, спасибо.

Не кажется. Все-таки не кажется. И хватит отрицать очевидное. Для бизнесмена позволить себе иллюзию или самообман — вернейший и скорейший путь к краху, рынок и конкуренты ошибок не прощают. Но и в отношениях с людьми это правило тоже работает. Особенно если отношения тесно переплетены с делами.

Дина отдалялась. Физически, эмоционально. Девочка растет, взрослеет, меняется. Но он был уверен, что это не помешает. Что никуда она от него не денется. Неужели ошибся?

— Как ты тут без меня? — он в два шага преодолел расстояние и успел обнять до того, как она увернется. Терпела секунды две, потом высвободилась, даже — слегка резковато.

— Может быть, приготовить тебе омлет? — она прошла к холодильнику, словно искала рядом с ним убежища. Уходя на максимально далекое от Игоря расстояние. Что же, огромная кухня это позволяет.

— Ну приготовь, — хмыкнул он. — Хозяюшка ты моя.

Иронию Дина либо не заметила, либо проигнорировала. Если второе — это ему не нравится, совсем.

— Ты не хочешь одеться? — девушка достала из холодильника яйца, молоко и поставил это на гранит столешницы.

— А чем тебя не устраивает мой вид? — Игорь оглядел себя. Из одежды на нем только полотенце — ведь он десять минут как вышел из душа. И полчаса как зашел в квартиру. И два часа как с самолета. Так что имеет полное право пить кофе в своей квартире, на своей кухне в чем ему будет угодно.

— Не замерзни, — спокойно ответила Дина. — Простынешь, заболеешь, опять спину схватит.

Ах вот как мы заговорили… Игорь оглядел себя. Для своих пятидесяти трех он выглядел прекрасно. Ни грамма жира, спортзал, правильное питание. Морщины красят мужчину, а отсутствие волос… Это называется брутальная лысина. Еще ого-го какой мужчина, а ты мне на возраст намекаешь, Диночка. Вот же неблагодарная…

— И в самом деле, пойду, оденусь, — поставил пустую кружку на стол. — Пока омлет готовится.

К тому моменту, когда Игорь спустился со второго этажа, одетый в рубашку и брюки, омлет был готов и даже подан. И стол сервирован. Вот чего у Дины не отнять — это вкуса, выучки и чувства стиля. Порода, мать ее. Андрей был такой же. Более красивого… даже не так, не красивого — стильного и всегда и во всем безупречно элегантного человека Игорь в своей жизни не видел. Интересно, каким бы был Андрей сейчас, в те же самые пятьдесят три, как у Игоря. Но он остался навечно молодым, красивым, тридцатипятилетним.

— Ты позавтракаешь со мной? — Игорь сел за стол. — Видишь, я, как хороший мальчик, оделся.

— Конечно, — Дина села напротив. А ведь и правда, завтрак сервирован на две персоны. — Как поездка, удачно?

— Вполне, — он принялся за омлет. Ума много не надо для его приготовления, но у Дины он выходит как-то особенно вкусно.

— Как дочь?

— Все хорошо, — с едва ощутимым нажимом. Не любил он обсуждать с Диной дела своей семьи. — Нам надо на этой неделе съездить к нотариусу. Доверенность заканчивается в августе.

— Сейчас только май, — Дина напротив так же невозмутимо принялась за еду. — До августа уйма времени, совершенно нет необходимости торопиться.

Времени достаточно, Дина права. Но это был заброшен пробный шар, и то, как он закатился, Игорю не понравилось. Однако внешне он продолжил спокойно жевать.

— Время пролетит незаметно. Через неделю я снова уезжаю.

— Надолго? — и никакого интереса в ее голосе. Просто формальное любопытство.

— Не знаю пока, как получится. Неделя, две. Потом у тебя сессия, после нее — лето, море, отдых.

— Разве ты отдыхаешь летом? — она рассмеялась. Это был вполне искренний смех. Но в нем не было ни капли удовольствия. Скорее — издевка. Так-так-так…

— Все отдыхают.

— Все отдыхают, а ты работаешь, — Дина вернулась к омлету.

— Ну ты-то будешь отдыхать, девочка моя.

Она поморщилась. И «девочка моя» нам не нравится. Как далеко все зашло? И в чем причина?

— Я тоже буду работать.

— И что же ты будешь делать? — в его тоне тоже слышалась если не издевка, то ирония. Ирония взрослого человека по отношению к забавам ребенка.

— Буду писать сценарий, — ответила Дина немного резко. Задело?

— Умница, — решил сменить тон Игорь. — Дело нужное.

— Кому оно нужное? — фыркнула Дина — Мой предыдущий сценарий экспертный совет забраковал.

— Девочка моя, ты же и сама понимаешь…

— Да, он был недоработанный, сырой и по сути детский, я понимаю. Но сейчас, сейчас, слышишь? — в ее голосе появились интонации, каких Игорь раньше никогда от Дины не слышал. Истеричные? Нет. Повелительные. Да кто ты такая, девочка, чтобы так со мной говорить?! — Игорь, ты меня слушаешь?!

— Да, конечно, детка, — он безмятежно вылил себе в кружку остатки кофе из кофемашины.

— Я буду работать все лето и осень. И если экспертный совет отвергнет и этот сценарий…

— Детка…

— Не называй меня деткой!

— Хорошо, Дина… Андреевна, — Игорь невозмутимо кивнул ей. — Видишь ли, кино стоит денег. И не немалых.

— Какой смысл быть владелицей продюсерского центра, если ты не можешь снять свой собственный фильм?!

Владелица? Ах вон оно что… Ну, формально так оно и есть, но куда же ты метишь, рыбка моя?

- Мы не можем рисковать и должны выбирать беспроигрышные варианты, — ответил Игорь спокойно. — Дела сейчас идут не самым лучшим образом, чтобы рисковать.

— А при папе все было в порядке!

Только многолетний опыт бизнес-игрока удержал Игоря Разина от резкого ответа. При папе, десять лет назад, время было другое! Да что ты во всем этом понимаешь, девочка, выросшая на всем готовом, видящая мир только из окон. Окон дорогой квартиры в центре столицы, хорошей машины, фешенебельных гостиниц. Но всего этого Игорь, разумеется, не сказал. Смог удержаться, хотя в желудке начало жечь.

— Ты не доверяешь мне и моей способности управлять бизнесом твоего отца? — спросил он мягко. Но именно эта мягкость заставил Дину отступить. Она даже смутилась.

— Нет, конечно, нет. Но…

— Милая, давай не будем ссориться из-за такой скучной вещи как деньги. Пиши сценарий. Уверен, он будет хорош. Уверен, что мы снимем по нему отличный фильм. Уверен, что он…

— Получит «Золотую пальмовую ветвь», — уныло окончила за него Дина. — Ты поел? Еще кофе сварить?

— Нет. Я не хочу кофе. Я хочу тебя.

Он в мгновение ока оказался рядом. Пора проверить по-настоящему, насколько Дина его.

Поцеловал — тонкую шею, хрупкие ключицы, нежную щеку. Она все еще была почти по-девчоночьи тонкой в свои неполные двадцать два. Но грудь была уже совсем женской, упругой, округлой.

Дина втянула в себя с шумом воздух, когда он накрыл тугой холмик рукой. Губы она по-прежнему от него прятала. Да и ладно. Целоваться в губы Игорь никогда не любил. На женском теле немало других, более интересных для исследования языком мест.

— Я скучал, малышка, — поразился, как хрипло звучал голос. Надо же, завелся. И в самом деле, соскучился. Эта девочка всегда на него действовала с какой-то странной магией. — Дина, девочка моя, я так по тебе соскучился.

Она не просто вывернулась из его рук — вырвалась.

— У меня менструация. Тебе разве не надо в офис? Мне в институт к половине одиннадцатого.

Врет и не краснеет.

Он смерил внимательным, словно в первый раз видит, взглядом ее тонкую фигуру. Высокая, изящная, с тонкими чертами лицо, большие, почти черные глаза, узкий пухлый рот, густые темные волосы по плечам. Всем, кроме рта и длины волос — вылитый Андрей. И характер, похоже, тот же…

— Ну что, бежим? — она демонстративно бодра.

— Бежим, только пиджак возьму.

Подниматься по лестнице было неудобно. Эрекция, чтоб ее. Завелся же. Ему, с его деньгами, в его возрасте и при его положении — завестись вхолостую? Потому что сопливая малолетка, которую он знал с рождения, решила поиграть с ним в какие-то глупые детские игры? Дурдом.

Так, Дина, что с тобой происходит? Собираешься сорваться с крючка? Нет, девочка моя, не выйдет. Это взрослый мир. Тут взрослые дяди играют во взрослые игры. И тебе лучше быть послушной девочкой.

***

— Алла Максимовна, здравствуйте!

— Диночка, девочка моя, здравствуй!

Ее щека мягка как крыло бабочки, от волос сладко пахнет «Climat», которые Дина подарила своей преподавательнице на последний Новый год, и шаль на плечах тонка.

— Как ты? — в пыльные окна бьет солнце, а в кабинете пахнет корицей и лимоном.

— Все хорошо, спасибо, — улыбается Дина. — Забежала на секундочку, поздороваться.

— Как идет работа над сценарием?

— Ой. Панирую заняться вплотную летом! — деланно беспечно отмахивается Дина. — Сейчас сессия на носу.

— Дина…

Голос Аллы Максимовны тих, почти беззвучен, но оказывает гипнотическое действие. Дина перестает фальшиво улыбаться и сочиться оптимизмом. Зябко обнимает себя за плечи.

— Игорь вернулся.

— Девочка моя… — кисти шали прошелестели по столу, когда Алла Максимовна обняла Дину. И девушка доверчиво прижалась к ее плечу. — Может быть…

— Я справляюсь, — потом выдохнув и тверже. — Я, правда, справляюсь. И справлюсь. Все нормально.

Они еще поговорил о пустяках, а потом Дина убежала на занятия, а Алла Максимовна вернулась к остывшему чаю и плану лекций. Когда тебе за семьдесят, много ли ты можешь? А сердце болит, так болит за эту чудесную девочку.

***

— Ну, Диночка, не будь букой… — уже немного шершавая щека трется о тонкую девичью шею. Дина наклоняет голову, поводит плечами — изо всех сил дает понять, как ей это неприятно. Втуне. Он игнорирует.

— Игорь, я же тебе сказала… — приходится все-таки говорить.

— Ты соврала, — мужские губы оставляют влажный след на шее, под ухом. А руки вдруг накрывают маленькие твердые груди. Сжимают. — Соврала, негодная девчонка…

— Игорь, пожалуйста, — всхлипывает и пытается судорожно подавить невесть откуда взявшуюся панику. Он это тоже чувствует. Опускает руки, разворачивает за плечи лицом к себе.

— Дина, девочка моя, в чем дело? — голос тихий и будто мягкий, но темные глаза смотрят цепко. Безжалостно.

— Ни в чем.

Так я тебе и поверил. Детка, я ворочал большими деньгами, когда ты ходила в памперс по-большому.

— Ты не любишь меня больше, Дина? — большой палец мужской руки очерчивает девичьи скулу, губы, подборок. — Я тебе неприятен? Слишком стар для тебя?

— Ну что ты!

Отлично. Чувство вины еще срабатывает, на нем и будем держаться.

— Я лысый, мне пятьдесят три, тело мое не выдерживает никакого сравнение с телами молодых двадцатилетних жеребцов…

— Перестань! Как ты можешь такое говорить! — а вот это искренне, без вранья. И славно.

— Тогда что? — снова прижимая к себе, по-хозяйски, плотно. — Почему ты избегаешь меня?

— Я не избегаю…

— Вот и отлично.

В спине что-то болезненно стрельнуло. Но он проигнорировал. И патетически донес девушку по лестнице в спальню на второй этаж. Девочки в двадцать любят романтические жесты.

***

Что в таких случаях советовали в викторианскую эпоху? Закрой глаза и думай об Англии? А если ты не британская подданная? А, скажем, гражданин Российской Федерации с корнями, уходящими в Веймарскую республику? И им тоже об Англии думать?

Теперь, после нескольких разговоров с Аллой Максимовной, Дина отчетливо осознала, что в такие моменты ее настигало раздвоение личности.

Одна ее часть была с Игорем. Под ним. Получала удовольствие — пусть на уровне одной физиологии, но все же. Игорь с физиологией был на «ты», и белых пятен для него там не было. Дина была обречена удовольствие. Как вскрытая лягушка, которую бьют гальваническим током в определенные места — и лягушачьи лапки дрыгаются.

А другая часть глядела на это все словно бы со стороны. Или даже, возможно, — сверху. И ей, этой части, было и противно, и больно, и гадко до омерзения, и грустно до слез. Но слез не было. В процессе — никогда. Потом — всегда.

Вот и сейчас — о чем думать, когда мужские губы скользят по животу к развилке раздвинутых бедер? Игорь знает, что делать, и тело отреагирует неизбежно, как реагирует уже не один год. А что делать голове? Думать об Англии? О Германии? О России? Да о чем угодно. В конце концов, в эту сессию — экзамен по истории. Можно вспоминать даты правления и основные события правления Доброй Бесс. Этим можно занять голову.

А сердце… Сердце занять нечем. И некем. Все, что ему дорого — на Новодевичьем.

Под прикосновениями умелых мужских губ девичье тело вздрагивает. Он считает это удовольствием. У нее перед глазами — распотрошенная лягушка. Даже позы похожи.

— Дина, девочка моя… — хрипло и нависая над ней. — Какая же ты сладенькая…

Как же это пошло…

Он берет ее резко и грубо. Но ее всхлип — не от этого.

Он замирает.

— Что, опять?

Да, опять. Это гадкое слово, которое она старается не произносить даже вслух. Игорю оно тоже не нравится. Они предпочитают это называть обтекаемо: «проблема».

Разрыдаться бы сейчас. Чтобы он вышел из нее. Чтобы прекратились эти боль и унижение. Но Дина этого не делает. Не сегодня — так завтра. Не завтра, так послезавтра. Она обречена на это. Это ее плата — только она не понимает пока, за что. Но надо платить. И платить исправно.

— Ничего, — едва слышно. — Я потреплю.

В конце концов, ему пятьдесят три. И он уже не делает это долго. С каждым годом все быстрее. И все меньше времени на ее мучения.

Лежать. Прикусить губу. Смотреть в потолок. Слушать шумное сопение. И думать об Англии. О дочери Генриха Восьмого. Королева-девственница. Вот она молодец — смогла. А Дина…

Поморщиться от громкого стона на ухо. Пережить благодарный поцелуй в щеку. Облегченно вздохнуть, когда мужчина слезет с нее. Отвернуться лицам к стене и незаметно вытереть слезы о подушку.

***

— Может быть, стоит показаться врачу?

Дина сначала молчит какое-то время, раскладывая воздушный омлет по тарелкам. Садится за стол, принимается за еду. И лишь потом отвечает — ровно, безразлично.

— Зачем? — и плечами пожимает, усиливая эффект от слов. — Мы там уже были. Ты почему не ешь? Невкусно?

— Дина… — он со вздохом откладывает вилку. — Если ты думаешь, что мне доставляет удовольствие вот так… Я же не садист.

— Конечно, нет, — от ее кристально ровного тона — такого, что о его край можно порезаться — Игорю вдруг становится нехорошо и холодно внутри. — Но мы уже были у доктора. И он сказал, что физически со мной все в порядке.

— И, тем не менее, ты испытываешь дискомфорт во время секса.

Что-то внутри нее истерически хохочет на эти слова. Дискомфорт? Дискомфорт?! Но внешне — внешне она спокойна.

— Вагинизм, Игорь, это называется вагинизм, — вдруг произносит, четко выговаривая ненавистное слово. — Это означает, что физически я в порядке. Спазмы носят психологический характер. А голова, как известно, предмет темный и исследованию не подлежит.

— Дина… — морщится он. Дина учится на сценарном, и цитаты из фильмов иногда могут сыпаться из нее как из рога изобилия. Сейчас это как никогда неуместно. — Ну зачем ты так…

— Ты хочешь, чтобы я пошла на сеанс к психотерапевту? — тихо.

Ответ был известен обоим. И они продолжили есть молча. И первой нарушила молчание Дина, вставшая, чтобы убрать со стола посуду.

— Я на ближайшие недели вернусь к себе, — она встала к раковине и включила воду. — Сессия, мне надо готовиться.

— Дина, здесь два этажа и сотни квадратных метров, — хоть она и не видит, но он обвел рукой, вмещая этим жестом не только помещение кухни, но и весь двухэтажный пентхаус. — Мы не будем мешать друг другу.

- Ты создаешь нерабочую атмосферу, — она попыталась отшутиться, может даже, предполагала в тоне кокетство. Но вышло фальшиво. Врать Дина так толком и не научилась.

И ему это на руку. Все стало совсем очевидным. Дина отдалялась. Сознательно или нет — значения не имело. Он не мог ей позволить этого. Не мог — и точка.

— Хорошо, детка, — с удовлетворением отмечая, как нахмурились ее брови на «детке». — Тем более, я скоро снова уеду, помнишь? — Дина кивнула. — Но пока я здесь, а ты еще не вся в сессии…

Он взял паузу. И Дина не выдержала первой.

— Что — пока?

— Составь мне компанию сегодняшним вечером, — он неслышно подошел и поцеловал ее в шею. Вздрогнула. Он раньше не замечал? Или это так быстро поменялось? Черт, только строптивой непредсказуемой девчонки ему не хватало ко всем прочим проблемам!

— Куда? — по дыханию чувствовалось, как она пытается успокоиться, взять эмоции под контроль.

— Нахваливают тут одну шоу-программу. Некто Лола Лайонс, она же Львица Лола, — Игорь, как ни в чем ни бывало прошел к окну, выглянул на улицу. Вид теперь загораживали высотки Москва Сити. — Хочу посмотреть своими глазами, насколько она хороша.

— Вот на шоу у тебя деньги есть, а на кино нет! — в Дине снова проснулся обиженный ребенок.

— Ну что ты, детка, — он снова оказался рядом и снова нарочно ее обнял за тонкую талию. — Вряд ли я буду вкладывать в это деньги, это совсем не наш профиль. Но знать, чем дышит столица, я должен. Ну что, составишь компанию старику?

— Хорошо, — она даже не стала протестовать против «старика», и это был очередной знак, которые он, похоже, какое-то время игнорировал. Зато теперь замечал все. — Куда идем?

— Место называется «Синяя каракатица».

Дина лишь кивнула. А потом принялась вытирать посуду и негромко напевать мелодию. Игорь в очередной раз раздраженно поморщился. Инфантилизм в чистом виде! Когда она уже повзрослеет?

— Ди-на!

— Тебе не нравится Фаусто Попетти? — невинно.

Конечно, именно Фаусто Попетти написал эту музыку. Но известна она была как танго из «Голубой устрицы». Игорь вздохнул. Упрямая инфантильная девчонка. Которая совершенно отбилась от рук. Идей, как все вернуть назад, нет. Но и отпускать ее надолго нельзя.

***

На Дину, ждавшую его на первом этаже, у входной двери, можно было любоваться. Он это и сделал. Что бы кто ни говорил, а порода — это порода. И ее ничем не заменишь и никак не замажешь. Андрей как-то рассказывал, что его прапрадед был саксонским то ли графом, то ли бароном, потерявшим все во времена Веймарской республики. А тетка по материнской линии была аббатиса. Подумать только — аббатиса, это в двадцатом-то веке! Но Андрей был сам будто вне времени. Или — из другого времени, из иной эпохи. Высокий, почти два метра, тонкий, словно вычеканенный, изящен без ломкости в каждом жесте. И к этой внешности — превосходные личностные качества: интеллект, достоинство, образованность, феноменальное чутье на стоящие проекты. И любовь к скорости. Она Андрея в конце концов и погубила. Скинула с горного серпантина почти в том же месте, где за пятнадцать лет до него погибла принцесса Монако и великая актриса Грейс Келли. Элегантно и стильно. Вполне в духе Андрея.

И сейчас его единственная дочь смотрела от входной двери на Игоря, стоящего у основания лестницы. Узкие брюки, полупрозрачная блузка рубашечного кроя, под ней — плотное бюстье. Все черное. Дине идет черный. Сквозь просто распущенные по плечам темные волосы поблескивает черный жемчуг. Его подарок. Хотя если судить совсем строго — то это подарок, купленный на ее же деньги. Но Дине это знать совершенно не обязательно. И Игорь шагнул девушке навстречу. Отточенным жестом взял и поцеловал ей руку.

— Ты прекрасно выглядишь, радость моя. Ты очень похожа на Андрея.

— А мне говорят, что я стала похожа на маму.

Фразу про мать Игорь комментировать не стал, галантно предложил своей даме руку, и они отправились смотреть на гремевшую уже не первый месяц по всей столице Лолу Лайонс.

Глава 3. Ой чита, чита дрита — танец заводной

К столику их проводил сам владелец клуба — чем-то похожий на Игоря, но моложе, пока только начавший лысеть и старательно это маскирующий. Звали его Ян, и он что-то подобострастно вполголоса рассказывал Игорю. Игорь кивал с равнодушным и почти презрительным видом. Дина понимала, что таких, как этот Ян — которому что-то нужно от владельца крупного продюсерского центра и который на что-то рассчитывает от этого визита — таких Игорь видел за свою жизнь — пруд пруди. И все-таки его откровенно барский вид в который раз вызвал раздражение. Которое она задавила в зародыше. Дина пыталась быть взрослой, разумной и не поддаваться импульсам. Получалось это у нее с переменным успехом.

Мальчик-официант с тем же заискивающим видом принес напитки. Дина ему улыбнулась и поблагодарила, Игорь даже не повернул голову. Все как обычно.

— Все как обычно, — озвучил он ее мысли. К своему бокалу не притронулся, по-прежнему изучая зал и небольшую сцену. — Похоже на очередной надутый в инстаграмчике мыльный пузырь. Жаль будет потраченного времени.

— Раз уж пришли — давай посмотрим хотя бы полчаса, — Дина пригубила свой «Мэри Пикфорд», одобрительно кивнула и стянула зубами вишню с палочки. Зажмурилась от удовольствия. Когда-то она заказала этот коктейль из-за названия. А потом он стал ее любимым. Как и актриса, в честь которой он был назван. Впрочем, золотой век Голливуда числился в фанатском списке Дины практически полным составом, во главе с Хамфри Богартом и Грейс Келли.

Музыка заиграла так внезапно, что увлеченная коктейлем Дина вздрогнула. И только тут заметила, что в глубине сцены — ударная установка, за ней — живой ударник, рядом — клавишник за синтезатором. Они начала отбивать какой-то незамысловатый ритм.

— Ну, хоть вовремя начали, — Игорь демонстративно посмотрел на часы на запястье, а потом соизволил пригубить виски и тут же отставил. Сразу же материализовался официант — явно дежуривший конкретно по их столику — узнать, чем не угодили, но Игорь раздраженным жестом заставил парня тут же исчезнуть. Музыка между тем делалась громче, ритм нарастал, но сцена по-прежнему пустовала. Публика начала хлопать, потом раздался свист и выкрики. Которые превратились в скандирование.

— ЛО-ЛА! ЛО-ЛА! ЛО-ЛА!

А сцена по-прежнему пустовала. Музыка замерла на одном уровне громкости.

— Пока все грамотно делают, — Игорь откинулся на стуле и соизволил сделать еще один глоток. — Тебе заказать еще, детка?

— Да.

Вторую «Мэри» ей принесли быстро, но к тому моменту шум в зале достиг уже оглушительной мощности. И тут вспыхнул белый свет, и появилась она.

Лола Лайонс.

Львица Лола.

Гвалт перерос в овацию — громкую, слаженную. Игорь, забыв про виски, цепким взглядом изучал все, что происходило на сцене. Дина наслаждалась «Мэри» и с любопытством разглядывала эту… львицу.

Черное платье все сплошь из пайеток, которые отражают свет и из-за них фигуру Лолы окружает сияние. Черная с серебром диадема с перьями надо лбом. Короткие темные локоны, прическа в стиле двадцатых. В густой подводке глаза и алая помада.

По дороге Игорь рассказывал, что эта Лола — травести. Пока женщина на сцене выглядит убедительно.

Лола поднимает руку, щелчок пальцев не слышен, но по его повелению в зале воцаряется тишина. Еще два щелчка — четких и быстрых, как будто это кастаньеты, и на сцене появляется высокий табурет и…

… ну надо же, а вот это неожиданность. Аккордеон.

То, как легко вскидывает Лола на плечо музыкальный инструмент, выдает в ней мужчину, но, похоже, на это обращает внимание только Дина. Как и на то, как проминается накладная грудь, когда к ней прижимается аккордеон. А потом руки в черных кружевных перчатках ложатся на кнопки и клавиши, аккордеон вздыхает и раздается…

Sag' mir, wo die Blumen sind…

Дина чуть не поперхнулась коктейлем и отставила его от греха подальше на стол. Более неожиданной песни было трудно подобрать. Но об этом она подумала уже потом, позже, дома. А сейчас… здесь сейчас она смотрела и слушала, не отрываясь.

Голос был грудной, низкий, теплый. И было понятно, что обладатель этого голоса легко может двинуть его значительно, как вверх, так и вниз. И произношение прекрасное. А исполнение… Исполнение выше всяческих похвал. На финальном «Wann wird man's je versteh'n?» Дина осознала, что подпевает. И что человек на сцене поет о чем-то своем, личном. И она сейчас думает тоже о своем, личном.

От взрыва аплодисментов Дина вздрогнула — снова. Моргнула, осушила в один глоток коктейль. И откинулась на спинку стула — точь-в-точь, как Игорь — позволяя официанту поменять ей бокал. И заодно пытаясь стряхнуть с себя эту странную магию.

Между тем исполнительница на сцене изящно и непринужденно облокотилась на инструмент, дождалась, когда стихнут аплодисменты, и чуть более высоким, но тем же грудным бархатным голосом спросила.

— Ну как вы тут, богемные мои, скучали без меня?

В зале раздался смех, какие-то возгласы. Дина впитывала в себя все.

Пайетки ярко, искристо даже отражают белый свет ламп. В тон им мягко поблескивает полированными боками аккордеон. От движения головы колышутся перья на диадеме. Изгибаются в улыбке ярко-алые губы. В это момент Дина окончательно забывает, что перед ней артист, мужчина в амплуа травести. Она видит только ее, великолепную Львицу Лолу.

— Чушь, как я и думал, — голос Игоря прозвучал для Дины неожиданно. — Пойдем.

Пойдем?! Об этом не может быть и речи. Дина, как завороженная, смотрела на человека на сцене, который о чем-то перешучивался с залом. Нить этого разговора Дина, к сожалению, уже утратила.

— Давай останемся! Пожалуйста! Я тебе очень прошу!

Игорь смотрел на нее с нескрываемым изумлением.

— Тебе действительно нравится эта пошлятина?

Дине хотелось закричать, что это не пошлятина. Но она понимала, что ведет себя совсем не так, как дала себе слово вести. Ни следа взрослости и разумности. И поэтому просто молча закивала.

— Хорошо, — вздохнул Игорь. — Раз тебе нравится — давай останемся. Но если шоу затянется — я уеду.

Сказал он это с видом высочайшего одолжения и явно с тем прицелом, чтобы потом припомнить ей в самый неподходящий момент свое великодушие. Сказал — и уткнулся в телефон. Но Дине было уже все равно. Она вцепилась в принесенный очередной коктейль — и тут же забыла о нем. Человек на сцене завладел ее вниманием полностью.

***

— Они сейчас там все разнесут.

— Ты говоришь это каждый вечер. Никто ничего не разносит. Зачем нам иначе такой крутой секьюрити как ты?

Гавря хохотнул и прикрыл дверь. А потом вдруг снова всунул голову в гримерку и озабоченно произнес:

— Ну-ка, повернись боком. Да не тем, другим!

— Чего? — Лев принялся вертеться, пытаясь оглядеть себя со всех сторон.

— Дырка у тебя на колготке.

— Твою мать!

— Лола, дорогуша, — в дверь заглянул Ян. — Поторопись. Сегодня в зале важные люди.

Лев принялся спешно стаскивать колготки, не дожидаясь, когда из гримуборной выйдут Ян и Гаврик. Стесняться он давно разучился.

Спустя пять минут, проинспектировав придирчиво свое отражение и не найдя изъянов, Львица Лола под свист и топот публика вышла на второе отделение шоу-программы. А ведь сегодня «Лола-оке». Ох, житие мое…

- Не ной, а пой.

— Стенд-ап по тебе плачет, Лола.

— Для стенд-апа я слишком красива.

***

— Ну что, сладенькие, попоем?

Зал отзывается восторженным ревом. Это традиционная часть шоу, названная Яном — как он сам считает, очень остроумно — «Лола-оке». А по сути, просто пение дуэтом с Лолой. Чем это кончится — каждый раз сюрприз, предугадать невозможно. Раньше певца разыгрывали с помощью лотереи. Но пару раз нарывались крупно на неадекват, и теперь Лола выбирает себе партнера для дуэта сама. Для этого приходится выходить в зал, вступать в непосредственный контакт с посетителями. Это самая любимая часть программы для публики.

Лола же ее ненавидит. Но деваться некуда.

— Кто сегодня будет петь с мамочкой? — плавно покачивая бедрами, спускается со сцены. Три ступеньки, всего три. Но они — пропасть, отделяющая того, кто на сцене, от тех, кто в зале. И сейчас он шагает в эту пропасть. Деваться некуда. Публика хочет шоу. Драйва, действия. И ты должен публику накормить. Семью хлебами или собственной кровью — это уж как сумеешь.

Ходить на каблуках он учился два года. Да так и не выучился толком. Поэтому — аккордеон и табурет — его лучшие друзья. Но сейчас приходится идти. От шпилек пришлось отказаться, и сейчас на ногах — лодочки на небольшом каблуке-рюмочке. Кстати, пойди еще найди удобные туфли на каблуке — и чтобы сорок второго размера.

На запястье покачивается веер — часть имиджа и оружие самообороны. Уж какое есть, да. Лола проходит между столиками, стараясь скользить взглядом поверх голов. Пока рано смотреть в лица и выбирать, пока надо дать публике рассмотреть себя ближе, это тоже часть шоу. Рассмотреть, а кому-то даже и…

Не успевает заметить, такое не всегда отследишь. Кто-то дергает за руку, и вот Лола уже на коленях у какого-то здоровенного и пьяного бугая. Краем глаза сразу замечает движение там, где должен стоять Гавря. Но лучше без этого.

Пока размышляет, как лучше поступить, потная волосатая лапа оглаживает задницу и… пах. Лев поворачивает голову. В пьяных глазах напротив — неподдельное удивление. А чего ты ждал, малыш? Не в курсе, что Лола — это пшик, фикция, мираж?

— Сам ты мираж!

— Ну вот и разбирайся сама с этим рьяным.

— И разберусь!

Наклоняется ниже, прямо к уже покрасневшему от горячительного крупному лицу с брылами щек. Удивление в глазах сменяется паникой, кажется, ее визави на глазах трезвеет.

— Да, сладенький, я девочка с сюрпризом. Не для каждого…

Встает из кольца ослабевших рук, грозит веером.

— Смотреть можно, трогать нельзя!

Уже отходя, боковым зрением видит, как багроволицый замахивает рюмку водки.

— Нервный какой мужик пошел.

— И не говори.

Так, надо определяться.

— Ну, я не вижу лес рук!

И тут же взметнулись вверх вытянутые руки.

— Я! Меня! Лола, спой со мной!

Теперь она переводила взгляд на лица. С одного на другое. Главное, не ошибиться с выбором, чтобы не получить проблем.

За огромные темные глаза взгляд зацепился сразу. И не двинулся дальше.

Глаза принадлежали темноволосой хрупкой девушке, которая встала из-за стола и молча смотрела на него. Еще не успев взвесить все «за» и «против», Лола протянула девушке руку.

— Ну, пойдем, раз такая смелая.

Спутник девушки — лысый брутальный папик со смутно знакомым лицом… — а, может и правда папа… хотя какой отец приведет дочь в «Синюю каракатицу»… — что-то сказал ей, она что-то ответила. Судя по всему, лысый был не очень рад такому повороту событий, но смирился. И они пошли к сцене.

Пальцы у нее тонкие и немножко дрожат. Трусишка, что ли?

— Не бойся, сладуля, — Лола наклонилась к девушке. — Не обижу.

— Я знаю, — как-то совершенно серьезно ответила та. И улыбнулась. Чудесная у нее улыбка. Со светом.

Три ступеньки. Надо возвращаться в привычный образ. Надо включать Лолу на полную катушку.

— Вот наша новая звезда! — Лола поднимает свою руку, в которой лежит и рука девушки. — Поприветствуем… тебя как зовут, красавица?

— Дина, — снова улыбается та. А потом добавляет. — Дина Ингер.

В зале слышится свист и приветственные возгласы. Лола не позволяет себе никакой лишней мимики, но мозг напряженно работает, вспоминая. Ингер, Ингер… Ингер?.. Ингер?!

— Ты имеешь какое-то отношение к «Ингер Продакш», малышка? — картинно хватается за грудь. Свою, разумеется.

— Никакого, — с широкой и проказливой улыбкой отвечает она. Публика хохочет. А вот не смешно, между прочим. Дина Ингер, надо же… Выбирал, выбирал… Выбрал, называется

Вот это он встрял… Тот-то лицо лысого показалось знакомым. Это же Разин!

— Что будем делать?

— Будем работать смертельно опасный номер. Главное, девку не лапай.

— Как у тебя с нотами, Дина? — вернуть прежний игривый тон сразу не получается. Ингер. Ну как он так умудрился?! Теперь кровь из носу надо все сделать легко и непринужденно.

— Немножко знаю, — снова улыбается она своей светлой, солнечной улыбкой. В глаза смотрит прямо. Ничего не боится. А чего ей бояться, верно? Ей-то чего бояться?

А ему чего, собственно? Это шоу. И она вызвалась сама.

— Ну-ка возьми-ка мне… — Лола привычно усаживается на табурет, берет аккордеон, нажимает на клавишу. — Как у нас с этой ля?

Голос у нее чистый, а слух хороший. Ноту берет безошибочно. А Лев ловит себя на том, что хочет улыбнуться ей в ответ.

— Умница, — это все пока мимо микрофона. — Ну, что будем петь, крошка? Что-нибудь наше, девичье, про любовь?

Пауза, в о время которой Льва изучают не таясь и с полным пренебрежением к тому факту, что они на сцене, под взглядами публики. А потом девушка подходит и наклоняется к его уху.

— А давай вдарим рок… в этой дыре?

Секунда — и он едва успевает сдержать уже рвущийся из груди хохот. Ай да девочка. Ай да Дина Ингер!

Быстренько вспоминает репертуар. Отметает хиты на английском, а потом внезапно берет несколько аккордов. Конечно, как и любой порядочный рок-хит, эта песня исполнялась под гитару, но для аккордеона есть вполне приличный кавер.

— Узнаешь? Слова знаешь?

Несколько секунд она вслушивается, а потом широко улыбается и кивает.

— Да! Классно.

Когда публика узнает песню, их выбор приветствуют аплодисментами.

Он подмигивает ей и вступают они одновременно. Хороший знак.

Мы вышли из дома,

Когда во всех окнах

Погасли огни,

Один за одним.

Мы видели, как уезжает

Последний трамвай…

А провожали со сцены Дину самой настоящей овацией.

И в самом деле, хорошо спели. Слаженно.

***

— Лола, к тебе дама. С визитом.

— На хер, — Лев взялся за упаковку ватных дисков. Подвинул к себе бутылочку с молочком для снятия макияжа.

— Не могу.

И диски, и бутылочку пришлось отложить. Лева крутанулся вместе с табуретом и с изумлением уставился на Гаврилова. Тот в ответ лишь довольно ухмыльнулся.

— Не можешь?!

— Это твоя партнерша по сцене. Ян сказал, что ее прогонять нельзя.

Лев какое-то время молчал. А потом развернулся обратно к зеркалу, положил руки на гримировальный столик и со стоном упал в них лицом.

Только этого ему для полного счастья не хватало…

— Левко… — на плечо ему легла рука Гаврилова. — Лев Аркадьевич, ты чего? Плохо себя чувствуешь?

— Я чувствую себя зае… мечательно, — Лев медленно выпрямился. — Пять минут мне дай. Хотя, нет… — это же Ингер. Этих людей нельзя заставлять ждать. — Две. Две минуты мне дайте. И можешь ее запускать.

Что можно успеть за две минуты? Выкурить половину сигареты, сделать глоток коньяку и нацепить обратно эту чертову диадему, от которой так болит голова. И на последних секундах, глядя на то, как поворачивается дверная ручка, натянуть фальшивую улыбку Лолы.

— У меня прекрасная улыбка!

— Вот и отрабатывай. У нас сверхурочная работа. К сожалению, не оплачиваемая.

***

Девочка принесла цветы. Огромный шикарный букет роз в папиросной бумаге. Такие дарят любимым женщинам. Дорогим любовницам. И Львице Лоле.

— Спасибо, куколка! — Лола привычным движением приняла букет, картинно уткнулась носом в розы, давая себе еще чуть-чуть времени. — Какая красота! Как пахнут!

— Они совсем не пахнут, — тихо проговорила девушка. — По сравнению с садовыми розами.

Не отрывая лица от букета, Лев крепко зажмурился. Похоже, девочка таит в себе немало сюрпризов. А потом опустил цветы.

— Пахнут, еще как пахнут! Тут просто накурено, и это перебивает все запахи. Сейчас, включу кондиционер.

Тихонько заработала техника. Лола и Дина молча смотрели друг на друга.

— Скажи что-нибудь девушке!

— Что?!

— Ты красивая… — вдруг так же тихо проговорила Дина. Лев поперхнулся ответом. Это Лола-то, с ее бл*дским макияжем, красивая?!

— Я красивая, утырок!

— Не такая красивая как ты, куколка.

Стук в дверь показался ему спасительным. Официант Федор принес чай. Вот молодцы, не бросили Левку одного на растерзание.

В гримуборной есть небольшой кожаный диван и столик перед ним. Там и сервировал Федя все для чаепития и, с дежурной улыбкой выдав «Приятного аппетита», закрыл за собой дверь.

Самым странным во всей череде странностей стало то, что чайной церемонией принялась командовать Дина.

Разлила по чашкам чай, спросила про лимон, сахар, молоко. На все Лев кивнул отрицательно. Самой правильной тактикой ему показалось занять выжидательную позицию. Потому как, что говорить и как поступать — не представлял вообще. Первый в его практике такой случай.

— Твой чай, — она подала ему чашку вместе с блюдцем.

Пришлось брать, пить чай, который никогда не любил и не понимал. И даже блаженно жмуриться, изображая удовольствие — ну чтобы хоть что-то делать.

— Я посижу у тебя немного, — она тоже пригубила чай. — Минут пятнадцать, не больше. Просто с тобой рядом тепло.

Лев поперхнулся теперь уже натурально, чаем. Всерьез, до кашля и выступивших слез. Дина его хлопала по спине, потом подала все-таки не зря приготовленные ватные диски — вытереть потекшую тушь. И это вдруг… сгладило все.

- У тебя очень красивый голос. Мягкий. Бархатный.

— Спасибо, куколка.

— Не называй меня так, пожалуйста.

— Детка?

— Только не так!

— Какая ж ты капризная, голубка, — Лев понял, что начинает получать какое-то странное, извращенное удовольствие от этого разговора.

— Есть немного, — улыбнулась она. — Голубка мне нравится.

— Вот и хорошо. Ты славно спела, Дина.

— Я занималась вокалом, — вздохнула она. — Чем я только не занималась…

— И чем же?

Этот невинный вопрос послужил причиной тому, что визит Дины Ингер в гримерную к Лоле Лайонс затянулся на два часа.

***

— Ты совсем забросила меня, детка.

Она непроизвольно морщится на это опостылевшее, снисходительное «детка». И вспоминается другое — мягкое, ласковое и капельку ироничное «голубка».

- У меня же сессия, ты знаешь. Надо готовиться. Будешь омлет?

— Буду, — Игорь демонстративно игнорирует ее недовольство его утренним визитом без предупреждения.

Дина готовит завтрак, и движения выдают раздражение. Квартира у нее по сравнению с апартаментами Игоря — маленькая. Но для одной Дины — более чем достаточно. Опять же, недвижимость в пределах Садового кольца, с хорошим ремонтом, в собственности. Увы, в Дининой. Досталась по наследству от родителей.

Квартира Дины Игорю не нравится, в ней слишком несовременно. Много мебели, всяких безделушек, которые с маниакальным упорством скупала на «блошках» жена Андрея. А вот комод начала 20-го века в прихожей — это саксонское наследство Андрея. И его любимый югендштиль.

— У тебя новая лампа? — он изо всех сил поддерживает нейтральный светский тон.

— Да, купила в магазине на Кудринской. Нравится?

— Симпатично, — он проводит пальцем по фигуре девушки, поддерживающей абажур. — Это Диана-охотница?

— Иштар.

— Всегда путался в этих дурацких богинях, — Игорь садится за стол. — Так что у тебя с сессией?

— Готовлюсь, — она садится напротив.

— В «Синей каракатице»? — невозмутимо.

Дина замирает, не донеся вилку до рта.

— Ты следишь за мной?

— Господи, детка, ну откуда такие идеи? — он в противовес ей продолжает методично есть. — Разговаривал с Куликом, хозяином «Каракатицы», у меня с ним кое-какие дела. Ян сказал, что ты теперь там частый гость. В том числе и в гримерке этой… как ее…

— Лолы, — Дина справилась с эмоциями и тоже вернулась к завтраку.

— Ее, да. Скажи, тебе больше нечем заняться в сессию, Дина?

— Мне нужно иногда переключаться, — она беспечно пожимает плечами.

— И для этого нет ничего лучше, чем вульгарная баба, которую изображает не менее вульгарный мужик! — Игорь взял салфетку — и тут же отложил. Даже не отложил — отбросил.

— Откуда ты знаешь, что тот, кто изображает Лолу — вульгарный? — чем более раздраженным делался Игорь, тем спокойнее становится Дина. Аккуратно промокает губы.

— Уровень, детка, уровень, — Игорь не без труда гасит вспышку раздражения и берется за кофе. — Это же редкая пошлятина. А ты мараешься об это. Полночные посиделки с вульгарной полу-бабой-полу-мужиком — детка, разве это то, что тебе нужно? Что за странная дружба?

— А у меня нет других друзей! — теперь очередь Дины выходить из себя. Она не понимает, что задело ее больше — слова про Лолу или давно накопившиеся обиды. — Ты ведь извел всех моих подруг, ненавязчиво, исподволь! Ты даже с Мартой не даешь мне видеться!

— С этой страшной лесбиянкой в пирсинге? — иронично изгибает бровь Игорь. — Детка, в последний раз она пыталась затащить тебя на какой-то марш «зеленых» в Бремене, который разгоняли из брандспойтов.

— Она моя двоюродная сестра!

— Если ты хочешь посидеть в полицейском участке Бремена — бога ради, — он пожимает плечами, повторяя его жест. Дина раздраженно выдыхает. Она опять позволила взять эмоциям вверх.

— Зачем ты приехал?

— Соскучился.

Она ничего не отвечает. Разговор заходит в тупик, и завершают завтрак они молча.

Для поцелуя ему достается лишь щека. Уходя, он задевает лампу. Антикварный светильник оказывается неожиданно крепким, бронзовое основание отзывается звонким гулом на падение, а от стекла абажура откалывается лишь фрагмент.

— Извини, я нечаянно, — бросает он безразлично. — Куплю тебе новую.

— Не стоит, — Дина аккуратно сбирает осколки абажура. — Я склею.

— И охота же тебе возиться… Да, и кстати, я завтра улетаю.

— Надолго?

— В Штаты. На две недели.

— Хорошо.

Все совсем не хорошо — так думает он, спускаясь по лестнице. И не стоит ее оставлять одну. Но в Майами все еще хуже.

Глава 4. У нас ни будущего нет пока, ни прошлого

Вульгарный полу-мужик, полу-баба… Да откуда ты знаешь, Игорь?! Вот Дина не знала.

После первой встречи, возвращаясь домой на такси, оглушенная своим внезапным порывом и неожиданно долгим ночным разговором, Дина пыталась понять. Разгадать. Эти попытки она не прекращала и на следующий день.

Какой он — мужчина, стоящий за Лолой? Движения выдавали молодого человека — гибкость в суставах, сдерживаемая пружинистость в каждом движении, жесте. А глаза — глаза грустные, мудрые, взрослые. Дина вспомнила, как легко был поднят с пола аккордеон — а этот музыкальный инструмент не пушинка, Дине довелось брать его в руки во времена своей недолгой учебы в музыкальной школе. В этом чувствовалась абсолютно мужская сила. Но плавные движения плеч — истинно женское кокетство. Хотя оттопыренный мизинец при чаепитии — явный перебор. Или ирония.

Она очень ироничная — Лола. Или человек, стоящий за ней.

Впрочем, после второй встречи Дина уже напрочь забыла, что за Лолой есть кто-то еще. Она поверила. Поверила в созданный образ. В придуманную личность. А то, что Дину необъяснимо потянуло к этой личности — так мало ли странных событий было в жизни Дины Ингер?

***

— Ты избалуешь меня, голубка, — Лола принимает букет и аккуратно ставит его в подготовленную вазу. О букете Лолу предупредили.

— Тебя хочется баловать, — Дина прижимается коротким поцелуем к напудренной щеке. — Сильно устала?

— Не настолько, чтобы не посекретничать с тобой, — Лола устраивается на диване, отработанным движением одергивает платье, хлопает по сиденью рядом. — Садись, милка-голубка.

— Милка-голубка? — Дина улыбается, садясь. Улыбка в присутствии Лолы появляется самопроизвольною. — Ведь была просто голубка? Откуда взялась еще и милка?

— Это любимое обращение моей бабушки по особым случаям.

— У тебя есть бабушка? — изумляется Дина. И тут же спохватывается. — То есть, я имела в виду, что…

Их разговор уже традиционно прерывает официант, который приносит чай. Такое внимание — Дине. Ян обхаживает человека с фамилией Ингер, всеми возможными способами демонстрирует уважение.

— Конечно, у меня есть бабушка, — как только за Федором закрывается дверь. — У меня знаешь какая бабушка? Моя бабушка, она у меня — чемпион мира по обниманиям!

Дина смеется знакомым с детства интонациям. У Лолы выходит очень похоже.

— Верю! А какой же сегодня особый случай?

— Не знаю, — пожимает плечами Лола. — Давай его придумаем, а?

— Давай, — легко соглашается Дина на игру. — Например, сегодня тот самый день, когда я буду читать тебе свои стихи.

— О-о-о-о… — округляет глаза Лола. — Они грустные, милка-голубка? Мне готовить платочек? — гибко протягивает руку и берет с гримировального столика упаковку с бумажными платочками.

— Почему ты решила, что они грустные?

— Красивые девушки всегда пишут грустные стихи про любовь, — Лола выудила платок из упаковки. — Я готова, голубка. Читай.

— Я не буду сегодня тебя мучить своими стихами, — улыбнулась Дина. — Зачем так сразу пугать благодарного слушателя.

***

А слушатель был и правда благодарный. Лола обладала уникальным талантом слушать. За всю взрослую жизнь Дину слушал лишь один человек — Алла Максимовна. Мягкая, душевная женщина, педагог по истории кино. К ней Дина припала, как замерзший путник — к теплу очага. Но даже ей не могла рассказать всего. Жалела старую женщину, ее нервы и сердце. Грань, за которую не стоит заходить в своих откровениях, Дина внутренне очень четко ощущала. С Лолой эта грань отсутствовала.

Нет, Дина не пускалась в слишком сильные откровения. И не рассказывала чего-то из ряда вон или шокирующего. Но зато вытаскивалось изнутри, из глубин памяти, подсознания что-то, кажется, давно забытое, о чем она ни с кем и никогда не говорила. А это «что-то» словно ждало все эти годы, когда появится человек, на которого и можно будет выплеснуть это все.

И оно лилось. Пока еще небольшим ручейком, но Дина знала, чувствовала — что вот-вот, и это станет полноводной рекой. И Дина расскажет что-то по-настоящему важное, то, о чем говорить нельзя, не принято, а то и вовсе опасно.

Ведь Игорь вел с ней беседы, и не раз, и не два, а много, много больше — о том, какой она, Дина, лакомый кусочек. И как все мечтают прибрать ее к рукам. А вместе с ней — и «Ингер Продакшн». Конечно, он не употреблял этих слов. Конечно, он говорил достаточно завуалировано. Но в какой-то момент Дина поняла, что таится за этими намеками и витиеватыми фразами. Простая мысль. Только он, Игорь Разин, заботится о ее, Дины, благе. И ей надо быть со всеми другими осторожнее, начеку и прочее, и прочее, и прочее. Эта мысль подтверждалась и всеми действиями Игоря — как плотно он опекал ее, как уговаривал жить у него, как контролировал все — вплоть до телефонных звонков и с кем и куда ходила. Лишь последний год эта опека ослабла. Во-первых, потому что Дина стала бунтовать против этого — уже не тихо, а открыто. А во-вторых, у дочери Игоря от первого брака, которая жила в США, возникли серьезные проблемы. Проблемы эти заключались в основном в чернокожем бойфренде, который втянул девушку в какие-то аферы, связанные с наркотиками. Сначала Игорь не предавал особого внимания данной ситуации, а потом грянул гром, и Разину пришлось спешно поднимать связи и вкладывать деньги, чтобы разрешить острую ситуацию. Дина не вдавалась в детали, а Игорь не торопился ими делиться, но общую картину Дина примерно представляла. Дело пахло керосином, причем авиационным, и тюремным сроком. Несмотря на все усилия Игоря — пока еще пахло. Именно поэтому он теперь часто бывал в Майами — чтобы не упускать контроль над ситуацией и не допустить неприятностей самого худшего калибра.

Дине это было только на руку. И, хоть и не сознавалась себе в этом, каждому известии об очередных неприятностях дочери Игоря радовалась. Даже перестала дразнить его гипотетическими внуками-мулатами.

Зато теперь она могла жить в своей, оставшейся от родителей квартире. Где все напоминает о них, особенно о маме. Где она могла делать то, что ей нравится. И могла ходить туда, куда ей нравится.

К Лоле.

***

— Малютка, ты готовишься к экзаменам? — Лола грозит Дине пальцем, пока та разливает чай.

— Конечно, Лолочка! — простодушно округляет глаза Дина. — Как раз сейчас готовлюсь к экзамену по истории кино. — Садится рядом, почти касаясь бедром бедра, протягивает чашку. — Какое твое любимое кино?

— Ты будешь смеяться.

— Не буду!

— Обещаешь? — Лола изволит манерничать. — Точно-точно не будешь смеяться?

— Честно слово! — Дина прижимает руку к груди. — Я не буду смеяться.

Львица Лола на какое-то время утыкается носом в кружку с чаем, а потом поднимает взгляд.

— В джазе только девушки.

— Обожаю! — взвизгнула от восторга Дина, едва не обронив свою чашку с чаем. — Мэрилин — лучшая!

— Точно! — радостно подтверждает Лола.

— А мне еще очень нравится Дина Дурбин. Меня в честь ее назвали. Мама. Это ее любимая актриса.

— Ты на нее похожа.

— Совсем не похожа, — смеется Дина.

— Ты брюнетка, как она.

— Тогда ты тоже похожа на Дину Дурбин, — парирует Дина Ингер и кладет голову на плечо своей соседке. — А еще я очень люблю «Касабланку».

— Это где шикарный мужик в плаще и шляпе? А я люблю «Лихорадку субботнего вечера». Как он двигается, этот парень, боги-боги!

Дина смеется, елозя щекой по его плечу.

— Что делать будем?

— Что делать, что делать… Разговор поддерживай. С остальным разберемся дома.

***

Домой Лев теперь возвращается на машине. Долгие пешие прогулки — в прошлом, так же как и поездки на такси. На прогулки нет времени, с учетом поздних визитов Дины в гримерку. Если еще и пешком домой идти — то на сон совсем времени не останется. А езда за рулем позволяет хоть что-то упорядочить в голове. Поездка по почти пустой Москве если не умиротворяет, то хотя бы примиряет. Дает передышку.

Дома быстро стянуть с себя все, прямо по дороге в душ. Встать под теплые, почти горячие, туго лупящие струи и …

— Отвернись.

— Ой, да шо я там не видела. Развлекайся, малыш.

Как долго в его жизни не было даже подобия намека на интим? Год как минимум.

В начале работы в столице его несло по бабам, как шайбу по льду. Казалось, здесь, в Москве, все другое, и женщины другие. Так и оказалось. Другие. Холодные. Расчетливые. И выморозило его. Да и сама работа в клубе, полном под завязку любыми доступными за деньги удовольствиями, в котором буквально фонило похотью, довольно скоро пришибла собственное либидо. Оно спряталось, затаилось где-то глубоко внутри. Для раскачки образа Лолы это было даже кстати: чем меньше мужского в себе чувствовал Лев, тем достовернее и интереснее получалась Лола. Тем большим успехом она пользовалась у публики.

В общем, все к лучшему. Было. До недавнего времени.

Изящная темноволосая девушка с бездонными глазами своим тонким пальчиком поддела — и выдернула затолканное глубоко-глубоко либидо.

И разбудила его.

Будь оно неладно все.

Лев закрыл глаза, подставляя лицо струям. Смиряясь с неизбежным. Опуская руку к паху.

У нее невероятно красивая линия скулы. От густых тяжелых волос пахнет тонко, невесомо и кажется, что почему-то морем. Невыразимая изящность немного острых плеч и фортиссимо ключиц. И узкий, пухлый, до дрожи чувственный рот на каком-то почти по-детски невинном лице.

Движения руки быстрые, но они едва успевают за калейдоскопом образов перед его закрытыми глазами. И стон под шум воды можно не сдерживать. Сползти по стене на пол душевой кабины, посидеть пару минут. Выйти, на остатках сил, кое-как наспех вытереться полотенцем и упасть на кровать, уже почти провалившись в сон еще по дороге к постели.

— Кремом намажься.

— Нет сил.

— Ну хотя бы руки смажь. Сотрешь ведь до кровавых мозолей ладони.

А он уже спит.

***

— А ты о чем мечтаешь? — Дина отправляет в рот шоколадную конфету, освободив ее от блестящей золотой фольги. Элитный швейцарский шоколад. Для Дины Ингер — только самое лучшее.

- Избавиться от Лолы.

— А кормить тебя кто будет? Мечтатель хренов.

Вслух он говорит совсем иное.

— О путешествиях. Мечтаю увидеть мир.

— Ты… мало путешествовал? — она совсем по девчачьи облизывает пальцы. Он с трудом заставляет себя отвести взгляд от ее рта. О чем мы говорили? Ах, да, о путешествиях. Самое запоминающееся — если это вообще можно назвать путешествием — время, проведенное в армии, в составе ансамбля песни и пляски Черноморского флота. Вот тогда поездить успел, но толком при этом посмотреть ничего не удалось. Репетиции, выступления, казарменный режим. А вокруг было так много интересного.

А потом, после дембеля — родной Ейск, отчий дом, старая работа. С путешествиями не сложилось. А потом… потом в его жизни появилась мать. И, как следствие, Москва. И, как следствие, все остальное.

— Лола, ты почему молчишь? — Дина тронула его за руку. — Тебе неприятна эта тема?

— Нет, — качнул головой. — Просто вспомнила… Так, неважно. А ты о чем мечтаешь? — проще уйти от ответа, чем что-то объяснять сейчас. Слишком многое в ответе на вопрос Дины оказалось от Льва Кузьменко.

— Ну, о путешествиях я не мечтаю, скажу честно, — рассмеялась Дина. — Накаталась в свое время.

— Да?

— Ага, — закивала Дина. — Родители постоянно были в разъездах, фестивали, конкурсы, съемки. Меня часто брали с собой. До четырнадцати лет.

— А потом перестали?

— Да, перестали, — ровно и спокойно. — Когда мне был четырнадцать, родители погибли в автомобильной аварии.

Ровный голос. В котором фальшивое спокойствие. Умение чувствовать фальшь у Льва от Василисы. Но он все же перестраховывается.

— Ты не любишь, наверное, об этом вспоминать?

Неопределенное дерганое пожимание хрупких плеч дополняет картину.

— Расскажи, — интуитивным движением сам обнимает и легко прижимает ее к себе. — Расскажи мне все, милка-голубка.

***

— Левушка, ты приедешь к нам в воскресенье?

— Я… ммм… наверное, нет…

— Сынок… — растерянно. А потом тон становится другим, более требовательным. — Ты не был у нас уже две недели! Что происходит?

— Да ничего особенного, просто много работы, мам.

— У тебя появилась девушка? — у матери уникальная способность мгновенно переключаться в разговоре с темы на тему. — Приходи с ней, мы будем очень рады!

— Мам… — вздыхает Лев. Но внутренне поражается материнскому чутью. Ведь в каком-то смысле у него действительно появилась девушка. В каком-то диком, невероятно извращенном смысле у него действительно есть девушка. У них с Лолой.

— Я очень соскучилась, дорогой… — и снова смена тона — требовательность сменяется просьбой. И Лев сдается.

— Хорошо. К двум нормально будет? И я ненадолго.

— Будем ждать к двум! — радостно отвечает Лариса Константиновна. А Левка понимает, что намерения намерениями, а мать его быстро не отпустит. Но это не слишком его расстраивает. Матери так долго не было в его жизни, что сейчас они оба до сих пор наверстывают. И Лев понял, что и сам он тоже соскучился.

***

— Лев, тебе положить добавки? — Викентий Мирославович взялся за крышку.

— Нет, спасибо, — отрицательно покачал головой Левка. И продолжил слушать мать. Он любил ее слушать.

Лариса Константиновна — по второму мужу — Рябушева заведовала отделом графики в одном из крупных столичных музеев, и о своем деле могла говорить часами. А Левка мог ее часами же слушать. То, чем занималась мать, казалось ему невероятно увлекательным. Сложись его жизнь иначе — как знать, может быть, он бы захотел и смог пойти по ее стопам. Но пошел он в итоге по другой, кривой дорожке.

Никто в семье не знал, чем на самом деле занимается их сын, брат, внук. Врал. Всем врал. Говорил, что работает администратором в сети ночных клубов, этим объясняя сильную занятость и ночную работу. Ему верили.

Так-то если рассудить, ничего противозаконного Лев не делал. У него совершенно легальная и очень хорошо оплачиваемая работа. Но когда он представлял лица…

Бабушка — суровая казачка Василиса Карповна, человек с широкой душой и твердыми моральными принципами.

Мать — хрупкая интеллигентная женщина, хранитель коллекции итальянских мастеров какого-то — все никак не может запомнить — какого века.

Отец — добрый и бесхитростный тренер детской волейбольной секции, горящий на своей работе.

Старший брат — двукратный олимпийский чемпион. И этим все сказано.

Как рассказать этим людям, что их дорогой, горячо любимый и немого излишне опекаемый сын, брат и внук зарабатывает жизнь тем, что изображает женщину. Поет, пляшет, заигрывает с публикой. Варится в весьма своеобразной обстановке столичного, чтоб его, бомонда.

Да никак. Поэтому врет. Всем, включая милейшего и интеллигентнейшего Викентия Мирославовича, который из кожи вон лез, чтобы наладить хорошие отношения с сыновьями своей дорогой Ларочки. Своих детей у четы Рябушевых не было.

— Ты придешь смотреть коллекцию Каподимонте? — мать наконец завершила свой монолог о Неаполитанском музее. — Ее впервые привозят к нам. Другого шанса не будет. Можем посмотреть после закрытия, когда не будет посетителей, чтобы никто не мешал.

— До какого выставка? — вздохнул Лев.

— Только началась. Два месяца продлится экспозиция. Но ты не затягивай.

— Договорились, — кивнул сын. Покосился на часы.

— И не думай! — пресекла его попытки мать. — Пирог сейчас будет. Зря я, что ли, пекла?

— Аромат был исключительный! — с воодушевлением подтвердил Викентий Мирославович.

Левка вздохнул. Пирог ему совсем некстати, за фигурой надо следить, сценические платья все сшиты по точным меркам. А Лола — сладкоежка, только отвернись — уже лопает пирожное или конфету.

— Ты посмотри на него! Это я, значит, сладкоежка.

— Ну не я же.

— Только можно мне маленький кусок, мам, ладно?

— ДВА!

***

— Знаешь, я тебе все-таки почитаю свои стихи, — Дина уже привычно устроила голову на его плече. Он уже привычно внутренне вздохнул раз пятьдесят.

— Наконец-то. Думала, не дождусь!

Дина смеется. У нее удивительный смех — звонкий и, одновременно, мягкий. Она вся состоит из таких контрастов — чего-то девичьего, почти даже девчачьего, детского — и женского, от которого вся мужское внутри реагирует остро, горячо, тяжело. Какой-то безумный коктейль, созданный специально для того, чтобы свести его с ума. В костюме Лолы это делать особенно неудобно. Чистейшей воды мазохизм.

— Только пообещай мне, что ты скажешь свое мнение честно, даже если тебе не понравится! — требует Дина.

— Обещаю! — Лола клятвенно прижимает руку к груди. И Дина вдруг повторяет ее жест. Сжимает поролон и хихикает.

— Мягонькая!

— Эй! — возмущается Лола. Лев внутри стонет. — У тебя свои есть, их и лапай!

Теперь Дина хохочет. А потом, отсмеявшись, снова кладет голову ему на плечо, а ладонь — на живот.

— Ну вот, я забыла первую строчку…

— Садись, два.

— Но я учи-и-ила! — дурачится Дина.

— Тогда вспоминай.

— Что делать будем?!

— Не давай ей опустить руку ниже. И положи ногу на ногу.

— Мне так неудобно!

— Со своим удобством разберешься дома, в душе.

— Че-е-ерт…

— А я тебе говорила — мажь руки кремом.

— Я вспомнила!

— Умница. Читай.

***

— Я уезжаю, Лолочка.

— У тебя же сессия!

— Я все сдала досрочно. Я умная, — Дина улыбается. Улыбка выходит невеселой. — Вот, зашла попрощаться, завтра утром самолет.

— Далеко ли тебя понесло, голубка моя?

— В Сочи, — вздыхает Дина, прижимаясь к плечу в пайетках. — Там кинофестиваль. Мы… с Игорем… должны на нем быть, — еще раз вздыхает. А потом неожиданно поднимает голову и, глядя прямо в глаза, спрашивает: — Ты дашь мне свой номер телефона? Чтобы я могла хотя бы иногда… обещаю, сильно надоедать не буду!

Лев судорожно соображает. Так, его личный номер нигде не засвечен, для организации выступлений везде указаны координаты либо Яна, либо его помощницы. Ладно, рискнем.

— Надоедай мне, сколько твоей душеньке угодно. И записывай номер. Хотя лучше бы ты там гуляла, смотрела кино, загорала и купалась в море!

— Можно подумать, это так интересно, — бурчит Дина, доставая мобильный. — Диктуй.

Глава 5. Сама не знаю, почему, но ты мне нравишься.

Дина: Ну вот я и одна

Лола: Как — одна? Куда делся твой телохранитель?!

Дина: Срочно уехал по делам. В Штаты.

Лола: Далековато занесло дядю. Вернется нескоро?

Дина: В Сочи уже не вернется. Он потом сразу в Москву приедет. Я бы тоже вернулась. Но мне надо тут досидеть — как лицо продюсерского центра «Ингер Продакшн» и все такое. Раз Игоря нет. Еще неделя. Но тут такая тоска…

Лола: Эй, что за тон? Там море, пляж, атмосфера фестиваля. Плечистые спасатели в узких плавках, в конце концов!

Наконец-то получает в ответ смеющийся смайл.

Дина: Завтра схожу на пляж, поищу. Раз ты говоришь, что они там должны быть. Плавки красные?

Лола: Конечно!

Дина: Будем искать.

Лола: Удачи!

Дина: И все-таки… все-таки я по тебе скучаю. А ты по мне?

Лола: Очень.

***

— Ты собрался делать глупости, мой мальчик?

— Угу. Ты со мной?

— Куда я денусь?

***

Надо обновить гардероб. Шмотками Лолы забиты все шкафы и полки. Его, Левкиных — несколько пар джинсов, футболки, рубашки, кроссовки. Совсем не те вещи, в которых можно влиться в тусовку летнего кинофестиваля.

— Ты что, в самом деле собрался это сделать?

— Вроде того.

— Чокнутый. Молодец.

Он и в самом деле собрался это сделать. Да что там — собрался. И не собирался даже — в смысле долгих планов. Как только увидел сообщение, что рядом с Диной нет Разина — решение было принято мгновенно. Куплен билет на утренний рейс, у него есть полдня на то, чтобы приобрести необходимое и собраться. И ничего не может Льва удержать. Потому что накануне Ян сообщил о внеплановом закрытии «Синей каракатицы» на неделю как минимум. Что-то, связанное с проверками, Лев не вникал. СЭС или пожарка — Левка даже не стал особо вслушиваться в сетования Кулика. Он понимал только одно — все складывалось одно к одному. И к чему?

К тому, что он решил показаться Дине в своем настоящем, мужском облике.

Зачем? Не знал.

Что будет делать? Понятия не имел.

Решится ли вообще подойти к ней, сможет ли? Вот это вообще вопрос вопросов.

Но на месте усидеть уже не мог. Зашел в парикмахерскую и коротко остригся. Ради Лолы отращивал патлы, чтобы не заморачиваться с париком, но сейчас состриг все без малейшего сожаления. Ему надо оставить в себе как можно меньше Лолы. И бриться, возможно, не стоит — за пару дней отрастет вполне себе брутальная щетина.

Следующий этап — новые шмотки. Не мелочился, не смотрел на ценники. Брал то, что нравилось, что шло. Девочки-консультанты млели, кокетничали, притаскивали одну вещь за другой, ненароком заглядывая в примерочную. Спасибо Лоле, держим мы себя в форме, и можем похвастать вполне приличным прессом. Бицепсом огромным вот похвастаться не можем — чего нет, того нет. Лоле бицепс ни к чему. Но плечи широкие от природы, ноги ровные, задница — тоже вполне ничего. Все это Лев отмечал в зеркале безо всякого самодовольства. Исключительно критическим взглядом. Собственное тело он давно воспринимал как рабочий инструмент. И сейчас этот инструмент должен был выполнить давно позабытую функцию — изобразить как можно более симпатичного мужика. Задача как задача, будем решать.

Он оставил в торговой галерее кругленькую сумму, пакетами с покупками было завалено все заднее сиденье. Зато приобретено все необходимое, включая новое белье.

— Да ты оптимист.

— Все равно надо было докупить трусов.

— Ну-ну. Вот те черненькие плавочки.…

— Это под узкие брюки!

— Конечно, малыш, конечно.

Вечером вышел в магазин — в доме внезапно оказалось шаром покати, и как назло проснулся просто зверский аппетит.

Лев шел по улице и ловил на себе взгляды. Женские. Заинтересованные. Неброские темные вещи, солнцезащитные очки, бейсболки — он в повседневной жизни старался выглядеть как можно более незаметно. Внимания к себе ему хватало в виде Лолы. А вот теперь, отправившись в магазин, он надел новые купленные вещи — чтобы почувствовать одежду, привыкнуть к ней. Это он так рассуждал.

А шедшие по улице представительницы женского пола видели гармонично, даже можно сказать, прекрасно сложенного молодого человека, идущего уверенной легкой походкой, выдающей идеальное владение телом. К магии уверенных движений прилагались ровные плечи и спина, подтянутые ягодицы, обтянутые светло-серыми брюками. Вполне нормальный мужской бицепс в трикотажном рукаве белой рубашки поло. В вырезе которой, между прочим, виднелась густая темная аккуратная поросль. И — да, лицо же. Яркие тёмные глаза, чётко очерченные скулы, ямочки на щеках, чуть вздернутый нос и улыбчивые губы. Нет, молодой мужчина не улыбался. Но уголки рта выдавали, что этот человек умеет и любит смеяться. И делает это красиво и заразительно.

И девушки и женщины реагировали. Заглядывались, оборачивались, улыбались — совершенно неосознанно. Вызывая у молодого человека в серых брюках и белой поло приступ паники.

— Блин. Черт! Меня узнали, Лола, нас узнали, слышишь?! Черт, ну как так, я же старался?!

— Перестарался, малыш.

— В смысле?! Ну вот, опять?! Чего она на меня уставилась, вот чего?!

— Хочет тебе съесть.

— В смысле?!

— Повторяешься. Ну, если не съесть — то укусить. Или лизнуть. Или хотя бы пососать.

— Ээээ….

— Придешь домой — глянь в зеркало. Повнимательней. Эх, нарожают таких красивых, а девочки бедные аж спотыкаются и слюной захлебываются.

— Ты серьёзно?!

— Серьезнее только Ян в день зарплаты.

***

Решить-то было легко, а вот сделать…

А на деле оказалось все очень непросто.

Номер в гостинице Лев получил не иначе как чудом — за пять минут до его визита на респешн отеля кто-то отменил бронь, и вполне приличный номер — правда, с видом не на море, а на соседний отель — но достался же ему, а это было главным. С учетом того, что со свободными номерами ситуация была, прямо скажем, во всем городе напряженная.

Но на этом везение и кончилось. Только выйдя из гостиницы и прогулявшись десять минут, Левка осознал весь масштаб явления. Курортный приморский город, принимающий кинофестиваль. Толпы людей, звезды, звездочки, звездульки на каждом шаге. Ему же нужна одна-единственная девушка, но как ее найти? И на показы, где есть шанс Дину встретить, не так-то просто попасть.

Не придумав ничего толкового и запретив себе падать духом, Лев решил вернуться в отель. Разобрать вещи, принять душ, может быть, поспать часок. Авось что-то придумается.

Придумалось.

Обмотав бедра полотенцем, Лев устроился на огромной двуспальной кровати. Но не спать, а в телефон смотреть.

Лола: Что поделывает глава «Ингер Продакшн»? Заседает в жюри?

Дина: Хватит смеяться! Сижу на дико скучном кино и мечтаю о мороженом. А лучше — мохито! Напишу через пару часов, а то косятся неодобрительно.

Так, идея не сработала. Но, возможно, сработает позже. Главное, выспросить у Дины про ее планы поаккуратнее.

В номере Левке не сиделось, и уже спустя десять минут он придирчиво изучал свое отражение в зеркале. Белая футболка, серые шорты до колена, лёгкие матерчатые слипоны и очки на пол-лица. Так здесь выглядит половина мужчин. Сейчас идея одеться пошикарнее казалось не такой уж и перспективной, поэтому Левка решил пойти по проверенному пути — не выделяться.

Спустя два часа Леву посетило уныние. Дина не написала, как обещала. А он прогулялся по набережной, полюбовался на море, чаек и корабли вдалеке. Без особого аппетита перекусил в кафе. И все это время задавал себе вопрос: «Какого черта он тут делает?». Который к исходу второго часа трансформировался в другой — даже не вопрос — утверждение.

«Ты не решишься. Возвращайся в гостиницу, собирай вещи и уматывай».

Он не представлял теперь, как под видом Лолы расспрашивать Дину о ее планах. Не понимал, как искать ее. Не мог придумать, что делать, если найдет ее. На Льва Кузьменко напала робость — совершенно ему не свойственная.

Вниманием девушек Лев обделен не был. По крайней мере, в те времена, когда оно было Льву интересно и нужно. В бытность ди-джеем он был этим вниманием даже избалован. Местные, приезжие, блондинки, брюнетки — выбирай по настроению, Левушка. Любой цвет и фасон на любой твой каприз.

Сейчас же робость потихоньку перерастала в панику. Он забыл, как надо вести себя с девушками. Особенно с той, которая нравится, очень нравится.

Черт, где эта болтушка Лола, когда она так нужна?! Но Лола молчала.

Прислонившись поясницей к мраморному парапету набережной, Левка уныло разглядывал серые носки слипонов. И не сразу понял, что они стали серее, чем были при покупке в Москве. На них упала тень. Лев поднял голову и….

Перед ним стояла Дина.

Он пару раз моргнул. Собрался что-то сказать — да так и остался стоять с приоткрытым ртом. Как будто его огрели оглушающим заклятьем из детской книжки про волшебников. Дина напротив него тоже молчала, пристально и даже жадно разглядывая его. Со стороны такое внимание, наверное, выглядело неприлично.

Ну вот ты и попался, Левчик. Она тебя узнала. Дина узнала Лолу.

— У вас тоже так, да? — ее вопрос прозвучал неожиданно, а голос был почему-то хриплым.

— Что? — хотел спросить Лев, но осознал, что губы шевелятся, а звука нет. Прокашлялся. И повторил уже вслух, и тоже хрипло: — Что, простите?

— Вам тоже кажется, что мы раньше встречались?

Он не придумал ничего лучше, кроме как дернуть неопределённо плечом. Да как ответить-то? Правду же не скажешь. И наконец оторвал взгляд от ее лица. На Дине белый сарафан ниже колен, правая лямка вот-вот сползет с плеча. Кажется, слегка загорела. По крайней мере, выглядит не такой бледной, как в Москве, и слегка посвежевшей.

Очень красивой.

— Вы не учились во ВГИКе? — продолжила Дина свои настойчивые вопросы. — Или, может быть, вы там преподавали? Преподаете?

— Нет, — хватит уже дергать плечами. Еще раз прокашлялся. — От кинематографа я… довольно далек.

— Так странно… — Дина потёрла лоб. — Как только я увидела вас… Меня не покидает стойкое ощущение, что я вас знаю… — она окинула его еще одним внимательным взглядом. — Впрочем, извините. Нет, правда, ради бога, простите мне мою бесцеремонность! Я не… — она беспомощно махнула рукой и повернулась.

— Она сейчас уйдет, идиот!

— Постойте! — Лев быстро протянул руку и коснулся обнаженного локтя. Девушка замерла. А потом медленно обернулась.

— Даже если мы не знакомы, это легко исправить, — надо бы улыбнуться, но пока не получается. — Меня зовут Лев.

— Лев…. — нараспев протянула Дина, словно пробуя на вкус. — Какое красивое редкое имя. Вам идет.

— Парень, не стой столбом! Ты ей нравишься. Давай, включайся!

— Спасибо, — краем рта улыбнуться уже удалось. Паника потихоньку отступала. — А как ваше имя?

— Дина, — ответила она без промедления.

— Могу только вернуть вам ваш комплимент, — улыбаться получалось все лучше и лучше. — Может быть, нам выпить по чашечке кофе в честь нашего знакомства? А впрочем, — нахмурил брови на еще далекое от заката солнце, — кофе в такую погоду как-то не хочется. Может быть, мороженого? Или мохито? Со льдом?

— Черт! Мы палимся!

— Следи за языком, малыш.

Запрокинув голову, Дина звонко рассмеялась.

— Вы читаете мои мысли, Лев!

— Тогда прошу, — он образцовым галантным жестом подал ей руку. И когда они пошли по набережной рука об руку, Левке показалось, что судьба вдруг сделала ему роскошный подарок — словно сразу отыгралась за все поражения разом.

***

Поздним вечером, раскинувшись на постели в номере, Лев пытался вспомнить, как он провел время с Диной. Тщетно. Он даже не мог сообразить, сколько было того времени. Судя по циферблату, они прогуляли часа три, а то и четыре. Счастливые часов не наблюдают.

Вот это точно.

Он был счастлив, а оттого беспамятен. И на часы не смотрел.

Словно находился в каком-то радужном коконе, который начисто отрезал его от реальности. Она иногда прорывалась — когда надо было заплатить за мороженое или уступить дорогу велосипедисту. Но в остальное время он был там, с ней, с Диной. И только ее видел.

Как дурак, ей-богу. Ополоумевший от счастья дурак. Накрыло его эмоциями так, что до сих пор не мог в себя прийти. Что говорил, что рассказывал, что делал — помнил с трудом. Соображения хватило лишь на то, чтобы по большей части молчать, задавать наводящие вопросы и слушать. И смотреть. И подавать руку. И обмирать от ее прикосновений, близости, аромата волос и кожи, тронутой солнцем.

Что же так накрыло-то так, а? Прямо как мальчика.

Причина, как теперь ему вдруг думалось, была проста и очевидна. Они наконец-то встретились лицом к лицу, без маски Лолы и… И он, он сам, в своем натуральном обличье, Дине… понравился.

Кажется, да.

Иначе не провела бы Дина с ним столько времени, не смеялась бы, не рассказывала, не пригласила завтра составить компанию на очередном просмотре.

Пиликнул телефон.

Дина: Лолочка, прости, я совсем замоталась.

Лев моргнул раз, другой. Возвращаться в образ Лолы было трудно. И не хотелось. Он только-только начал себя чувствовать мужчиной. Но ответить надо.

Лола: Не страшно, голубка. Не отвлекайся на меня, у меня тут тоже дела всякие.

Смайлик, поцелуйчик. Симметричный ответ.

Нет, завтра все будет настоящее, а не на экране гаджетов. Улыбки — точно, уж он постарается, он к утру вспомнит, как очаровывать девушек. А поцелуи… В перспективе. Если быть оптимистом.

— Тебе напомнить про черные узкие плавочки?

— О, проснулась.

— Да я просто не хотела вам мешать.

***

На следующий день прогноз обещал легкую облачность и отсутствие жары. И Лев решил блеснуть гардеробом. Белая рубашка, узкие темные брюки, туфли на босу ногу — ну чисто приморский жиголо во всей красе. Он повертелся перед зеркалом и махнул рукой. Обычно девушкам такое нравится. Правда, Дина вчера обратила на него внимание, когда он был в шортах и майке. Ладно, переодеваться поздно. Уже пора спешить. Негоже опаздывать на свидание к девушке.

Оказалось, Дина оделась схоже — белая рубашка, темно-синие брюки, такого же цвета босоножки, открывающие узкие ступни и пальцы с черным лаком на ногтях.

— Мы вчера сговаривались? — она еще только подходила, но уже улыбалась и пальцами указывала на его белую рубашку. — Мы договаривались одеться одинаково?

— Если только во сне, — широко улыбнулся Лев. И позволил себе легкое, совсем аккуратное объятье — даже не объятье, а так, прикосновение ладонями к плечам. И едва смог сдержать шумный выдох, когда почувствовал, как к его щеке тоже легко и почти невесомо прикоснулись девичьи губы.

Не зря выбрился, совершенно не зря.

- Ну что, ты готов наслаждаться суровым норвежским кино? — Дина деловито взяла Льва под руку, и они направились к входу в зал.

— Предвкушаю, — совершенно серьезно ответил он.

— Да ты эстет! — рассмеялась Дина.

— У меня есть одна знакомая норвежская девушка, может быть, после кино я стану лучше ее понимать, — Лев повернул голову и увидел, как по лицу Дины промелькнула тень. Ай, молодец, при одной девушке говорить о другой! И Левка поспешил исправиться. — Это жена брата.

— Твой брат женат на норвежке? — тень тут же покинула лицо Дины, и она снова заулыбалась, и глаза снова светились любопытством.

— Она наполовину норвежка, по отцу, — ответил Лев.

— Как ее зовут? — Дина не скрывала интереса.

— Тура.

— О, очень норвежское имя, — закивала Дина. Помахала кому-то рукой и они стали пробираться к своим местам.

Кино было жутко тоскливым, картинка темной, а диалоги занудными. Но Леве было нескучно. Потому что рядом сидела Дина. Они иногда тихим шепотом обменивались репликами, и тогда ее губы почти касались его уха. Иногда касались руками. А еще у него появилась возможность вот именно в эти два часа, в темноте, рядом с ней — сориентироваться в ситуации и просчитать свои действия хотя бы на два шага вперед.

Это оказалось кстати.

После просмотра к ним подошла пара — мужик, чем-то похожий на Разина, Кулика и иже с ними — лысоватый и брутальный, рядом с ним юная глазастая нимфа.

— Диночка! — лысый покровительственно обнял Дину, прижался щекой к щеке. — Что, Игорь тебя бросил на растерзание местным акулам?

— Точно, — беспечно ответила Дина. — Знакомьтесь. Антон Прошин — …

— Лев Кузьменко, — Левка протянул руку, внутренне подобравшись. Руку ему пожали крепко, нимфу представлять не стали. Видимо, одноразовая нимфа.

— Вы, Лев, по какой части в этом бизнесе? — цепкий взгляд у этого Прошина. И вопросы почти неприлично в лоб.

— Лев вообще к кино не имеет отношения, — рассмеялась Дина. — Антон, ты не представляешь, какая это прелесть — смотреть кино в компании человека со свежим взглядом!

— Отчего же, догадываюсь, — улыбка у этого Антона была ровной, зубы белые и ненастоящие. — Как же занесло настолько далекого от кино человека на кинофестиваль?

— Я здесь по делам, — так же фальшиво и ослепительно улыбнулся Левка белыми и ровными зубами. Настоящими. — Смотрел по местным музеям экспонаты для осенней экспозиции, посвященной культуре и быту сарматов.

Ох, вспомнить бы, что там про этих сарматов Викентий Мирославович рассказывал…

Взгляд и улыбка Прошина стали иными. В Левке признали если не равного, то достойного.

- Слышал, слышал о ваших планах, — кивнул он. — Выставка «Золотов скифов и сарматов», верно? — Левка кивнул, а Прошин вдруг спросил с воодушевлением: — Послушайте, что у вас там с коллекцией Каподимонте творится? Не пробиться же!

— Мы делаем все возможное для того, чтобы показать коллекцию всем желающим, — церемонно ответил Лев, точно копируя слова матери. — Если бы не большая подготовительная работа, очереди были бы в разы больше.

— Так, все, — Дина по-хозяйски взяла снова Льва под руку. — О музеях Москвы — поговорим в Москве. Антон, передавай привет Мэри.

Прошин поморщился, но улыбнулся и пожал Льву руку на прощанье.

— Мудак редкий, — отрекомендовала Дина, едва они отошли на пару шагов. — Не стесняясь, в открытую, изменяет жене. И лучший друг Игоря. Игорь — это… Неважно. В общем, к черту их. Что? — она повернула голову на косой взгляд Левки. — Хорошая девочка не должна знать таких слов?

— Знаешь, чем отличаются хорошие девочки от плохих? — он чуть плотнее прижал ее локоть к себе. — Они делают все то же самое, что плохие, только делают это лучше.

Дина захохотала, запрокинув голову. А он любовался ее тонкой красивой шеей.

— Знаешь, — теперь она смотрит на него внимательно, даже разглядывает — как вчера. Наверное. — Глядя на тебя… вот не знаю, сочтешь ли ты это комплиментом. Но скажу как есть… Так вот, глядя на тебя, о тебе можно предположить, что угодно. Что ты актер. Спортсмен. Владелец ресторана. Или… сотрудник музея, — Дина снова рассмеялась. — Но я не предполагала про музей, если честно. Ты вчера так толком ничего не рассказал о себе.

Потому что я не знал, что рассказывать.

— Это потому что я трещала как сорока, — выдвинула свою версию Дина. — Ах, если бы я знала, что в музеях такие работники — я бы бывала там чаще!

Теперь его очередь хохотать, запрокинув голову, и ее — любоваться красивой мужской шеей.

Отсмеявшись, Лев подает Дине руку.

— Так, где мы сегодня обедаем?

***

На следующий день они вместо вечернего просмотра пошли в парк — гулять и есть мороженое.

— У меня такое чувство, что я прогуливаю школу, — Дина с наслаждением облизнула шарик пломбира. Левка тяжело сглотнул. — Прекрасное чувство, не находишь?

— Угу, — он приложился к бутылочке с водой.

— Ты немногословен, — Дина принялась за свое любимое занятие — тормошить и вытягивать из него информацию. — Те, кто становится сотрудниками музеев, не прогуливают школу, я уверена.

— Почему же, — Лев еще раз приложился к бутылке с водой. Не надо Дине больше мороженое предлагать, ему мучение одно. — Если были веские причины…

— А что считалось веской причиной?

— Ну например… — Лев нарочито задумчиво потер лоб. — Весна на улице, с ярким солнцем и птичьим щебетом. Или друзья, которые зовут пить пиво на лавочке. Или… красивая девушка…

— Ага! — Дина торжествующе нацелила на него палец. — Так я и знала! Весна и девушки! Ты романтик!

Ответить Лева не успел. Где-то совсем недалеко послышались звуки духового оркестра.

— Ой, слышишь? — Дина ловко выбросила обертку от мороженого в урну. — Это оркестр? Пойдем, послушаем!

Ее пальцы были ледяными после мороженого, и Левке очень хотелось согреть их дыханием, поцелуями. Но ограничился лишь тем, что сжал крепче. И они пошли на звук.

Оркестр был не сам по себе, а с танцевальной площадкой. И над старыми гладкими досками уже плыл «Вальс расставания» великого Яна Френкеля. Обдумать свой поступок Левка не успел, а левая рука уже легла на поясницу, а правая протянута Дине.

— На тур вальса, мадам?

Дина, кажется, слегка опешила от такого предложения, но быстро пришла в себя. Глаза ее хулигански блеснули.

— А ты умеешь?

— Немножко, — скромно ответил Лев. Про ансамбль песни и пляски Черноморского флота он, естественно, умолчал. А там приходилось все делать — и петь, и плясать.

— Докажи! — Дина развернулась и кивнула в сторону ближайшей скамейки.

На указанной скамейке сидела компания дам почтенного возраста. Людей было пока немного, на площадке и вовсе пусто. Но среди немногочисленной публики наблюдался явный численный перевес прекрасного пола. Левка, прищурив глаз, оценивающе оглядел четверку «запасных».

— С которой?

— На твой выбор, — церемонно кивнула Дина. И прикусила губу. Девушка явно едва сдерживала желание рассмеяться. Вот и зря.

Лева застегнул две верхних пуговицы на рубашке, повертел шеей и четким, почти строевым шагом отправился к скамейке. Вторая слева. Та, что в белой кружевной шляпке.

— Позвольте пригласить вас на танец?

На Левку уставились четыре пары внимательных, пусть и чуть слезящихся глаз.

— Меня? — хрупкая старушка — божий одуванчик, на которую пал Левкин выбор, немного нервным движением поправила брошь у ворота батистовой блузки. Кисти ее тоже были затянуты в кружево.

— Кто-то носит перчатки, чтобы спрятать волосатые руки, а кто-то — чтобы не были видны пигментные пятна.

— Ясно. А теперь не мешай.

— Вас, — галантно склонил голову Лев.

«Белая шляпка» обменялась с подругами взглядами, а потом решительно вложила свою руку в протянутую ладонь. Тонкие сухие пальцы казались немногим крепче кружева, что их покрывало. Оркестра заиграл «В городском саду», когда они вышли на площадку и оказались первой и единственной парой.

— Ну, молодой человек, покажите, на что вы способны.

Левка показал. Что там этот вальс, проще простого, это вам не «Яблочко» вприсядку шпарить. Его партнерша, первые несколько шагов смотревшая на Левку с подозрением, вдруг улыбнулась, и хотя вокруг глаз собрались целые созвездия морщин, лицо при этом удивительно помолодело.

— А вы умеете танцевать вальс, юноша, — они легко и аккуратно скользили по площадке, на которой появились еще две пары.

— Грех плохо танцевать, когда такая партнерша.

Дама рассмеялась мелким дребезжащим смехом. Похлопала Левку по плечу.

— А теперь сознавайтесь — зачем?

— Я сразу понял, что вы умеет великолепно танцевать вальс, — не моргнув глазом, соврал Левка. И сбавил темп, заметив румянец на пигментных щеках. Надо делать скидку на возраст.

— Стыдно врать человеку втрое старше вас, юноша! — теперь Леву уже шлепнули по плечу. А потом старушка посмотрела куда-то за Левкино плечо. — Что, ваша девушка вас заставила?

— Не заставила, нет, — Лев наморщил лоб, подбирая формулировку. — Она посчитала, что так будет…

— … смешно?

— Справедливо, — твердо ответил Лев.

— Что же, — кивнула дама. — Ладно. Значит, так. Меня зовут Клавдия Саввична. Запомните. Не перепутайте. И ведите знакомиться.

Музыка смолкла. Лев образцовым полупоклоном коснулся губами колючего кружева и повел знакомиться.

— Спасибо вам, Диночка, за праздник, который вы мне подарили, — после взаимного представления Клавдия Саввична уже знакомым Левке жестом похлопала Дину по руке.

— Да я ничего такого… — девушка выглядела смущенной.

— Как давно я таким удовольствием не вальсировала, — пожилая женщина на несколько секунд блаженно зажмурилась. А потом открыла глаза. — И позвольте дать вам маленький совет. По секрету, — она наклонилась к уху Дины, но голос понизить не утрудилась — специально или нечаянно, Левка не понял. — Если у вас с этим молодым человеком все серьезно — то я вам завидую.

— А если нет? — всерьез спросила Дина.

— А если нет — то это вы зря! — безапелляционно ответила Клавдия Саввична. — Оставляю вас, молодые люди. Мои подруги уже заждались меня и жаждут подробностей о моем нечаянном кавалере.

Левка галантно проводил свою партнершу по вальсу до скамейки, раскланялся со всей четверкой — и пошел назад. К Дине. Улыбку на обратном пути скрывать уже не стал.

— Тур вальса, мадам? — он повторил свой давешний жест.

Дина смотрела на протянутую ей руку задумчиво, наклонив голову. А потом подняла глаза на Льва. Взгляд этот заставил его сердце биться чаще.

— Вы так танцевали… — она все с тою же задумчивостью качнула головой. — Я не уверена, что умею так же, как эта великолепная дама, Клавдия Саввична.

— Перестань, — он хотел ободряюще улыбнуться, но губы отказывались складываться в улыбку. Губы хотели поцелуя. Прямо здесь, угу. — Это же вальс. Всего лишь вальс. Не танго, не пасодобль.

— Всего лишь вальс?! — Дина округлила глаза. — Всего лишь?! Ты просто еще не в курсе, что имеешь дело с феноменально неуклюжим человеком! На занятиях по ритмике надо мной потешался весь курс!

— Не верю, — тихо ответил он. И без дальнейших разговоров сделал шаг и положил ладонь ей на поясницу. — Просто доверься мне.

— Хорошо, — после паузы и прямого взгляда в глаза тихо и серьезно ответила Дина. И, похоже, говорила она не о вальсе. Точнее, не только о нем.

***

Им так понравилось «прогуливать уроки», что на следующий день они решили повторить.

— Как — не умеешь плавать? — Лева смотрел на Дину с веселым изумлением. — Не может такого быть!

— Повторяю, — с некоторым раздражением, казавшимся Левке забавным, ответила Дина. — Ты видишь перед собой феноменально неуклюжего человека.

— Человек может не уметь заниматься сексом, но плавать уметь — обязан! — наставительно произнес Лев любимую фразу ейских спасателей.

— С сексом у меня тоже не очень! — выпалила Дина, а потом спохватилась. И мило и совершенно по-девичьи покраснела. — В общем, предлагаю не тратить время на уроки плавания. Я безнадежна.

— Договорились, — осторожно согласился Лев. Фразу про «с сексом не очень» надо переварить. Ну не девственница же? Или… Так, потом! — Я просто покатаю тебя на матрасе, идет?

— Идет! — с улыбкой согласилась Дина.

— Тогда в шесть на пляже.

***

Левка придирчиво изучал свое отражение в зеркале. Отражение было облачено в одни купальные плавки. Повернулся одним боком, другим, согнул руку в локте.

— Бицепс-то такой откуда взялся? Вот чудеса. Не было же вроде.

— Разве ты не знаешь, что в присутствии красивых женщин некоторые части мужского тела увеличиваются в объеме?

— Не подозревал, что речь шла о бицепсе.

— Ты так усердно работал рукой в душе, котик…

— Не начинай!

***

Дина не взяла купальник с собой. К слову сказать, она даже не помнила, где он валяется в московской квартире. Где-то, кажется, был. Обнажать тело при других людях Дина не любила, и купальники не числились в числе любимых элементов гардероба. А теперь вот купальник ей понадобился. Потому что она дала себя втянуть в авантюру с походом на пляж. Потому что как отказать Льву? Невозможно отказать этим ярким искристым глазами, задорной улыбке, ямочкам на щеках. И голосу. У него фантастический голос — мягкий, бархатный, совершенно гипнотический. Его голос Дину просто завораживает. Какая-то разумная часть ее личности говорит, что это неправильно, но Дина ее не слушает. Разумной она будет в Москве. А здесь и сейчас — немного летнего безумия, полного солнца и соли.

И все равно в магазине она выбрала закрытый купальник. С широкими лямками и низкими вырезами для ног. Похожий на купальник Мэрилин из фильма «В джазе только девушки». Для 1959 года это был нормальный купальник. Сейчас же — абсолютно бабушкин фасон, Клавдия Саввична бы одобрила. Даже логотип известного итальянского дома моды его не спасал. Дина вздохнула. И поняла, что выбора у нее нет. Придется шокировать Льва Аркадьевича монашеским купальником, делать нечего. В бикини она из номера не выйдет, даже если ей приставить пистолет к виску.

***

Лев Аркадьевич шокированным не выглядел. Но поди разбери выражение глаз, закрытых зеркальными стеклами очков. Сам же он выглядел просто… просто… Дина отвернула голову, исподволь все же наблюдая, как Лев выбирает матрас. Она не подозревала, что на мужском теле столько мышц. Красивых, рельефных, выпуклых. Что бывает такой живот — расчерченный, как по линейке, гранями кубиков пресса. Сбоку еще какие-то другие, косые линии, ныряющие под темные плавки. Узкие ровные бедра. Черт!

Надо было решаться на бикини! Теперь Дина ненавидела свой купальник. В нем она похожа на самое натуральное чучело! Особенно рядом с таким… Аполлоном.

***

— Только давай договоримся так… — Лев толкал матрас вместе с разместившейся на нем Диной по воде. — Раз уж ты не согласилась надеть спасательный жилет…

— Никогда в жизни! — безапелляционно и энергично подтвердила Дина. — Лучше утонуть, чем надеть это уродство!

Будто мало этого страшного купальника. Чтобы окончательно опустить ее в глазах Льва!

— Никто тонуть не будет, — твердо ответил Лев. Погрузился в воду, сделала первый гребок, словно пробуя силы. — Но если вдруг случится что-то внештатное, пообещай мне… — он подплыл близко, почти нос к носу к ней.

— Что?.. — Дина, как завороженная, наблюдала за своим отражением в его очках.

— Что не будешь паниковать, биться и мешать мне тебя спасть, — серьезно ответил он.

— Как я могу помешать тебе совершить красивый рыцарский поступок? — рассмеялась Дина. — Это будет совершенно бесчеловечно.

— Смотри, — он, в отличие нее, говорил совершенно серьезно. Снял очки со своего носа и водрузил на ее. — Ты мне пообещала.

***

— Не страшно?

— Нет.

Матрас мягко покачивался на волнах, над Диной было безоблачное небо, светлое и бездонное. И тишина. Легкий плеск волн не в счет.

— Правда, не страшно?

Дина лениво повернула голову. Он совсем рядом, руку протяни. Лицо в каплях воды, мокрая прядь упала на лоб. Глаза почему-то серьезные, а взгляд испытующий.

— Под нами несколько десятков метров воды, берег едва виден, а ты не умеешь плавать. Неужели совсем не страшно?

- Нет, — повторила она. А потом почему-то добавила, так же серьезно, как он. — Ты же со мной.

Лев подплыл совсем близко, лег подбородком на матрас. Они долго-долго смотрели друга на друга. Но так и не поцеловались.

***

— Ой, смотри! — взвизгнула Дина. — Акула!

— Ты что творишь?! — Лев ухватил крепче накренившийся матрас. — Какая акула?!

Он обернулся по направлению ее указующей руки и расхохотался. Потом отфыркался от воды.

— Кто-то пересмотрел фильмов типа «Челюсти». Это дельфин.

— Дельфин? — Дина, не отрывая взгляда, следила за быстро скользящим над поверхностью воды плавником.

— Ага, — кивнул Лев. — Афалина черноморская.

Афалина описала вокруг них большой круг и уплыла по своим важным дельфиньим делам. Дина выглядела совершенно очарованной.

— Ты плаваешь почти как он.

Когда Лев улыбается, ямочки на щеках становятся очень заметными и к ним почти нестерпимо хочется прикоснуться. Но он, кажется, не замечает ее пылких взглядов.

— Боюсь, я совершенно не могу тягаться с афалинами в части рыбной ловли. Поплыли обратно? Я проголодался. А ты?

— Немного, — согласилась Дина, укладываясь спиной на матрас. Радуйся, ликуй, страшный черный купальник, ты сделал свое чёрное дело. Лев на меня совсем не обращает внимания как на девушку.

На обратном пути к берегу выяснился один совершенно удивительный факт. Оказывается, Дина и Лев живут в соседних гостиницах. И даже номера выходят на одну и то же сторону, окна в окна. Только у него пятый, а у нее седьмой этаж.

***

Лев: Ты обещала помахать. Я у окна. Жду.

Он на самом деле стоял у окна и ждал. В руке — новый телефон, купленный специально для того, чтобы общаться Диной. В нем один-единственный контакт.

Дина: Машу.

Он напряженно вглядывается в окна седьмого этажа. Ага, есть. В освещенном окне — тонкий женский силуэт. Поднимает в ответ руку.

Лев: Видишь меня?

Дина: Ага, вижу. Машу рукой и желаю спокойной ночи.

Лев: Спокойной ночи и до завтра.

Но от окна он так и не отходит. Женский силуэт в гостинице напротив слегка отдаляется. Задергивает тонкие шторы. А девушка за шторой… начинает раздеваться. Силуэт сквозь тонкий тюль видно прекрасно. Стягивается через голову футболка, поднимаются руки вверх. Девушка поворачивается в профиль, виден абрис груди.

— Твою мать…

— Она флиртует с тобой, малыш. Персональный стриптиз. Очень смело.

— И что делать?

— Как минимум, не тупить.

Он потом долго не мог уснуть и обдумывал увиденное. Несколько раз собирался что-то написать, но так и не придумал — что. Опять вернулась робость, та самая. Кажется, он Дине и в самом деле нравится. Вспомни, идиот, что в этом случае полагается делать.

Да уж что-нибудь делать точно надо! Сегодня он слил совершенно стопроцентный шанс на поцелуй — просто потому что растерялся как мальчик. Все как-то вместе… Целомудренный купальник только подчёркивал, какую совершенную фигуру он облекает. И ее доверчивое «Ты же со мной». И губы ее, которые уже давно просто сводят его с ума, так рядом. И чёртова прорва метров воды под ними. И он просто не смог решиться. И написать теперь тоже не решился, ему казалось, что это будет неуместно.

Надо действовать иначе. Но действовать — надо. Завтра — последний день, закрытие фестиваля. А потом — Москва. Москва и Лола.

— Чем это я плоха?

— Ничем. Но завтра под ногами не мешайся, пожалуйста.

***

Дина пригласила Левку на закрытие. Без ее приглашения он бы, конечно, на такое мероприятие никогда бы не попал. А сейчас, идя с безупречно элегантной в простом чёрном платье Диной по холлу кинотеатра, думал о том, что скажи ему кто три года назад — не поверил бы. Что будет проходить мимо и едва не касаться плечами людей, которых видел прежде только по телевизору. Если бы ему об это сказали три года назад — пришел бы в дикий неописуемый восторг. Сейчас… сейчас его гораздо больше волновала девушка рядом. А все эти люди вокруг — теперь он просто знал им цену. Точнее, знал, что у каждого в этом бизнесе есть цена. И у каждого на лбу невидимый ценник. И рано или поздно каждому задается главный вопрос. Сколько? Не обязательно денег. Кто-то расплачивается телом, кто-то — душой. Но талантом и трудом — никто. Неликвидный товар.

Левка изумлялся сам себе, своему холодному цинизму и ледяному спокойствию. И тому, как безупречно играл роль. «Это Лев, он специалист по культуре скифов и сарматов». Лев кивал, сдержанно улыбался и молча пожимал руки. Не говорил, только слушал. Он надел на себя чужую маску. Снова. Тогда он еще не знал, как дорого ему это обойдётся, но легкий дискомфорт уже постучался в сердце. Поэтому роль молчаливого и улыбчивого спутника Дины Ингер исполнялось им со всею тщательностью. Но все же прискучила через три часа. И с банкета они дружно сбежали. У них двоих свое закрытие. Своего фестиваля.

Поужинали в открытом кафе на набережной. Ели рыбные рулеты и пили розовое вино. О чем-то говорили и чему-то смеялись. А потом пошли гулять по набережной. Со стороны они казались очень красивой парой. Девушка в простом черном платье до середины щиколоток, тонкие ремешки босоножек. И стройный мужчина в белоснежной рубашке и черных брюках. Они будто сошли с кадра так любимого Диной кино золотого века Голливуда.

Но у Левки был свой сценарий. Время уходит, стремительно тает, завтра самолет. А в арсенале нет даже поцелуя. А вот именно сейчас обстановка располагает — едва слышный плеск волн, шум гуляющей толпы остался где-то позади, и луна как по заказу на небе создает романтическую обстановку. Ну, чего тебе еще надо? Целуй!

Он остановился резко. Дина, которая что-то рассказывала, тоже остановилась.

— Что?

Ее глаза в темноте поблескивали — загадочно, но выражения не разобрать. Он медленно поднял руку и так же медленно поднял ее лицо за подбородок. И теперь увидел, что было в глазах.

Предвкушение.

Так какого же черта…

Ее губы, те, что не давали ему покоя уже не одну неделю, оказались… ох, какими же они оказались. Теплые, упругие, сладкие. И неожиданно приоткрытые. У поцелуя не было ни малейшего шанса хотя бы чуть-чуть побыть невинным. И в ее сладкий рот Левка ворвался и провалился. И его там встретили. Ждали.

Его руки пришли в движение, он обхватил ее лицо ладонями, а ее пальцы легли ему на шею. Все случалось так правильно. И сладко. И остро. До головокружения.

В какой-то момент контакта губ стало не хватать, и Лев притянул девушку к себе. Сквозь тонкую ткань рубашки почувствовал, как коснулась его груди девичья грудь. Сердце заколотилось совсем отчаянно, целовать хотелось еще и еще. И уже не только целовать.

— Но-но, руки ниже пояса не опускать. Ты же не будешь лапать девочку прямо на набережной.

— Да меня ноги едва держат!

— Давай, хлопнись в обморок прямо сейчас, герой.

Поцелуй, пережив свой пик, стал стихать, заменяться ласковыми нежными прикосновениями губ.

А потом Дина прижалась щекой к его плечу. Другая ее рука гладила его другое плечо.

— Лев… Левка… Левушка… — шептала она, словно пробуя его имя на вкус. Сладкое обморочное головокружение не отпускало. И он не выдержал. Прижал ее к себе всю, всю целиком, телом к телу. И ниже пояса тоже. А там уже сказывалось нешуточное напряжение.

И сделал он это совершенно зря. Он сразу почувствовал, как Дина окаменела в его руках, замерла, будто даже дышать перестала. Он разжал руки, и она тут же резко отступила.

— Черт. Черт! Черт!!!

— А я тебя предупреждала!

И он начал делать то, что, наверное, не стоило делать в такой ситуации. То есть — принялся извиняться и оправдываться. Но ее реакция заставила запаниковать, попробовать тут же, не сходя с места, все исправить. Знать бы еще — что. И как.

- Извини, — он поднял руку, будто хотел к ней прикоснуться, но не решился. — Правда, извини. Я не… я не хотел тебя напугать или обидеть. Я… Мне показалось, что…

— Это ты меня извини… — и Дина тоже почему-то стала оправдываться. Взгляд она не поднимала. — Я тоже не… — и замолчала.

Молчание было неловким, и непонятно, что с ним делать. И что сам Лев сделал не так?

— Я, наверное, поторопился, увлекся и…

— Нет-нет, — поспешно ответила она. — Это я… И… Лев, пожалуйста… — вдруг неожиданно тронула его пальцы. Он не мог упустить такой шанс — тут же обхватил ее ладонь. Но большего себе не позволил. — Просто… понимаешь… Я… мне, действительно, нужно время и…

— Я понимаю, — едва слышно выдохнул он. — Я готов ждать. Ты… мне очень нравишься, Дина.

Она тоже вздохнула — едва слышно и, кажется, довольно.

— Ты не сердишься, Лева?

Все. Он вообще перестал что-либо понимать.

— Нет, конечно, — не знаешь, что делать — делай хоть что-нибудь. Он подал Дине руку. — Я созрел для десерта. Как насчет кофе и мороженого?

Дина после паузы приняла поданную руку. И едва, они успели сделать два шага, неожиданно коснулась его щеки лёгким поцелуем.

— Дай мне время, пожалуйста. Мне надо… кое-что… уладить… в своей жизни.

Левка медленно кивнул. А что еще ему оставалось делать?

Глава 6. Тук-тук-тук, стучит сердечко.

— Ты загорел, просто мулатка-шоколадка! Магнитик мне привез?

— Гаврик, когда ты пытаешься шутить, я пугаюсь, — Левка привычно устраивается за гримировальным столиком. — Какие тут у вас дела были, пока я отсутствовал?

— Да ничего особенного, — зевнул Гаврилов, шурша шоколадным батончиком. — Ян, как обычно, откупился. Для приличия недельку посидели тихо. Но сегодня — аншлаг. По тебе соскучились, Лола.

- А я что-то не очень, — Лев берет в руки тушь для ресниц. Кажется, он напрочь забыл, как этим пользоваться. Он вообще в этом плане бездарный, на уроки визажа ухлопал кучу времени и денег, пока хоть чему-то научился.

— Зато я теперь красивая.

— Ой, кто это? Давно не слышал.

— Тебе не до меня было.

— За инструментом моим следил? — Лев аккуратно отвинчивает колпачок. Сиди — не сиди, а надевать шкуру Лолы надо.

— А как же! — Гавря хлопает по стоящему у стены футляру с аккордеоном. — Каждый день пыль протирал. Душевно ты на нем играешь, Левко.

— Спасибо, — Лев со вздохом принимается за гримирование. — Мне еще завтра на дне рождения работать. На детском.

— Не любишь детские? — секьюрити с любопытством наблюдает за Левкиными действиями. Процесс превращения Льва в Лолу его неизменно завораживает.

— Наоборот, — пожимает плечами Лев. — Предпочитаю даже. С детьми я ладить умею, а напиваются там меньше. Все, помолчи, не мешай.

***

— Детка, я надеялся, что ты меня встретишь.

— Не получилось.

— Чем так занята? Пишешь гениальный сценарий?

— Да.

Игорь, кажется, наконец, решил принять во внимание ее сухой тон и краткие ответы. Вздохнул демонстративно.

— Ну работай, детка, работай. Пиши. Что еще делать студенту сценарного факультета?

Это была завуалированная издевка, но Дина ее проигнорировала. Взрослая. Она взрослая. И надо вести себя соответственно.

- Именно так. У нас все серьезно, на харизме и смазливой мордашке не выедешь.

Игорь рассмеялся. Нехорошо, недобро.

— Ну ладно, забегу как-нибудь при случае, проведаю свою труженицу печатной машинки. Да и с нотариусом вопрос надо решить.

— Время еще есть.

Дина не знала, конечно, что в этот момент ее голос звучал в точности как у отца. Когда дело касалось чего-то по-настоящему важного, вся аристократическая вальяжность с Андрея Ингер сползала и обнажалась суровая саксонская натура — беспощадная и бескомпромиссная.

— Хорошо, детка, хорошо.

Окончив разговор, Дина положила телефон рядом, на сиденье дивана. Вытерла ладони о джинсы. Вспотели отчего-то ладони. Она боялась этого разговора. Боялась, что Игорь приедет. До дрожи боялась, что прикоснется. Теперь она не могла ему позволить прикасаться к себе.

Потому что с моря вернулась другая девушка. И причина тому — один-единственный человек.

Дина какое-то время пыталась понять, что с ней там, в Сочи, произошло. Но быстро осознала, что эти попытки ни к чему не приводят. Она ни-че-го не понимала.

Ведь ничего не предвещало каких-либо необычностей. Фестиваль — да Дина их повидала за свою двадцатилетнюю жизнь тьму-тьмущую. Все одинаковые, все слились и смешались в один общий образ. И все было как обычно. Абсолютно все. И это «все» вдруг в один момент опрокинулось.

Она просто шла. Шла по набережной, уставшая, раздраженная жарой, толпой, необходимостью выполнять определённые протокольные действия. И увидела мужскую фигуру. Обыкновенную, ну совершено обыкновенную, ничем не выделяющуюся из курортной толпы. Шорты, футболка, солнцезащитные очки. Стоит человек, привалившись к парапету спиной, о чем-то своем думает. А Дина словно в стену врезалась, встала как вкопанная. Постояла — и пошла к нему. А когда человек снял очки…

Где-то она видела эти глаза. Большие, выразительные, темные. Немного грустные. И какие-то очень мудрые. Что никак не вязалась с молодым мужским телом, ямочками на щеках, уголками губ, которые любили улыбаться — так Дине показалось.

Она стояла как идиотка и просто смотрела. Словно заколдованная. Будто магия какая-то или еще что. Непреложный факт был только один — из всей толпы на набережной как-то непостижимо Дина заметила этого, именно этого человека. А потом ее к нему словно магнитом потянуло. Будь Дина чуть романтичней — она бы могла вспомнить рассказы про то, как люди встречаются в разных жизнях, про реинкарнацию и любовь сквозь века. Но Дина была чужда этого всего. И поэтому стояла, молчала и смотрела. И ни-че-го не понимала.

А потом он с ней заговорил. И тут она просто чуть в обморок не хлопнулась. Голос. Какой же у него голос. Он словно обволакивал, окутывал ее каким-то невероятным теплом. И снова ощущение, что слышала, знает. Это даже уже не дежа вю, это просто что-то, очень похожее на сумасшествие.

И Дина в это сумасшествие рухнула.

Со стороны происходящее походило на сказку. Или прекрасный летний курортный роман. Лев был безупречен. Оказывается, он прекрасно образован и работает в музее. Выяснилось, что великолепно танцует. Умеет себя вести в обществе и поддержать разговор. Ни разу не позволил Дине достать кошелек. Ну и ко всему прочему — очень красивый. Ладный, прекрасно сложенный, с яркими глазами, улыбчивым ртом и ямочками на щеках. Образцово-показательный идеальный принц. Каким в жизни существовать не положено, они живут только в диснеевских мультфильмах.

И, тем не менее, факт надо признать. Дина ведь взрослая, и не должна строить иллюзий. Признаем факт, черт его раздери. Поплыла. Поплыла и даже потонула. Он слишком похож на принца, чтобы двадцатилетняя девочка не потеряла голову. И Дина потеряла.

А потом ей голову на место резко вернули. Но перед этим окончательно свели с ума поцелуем, унесшим ее с этой планеты куда-то в космос, оторвавшим от земли, сделавшим ее кем-то большим, чем просто земная девушка Дина. А потом…

А потом в волшебный полет вторглась приземленная действительность.

Дина резко встала, прошла к окну, двинула шторой. Уперлась лбом в стекло, глядя на двор внизу. Но видела совершенно иное. Тёмная набережная, луна на небе и двое людей, застывших в неловком молчании.

А ведь он не сделал ничего плохого. Абсолютно ничего. Это ведь нормально. Естественно. «Что естественно, то не без оргазма» — так любил говорить Игорь.

Дина застонала. Не мысленно — вслух. Громко. От собственного бессилия.

Да, естественно. Для нормальных здоровых людей. А для нее — противоестественно. И сразу паника. И будто ведро ледяной воды вылили.

Лев теперь ей ни за что не позвонит. Кому захочется продолжать отношения с чокнутой, которая так реагирует на поцелуй. Которая шарахается, когда ее обнимают покрепче. Дина даже всхлипнула от жалости к себе. Вспомнила, какие жесткие у него волосы. Как пахнет от кожи. Какие крепкие плечи. И…

Дина отошла от окна, прижалась теперь затылком к стене. И медленно сползла на пол.

И того, что там дальше, за этим «и…» она панически боится. Всегда не принимала, терпела. Теперь не будет. Ни от Игоря. Ни от…

Дина уткнулась носом в колени, снова всхлипнула. И в этот момент подал голос телефон.

Дина проморгалась, чтобы прочитать сообщение еще раз.

Лев: Ну что, пацан обещал — пацан сделал. Послезавтра сможешь к шести?

Дина смахнула влагу с глаз, снова вытерла пальцы о джинсы.

Дина: Смогу. А что и куда?

Лев: Иду ради тебя на должностное преступление. Будем смотреть коллекцию Каподимонте после закрытия музея. Обещай, что ничего не украдешь!

Дина: Только если тебя. После просмотра. Украду на чашку кофе.

Лев: Договорились.

Дина смотрела на переписку. Боже, она ему навязывается. И ничего не может с этим поделать. Но настроение больше портиться не хотело, а с губ не уходила улыбка. Они послезавтра увидятся. Он все-таки написал!

Лев смотрел на переписку. Она согласилась. Она не сердится. Они послезавтра увидятся!

Осталось договориться с мамой.

***

— Сынок… — у Ларисы Константиновны и голос, и весь вид — растерянный. — Но это же…

— Мам… — с нажимом и одновременно умоляюще. — Я прошу тебя. Ты ведь проводила меня.

— Да, но…

— Теперь я прошу сделать это еще раз. Для меня и еще одной девушки.

— Левушка, ты вообще представляешь, каков масштаб… ценностей?

— Мы не собираемся грабить музей, — раздраженно.

— Дело не в этом. А в том, что это так просто не сделаешь.

— Ты же сделала это один раз, — уже обвинительно. — Мне это очень важно, правда. Я прошу тебя. В зачет всех не подаренных подарков на все дни рождения за неполные три десятка лет.

— Хватит играть на моем чувстве вины, Лев Аркадьевич!

Левка вздрогнул. Мать никогда не повышала на него голос. Мама всегда была ласкова, предупредительна, нежна. Мама никогда ему ни в чем не отказывала.

И сейчас она была права. Левка заигрался. Так нельзя. И ему стало стыдно.

— Извини, пожалуйста. Правда, извини, — он увидел, что глаза матери блестят слезами, и раскинул руки. Лариса без промедления шагнула в сыновние объятья. — Все, забудь. Наверное, я действительно прошу невозможного.

— Эта девушка так для тебя важна? — спросила негромко мать после паузы.

— Очень, — так же негромко ответил сын.

— Тогда — невозможного нет.

***

Предвкушение от грядущей встречи со Львом испортил Игорь. Испортил всерьез, основательно, безобразно. Потому что все-таки явился. И без предупреждения, без звонка, застал врасплох.

— Ты? — раннее утро, Дина еще бродила по квартире в полудрёме, размышляя, стоит ли уже вставать или еще понежиться в постели и помечтать. Настроение что-то мечтательное. А тут — звонок в дверь.

— Я, детка, я, — он быстро шагнул через порог, словно опасался, что перед ним закроют дверь. Дрема сползла с Дины шустро. А когда Игорь потянулся, чтобы обнять — так и вовсе заряд бодрости электричеством пролетел по телу. А Дина резко отступила назад, не дав себя коснуться.

Игорь недобро сощурил глаза.

— Детка, что происходит?

— А что происходит? — нервно переспросила Дина. Похоже, назрело объяснение, а она к нему не готова. Надо потянуть время, собраться с мыслями. — Кофе будешь?

— Не буду я кофе! — рявкнул Игорь и перехватил ее за руку.

— Отпусти! — взвизгнула Дина и принялась вырываться. — Отпусти немедленно!

Он разжал пальцы, и Дина отступила, привалилась к стене. Дыхание участилась, словно она бежала. Или испугалась. Но ведь она и вправду… испугалась.

Игорь смотрел на нее тяжело, не мигая.

— Что происходит, объясни мне? — он потёр руки. — Почему ты шарахаешься от меня, как черт от ладана?

Вот он, вопрос задан. Задан в лоб. И что ответить? Дина не знала. Слишком многое тогда придется сказать. И если она начнет — то неизвестно, куда это ее заведет. И как скоро она сорвется в истерику.

— Я так не могу больше, — тихо и жалобно проговорила девушка. — Я, правда, больше не могу, Игорь. Прости.

Он после долгой паузы кивнул.

— Ты просто устала, детка. Это нервы, это стресс, это… бывает. Да и я, наверное, был недостаточно внимателен к тебе.

Ой, вот только больше внимания от Игоря ей и не хватало!

— Нет- нет, дело не тебе! — отчаянно замотал головой девушка. — Дело…

— В чем? — быстро спросил Игорь. — Или… в ком?

Ох, черт…

— Я просто устала, ты прав, — Дина быстро осознала, что сейчас лучше согласиться с Игорем. — Мне нужна пауза. Не обижайся.

— Ну что ты, детка, как я могу на тебя обижаться, — ответил Игорь таким тоном, что было совершенно очевидно, что он лжет. — Так бывает в длительных отношениях, это нормально. Сколько мы с тобой друг друга знаем, а, детка? — он протянул руку к ней, но спохватился — опустил. — Что ты там насчет кофе говорила?

— Я сейчас приготовлю! — с облегчением выдохнула Дина.

Но потом, позже, после ухода Игоря, она долго сидела на диване, обняв себя руками. Ничего не решено, она получила лишь отсрочку. И все запутывается, запутывается, запутывается. Долгие размышления никакой пользы не принесли. Ну тогда и к черту их. Завтра ее ждет коллекция Каподимонте. И, главное — Лев.

***

Поставлена точка и подведена черта. Теперь — точно. Эта малолетняя дурочка решила, что может его бросить. Игорь полез за сигаретами. Он бросил курить пять лет назад, по настоянию врачей. И не курил ведь все это время. А тут сначала Алиса, теперь Дина. И все одномоментно, словно сговорились.

Холеная мужская рука с маникюром и печаткой на безымянном пальце стряхнула пепел, а потом и вовсе окурок отправился в урну, а Игорь закурил следующую. Что ему там Тоха говорил про Дину? Что видел ее в Сочи с каким-то хлыщем? Может, в этом дело? И Дину кто-то приходует, а Игорь не в курсе? В желудке начало жечь. Так, с этим делом надо разобраться, выяснить, кто это такой был там в Сочи.

Зазвонил телефон. Алиса. Доченька любимая единственная, черти ее забери.

Ну точно сговорились!

***

Музеями, как и кинофестивалями, Дину было не удивить. Родители в свое время немало сил положили на ее культурное воспитание. Правда, усилия эти принесли весьма неожиданные плоды. Дине было откровенно скучно в музеях и картинных галереях, где славу картинам делали, по ее мнению, всякие Винченцо Перуджи. Настоящая жизнь, с ее страстями, событиями и красотой — она там, на улице, но уж никак не в музеях. А еще там вечно толпы народу.

Теперь вся эта концепция трещала по швам. Скажем спасибо Льву Аркадьевичу Кузьменко. Дина впервые в жизни оказалась с картинами один на один. И эти итальянцы старой школы, а иже с ними голландцы и испанцы безо всякого сожаления вломили ей с места и разворота.

Лев сначала что-то рассказывал ей, но потом понял, что слова лишь мешают. И они молча переходили от картины к картине. Они двое. И «Вознесение» Беллини. И когда ты находишь в себе силы оторвать взгляд от картины и поворачиваешь голову — там тебе уже поджидают незрячие глаза слепых Брейгеля.

После Дина была тиха и молчалива. Она совсем не такого ожидала от этой встречи. Это оказалась не встреча с мужчиной, в которого она влюбилась. А встреча с чем-то иным, ранее ей незнакомым. Удивительные открытия чередой ступают по ее жизни.

— Предложение о кофе еще в силе? — вторгся в ее мысли голос Льва.

— Да, конечно, — Дина неуверенно улыбнулась.

— Тебе не понравилось? — серьезно спросил он.

— Мне слишком понравилось, — так же серьезно ответила она. — Вы, работники музеев, страшные люди. Вы способны заставить замолчать даже такую трещотку как я! — и, заметив, что Лев собирается возразить, не дала ему такой возможности. — Ты переживёшь, если я угощу тебя кофе в домашней обстановке?

В его взгляде мелькнуло удивление. Да, она снова навязывается, приглашая к себе домой, ступает на зыбкую почву — Дина это осознавала ясно. Ну так что же, пусть. Мысль о том, чтобы идти в людное место, претила. Хотелось еще сохранить эту тишину, уединение. Не расплескать.

— Переживу, — мягко ответил Лев. — С удовольствием даже.

— Отлично, — Дина деловито взяла его под руку. — Заодно посмотришь одну вазу и скажешь, какой это век. Досталась от мамы, а я не помню, что она про нее говорила. А ты же у нас эксперт.

Лев согласно угукнул. Вранье, будь проклято это вранье. Он вляпался в ложь, в обман, но как из этого выбраться — не представлял.

***

— Тебе покрепче? — окликнула его Дина с кухни. А потом и вовсе выглянула из-за угла прихожей. — И, кстати, что скажешь про вазу?

Ваза дурацкая и нелепая. Но сказать вслух этого нельзя. А что сказать — не представлял.

— Так с ходу не могу сказать, — отозвался Лев. — Я сделаю фото, можно? И на работе посмотрю по каталогам.

Покажет фото матери или Викентию Мирославовичу, если Дина не забудет про эту чёртову вазу.

— Да, конечно, снимай, — весело кивнула Дина. Ее молчаливая задумчивость, наконец, рассеялась. — Так что насчет кофе? Покрепче?

— Да. Покрепче.

Они пили кофе в гостиной, устроившись на диване перед кофейным столиком на кривых ножках.

— Ты шокирован моей квартирой, скажи честно? — смеется Дина.

— Почему? — Левка изо всех сил играет роль хорошего приличного мальчика. Роль эта ему же порядком опостылела. — У тебя очень мило.

Квартира у Дины действительно странная. Никакого модного дизайна, зато куча всего другого. Квартира двухкомнатная, довольно просторная. Но вся заставлена. Этажерки, комоды, кресла. И всюду вазочки, статуэтки, вязаные салфетки, еще какая-то мелкая дребедень, названия которой Лев попросту не знал. Ни за что не скажешь, что в этой квартире живет молодая девушка. Скорее, можно предположить, что помещение принадлежит старой деве. Кошек только не хватает.

— Мама коллекционировала предметы интерьера, у нее была страсть к «блошкам».

— К чему? — округлил глаза Лев.

— Ой, не притворяйся, что не знаешь! — рассмеялась Дина. — К блошиным рынкам, барахолкам. У нее был талант находить там совершенно уникальные вещи. А я не смогла со всем этим… — она перестала улыбаться, вздохнула. — Не смогла расстаться ни с одной вещью. Еще и сама стала потихоньку тащить. Как сорока в гнездо. Но маминого нюха у меня нет. Игорь называет меня Плюшкиным. Игорь — это… — она запнулась. — В общем, это…

Лев прекрасно знал, кто такой Игорь. Точнее, это знала Лола. И не хотел сейчас видеть, как мучается Дина, подбирая слова.

— А что здесь куплено лично тобой? — к черту Игоря, раз тебе так неприятна эта тема. — Мне интересно.

— Вон! — Дина с облегчением махнула рукой. — На стене. Мой вдохновитель.

Лев повернул голову. На стене красовался постер с голым мужиком в очках. Теоретически Левка должен был знать, кто это. Это кто-то известный. Но для Льва это был голый тощий мужик в очках. Любопытная у Дины… муза.

— Знаешь, какая самая популярная фраза в музеях? — он отпил кофе. Дина явно наблюдала за его реакцией.

— Какая? — девушка спрятала лицо в чашку с кофе.

— О, это ж это!

Дина рассмеялась.

— Вот и я сейчас тоже — о, это ж этот! — Лев пожал плечами. — Напрочь вылетело из головы, кто это? — кивнул в сторону постера.

— Ив Сен-Лоран. Тебе простительно о нем не помнить. Зато ты столько всего другого знаешь. Я под огромным впечатлением от сегодняшнего вечера.

Угу, спасибо маме, все организовала и написала шпаргалку, которую Левка добросовестно выучил. Уж что-то, а навык заучивания текста у него развит прекрасно, спасибо Лоле.

Они еще немного поговорили про Каподимонте, но вечер неумолимо превращался из просто вчера в поздний. Но при этом не становился томным.

Левку же на кофе позвали. Ну вот, кофе испил — и бывай таков.

Но едва он принял решение встать и откланяться, как сидевшая рядом на диване Дина вдруг придвинулась и положила голову ему на плечо.

Как дышать, Левка тут же и забыл.

Что, одним кофе дело не ограничится?

Глава 7. Слезы душат-душат, я в плену обмана

Какое-то время ничего не происходило. Внешне, по крайней мере. Бешено стучало сердце у мужчины, тихо, словно боясь что-то нарушить, дышала девушка. И тишина.

— Ну, делай уже что-нибудь.

— Страшно.

— И в кого ты у меня такое ссыкло?!

Сидеть так вот, чувствуя, как прижимается ее щека к его плечу, слушая, как она дышит — можно бесконечно. Но, наверное, это неправильно. Он так и не понял, что в прошлый раз сделал не так. Дело в Разине? Дина что-то решила? Если во второй раз она снова в какой-то момент замрет ледяной статуей в его руках — то это полное фиаско. Что происходит — не понимает, как выкручиваться — идей нет. Но сидеть так и дальше и ничего не делать — это выглядеть полнейшим идиотом.

Он повернул голову. И сверху посмотрел на ее лицо. Птичий разлет темных бровей, ресницы густые и пушистые, как перья, острый подбородок. И узкий пухлый рот.

Как вот это все не поцеловать?!

Поцеловал. Едва он наклонил голову, Дина распахнула глаза. Так и поцеловались — глядя в глаза друг другу.

Целоваться с ней по-прежнему сладко. И все так же срывает голову, мгновенно выключает самоконтроль и тянет на глубину первобытных желаний. Ворваться в рот, смять губы, оплести язык языком, а стройный девичий стан — руками. И когда почувствовать на своей шее тонкие женские руки — радостно и обречённо сказать самоконтролю «Прощай». Держать себя в руках, когда Дина так рядом, рядом ее губы и руки — не-воз-мож-но.

В какой-то момент джентльмен — или паникер — в Левке все ж проснулся. И попытался это безумие остановить. Совершить невозможное — уйти от вспухших горячих губ, затуманенных глаз, от пальцев, вцепившихся в волосы на затылке. В общем, отстранился и попытался что-то сказать. Дина все поняла без слов. И прижалась всем телом — плотно, неумело и отчаянно.

Все благие намерения на этом же и угасли.

Лев и Дина даже успели сменить положение на диване с сидячего на лежачее. И Левка даже умудрился расстегнуть пару пуговиц на своей и одну пуговицу на Дининой рубашке. И на этом — все. Он не понял, почему. И что именно стало причиной. Но почувствовал точно. Как она снова… да, снова оледенела вся. Кажется, дышать будто перестала, руки безвольно повисли, и даже тело словно потеряло несколько градусов тепла.

Отстранился, все еще не веря, что это снова произошло. На что-то все же еще надеясь.

И осознал совершенно непостижимый факт.

Дина его боится.

До судорог боится.

До дрожи.

До паники.

Что он сделал, чтобы вызвать такую реакцию?!

Тишина в этот раз была просто давяще оглушительной, до чувства удушения. Не было спасительного шума гуляющей толпы где-то вдалеке. Только они двое, и молчание — гранитное, свинцовое, тяжелое.

И это оно, полнейшее, мать его, фиаско.

— Уже поздно, — произнес Лев чужим каркающим голосом. — Я, наверное, пойду.

Дина лишь кивнула. Стянула до горла ворот рубашки. Похоже, сейчас она была не способна говорить.

Чудесно, блядь, кофе попили.

***

Она прорыдала половину ночи. И треть этого времени — взахлеб. Давясь до рвоты своими слезами. Вспомнить потом не могла — когда еще так истово плакала в своей жизни. И плакала ли так вообще. Когда родители погибли — наверное. Но в это время она не любила возвращаться даже в воспоминаниях, да и вообще, тогда было детское, это не в счет. Взрослая она не так плакала. Или, наоборот, став взрослым — учишься не плакать. Или, наоборот, научившись не плакать — становишься взрослым. Херовая какая-то философия. Да и не до нее. Все глушили и перебивали эмоции.

Он был нужен ей. Как это назвать — любовью, привязанностью, зависимостью или каким-то другим таким же абсолютно бессмысленным словом — Дина не знала. Знала лишь то, что сейчас, когда еще звучал в квартире отзвук захлопнувшейся двери, она — задыхалась. От того, что не дышит одним воздухом с ним. От того, что не касается. От того, что…

… нема.

И не может объяснить.

Это вообще невозможно объяснить.

Потому что это не происходит с людьми.

Вторую половину ночи она ходила из угла в угол по квартире, мычала, стонала, кусала губы и пальцы. Задавала себе разные вопросы. Но ответов не находила. В ней, Дине, не было ответов. Или они были так глубоко, куда страшно лезть.

А где их искать вовне, если твой мир ограничен, очень сильно ограничен?

Измученная, с опухшим лицом и искусанными пальцами, она заснула в пять.

***

До дома шел пешком. Частично пешком, потом вызвал такси. Ходьба пешком не помогла.

Потом долго курил на кухне, одну за одной, не чувствуя вкуса табака.

Страх.

Впервые Лев Кузьменко видел в глазах девушки страх.

Чем заслужил?

Левку девушки любили. Ну, по крайней мере, он так считал. По крайней мере, на это все указывало. Отказов не знал, недовольных не оставалось. Легко, весело, просто.

А теперь на тебя смотрят с ужасом.

Клыков не отрастил, господин Кузьменко? А тентаклей?

Он пытался думать, но выходило лишь тупить и немножко страдать. И курить.

И Лола молчит.

— Сама в шоке, малыш.

***

Решение пришло утром. Из ниоткуда. Из ночных слез, видимо.

Ей надо кому-то рассказать. С кем-то посоветоваться. Иначе нельзя, иначе тупик, иначе она просто лопнет. Но кому?

Алле Максимовне? Угробит старушку.

Марте? Она далеко, а рассказывать надо лично, не по телефону.

Тогда кому?

То, что рассказать об этом можно только женщине, Дина знала — нет, не знала даже, чувствовала — точно, остро. А женщин в ее окружении — раз-два и обчелся. Была бы жива мама… ах, если бы была жива мама… Сейчас было все совсем иначе.

И решение пришло — мгновенное, чётко, ясно. Как летнее небо. Конечно, набежали облака. То бишь, сомнения, но их Дина смела. Больше некому рассказать, а значит — ей. И к черту все доводы разума. Сейчас Лола — она. И точка.

***

— Лола, к тебе дама с визитом.

— На хер.

— Рискни, — хохотнул Гаврилов.

А он уже успел забыть. Ну, то есть, о Дине не забывал, конечно, ни на секунду не забывал, наверное. Но не в образе Лолы же. А тут — здрастье вам, пожалуйста.

***

— Скучала по мне?

— Ужасно!

Ложь дается так тяжело и больно, что хоть вой. В первый миг ему хочется тряхнуть Дину, хорошенько тряхнуть за плечи и крикнуть: «Эй, это же я, неужели ты не видишь?!». Но удается сдержаться.

— Я тоже по тебе ужасно скучала.

И в отличие от его слов — слов, сказанных в образе Лолы — слова Дины звучат как-то странно серьезно и по-настоящему. Левка медленно опускается на диван, хлопает рядом с собой.

— Садись-ка, милка-голубка. И рассказывай.

— Что?

— Все.

Откуда эти слова родились в нем — не представлял.

— Знаешь… — она садится рядом. Пауза. Приносят чай, его Дина разливает по чашкам. И видно, видно так, словно он смотрит на девушку в микроскоп под огромным увеличением, — как она собирается — с мыслями, с духом, черт его знает с чем еще. — Знаешь, я и правда хочу рассказать тебе всё.

В тот момент Лев, конечно, не знал, что за этими словами открывается дверь в его персональный ад.

***

Весь многокилометровый путь от клуба до дома он покрыл пешком. Даже не представлял — как ему это удалось. Но идти было необходимо. Он чувствовал в этом такую острую, такую настоятельную потребность, что сопротивляться ей не мог. А еще Левку гнало вперед совершенно новое чувство.

Ненависть. На грани с желанием убить.

Если бы сейчас рядом с ним каким-то образом оказался Разин — убил бы, не задумываясь. При том, что Лев никогда не был ни драчуном, ни задирой, и повышенной агрессивности отродясь за собой не замечал. Тут было иное. Захлестывающее все нутро желание вцепиться в горло. Зубами. И выгрызть. Загрызть насмерть.

Алая волна ненависти немного спала, когда он дошел до места обычной встречи с «ночными бабочками».

— Угостишь коньяком, сладенький?

Сигареты в кармане нашлись, и он отдал в чьи-то пальцы пачку. А потом виновато развел руки.

— Извините, девочки, я сегодня без бутылки. Но, если честно, сейчас сам бы чего-нибудь выпил.

Послышались разговоры вполголоса, кто-то кому-то что-то резко сказал — и вот ему протягивают фляжку. Там что-то крепкое — виски или ром, а, может быть, текила или даже водка, но он это чувствует только по тому, как непроизвольно сбивается дыхание при глотке. А вкуса, как и градусов алкоголя — нет, не различает.

В голову вдруг приходит новая и неожиданная мысль. Кто и как сломал этим девочкам жизнь? Ведь не по своей же воле они оказались здесь, каждый день раздвигая ноги перед тем, кто заплатит. Да и вряд ли дело ограничивается только раздвиганием ног…

— Эй, тормози! — смеется кто-то. — Все вылакаешь так!

Фляжка и в самом деле полегчала существенно.

— Простите, девчули, — отдает чужую собственность. — Компенсирую, обещаю. За мной не заржавеет.

— С тобой все в порядке, малыш? — крупная блондинка с грудью размера этак пятого-шестого заботливо обнимает его за плечи. Лев отрешённо смотрит на обтянутые голубым топиком округлости. Отрастить Лоле, что ли, такие? В такую грудь плакаться, наверное, удобно.

— Не вздумай, у нас спина отвалится!

Похоже, Лола немного отошла от шока. Да и к нему способность соображать вернулась.

— Все в порядке, малышка, — он ответно коротко обнял блондинку. — Замотался просто сегодня. — И вдруг резко оборачивается и уходит, махнув рукой и бросив уже на ходу: — Не скучайте, девочки! В следующий раз приду с двумя бутылками!

Способность связно мыслить вернулась. А вот желание убить Разина никуда не делось. Потому что за то, что он сделал с Диной…

Ах, как это было сделано хитро. Подло. Вероломно. Эйнштейн говорил, что бесконечны две вещи — Вселенная и глупость. Левке теперь казалось, что и у цинизма нет границ. То, что сделал Разин, было вообще за этой границей. Как сейчас модно говорить — за гранью добра и зла. Впрочем, Лев сомневался, что Разину знакомы эти понятия. А если отбросить философствования, то цинизм, вопиющий цинизм содеянного — тот просто зашкаливал.

Ведь не было же насилия. Не было его — в прямом, буквальном смысле этого слова. Дину не брали силой, не принуждали к сексу угрозами или еще чем-то таким же. Просто взрослый, циничный, лишенный каких-либо моральных принципов мужик получил опеку над четырнадцатилетней девочкой, потерявшей обоих родителей разом в результате автомобильной аварии. И за год без мыла, под видом доброго дядюшки, папиного друга, влез девочке в душу. И в постель.

Лев захлебнулся каким-то вибрирующим звуком, что родился из самого нутра, в глубине его существа — когда он попытался не то, чтобы представить — просто осознать. Как это все происходило. Выпитое из фляжки попросилось наружу столь резко, что он остановился, уперся ладонями в стену дома, возле которого оказался, наклонил голову и задышал — часто, шумно через нос.

Ей было пятнадцать. Еще ребенок. Вот же урод.

Нет, Левка понимал, прекрасно понимал и даже помнил, что в пятнадцать девочки бывает разные. И даже вспомнил свою одноклассницу Леру Мельникову, которая не пришла на выпускной, потому что рожала. А до этого — не могла пройти мимо парня в тельняшке, такой вот был у девочки бзик. Лет как раз с пятнадцати.

Но это все — не про Дину. Он же сам, сам слышал все, из первых уст. В четырнадцать она была еще ребенок. В пятнадцать — ребенок, потерявший отца и мать. И рядом — добрый, мать его, дядя, друг отца, которого она знала с детства, который стал для нее в это страшное время тем самым главным взрослым, который должен был защитить, поддержать, утешить, помочь пережить это тяжелое испытание и встать на ноги…

Поддержал. В своей невероятно подлой циничной иезуитской манере.

Растление — вот как это называется. Когда взрослый опытный человек добивается от юного, только начавшего познавать жизнь существа желаемого, используя лишь моральное давление. Четырнадцатилетняя девочка, пережившая трагедию. И «добрый дядя», который знает «как лучше». И сделавший это «как лучше», да так, что девочка — уже выросшая в девушку, отнюдь уже не ребенок, двадцать с чем-то лет — чувствует себя — себя чувствует, подумать только! — грязной, испорченной, виновной. За то, что сделала не она. За то, что сделали с ней.

Желание почувствовать под зубами кадык Разина и вырвать его вспыхнуло с новой силой. Вырвать, да.

Только кто ж Левке даст это сделать?

Он снова задышал носом — от острого чувства собственной беспомощности. Навредить Разину можно, конечно. И можно даже убить, наверное. Левка как-то отстранённо поразился, как спокойно он об этом рассуждает. Ну, убьет он Разина. Дальше что? Посадят его. Дине что делать? Сухари Левке в тюрьму носить?

Что делать девочке, которая ему так безоглядно доверилась? Какое же надо иметь мужество, чтобы рассказать такое? Чтобы сначала — жить с этим, а потом — суметь сказать?

Он развернулся и прижался к шершавой стене дома затылком.

Дина. Вот самое главное. Горло Разина от него никуда не денется.

Ему поверили, доверились, открылись. И ему надо это хрупкое и драгоценное — не сломать.

— Не тебе доверились, а мне.

— Давай хоть сейчас не будем спорить, а? Скажи лучше — идеи есть?

— Мне надо подумать.

И ему тоже.

Дома он из горла пил ледяную водку из холодильника. Полбутылки примерно. И, вкупе с выпитым ранее, алкоголь оказал-таки свое действие.

Левка упал на постель, несколько минут смотрел в расчерченный тенями потолок под шелест дождя за окном. И вырубился.

***

Голова была абсолютно пустой. Словно рассказав все, что так долго держала в себе, Дина отдала это. И ничего внутри не осталось. Ни мыслей, ни эмоций, ни-че-го. Девушка выполняла какие-то действия — села в такси, доехала до дома, открыла дверь, сделала себе чай. Но все это — абсолютно автоматически. Голова была стерильно пустой. Как колокол. Кажется, стукнешь по виску — загудит, резонируя.

Так же автоматически Дина попила чаю — не чувствуя его вкуса, только температуру. Сходила в душ, почистила зубы — ритуал, не более, снова все на автомате. Легла пустой головой на прохладную — открыт балкон, на улице шелестит дождь — подушку. Закрыла глаза. И неожиданно и быстро заснула.

Утром мысли появились. Что самое странное, они были связаны с Игорем. Дина пила кофе, вяло отламывала ломтики сыра и вспоминала многочисленные завуалированные наставления Разина. О том, что ей нужно быть внимательной и очень аккуратной в общении. Что она в силу возраста и наивности может оказаться легкой добычей для кого-то алчного, желающего прибрать к рукам «Ингер Продакшн». «Не доверяй, никому не доверяй, никому ничего не рассказывай», — так внушал ей Игорь. «Это для твоего же блага», — добавлял всегда он. Дина повернула голову, сощурилась на яркое солнце. После ночного дождя выглянуло яркое солнце. После дождя всегда выходит солнце. Или это про радугу? Кто-то умный сказал. А еще — дождь не может идти вечно. Тоже откуда-то цитата. Неужели в ее жизни дождь кончился?

Дина перестала щуриться и смотрела в окно широко раскрытыми глазами, пока от яркого солнца не они стали слезиться. И лишь потом отвернулась. Оттерла влагу с лица, отхлебнула кофе. Яркое утреннее солнце словно осветило то, о чем Дина смутно догадывалась, но боялась себе это четко формулировать. Разин думал не о ее благе. Он боялся, что станет известно о том, что он с Диной тогда сделал. Боялся огласки, уголовной ответственности, чего-то еще. Поэтому и держал ее около себя, не отпуская. Контролируя, ограничивая.

Да не удержал.

И всю неприглядную, ничем не прикрытую, все-как-было правду Дина вывалила человеку, о котором ей ничего не известно. Даже имени его не знает. Только псевдоним.

Какая-то часть мозга по-прежнему ясно осознавала, что за Лолой Лайонс стоит мужчина. Но и только. Дина признавала этот факт и тут же отодвигала его в сторону. Он не отменял того, что Лола — живая. Она существует. И вчера Дина говорила именно с ней. Дина не хотела, не могла думать о том, как принял ее исповедь тот, кто стоит за Лолой. А Лола — Лола ее приняла.

Хотя сказано было мало слов. Только рука, глядящая ее по плечу. Губы, прижимающиеся к виску. Пальцы, сжимающие ее руку, когда перехватывало горло и терялись слова. И слова снова находились, и лились, освобождая что-то внутри. А в конце лишь долгое «О-х-х-х» и чай, который Лола жадно пила прямо из носика чайника. Это выглядело так смешно. И неожиданно стало совсем не страшно.

— Ты не говори ничего, ладно? — именно в тот момент Дина поняла, что сейчас надо уйти. Ей надо помолчать. Лоле — подумать.

Лола молча кивнула. Какие же у нее глаза — большие, выразительные, мудрые. А потом обняла крепко. Дина почувствовала, как промялась накладная грудь, какие крепкие руки ее обнимают, к какому твердому телу прижимают. Но это не помешало вере в то, что Лола — настоящая. Самообман — чрезвычайно живучая вещь.

Пиликнул телефон, и Дина замерла. Хоть бы это… Тряхнула головой и разблокировала экран.

Лола: Ну что, милка-голубка, как спалось?

Дина: Как убитая. Смотри, какое солнце за окном! У тебя есть солнце за окном?

Лола: Есть. Светит прямо в глаз, зараза.

Дина рассмеялась, звонко и от души. В один глоток допила кофе.

Дина: Лола, ты прелесть.

Лола: Да, я такая. У меня новая песня в программе, в пятницу буду обкатывать. Придешь?

Дина: Приду.

Девушка отложила телефон, встала, долила остатки кофе из кофеварки в кружку. Лола хочет ее видеть. Значит — не испугалась, не отвернулась. Приняла. Поняла. Счастье — это когда тебя понимают. И это тоже — откуда-то цитата.

Дина провела пальцем по экрану. Строчкой ниже другой контакт. Лев. Тоже не молчит. Пара забавных фото, фразы про погоду, про столичные пробки. Вроде бы без большого смысла. Но с этими сообщениями, с ее такими же необременительными ответами к ней поступал кислород. Не вычеркнул. Не посчитал чокнутой. Дает им обоим шанс и время.

Дина долго смотрела на эти два контакта рядом. Два человека, появившиеся в ее жизни недавно, почти одновременно и ставшие внезапно такими нужными.

***

Она пришла с пионами — розовыми, пышными, одуряюще пахнущими. Их аромат заполнил всю грим-уборную, перебив въевшийся запах табака. Они молчали, пока Лола ставила цветы в вазу, пока приносили чай. И лишь потом, когда остались наедине, Лола раскинула руки и…

Потом они сидели на диване плечом к плечу, пили чай и обсуждали новую песню. Новую старую песню. Надо иметь недюжинную смелость, чтобы рискнуть ее петь после золотого голоса Казахстана, но Лола далеко не первая рискнула. Кавер под аккордеон имел сегодня шумный успех. Женская аудитория пела вместе с Лолой.

Не сможешь ты уйти от этого огня,

Не спрячешься, не скроешься,

Любовь тебя настигнет.

— Что мне делать, Лола? — Дина задает этот главный, мучающий ее вопрос тихо.

Лола молчит долго, лишь гладит ее руку. Вздыхает.

— Ты хочешь призвать его к ответственности? — наконец отвечает, так же тихо.

— Кого? — Дина подняла голову с плеча Лолы и непонимающе нахмурилась.

— Ну, этого ублюдка. Разина.

— При чем тут Игорь! — с несколько нервным смешком выдохнула Дина. Взялась пополнять чашки с чаем. — Я же… Ой! — прижала пальцы к губам. — Я же не рассказала тебе самого главного.

— Ты меня до инфаркта доведешь, голубка! — Лола схватилась за сердце. Жест совершенно не выглядел наигранным. — Что ты мне еще не рассказала? Давай, рассказывай срочно!

— А… Ну…Я… — Дина вдруг залилась девичьим ярким румянцем. Не краснела, когда рассказывала о том, что делал с ней Разин. А сейчас… посмотрите-ка. — Просто я кое-кого встретила…

Час от часу не легче! Кто там еще под ногами болтается?!

— И кого же? — неосознанно давешним жестом Лев отпил чаю прямо из носика. Привычка, унаследованная от отца.

— Ну… его зовут Лев.

Чаем Левка поперхнулся и облился. После приступа кашля щеки у него были примерно такие же как у Дины. Пунцовые.

— И кто он такой? — голос после кашля сипит. Это даже удобно, потому что эмоции под контроль взять никак не удается.

— Мы познакомились с ним в Сочи, — Дина увлеченно разворачивает конфету. Она засовывает ее за щеку и продолжает слегка неразборчиво. — Он совершенно удивительный.

Возвращается приступ кашля. Ну как, как же он умудрился попасть в такую ситуацию?!

— Спасатель в узких красненьких плавках? — господи, откуда в его голове берется этот бред.

— Плавки были черные! — смеется Дина. — И он не спасатель.

— А кто?

И ему рассказывают его же собственную историю. Только увиденную глазами Дины.

Наверное, об этом в глубине души мечтает каждый человек. Залезть другому в голову. Узнать, что он о тебе думает на самом деле. Ну что же — бойтесь мечтать. Мечты сбываются. Рано или поздно. Так или иначе. Но далеко не так и не тогда, как вы себе это представляли.

— Он красивый просто невероятно, — рассказывала Дина тихим голосом. — У него глаза — необыкновенные. Большие, выразительные, умные. Как у тебя! — добавляет со смешком, на секунду подняв голову с плеча Лолы. — А еще у него улыбка такая, что не улыбнуться в ответ невозможно. Руки у него очень красивые, сильные и красивые. И… — внезапно очень густо покраснев и совсем тихо: — Живот такой красивый….

Динка, ты что же, тоже на меня на пляже пялилась?!

— … и голос… голос до мурашек!

Ну хоть кому-то мой голос нравится.

— … а еще он умный, очень, работает в музее, представляешь?

Представляю, как обрадуется мама. Она так хотела, чтобы я поступил на искусствоведческий. Вот, мама, видишь, меня хвалят. Твоими стараниями, мама. И то, что я вру, это тоже от тебя, мам?

— … и он потрясающе двигается — плавает, танцует, не то, что я, неуклюжая! Просто глаз не оторвать!

Да-а-а, на такой поток комплиментов мы и не рассчитывали. А всего-то лишь — вырос у моря да потусовался в ансамбле песни и пляски Черноморского флота. И такой эффект произвел…

— Ты меня слушаешь?! — Дина снова подняла голову с его плеча, села ровно.

— Внимательнейшим образом, голубка, — несмотря на то, что рассказ Дины о нем самом, любимом, Левку потряс, виду не подать удалось. — Такой прекрасный принц, что даже не верится. Он точно настоящий? Ты его хоть разок ущипнула?

— Я с ним целовалась!

— И как? Умеет?

— Еще как! — и снова румянец. Как же он Дине идет. Но она прячет заалевшие щеки, утыкаясь лицом в ладони. И, оттуда, глухо: — И теперь я не знаю, что мне с ним делать?

— А зачем с ним что-то делать? — осторожно. С четким ощущением, что ступает на крайне хрупкий лед. А еще — что совершает нечто необратимое. То, что потом никак нельзя уже будет изменить. Но отступать не намерен.

Дина медленно отнимает от лица руки. Вздыхает. И вдруг его же жестом отпивает чаю из носика чайника. Кивает сама себе.

— А так вкуснее, — а потом, без паузы и перехода: — Он мужчина. Он хочет от меня определённых вещей. Ты понимаешь, о чем я?

Левка медленно кивает. И чувствует, как медленно скатывается по спине капля пота. А потом еще одна. И еще.

— А я… — Дина сглатывает, еще раз прикладывается к чайнику. — Я боюсь, что будет так же… так же как… с Игорем. Так же мерзко, гадко, противно! И больно. Хотя я понимаю, что это не так. Не должно быть так! Но… понимаешь, мы пробовали и… И каждый раз в определённый момент меня накрывает. — Дина шмыгнула носом. — Накрывает — и все тут! Мне начинает казаться, что это Игорь рядом, и что он сейчас будет делать со мной все эти гадкие вещи, которые мне противны, но которые я позволяла со мной делать! Потому что он… потому что я… — Дина начала задыхаться, захлебываться словами.

— Так! — Левка встал. Взял в руки чайник, покачал в руке — еще что-то осталось. — Пей. А я покурю, с твоего позволения.

Прошел к гримировальному столику, присел на край, треснуло платье по шву. Хрен с ним! Щелкнул зажигалкой, затянулся.

— Итак, во-первых, — Дина с дивана смотрела на него огромными удивленными глазами. Чайник из рук она так и не выпускала. — Во-первых, не смей себя ни в чем обвинять. Твоей вины в случившемся нет ни капли. И никогда ни под кого не подстраивайся. Особенно под мужиков. Поняла меня?

— Лола, я…

— Ты. Меня. Поняла? — с нажимом, по слогам, почти уже агрессивно.

— Да, — кивает она после паузы. Отпивает из носика. Не чайник, а трубка мира какая-то. — А во-вторых?

— А во-вторых… — черт, когда успела сигарета превратиться в пепел? Прикуривает новую. — Во-вторых, про принца твоего сочинского. Если он и в самом деле так хорош… если ты ему и в самом деле дорога… — закашлялся, поперхнувшись табачным дымом. Замахал руками на попытку Дины встать. Не надо тебе сейчас подходить ко мне, голубка. Отпил воды из бутылки со столика, подышал.

- То что? — тихо, но напряженно поторопила его Дина.

Он ткнул сигарету в пепельницу, достал новую, начла разминать. Отбросил.

— То он не причинит тебе вреда, — получилось резко, но и черт с этим. — А ты… ты должна ему поверить.

— Поверить? — повторила за ним Дина.

— Поверить, — кивнул. — Если и он тебе дорог — ты должна ему поверить.

— А если…

— А если он поведет себя как мудак — я лично оторву ему ноги!

— Эй, ты что творишь?!

— Неправильно излагаю?

— Да нет… В принципе, все верно.

Она не рассмеялась. Не сводила с него напряженного взгляда.

— Думаешь, это… возможно?

— Если ты хочешь оставить все это дерьмо позади, это НЕОБХОДИМО. Страх убивает.

Она выглядела такой потерянной и маленькой, с этим дурацким чайником в руках, что ему остро захотелось обнять, по-настоящему. Хоть как-то помочь, утешить. И этим все сломать нахер, ага. Резко крутанул колесо зажигалки, обжег палец. Отпустило вроде.

— Я попробую, — она кивнула, слегка растерянно. Запрокинула голову и выпила остатки из чайника. — Я буду очень стараться.

***

Дина ходила кругами вокруг телефона. Может быть, ей самой ему написать? Или позвонить? Уверенность, что не все безнадежно, подаренная разговором с Лолой, стремительно таяла. А тоска по Льву, наоборот, набирала обороты. И Дина никак не могла решиться.

Словно снизойдя к ее душевным метаниям, телефон пиликнул. Дина рухнула на стул, медленно протянула руку, разблокировала экран.

Лев.

Она встала, налила воды, выпила залпом. И только потом почти недрогнувшей рукой взяла телефон и прочла сообщение.

Лев: Все, я уработался в хлам, совсем одичал и нуждаюсь в дружеской психологической помощи.

Дина медленно выдохнула. Но сердце колотилось как сумасшедшее.

Доверься ему. Когда она кому-то доверялась? Доверие кончилось тогда, в четырнадцать. И как же страшно теперь…

Дина: Я готова. Что входит в твое понятие психологической помощи?

Лев: Я не знаю. Есть предложения? Я согласен на кусок торта и чашку кофе в твоей компании в кафе где-нибудь на Чистых прудах.

Дина: Почему на Чистых?

Лев: А какое твое любимое место в Москве?

Дина: Давай на Чистых. Во сколько?

***

Они пили кофе и тайком любовались друг на друга.

— У тебя есть машина? — это было не по правилам, но Дина пришла первой и видела, как Лев подходил к ней, ждущей его на условленном месте. И надо же с чего-то начинать разговор. — То есть, я не… — смутилась, уткнулась в чашку с капучино.

— Есть, но я ею редко пользуюсь. На метро обычно удобнее, — он медленно разламывает черничный чизкейк.

— Слова истинного москвича, — немного принужденно рассмеялась Дина. — Ой, извини, я несу чушь, наверное. Я же не знаю. Ты коренной москвич? Хотя, нет, не отвечай, теперь я точно несу чушь!

— Все нормально, — ощущение хрупкого льда не оставляет. К нему еще добавляется привкус собственной лжи. — Да, коренной. Потомственный практически. Как и искусствовед.

— Правда? — ее тон становится наконец-то живым, естественным.

— Да, у меня мама искусствовед.

— А папа?

Где кончается ложь, где начинается правда? Или наоборот. Где граница?

— А папа — волейбольный тренер.

Дина смеется — звонко и искренне.

— Вот это сочетание! Как же ты избежал волейбола?

— У нас все поровну между родителями, — он тоже ответно улыбается. — Волейбол достался брату. Когда он в четырнадцать лет вымахал до ста девяноста, его участь была решена. А я ростом не вышел.

— Ого! — Дина вся сочится любопытством. — Значит, твой брат — волейболист?

— Ага.

— Успешный?

— Двукратный.

— Двукратный? — Дина непонимающе хмурится на его слова.

— Двукратный олимпийски чемпион. У него еще есть другие чемпионские регалии, какие-то кубки, но по утверждению Степки, это все тлен на фоне олимпийских медалей.

Дина несколько секунд переваривает полученную информацию, потом ахает.

— Твой брат — олимпийский чемпион?!

— Да, — гордость в голосе сейчас, наверное, совсем не уместна, но не гордиться братом не получается. — Капитан нашей сборной.

— Покажи! — требовательно.

Спустя минуту Дина разглядывает фото Степана Кузьменко в Левкином телефоне, шумно восхищается, потом хватается за свой телефон.

— Ух ты, про него даже статья в Википедии есть! — Дина с увлеченным видом водит пальцем по экрану. — Кубок Европы, чемпион мира…. Ой, тут даже написано, что женат и двое детей!

— Все верно, — Левка с довольным видом принимается за чизкейк. Увлеченная Дина — это очень приятное зрелище.

— Погоди, это тот брат, у которого жена — норвежка со звучным именем?

— Он у меня один.

— Какая они, наверное, красивая пара, — мечтательно произносит Дина. — Если она такая норвежка — ну, знаешь, как их обычно представляют — белые волосы, белая кожа, светлые глаза.

— Она именно такая, — улыбается Левка. — Только глаза у нее яркие. Вот, — снова протягивает телефон.

— Ох, какие они красивые! — Дина еще более шумно восхищается, увеличивает, разглядывает фото. — А дети на кого похожи? Тоже поровну?

— Нет! — Левка смеется совсем громко. Ему так тепло, будто они все и правда рядом — родные, близкие, самые лучшие. — Оба парня — копия Степки.

— Несправедливо! — ответно смеется Дина. Она явно под впечатлением.

— Мама и бабушка мечтают о внучке и правнучке. Но, по-моему, на Степку надежды нет, он только парней умеет делать. Отцу для волейбольной секции.

— Какой же ты счастливый! — Дина произносит это весело. С улыбкой. Но конец фразы получается неожиданно горьким.

Лев неосознанно протягивает руку и касается ее руки. И так же неосознанно зажмуривается, когда их пальцы переплетаются.

Кажется, они сидят так долго. А потом она вдруг спрашивает тихо:

— Ты проводишь меня домой?

Глава 8. Тает в танце ночь, сверкая огнями, мы с тобою сыграем в любовь, в любовь между нами.

Дина поцеловала его, едва щелкнул замок входной двери. Отчаянно, неумело и совершенно сногсшибательно. Целовала так, будто вручала ему свою жизнь. И Лев понимал, что так она и чувствовала. Как в омут головой. Как с надувного матраса в море в ста метрах от берега и не умея плавать. Безоглядно.

Не ответить ей было нельзя. Но Левка пытался не потерять голову, не сорваться, не испортить все снова. А Дина прижалась к нему — тоже неумело и снова безоглядно. И очень недвусмысленно.

Не надо так, девочка. Ты забыла, что говорила тебе Лола?

И дело было даже не в том, что все это очень походило на какое-то отчаянное жертвоприношение. Есть еще одно весомое «но». Сегодня — шоу. Через три часа. А с Диной смотреть на часы нельзя, ей надо отдать всего себя. Так, как она сейчас предлагает себя.

Вот же чёрт…

- Диночка… — он с огромным трудом заставил себя оторваться от ее губ. На ее рот после поцелуя лучше вообще не смотреть — и так-то пухлые, после поцелуев ее губы вызывают в голове мысли одна похабнее другой. И поэтому Левка принялся покрывать мелкими поцелуями ее лицо, старательно избегая губ — лоб, виски щеки. Дину такой поворот событий явно озадачил.

— Левушка… — она попыталась заглянуть ему в глаза. — Я… Ты сердишься на меня? Я перестала тебе нравиться? Ты… что не так?

— Все хорошо, — он прижал ее голову к своему плечу. — Все хорошо. Просто… — выдохнул, но ничего умнее не придумал и сказал как есть. — Просто мне надо уходить.

Она замерла. А потом резко отстранилась. Какая же она красивая, до боли просто…

— У тебя кто-то есть, да? — выдохнула вдруг Дина.

Господи, это у всех девушек так развито воображение или Левке особенно повезло?!

— Дина, о чем ты?! — он снова мягко привлек ее к себе. И зашептал в нежный висок. — Нет у меня никого. Я уже которую неделю думаю только о тебе.

— Правда?! — она снова отстранилась. Огромные глаза, сияющие доверчивостью пополам с восторгом, нежный овал лица и влажный пухлый рот. Он был как никогда близок к тому, чтобы послать к черту все — шоу, Кулика, Лолу. И остаться. И гори все огнём — тем огнем, в котором горит он сам. Но остатки благоразумия сумели взять верх.

— Правда, — шепнул, прижавшись своим лбом к ее. — Ты удивительная. Я до сих пор не могу поверить, что ты появилась в моей жизни. Ты — чудо, Дина.

Она вздохнула так глубоко и счастливо, что Левка себя выругал. Похоже, он до этого не слишком усердствовал с комплиментами.

— Вот с этого и надо было начинать. А не тыкать в живого человека членом прямо на набережной.

— Изыди!

Дина снова обняла его за шею, и они стояли так какое-то время — недвижно и молча.

— Тебе правда нужно идти? — теперь она шепчет ему на ухо, и Левка покрывается мурашками весь от этого.

— Увы, да, — разжимает пальцы, и Дина снова — в который раз, отстраняется. И снова заглядывает ему в глаза, но теперь уже пытливо, с любопытством.

— А куда? Извини, — спохватывается. — Можешь не отвечать.

Как же. Промолчать в этой ситуации — все снова в который раз к чертям испортить.

— Работа, — отвечает со вздохом. Правду, между прочим, отвечает.

— Что можно делать в музее поздно вечером?! — ахает удивленно Дина.

А вот теперь — уже ври. Но ври, черт бы тебя подрал, убедительно!

— Понимаешь, — он берет ее за руку, переплетает пальцы, — есть вещи, которые можно делать, только когда в музее нет посетителей. Это долго объяснять, но…

— Я понимаю, — быстро кивает Дина. — Конечно, вам нужно работать, когда нет людей.

Левка тихонько выдохнул. Он ляпнул первое, что пришло в голову. Но Дина поверила.

Они снова обнялись.

— Кофе тебе не предлагать? — он чувствует плечом, что она улыбается.

— Нет, уже надо, к сожалению, бежать.

Если я останусь на кофе — я останусь до утра.

— Я позвоню завтра, хорошо? — касаясь нежной щеки поцелуем.

— Буду ждать.

***

Он не понимал, как ему работать в этот вечер. Как провести шоу, если все твои мысли — совсем в другом месте, и их не получается оттуда, из этого другого места, вернуть к работе. Все бесполезно. Пусть сегодня рулит Лола. Совсем, полностью.

— Ой, даже без страховки?

— А будешь много выступать — напьюсь.

— Малыш, выступать — это моя основная обязанность.

Не переспоришь ее.

Как-то отработали. И даже были привычные овации и крики «бис». К черту все. Когда они уже привыкнут, что Львица Лола никогда не выходит на «бис».

Когда после выступления Лев обнаружил в телефоне два непринятых от Дины и уведомления о сообщениях в мессенджере, аппарат он выронил. Долго и безуспешно выколупывал его из-под дивана, куда он по закону подлости залетел, срикошетив от столика. На его отнюдь не тихие ругательства заглянул Гаврила.

— Левко, ты чего там потерял? — охранник озадаченно уставился на Леву, распластавшегося на полу прямо в концертном платье.

— Телефон, — пропыхтел Лев. Рука застряла под диваном, а телефона он касался самыми кончиками пальцев. Главное, чтобы от удара ничего там не повредилось. — Под диван улетел.

— Ты как дите малое, — хмыкнул Гаврик, вытащил из шкафа «плечики», пихнул ботинком Левку в бедро. — Отползай, горе луковое.

С помощью плечиков и Гавриной смекалки телефон они достали. Цел. Работает. Под красноречивым взглядом и провожаемый торопливым «спасибо» Гаврик скрылся за дверью, не переставая ухмыляться. А Левка вцепился в телефон. Так, сообщения.

Дина: Я не могу перестать думать о тебе. Чтобы ты ни думал обо мне — я нормальная, правда. Просто…

Дина: Просто ты мне нравишься. Тоже. Очень. И я тоже о тебе не перестаю думать последние несколько недель.

Дина: А ты когда закончишь работу? Может, заскочишь ко мне на вечерний кофе? Очень поздний вечерний кофе.

Дина: Похоже, что я навязываюсь, да? Просто…

Дина: Просто так хочу тебя увидеть снова. Я успела соскучиться. Хочу обнять. Рядом с тобой тепло. Обнять и поцеловать. И…

Сообщение удалено.

Сообщение удалено.

Сообщение удалено.

Дина: Не обращай внимания на меня. Все, забей.

Сердце бухало так, что там, с внутренней стороны грудной клетки останутся синяки. Если они там бывают, конечно. Левка посмотрел в верхнюю часть экрана. Статус: «В сети». Посмотрел чуть правее. Время — почти три ночи. Пальцы набирали торопливо, пока Левка еще что-то думал.

Лев: Не спишь?

Дина: Нет.

Лев: Мне приехать?

Дина: Да.

Лев: Буду минут через тридцать-сорок.

Переодевался, как в армии — пока горит спичка. С лицом сложнее — надо убрать все тщательно, чтобы не осталось ни намека на грим. Зато теперь кожа пахнет косметическим молочком. Но ничего, на этот случай у нас есть сигареты. Выкурил. Потом еще одну. И, затолкав за щеку пластик жевательной резинки, вызвал такси.

Вот и все.

Уже в машине телефон снова пиликнул. Не урони, идиот.

А это оказался не тот телефон. Другой. Лолы.

Дина: Лола, у тебя, наверное, только все закончилось. Пожелай мне удачи. Пожалуйста. Я твердо решила сегодня это сделать. Даже если мне придется попросить его связать меня и заткнуть мне рот кляпом. Я хочу, чтобы ЭТО случилось. Я не могу больше так, в неизвестности.

Снова заныло слева. Что ты с собой делаешь, девочка моя? Ради чего все это? Что же ты рвёшь себя на части? Не надо так.

Дина: Ты понимаешь, о чем?

Лола: Да.

Дина: Мне страшно. Я боюсь его разочаровать. Оттолкнуть. Напиши мне что-нибудь ободряющее.

Он позволил себе ненадолго задуматься. И тут подала голос Лола.

— Малыш, ты собираешься перейти за грань дозволенного…Это уже даже не вранье, это очень похоже на…

— Замолчи. Сейчас и до завтрашнего утра.

Выдохнул, прежде чем коснуться пальцами экрана.

Лола: Все будет хорошо. Я это точно знаю.

Дина: Откуда?

Лола: Я видела сегодня дивный сон. Теплый и светлый. Там были ты, море и дельфин. И много солнца. Ты веришь в сны?

Дина: Я верю тебе.

Лола: Тогда слушай меня. Все сегодня будет хорошо, я тебе обещаю. Никаких веревок и кляпов, забудь. Дома есть вино?

Дина: Да, есть красное.

Лола: Выпей бокал, а лучше два. И помни. Все. Будет. Хорошо.

В ответ пришло два эмотикона — с бокалом вина и женскими губами.

— Прелестно. Спаиваешь девушку, чтобы соблазнить. Классика жанра.

— У тебя первое предупреждение.

— Из трех?

— Из одного.

***

Никто никого не целовал. Поначалу. Они просто стояли и смотрели друг на друга. Он по эту сторону двери, она — по ту.

«Если зайду, я останусь до утра», — это кричат его глаза.

«Заходи и останься», — просят ее.

И он делает шаг.

Медленно протягивает руку назад, за спину, и закрывает замок, не отрывая взгляда от ее лица. Ее глаза не отпускают и одновременно придают решимости.

Следующий шаг — ее. Подходит близко, но поцелуя снова нет. Тонкие, слегка дрожащие пальцы расстегивают пуговицы на его рубашке. Одна, вторая, третья. И она ныряет носом, а потом и лицом в распахнутый ворот его рубашки. Вдыхает запах, прижимается щекой и замирает.

А Левка понимает, что реально готов убить самого себя, если обидит ее. А еще понимает, что сейчас ему предстоит испытание воли и выдержки. И что ни идей, ни сценария, ни хотя бы мало-мальски внятного плана действий у него нет. И значит, есть только один выход. Не торопиться и двигаться вперед маленькими шажочками. Степ бай, мать его, степ.

Ну и пошли тогда.

Но Дина снова его опередила — подняла лицо. А с поцелуями у них полный порядок.

Или беспорядок. Полный. До комка в горле, сбившегося дыхания, и ноет что-то под ребрами, и еще ниже, увы, но тоже ноет.

Девочка моя, что же нам делать, если меня от поцелуя так уносит?

Лев подхватил девушку на руки. Просто чтобы хоть на что-то себя отвлечь. И замер. Куда идти? В гостиную, где на них будет пялиться голый мужик в очках, чье имя он снова благополучно забыл? А Дина, прижимаясь губами к его шее и сметая на «нет» все его попытки обрести хотя бы подобие благоразумия, махнула рукой. В сторону спальни.

Ну ок.

Шикарная у нее кровать. На кованых высоких ножках, широкая, с ажурным затейливо выгнутым изголовьем. Падать, целуясь и задыхаясь от страсти, на такую кровать удобно. Но Лев бережно опустил на нее свою ношу. А потом вдруг лег рядом, на спину. И они так и лежали, касаясь кончиками пальцев и повернув друг к другу лица.

Охренительная прелюдия. Зато, между прочим, немного прояснилась голова. И Левка четко осознал, что страха в ее глазах нет. И не должно появиться!

Насмотрелись. Потянулись друг к другу. Снова поцеловались. С нежностью, быстро перешедшей в страсть. И руки ему уже не удержать. Огладил плечи, опалил дыханием шею, почувствовал ее пальцы на своем затылке. И рискнул коснуться груди. Упругая твердая грудь юной девушки. Как бы удержать себя от острого желания сжать ее, почувствовать всей горстью всю упругость, услышать стон наслаждения. Задрать футболку и посмотреть. И взять в рот нежный сосок розовато-бежевого цвета — это Левка знал так, будто уже видел.

А, так какого черта, можно же и посмотреть! И все остальное тоже можно.

Языком в рот, руками под футболку и подмять девушку под себя.

Сколько секунд произошло между тем, как он прижал Дину к мягкому и упругому матрасу и тем, как он почувствовал… Снова, бл*дь, почувствовал!

Похоже, он бьется головой о непрошибаемую стену. С совершенно закономерным результатом. Дина всхлипнула под ним. Коснулась спины дрожащей рукой.

— Прости меня, Левушка…

Не то. Все не то. И надо не так.

Левка резко сел на кровати.

— У тебя веревка есть?

— Что? — Дина тоже села, неловко одернула футболку.

— Веревка. Обыкновенная. Или на худой конец пояс от халата.

— Зачем?

— Ты веришь мне? — они снова смотрят в глаза друг другу. И Дина медленно кивает. — Тогда неси.

Верёвкой оказался пояс от махрового халата. Светло-желтый. Хороший, толстый. А без кляпа мы обойдёмся, нам еще ртом целоваться.

Он пошел ва-банк. Оглядываться назад — не только бессмысленно, но и опасно. Только вперед. Степ бай, мать его, степ.

Раз — и на пол полетела снятая рубашка. Повел плечами, разминая напоследок. Два — в одно движение переметнулся к изголовью, бросил Дине пояс.

— Привязывай.

И руки поднял, прижав запястья к холодным металлическим завиткам.

Дина смотрела на его перфоманс, раскрыв рот. Да, голубка, я тоже от себя в шоке. Но иного пути не вижу.

— З-з-ачем? — от удивления она стала заикаться. Но пояс поймала и держала в руках.

— Затем, что ты меня боишься.

— Не боюсь! — тут же принялась спорить Дина. Но на самом деле она не спорила. Оправдывалась.

— Боишься, — устало выдохнул Лев. — Это не от головы, это другое. И оно сильнее тебя. Единственный способ побороть его — дать тебе уверенность, что я не сделаю ничего, чего бы ты сама не захотела. Моим словам ты не поверишь. Поэтому… — Левка поднял взгляд вверх, на свои кисти, пошевелил пальцами. — Привязывай. И покрепче. Я сильный.

Несколько долгих мгновений Дина молчала. И когда Левка уже уверился, что ему вместе с его нетрадиционными предложениями сейчас покажут на дверь, Дина двинулась к нему. Лицом к лицу, так, что касаются носы.

— Не страшно?

Нет. Под нами нет сотни метров воды. Да и вообще, я умею плавать.

— Не страшно. Ты же со мной.

Желтый пояс туго оплел левое запястье. Потом правое. Левка закрыл глаза, чтобы не смотреть на ее грудь, двигавшуюся прямо перед его лицом, пока Дина возилась с поясом.

Наконец, она отстранилась. Села на пятки. Он подергал руками.

— Хорошая работа.

Дина попробовала улыбнуться, но у нее лишь дернулся угол рта. Она не выглядела испуганной. Она выглядела донельзя изумленной. Это определённо лучше, чем испуг. Вот в этом направлении и будем двигаться. Изумлять.

— У приговоренного есть право на последнее желание?

Дина сложила руки на груди, изобразила вид крайней задумчивости. И кивнула.

— Это будет справедливо. Чего ты хочешь?

— Сними футболку.

Она еще раз задумалась — уже по-настоящему, не изображая. И исполнила его желание.

Лифчик простой, черный, больше похож на топик. Но ему и этого за глаза. Да, посмотри уже девушке в глаза. Она же на тебя смотрит.

Дина глубоко вдохнула. Красиво вышло. А затем тоном комментатора сообщила:

— Я начинаю.

И начала.

Бывали случаи в жизни Льва, когда излишняя самоуверенность подводила его. Но никогда она не подставляла его так, как сейчас!

Чем он думал, когда решил, что это хорошая идея? Или в нем дремавший дотоле мазохизм проснулся?!

Ее губы были мягки, нежны, невесомы. И очень, черт побери, неторопливы! Зато с инквизиторской методичностью Дина обнаружила все чувствительные места на верхней половине его тела. Ниже уха — Левка почувствовал, как лопатки оторвались от матраса, когда Дина туда его поцеловала. До дрожи приятно, это даже словом «приятно» не назовешь, ощущения… ОЩУЩЕНИЯ! Ободренная его реакцией, Дина решила пустить в дело и язык. Влажный и быстрый.

Ему стало казаться, что он готов выскочить из собственный кожи от остроты чувств. А Дина добралась до шеи. А шея у Левка вся, куда ни целуй… И она там все и… И губами, и снова языком. К шуму рваных вдохов и выдохов добавились его стоны.

Дальше в пыточном наборе Дины Ингер значились ключицы. И плечи. И прикосновения тонких, чутких пальцев — быстрые и уже немного жадные.

Левка попытался облизнуть губы и понял, что во рту пересохло так, что язык шуршит, задевая о зубы. Но воды сейчас просить — идиотизм полнейший. А вот о чем-то другом…

— Сними лифчик.

Дина замерла. Выпрямилась. Не видел ничего красивее. Никогда. И ей определённо нравится то, чем она сейчас занималась. Слабое, но все же утешение.

Она чуть заметно нахмурила брови. Лев пошевелил пальцами.

— Я по-прежнему связан. Я тебя не трону — даже если захочу. Но позволь мне хотя бы посмотреть на тебя.

Складка между женских бровей разгладилась. Дина завела руки за спину. Лев затаил дыхание.

Она оказалась не такой, как он себе представлял. Он просто не был способен вообразить такую красоту. Идеальная, упругая, прямо под ладонь девичья грудь. Понял, что неосознанно сжимает пальцы в кулаки, заставил разжать. Облизнул сухие губы. И не сводил глаз с ее груди. Под его взглядом соски съежились, перестали быть плоскими. Словно просились в рот.

Надолго ли его хватит?..

Дина, поначалу словно загипнотизированная его взглядом, решительно тряхнула волосами. И наклонилась к нему. И поцеловала в губы. И тихонько застонала ему прямо в рот, когда ее грудь коснулась его.

Левка снова оторвал лопатки от матраса. Давай, девочка, это же приятно. Очень.

И Дина это поняла. Тоже прижалась. Поерзала, потерлась об него и застонала уже громче. И тут Дину наконец сорвало по-настоящему.

А Лёвке стало по-настоящему херово.

Она его уже совсем иначе целовала — влажно, жадно, видимо, даже начала осваивать технику засосов. Пару раз укусила. И терлась об него. Совершенно бесстыдно терлась о его торс.

О торс, бл*дь!

А ему кажется, что сейчас вполне реально порвать штаны. Собственными силами и без рук, так сказать. Невзирая на плотную ткань диагонального плетения и ширинку на болтах. Гудини бы обазвидовался.

Когда ее язык принялся творить какой-то совсем бесчеловечный беспредел с его соском, Лев понял, что все. Дальше он просто чокнется.

— Дина, пожалуйста… — боже, он говорит, как соседский Серега, когда его настигал эпилептический припадок. Так же эмоционально и бессвязно.

— Что такое? — ее быстрое горячее дыхание обжигает ему шею, грудь касается груди. Да пристрелите лучше из милосердия, но это выносить больше просто нет сил!

— Развяжи меня, пожалуйста, — он пытается уравнять дыхание и говорить как можно разборчивее. — Не обижу, клянусь. Но я так больше не могу. Хочу тебя обнять, — речь завершил на красивой, честной ноте.

Она не раздумывала. И тут же принялась его развязывать. Левка прикусил себе изнутри щеку, чтобы не лизнуть оказавшийся так близко перед лицом сосок. Розовато-бежевый, как он и думал. И наверняка такой на вкус, что можно слюной захлебнуться, взяв в рот.

Руки все же затекли, но ему на это было конкретно плевать. В одно движение он сел и обхватил девушку руками, обнял, прижал к себе. И замер.

Она порывисто дышала в его объятьях. И мелко целовала в плечо — чтобы у него не оставалось ни малейших сомнений в том, что дрожит она не от страха.

Это чудесно. Прекрасно. Просто великолепно. Только вот терпения у него не осталось ни капли. И его сейчас просто сорвет. Как клапан у парового котла.

— Отпусти меня, а? — от Дины одуряюще пахнет горячим юным телом. Какими-то духами и — он может поклясться в этом — возбуждением. Тем самым, женским, влажным и чистым. А ему, похоже, надо будет прыгать с балкона. Этаж третий, авось сломает только ноги.

— Зачем? — у нее даже тембр голоса сменился, стал ниже и гортанней.

— Я не могу больше, девочка моя, — кончилось не только терпение, но и способность подбирать слова. Сейчас он способен говорить только правду. Голую, угу. Сдвинул руки с ее спины на плечи. Чуть отодвинул, чтобы видеть лицо. — Хочу тебя. По-настоящему. Как мужчина женщину. Внутрь тебя хочу, понимаешь? Ни секунды этой прелюдии я больше не выдержу. Прости. Я себя переоценил и мне лучше сейчас уйти.

Ее глаза, огромные и загадочные, поблескивают в свете, падающем из прихожей. А потом Дина снова прижимается к нему.

— Так я тебя и отпустила…

А потом резко встала — и в одно движение стащила с себя джинсы. И замерла, в одних черных простых трусиках.

Он же ее тогда видел в купальнике. Но сейчас-то… Сейчас он даже про риск порвать джинсы забыл на какое-то время — просто пожирал, другого слова не подобрать, именно пожирал ее тело взглядом. Несмотря на острые плечи и хрупкие ключицы, тело у Дины было очень женским. Красивым до спазма в горле. Длинные ноги, узкая талия и округлые бедра. Эту девочку природа создала специально для того, чтобы от нее дух захватывало.

— Не нравлюсь? — тихо спросила Дина. Она вдруг оробела. И по движениям руки чувствовалось, что ей хочется прикрыться.

Истинным чудом стало то, что он умудрился, вскочив на ноги, быстро стянуть джинсы — и не запутаться в штанинах! Трусы осталось на своем месте — их кое-что держало.

Прижал к себе Дину крепко. Но сказать ничего не смог.

— Глупость спросила? — выдохнула Дина ему в шею.

— Немного, — так же выдохнул он ей. А потом развернулся и рухнул на кровать, увлекая ее за собой. На себя.

И тут у них началось все совсем всерьез. Влажные глубокие поцелуи. Жадные прикосновения рук. Дина прижималась к нему уже не только выше талии — прижималась к нему СОВСЕМ. И тем самым местом тоже. Где у него было до боли твердо, а у нее — горячо и влажно. И разделяли их только два слоя ткани — ее черных и его серых. А Левка, пройдя какой-то очередной инквизиторский пыточный цикл, снова вдруг смог соображать. Только на одну единственную тему. Правда, очень актуальную и злободневную.

В какой позе это делать? Он помнил ее слова про распотрошённую лягушку, значит, миссионерская — мимо. Дину оставить наверху — не справится. На коленки ее поставить — у него лава полыхнула внизу живота, когда он только ПРЕДСТАВИЛ эту картину — но тоже, увы, нет. Не для первого раза, ему надо видеть ее лицо. Ну, значит, на бочок.

И он перекатился на бок, не выпуская Дину из своих рук. И запустил ладонь под черный тонкий трикотаж. Попа у нее… Да у нее все…

В общем, замер.

— Снимай… — раздалось такое тихое, что не понял даже сначала. — Что ты робеешь, как мальчик.

Самым нелепым было в этой ситуации — засмеяться. Но он именно это и сделал. Способность соображать снова резко выключилась. И он, подавив неуместный смех, потянул ее трусы вниз. А потом свои. А потом снова прижал. Уже все, хорошая моя. У нас уже есть только один-единственный путь.

— Закинь на меня ногу, — ни тон, ни голос уже не поддавался контролю. Вышло сипло и как приказ, ни следа нежности. Но Дина послушно исполнила сказанное. И немного поерзала — так, что два предназначенных друг для друга места на женском и мужском теле встали ровно друг напротив друга. Горячая каменность и нежная влажность.

И он взял ее. В одно быстрое движение. Рывком, скотина. И еще впился зубами в женское плечо, мерзавец. А потому что его опалило жаром, обдало холодом — и так раз сто за одну секунду. Он не только членом — всем телом будто пульсировал, обдаваемый то холодом, то жаром от того, что он. Наконец-то. С ней. И она… такая… такая…

Что-то все же стало скрестись в голове. Ошметки совести, видимо. И прижимая, не выпуская, пульсируя в ней, все же достало сил спросить.

— Ты как?

Мучительная пауза, а он лишь сжимает руки. Не выпущу, не выйду, не смогу!

— Обалденно.

Одно-единственное слово, которого ему не хватало, чтобы сорваться с обрыва остатков разума, на котором он балансировал. И полететь.

Он не разжимал рук, не позволял ей даже немножко быть отдельно от него. Она не разжимала рук, не позволяла ему даже немножко быть отдельно от нее. Они терлись друг о друга, двигались вдоль друг друга, ее нога не без его помощи была еще выше закинута за его спину, а его пальцы, облекающие ее попу, самыми кончиками касались влажной женской плоти, легко массируя и потирая.

Голова во всем участия не принимала, но им было божественно хорошо без головы. И как финал… Все Левкины мучения сегодняшней ночью оказались стократно вознаграждены. Он ладонью почувствовал, как по ее спине под его рукой пошла волна дрожи, как Дина всхлипнула, застонала.

А потом застонал он. И их внезапно и закономерно накрыл мощный и одновременный оргазм. Лишил способности уже не только думать — а даже двигаться и дышать. И на какое-то время они превратились в два кусочка желе, слепившихся в один.

***

Разумная жизнь в кусочке желе никак не желала зарождаться. Ни искры сознания. Лишь полная безграничная безмятежность. Ни мыслей, ни желаний, ни тела. Ни-че-го. Неизвестно, как далеко бы удалось уйти по этому процессу локальной инволюции, но… Но слух еще функционировал, поэтому всхлип Левка услышал. И вот тут искра сознания зародилась. Еще как. Так шарахнула, что до озноба.

Ну неужели… неужели ему все показалось? Ее стоны, ласка, нега — существовали только в его воображении?! И только он, Левка, получал от процесса наслаждение. А она… Дина… снова… опять…

Нет, не может этого быть.

— Дина… — он осторожно провел рукой по ее спине. — Дина, что случилось?

— Сейчас… — она прерывисто вздохнула. Потом еще раз, медленнее. — Сейчас, подожди…

Было совершенно очевидно, что она пыталась унять дыхание и слезы, пыталась успокоиться. А в Леве паника нарастала лавиной.

— Что случилось? — это единственное, что он был способен выговаривать.

Дина, вдруг прекратив попытки ровно дышать, снова всхлипнула и уткнулась лицом ему плечо. И оттуда произнесла не очень внятно, но он сумел разобрать:

— Так вот, оказывается, как это бывает по-настоящему…

Вот чего Лев не ожидал от сегодняшней ночи — так это того, что именно сегодня вернется желание убить Разина. Почти такое же острое, как после исповеди Дины. Но смог взять себя в руки. Потом. Это потом.

Зато наконец-то смог выдохнуть. И всей ладонью по спине, прижимая к себе.

— Только так это и бывает, девочка моя…

Дина глубоко вздохнула. Всхлипов больше не слышалось. И воцарившаяся тишина сыграла со Львом злую шутку. Точнее, тишина плюс нервотрепка последних недель, недосып, ночные терзания.

В общем, он позорным образом вырубился.

Очнулся от того, что ему зажали нос.

— Что? Что такое?!

— Слава богу. Я думала, ты умер.

На осознание произошедшего Левке потребовалось несколько секунд. Заснул. Господи, позорище какое. Даже не понял, как отрубился. И что теперь сказать? Первый раз с ним такой казус.

— Я хоть не храпел? — Левка нервно прокашлялся.

— Нет, — по голосу непонятно, как Дина все это восприняла. — Ты просто не отвечал. Я с тобой беседую, слова разные говорю… хорошие. А ты молчишь.

Идио-о-от….

— А какие слова? Их повторить можно?

— Нет.

Так ему и надо!

— Могу другие сказать, — предложила Дина.

— Говори.

— Скажи мне, Левушка, — ее пальцы медленно зарылись в волосы на его груди. — А мы можем…. сделать это еще раз?

И тут внезапно сгорел последний предохранитель. Левка просто устал бояться, что сделает и скажет что-то не и не так. И отпустил себя.

Прошелся ладонью от затылка до поясницы, огладил попу, потом обратным транзитом и зарылся пальцами в ее густые волосы на затылке.

— Напомни, сколько тебе лет, Диночка?

— Осенью будет двадцать два, — важно ответила Дина. И Левка понял, что слышно в ее голосе. Веселье.

— А мне тоже осенью — вот ведь какое совпадение — стукнет двадцать девять. Мужчине в моем преклонном возрасте нужно некоторое время… чтобы восстановить силы.

Он ляпнул, не подумав. И только сказав, сообразил, что про преклонные лета — это вообще он сказал совершенно зря. А вот Дина, похоже, даже не вспомнила про Разина.

— Вот как? — протянула задумчиво. — Буду знать. Ну что же… — поднялась на локте. — Я тогда почитаю, пока ты набираешься сил. Где-то у меня там Пруст на тумбочке был, все равно задали на лето…

Дотянуться до тумбочки Дине не дали. Со смехом снова повалили на кровать и зацеловали.

Они занимались любовью всю ночь. Когда засыпали, за окном уже было светло и вовсю чирикали птички. Заснули, обнявшись и уткнувшись губами друг другу в шею. Причем он даже не утрудился покинуть ее тело. А она не позволила ему это сделать, закинув поглубже ему за спину ногу.

***

Потолок и стены комнаты были незнакомыми. Левке потребовалось некоторое время, чтобы понять, где он. И как только понял — резко сел на кровати.

Широкая разворошенная постель, бронзовые завитушки на кованом изножье, слегка шевелится тюль, сквозь который пробивается яркое солнце. Он у Дины.

Часы Лев вчера так и не снял, и сейчас они показывали уже второй час дня. Левка судорожно стал ворошить память. Вспомнил, облегченно выдохнул. Сегодня только шоу вечером и больше никаких заказников.

И тут услышал, что где-то невдалеке поют. И в квартире пахнет кофе и чем-то вкусным. А значит, надо вставать и идти встречать наступивший день. Что бы он ни готовил.

Одевался Левка снова быстро, как в армии. За трусами только пришлось лезть под кровать. В зеркале отразился взлохмаченный заспанный человек в мятой одежде. Взгляд человека был слегка дезориентированный, а сам человек хотел курить, в туалет и в душ. Но больше всего — увидеть того, кто поет.

Дина двигалась по кухне быстро и легко. В таких случаях говорят — порхала. И напевала. Левка привалился к косяку и улыбнулся.

Padame… Padame…

Очень хотелось подпеть, но не рискнул. А тут и Дина его заметила. И резко остановилась. И какое-то время они стояли молча и недвижно, глядя друг на друга. В отличие от него, Дина выглядела свежей. И прекрасной.

Молчание и неподвижность первой нарушила Дина. Сделала небольшой шаг навстречу. И остановилась.

— Я приготовила завтрак. И сварила кофе.

— Здорово, — голос спросонья звучал хрипло.

— Я… — она сделал еще шаг и снова замерла. — Я… я вчера ужасно себя вела, да?

К черту разговоры. Левка оторвал плечо от косяка и раскинул руки. И спустя секунду прижимал Дину, пахнущую кофе и чем-то цветочным, к себе. И в этот момент ему было не нужно вообще ничего.

— Наверное, я должна тебе кое-что объяснить, — проговорила глухо Дина, уткнувшись лицом в грудь. — По поводу вчерашнего.

— Не надо, — он пропускает пряди тяжелых гладких волос между пальцев. — По крайней мере, сейчас это совсем не обязательно. И вообще, если честно, я с утра очень плохо соображаю и не способен на умные разговоры.

— Правда? — она подняла к нему лицо.

— Правда, — серьезно кивнул Левка. Желания стали возвращаться. И это не сигареты и не душ.

Ее палец очертил его скулу и подбородок. Потом пальцы зарылись в его волосы — как-то быстро отросли, кажется, недавно же стригся. А Дина смотрела ему прямо в глаза.

— Мне кажется, ты вчера просто… просто… просто… — она снова уткнулась носом ему в грудь. — Мне кажется, ты вчера как-то прочитал мои мысли. И сделал все так правильно… так…

— Мечтала связать меня? — хмыкнул Лев. Внутри снова зарождалось желание встряхнуть ее. И спросить, громко, яростно: «А ты не помнишь, как сама мне обо всем рассказала?!». Вчерашняя сладость обладания смешивалась с сегодняшней горечью вернувшейся лжи.

— Нет, — Дина рассмеялась. А потом вздохнула. — Я мечтала быть с тобой.

Волна внезапной злости спала. Все желания отошли на задний план, кроме одного.

Молодые девушки очень любят романтические жесты. Но не только их. А еще, оказывается, когда с ними занимаются любовью прямо на кухонном столе.

А кофе и омлет даже остывшими оказались невероятно вкусными.

***

— Вот что за люди, а?

— А что за люди? — рассеянно повторил за Гавриком вопрос Лев. Он вертел в руке тюбик туши и все никак не мог собраться с мыслями. Ни с чем не мог собраться, если честно. Мысли расползались, как туман под вставшим солнцем. Солнцем по имени Дина.

— Гондонов в унитаз напихали, засорился! — в сердцах сплюнул Гаврик. Тушь выпала у Левки из рук и по уже известной траектории закатилась под диван.

— Сиди уже, — махнул рукой Гаврилов. — Сам достану.

Левка остановившимся взглядом наблюдал за ставшим обыденным ритуалом извлечения закатившей вещи из-под дивана с помощью плечиков. Но думал… думал он совсем о другом.

Забыл вчера решительно обо всем, кроме Дины. Соответственно, о средствах контрацепции вспомнил только сейчас.

— Своевременно, что уж.

— А ты почему молчала?

— А у меня было последнее предупреждение!

На полу пыхтел Гаврик, а Левка уже привычным жестом положил голову на руки. Мало ему проблем. Решил себе новых наплодить.

Наплодить, угу.

А если Дина забеременела? Для этого одного раза хватить может, если что. А у них-то был далеко не один…

Левка пытался представить последствия этого гипотетического события. Раскинулся такой веер вариантов, что взглядом не окинуть. Нет, сам Лев не против — вдруг понял. Не страшно. Что внезапно станешь отцом. Степка справляется, значит, и он справится. А вот за Дину — страшно. Ей нет и двадцати двух, она еще недавно сама была ребенком, студентка. Хочет ли она, готова ли она становиться матерью? Хотя, может быть, это бы враз взяло — и привязало их друг к другу. И уже не надо думать, мучиться, решать. Уже все случилось. «А Разин?»— вдруг вспыхнула мысль. Что может сделать в такой ситуации этот лишенных каких-либо моральных принципов ублюдок, Левка даже не мог вообразить. Ох, черт… Лев застонал.

— Да не убивайся ты так, сейчас достану, — прокряхтел Гаврила, ерзая по полу.

— Ну, настрадался? Или еще будешь?

— Давай, добивай.

— У тебя ранний склероз, малыш.

— Ты о чем?

— Какая же у вас, у мужиков, память избирательная. Все, что не касается секса, в башке не задерживается. Вспомни, о чем нам тогда Дина рассказывала.

Левка нахмурился. Гаврик победно воскликнул «Есть!».

— Гаврилов! — донеслось из-за двери. — Гавря, ты где?!

— Вот ничего не могут без меня, — Гаврик поднялся на ноги и вручил Льву тушь. — Узнаю, кто гордонов напихал в унитаз — руки оторву. Или не руки.

Левка бросил тушь на столик, сел на диван, подобрал под себя ногу. А ведь Лола права. В исповеди Дины был этот момент. Лев перегнулся, взял сигарету, закурил. Господин Разин не любит силиконовые изделия, натирают они ему, что ли. И у Дины стоит спираль.

Левка закашлялся дымом. Мысль о том, что Разин был там, в ней, причиняя боль, теперь была просто непереносимо острой. И такой же острой и ясной оказалась другая мысль. Лев скорее даст отрезать себе руку, чем позволит Разину хоть пальцем коснуться Дины.

Дина — его, Левкина.

Пиликнул телефон.

- Так уж и твоя? Угадай, кому она первому написала?

— Мне!

— Пф-ф-ф.

Сообщение пришло на номер Лолы.

Дина: Тебе снятся вещи сны, имей в виду.

Лола: Что, справился принц с поставленной задачей? Ноги не надо выдирать?

Дина: Ничего не надо выдирать! Он самый лучший!

Левка зажал в руке телефон, откинул голову на спинку дивана и расплылся в совершенно идиотской улыбке. Он попытался придумать, что написать в ответ, но не мог. Мог только счастливо улыбаться.

Он самый лучший.

— Не без моей помощи, малыш, помни это.

Телефон снова пиликнул. Но это уже был другой телефон. А там — фото. Кухонный стол, мука, яйца, пара зеленых груш.

Дина: Решила испечь грушевый пирог.

Лев: Правильно. Иногда можно использовать кухонный стол по прямому назначению.

В ответ приходит краснеющий смайл. Но Левка точно знает, что Дина там улыбается. Так же, как он. Улыбается и в ответ может написать только одно.

Лев: Он доживет до примерно трех ночи?

Дина: Я буду держать себя в руках.

Лев: Договорились. Приеду — и сам буду держать тебя в руках.

В ответ ему приходит селфи: Дина, посылающая ему воздушный поцелуй. Первое фото Дины, которое у него есть. И оно тут же уходит на заставку. Улыбка никак не желает сползать с лица.

— Лев Аркадьевич, а ты чего не готовишься? — к нему заглядывает администратор. — Уже время подходит.

— Сейчас, — вздыхает Лев. Косится на черную в пайетках ткань, лежащую рядом на диване.

Ненавидит платья.

Глава 9. Но ты увидишь и поймёшь, что я хорошая.

Она не ходила. Она парила над землей. Иного слова Дина не находила. Ей казалось, что стопы ее не касались поверхности, по которой она ступала.

Не помнила, не понимала, что делает. Что-то же делала?

Ела, спала, ходила по улицам.

Ведь бывает же так в математике. Одна черточка, одна маленькая черточка, один крошечный штрих — и минус превращается в плюс.

То, что вызывало отвращение, омерзение, ужас, что казалось насилием и унижением — превратилось вдруг в невообразимую сладость. И это не тебя протыкают чем-то чужеродным и твёрдым, а ты, ты сама — принимаешь, соприкасаешься, становишься единым целым — с кем-то. С кем-то совершенно особенным, удивительным, единственным. И это новое чувство восторга просто поднимает над землею.

Как могло отвращение превратиться в сладость?

Но это произошло.

Дина и представить не могла, что так могут захлестнуть эмоции. Что можно так потонуть в человеке и в чувствах, им вызванных. Но это случилось. Ее не интересовало ничего, кроме Льва. И того, что между ними происходило.

А такое происходило…

Ведь если рассуждать механически — ровно то же, что и с Игорем. Но… Брррр…

Из одних и тех же камней можно сложить и очаг, и катапульту. И горечь, и сладость — из одних и тех же частиц.

Ей открылась сладость единения. Сладость принадлежать кому-то и быть чьей-то госпожой. Привилегия брать и давать. Целовать взахлеб, прижиматься до хруста ребер, принимать в себя и забирать себе. И все это — без боли, по собственному желанию.

В общем, голова у Дины не то, что закружилась — ее унесло куда-то далеко. И ни ловить ее, ни тосковать по потерянной голове совершенно не хотелось.

В первый раз в жизни Дина Ингер влюбилась.

***

— Девочка моя, ты просто светишься, — Алла Максимовна разливает чай по чашкам. — Лето и Сочи пошли тебе на пользу.

Дина смеется, заразительно и совершенно без видимой причины. Берет лейку и начинает поливать цветы.

— Игорь уехал? — осторожно спрашивает педагог, ставя на стол вазочку с печением.

— Уехал, — беспечно отвечает Дина, возвращая лейку на место. — У него суд в Америке. Важный.

Оборачивается и вдруг гаснет улыбкой.

— Это, наверное, ужасно, что я так радуюсь, что у него проблемы. Там суд по поводу его дочери и… Нехорошо радоваться. А я и не… — вздыхает.

— Садись, давай пить чай, — командует Алла Максимовна. — И расскажи мне про Сочи. Что ты там видела интересного.

— Там было много… интересного… — Дина, прекратив, наконец, свое хаотичное движение по небольшой комнате, устраивается на краешек дивана. Берет в руки чашку и замирает. Лицо ее сквозь пар от чая кажется иным. Не привычно детским. Женским.

— Дина…

— Да?

— Ты влюбилась, девочка моя? Там, в Сочи, ты встретила кого-то?

Алла Максимовна видит ее насквозь. И случившимся… этим уже можно с педагогом поделиться. И Дина прячет смущенное лицо в хрупкое плечо в тонкой серой шали. Старая женщина осторожно обнимает девушку и еще более осторожно спрашивает.

— Кто он, Диночка? Я могу это узнать?

Она так же, не отрывая лицо от плеча, кивает.

— И как же зовут этого мальчика?

— Он не мальчик! Ему двадцать девять! Осенью исполнится.

Алла Максимовна тихонько выдыхает.

— Прекрасный возраст. Как зовут этого солидного мужчину?

— Лев.

— Какое красивое редкое имя, — Алла Максимовна практически слово в слово повторяет слова Дины — и девушка смеется этому совпадению.

— Он и сам весь очень красивый… и необыкновенный, — Дина вдруг решается и протягивает телефон Алле Максимовне. А там тайком сделанные фото в парке, когда Лев давал мастер-класс по вальсу. Вполоборота, улыбка, ямочки на щеках, расстегнутый ворот белой рубашки и красивая сильная шея. Дина, словно завороженная, сама смотрит на экран, будто видит впервые этого человека. Алла Максимовна смотрит сначала на ее лицо, а потом на экран телефона.

— Какой яркий молодой человек, — совершенно искренне восхищается педагог. — Очень кинематографичная внешность. Он не снимается?

— Нет, — к Дине возвращаются ее улыбка и веселье. — Он вообще не имеет отношения к кино.

— Какая фактура пропадает, — качает головой Алла Максимовна, отдавая Дине телефон. — Я очень рада, что у тебя такие перемены в жизни, Диночка.

Они пьют чай и беседуют. Дина весела и беспечна, и ее сверкающие глаза и весь цветущий вид не могут не радовать старого педагога. Но жизненный опыт не дает забыть о человеке с большими связями, деньгами и холодными темными глазами. Он словно сидит третьим за столиком. Не пьет чай и молчит. Но от его незримого присутствия отрешиться Алла Максимовна не может, и, несмотря на тепло за окном, зябко передергивает плечами в тонкой серой шали.

***

Дни слились в один день сурка. Левка или спал, или куда-то ехал, или готовился к выступлению, или выступал. Все это механически, на автомате. Перекусывал на ходу. Ему вообще казалось, что ел он только в квартире Дины. Ел, дышал, жил.

Любил.

Головой, в мыслях Лев все-таки постоянно и упорно возвращался к Разину. К тому, что он по-прежнему присутствует в жизни Дины, пусть и находится сейчас за океаном. Но может вернуться в любой момент. И что делать — идей нет. Левка прокручивал всю ситуацию, искал варианты — но безрезультатно. Да и сесть и толком подумать обо всем — не получалось. Потому что едва заканчивалась работа, Левка прыгал в такси и…

… и забывал обо всем, едва за ним закрывалась дверь Дининой квартиры.

Их накрывало эмоциями обоих. Перед Диной открылся совершенно новый мир чувственной близости — по доброй воле и с тем, кого выбрала она. И девушку просто уносило от того, что она чувствовала. А Левка… Левку тоже уносило. И от Дины, и от того, что эта часть жизни была у него закрыта в течение довольно большого количества времени. А теперь дверь открылась. Для них обоих открылась. И они не могли, никак не могли насытиться друг другом. Им даже не мешало, что все в их близости было как под копирку с первого раза. Хотя Левка бы уже внес какое-то разнообразие, но давал Дине время привыкнуть. Осознать — что это бывает вот так, без боли, сладко. Хотя на боку уже наверное скоро будет мозоль — от постоянного ерзанья. Не самая все же это удобная поза. Но Дина не хотела и слушать ни о чем другом, и стоило ей один раз шепнуть умоляюще: «Левушка, пожалуйста, давай как вчера», увлекая его на бок — и Левка махнул рукой на все планы по внесению разнообразия в интимную жизнь. Дине надо привыкнуть. Пусть привыкает сколько нужно. Будут и в их жизни оральные и прочие праздники. Надо просто подождать, пока его девочка привыкнет.

Как-то раз, уже засыпая, Дина прошептала ему на ухо:

— Знаешь, что такое счастье?

— Сложный вопрос, — честно и зевая отозвался Левка.

— Счастье — это когда есть на кого закинуть ногу, — ее стопа огладила его поясницу. — Правда, это здорово?

Он лишь сонно улыбнулся, крепче прижимая ладонь к ее пояснице. И как в таких условиях думать о чем-то серьёзном, вроде Разина?

Но господин Разин, разумеется, никуда не думал деваться.

***

Он красивый. Очень красивый. Иногда Дине кажется, что он становится красивее с каждым днем. Или это она просто влюбляется в него с каждым днём все сильнее и сильнее. Когда это случается в первый раз — все, каждая мелочь в любимом человеке вызывает острый, жгучий интерес. Все о нем хочется знать, и никак не насытиться, всего мало.

Дина всегда просыпается первой. Ей нравится это. Быстро сходить в душ, смыть с себя следы ночной близости — потому что привычка засыпать после близости, не расплетая тел, прижилась, и Дина ею очень дорожит. Ей нравится это ощущение его внутри. До сих пор не верится, и нужны доказательства, и их не бывает много — что это не приносит боли. Что от этого тепло, горячо, сладко, остро — и много как еще — но уж никак не больно и не гадко. И поэтому не отпускает его после, и так и засыпают. Счастье — это когда есть на кого закинуть ногу.

Вот обо всем этом она думает, принимая душ. А потом идет готовить завтрак и варить кофе. Дине нравится готовить ему, нравится заботиться. Это новое чувство. Не ритуал, не потому, что так принято. А потому что хочется и именно для него.

Но сегодня Дина задержалась в постели. Любуется. Насмотреться ее может. У него к утру — хотя какое утро, уже дело к полудню — пробивается щетина, и видна граница — где начинают темнеть щеки. Оказывается, это красиво. Как красивы и широкие темные брови и по-девичьи длинные ресницы. Дина может поклясться, что будь его волосы чуть длиннее — и они бы вились густой темной волной. Ей нравятся слегка приподнятые уголки его губ — от этого улыбка получается совсем неотразимой. А уж если к ней добавить ямочки на щеках…

Но пока ямочек нет, Лев спит, а взгляд Дины путешествует ниже. Плечи — совсем другие, не похожие на ее, широкие, с красиво выпуклыми мышцами. На груди волос обильно, они даже поднимаются почти до шеи, но ей и это кажется красивым. Хотят раньше волосы на мужском теле казались омерзительными. Ей многое в мужском теле казалось омерзительным. А теперь…

Ее взгляд опускается еще ниже, минует мерно двигающуюся грудную клетку, добирается до края одеяла и замирает.

А вот Лев двигается. Сонно ворочается, вздыхает, не открывая глаз, закидывает за голову руку и…

… сбивает ногами одеяло. Совсем, прочь, вбок.

Сначала Дина смотрит на его запястье, прижимающееся к бронзовому завитку — два с половиной оборота спирали. Как тогда, в их первый раз, тогда тоже его запястья были прижаты к изголовью кровати.

А потом взгляд резко, как прыжок в воду, опускается вниз. И замирает.

Кажется, там, внизу, волосы темнее. Кажется, они совсем черные. Хотя, может быть, это потому, что там кожа бледнее, не тронута загаром.

Дина зажмуривается, а потом, широко раскрыв глаза, смотрит на ЭТО.

Смотрит долго, напряженно, прикусив губу. И выносит вердикт.

Миленький. Очень миленький. И совсем не кажется таким большим, каким ощущается внутри. Дина в общих чертах представляла себе мужскую физиологию, но сейчас думать о физиологии совсем не хотелось. Она боялась сделать следующий шаг в постижении степеней близости между мужчиной и женщиной. Боялась, потому что страх разочарования был слишком силен. Потому что еще свежи воспоминания, какое отвращение вызывало тело Игоря. Но вот — нечаянно или осознанно, теперь уже не разобрать — шаг сделан. И можно выдохнуть.

Ей нравится, как Лев устроен ТАМ. Ничего в нем не вызывает отвращения. Скорее, любопытство. Рассмотреть все подробнее, поточнее, прикоснуться, потрогать и, возможно…

На этом цепь ее умозаключений прервалась. Объект наблюдения проснулся.

Пару раз моргнул, прокашлялся, приподнялся на локтях. И оглядел мизансцену — он сам, голый как в день появления на свет божий, и Дина, в пижаме, сидящая на пятках рядом. Выглядел Лев хмурым. Он с утра почти всегда хмурый, и просыпается долго. То есть встать — встал, а проснуться — не проснулся — это как раз про него. Дину, которая просыпалась рано и быстро, это забавляло. Но она уже и к этой его особенности привыкла. Она ко всему в нем привыкала катастрофически быстро. И к тому, что он всегда спросонья говорит более низким, чем обычно, голосом, Дина тоже привыкла.

— Ну, какой будет вердикт высокой комиссии?

— Миленько. Мне кажется, у Игоря был больше.

Она сказал честно. Именно то, что подумала. И поэтому то, что последовало дальше, стало для Дины полнейшей неожиданностью.

— Конечно, у Игоря больше, — Лев резко опустил ноги с противоположной стороны кровати. — У него и денег больше, и член больше, да и вообще… — он торопливо натягивал джинсы, а Дина решительно не понимала, что происходит. — Да и вообще, с какой стороны ни глянь — он явно круче меня.

— Левушка… — Дина, кажется, начала что-то понимать. — Я же не то имела в виду… Ты не так понял…

— Да как не понять-то? — темноволосая голова вынырнула из выреза футболки. — Все сказано предельно ясно!

Только тут Дина осознала, что он не просто надулся на неудачно сказанные слова. Он… зол. Да кто же ее за язык тянул?!

— Левушка, послушай, пожалуйста, — она стала неловко слезать с кровать, ноги затекли и плохо слушались. — Пожалуйста, выслушай меня, все не так, как ты…

— Спасибо, я сегодня выслушал достаточно, сыт по горло!

Пара секунд — и хлопнула дверь. Этот звук еще долго отдавался у Дины в ушах, пока она стояла посередине спальни. Лев ушел, оставив на полу возле кровати носки и белье.

Он прикурил, едва шагнув за порог подъезда. Не с первой попытки, но руки, оказывается, дрожали. Вторую прикурил от первой, третью — от второй. А на четвертой вдруг дурацкая мутно-красная пелена с сознания спала. И Левка мгновенно успокоился. Выкинул окурок и устало опустился на скамейку.

Вот что он натворил? Из-за чего взбесился? Что нашло? Ну дурак же.

Больше? Ну и что? Всегда найдется тот, у кого больше. Было бы из-за чего психовать.

Левка вспомнил глаза Дины, ее дрожащий голос. И резко вскочил.

Нет, не дурак. Подонок. Она же как ребенок. Нет, конечно, формально не ребенок, да и ведет себя, как вполне сформировавшаяся девушка, но многие аспекты интимной жизни для нее — чистый лист. И реально не хотела сказать ничего обидного, это же явно.

А он, как распоследний болван, устроил истерику. Член у него, видите ли, меньше, чем у кого-то. Веский, безусловно, повод, что вести себя по-скотски с девушкой, которой и без тебя в жизни досталось — мама не горюй.

Резко развернувшись, Левка быстрым шагом направился обратно к подъезду. По лестнице не взбежал — взлетел. А там, на третьем этаже, его ждала открытая дверь. А за нею — одетая и заплаканная Дина с ключами в руке.

Господи…

Он едва успел поднять руки, как она кинулась ему на грудь, вцепилась в плечи и затряслась в рыданиях. Левка обнял ее и, как неумелая каракатица, на четырёх ногах они как-то переступили порог. Дина шумно дышала, давилась слезами и словами.

— Пожалуйста, прости, пожалуйста, я больше не буду, никогда-никогда, прости, умоляю…

Первый раз в жизни Левку накрыло такое острое и огромное, как девятый вал, чувство стыда. Когда почти неудержимо хочется упасть на колени и самому умолять о прощении. А вместо этого прощения просят у него. У него!

Он гладил ее по голове, по спине, раскачивался и шептал.

— Тихо, тихо, все хорошо, не надо.

Дина начала потихоньку успокаиваться. Икнула.

— Прости меня, пожалуйста.

— Ты ни в чем не виновата, — произнес он, как мог, одновременно мягко и твердо.

Дина еще сильнее вцепилась в рукава его футболки, прижалась носом к груди и глухо произнесла.

— Пожалуйста… только не уходи от меня. Не оставляй.

Как же хочется упасть на колени. Впервые в жизни и до рези в глазах. Но он снова лишь крепче обнимает ее.

— Никогда не уйду. Никогда. Прости меня, пожалуйста, Дина.

Она наконец-то отрывает лицо от его груди. У нее опухший красный нос и глазки-щёлки. Красивее девушки нет на свете.

— Нет, это ты меня прости. Я совсем не то хотела сказать, понимаешь? Просто… просто…

— Дина…

— Нет, дай мне договорить. Просто мне всегда мужское тело казалось ужасным, понимаешь? Ну, так получилось и… Правда, думай, что хочешь, но мужчина для меня всегда был отвратителен там… где он мужчина, — она прерывисто вздохнула, но взгляд упрямо не отводила. — Вот. А ты… ты красивый… там. Очень. И, знаешь, мне показалось. Теперь понимаю, что ошиблась. У тебя больше и…

— Дина, все! — он прижал ее голову снова к своей груди. — Не бери с меня пример, не поднимай эту дурацкую тему, хорошо? Это совсем не имеет никакого значения, правда, — он прижался губами к ее виску. — Просто я… я с утра, спросонья, хуже зомби. Вообще ни черта не соображаю. Прости меня, — он принялся касаться губами не только виска, а дальше — лоб, переносица, щека. — Виноват только я, я один. Прости меня.

Она затихла и только молча, зажмурившись, подставляла лицо для поцелуев. А потом внезапно распахнула глаза. За этот взгляд — открытый и доверчивый, Левка был готов продать первому подвернувшемуся Мефистофелю душу.

А Дина улыбнулась. Приподнялась и чмокнула его в кончик носа.

— Иди, доукомплектуй свой гардероб, а то там кое-что осталось на полу в спальне. А я пока пойду готовить завтрак. Пашот будешь?

— Буду.

***

Во время завтрака — или обеда уже, черт его разберет — пришло сообщение об отмене вечернего заказника. Чья-то там годовщина свадьбы. Муж с женой с утра разругались в дым, и вместо празднования собрались разводиться. Кому война, кому мать родна. Что будет осенью, когда вернутся с морей и балей его постоянные клиенты и закружится круговерть обычной столичной жизни, Левка старался не думать. Сейчас-то времени, свободного от работы, не так-то много, и все оно отдано Дине. А что будет, когда беличье колесо закрутится в полную силу?

Но сейчас Лева эту отмену посчитал знаком. Вкупе с утренним неприятным инцидентом. И решил остаться у Дины и поговорить. Не еда. Не секс. Не хихиканья и всякие милости на ухо. А наконец-то нормальный разговор. Давно пора. Кто-то из них двоих должен быть взрослым и думать о будущем. И это явно не Дина.

Она, кстати, очень обрадовалась тому, что Лев не уйдет. После завтрака-обеда — а, кажется, именно это называется ланч! — они пошли прогуляться и за продуктами на ближайший рынок. Выглядели и вели себя — ну прямо как самая настоящая пара. Если бы не пара «но». Или даже не пара.

Дину обуял бес хозяйственности, и она решила блеснуть кулинарными навыками, которые, у нее, кстати, и в самом деле имелись, несмотря на юный возраст. Но Левка пресек. Пожрать они всегда успеют. И под предлогом небольшого кофе-брейка увлек Дину в гостиную на диван. И устроил допрос.

Левка как-то отрешенно наблюдает, как Дина наливает кофе по чашкам из кофейника. Кофейник высокий, молочно-белый, с длинным, слегка изогнутым носиком. Интересно, если он сейчас хлебнет кофе из этого носика, какая будет реакция Дины? Искус так силен, что Лев поспешно хватается за чашку, как за спасательный круг.

— Я хочу тебя кое о чем спросить.

— Спрашивай, — Дина тоже берет чашку, но не торопится пить. Кофе еще горячий.

— Расскажи мне, кто такой Игорь.

Девушка молчит долго, и Лев ее не торопит. Ответ получает неожиданный.

— Ты ревнуешь?

А врать он порядком подустал.

— Да.

Динина чашка нетронутой вернулась на стол, а девушка легла щекой на Левкино плечо.

— Я… я была с ним последний раз еще до Сочи.

Он так и думал. Он на это надеялся. Так должно было быть. Но услышать — облегчение неимоверной силы. И его чашка возвращается в компанию к Дининой, а сам Лев обнимает девушку за плечи.

— Спасибо.

Она лишь хмыкает. И оба понимают, что это только начало разговора.

Разговор в итоге состоялся. Дина выполнила Левкину просьбу и рассказала о Разине все. Кроме того, что он совратил ее в пятнадцать лет. Этой чести была удостоена только Лола. Потом, позже, уже у себя дома, Лев думал, как бы он поступил в аналогичной ситуации. Ну, оказаться в такой же ситуации, как Дина, он физически бы не смог — парней не совращают. Наверное. Но окажись он в юности жертвой насилия — какого угодно, даже и не сексуального — смог бы он рассказать об этом человеку, которого знаешь пару месяцев? А если этому человеку ты очень хочешь понравиться — станешь ли рассказывать о неприглядных подробностях своей жизни? Сам Левка вот от Дины утаил очень многое, так ему ли теперь обижаться?

Но первая реакция была все-таки обида.

Но он сумел ее обуздать. Зато путем наводящих вопросов сумел составить гораздо более ясную картину отношений Дины и Разина вне постели.

— Вот видишь, Левушка, у нас чисто деловые отношения, — Дина озадаченно смотрит на то, как он пьет остывший кофе. Пыталась отобрать у него чашку, сварить свежий. Не отдал. К холодному кофе Лев привык. Он вообще за время работы привык к кофе любой температуры, лишь бы покрепче.

— А ты не планируешь расторгнуть эти отношения? — Лев получает какое-то извращенное удовольствие, задавая вопросы в лоб. Он так закопался во вранье, что говорить прямо, когда есть такая возможность — настоящий кайф.

Дина смотрит на него, потом отворачивается, трет висок.

— Я… пыталась. Но…

— Что — но?

— Я не знаю, что делать с «Ингер продакшн», — тихо произносит Дина.

— Ты… ты совсем не вникала в дела компании? Не владеешь ситуацией?

— Нет, — виновато вздохнула Дина. — Я вообще не представляю, что там происходит. И что делать с компанией без Игоря — не представляю тоже, — еще раз вздохнула.

Левка молчал, крутя в руках пустую чашку. Он, конечно, не знал, что конкретно делает Разин. Но масштаб деятельности «Ингер продакшн» представлял очень хорошо. Не так давно Ян в приступе откровенности как раз на эту тему выступал, посетив Лолину обитель. Был у Кулика какой-то нездоровый интерес к «Ингер продакшн», и он рассчитывал свести близкое знакомство с Разиным, да не вышло. Ян пытался прощупать Льва на предмет его отношений с Диной. Но Левка включил конкретного, ничего не понимающего идиота. Ян не поверил, но отступил. Впрочем, зная характер Кулика, Лев был уверен, что он еще будет делать попытки. Но не до него сейчас. Сейчас надо сделать так, чтобы Разин исчез из жизни Дины. Пока задача кажется невыполнимой.

— А у тебя нет… никого на примете? — он ставит пустую чашку на стол. — Кто мог бы заменить его?

Дина смотрит на него сначала удивленно, потом задумчиво. Хмурит брови, лоб.

— Нет, — снова вздыхает. — Я же… — раздраженно взмахивает рукой, — я же жила как в аквариуме! Никого не знаю, ни с кем не встречалась, Игорь все решал сам! Ладно, это неважно.

— Это важно, — с нажимом произносит Лева.

— Чего ты от меня хочешь? — чувствуется, что настроение у Дины поменялось, и сейчас она близка к раздражению.

— Чтобы ты подумала, кем его можно заменить, — Лев старательно избегает называть Разина. Боится, что выдаст свои эмоции. — Кому бы ты могла доверить дело твоего отца. Обещаешь?

— Обещаю, — довольно кивает Дина. Встает и тянет его за руку с дивана. — Ну, пойдем готовить ужин!

Прежде чем встать, Левка прижимается губами к ее пальцам. И мысленно хвалит себя за то, что все-таки составил этот разговор. Пока нет ни идей, ни плана, но первый шаг сделан. Степ бай степ. Авось за первым шагом последует второй, третий и дальше.

О том, что это был шаг в пропасть, Левка тогда не догадывался.

***

Впрочем, у этого утреннего эпизода случились и другие последствия. Не столь драматичные и более приятные. Дина тоже решилась сделать шаг. А Левка только начинал осознавать тот факт, что с решимостью у его избранницы нет ни малейших проблем. Если уж решила — будет сделано, не извольте сомневаться. Поэтому для Левы случился совершеннейший сюрприз.

Нет, сказать по чести, минетом он был частенько балован. Там, в другой какой-то, до-Лолиной жизни. А от Дины не ждал, даже не думал об этом, радовался больше тому, что есть. Уж по крайней мере, не так скоро. А оно взяло — и к-а-а-ак случилось.

***

А ведь ничего не предвещало поначалу. Все шло обычным чередом. Дине нравилось начинать, быть сверху, и этот раз не стал исключением. Левка лежал, наслаждался прикосновениями ее пальцев — а они у Дины очень нежные, и поцелуями — а целовать его Дина любит, ей это искренне нравится. В общем, лежал, наслаждался и ждал, когда придет его очередь. Есть черта, за которую в ласках Дина не готова перейти. И когда они подбираются к этой черте, инициативу перехватывает Лев. И по отработанной схеме — на бочок — и счастье, когда есть на кого закинуть ногу. Иногда ему казалось, что эта черта проходит где-то в районе нижней границы его ребер. Но в этот раз за линию ребер Дина вышла. Точнее, ее пальцы. Сама Дина только что целовала его лицо. А теперь замерла. Глаза блестят, губы приоткрыты и тоже влажно блестят. Она замерла, и только пальцы ее двигаются все дальше и все ниже. Пробегают по животу как по клавишам, потом чертят замысловатые линии, как на уроках каллиграфии. И вот, наконец, пальцы добрались до следующей границы. Вот если Дина сейчас остановится — это будет очень жестокое разочарование!

Пальцы, замерев поначалу, осторожно зарываются в волосы.

— Жесткие… — произносит она тихо, едва слышно.

Да уж, бальзамом-ополаскивателем не пользуюсь!

Пальцы двинулись еще чуть-чуть. Снова замерли. У очередной границы. Дина, кажется, даже дышать перестал. Лев, впрочем, тоже. Он в последнее время не раз ловил себя на парадоксальной мысли. Вот сам Левка никогда специально не считал, сколько у него было девушек, женщин, не хвастал, но знал, что жизнь его сексуальная была до определённого момента нескучной и разнообразной. Но теперь же ему казалось, что раньше, до Дины он занимался сексом всегда полностью одетый и через дырку в одеяле. А сейчас — словно скинул с себя все одежды и прижался к такому же обнаженному телу. Пусть не все у них еще получается, пусть. Но какие бури чувств от, казалось бы, простых вещей! Бури и в эмоциях, и ощущениях — и тактильных, и визуальных, и слуховых. Он не мог на нее насмотреться, не мог наслушаться, как она тихонько всхлипывает от наслаждения, не мог начувствоваться, как она касается его и какая сама на ощупь.

А теперь вот… очередная буря. Эта тянет на двенадцать баллов по шкале Бофорта. Ее пальцы двинулись и преодолели очередную границу. Коснулись основания.

— Тебе будет приятно, если я тебя там потрогаю?

Самое главное — не заржать в такой ответственный момент и не испортить все к чертям. Ты еще спрашиваешь, девочка…

— Очень приятно, — Левка рискнул приподнять бедра, подталкивая Дину к более активным действиям. Касания самыми кончиками пальцев было теперь катастрофически мало.

Дина очертила половину круга, и палец снова замер.

— Тебя часто там касались? — она спросила тихо, и интонацию он разобрать не смог. И тут в Лёвку словно бес вселился.

— Ой, нет тут никакого беса, только я.

— Цыц!

И вообще, он дал себе слово говорить правду, везде, где это только возможно. И сейчас скажет самую что ни на есть голую правду.

— Да. Часто. Девушкам нравилось меня там касаться. Руками. И не только… руками.

Ее пальцы без предупреждения охватили всей ладонью. Левка задохнулся, забыл, кто он такой, о чем был разговор и вообще — все. Даже мечтать пока не смел, чтобы почувствовать ее пальцы на себе. И вот…

— Ты нарываешься, Лев Аркадьевич… — Дина наклонилась и говорит ему совсем в губы. Теперь интонации различить можно — если бы он был способен соображать. А он не способен. И кто-то говорит его ртом, пока он сам, задыхаясь от наслаждения, запрокинув назад голову и едва шевеля губами, отвечает.

— Да. Нарываюсь. Накажи меня.

И она наказала.

И даже привязывать не надо было. Он был весь ее, весь в ее власти, зависимый от ее прикосновений, умоляющий, стонущий и… наслаждающийся. Невообразимо прекрасный в этом.

***

— Дина… — он прикусывает изнутри щеку, чтобы не зевнуть до хруста. Щипает себя за бок, чтобы не вырубиться. Тело — не просто ватное, оно аморфное, кажется, Левка растекся и принял форму матраса. — Я сейчас отдохну и…

— Нет, — ее губы мягко касаются его лица. Как-то совсем иначе, но он не способен сейчас это оценить и проанализировать. — Я не хочу ничего больше сегодня. Я хочу это… осознать. Пережить еще раз в мыслях.

Ее голос… мечтательный, вы подумайте! Хотя, это же, черт побери, важное событие, как ни крути. Очередной степ из серии «степ бай степ». И его почти спящее сознание топит волна нежности. Но не тут-то было.

— Опять же, мне там Пруста надо дочитать… — Дина демонстративно тянется к тумбочке. Но он уже не дает, перехватывает, обнимает крепко, обхватывает ладонью попу.

— Нет, не думай даже, — она смеется и снова целует его в подбородок. — Давай спать. Счастье — это…

— … когда есть на кого закинуть ногу, — заканчивает Левка, привычно закидывая на себя Динино бедро. И уже почти сквозь сон слышит ее робкий вопрос:

- Тебе ведь понравилось?

— Я о таком даже не мечтал, — он способен только на такой ответ почти спящим мозгом. Но Дине он нравится, и, уткнув нос ему в плечо, она довольно сопит. А потом Левка засыпает.

***

Обретение нового опыта Дина проживала долго. Несколько дней прокручивала в голове все произошедшее. Даже постесняться успела утром, но Лев быстро смел ее смущение — у него это выходит очень легко. И когда сомнения рассеялись, Дина смогла полноценно наслаждаться воспоминаниями. О том, как это сладко, красиво и волшебно. И в этом нет ни капли, ни тени отвратительного и стыдного. Еще несколько месяцев назад Дина и помыслить не могла, что будет это делать с мужчиной — трогать руками. И не только… руками. Она вспыхнула румянцем и прижала к щеками только что вытащенную из стиральной машины влажную простынь. Да-да, на этой самой простыне она, она сама, по своей воле взяла — и взяла кое-что в рот. Ну он же миленький, как его не взять в рот, как не поцеловать, как не приласкать. Миленький и совсем не маленький. И Дина обязательно повторит этот эксперимент. Вот на этой же простыне. Она высохнет, Дина ее постелет и еще раз…

Но вышло иначе, и не на простынях на кровати, а на диване. И не Дина, а — Дину.

***

На Москву опустилась августовская жара. Жара, которая плавила мозги, отбивала всякое желание двигаться. Духота и зной вносили свои коррективы в ритм жизни мегаполиса.

Ян отменил несколько шоу. Жители Москвы разбегались по отпускам на моря или дачам, а гостями столицы клуб не заполнялся и на треть. Левка этому только радовался. Небольшое снижение доходов его не слишком волновало — в свое время хватило ума сформировать себе подушку безопасности, и теперь Лев мог спокойно пересидеть без работы не один месяц. А тут речь идет всего-то о неделе или двух. Их бы потратить на то, чтобы как-то двинуть ситуацию с Разиным, но…

Жара, духота, зной.

В такую погоду хочется только лежать, пить, есть фрукты.

И заниматься любовью.

***

При такой температуре воздуха лучше всего было бы ходить нагишом. Но поскольку цивилизация и все такое накладывали определённые рамки — Левка ограничился тонкими нейлоновыми шортами и футболкой без рукавов, а Дина — топиком на узких лямках и длинной невесомой батистовой юбкой. Компанию им составила миска спелых медовых абрикосов, желтых и полупрозрачных.

Миска стояла на столике, Дина сидела на диване, Левка намеревался на этот же диване прилечь.

— Сударыня, могу я прилечь к вам на колени?

— Нет, мой принц.

— Я хочу сказать — положить к вам голову на колени?

— Да, мой принц.

Темноволосая голова устраивается на мятного цвета юбке.

— Вы думаете, у меня были грубые мысли?

— Я ничего не думаю, мой принц, — к Левкиным губам прижали абрикос. — Ешь и не болтай. Терпеть не могу Гамлета.

— Почему? — невнятно, но с абрикосом во рту иначе не получается.

— В школьном спектакле доводилось играть Офелию. Она идиотка.

— В этом весь смысл — разве нет?

— Ешь абрикосы! — ему в рот сунули очередной плод.

У абрикоса нежная бархатистая кожица, чуть надавишь — и течет сладкий густой сок, а там, внутри — нежная мягкость, которую только и остается что слизывать.

Левка выплюнул косточку и отправил ее на блюдце. Повернул голову… и ткнулся носом в низ женского живота. Туда где смыкаются бедра, где находится тайное средоточие женского, туда, где все наверняка такое же, как этот медовый спелый абрикос. Куда вдруг нестерпимо захотелось наконец-то прижаться губами и стереть все, что было до, очистить и оставить только свое…

Замерли оба.

— Прекрасная мысль — лежать между девичьих ног…

— Левушка… — шепчет она тихо, беспомощно, забыв к черту весь шекспировский текст. Почти испуганно.

— Предыдущий ответ мне нравился больше.

— Какой?

— Да, мой принц.

И он слышит этот ответ, когда она откидывает голову на спинку дивана и крепко зажмуривает глаза.

— Да, мой принц…

Сначала он целовал ее прямо сквозь мятный невесомый батист — живот, бедра, чувствовал, как робко и неумело касались его затылка и плеч ее пальцы — касались и снова отступали. Как начали дрожать бедра под его поцелуями.

Лев резко сел. Наклонился над ее запрокинутым в потолок лицом, поцеловал в губы. Он был уверен, что делает все правильно, он знал это твердо. Но Дина его поцелуй восприняла как вопрос, как просьбу о разрешении. И, не открывая глаз, снова прошептала:

— Да, мой принц…

Это было уже не позволение. Это — мольба. И в следующую секунду он уже стоял перед ней на коленях. Взметнулась ментоловым шатром невесомая юбка-солнце. Взметнулась — и скрыла темноволосую мужскую голову. Таинство дароприношения мужчиной женщине вершилось под покровом тончайшего мятного батиста.

Он снова целовал ее бедра — только уже не через ткань, а так — губами к коже. В мягком зеленоватом сумраке смотрел, как покрывается мурашками ее живот выше линии простых белых трусиков. А потом стянул их.

Долго-долго уговаривал колени снова разойтись в стороны, покрыл поцелуями каждый сантиметр гладкой кожи бедер. Чувствовал ее все нарастающую дрожь. А потом по-хозяйски обхватил ладонями бедра и припал губами.

Медовая, спелая, сладкая. Снаружи — нежная бархатистая кожа, внутри — гладкая влажная плоть. Как кошка, вылизывающая своего котенка до чистоты, он сейчас тоже языком убирал все, что отравляло когда-то Дину. Оставляя чистое влажное наслаждение. Но, впрочем, не вполне.

Когда Дина была уже почти на грани, он резко отстранился. С каким-то садистским наслаждением услышал ее громкий стон разочарования.

Тонкие нейлоновые шорты полетели на пол, снова взметнулась шатром ментоловая юбка, когда Левка устраивал Дину у себя на коленях. Впился жадным поцелуем в ее губы, делясь сладким, абрикосовым, медовым.

— А кончать ты будешь как положено хорошим девочкам… — хрипло и задыхаясь проворил он, — …от члена…

Хорошая абрикосовая девочка укусила его за слишком болтливый язык. Но что ей было приказано, исполнила беспрекословно. А после Левка гладил ее дрожащей рукой по дрожащей спине. Как их уносит-то, а? Уже обоих. Где и у кого вменяемость и разумность? Ау?

— Тебе ведь понравилось?

— Я о таком даже не мечтала…

***

Жара спала через неделю. Через неделю позвонил Разин. Как раз во время завтрака. Поздние завтраки стали уже их особым ритуалом. Почти семейным ритуалом. И тут, как раз когда Дина разливала кофе, а Левка курил в окно, раздался звонок телефона.

Лев обернулся. Дина вытирала ладони о джинсы и смотрела на телефон. Смотрел так, будто это была раскачивающаяся перед смертельным броском ядовитая змея. Он сразу понял, кто звонит, хотел схватить, забрать телефон, но Дина успела первой. И решительно поднесла аппарат к уху.

— Да, Игорь. Хорошо. Да, давай. Нет, сейчас не могу. Я тебе позже напишу, где и когда. Хорошо. До связи.

Лев затушил недокуренную сигарету, и они долго молчали. Потом Дина снова вернулась к прерванному занятию.

— Давай пить кофе. Я вчера купила такое вкусное и рассыпчатое печенье.

Да к черту печенье!

— Сам не ешь, так другим не мешай!

— Цыц, я кому сказал!

— Что ты ему скажешь? — Лев медленно опустился на стул.

Дина размеренно размешивала кофе. Подняла на него взгляд.

— Ты ревнуешь?

Кажется, она об этом уже спрашивала. Ничего не изменилось. Нет, стало еще хуже.

— Ужасно, — нехотя буркнул Левка.

Дина неожиданно встала, подошла и обняла его сзади за плечи. Он почувствовал, как к макушке прижались ее губы.

— Тебе глупо ревновать к нему. Он для меня теперь никто.

— Есть кое-что, что вас по-прежнему связывает, — он накрыл своей рукой ее ладонь на своем плече.

— Я знаю, — вздохнула Дина и еще раз прижалась губами к его макушке. — Я знаю, хороший мой, но…

— Позволь мне… — Лев не чувствует, с каким нажимом звучит его голос. Не просьбой, как на словах. А почти приказом. — Позволь мне пойти с тобой.

— Зачем? — в голосе Дины слышно изумление.

— Я… — он не может объяснить внятно. Все намешано в нем сейчас — и ревность, и опасение, и просто дикое нежелание, чтобы они встречались наедине. И плевать, что это буде публичное место! — Я просто… В качестве моральной поддержки. Вот.

— Левушка… — она вдруг гладит его по голове очень неожиданным движением, каким-то… раньше ей несвойственным. — Это только разозлит его, понимаешь? Я не хочу ссоры, скандала. Будет лучше, если мы с Игорем поговорим спокойно.

«А если он тебе что-то сделает?!» — хочется орать ему. Но понимает, что для такого поведения причин нет. Объективных. А то, что внутри все мерзко ноет от нехорошего предчувствия — это не объяснишь.

— Пообещай мне, — Лев резко развернулся и ткнулся лицом в ее грудь. А потом поднял лицо — Пообещай мне, что пошлешь его к черту. Совсем. Мы что-нибудь придумаем с «Ингер продакшн», я обещаю. Если я чем-то смогу помочь — я сделаю все, что от меня зависит. Но ты должна окончательно расстаться с… ним.

Она какое-то время молча смотрела на него сверху вниз. Потом кивнула.

— Хорошо. Обещаю. А теперь давай пить кофе.

***

Лев: Степка, как думаешь, у нас в роду мужики ревнивые?

Степан: Ты пьяный, что ли?

Лев: Три часа дня. Трезвый, конечно.

Он едва успел набрать сообщение, как раздался звонок. На экране красовались знакомые темные глаза из-под копны черных кудрей. Брат старшой, любимый.

Без шуток — любимый, без иронии. И родной не только по документам, а по крови, по духу. Что не отменяло того факта, что Степану Лев завидовал. Левка рос в тени звёздного брата. Какое-то время мечтал дорасти, дотянуться, сравняться. Но когда у тебя брат — капитан национальной сборной, двукратный олимпийский чемпион, и ты идешь по торговому центру, а там из магазина бытовой электроники с каждого экрана на тебя смотрит твой старший любимый брат, с которым вы все детство делили и кнуты, и пряники — попробуй, придумай, чем это можно перебить, что противопоставить. Левка на всю жизнь запомнил — даже пожалуй ярче, чем когда ты видишь брата из каждого телевизора — как Стёпку встречали после первой Олимпиады. Всю улицу несли на руках. Лева сам тогда не мог сдержать слез счастья, правда, не мог — слез счастья и гордости. За брата, за отца, за семью. Но кто он сам на фоне Стёпки? Да никто.

— Приветствую, светлейший.

— Чего у тебя случилось? — без предисловий начал Степка.

— Ничего.

— А что за вопросы?

— Так ты не ответил.

— Лелик, не делай мне нервы! — рявкнул Степан. — Что у тебя случилось, быстро выкладывай.

Левка молчал. Он уже пожалел, что написал Степке. Все равно ничего внятно объяснить не сможет. А у брата дел куча. Просто Лева не находил себе места, зная, что Дина сейчас встречается с Разиным.

— Ты зазнобу завел, что ли? — проявил внезапную догадливость Степка.

— Ну. Наверное, — неохотно буркнул Левка. Говорить на подобные темы он не привык. Тем более, с братом.

— Орел! — хохотнул Степан. — Хороша, видать, зазноба, если уже до ревности тебя довела. Как зовут?

Левка вздохнул. Стало, кажется, как-то полегче. Но обсуждать — не мог. Не готов.

— Да уж не Тура, можешь быть спокоен, — отшутился.

— Да уж это было бы странно, — фыркнул Степан. — Кстати, они прилетают на следующей неделе.

— В Москву?

— В Москву?

— А ты сам-то где сейчас?

— В Барселоне. Отыграю два матча и к ним. А там всем табором в Бразилию полетим. Я старшему обещал статую Христа показать. У него прямо страсть к большим объектам.

Левка рассмеялся. Племянники у него забавные. Если их видеть раз в полгода, не чаще.

— Как Ту это все терпит, я удивляюсь, — спросил Левка, отсмеявшись. — Всю жизнь с тобой на чемоданах, мотается за тобой с детьми по всему свету.

— Сам не знаю, как она это еще терпит, — вздохнул Степан. — Говорит, что им, викингам, не привыкать жить в походах. Я делаю вид, что верю. Слушай, ты бы с ней встретился, пока она в Москве будет. Она скучает по тебе. Тучка тебя почему-то любит.

— Почему-то! — передразнил Левка брата. — Потому что меня не любить нельзя, это же очевидно!

— Мы говорим о моей жене, если что! — огрызнулся Стёпка. — И любить она должна меня!

Настроение вдруг совсем повеселело. Дразнить старшего брата — это отдельное удовольствие, поймут только младшие.

— Ну вот я и получил ответ на свой вопрос про ревность.

— Ничего подобного! — по своей всегдашней бараньей привычке не согласился Степка. — Я не ревнивый! Но в морду, если что, дам без размышлений.

На этой жизнеутверждающей ноте братья распрощались. Левка клятвенно пообещал повидаться с Ту и младшими Степановичами.

***

— С каких пор мы встречаемся в кафе? — Игорь сверлит ее недовольным взглядом.

— В следующий раз мы можем встретиться в офисе моего отца, — пожимает плечами Дина. — Капучино, пожалуйста, — это подошедшему официанту.

— Зеленый чай, — вслед за ней делает заказ Игорь.

— У нас есть улун, тигуанинь, матча…

— Любой! — рявкает Игорь, и официант поспешно ретируется, забрав кожаные папки с меню. И, едва они остаются вдвоем, продолжает: — И что все это значит? Ты хотела отдохнуть от меня. Не отдохнула?

— Отдохнула, — те спокойствие и взрослость, которые Дина так усердно в себе выпестовывала, теперь вдруг сами собой нашлись внутри и совершенно спокойно себя проявили. Она не хотела больше казаться взрослой. Она стала взрослой. У нее появились цель и важные вещи, ради которых стоит жить и за которые стоит бороться. — Я отдохнула и кое-что поняла.

— И что же?

— Нам надо расстаться.

Принесли заказ, расставили на столе — большую белую чашку с капучино, чайник и чашку поменьше для чая.

Игорь откинулся на стуле, сложив руки на груди. Чай он пить явно не собирался.

— Так-так-так. Прелестно, — процедил он. — Продолжай, мне любопытно.

— А что именно тебе любопытно? — Дина пригубила кофе.

— Например, ты не хочешь мне объяснить причины своего поступка, мотивы, что произошло, что случилось?

— Нет. Не хочу.

Игорь никогда так не смотрел на Дину. Она вдруг поняла, почему люди иногда словно съёживались в его присутствии. Но себе она не позволила даже отвести взгляд.

— Значит, вот так?

— Значит, вот так.

— И к нотариусу мы, надо полагать, не пойдем.

— Надо полагать, — Дина сделала еще глоток.

— Что же, сама будешь управлять центром? — презрение в тоне Игорь и не думал скрывать.

— Попробую, — безмятежно ответила Дина. — Давно пора было начать. Я, конечно, очень тебе благодарна за все, что ты для меня сделал, но больше я не могу пользоваться твоей добротой и расположением ко мне. Ради памяти папы.

А вот тут Игорь Разин похолодел. Ровный тон, чашка в руке не шелохнется и… и чистейшая, тончайшая издевка в каждом ее слове. Да когда же ты такие клыки отрастила, девочка? Или кто… их тебе подарил?

Игорю на секунду прикрыл глаза, выдохнул сквозь стиснутые зубы.

— Что же, желаю успехов! — он резко встал. — Извини, я спешу. Надеюсь, тебя не затруднит расплатиться за меня? — кивнул на чайник с чаем. — Ты же теперь дама состоятельная, владелица своего собственного продюсерского центра!

Кофе Дина допила в одиночестве. Расплатилась. О том, что это было только начало расплаты, Дина тогда, конечно, не догадывалась.

Глава 10. Может быть я наивнее всех на планете

В окна стучала гроза. Стучала порывами ветра, дробью капель, грохотом грома, от которого дребезжали стекла. И блестели в отсветах молний.

Гроза была мощная и налетела внезапно. Точно так же, восемь лет назад, за окнами гремела гроза. Гремела так, что звонок телефона был едва слышен. А когда Игорь все же услышал и взял трубку, там ему сказали, что Андрея Ингер больше нет.

Игорь прошёл на кухню, протянул руку к чайнику — и передумал. Щелкнул зажигалкой, прикурил. Андрей тоже курил. А жена его за это ругала.

Игорь прикрыл глаза. Андрей стоял перед его внутренним взглядом словно живой, настоящий. За все прошедшие годы Игорь так и не смог его забыть, не смог смириться с потерей.

Говорят, пока в России есть водка, профессией психоаналитика здесь на жизнь не заработать. Наверное, это так. Здесь Игорь не хотел копаться в себе. Но когда пришлось проторчать несколько недель в Штатах — он вдруг взял и пошел на прием. Зря пошел. Расковыряли все. Заодно прочитали лекцию о латентной гомосексуальности. Про какие-то исследования рассказывали. Плюнул, послал к черту.

Но сейчас, глядя на то, как текут по стеклу тяжелые капли, подсвечиваемые отблесками молний, слушая грозный рокот грома, Игорь вдруг признался себе.

Все правда.

Он любил Андрея. Считал, что как друга. Но бешено ненавидел его жену, был против их брака, не мог себя сдерживать в отношении к ней. Андрей, кажется, догадывался — по крайней мере о том, что Игорь недолюбливает его жену. Смеялся, хлопал по плечу и говорил: «Старик, нашей дружбе это никак не помешает». А Игорь ревновал — ревновал к тому, как Андрей обнимал ее, как целовал. И тщательно запихивал, заталкивал вглубь в себе эту ревность, эти эмоции.

Восемь лет прошло. Восемь лет нет в живых Андрея Ингер. А болит все так же. Болит от того, что уже ничего не исправить. А как было больно, когда ушел Андрей… Выть хотелось, что не решился, не признался, и теперь уже вообще — никак, никогда…

И очень хотелось найти виновных. Игорь тогда решил для себя, что к этому как-то причастна жена Андрея, что наверняка она отвлекала, спровоцировала аварию — ведь Андрей очень хорошо водил машину. Игорь почти уверил себя в этом. Но наказать ее за это не было никакой возможности — они погибли оба.

Осталась их дочка. Дина.

Игорь взялся ее опекать из самых лучших побуждений. Он был уверен, что случись беда с ним самим — Андрей бы не оставил Алису. Ну и, опять же, нельзя было отдать в чужие руки их с Андреем дело — «Ингер Продакшн». Конечно, это было детище Андрея, его гениально выстреливший проект. Но Андрей сам говорил, что без Игоря ничего бы не было, что помощь Игоря была неоценима. Правда, последние пару лет перед смертью Андрея все больше обязанностей Игоря переходило к жене Андрея. Она потихоньку вытесняла Игоря из жизни Андрея, по крайней мере, из профессиональной.

А потом — все кончилось. И все, что осталось — по справедливости досталось Игорю. «Ингер Продакшн» и Дина.

Дина в те годы, на стыке детства и юности, поразительно походила на Андрея. Она носила короткую стрижку, джинсы и рубашки, и Игорь вздрагивал, когда она внезапно появлялась перед его глазами. Ему казалось, что это Андрей — молодой, живой, юный, как в те времена, когда они только-только познакомились. В какой момент того страшного, первого года после ухода Андрея зародилась эта мысль — Игорь не знал. Но она проросла и засела крепко. Более того…

Игорь закашлялся. Прикурил еще одну, провел пальцем по стеклу, следуя за каплей. В стекле отражался немолодой человек с черными глазами и некрасиво опущенными уголками широкого рта.

Более того, он планировал склонить Дину к анальному сексу. Ну, что уж, как говорится, полная реконструкция возможных событий и упущенных моментов. И девочка девственницей останется. Всем же хорошо будет.

Не смог. Он и так еле-еле смог добиться от нее близости. Обычной. Традиционной. Которая не приносила ему особого удовлетворения. О чем-то большем можно было просто забыть — если не прибегать к насилию, а этого Игорь не хотел, не мог. А уговорами и манипуляциями удалось лишь раздвинуть ей ноги. В награду получить эти долбаные спазмы и отношения с малолеткой, в которые он втянулся, потому что отступать было поздно.

А теперь что мы имеем? Ну, бросила его Дина. Игорь засмеялся и снова закашлялся дымом. Его — и бросили. Смех один. И, главное — кто? Сопливая малолетка, с которой не секс — а одно мучение. Туда и дорога, как говорится. Не так уж и нужен теперь Игорю секс, а если вдруг — так можно купить на два часа хорошую послушную девочку, худенькую и с короткой стрижкой. А то и вовсе на старости лет мальчика таки попробовать. Игорь ещё раз засмеялся и опять закашлялся.

Есть только одно «но». На послушных девочек и горячих мальчиков нужны деньги. Равно как и на многое другое. У Игоря своего не было ничего, он всегда был рядом с Андреем, всегда при нем, кормился от его проектов, питался его теплом. Потом — потом его кормушкой стала «Ингер Продакшн». А теперь что же? Его лишат его кормушки?

Нет, так дело не пойдет.

Игорь прошелся по кухне, потом выдвинулся в гостиную, достал из бара виски, потом обратно, на кухню, за льдом. И сигареты, и спиртное для него под запретом. Но не до запретов сейчас.

Это решение приняла не Дина. Решение принял кто-то, стоящий за ней. Кто же? У Дины завелся е*арь на стороне? Или кто-то под него копает, под Игоря, с целью отобрать бизнес?

Но кто-то там есть, в тени, пока невидимый.

Весь круг общения Дины Игорь очень хорошо представлял. И не находил там человека, который был способен вызвать в ней такие перемены. Значит, это кто-то неизвестный. Кто же ты? Ну-ка, покажись, мил-человек.

Игорь сделал себе еще одну порцию. Тоха ему говорил, что видел Дину с каким-то хлыщом на фестивале в Сочи. Так, может быть, это он? Тот, кто мутит воду в Игоревом пруду?

Надо было жениться на Дине — посетила его вдруг неожиданная мысль. Сейчас бы этих проблем не было, и «Инегр продакшн» лежала бы у него в кармане. Почему же эта светлая идея пришла в голову так поздно?! Хотя, может быть, и не поздно. Надо выяснить, что это за тип, продумать все хорошенько и разыграть все чисто, к своей пользе. Не могло там все далеко зайти. Все вернём на круги своя.

Игорь отсалютовал своему отражению в темном стекле. Там, в окне отражался немолодой лысый человек, по лицу которого текли капли дождя. Как слезы.

***

— Сергей Леонидович, добрый день.

— Здравствуйте.

— Я к вам с просьбой.

— Догадался. Слушаю вас.

— Мне нужно найти человека.

— А чуть подробнее?

— Я не знаю, кто он, — Игорь отодвинул в сторону чашку с травяным чаем. За загул с сигаретами и виски приходилось расплачиваться. — Имею словесное описание внешности. И довольно точное указание, где последний раз его видели. И с кем.

— Негусто, — ровно произнес его собеседник. — Будет дорого.

— Догадываюсь. Но шансы найти есть?

— Найдем, — все так же ровно. — Когда найдем — что делать?

— Ничего. Пока мне просто нужно полное досье на этого человека.

— Ясно. Срочность?

— Еще вчера надо было, — вздохнул Игорь.

— Это еще дороже.

— Я, вроде бы, не был замечен в платежной неисполнительности, — этот разговор Игоря раздражал, а человек, с которым он говорил — пугал. Обращаться к нему Игорь не любил, но сейчас ситуация была безвыходная.

— Не были, — все так же спокойно согласился собеседник. Кажется, у него чин полковника. — Я просто уточняю. Завтра позвоню.

— Уже завтра найдёте?! — Игорь не смог не выдать изумления.

— Завтра в любом случае будет какая-то информация. А теперь я жду информации от вас.

***

Игорь долго изучал полученные бумаги. Прочитал несколько раз, пристально рассматривал фотографии. А потом откинулся в кресле. И расхохотался.

Господи, каких он себе ужасов напридумывать успел. А тут мальчишка. Мальчишка в платье и перьях. Смех один. Дел на один щелчок. Припугнуть — и сам исчезнет.

Однако эта была первая мысль. А потом пришла вторая. Пацан на Кулика работает. А если это он по поручению Кулика Дину обхаживает? Хозяин «Синей каракатицы» прямо ему сказал, правда, после долгих заигрываний и реверансов, что хочет войти в состав учредителей «Ингер продакшн». Говорил про свои активы, что готов продать клуб, лишь бы войти в этот бизнес — уж очень ему хотелось стать продюсером. Мечта детства, видимо.

Игорь хмыкнул. Если за пацаном стоит Кулик — это меняет дело. От него не отмахнешься, не откупишься и не запугаешь. По крайней мере, по щелчку и запросто.

К тому же, есть и другой фактор. А если Дина всерьез увлеклась этим парнем? Мальчишка, судя по фото, смазливый. Да и девка из него получилась вдувабельная. Интересно, он Дину в каком образе шпилит, в штанах или платье? А, может, у Дины тоже латентная тяга к лицам своего пола, и мальчишка ей подыгрывает? Или она вообще не знает… о роде занятий своего кавалера?

Эта мысль только на первый взгляд казалась парадоксальной, но чем больше думал об этом Игорь, тем больше она казалась правильной. Тогда все складывается. В одну не очень хорошую для Игоря, но вполне понятную и все объясняющую схему. Есть в ней пара белых пятен, но на суть они не влияют. Бизнес у меня вздумали оттяпать, голубчики-кулики-каракатицы-львицы? А нате-ка, выкусите.

Сейчас быстро ваш зоопарк к ногтю прижмем.

Игорь постучал карандашом по губам. Так, первоначальное намерение действовать через пацана, припугнуть его, теперь явно выглядело ошибочным. Там Кулик, там тылы прикрыты. Надо заходить со стороны Дины. Сразу с козырей. Вы недооценивает мое влияние, зверушки. Девочку знаю лучше вашего, и вам ее не видать. Ни Дины Ингер, ни «Ингер Продакшн». Кишка тонка с Игорем Разиным тягаться.

***

— Не понимаю, зачем нам через три дня снова встречаться, — Дина размешивает кофе в чашке. Она раздражена, но пытается это скрыть. Девочка и в самом деле повзрослела. Теперь совсем Ингер.

— Как успехи в освоении азов управления продюсерским центром? — Игорь игнорирует вопрос. Он в абсолютно выигрышной позиции и поэтому может позволить себе игру по своим правилам. Ему уже доложили, что Дина затребовала копии уставных документов — знакомиться.

— Понемногу разбираюсь, — ровно отвечает она. И Игорь вдруг отчетливо осознает, что тогда, семь лет назад он свалял дурака. Девочка слишком умна. И с ней надо было договариваться по-хорошему. Ну, ничего милая, и на тебя управу найдем.

— Помощь нужна?

— Спасибо. Пока справляюсь сама.

Так, ладно хватит ходить вокруг до около.

— Я бы на твоем месте все же подумал о предложенной помощи, Дина, — его голос стелется мягчайшей ватой, течет сладчайшей патокой. — Помнишь, я говорил тебе о том, как много вокруг тебя желающих прибрать к рукам «Ингер Продакшн»?

— Помню, Игорь, я это очень хорошо помню, — ее голос по медоточивости может соперничать с его.

— Так зачем же ты подпустила жадного мальчишку так близко к делу своего отца?

— Что ты имеешь в виду?

— Не что, а кого. Некто Кузьменко. Лев Аркадьевич. Знакомое имя?

Глаза ее, темно-карие, сделались, кажется, совсем черными. Дина шумно выдохнула и резко отодвинула от себя чашку кофе.

— Ты следил за мной!

— Детка, вы не слишком скрывали ваш миленький романчик. И речь сейчас не о том, что ты изменила мне. Да-да, это именно так и называется, — он взмахом руки попросил ее не перебивать. — Я понимаю, я немолод, лысый, наверное, кажусь скучным и нудным и не даю тебе то, что требует твое молодое тело. Но я всегда, что бы между нами не случилось, стою на страже твоих интересов, Дина. И что я вижу теперь? Чужие и непорядочные люди с помощью смазливого мальчика пытаются через тебя прибрать к рукам бизнес Андрея.

Дина сидела ровно и не сводила с него напряженного взгляда. А потом откинулась на спинку стула.

— Ты просто завидуешь.

— Завидую? — он изогнул бровь.

— Завидуешь. И все извращаешь. Лев — взрослый, умный, прекрасно образованный человек. Он работает в музее. На бизнес моего отца ему плевать, его интересую я!

Дина начала нервничать. Прекрасно. Игорь тоже откинулся на стуле. И рассмеялся. Почти с искренним весельем.

— Работает в музее? Прекрасно образован? У парня прекрасное воображение, вот это точно! Надо же, какую историю сочинил, любо-дорого послушать.

— Так, все, мне это надоело, — Дина начала вставать.

— Сидеть, — негромко приказал Игорь. Нагнулся и достал и портфеля файл с документами. — Вот здесь — полное досье на твоего красавчика, Дина. У него образования — одиннадцать классов Он даже не пэтэушник, понимаешь? Прекрасно образованный, говоришь? Да он гопник. Кого ты к себе подпустила, Дина?

— Ты врешь!

— Читай, — он протянул файл, но не спешил ни передавать его ей в руки, ни класть на стол. — Только скажи мне сначала. У вас как — он тебя шпилит по нечетным дням членом, а ты его по четным страпоном? Тебе реально нравятся мужики, которые носят платья и красят губы?

— Твои намеки омерзительны! — лицо Дины все-таки пошло алыми пятнами.

Файл с бумагами шлепнулся на стол.

— Читай.

***

Первое, что Дина увидела — два фото. Одно — Льва, другое — Лолы. Как фото разных людей оказались на одном листе бумаге? А следующая строчка разъяснила разом все.

«Лев Аркадьевич Кузьменко, сценический псевдоним — Лола Лайонс». И со звуком защёлкнувшейся в паз собачки замка мгновенно сомкнулись две детали паззла. Делая из двух людей одного.

Взгляд Дины еще скользил дальше по строчкам, но смысл напечатанных слов от нее ускользал. В голове сухо отстукивало — Лев-Лола-Лев-Лола-Лев-Лола-Лев-Лола…

— Воды принесите, — словно сквозь вату услышала Дина голос Игоря. — Девушке плохо. Дина, детка, ты совсем белая.

Белая… Когда-то в Европе белый был цвет траура, вдовий цвет. Сейчас — цвет невесты. Дина белая. Не став невестой, она уже вдова.

Принесли воды, и она послушно выпила.

— Ты не все прочла, я вижу, — Игорь взял ее за руку, и у Дины не хватило сил ее отнять. Да не все ли равно. — Я расскажу тебе самое главное. Он работает на Кулика. Помнишь, когда мы в первый раз пришли «Синюю каракатицу»? — Дина безучастно кивнула. — Тогда Кулик просил меня пустить его в состав учредителей «Ингер Продакшн». Я отказал — он мутный тип и не внушает мне доверия. Но Кулик решил зайти с другой стороны, и по его указанию этот парень начал обхаживать тебя. Не знаю, насколько далеко все зашло, но поверь мне — все ложь. Возьми документы с собой, почитай. Нет никакого прекрасного образования, ни работы в музее, ни остального, что бы он там тебе не плел. Это всего лишь роль, чтобы внушить тебе доверие, Дина. А на самом деле…

— Замолчи! — она это выкрикнула. И потом добавила — уже тихо. Почти шёпотом. — Пожалуйста, замолчи. Я… мне надо побыть одной…

Она встала, слегка качнулась. Резко повесила на плечо сумочку, другой рукой забрала со стола файл с документами. И с прямой спиной вышла из кафе.

Ну что же, все прошло как по маслу. Пару недель надо дать девочке на пострадать. А там снова брать под крыло.

***

Она шла. Не понимала, где, не понимала — как. Вокруг двигались люди, сигналили машины, играли уличные музыканты. Дина всего этого не видела, не слышала, не замечала. Перед глазами разворачивалось свое кино.

Вам тоже кажется, что мы раньше встречались?

Конечно! Конечно, ты с ним встречалась. И не раз. Как можно было быть такой слепой! И он приехал туда специально за тобой. Он знал, где тебя искать, знал, что Игоря нет рядом.

А ты просто облегчила ему задачу, подойдя сама. Что ты там думала про встречи в предыдущих жизнях? Это просто банальный идиотизм.

Я готов ждать. Ты мне очень нравишься, Дина.

Очевидно, что так. Можно даже попробовать назвать точную сумму — насколько сильно ты ему нравишься.

Мне кажется, ты вчера как-то прочитал мои мысли. И сделал все так правильно

Ну разумеется, он все знал. Ты же сама ему об этом рассказала! Все, во всех подробностях. Нужно быть полным глупцом, чтобы не воспользоваться этой информацией, а он не глупец. Умен, очень умен.

Хочу, чтобы ты подумала, кем его можно заменить. Кому бы ты могла доверить дело твоего отца. Обещаешь?

Конечно, есть, прости, что не сообразила сразу, дорогой! Ты сам займешь это место или пригласишь своего шефа?

В горле родился какой-то булькающий звук, Дина закашлялась. Остановилась, оперлась рукой о стену дома, продышалась.

Медленно подняла голову и оглянулась. Где она? Сколько шла и куда? Все незнакомое. Весь мир словно стал чужим. И, одновременно, похожим на то, старое.

Как чувствует себя птица, которой отворили клетку, дали взмахнуть крыльями, чтобы проверить их силу, сказали: «Лети!». А потом натянули поводок.

Она не хотела туда, не могла обратно в клетку. Куда угодно, рвануться, натянуть в линию поводок и задохнуться на первой секунде полета, но не туда, обратно, в душную пелену. Дина достала телефон, едва не обронила. Так, инстаграм. У Лолы сегодня выступление.

Понимаешь, есть вещи, которые можно делать, только когда в музее нет посетителей.

Идиотка, какая же она идиотка, если верила в подобную чушь.

Рука сама собой привычно залезла в мессенджер. Новых сообщений нет. Зато есть старые. Дина с маниакальной скрупулёзностью сверяет минуты, секунды. Когда он ехал к ней той ночью, Лола убеждала Дину, что все будет хорошо и предлагала выпить вина.

Господи, сколько в тебе лжи, Лев? Как она помещается в твоем ладном и компактном теле? Как вообще в одном человеке может быть столько лжи? Она же должна отравить, все выжечь внутри, нельзя жить и все время лгать. Или ты не человек вовсе?

Дина прерывисто вздохнула, стиснула зубы. Никуда сейчас ей нельзя уйти, нигде ей нет места. Только в одно место ей сейчас открыт путь.

Пойти и посмотреть в глаза. Что-то она должна понять. Или что-то должно умереть окончательно, то, что еще там, где-то внутри тоскливо и агонически бьется.

Ты скажешь мне правду, Лев. Ты скажешь мне правду, Лола. Хотя бы раз в жизни — но вы скажете мне правду. Оба.

Глава 11. И слезы льются из глаз, и понимаю сама — так не бывает

— Лола, к тебе дама с визитом.

— На хер.

— Ну попробуй.

Левка крутанулся на табурете к двери и неверяще уставился на стоящего в дверях и ухмыляющегося Гаврю. А тот уже сторонился, пропуская гостью.

И как в замедленной съемке Левка увидел, как в гримерку входит Дина.

Где она не была уже несколько недель.

Узкие черные джинсы. Черная рубашка. Волосы, обычно распущенные, стянуты в хвост. Лицо без обрамления волос кажется каким-то голым, беззащитным. И цветы.

Белые хрупкие лилии.

Он начал медленно вставать. Дверь с негромким щелчком закрылась. Он смотрел, как к нему медленно подходит Дина. И молчал, придавленный ощущением так же медленно и неотвратимо подступающей беды.

Дина не виделась с Лолой с того самого дня, когда все случилось. И вот теперь… теперь…

Все происходило медленно. Дина медленно подняла руку. И стянула с его головы парик.

— Ну, здравствуй, Левушка.

Стены медленно поплыли у него перед глазами. То, от чего он так легкомысленно и беспечно отмахивался, случилось. Неизбежное произошло.

Он не мог ничего сказать. Молчал, словно парализованный с головы до пят каким-то мощным токсином. Дина смотрела на него, наклонив голову. Разглядывала.

— Скажи, как это было? Быть со мной? — говорит она тихо. — Смешно? Противно? Или все неважно, когда на кону большие деньги?

Лев мгновенно понимает, о чем она. Пока он стоял, парализованный, мозг, оказывается, работал. И сейчас выдал результат. Сдал Лолу Разин. И он же выдал чудовищную интерпретацию этой и так с большим трудом поддающейся логическому объяснению истории.

Тебя столкнули в выгребную яму, милок-голубок. Попробуй, выберись.

— Дина, послушай… — нет голоса, совершенно нет. Прокашлялся. — Я понимаю, что бессовестным образом опоздал с объяснениями. Но поверь мне, у меня они есть. Все совсем не так, как тебе рассказали.

— Ты мне лгал.

— Да, но…

— Ты мне лгал с самой первой минуты нашей встречи, с самого первого слова! — а вот у Дины голос есть, и он набирает гневную громкость. — Ты не сказал ни слова правды!

— Дина…

— Ты очень талантливый актер, Лев Кузьменко… — громкость уходит, а приходит горечь. — Какой ты создал великолепный образ. Даже два образа. Яркая певица Лола и прекрасный принц Лев. А какой ты настоящий? Я же не знаю, кто ты такой…

— Пожалуйста, послушай меня. Я не лгал тебе в главном. Я…

— Ты читал «Театр» Моэма?

Да откуда они все на его голову — то Пруст, то Шекспир, то Моэм?!

— Нет.

— Там был такой герой, — Дина говорит так, словно читает ему лекцию по литературе. — Сын главной героини. А она актриса, великая британская актриса. И сын ее спрашивает — дословно не помню, но за смысл ручаюсь: «Мама, когда в комнате нет никого, перед кем можно было играть какую-то роль, кого ты видишь в зеркале? Там вообще есть кто-то? Ты отражаешься в зеркала одна или видишь там пустоту? Ты существуешь, если рядом нет тех, для кого можно играть роль?». Когда я читала, мне эти слова казались ужасно претенциозными, надуманными, — Дина криво усмехнулась. — А теперь я хочу спросить тебя: «Кто отражается в зеркале, когда ты один?». Когда нет публики, перед которой надо играть Лолу. Когда рядом нет маленькой дурочки, перед которой надо изобразить влюбленного. Кто отражается в зеркале, когда сняты все маски? Какой ты без всего? Мне кажется, я не знаю этого человека. Если это вообще человек, конечно…

— Дина! — он не выдержал финала этой горестной исповеди, шагнул к ней. А она отступила. Глаза у нее сейчас абсолютно черные на бледном лице.

Под ноги ему полетели белые лилии.

— Будь ты проклят, Лев Кузьменко!

Дверь закрылась так же с тихим щелчком.

***

— Левко, ты куда пропал? Второе отделение уже должно начаться!

— Правда? — Лев разогнулся. Поправил слегка помятые от падения лилии, которые теперь стояли в вазе. — Уже иду.

— Ты чего-то странный какой-то, Левко, — Гавря обеспокоенно смотрел на него. — Ты себя нормально чувствуешь? Ел сегодня?

— Гаврик, ты мне не мама.

— Я тебе папа, — неожиданно серьезно ответил Гаврилов. — Ты на себя в зеркало посмотри.

Посмотрел. Поправил диадему, от которой по-прежнему болит голова. Мизинцем подтер чуть смазавшуюся помаду. Макияж глаз безупречен, глаза сухи.

Поправил корсет, взял со столика веер, подошел к двери.

— Я в порядке, пропусти.

Если тебе так тошно, что хочется умереть — пойди и умри на сцене, чтобы публика была довольна. Первая заповедь артиста. А слез клоуна никто не увидит.

— Меньше пафоса, малыш.

— Это не пафос, это жизнь, неужели ты не поняла?

— Давно поняла. Держись. Справимся. Должны.

***

Дина поняла, что не умеет страдать. Так, как показано в фильмах — с тоскливыми взглядами, заламыванием рук, слезами, даже истериками. Наоборот, ее охватила дикая, неуемная жажда деятельности.

Ночь, конечно, Дина провела в бессоннице. Стирала простыни, наволочки, полотенца, мыла полы, посуду. Убирала, уничтожала все следы. Выкинула все нательное белье, которого касались его руки и…

Так, об этом даже не сметь думать. У нас по плану дезинфекция квартиры. Телефон уже санирован, все удалено.

За ночь она так и не сомкнула глаз. С утра поехала в офис, села в отцово кресло. Дина знала, что оно то самое — Игорь говорил, что ничего не менял в кабинете главы «Ингер Продакшн». Сидела долго, ждала, что снизойдёт. Хоть что-то снизойдёт.

Снизошел к ней только финансовый директор, у которого самые неотложные вопросы. Потом еще подошел начальник правового сектора. Серьёзные люди. Наверное, это люди Игоря. Или нет? Финансовый директор, кажется, работает давно, может быть, еще со времен отца. Дина это все обязательно выяснит. А пока — вопросы с подписью, банками и прочим. Оби директора — и финансовый, и юридический — тщательно скрывают свое удивление, но оно все равно чувствуется.

Дина беседует с ними около двух часов. Задает дурацкие вопросы, при ответах на которые два серьёзных человека все же не могут скрыть своего удивления. Да, дяденьки, я ни черта не понимаю в этом деле. Но лучше я угроблю к черту дело своего отца, чем позволю чужим людям подойти к нему. На заданный в лоб вопрос о финансовом положении компании ей ответили осторожно. Баланс пока положительный, но прибыль по сравнению с прошлым годом упала. И если не появятся новые крупные перспективные проекты, то на следующий финансовый год стоит ждать убытков. А Игорь ей говорил, что дела идут хорошо. Что все непросто, но двигается. А тут — убытки в перспективе. Как бы Дина ни была мало осведомлена в финансовых вопросах, значение слова «убытки» было ей предельно ясно. Ладно, до конца года у нее еще есть время во всем разобраться.

Чудно все же. Раньше ее основной проблемой было сдать сессию. И вот теперь — теперь она думает над тем, что такое убытки.

После обеда Дина покидает офис. Уходя, чувствует взгляды, направленные на нее. Исподтишка, из-за угла, в спину. Ей хочется втянуть голову в плечи. Ей хочется спрятаться. Ей хочется позвонить Игорю и поехать с ним к нотариусу. Но она заставляет себя поднимать подбородок и идти. Улыбаться резиновыми губами и здороваться с незнакомыми людьми. Хватит. Ее жизнь в раковине, без знания людей, в искусственном мирке довела ее до…

… предательства. До такой боли, что темнеет в глазах. Она на мгновение зажмуривается. А потом продолжает идти. Высоко подняв голову и здороваясь с незнакомыми людьми.

Она придет сюда завтра.

Но сегодня — сегодня ей надо кое-что сделать. Важное, насущное, необходимое.

***

Дина купила билет на основную экспозицию. На выставку коллекции «Каподимонте» по-прежнему очередь. И Дина не будет туда возвращаться, это слишком больно.

— Скажите, пожалуйста, — она выбрала самую авторитетную на вид сотрудницу из числа тех, что наблюдают за посетителями в залах. — А у вас работает Лев Аркадьевич Кузьменко?

— Кузьменко? — нахмурила дама тонкие нарисованные брови-ниточки. — Нет, не припомню.

Дама уже собиралась отвернуться, но Дина предприняла еще одну попытку

— Точно? Мы с ним договаривались о том, что я буду писать статью о вашем музее, но потеряла его телефон, представляете?

Ее невинная ложь удалась. Дама снова принялась хмурить лоб. А потом окликнула другую.

— Нина Ильинична, ты не помнишь, у нас Кузьменко работает?

Вторая сотрудница подошла к ним, качая на ходу головой.

— Нет, не помню такой фамилии.

— А вот девушка говорит, что работает, что статью с ним договаривалась писать, — указала первая дама на Дину. Девушку какое-то время изучали, хмуря такие же тонкие брови-ниточки

— А, погодите-ка! — после раздумий и разглядываний победно вскинула палец Нина Ильинична. — Лариса ж Константиновна наша — по первому мужу Кузьменко! Про нее, что ли, речь?

— Про нее, — с внезапным озарением и твердо ответила Дина. — Это я имена перепутала. Можно ее пригласить?

После недолгих совещаний Ларису Константинову согласились пригласить.

Дина невидящим взглядом смотрела в угол какого-то эпического полотна на древнегреческий, а может, и библейский сюжет — поди разбери по этой толпе в простынях, кто они. И тут ее сзади окликнули.

— Вы меня спрашивали?

Дина резко обернулась. Но потемнело у нее в глазах не от этого.

В первую минуту ей показалось, что это мама подходит к ней.

Нет, потом, когда она жадно вглядывалась в лицо женщины напротив, Дина понимала, что совсем ничего общего. Другой овал лица, другой разрез глаз, другие формы носа и губ, даже цвет волос — все иное. Но все же что-то… в посадке головы, в развороте плеч…

— Девушка, — настойчиво повторила женщина свой вопрос, — это вы меня спрашивали?

… и в интонации, в тембре голоса…

Дина выдохнула в попытке успокоиться.

— Скажите, Лев Аркадьевич Кузьменко — ваш сын?

Лицо женщины напортив сразу как-то… подобралось, стало строже, глаза — настороженными и встревоженными одновременно.

— Да, это мой сын, — голос ее звучал теперь совсем другими интонациями — сухо и обезличено. — А в чем дело?

Дина не знала, что ответить. Неожиданно кое-что оказалось правдой. Мама-искусствовед. Мама со светлыми и мудрыми глазами, в которых так тщательно прячется тревога за сына. И брат — олимпийский чемпиона тоже, наверное, настоящий. Это легко выяснить, спросив Ларису Константиновну прямо сейчас. Но сказала Дина неожиданно совершенно иное.

— Спасибо вам за экскурсию по «Каподимонте».

И тут настороженность ушла, и лицо озарила прекрасная ясная улыбка.

— Так, значит, это вы — та самая особенная девушка, ради которой Лев упросил меня нарушить должностные инструкции.

Внутри стало невыносимо больно. Где-то в желудке. Где со вчерашнего дня ничего не было.

— Наверное, — едва слышно ответила Дина. Отвернулось. Эпическое полотно с массовкой в простынях стало расплываться перед глазами.

— Милая моя, вы совсем побледнели, — Дина почувствовала, как ее руки коснулись женские пальцы. — Пойдёмте-ка, я вас кофе угощу. С печеньем. Расскажите мне о своих впечатлениях. Меня зовут Лариса Константиновна.

Дина обернулась. Вдруг, сейчас, совершенно не вовремя, в музее, на глазах у его матери, Дине захотелось, наконец, разрыдаться. Повиснуть на шее у этой женщины, так чем-то неуловимо напоминающей Дине мать, и разрыдаться. Нарушив тем самым все возможные правила поведения в музее.

— Извините, я… мне… — Дина резко освободила свой локоть и, зажав рот рукой, выбежала из зала, а потом прочь из музея.

Но до дома доехать так и не смогла. Слезы настигли ее на уединенной, спрятанной в кустах густой сирени скамейке у задней стены музея. Домой Дина приехала с опухшим лицом. Говорят, после того, как поплачешь, становится легче. Врут. Только лицо опухает.

***

— Ну, здравствуй, Лев Аркадьевич.

— Что я натворил, что сразу — Аркадьевич?

— Тебе виднее.

— Я чист и невинен как агнец.

Мать лишь хмыкнула. Помолчала.

— Турочка с мальчиками у меня.

— Здорово.

— Когда приедешь повидаться?

Ему так все равно. Так равнодушно. Так плохо. Так больно. Что…

— Через час.

— Ставлю пирог в духовку.

***

Через порог дома матери Лев шагнул с некоторой опаской. Однако там было тихо.

— Где команчи? — опасливо спросил Левка.

— Викеша пошел с ними гулять, — Лариса Константиновна взяла из его рук ветровку и убрала ее в шкаф. Лев от всей души пожелал Викентию Мирославовичу удачи.

Из-за угла коридора показалась Тура. Они какое-то время стояли и просто смотрели друг на друга — беловолосая синеглазая женщина и черноглазый темноволосый парень. Потом шагнули навстречу и обнялись. И долго стояли молча. Даже Лариса Константиновна оставила их наедине, удалившись на кухню.

Левка давно уже не удивлялся тому, как не только не распадаются, а даже, наоборот, крепнут в разлуке, при долгих расставаниях семейные узы. Держат, не отпускают, даже если видишь родного человека раз в год. Но что это же правило работает для человека, не родного тебе по крови — это все еще удивляло.

Наверное, здесь было иное родство. Но оно, несомненно, было. Эта девушка несколько лет назад вошла в их семью и встала туда, где, кажется, ей было уже приготовлено место. Левке стала сестрой, матери — дочерью, Василисе — внучкой. Совсем на них всех внешне не похожая, но абсолютно по душе родная.

Наконец, они разомкнули руки. Ту внимательно вглядывалась в его лицо. Никогда ни у кого в своей жизни Левка не видел больше глаз такого цвета. Светло-синий, электрический, рентгеновский. Прохладные женские пальцы прошлись по лицу.

— Ты похудел, — пальцы скользнули по скуле. — Осунулся, — взъерошили волосы. — Ты много работаешь и мало спишь. И плохо питаешься.

— Он отвратительно питается! — отозвалась с кухни Лариса Константиновна. — Идите пить чай и есть пирог!

Но до пирога дело не дошло. Едва Левка успел пригубить горячий ароматный жасминовый чай, как начался допрос.

— Итак?

— Итак? — Лев повторил вопрос матери. Он решительно не понимал, за что ему предстоит отвечать.

Лариса Константинова некоторое время молча смотрела на него. Тура переводила взгляд со свекрови на деверя.

— Итак, — выдохнула, словно подводя какой-то итог своим мыслям, мать, — не далее как вчера ко мне на работу приходила очаровательная девушка. Хрупкая стройная брюнетка с глазами трепетной лани. Не назвалась. Но спрашивала тебя. Потом поблагодарила за экскурсию по экспозиции «Каподимонте». А когда я ее пригласила на кофе, в слезах убежала. Ничего не хочешь мне объяснить?

Все, что тогда было смертельно ранено, он завязал в попытке хоть как-то собрать себя, замедлить, отсрочить. У него как назло два дня — без продыху работа. И ее надо делать. А теперь мать потянула за край — и все размоталось, развалилось, и снова потекла кровь и стало… дико больно.

Дина.

Дина…

Дина приходила. Проверяла. Вся его ложь выползает из всех углов и топит его.

Будь ты проклят, Лев Кузьменко.

Какой ты настоящий без масок?

Человек ли ты?

Лев отвернулся, с его губ сорвалось едва слышное шипение, которое он попытался приглушить ладонью. Мать и Ту смотрели на него одинаково встревоженно.

— Левушка… — Лариса Константиновна коснулась его руки. — Что случилось? Вы поссорились с этой очаровательной девушкой? Ничего, это бывает, это…

Это край. В своем вранье он достиг края. Еще шаг, еще хоть одно слово неправды — и он полетит вниз без шансов когда-либо выбраться. И лавина лжи погребет его под собой необратимо.

Лев достал из кармана телефон и под все более встревоженными взглядами принялся в нем рыться. Нашел и включил запись. Положил телефон перед матерью и Ту.

— Вот. Смотрите.

А сам принялся за пирог. К чёрту сшитые по точным мерам концертные платья. Сладкого хочется просто смертельно.

В небольшой светлой кухне раздался голос. Левка ткнул в запись, не особо глядя, а теперь поморщился. Но продолжил есть абрикосовый пирог под «Summer time». Так прошла минута или две.

— Левушка… — мать остановила запись. Голос ее звучал нерешительно. — Это все, конечно, очаровательно, и девушка прекрасно поет, и данные сценические у нее замечательные… но это же не та девушка, которая приходила ко мне. К чему ты нам это показал?

Лев вздохнул. Он был уверен, что будет понятно и так. Словами объяснять все он просто не мог.

— Погодите-ка… — Тура взяла телефон, снова включила запись, поднесла телефон совсем близко к лицу. — Левка, это ТЫ?!

Лариса Константиновна выпустила из рук только что поднесенную к губам чашку.

Потом они дружно спасали от воды телефон, вытирали стол и пол. Точнее, это делал Лев. А обе женщины, как только им вернули спешно протертый полотенцем телефон, вцепились в него мертвой хваткой. И на кухне зазвучали одна за одной песни из репертуара Эдит Пиаф, Марлен Дитрих, Эллы Фитцджеральд, Людмилы Гурченко и бог весть кого еще. А Левка молча уминал уже третий кусок пирога.

— Вот, давно бы так…

— В платье не влезем.

— Новое сошьем. А то и вовсе, давай брючный костюм пошьем. Как у Марлен Дитрих. Мне должно быть хорошо в мужском.

— Да что ты говоришь…

— Левушка… — мама промокает полотенцем невесть откуда взявшие слезы. — Как же это талантливо… Почему ты скрывал?!

— Потому что… — медленно отвечает за него Ту. — Потому что он считал, что мы будем его осуждать. Да, Левка?

— Ну… — Лев, ни на кого не глядя, неловко подбирает пальцем крошки с тарелки, не думая, отправляет их в рот. Облизывает пальцы, а потом осекается. — Да.

— Как?! — вскакивает Лариса Константиновна. — Как этого можно стесняться?! Это же красиво, стильно. Талантливо!

— Мам, если ты не заметила, я там изображаю женщину.

— И что?! — Лариса Константиновна тянется к пачке сигарет, лежащей на подоконнике. — Турочка, я покурю, пока мальчиков нет, хорошо?

— Да, конечно, — кивает Ту.

— И я тоже покурю, — Лев встает с места.

Мать замирает с незажжённой сигаретой.

— Ты куришь?!

— Более того, я еще и выпиваю иногда, — Левка с каким-то идиотским мальчишеским удовольствием прикуривает — впервые в жизни на глазах у матери. — И еще… В общем, я давно не мальчик, мам.

— Вижу… — Лариса Константинова растеряно смотрит на огонек протянутой к ней зажигалки. Потом решительно тоже прикуривает. — Вот уж не думала, что буду курить вместе с сыном… Надеюсь, хоть ты не куришь, Турочка?

— У меня муж спортсмен, мне нельзя, — усмехается Ту. И от ее улыбки общая неловкость и напряжение — становятся меньше.

— Так вот что я тебе скажу, мальчик мой… — после пары затяжек продолжает свою мысль Лариса Константиновна. — Традиции, при которой мужчина играет роль женщины — много-много лет. У Шекспира в театре «Глобус» женские роли играли мужчины.

— Это было черт знает сколько лет назад… — решился возразить Лев.

— А про театр Кабуки ты слышал?

— Нет.

— Все-таки давно пора взяться за твое образование! — решительно разгоняет Лариса Константиновна табачный дым в сторону от Ту. — Это японский театр. Там эти традиции до сих пор сохраняются. В театре все роли играют только мужчины. Более того, там эта профессия передается от отца сыну, там целые династии. Я была на их гастролях в Москве, это совершенно потрясающее, завораживающее зрелище! Никакой пошлости, дивная эстетика и пластика.

— Мам, но это же… — Левка кивнул на свой телефон. — Ни разу и далеко не Кабуки.

— Какая разница, как назвать! Главное, что это — талантливо и красиво. И этого совершенно, категорически нельзя стыдиться!

Лев перевел взгляд на Ту. Она спокойно кивнула. И Левка медленно опустился на стул. Словно во сне почувствовал, как подошла и обняла за плечи мать. Как по спине прошлись пальцы Ту. Вздохнул — и обнял обеих разом.

Какое это счастье — когда тебя понимают, принимают и обнимают любимые женщины. И какая жгучая острая боль — что не все.

***

Левка сидел и смотрел на свои руки на руле. Уже все рассмотрел — заусенец у ногтя мизинца правой руки и торчащую нитку в оплетке руля. А решиться все никак не мог. Снимать одежду в машине ему не впервой, а вот все остальное, что задумал — внове.

Уже стемнело, но еще тепло. Пора. Сколько можно сидеть. Лучше не станет.

Машину он припарковал у подъезда, до двери — шагов десять от силы. Их Лев покрыл почти бегом. Ключ от домофона у него есть, на третий этаж тоже бегом. Главное, чтобы никого не встретить. И так же быстро, не давая себе времени на раздумья, нажал на кнопку дверного звонка.

Открывшая ему дверь Дина поначалу просто смотрела на него, раскрыв рот и абсолютно ошалевшим взглядом. А потом схватила за руку и быстро втащила в квартиру.

— Идиот! — прошипела она. — Хочешь опозорить меня перед соседями?!

- Нет, — серьезно ответил Лев. — Ты сказала мне, что не знаешь, какой я без масок. Вот, — протянул ей огромный букет алых роз. — Вот он я безо всяких масок и вообще — совершенно без всего.

Кроме букета роз на Леве был лишь кеды. Вся остальная одежда осталась на заднем сиденье его машины.

Состояние сильнейшего изумления не оставляло Дину. Она даже букет взяла, словно не сознавая, что делает. Лишь молча смотрела и, наверное, пыталась уложить в голове явление Льва Аркадьевича Кузьменко на пороге ее квартиры в костюме Адама. И говорить пришлось Левке. Он за этим и пришел, собственно.

— Ты выслушаешь меня?

После паузы Дина кивнула. А потом словно отмерла.

— Погоди!

Спустя несколько минут Лев сидел на Дининой кухне, облаченный в желтый махровый халат. Тот самый халат, пояс от которого сыграл такую важную роль в его жизни. Халат этот — Динин, и едва налез на Левкины плечи. Там даже что-то треснуло, когда Лев его надевал. Ну да черт с ним, тут жизнь по всем швам трещит, не до халата.

Дина поставила на стол кофейник, две чашки, села напротив. Лев смерил взглядом кофейник.

— Рассказ будет долгий.

— Ничего, я сварю еще.

Глава 12. Не проститутка я, а просто влюбчивая, просто влюбчивая и доверчивая.

И Лев начал свой рассказ. Или, скорее, исповедь. Не мелочась, не дробя. С самого детства, с матери, которой не помнил и узнал ее, лишь взрослым; с отца, который пытался его, как и старшего брата, пристроить к волейболу, но скоро поняв всю бесполезность этого дела, сосредоточил свое внимание на Стёпке; с Василисы, которой Лев, наверное, единственный в семье никогда не боялся, даже чуть-чуть, хотя и ему прилетало, бывало, под горячую руку. Рассказал про гитару, освоенную по самоучителю, про частные уроки у дяди Миши, жившего через дорогу. Дядя Миша — пенсионер и бывший директор Дворца культуры. Именно он обучил Левку нотной грамоте и привил любовь к аккордеону, а после даже подарил Левке свой инструмент — тот самый «Юпитер». А его жена, Софья Давидовна поставила Льву голос.

Лев вспоминал чету Полевиных с большой теплотой. Но именно они заронили в его душу те семена, что потом проросли, обильно политые стажировкой в ансамбле песни и пляски Черноморского флота во время срочной службы, и приправленные работой ди-джеем.

Когда в жизни Льва снова появилась мать, когда она умоляла младшего сына поехать с ней в Москву — Левка уже был готов. Готов покорять мир и брать все, что ему принадлежит по праву таланта.

А потом — прослушивания, кастинги и главный вопрос.

«Сколько?»

Наверное, он сдался сразу. Может быть, стоило быть более настойчивым. Чем-то поступиться, что-то предложить. Хотя что он мог предложить, кроме себя красивого? Слухи ходили, упорные слухи, а дыма без огня не бывает — так Левку учили. Кто-то под кого-то лег, кто-то потом куда-то попал — в ротации, в конкурс, к продюсеру. Лев даже не стал ждать, когда ему предложат или намекнут на такой вариант. Жизнь — штука разнообразная, а гордость у человека одна и на всю жизнь.

И, наверное, подсознательно убегая от подобных перспектив, Лев очень быстро слепил Лолу. Хотя иной раз ему казалось, что она появилась сама, из ниоткуда, будто выплыла из тумана. Словно он сделал шаг вперед, туда, в белесую мглу, где только что ничего не было — и вот она стоит, во всей красе.

Лола Лайонс.

Сначала образ был грубее, гротескнее, но потом Левка Лолу пообтесал. Или они привыкли друг к другу. В общем, началась другая жизнь. Жизнь на двоих.

Жизнь нескучная. В бешенном темпе. За эти годы Левка насмотрелся такого, о чем за всю предыдущую жизнь в приморском провинциальном Ейске даже не догадывался. Что так бывает. Что такое бывает. Что такие бывают.

Но удивляться особо времени не было. Работал. Пахал как проклятый. Жадно хватался за любые предложения. Выстроил нормальные отношения с Яном. Заработал на квартиру, сделал там все по своему вкусу, но бывал в ней редко, и то преимущественно спал. А так — работал. Крутился как белка в колесе.

Лола пользовалась популярностью, и недостатка в предложениях не было. И колесо продолжало крутиться, и предложения сыпались, и на выступлениях в «Синей каракатице» аншлаги.

А он работает. И уже в этой круговерти забывает — кто он. Где он, а где Лола. И лиц не видит, все в этом безостановочно крутящемся колесе сливается в одно размытое пятно.

А потом колесо вдруг остановилось. И Лев увидел в этой толпе размытых пятен лицо.

— Ну а остальное ты знаешь, — Левка протянул руку и взял кофейник с остатками кофе. Халат по плечу протестующе затрещал, но Лев проигнорировал. Отпил кофе из носика, как однажды хотел. — Я только вот еще что добавлю. Не знаю, что тебе наплел Разин. Не знаю — и даже знать не хочу. Я лгал тебе — это правда. Лгал о себе самом. Не говорил всей правды. И прошу за это у тебя прощения. Но все в моей жизни, что касается тебя — касается только тебя и меня. И мотив моих отношений с тобой очень простой, — Левка в один глоток допил кофе, оттер губы рукавом, оставляя на желтой махровой ткани коричневые следы. — Я люблю тебя, Дина. Мне кажется, я полюбил тебя прямо тогда, в «Синей каракатице», в первую же встречу. И все, что я делал, я делал ради тебя. Потому что хотел помочь. Потому что боялся потерять.

Дина молчала. Потом встала, занялась в полной тишине кофеваркой. Лев тоже молчал. После почти часа непрерывной исповеди, после признания в любви — на него накатило какое-то опустошение. Левка боролся с ним, но пока безуспешно. Ничего, может быть, сейчас Дина приготовит свежий кофе и …

— Знаешь… — она села свое место, напротив него. — А ведь это потрясающая история.

— Что? — кажется, опустошение отступит безо всякого кофе.

— Из этой истории выйдет отличный сценарий, — невозмутимо ответила девушка.

— Дина…

— Нет, я серьезно! — она вдруг встал, прошла к окну, обратно. — Я прямо вижу эту историю на экране. Решено! Я буду писать твою историю. Дашь мне согласие на использование твоей биографии и реальных фактов?

— Дина… — на смену опустошению пришло ледяное, сосущее под ложечкой предчувствие чего-то очень нехорошего. — Ты меня слушала?

— Я тебя очень внимательно слушала! — Дина снова села. И тут же встала — пиликнула кофеварка, Дина принялся наливать новую порцию кофе. — Мне бы по-хорошему надо было включить диктофон, а я не додумалась! Ну ничего, я по горячим следам сделаю себе наметки, а потом, если что, я у тебя моменты кое-какие уточню, хорошо? Но это будет бомбический сценарий, я тебе обещаю! И ты должен играть главную роль. Самого себя. Это твоя роль, с твоими-то… актерскими способностями.

— Дина… Диночка… — у Левки возникает чувство, что он пытается поймать очень скользкими руками пляжный мяч. Бесперспективное занятие, в общем-то. — Послушай, Дина. Я. Тебя. Люблю.

— И эти слова — отличный финал фильма! — Дина поставила на стол кофейник. — Тебе в чашку налить или ты из носика, как обычно?

Лев смотрел на нее. У него стойкое ощущение, что он не знает эту девушку. Что ее подменили. Это какая-то другая Дина. Взрослая. Циничная. Чужая.

— Да к чёрту сценарий! К чёрту фильм! — вскипает крутая донская кровь, и Лев отпихивает от себя кофейник, расплёскивая коричневое по столу. — Мне плевать на сценарий. Я тебя люблю, слышишь ты меня, люблю!

Красивая и чужая Дина Ингер посмотрела на него насмешливым и оценивающим взглядом.

— Какая же ты смешная…. Лола.

Когда ему показалось, что он все же спасся, что смог избежать последствий своей лжи, рассказав без утайки всю правду — девятый вал накрыл его. И хоть наизнанку ты душу выверни — ничего, кроме насмешливого взгляда дочери крутого продюсера ты не увидишь.

Гордость у человек одна и на всю жизнь. Трудно сохранять гордость, когда на тебе из одежды только женский банный халат, узкий тебе в плечах. Когда надо тобой, после твоей самой искренней за всю жизнь исповеди — посмеялись. Трудно. Но не невозможно. Невозможного нет.

Он ушел, тихо прикрыв дверь. Спокойно сел в машину и, не нарушив ни одного правила дорожного движения, доехал до дома. Невозмутимо поздоровался с соседкой, которая не знала, на что смотреть — то ли на норовящие при каждом шаге распахнуться полы халата, то ли на торчащую из уютного желтого ворота густую растительность. А Левка спокойно открыл дверь, запер ее за собой. Стянул кеды, халат, прошел в спальню и навзничь упал на кровать. Смотрел в потолок. Потом закрыл глаза. Картина все равно не менялась. Он видел лицо Дины и ее губы, которые, кривясь, произносят: «Какая ты смешная, Лола».

— Ну давай, малыш, убивайся, страдай.

— Не могу. Ничего нет внутри.

— Можно, я тогда поплачу? За нас двоих.

— Валяй.

***

На следующий день Левку разбудил звонок телефона. Десять утра. Несусветная рань. Какого черта он вчера не выключил телефон?! Он со стоном потянулся за телефоном, взял в руки — и вся сонливость слетела разом.

Льву Аркадьевичу Кузьменка звонила Василиса Карпова Георгадис.

— Алло? — осторожно произнес Лев в трубку.

— И тебе здравствуй, внучок младшой любимый, — бодрым голосом отозвалась трубка.

Левка уже сидел и лихорадочно соображал о том, что могло послужить поводом для внезапного звонка из Ейска. Причины все выходили одна другой подозрительнее.

— Здравствуй, ба. Как здоровье?

— Слава богу, не жалуюсь, — от Василисы и в самом деле никто никогда не слышал жалоб на здоровье. Вот на зятя, дочь, внуков — это запросто. А на здоровье — ни-ни. — Вон абрикосы осыпаются, урожай такой, что ветки гнутся.

— А…Эмн… И…? — Левка никак не мог уловить логическую цепочку разговора.

— Ну так приедь да помоги бабуле любимой с абрикосами, — добросердечно ответила Василиса. — Варенья наварим да насушим кураги.

Течение мыслей совсем остановилось. Варенье варить, угу. За пару тысяч километров полететь варить варенье — самое то.

— Ба, у меня работа….

— Пару деньков можно выкроить на выходные.

— Слушай, я не…

— Прилетай, — тоном, не предполагающим даже намека на спор.

Да что же у него все жизни через эти абрикосы! И Левка поплелся на кухню — ставить чайник.

Лев: Ту, вы меня сдали Василисе? Меня вызывают на ковер.

Тура: Лариса Константиновна вчера час говорила с Василисой Карповной. Не представляешь, как она была красноречива.

Лев: Василиса?

Тура: Твоя мама! Езжай и ничего не бойся.

Лев: Как будто это на соседнюю улицу сходить!

Тура: Как будто это на другой конец земли лететь!

Левка вздохнул. И полез изучать расписание и свой ежедневник.

И окно в работе как по заказу почти на двое суток. Должен успеть.

За час он сходил в душ, побрился, выпил кофе, собрал рюкзак. Метро, Аэроэкспресс, Домодедово. Пора платить по счетам.

Ейск встретил его уже почти спавшей к вечеру жарой. За спиной фыркнуло, отъезжая, такси. Стукнула дверь. Его ждут.

У меня знаешь какая бабушка? Моя бабушка, она у меня — чемпион мира по обниманиям!

Тонкое цветастое платье, белый платок, крепкие руки. Это, оказывается, огромное счастье — что есть вещи, которые не меняются, что бы ни происходило в мире вообще и с тобой лично. Где-то на задворках сознания корябнула мысль, что это не навсегда, но Лев ее отогнал. Разжал руки.

— Ну, где там твои абрикосы?

— А то я не знаю, что тебя надо сначала мясом накормить! — рассмеялась Василиса своим низким грудным смехом. Подтолкнула в спину. — Иди в дом, руки мой да за стол. Я тефтели из духовки сейчас достану, пюре уже намяла.

А после позднего ужина, под ароматный чай с чабрецом и душицей состоялся у них с Василисой неожиданный разговор.

— Ну, какой будет ваш диагноз или приговор, уважаемая Василиса Карповна? — Левка не стал ждать и молчать. Размешивает чай, а сам смотрит в глаза женщины напротив. Платок Василиса сняла, коротким каре остриженные седые густые волосы убраны от лица гребнем, на носу солидно поблёскивают очки.

Василиса Карповна подвинула к себе розетку с вареньем — клубничным, слава тебе боже! — и вздохнула.

— Приговор, говоришь? От все ж таки спортил тебе Степка биографию, как я вижу.

— При чем тут Степан? — опешил Лев.

— Да уронил он тебя из коляски, году тебе еще не было. И вроде упал не землю, и высота небольшая. А бошку тебе все ж таки стряс.

Лев изучающе смотрел на Василису.

— Не смешно.

— Да где уж смешно, — еще раз вздохнула Василиса. — Левка, ну разве ж я не учила тебя, что врать — нехорошо?

А ему уже не пять лет, чтобы выслушивать нотации!

— А ты бы в таком созналась? Что бы ты сказала, если бы я тебе рассказал, чем на жизнь зарабатываю?!

— Так ты мне ж такой возможности не дал, — спокойно ответила Василиса. — А мне теперь что? На старости лет придется с этим сотонинским стограмом разбираться, чтобы на внука своего любимого любоваться. Как он поет красиво.

Теперь его очередь ронять чашку.

— Ох, — Василиса тяжело поднялась с места. — Ты ж не был таким полоротым раньше, Левка. Смотри, штаны себе облил. И пол.

— Сиди. Я сам уберу! — Левка привычно полез за тряпкой, стал вытирать стол. — Скажешь тоже — красиво. Еще скажи, что ты видела и тебе нравится!

— И скажу, — невозмутимо ответила Василиса. — А не поймешь с первого раза — так еще раз скажу.

Левка забыл про стол и про тряпку и про все. Сел на свое место. Ладно, мать. Ладно, Тура. Но Василиса…

— Тебе не может это нравиться…

Василиса степенно поправила очки.

— Ты про Авдотью Никитичну и Веронику Маврикиевну слыхал?

— Это тоже Кабуки?

— Не, они вроде без каблуков, — с сомнением нахмурила брови Василиса. — Не помню я. Да найди ты в своем телефоне сам!

Спустя пару минут бабушка и внук смотрели с экрана телефона на выступление культового советского эстрадного комического дуэта. Потом смеялись. Потом еще смотрели, причем Левка — больше не на экран, а на Василису. Неужели и она… Неужели там, где ждал без сомнения только порицание и презрение, он тоже получил поддержку?

— Ты мне запиши свои выступления на эту… на плешку! — Василиса зажигает газ под уже остывшим чайником. — На этом маленьком экране ни черта ж не увижу. Я на большом посмотрю или на планшете.

— Хорошо, — улыбается Лев. Он запрещал себе бояться этого разговора, но все вышло так, как и не чаял.

— Ну вот, улыбаться стал, на Левку моего похож, — и Василиса тоже довольна. — Чаще улыбайся девкам, Левка — и они тебя любить будут.

Улыбка тут же и гаснет. И о проблемах на личном фронте — сколь бы мало они о них не рассказал, мать тоже доложила.

— Левка, ты мне одно скажи… — Василиса наливает им еще по чашке.

— Чернявая, — вздохнул он.

— Это хорошо, — невозмутимо кивнула Василиса. — Ну может хоть у твоей имя простое, а? Танька там иль Натаха?

— Дина, — а все равно, несмотря ни на что, улыбка просится назад на лицо.

— И снова все не слава богу, — теперь вздохнула Василиса. — Еще поди и кровей не наших.

— Немцы наследили в биографии.

— Немцы у нас у всех наследили, — неожиданно сурово отозвалась Василиса. — Ну да ладно, все одно наша будет. Когда привезешь на смотрины?

Вздыхать Левке надоело. Он повозил ложкой в розетке с вареньем.

— Знаешь, я не уверен, что….У нас с ней… сложно и…

— Даже не морочь мне голову этими вашими делами молодыми! — замахала руками Василиса. — Сами разбирайтесь! Ты мне главное заранее позвони, понял? Чтобы я приготовилась честь по чести к вашему приезду. Чтобы и пироги поставила, и в доме прибрать успела как следует. Чтоб не как Степка — этот вечно все бегом да наскоком. А ты чтоб все как положено и обстоятельно, ясно?

— Ясно, — все-таки вздохнул Левка.

— Эх ты, оберюхтя… — ласково потрепала Василиса внука по голове. — Все, спать иди. Устал с дороги.

Но Левка проявил непослушание — помог убрать со стола, помыл посуду. А потом доплелся до своей комнаты и упал на кровать. Кое-как, уже лежа, стянул с себя одежду. И уснул крепким сном без сновидений до самого утра.

На следующий день он собрал два ведра абрикосов, съел домашний обед и успел на вечерний самолет в Москву.

Оказывается, в жизни без вранья есть определённые плюсы.

Но в ней уже нет чего-то жизненно важного.

Глава 13. И сердце рвалось, рвалось из груди.

— Просто прелестно. Теперь мы встречаемся уже просто на улице.

— Извини, Игорь, у меня совершенно нет времени на кофе.

— Да уж, ты очень занятая деловая женщина теперь, — Игорь, не таясь, разглядывает ее. Дина выглядит плохо. Девочке всего двадцать, но темные круги под глазами и поджатые до узкого губы прибавляют ей лет десять как минимум. Белая рубашка, темные брюки, портфель для бумаг. Совсем не похожа на ту беспечную девочку, что была еще в начале лета. — Мне уже сообщили, что ты круто взялась за дела. Очень круто.

— Я уже уволила двух людей, которые тебе сообщают, Игорь.

— Дина… — тихо. — Что ты творишь? Ты же все ломаешь — неужели ты этого не понимаешь?

— Иногда, чтобы что-то построить, нужно что-то сломать.

— Да что ты в этом понимаешь?! — Игорь внезапно переходит от тихого вкрадчивого тона к громкой и агрессивной манере речи. — Твой отец создавал этот бизнес, когда ты пешком под стол ходила. Взрослые умные люди десятилетия строили и развивали его. Тебе двадцать лет, что ты во всем этом понимаешь, детка? Это не игрушки, не сценарий! Это реальные люди, реальная жизнь и реальные и очень большие деньги!

— На следующий год финансисты прогнозируют убытки. Что скажут на это взрослые умные люди?

Игорь заставил себя набрать воздуха. Сделать паузу. И медленно выдохнуть. Внешние изменения в Дине — всего лишь цветочки по сравнению с этим сухим бесцветным тоном.

— Дина… Диночка… Это очень сложный бизнес. Не наломай дров, пожалуйста. Давай поговорим спокойно. Тебе, наверное, туманят голову чувства, я понимаю. Ты, наверное, увлеклась этим мальчиком. Я понимаю. Предательство — это больно.

- А ты что об этом знаешь? — Дина демонстративно посмотрела на часы на запястье. Не видел раньше у нее таких, не дарил таких. Белые, крупные, керамика, премиум-класс. Получила доступ к деньгам, девочка, и тут же взялась тратить их на бирюльки? — Ты что-то знаешь о предательстве? Кого ты предал?

И тут Игорь похолодел. Небо с утра хмурилось, и порыв ветра зябко прошелся по внезапно повлажневшей спине. Кого ты предал? Дина не спросила — «Кто предал тебя?». Она спросила — «Кого предал ты?»

— Дина, послушай, не пори горячку. Мы все исправим. Атаку Кулика мы отбили. Сейчас можно спокойно работать. Вдвоем. Я тебя всему научу.

— Спасибо. Ты меня уже достаточно научил. Ты же очень рано взялся… за мое обучение.

Очередной порыв заставил рубашку под пиджаком противно прилипнуть к спине. Игорь вдруг ясно осознал, что упустил время. Надо было бить тревогу раньше, раньше выходить на этого Кузьменко, раньше пресекать весь этот балаган. Но Алиса, черт бы ее подрал! А этот парень времени, похоже, не терял и совсем задурил девчонке голову.

— Что, он настолько хорошо тебя трахает, что ты совершенно не хочешь реально смотреть на вещи и думать о сохранении бизнеса твоего отца?! А как же твой… вагинизм? — последнее слово он буквально выплюнул.

— Прошел, — беспечно ответила Дина. — Всего-то и надо было — чтобы в постели появился умелый красивый мужчина с большим членом. А Лев — он и в постели лев, знаешь ли. Впрочем, я его уже прогнала прочь, если тебя это интересует.

Игорь почувствовал, что спазм сдавил горло, и слова не идут. Совсем. И что лицо горит, как в бане.

— Тихо-тихо-тихо… — Дина сочувственно похлопала его по руке. — Ты что-то побагровел весь. Давление мерил сегодня? Ну ладно, если что — позвонишь Алисе, она что-нибудь сделает. А я побегу, мне пора, дела.

Спазм никак не желал проходить. Ветер дул Игорю в спину, проникая под пиджак. И тот же ветер подкинул вверх темные пряди уходящей от него девушки в белой блузке и черных брюках с портфелем для бумаг в правой руке.

***

— Ты же шутишь, да? — Ян смотрел на него недоверчиво.

— Нет, я серьезно, — Лев сел напротив, с другой стороны стола. — Контракт заканчивается через неделю, продлевать я его не буду.

— Лев Аркадьевич, ты что же… Да ты же… да как можно угробить такой раскрученный проект?! — Ян явно не находил слов. А потом вдруг нахмурился. — Тебя переманил, что ли, кто? Ты не пори горячку, давай обсудим, все решаемо. Денег мало? Добавлю, не вопрос.

— Никто меня не переманил, — Левка вздохнул. Он за последнюю пару дней навздыхался на всю жизнь наперед. — Я закрываю этот проект.

— Ты убиваешь курицу, которая несет золотые яйца! Лев, я понимаю, ты творческая личность, но ты же умный человек и не можешь не понимать…

— Я творческая личность, но не идиот, это верно, — Лев побарабанил по краю стола. — И точно знаю, когда надо остановиться. Я взял от этого проекта все. Дальше двигаться некуда, дальше — рутина. А мне, как творческому человеку, — отвесил поклон Кулику, — без развития неинтересно.

Ян какое-то время молча смотрел на него. Потом резко выдвинул ящик стола, достал портсигар, вынул из него сигарету, прикурил. Потянуло дымом — явно не табачным.

— Тебе не предлагаю.

— Не предлагай, — кивнул Лев.

Ян рассматривал его сквозь немного голубоватый дым от сигареты.

— Вот гляжу я на тебя, Лев Аркадьевич, и изумляюсь. Ты заговоренный, что ли? У меня ж тут в «Каракатице» не санаторий. Мы люди взрослые, понимаем, что посетители сюда приходят спустить пар, оторваться, кайфануть. И они все это получают. И ты во всем этом дерьме… За столько лет — не спился, не сторчался, а жопу никому не дал — в ведь кругами вокруг тебя ходили. А ты — по воде аки посуху, не намочив белых одежд прошел — и вышел весь.

Лев списал некую претенциозность слов владельца клуба на действие того, чем набита сигарета. И отвечать не стал. А Ян продолжил, медленно выдыхая дым.

— Или, может, ангел-хранитель у тебя есть?

А на это неожиданно Левка решил ответить.

— Конечно, есть. Целых три.

— Три? — выгнул бровь Ян.

— Три, — кивнул Лев. — Василиса, Лариса и Тура.

— Мать, сестра, жена? — понимающе усмехнулся Ян.

— Почти, — спокойно ответил Лев. — Я не женат, ты же знаешь. Бабушка, мать, сестра.

— А как же я?

— Да куда без тебя.

— Хорошо работают, молодцы, — ухмыльнулся Ян. Еще немного помолчал, глядя на Левку взглядом этакого доброго дядюшки. — Ну а жить ты теперь на что будешь?

— Не переживай, есть на что, — спокойно ответил Лев. — Не пропаду. Отдохну. Высплюсь. Отожрусь килограмм на пять. А потом… придумаю что-нибудь.

Ян вдруг посерьезнел. Затушил сигарету и вперил во Льва тяжёлый испытующий взгляд.

— А ты случайно на «Ингер Продакшн» не нацелился, Лев Аркадьич?

— Чего?! — опешил Лев.

— Ну, учитывая твою дружбу с дочкой Ингера…

— Нет, нет! — Лев даже руками замахал. Час от часу не легче. Как проклял его кто этим чертовым «Ингер Продакшн». — Нет, до продюсерского центра мне нет никакого дела!

Видно было, что его реакция Яна не убедила. Он еще посверлил Льва изучающим взглядом.

— Ладно, как скажешь, — протянул медленно. — Но ты вот что… Я присматривался к «Ингер Продакшн» какое-то время назад, собирал информацию. Знаю про них многое. Если вдруг понадобится помощь — обращайся. Помогу… по старой дружбе.

На кольнувшую остро боль Лев не обратил внимания. Объяснять — долго, да и не стоит. Поэтому кивнул.

— Хорошо.

— Ну и хорошо, что хорошо, — вдруг обрадовался Кулик. — Ну так что, раз пошла такая пьянка — устроим большой бадабум? Сделаем мега-программу, гульнем на прощанье на все деньги?

— Давай, — согласился Лев. — Гулять — так гулять. Отправим Лолу на заслуженный отдых со всеми почестями.

— Это не пенсия, это похороны!

— Зато представь, как шикарно ты будешь смотреться в гробу. Вокруг цветы. Я сошью тебе новое платье.

— Ты изверг!

— Уж какой есть.

— Ушла рыдать.

***

Дина откинулась в кресле, устало потерла глаза. Потянулась к пачке — и одернула руку. Пепельница полна окурков, от сигарет с непривычки уже тошнит. Она случайно нашла пачку сигарет в ящике со столовыми приборами. Не представляла, как она туда попала, но это сигареты его. Льва. И с этой пачки все началось. Выкурила ее. Потом купила себе женские, тонкие, не крепкие. И почти три дня, вставая лишь по нужде и за кофе, в компании сигарет и кружки, Дина провела за ноутбуком.

Преподаватель по сценарному мастерству не раз и не два им повторял, что труд сценариста гораздо сложнее, чем труд писателя. Писатель всегда пишет для себя и про себя. Даже если он пишет про шестилапых монстров с Сириуса, он все равно прорабатывает какие-то свои внутренние задачи. А сценарист всегда пишет для кого-то и решает чьи-то чужие задачи. Так ей говорили. А еще говорили, что по-настоящему хорошие, даже гениальные сценарии пишутся на одном дыхании. В состоянии практически помрачнения рассудка.

Про гениальность написанного ею самой Дина не могла ничего не могла сказать. Не ей об этом судить, наверное. Но помрачнение рассудка — было.

Она тогда переживала, что диктофон не включила. Зря переживала. Оказывается, она помнила все из его рассказа. Все, до последнего слова. И эти слова лились, превращаясь в историю, в сценарий. Дина не стала даже менять имен, она просто записывала. Записывала то, что откуда-то взялось в ней и за два дня превратилось в сценарий. И теперь она смотрела на экран ноутбука.

Сохранить.

На жесткий диск. В облако. В другое облако. И на печать.

Принтер тихо зашуршал бумагой. А Дина встала. Качнулась.

Боже, как болит спина. И голова. Головные боли у нее бывали. Но Дина никогда не знала, что спина может болеть. Что она может болеть ТАК. А еще над Игорем потешалась…

Несколько раз наклонилась вправо, влево, подняла руки. Стало немного легче. Посмотрела на принтер. Он напечатал примерно треть. Перевела взгляд на пепельницу.

Нет, надо пойти что-то съесть. Дина вдруг почувствовала какой-то совершенно дикий голод. Сколько она не ела? И вообще, какой сегодня день?

День оказался воскресенье, время — половина двенадцатого. Дина сделала себе бутерброд и кофе, вернулась за стол. Свежеотпечатанный сценарий лежал на принтере.

И ждал.

Дина потянулась за телефоном.

— Алла Максимовна, здравствуйте.

— Добрый день, Диночка. Как твои дела?

— Я хочу показать вам сценарий.

— Ты написала? Умница! Приезжай ко мне завтра вечером, часам к шести.

— А сегодня нельзя?

— Я… я уже почти выхожу из дома, — голос у педагога стал растерянный. — Я собралась на дачу к подруге.

— Можно, я вам привезу? — Дина сама не узнавала себя, свою странную, почти болезненную настойчивость. — Почитаете в дороге? Пожалуйста! Вы с какой станции метро уезжаете?

Ответили ей не сразу.

— Хорошо. Давай встретимся через час у «Белорусской».

***

Алла Максимовна перезвонила в шесть вечера.

— Я прочитала, — начала она без предисловий.

— Уже? — вяло удивилась Дина. Она вернулась домой и легла спать. Не легла даже — рухнула. И сейчас, спросонья, ничего толком не соображала.

— Я проехала свою остановку. И ни на какую дачу я не поехала. Я два круга прокаталась по кольцевой. Я читала.

— Да? — Дина судорожно пыталась стряхнуть с себя сонный морок. — И… как?

— Это абсолютно гениально, девочка.

Проснулась. Резко и сразу.

— Правда? — спросила так тихо, что думала, ее не расслышали. Прокашлялась.

— Правда, — коротко и как-то по-деловому ответила Алла Максимовна. — Но это все завтра. Дай мне время до завтра, Дина.

— И что… что будет завтра?

— Не планируй ничего важного на завтра, пожалуйста, Дина.

Она снова перестала что-либо понимать.

— Ладно, не буду.

— Вот и хорошо. Я позвоню завтра. Целую крепко и обнимаю. Ты умница, девочка!

Дина отрешенно смотрела на телефон в своей руке. Отложила его, встала и прошла к столу. Подняла крышку ноутбука. На экране так и остался открытый файл. Последняя страница. Дина хотела сесть на стул — и передумала. Она не могла читать написанное.

Кажется, в ней не осталось ничего — ни слов, ни мыслей, ни чувств. Все было там, в недрах электронного устройства, в пачке листов, что сейчас у Аллы Максимовны. А сама Дина — выпита до дна, опустошена, выпотрошена.

Распотрошенная лягушка.

Господи, какими же смешными и глупыми казались теперь те переживания на фоне того, во что сейчас превратилась ее жизнь.

Дина снова отпустила крышку ноутбука и потянулась за сигаретами.

***

— Куда мы идем? — Дина едва поспевала по коридору за своим педагогом. Ни за что не могла бы предположить в пожилом человеке такой прыти.

— Быстрее, Диночка, быстрее, пожалуйста.

Перед Диной открыли массивную деревянную дверь.

— У себя? — спросила Алла Максимовна.

— Да, ждет, проходите, — отозвалась красивая светловолосая женщина, вставая из-за стола.

— Все, Диночка, иди, — Алла Максимовна быстро обернулась, так же быстро заправила Дине за ухо прядь волос, поправила воротничок рубашки. — Иди с богом, девочка.

И с совершенно круглыми от изумления глазами Дина шагнула через порог кабинета ректора института.

Конечно, она его знал. Конечно, видела. И по телевизору, и вживую — он выступал перед первокурсниками первого сентября. Но вот так, друг напротив друга…

— Здравствуйте, Дина. Присаживайтесь.

Он встал со своего места за громоздким столом. А Дина так и осталась стоять. Ректор ВГИКа. Тот самый Харитонов. Золотая пальмовая ветвь Каннского фестиваля, Берлинский серебряный лев — за его спиной. Они — его, им получены.

Высокий, немного грузный, легендарная чёрная кожаная куртка, тёмная шевелюра и седые виски, пронзительный взгляд из-под тяжелых набрякших век.

— Ну что же вы стоите, Дина, присаживайтесь.

Дина неуверенно прошла и неловко опустилась на самый краешек стула. Харитонов снял трубку интеркома.

— Лилечка, сделайте нам два кофе.

Ректор опустился в кресло и некоторое время молча смотрел на Дину. Дина же сидела перед ним словно загипнотизированная. Как кролик перед удавом. Харитонов…. Это же сам Харитонов.

Принесли кофе, Дина не решилась взять свой, лишь поблагодарила и коснулась пальцем белой чашки. Горячая. Вилен Мартинович с удовольствием пригубил свой кофе, зажмурился. А потом открыл глаза.

— Из-за вас, Дина, я не сомкнул сегодня ночью глаз.

Это хорошо, что кофе она пить не стала. Сейчас бы чашку не удержала.

— Я всю ночь читал вот это, — Харитонов взял то, что лежало перед ним на столе. — Читал, перечитывала, думал.

Это же ее сценарий. Далеко не такой беленький и чистенький, каким он был тогда, когда Дина отдавала его… Алле Максимовне. Весь в пятнах кофе и испещренный пометками.

— Откуда он у вас? — только и смогла выдохнуть Дина.

— У нас с вами общий педагог, Дина. Вчера Алла Максимовна позвонила мне и сказала, что я должен это прочесть. Я привык ей верить.

Дина сидела и хлопала глазами. Харитонов сделал еще глоток и продолжил.

— Я не буду ходить вокруг да около, Дина. Это не просто добротный сценарий, за который я уже сейчас могу вам выдать диплом выпускника сценарного факультета. Это гениальный сценарий. И я хочу снять по нему фильм.

Дина осторожно опустила руку и пощупала стул под собой. Он стоял крепко, устойчиво. А у нее перед глазами кабинет качается — вправо-влево.

— Вы знаете, — между тем как ни в чем не бывало продолжал говорить Харитонов, — ремесло сценариста — как и режиссера — таково, что в него часто приходят уже зрелые люди. Это специфика профессии — в отличие от актерской, к слову. Ваш сценарий, — он похлопал по стопке листов, — это не студенческая работа. Это зрелый, профессионально сделанный сценарий. Сделанный, определённо, мастером своего дела.

— Правда? — только и смогла выдохнуть Дина. Вчерашнее «гениальный» от Аллы Максимовны она все же не приняла всерьез. Было очень приятно, но Алла Максимовна ее всегда хвалила. А вот Харитонов… Харитонов… И он собрался снимать… Невозможно…

— Правда, — спокойно отозвался он. — Я знал вашего отца, Дина. Мы не были ни друзьями, ни даже приятелями, но были шапочно знакомы. Это был человек, отмеченный печатью гениальности. Вы — наследник его дара. Да, в вас он проявился иначе, но, несомненно, одно — это у вас в крови. Не сомневайтесь. И не сопротивляйтесь этому.

Харитонов вдруг улыбнулся ей. И Дина рискнула взять чашку. Пальцы почти перестали дрожать. Осмысливать сказанное ей она пока не решалась.

— Спасибо, — проговорила она тихо.

— Вам не за что благодарить. Ну так что, дадите мне свой сценарий на экранизацию?

— Конечно, — Дина решила вернуть чашку на место. Не дай бог зальет что-нибудь на столе ректора. А потом вдруг неожиданно для самой себя выпалила: — Знаете, у меня даже есть исполнитель главной роли.

— Дина-Дина… — Харитонов откинулся на спинку кресла, вздохнул. — Боюсь, вы пока не вполне представляете себе, какой это сложный процесс — кинопроизводство. И кастинг — один из элементов этого механизма, тоже со своими секретами и нюансами. Дойдет дело — будем решать. Могу только пообещать, что посмотрю вашего кандидата и…. И, кстати… Вы не думайте, Дина, что… — тут голос Харитонова зазвучал несвойственно ему неуверенно, а потом он резко махнул рукой. — Словом, если господин Разин не согласится на производство фильма в «Ингер Продакшн», я в любом случае найду деньги на этот фильм.

Дина почувствовала, как сама собой выпрямляется скрюченная спина и утихает дрожь в пальцах.

— Господин Разин больше не имеет отношения к «Ингер Продакшн», — произнесла негромко.

— Вот как… — обронил Вилен Мартинович. — Ну что же, там видно будет. В любом случае, фильм будет снят, — он снова положил ладонь на листы перед собой. — Знаете, чем отличается хороший сценарий от плохого, Дина?

— Нам что-то об этом говорили, — она рискнула улыбнуться. — Но у меня все повылетело из головы.

— Хороший сценарий можно пересказать в несколько фраз. Ваш — именно такой. Он невероятно цельный.

Дина выдохнула. Кажется, и голова уже не кружится. Или все же да? Надо все-таки глотнуть кофе.

— Ну а теперь пора перейти от пряников к кнутам, — Харитонов звякнул своей пустой чашкой о блюдце

— Как? — Дина вскинула глаза, до этого изучавшие кофе в своей чашке.

— Не бойтесь, это не больно, — Харитонов улыбался. Но взгляд, фирменный взгляд из-под тяжелых век была серьёзен. — Мне нужно, чтобы вы кое-что сделали.

— Что? — рано она решила, что комната не кружится.

Харитонов снова посверлил ее своим фирменным тяжелым взглядом.

— Дина, сколько времени вы писали свой сценарий?

— Два дня… или три. Кажется, три.

— Так я и думал, — кивнул Харитонов. — Так настоящие сценарии и пишутся. На одном дыхании. Сценарий великолепен, Дина. Но у него нет финала.

Она молчала. Сидела, приоткрыв рот, и молчала.

Финала нет. Нет финала

— Я вам дам пару месяцев на доработку, Дина. Выдохните, отдохните, сделайте паузу. И вы найдёте финал, я уверен.

Это финал. Финал разговора. Финал того, у чего нет финала.

Дина снова нащупала стул сзади, оперлась, встала.

— Хорошо, я поняла. Спасибо, Вилен Мартинович.

— Буду ждать, Дина, — Харитонов тоже встал. — Хорошие у нас студенты подрастают, глаз радуется.

Она улыбнулась резиновыми губами, кивнула, поблагодарила за кофе, который так и не выпила. И вышла из кабинета.

Нетвердой походкой прошла через приемную, не видя ничего перед собой. Алла Максимовна нагнала ее уже на пороге.

— Дина, что сказал Вилен Мартинович?

Она смогла лишь только всхлипнуть в ответ. Где кусты сирени, где скамейка?!

— Дина, ему не понравилось?

Она что-то промычала в ответ, совершенно не владея уже голосом, горлом, связками.

— Дина, да что там произошло?! — Алла Максимовна дернула ее за руку, вынуждая остановиться, заглянула в лицо. И ахнула.

— Пойдем, пойдем, девочка, — снова схватила за руку и потащила.

Они добрались до крохотного кабинета-каморки, отданного Алле Максимовне за заслуги перед институтом в единоличное пользование. За ними закрылась дверь. Дина рухнула на старенький диван и разрыдалась.

— Дина, Диночка… — Алла Максимовна гладила по содрогающимся плечам. — Что сказал Вилен Мартинович?

— Что будет снимать фильм, — прохлюпала Дина.

— Так чего же ты плачешь, дурочка?!

— Потому что я его люблю!

- Вилена Мартиновича?! — ахнула Алла Максимовна.

— Ле-е-е-ву-у-ушк-у-у-у… — провыла Дина. И больше от нее невозможно было добиться ни слова.

Наверное, она и в самом деле написала неплохой сценарий. Но она сделала другое, гораздо более важное. Нельзя не любить своего героя. Нельзя не понимать его. Дина — и полюбила, и поняла.

Написала, расписала, разложила по полочкам. И поняла. Поняла, что ни в одном своем поступке, слове, мысли — ни в чем он не солгал по-настоящему. Он все сделал правильно. «Что мне было делать, Дина, если любовь всей моей жизни я встретил, когда на мне было женское платье и у меня были накрашены губы?!». Кто это сказал — настоящий Лев Кузьменко или ее герой — Дина теперь не могла вспомнить. Но это был ключ ко всему.

А ведь ты знала, предполагала, чувствовала. Знала, что за Лолой стоит мужчина. Предполагала, что они со Львом раньше встречались. Чувствовала, что ему — ему! — можно доверять. Ты с самого начала, знала, чувствовала, чуяла правду! Но прятала голову как страус в песок, ведь проще было все свалить на Льва за его якобы обман с Лолой.

Да если бы не Лола… Если бы не Лола — ничего бы не было. Встреть она сначала Льва — и даже если бы возникли чувства — они были бы обречены. С учетом ее тараканов. А Лола отогрела, расслабила, дала надежду, что все не так страшно, как Дина себе воображала, дала веру, что все получится.

Дала любовь.

И что ты дала в ответ?

Когда человек, который не был ни в чем виноват, который вытащил и спас тебя, который показал тебе, что такое любовь, а значит, что такое жизнь, пришел к тебе просить прощения за то, в чем был, по сути, не виновен, пришел к тебе с открытым сердцем, с протянутой рукой, пришел беззащитный — что сделала ты? Ты плюнула ему в душу, ты оттолкнула протянутую руку, ты ударила.

Ты предала.

Дина жалобно, отчаянно заскулила.

— Дина, девочка, да что же это… — Алла Максимовна не на шутку встревожилась. Попыталась встряхнуть Дину, но девушка лишь сжалась в скулящий комок. — О, господи. Водички… Да нет, какая водичка… Это же форменная истерика. Я позвоню Евгении Дмитриевне, может быть у нее есть успокоительное. Или коньяку, может…

Алла Максимовна даже начала звонить, но тут Дина немного пришла в себя. Ее привело в себя и отрезвило слово «истерика». Да и вообще, стыдно ей, молодой и здоровой, волновать немолодых людей.

— Не надо, я в порядке, — прохрипела Дина. И даже села. И даже взяла стакан с водой и выпила, пролив половину на себя. И даже взяла протянутый ей платок и размазала еще больше по лицу остатки туши.

— Ой, дай я, — Алла Максимовна забрала у нее платок и, смочив его водой, принялась оттирать Дине лицо. — Ну и напугала ты меня, девочка! Говорить можешь?

— Да, — кивнула Дина.

— Ну так расскажи толком, что сказал Харитонов.

— Сценарий ему понравился, он готов снимать фильм, сказал, если что, найдет деньги, — на одном дыхании выпалила Дина. В голосе своем она была не все еще не уверена.

— Тогда к чему эти слезы? — тихо спросила Алла Максимовна. — И при чем тут твой Лев?

Дина забрала платок и шумно высморкалась.

— Вы же читали сценарий. Вы же читали… — она судорожно выдохнула. — Вы же знаете… Я его от… от… от…толкнула. Отвергла… Предала… Как мне дальше жить… без него?!

И, снова не удержавшись, заплакала. Но уже тихо и в плечо в тонкой серой шали. Алла Максимовна неспешно гладила ее по голове и молчала, давая выплакаться окончательно. А потом заговорила.

— Эх, Дина, Дина… Какая же ты еще девочка… Поверь мне, если два человека живы и любят друг друга — ничего не потеряно. И все можно исправить.

— Как?! — Дина подняла голову с плеча своей наставницы.

— Да очень просто, — улыбнулась Алла Максимовна и погладила ее по щеке. — Любишь его? Скажи ему об этом. Обидела? Попроси прощения.

— И все?

— Дина! — Алла Максимовна даже рассмеялась. — В этом «и все» — самое главное.

Дина сидела молча, глядя перед собой. Потом протянула руку, забрала стакан с водой и допила остатки. Резко встала.

— Спасибо, Алла Максимовна. Я побегу. Мне… надо.

— Тебе надо, да, — педагог встала, обняла Дину. — Беги к нему, девочка. Все будет хорошо.

***

Идиотка. Просто идиотка! Номера телефонного нет. Она же его удалила, гордая, она же оборвала все связи, обиженная, она же все вычеркнула, вся из себя такая несчастная. А теперь даже позвонить не может тому, кто так нужен, так дорог.

Так, ладно, хорош страдать. Да и не решаются такие вопросы по телефону. Надо ехать. Куда вот только? Адреса домашнего… Она даже адреса его не знает. Он не говорил. А ты не спрашивала, идиотка! Думала только о себе. Так, снова стоп. Не о том, снова не о том. Значит, в клуб. Когда там выступления? И Дина полезла в инстаграм — аккаунт Лолы, слава богу, найти не составило труда. А когда открыла…

— Девушка, да что же вы творите?!

— Ой! — Дина едва не обронила телефон. Она смотрела только в экран, не глядя по сторонам. И едва не сбила с ног представительного мужчину в деловом костюме. — Извините.

— Это поколение такое, вперятся в свой телефон и ничего не видят, — поддержала возмущение делового костюма женщина с большой сумкой через плечо. В руке она и сама, что характерно, держала мобильный. Да какое Дине дело до них всех?!

— Еще раз извините!

Спрятавшись за крыльцо какого-то небольшого магазина, Дина жадно всматривалась в экран телефона, не веря своим глазам.

Прощальный концерт, единственная эксклюзивная шоу-программа. Количество мест ограничено. Для бронирования пишете в директ или звоните…

Ты что собрался делать с нашей Лолой, Левушка?!

Бешенный галоп Дининых растерянных мыслей прервал звонок. Заместитель генерального директора. У нее же есть теперь в телефоне «заместитель генерального директора». У нее есть собственный заместитель.

Дину срочно просят приехать в офис. Конечно, это не просьба. И не приказ — приказать директору «Ингер Продакшн» никто не может. Это суровая необходимость, это ее новая жизнь, в которую Дина впряглась. И поскольку сегодня она весь день сидела дома на телефоне, ожидая звонка от Аллы Максимовны…

Ругнувшись сквозь зубы, Дина стала оглядывать в попытках сориентироваться на местности. Она ведь шла, не глядя перед собой. Ага, вон метро. Бегом.

День сегодня такой. Видимо, сегодня такой день. Когда каждый час что-нибудь — да перевернется в твоей жизни. Хотя новости о том, что Игорь… скажем так… очень вольно распоряжался финансами «Ингер Продакшн» — она не удивилась. С какого-то момента Дина была уверена, что ее обворовывают. Не строила себе иллюзий, что сможет быстро выяснить, кто и как. И поэтому тому, что готовую схему вывода денег ей преподнесли как на блюдечке — удивилась. Наверное, где-то Игорь слегка ошибся, где-то не поделился, кого-то обидел. И в итоге его сдали.

Дина понимала, что человек, который в данный момент выполняет функции ее правой руки, преследует свои цели и имеет свои интересы в этой неразберихе, что неизбежно накрыла сейчас «Ингер Продакшн». Возможно, он и в самом деле сделал ставку на нового директора и хотел сделать карьерный рывок. Возможно, за что-то мстил Игорю. Ей было все равно. Дина знала только одно — пока их цели совпадали. Избавить «Ингер продакшн» от влияния Игоря. Возможно, он пустил корни так глубоко, что это разделение потопит «Ингер продакшн» — так бывает в природе, когда паразит настолько глубоко проникает в организм, что его удаление убьет и носителя. Но Дина была к этому готова. У нее не было ни навыков, ни нужных знаний, ни опыта, но одно у нее было. Решимости ей было не занимать. Поэтому приказ об увольнении финансового директора она подписала без малейших раздумий. Как и ряд других документов. Но решение текущих вопросов заняло столько времени, что Дина спохватилось, лишь когда за окном уже начало темнеть. И все остальные вопросы перенесла на завтра.

Сегодняшний день, который включил себя предложение экранизировать ее сценарий, и не кем-нибудь, а обладателем Каннской пальмовой ветви, первую в жизни истерику и известие о том, что ее регулярно обворовывали, подходил к своему естественному финалу.

К тому, что ей нужно вернуть любимого человека.

А иначе — финала нет. Без него — вообще ничего нет.

***

— Дина Андреевна, я был уверен, что вы приедете, — ее встречает сам Кулик. Как когда-то встречал Игоря — а на Дину тогда он глянул лишь мельком. Сейчас — словно Дина сама стала Разиным. Хотя… в каком-то смысле так оно и есть. Тогда она была красиво и нарядно одета, заказывала себе «Мэри Пикфорд» и не знала, что буквально через несколько секунд встретится с любовью всей своей жизни.

Сейчас — на ней джинсы и рубашка, волосы стянуты в хвост, всю косметику она с себя срыдала в кабинете-каморке в главном корпусе ВГИКа. И она здесь, чтоб вернуть себе свою любовь. По крайней мере, попытаться.

— «Мэри Пикфорд»? — Кулик, похоже, решил быть ее личным официантом. Помнит, надо же.

— Кофе, воды и сигареты. У вас можно курить? — последний вопрос, судя по реакции Кулика, был совершенно идиотский.

— Вам, Дина, в моем заведении можно все.

«Андреевна» куда-то делась. Ну и ладно. Официант — тот самый, что всегда приносил им с Лолой чай — поставил на стол чашку кофе, бутылочку «Перье» и пепельницу. На протянутом подносе лежало на выбор пять пачек сигарет, Дина взяла, почти не глядя. Она не сводила взгляда со сцены. Сегодня, помимо ударной установки и синтезатора, еще гитарист.

А потом гаснет свет, сцена тонет в темноте, оставляя освещенной лишь одинокую стойку микрофона. Начинает рокотать ударная установка, периодически тоскливо взрывается гитара. А потом музыка внезапно смолкает и на сцене появляется она.

Лола Лайонс. Великолепная Львица Лола.

Глава 14. Ведь в любви всегда — да, так не хочется — нет.

Программу на прощальное выступление Лев подбирал, не думая. Наверное, ее подбирала Лола. Хиты, то, что пользовалось наибольшим спросом публики. Никакого гребаного стенд-апа, по минимуму заигрываний с публикой, ни шагу со сцены — и Ян согласился. Но зато владелец клуба дожал Левку в другом. Единственный раз Львица Лола выйдет на бис. И Лев согласился. Один раз же. Гуляем на все деньги.

Все время работы Лолой он переживал, как бы не поправиться. Ограничивал себя в сладком и в выпечке, пробежки эти в нечеловеческое раннее время. А теперь — платья болтаются, и Гаврик, ехидно скалясь, запихивает дополнительный поролон в лифчик, чтобы скрыть это. Обещанное новое платье Лоле Лев зажал. Некогда и нет желания. Все, к черту платья, этот период в его жизни кончился.

— Ты мне обещал мужское платье!

— Будет тебе мужское.

Ну а пока — черные пайетки, диадема, в которой так что-то и продолжает царапаться, перчатки, веер, боа — лежат на столике, ждут своего часа. Макияж сегодня особенно яркий, не жалея ни теней, ни туши, ни карандаша, ни помады.

— Готова, крошка? — в гримерку заглядывает Гаврила. — Там яблоку негде упасть, битком набито.

— Крошка готова, — Лев со вздохом встает со стула и берет свой реквизит. Всовывает ноги в туфли и поворачивается спиной. — Застегни.

И, провожаемый шлепком по спине, уходит на прощание с тремя годами жизни.

***

Он не выпускал почти всю программу из рук аккордеон. Словно прятался за ним. Дорогой, немецкий, он уже увез домой, и сегодня с ним тот, его первый, подаренный Полевиным «Юпитер». Клуб ревет, скандирует, подготовительная работа Яном проведена на пять с плюсом. Но Льву все равно. Он отрабатывает ровно, уверенно, спокойно, сам удивляясь своему равнодушию. И не трогает его ни гул зала, ни поднятые вверх руки, ни пение хором.

Чем меньше публику мы любим, тем больше нравимся мы ей.

Да не все ли равно теперь.

На финал основного действия он приготовил две премьеры. Впервые за все время существования Лолы они взялись за инструментальное исполнение. Левка обернулся, кивнул гитаристу и ударнику. Последний кивнул в ответ и начал отбивать ритм.

«Каракатица» притихла.

«Каракатица» офигела.

Мусоргского здесь лабали впервые.

Гном. В собственной Левкиной интерпретации. Пожалуй, это единственное место в программе, которое сумело вызвать у него самого какие-то эмоции. Музыканты хорошие, гитарист — из джазовых, ударник — вообще отбитый на всю голову. Зажгли они так, что Модест Матвеевич, наверное, в гробу перевернулся. Чтобы поаплодировать.

А «Каракатица» молчала, пребывая в глубоком шоке. Но потом выученные Яном люди начали хлопать — и публика взрывалась аплодисментами. Ну ладно, будем считать, что тут собрались ценители классической музыки.

Лев спустил с плеча инструмент, осторожно поставил у своих ног. И поднялся со стула.

— Ну что, мальчики и девочки, загрустили? — рука в черном кружеве легла на стойку микрофона. — Сейчас будем улыбаться.

В финале он решил исполнить песню, на которую раньше никогда не замахивался. Ну а сейчас — сейчас-то уже все можно.

Если вы, нахмурясь, выйдете из дома

Если вам не в радость солнечный денек

Зал обрадовался. Зал запел. Слова знали все.

И улыбка без сомненья вдруг коснется ваших глаз.

И хорошее настроение не покинет больше вас.

А слез клоуна никто не видит.

Улыбаемся и машем веером.

Он улыбался ярко-красными накрашенными губами. Смотрел в зал, но видел лишь расплывчатое огромное пятно, не видя лиц. Один раз он увидел в толпе лицо. Кончилось это плохо.

Он смотрел в безликое море лиц и не видел, как на него смотрела девушка, сидящая за столиком, забронированным за владельцем «Синей каракатицы». Девушка смотрела на него, не замечая остывший кофе, нетронутые сигареты и не обращая внимания на то, что по ее лицу текут слезы.

***

— Лола, к тебе дама с визитом.

— На хер, — привычно и невнятно отозвался Лев. Он сидел, уткнувшись лбом в скрещенные на гримировальном столике руки. Зачем он пообещал спеть на бис? Нет сил совсем. Все через «не могу», все с огромным трудом, словно раньше они были вдвоем, а теперь он тащит это один. И Лола… Лола молчит.

Гаврик что-то так же невнятно буркнул, дверь стукнула, закрываясь. Чтобы через минуту снова стукнуть. Да что ж им неймется-то, а? Ну хотя бы десять минут дайте.

Лев поднял голову. И чуть не упал с табурета.

В дверях стояла Дина.

Он смотрел на нее, словно загипнотизированный.

Нельзя же. Нельзя за одно и то же преступление судить дважды. И казнить дважды нельзя. А его уже два раза. Сначала повесили. Потом расстреляли. Что теперь — гильотина?

Говорят, бог троицу любит. Неправильное какое-то правило.

Дина сделала шаг вперед, а потом в сторону. Из-за ее спины показался Федор с подносом.

Самое время, бл*дь, пить чай!

Но чай на столике сервирован, Федор традиционно желает приятного чаепития и исчезает.

А Дина садится на диван, берет чайник и отпивает из носика. Морщится. Наверное, горячо. Оттирает тыльной стороной руки рот. И произносит.

— Лола, мне нужна твоя помощь.

Лев даже не пытался понять происходящее. Он просто кивнул. Говорить — не мог.

— Ты очень мудрый и добрый человек, Лола, — Дина задумчиво гладила крутой бок белого чайника. — И мне очень нужен твой совет. Я оказалась… — Дина вздохнула, бросила на него краткий взгляд и снова принялась гладить белый матовый фаянс. — Я оказалась в сложной жизненной ситуации. Мне больше не к кому идти. Ты поможешь мне?

— Ра… — он прокашлялся. Лолин голос не шел. Он кончился. И Лев продолжил своим голосом. — Рассказывай.

Дина помолчала. Еще приложилась к носику чайника, уже не морщась. Глубоко выдохнула.

— Понимаешь… Я обидела человека. Очень дорогого мне человека. Человека, который очень многое для меня сделал. Не просто обидела. Я его предала.

Левке показалось, что ему в живот, внутрь, глубоко, воткнули что-то острое и шипастое и начали проворачивать. В одну сторону, в другую. Он даже вздохнуть не мог. Нет, третий раз — не гильотина. Дыба. Или чего там напридумывали веселые средневековые монахи?

Дина, откуда в тебе столько жестокости? Ты пришла ко мне говорить о Разине? Просить совета о том, как вернуться к нему? Это даже для дочки крутого продюсера перебор. В груди начало жечь, и Левка попробовал потихоньку выдохнуть. Даже дышалось через боль.

Он повернул голову. Дина, которая до этого смотрела на него, тут же отвела взгляд. И он отвел. Не мог на нее смотреть. А она продолжила.

— Поднимешь, так получилось, что… В общем этот человек… Так вышло, он не нарочно, он не хотел, у него просто не было выбора, понимаешь? — конечно, у Разина не было выбора! Он просто жертва обстоятельств. Как же хочется курить. Коньяку. И орать. На выдохе, что выплеснуть боль. Но Лев лишь кивнул, словно под каким-то гипнозом. И Дина снова заговорила: — Он был вынужден обмануть меня. Не желая мне зла. Можно сказать, это была ложь во благо, — тут Дина вдруг заторопилась, стала говорить быстрее. — А я… когда я узнала про обман… я наговорила ему кучу гадостей. Потом, когда он дал мне еще один шанс, пришел и все рассказал, все объяснил, даже прощения попросил — я наговорила ему еще больше гадостей, я оскорбила его, я посмеялась над ним… — Дина судорожно всхлипнула. — А он гордый. Он ушел. И теперь… Теперь я не знаю, как мне жить дальше. Я люблю его. Скажи, Лола, как мне его вернуть?

Последние слова Дина произнесла тихо, почти шепотом. Но они все равно гулким набатом звучали у Льва в голове.

Ложь во благо. Пришел, рассказал, объяснил, попросил прощения. Он гордый. Он ушел.

Так это что получается? Так это Дина не про Разина говорит? Это про Левку самого?!

Оба вскочили одновременно. У него за спиной дрогнул, но устоял вращающийся табурет. У нее зазвякали, но уцелели чашки и чайник на столе. А потом они бросились друг к другу.

Замерли. И долго-долго смотрели в глаза. Дина медленно протянула руку и стянула с его головы парик. Он медленно обнял ее лицо ладонями в черных кружевных перчатках.

А потом медленное время кончилось. И началось время стремительно притянувших мужскую шею женских рук, жадно прильнувших губ, тесного прикосновения тел.

Поцелуй-покаяние.

Поцелуй-прощение.

Поцелуй-признание.

Оторвались друг от друга. Отдышались.

— У тебя кошмарная помада.

— Супер-стойкая.

— Невкусная.

— Учту.

- И грудь мне твоя ужасно мешает.

— А мне твоя — нет.

Они рассмеялись одновременно. Левка повернулся боком и прижал голову Дины к своему плечу.

— Господи, о какой ерунде мы говорим…

— И правда, о ерунде, — Дина прижалась щекой к его плечу плотнее. — Я люблю тебя.

— А я тебя — очень.

Дина подняла голову и прижала палец к его губам. Молчала, смотрела.

— Я похож сейчас на пугало? — Левка попытался оттереть с уголка ее губ след помады. О том, как выглядит он сам, Лев старался не думать. Услышать признание в любви от любимой девушки, когда ты в гребанных пайетках, помаде и накладной груди — это только он так мог. А впрочем… Как все началось — так и завершилось. Так правильно, наверное. Полный круг.

— Я размазала всю твою косметику, — Дина провела пальцем по его скуле. — Тушь у тебя посыпалась.

— К черту ее, — счастливо вздохнул Лев, обнимая Дину крепче. — Сейчас все смою, переоденусь и свалим отсюда.

— Нет!

Он оторопело уставился на девушку. Но ответить Дина не успела, дверь открылась. Стоящий в дверях Кулик ошарашенно разглядывал представшую его глазам картину — его артист, без парика, с размазанным гримом, обнимающий девушку со следами той же алой помады на лице.

— А…гхм… извините… Лев Аркадьевич, там просто зал на ушах и… Ладно, — кашлянул, — я попозже… зайду.

— Левушка… — теперь Дина обхватила его лицо ладонями. — Ты должен туда вернуться. На сцену.

— Нет, — он помотал головой. — Все. К черту. Я все сказал.

— Ты же обещал выйти на бис.

— Концепция поменялась.

Дина смотрела на него, словно не верила, что он способен на такое упрямство.

— Ты не представляешь, что там творится в зале, — тихо произнесла она. — Ты просто не представляешь, что ты с ними сделал.

— Мне все равно. Ты рядом — это для меня главное. Я никуда от тебя не пойду.

Дина ткнулась носом ему в шею. Левка счастливо дышал ароматом ее волос. Какая сцена, какая Лола, какой бис? К нему вернулось счастье. И он просто не в состоянии сейчас выпустить его из рук.

— Послушай меня. Пожалуйста, — зашептала Дина ему в шею. — Пожалуйста, послушай. Ты должен все завершить.

— Я все завершил.

— Нет.

Лев смотрел на нее. Он не верил, что эта девушка способна на такое упрямство.

— Это не профессионально, — продолжала она.

— Мне плевать.

— В тебе сейчас говорят эмоции, — ее пальцы заскользили по его лицу. — Но потом ты пожалеешь, я знаю. Я не хочу ломать твою карьеру. Я не хочу, чтобы ты поступал неправильно только потому, что я не сообразила вовремя, как сама должна поступить.

— Дина…

— Послушай меня, умоляю! — она снова обхватила его лицо ладонями. — Ты должен сейчас сделать все правильно. Ты должен сделать то, что обещал. Я чувствую, что так надо, понимаешь? — приблизила своё лицо к его, так, что он перестал видеть что-либо, кроме ее темных настойчивых глаз. — Понимаешь?

— Нет, не понимаю.

- Тогда — поверь. Поверь мне, прошу. Сделай то, что обещал. Так правильно, я чувствую!

Левка вздохнул. Больше всего ему сейчас хотелось стянуть с себя все эти женские тряпки, смыть грим, взять Дину за руку и уйти, не оглядываясь. Но в ее голосе была странная уверенность. И он заколебался. А Дина это почувствовала.

— Я сейчас уеду…

— Нет! — еще чего не хватало! — Я тебе никуда не отпущу!

— Так надо, мой хороший, — Дина уговаривает его как маленького. — Я буду тебе мешать. Если я буду в зале — я буду тебе мешать. Я знаю это.

— Я не отпущу тебя, — повторяет Лев упрямо. — Нет. Нет!

— Я никуда не денусь, золотой мой, — к уговорам присоединяются губы, и она покрывает легкими поцелуями лицо с потеками туши и следами помады на подбородке. — Никуда не денусь теперь, понимешь? Я твоя.

— Повтори.

— Я твоя, моя любимый Лев. Я твоя, — шепчет она между поцелуями. — И именно поэтому я должна сейчас уехать — чтобы ты смог сделать все правильно. Я поеду домой. И буду тебя ждать. Ты сделаешь то, что должен, и приедешь ко мне. А я буду тебя ждать. Столько, сколько потребуется. Два часа, три, четыре, всю ночь, весь день. Я. Буду. Тебя. Ждать.

Лев вздохнул. И сдался.

— Поцелуй меня.

И Дина поцеловала. Это был совсем другой поцелуй. Не робкий поцелуй влюбленной девушки. Не поцелуй только-только открывающей для себя подлинную чувственность юной женщины. Это был настоящий женский поцелуй. Которым она целует своего мужчину, провожая его на какое-то важное дело. Говорящий: «Все будет хорошо, ты со всем справишься, я тебя жду». И Левка сдался окончательно. И разжал руки.

На прощание Дина вырвала из блокнота листок, быстро начеркала на нем что-то, подошла и засунула его в вырез платья.

— Всегда мечтала запустить руку тебе в декольте, — хихикнула она. Увернулась от его рук. А потом обняла сама крепко. Шепнула на ухо. — Спой им на бис так, чтобы они все там умерли от восторга.

Стукнула дверь. В комнате остались только мужчина в чёрном с пайетками платье, аромат духов его любимой женщины и недопитый ими чай в чайнике.

Прекраснейший натюрморт, если знать, что с ним делать.

Лев Кузьменко знал.

Сунул руку в вырез платья, вытащил записку. Прочел. Улыбнулся. Через голову стянул таки треснувшее по шву платье, снял все остальное лишнее, натянул джинсы, вытер влажной салфеткой остатки грима с лица, сел на диван и с наслаждением допил остывший чай из носика чайника.

В дверь робко стукнули.

— Лев Аркадьевич? — раздался вопросительный голос Кулика из-за двери.

— Десять минут.

***

«Каракатица» сошла с ума. Свист, скандирование, вопли. Дополнительно нанятые на этот вечер сотрудники для обеспечения безопасности под командованием Гаврилова заняли позиции вокруг сцены, но публику это не смущало. Топот и гвалт нарастал. А сцена стояла пустая. Даже музыканты покинули ее от греха подальше.

Первым вернулся ударник — лысый брутальный бородач с тоннелями в ушах. Подошел к микрофону.

— Ща все будет, не ссыте, — низко хохотнул и прошел к своему месту за барабанной установкой.

Следом вернулись гитарист и клавишник. Но музыка не начиналась. Зал, было притихший, снова начал гудеть.

И тут свет погас — не только на сцене — во всем клубе. А потом загорелся ярко — но лишь на сцене. И в наступившей тишине к микрофону вышел человек.

Темноволосый, темноглазый. Среднего роста. Плечистый и крепкий. Синие джинсы, кроссовки, рукава голубой с красным клетчатой рубашки закатаны до локтя. Человек подошел к стойке, знакомым жестом положил на нее руку, опоясанную широким металлическим браслетом часов. И знакомым и одновременно незнакомым голосом произнес.

— Добрый вечер. Вы знаете, что эта самовлюбленная цаца по имени Лола никогда не выходит на бис. Сегодня — не исключение. Но я попробую ее заменить. Меня зовут Лев Кузьменко. Ну что, попоем?

Ответом ему стала гробовая тишина.

Ну а чего он ожидал? Публике нужна Лола. А ее нет. Она ушла. Совсем.

Лев вздохнул. Обернулся. Кивнул ударнику.

И вдруг в звенящей тишине раздался женский всхлип.

— Ой, мамочки, я сейчас описаюсь. Он и правда красавчик!

Человек у стойки микрофона улыбнулся. И улыбка эта осветила зал «Синей каракатицы» не хуже мощного прожектора.

Зарокотали барабаны, им вторили синтезатор и гитара.

Блеснули на запястье часы, когда человек на сцене взялся на стойку микрофона знакомым жестом. И знакомо-незнакомый бархатный голос поплыл над залом.

Концерт давно окончен

Но песня бесконечна

Пусть отключат на сцене

Мой давно уставший микрофон.

***

— Что ты натворил, а? — причитал Гаврилов. — Вот что ты натворил?!

Левка не отвечал. Точнее, он попробовал, но вышел лишь какой-то хрип.

— Сорвал-таки голос, — с упрямым злорадством констатировал Гавря. — Добвы*бывался! Марш на диван, пока не упал. Федор! — заорал в приоткрытую дверь.

— Да, коньяку хочу, — просипел Левка.

— Щас прямо! — рявкнул Гаврик. — Молоко тебе тёплое с медом и маслом, горе ты наше лукавое.

За дверью раздался какой-то шум, и Гаврилов спешно выскочил из гримерки. А Левка сполз по спинке дивана и прикрыл глаза. Но сначала посмотрел на часы.

Два часа. Два часа он бел на бис. Потом ещё почти час — общался с публикой, вопреки собственной же договорённости с Яном. Да те договорённости касались Лолы.

А после концерта публика рвала на клочки и сувениры именно его. Льва Кузьменко. Он с кем-то разговаривал, ему что-то рассказывали, он кому-то расписывался на салфетках и подставках для пива, фотографировался, обменивался контактами. И это никак не желало заканчиваться, пока его практически за шиворот не уволок из зала Гаврилов.

— Пей!

Лев открыл глаза. Перед носом его красовалась большая белая кружка. Лев взял ее в руки и принялся осторожно пить мелкими глотками.

Амброзия. Теплое, сладкое, мягко обволакивает горло. Он даже глаза прикрыл от удовольствия.

— Ты мне одно скажи — про Ванинский порт ты откуда песню знаешь?

— А я знаю? — Левка лениво открыл один глаз.

— Ну пел же!

Да чего он только в этот вечер не пел. В ход шло все — и эстрада, и шансон, и народные песни. На два голоса, на три, целыми компаниями. Гаврилов сошел с ума, стаскивая людей со сцены. И если писающихся от восторга дамочек было легко скинуть, то серьезных дяденек, просивших спеть про столицу Колымского края, спровадить было не так-то просто. Но больше всего проблем доставили шустрые столичные блоггеры — те нутром чуяли жареное, то на чем можно завтра взорвать инстаграм. Если успеть.

Наверное, как-нибудь потом память отдаст из своих тайников все, что происходило в эти три часа. Но сейчас Лев не помнил ничего, не знал ничего и ничего не чувствовал. Кроме того, что теплое молоко с медом и сливочным маслом мягко течет по горлу.

— У тебя котлеты никакой нет? — Левка потихоньку возвращался к жизни. К нему стал возвращаться голос. И лютый, практически волчий голод.

— Полные карманы котлет! — махнул на него рукой Гаврик. — Сейчас кликну дядьФедора, чтоб он тебе какой-нибудь бутерброд сообразил.

Спустя пять минут Лев уминал за обе щеки сэндвич с курицей, запивая его уже чаем — но тоже с медом. Ел и не знал, что где-то там, в цифровом мире, происходит революция. Рождается миф. Миф в его честь. Постятся фото и видео, пишутся посты, придумываются и раздаются хэштеги, ставятся лайки, делаются репосты. Создается легенда. И наутро он проснется знаменитым. По-настоящему.

Но он сейчас этого не знал и с аппетитом уминал сэндвич с курицей, запивая его теплым чаем.

***

— Ну все, я поехал, — Левка встал с дивана. И качнулся.

— Щас прямо, поехал. Полетел. Орел! — в голосе Гаври слышались какие-то интонации, каких раньше не было. Ну собственно, они теперь друг другу никто, Лев больше не звезда «Синей каракатицы» и Гаврилову не указ.

— Доползу как-нибудь.

— С закрытыми глазами? — хмыкнул Гаврилов. — Ты ж заснешь за рулем.

— Не засну.

— Ай, не переспоришь тебя! — махнул на него рукой Гавря. — У тебя вещи какие-нибудь есть, кроме этого гроба? — ткнул пальцем в футляр с аккордеоном. — Шмотки забирать будешь?

Лев непонимающе смотрел на секьюрити. Состояние сытости окончательно окутало его коконом отупения.

— Чего глазами хлопаешь? — буркнул Гаврилов. — Я тебя домой отвезу. Ты же едва живой, а инструмент свой и поднять-то не сможешь. Шмотки, спрашиваю, брать будешь? Или оставишь Яну на долгую память?

— Не, заберу, — Лев тряхнул головой в попытках согнать сонное оцепенение. — Нельзя ничего оставлять, если не хочешь вернуться. Я не хочу. И… спасибо.

— Давай собирать, — Гавря кинул ему пакет.

***

— Только меня не домой, — Левка щелкнул ремнем безопасности.

— Да мне один хрен, ты адрес скажи, — Гаврилов сдавал задним ходом, выруливая с парковки. — Чай не слепой и не глухой, соображаю, к кому ты «не домой» едешь.

Левка улыбнулся. Действительно, секрет — так себе. И назвал адрес.

Машина летела по пустым и уже почти предутренним улицам Москвы — впрочем, темным. Не доехал бы он сам — Левка это вдруг понял. Спасибо Гаврику, реально выручил. И в руках сил нет, и инструмент бы не дотащил. Зачем он такой едва живой Дине?

А нужен. Точно знал. Нужен любой. И ждет его любого. Улыбнулся, достал телефон.

Лев: Ждешь?

Дина: Жду.

Лев: Еду.

Убрал телефон, достал из кармана рубашки записку.

Ты самый лучший. Люблю. Жду.

— Здесь направо или налево? — Гавря притормозил перед перекрестком с мигающим желтым светофором.

— Налево вроде, — Левка, гася мечтательную улыбку, убрал записку обратно в нагрудный карман. К сердцу. Где она была с ним последние три часа. — Навигатор бы включил, — неожиданно и смачно зевнул.

— Ни хрена они не знают, эти ваши навигаторы, — пробурчал Гаврик, поворачивая налево. И тихонько забасил себе под нос: — Лежал впереди Магадан, столица Колымского края…

Голос у Гаври оказался неожиданно приятным, мелодия простенькая, он почти не врал. И под это арестантское мурлыканье Левка таки отрубился.

***

— Даже не спорь! — Гаврик вытаскивал, пыхтя, с заднего сиденья футляр с аккордеоном, пока Лев стоял и зевал, ежась на ночном ветру. — До квартиры доведу, хозяйке на руки сдам — и тогда уеду. А то, может, ты в лифте заснешь!

— Третий этаж, какой лифт?

— Чего, не пойдет на третий этаж лифт, что ли? — Гавря деловито запер машину, сунул ключи Левке в карман рубашки. — На себе, чтоль, тащить этот гроб?

— Ходит, наверное, но я всегда пешком.

Лифт на третий этаж их милостиво поднял.

— Ну вот я и на месте, — Лев протянул руку Гавре. — Спасибо за все. Правда, выручил. Телефон мой у тебя есть, не пропадай.

— Да погодь ты прощаться! — отмахнулся Гаврилов. — Иди, в дверь стукни, я бандуру твою помогу дотащить.

— Да я сам…

— Иди, говорю, в дверь стукни, — упрямо повторил Гаврилов. — Я тут в стороне постою, пока вы там… это… ну… здороваться будете. А потом имущество твое занесу — и все, исчезну.

— Ладно, — Левка не стал спорить. Мысль о том, что сейчас увидит Дину, что обнимет ее — разогнала сонный морок с сознания. И он подошёл и тихонько постучал в дверь.

Открыли ему сразу. Только за дверью стояла не Дина.

С той стороны порога прямо Левке в переносицу смотрело дуло пистолета.

Глава 15. О, как же сложно контролировать себя иногда, особенно когда за тридцать тебе.

— Я убью его!

— Да стой ты!

— Отпусти!

— Остынь, тебе говорю! — Гавря, наконец, смог отпихнуть Льва своим мощным плечом. — Девушкой лучше займись.

Лев опомнился, обернулся. И кинулся к Дине, которая судорожно отдирала с запястий скотч. И она руками с прилипшими шелестящими клейкими ошмётками обхватила его за шею.

— Не трогай его, умоляю! — зашептала сипло, сквозь хрип, ему в шею. — Не трогай, пожалуйста, не марайся!

Она дрожала и всхлипывала в его руках — и он не мог не обнимать, не прижимать. Зачем он отпустил ее сегодня?! Идиот, придурок, кретин! Пока он сам наслаждался триумфом, здесь, в этой квартире творился настоящий ужас. И Лев снова обнимал, прижимал и смотрел, как Гаврилов, прижав коленом между лопаток, связывает желтым поясом от махрового халата дрыгающемуся Разину руки за спиной.

— Все, — Гаврилов разогнулся, вытер пятерней пот со лба. Легонько пнул Разина в бок. — Полежи, охолони, сердешный.

Разин что-то промчал сквозь скотч. Гавря носком ноги отодвинул подальше пистолет, а потом сдернул с крючка полотенце и взял оружие в руки. Покрутил в разные стороны.

— Хорошая пушка какая. И состояние ухоженное.

Левка и Дина одинаковыми, все еще ошарашенными взглядами смотрели на Гаврю. А он, замотав пистолет в полотенце и положив его на открытую полку между тарелками и чайником, назидательно произнес:

— Никогда не берите в руки оружие, если не имеете внутренней готовности его применить. Иначе это оружие используют против вас же.

Так оно и вышло. На курок Разин не нажал. Может, не был морально готов в тот момент стрелять, и пистолет был лишь элементом угрозы. А может быть, не успел, не сориентировался, не хватило реакции. Потому что в ход событий стремительно ворвался Гаврилов. С «Юпитером» наперевес.

Ведь еще древние римляне — а они были умные люди, они, знаете ли, пожили — вслед за древними греками, а те тоже были не дураки и пожили еще больше — говорили: «Никогда не спорь с Юпитером, чувак». Модная швейцарская пушка оказалась бессильно против неумолимого полета аккордеона, направленного могучей рукой бывшего десантника.

— Что тут вообще было-то у вас? — задал Гаврилов очень насущный и необходимый вопрос. Отвечать на который пришлось Дине. Она все еще не преставала дрожать и жалась к Левке.

— Он пришел, — начала она медленно. — Поздно пришел, постучал. Я думала, что это ты, — сжала пальцами ткань голубой с красным рубашки. — В глазок не посмотрела, открыла, ну он и… вошел.

— Он тебе что-то сделал? — вопрос задался через ком в горле. Масштаб случившегося и не случившегося начал постепенно наползать, как грозовая туча из-за горного перевала.

— Он… он… сказал, что пришёл поговорить. Но сразу начал говорить гадости. Меня ругал, говорил, что я ломаю дело своего отца. А потом… Господи, что он говорил про маму… Такие мерзкие вещи… — Дина всхлипнула и ткнулась носом Льву в плечу.

— Слышь, ты… — Гаврилов ткнул ботинком в лежащего на полу Разина. — Ты про маму зря. Ты чего, не знаешь, что ли? Маму не трожь, мама — это святое.

— А потом он… — Дина выдохнула в попытке успокоиться. — Потом он стал как-то совсем неадекватно себя вести. И я сказала ему уйти. А он… он достал пистолет. Я… — Дина коротко и слегка истерично рассмеялась. — Я же не поверила, что это настоящий. И попыталась Игоря выпихнуть за дверь. Он меня … оттолкнул. Сильно. Я упала. А тут телефон пиликнул. Я… на пол упала, головой ударилась. Даже в глазах потемнело. Встать не успела, он меня… — Дина тяжело сглотнула. — Связал. Руки. И рот заклеил. Палец мой приложил к телефону. Разблокировал. И… — Дина крупно, судорогой вздрогнула.

Лев наклонился, заглянул ей в лицо. И обнаружил не замеченный сразу, наливающийся и сочащийся алым кровоподтёк на скуле. И уже запёкшуюся кровь в углу нижней губы.

Гаврилов снова успел его перехватить.

— Тихо-тихо, горячий кубанский парень, — Гавря крепко держал его поперек груди. — Отбить почки мы ему всегда успеем. Выдохни, Левко, очень тебя прошу. Выдохни.

— Не надо, Левушка, не марайся! — сзади его уже за руки цепляла Дина. — Ничего же не случилось страшного. Я знала, что он мне ничего не сделает. А вот когда он сказал, что ты едешь… Что он тебя дождется… Мне кажется, он меня бы не тронул. А вот тебя… тебя…

Разин на полу дернулся и замычал, явно имея что сказать, но его не стали слушать. Дина перешагнула через его ногу и подошла к Гаврилову. И вдруг ткнулась носом ему в грудь.

— Спасибо. Спасибо вам огромное. Вы… нам… — не договорила и обняла крепко. Поверх ее головы теперь уже Гаврилов ошалевшими глазами смотрел на Левку. И виновато разводил руки.

Дина отстранилась.

— Вас зовут как? — спросила, смущенно вытирая щеки.

— Гаврилов.

— Я про имя спрашиваю, — смахивая слезы, уточнила Дина.

Гаврик на несколько секунд нахмурил лоб. Растерянно посмотрел на Левку. А потом моргнул и широко улыбнулся.

— Леха! Леха я. Меня просто все по фамилии называют.

Дина приподнялась на мысочки и поцеловала его в щеку.

— Спасибо, Алёшенька. Мы у вас в огромном долгу.

После этих слов Дины обстановка в комнате как-то неуловимо поменялась. Словно они — все трое — наконец подвели какой-то итог произошедшему. Первый, предварительный. Но уже могли связно размышлять, оценивать и анализировать произошедшее.

Левка обнял снова прильнувшую к нему Дину и выразил это состояние вопросом.

— И что теперь делать? — и сам себе ответил: — Наверное, полицию надо вызвать? Это же… разбойное нападение, что ли?

Гаврилов задумчиво почесал в затылке.

— Полицию, говоришь? — в ответ ему Дина отрицательно замотала головой. И он с девушкой согласился. — Не думаю я, что стоит в это дело государеву контору пускать. Сами разбираться должны. А ежели чего, то в полицию всегда успеем пожаловаться. Знаешь, чего, ЛевАркадьич?

— Чего, Алексей Батькович?

Гаврилов ухмыльнулся.

— Николаевич я, если чего. Я вот что думаю. Ты же проснулся, как я вижу, взбодрился?

— Вроде того, — хмыкнул Левка. — Когда в тебя тычут пистолетом, кто хочешь взбодрится.

— Ну вот и ладно. Бери Дину Андреевну и езжайте домой — спать. Утро вечера мудренее.

— А этот? — Лев перевел взгляд на Разина.

— А этот пусть тут полежит, подумает о своем поведении. Я его покараулю. А завтра с утра приезжайте — будем думать чего да как. Утро вечера мудренее.

Утро вечера мудренее, это правда. Сейчас голова не соображала совсем, остались лишь базовые, глубинные инстинкты. А они соглашались с Гаврей и говорили, что надо спать, что это самое лучшее, что сейчас можно сделать. Лев посмотрел на Дину, она согласно кивнула.

— Ладно, тогда мы поехали.

— Давайте. Дина, я, если чего — в холодильнике пошарюсь — вдруг жрать приспичит?

— Конечно, Лешенька.

Гаврилов широко улыбнулся — видимо, такое обращение ему нравилось. И с этой широкой улыбкой он закрыл за ними дверь Дининой квартиры.

***

— Ну вот теперь я у тебя в гостях, — Дина, несмотря на весь трэш, произошедший в течение этой уже почти завершившийся ночи, с любопытством оглядывается. — У тебя очень симпатично.

— Жаль, что при таких обстоятельствах, — Лев убирает ее куртку в шкаф. — Надо что-то сделать с твоим лицом. Сейчас, принесу аптечку.

— Не бери в голову, на мне заживает все как на собаке! — кричит ему Дина, пока он в ванной достает из шкафчика аптечки.

— Помолчи и повернись к свету, — командует он. И Дина замирает, подняв к нему лицо. Даже глаза закрывает, пока он промокает аккуратно ссадину салфеткой с антисептиком, потом накладывает мазь, приклеивает пластырь.

— Теперь я красивая? — спрашивает, не открывая глаза.

— Взгляда не отвести.

Ее руки обвиваются вокруг его спины, она прижимается целой щекой к его груди.

— Самое страшное, — голос Дины звучит глухо, — было ждать. Сидеть, связанной с заклеенным ртом, беспомощной и смотреть на Игоря с пистолетом. Он… он был невменяемый, мне кажется. И мог… мог сделать что-то в самом деле страшное. А я… я ничего не могла сделать….

— Тш-ш-ш… — Левка погладил ее по голове. — Ничего страшного не случилось. Кроме твоего синяка. Но он заживет, я обещаю. Пойдем спать.

— Пойдем.

***

Уснули они, получается, уже под утро. Но проснулся Левка равно — еще десяти не было. Не спалось организму, когда столько нерешённых вопросов. А вот Дина спала глубоким сном, и Левка позволил себе посмотреть. Припухлость вокруг пластыря спала, кровь с губ смыта, и об ужасных событиях, кроме белого прямоугольника на скуле, ничего не напоминало. Дина спала тихо, безмятежно, как спят люди, у которых все в жизни хорошо. И это — его задача. Чтобы у нее в жизни все теперь было хорошо. Левка встал. Тихонько подобрал джинсы и пошел на кухню. Курить и пеленговать Гаврилова.

Звонить не стал, чтобы не разбудить Дину, написал.

Лев: Привет. Как обстановка?

Ответил Гаврилов сразу.

Гаврилов: Жопа.

Левка затушил недокуренную сигарету. Черт! Он опять ошибся. Не надо было уезжать!

Лев: Что случилось?

Гаврилов: У меня сигареты кончились. Курить хочу — п*здец. Когда приедешь? Захвати сиги, а?

Левка тихо себе под нос, но от души выругался. Эх, Леха, Леха…

Лев: Куплю. Как арестант?

Гаврилов: Спит вроде. Слушай, тут еще одна беда случилась.

Левка шумно выдохну через нос. И снова все не слава богу!

Лев: Еда тоже кончилась?

Гаврилов: Не, со жратвой у твоей хозяйки все в порядке. А вот гармошка твоя треснула. Я поиграть решил, а она свистит, пердит.

Левка прижался затылком к стене. Гаврилов сегодняшней ночью его спас. И в ответку теперь жег напалмом и глаголом.

Лев: Тебе с утра приспичило помузицировать?

Гаврилов: Да ночью еще душа запросила

Лев не выдержал и прыснул. Ну, Леха, ну, дает…

Лев: А ты умеешь?

Гаврилов: Чего там уметь-то? На гармошке любой дурак сможет, ну, не так, как ты, конечно. Привезешь сигарет?

Лев: Напиши, каких.

Погасил экран, отложил телефон. А вот дела отложить никак нельзя. Там, у Дины квартире, лежит связанный человек, который наломал дров в Дининой жизни. Да и самому Левке пытался биографию подпортить, а то и вовсе завершить. И что с ним делать, Лев не представлял. Утро пока надежд не оправдало. Но надо ехать туда и что-то решать, вариантов нет. И ехать одному, без Дины.

А ее куда? Вчера он оставил ее одну, кончилось это плохо. Брать с собой — нет, не надо.

Левка потер лоб, потянулся за сигаретами и телефоном.

Писать не стал, позвонил.

— Мам, привет. Ты дома?

— На работе, — отозвалась Лариса Константиновна бодрым голосом. — Слушай, Левушка, а что же ты не предупредил? Мы сегодня посмотрели в записи, это восхитите…

— Мам, спасибо, но давай потом, ладно?

— Давай, — растерянно согласилась мать.

— А Тура дома?

— Она поехала в аэропорт, встречать Степу.

Так. В игру вступают новые лица. Что ж все в один день-то, а?

— А команчи с кем?

— С Викешей, — голос Ларисы Константиновны становился все более и более растерянным. — Лёвушка, что-то случилось?

— Ничего страшного, просто много дел из-за завершения контракта Лолы. Целую. Позвоню. Обязательно! Обязательно позвоню попозже.

Лев щелкнул зажигалкой. В кухню зашла Дина.

— Привет, — произнесла тихо.

— Привет, — отозвался он. — Сейчас докурю и буду тебя кормить завтраком. А потом нам надо ехать.

— Да, нас же Леша ждет.

— Леша ждет меня. А ты поедешь в другое место.

— Куда?

Да как объяснить — куда. И если бы он был уверен, что поступает правильно…

— Знакомиться с мамой.

— А я с ней уже знакома, — вдруг улыбнулась Дина. — У тебя очень красивая мама.

— Ну вот, — Левка выдохнул вверх длинную струю дыма. — Считай, что она пригласила тебя на чай.

Дина смотрела на него долго и молча.

— Да к черту завтрак, — произнесла решительно. — Давай, ты докуришь и поцелуешь меня. И мы поедем на чай к твоей маме.

Лев затушил сигарету. Дина шагнула к нему.

— От меня табаком пахнет. Дай хоть зубы почистить…

— Потом.

Пока его целовали, Левка в очередной раз дал себе слово бросить курить.

Из дому они вышли через полчаса, наскоро сходив в души и действительно проигнорировав завтрак.

***

— Лев! — искренно обрадовался ему Викентий Мирославович. Распахнул шире дверь. — Заходите, заходите.

— Дина, знакомься, это Викентий…

Окончить Льву не дали. Из-за угла показались команчи. Замерли. А потом, издав боевой клич, кинулись к ним. Один вцепился Дине в одну ногу, другой — во вторую.

— Она моя!

— Нет, она моя!

— Я первый увидел!

— Нет, я!

Дина замерла и, кажется, не дышала. Такого она не ожидала. Даже Левка слегка опешил.

— Шурик, Юрик, а ну-ка перестаньте безобразничать и поздоровайтесь как положено, — безо всякой надежды произнес Викентий Мирославович.

— Я покажу ей свою саблю!

— Нет, я!

Команчи умчались.

Левка воспользовался наступившей — он знал, что недолгой — тишиной.

— Викентий Мирославович, мне надо срочно отъехать по делам. Дина побудет у вас пару часов, Хорошо?

Отчим кивнул — и надо ему отдать должное, кивнул почти невозмутимо.

— Буду рад компании. Дина, хотите чаю?

Из-за угла накатывал рев команчей.

— А это реально… попить с ними чаю? — шепотом и как-то опасливо спросила она.

— Да-да, — энергично закивал Рябушев. — Главное, чашки повыше ставить. Пойдёмте-ка на кухню.

Навстречу им выкатывались вооруженные до зубов команчи. И Левка под шумок исчез.

***

Видимо, минувшей ночью Лев исчерпал запас удачи. И сейчас Москва со всех сторон его лупила пробками, заторами, заграждениями. Проспект стоял наглухо, и Левка просто прижал машину к обочине и бросил. Метро. Ага, как же! Нужная ветка метро закрыта из-за ремонта станции, на дороге аварии, автобус сломался. Все, буквально все — как назло, словно не пускает его.

В общем, до Гаврилова он добрался только через два часа.

— Наконец-то! — Алексей выхватил у него из рук пачку, содрал целлофан и потянул Левку на балкон. — Айда курить и разговаривать.

Разин лежал на диване, лицом к спинке.

— Дрыхнет, — беспечно пожал плечами Гаврилов, с наслаждением закуривая. — Всю ночь, почитай, не спали.

— Почему? — Левка не донес сигарету до рта.

— Да веришь, нет — бессонница на меня напала, — Алексей щурился на табачный дым. — И этот лежит, глазами хлопает. Ну, я его на диван посадил, скотч отклеил.

— Зачем?

— Воды дал попить, человек все ж таки. А ты что же? — в упор посмотрел Гаврилов на Левку. — Боишься, что я с ним разговаривал? Думаешь, купит он меня? Думаешь, денег предлагал?

Лев не нашелся с ответом. Но Леха был прав. Такая версия напрашивалась, пусть думать так и было мерзко и непорядочно по отношению к Гавре. Но от Разина ожидать можно всего. А верить можно — только себе. И самым близким, своим. Гаврилов к числу своих не относился, несмотря на то, что спас сегодня ночью Лёвке жизнь. Но одно дело рефлексы и адреналин, а другое — когда ты уже способен рассуждать здраво, а тебе делают выгодное предложение.

— Правильно думал, — хмыкнул Гаврилов, не дождавшись ответа. — Он только рот открыл — так сразу про деньги давай.

— Много обещал?

— Много, — невозмутимо кивнул Гавря. — Я до стольки считать не умею.

— А ты?

— А зачем мне столько денег, до скольки я считать не умею? — Гаврилов затушил окурок в блюдце. — Я, Левко, людей больше денег уважаю. Деньги что — тьфу, бумага. А человек может из-под пуль вытащить.

Тут Леве стало стыдно. А Гаврилову — весело.

— Пошли, — толкнул его в плечо. — Думу думать и суд вершить.

— Погоди, — Лев остановил его. — Он тебе, кроме денег, еще о чем-нибудь говорил?

— Не, — качнул головой Алексей. — Да я ему сразу рот обратно и заклеил. Что это за собеседник такой, если только про деньги умеет? Поэтому он меня молча слушал.

— Слушал? — Левка снова полез за сигаретой.

— Ну, — Гавря облокотился о перила. — Говорю ж, бессонница на меня напала. Ну я ему два часа рассказывал. Винишка там у твоей хозяйки чуть пригубил — и давай рассказывать. Про армию, про службу по контракту, про Панкисское ущелье, про… да много про что. Чего? — повернул голову на удивленный Левкин взгляд.

— Чудной ты человек, Алексей Гаврилов. Чудной — и чудный, — Левка коротко обнял Алексея. — Пошли к делам нашим скорбным.

— Пошли, — легко согласился Гаврилов.

Но они не успели.

Позвонили в дверь.

— Тихо! — Гаврилов поднял руку. — Я сам.

Сам так сам. Но Лев пошел следом.

Алексей осторожно подошел к двери, заглянул в глазок. А потом слегка озадаченно посмотрел на Левку.

— Кажись, свои.

Открытая дверь явила человека, которого Лев меньше всего ожидал сейчас увидеть.

— Ну, не натворил тут без меня никаких глупостей? — через порог шагнул старший из братьев Кузьменко. А за ним… Дина!

Послушание в Дине Ингер явно не воспитывали! Или… или что-то уже случилось?

— Степан Кузьменко, — Степка протянул руку Гаврилову.

— Леха Гаврилов, — Гавря с удовольствием пожал протянутую руку. А потом оглядел Степана с восхищением. — Ну и здоров же ты, капитан.

— Есть такое дело, — Степка пожал плечами, обернулся, приобнял Дину. — Заходи Динулька, это ж твой дом. Дверь только закрой.

Динулька? Динулька?!

А Дина, закрыв дверь, лишь виновато клюнула Левку в щеку, ничего не объяснив.

— Ну, чего тут у нас? Дина мне только в общих чертах рассказала, — Степан прошел в комнату. Посмотрел на лежащее на диване тело. — Поднимите ему веки, что ли.

Гаврилов принялся сажать заворочавшегося Разина. Дина спряталась Левке за спину и прижалась.

— А чем это у вас так воняет? — наморщил Степка свой великолепный греческий нос. — Чувствуете?

— Так обоссался он с испугу, — пропыхтел Гаврик. — А я ему памперсы менять не подряжался.

Разин сидел на диване и смотрел на них мутным взглядом покрасневших глаз. Лицо его было помятым, а щеки покрывал сизая щетина, придававшая ему какой-то совсем неузнаваемый вид. На брюках действительно темнело пятно.

Степка прошел, открыл балкон. А потом устроился верхом на стуле напротив Разина. Алексей сдернул со рта Разина скотч.

Разин закашлялся, попросил воды. За водой пошла Дина. А трое мужчин смотрели на одного.

Разин жадно выпил весь стакан, который поднес ему Гаврилов. И заговорил. Обращаясь к Степану.

— Я обращаюсь к вам. Потому что вы, судя по всему, единственный адекватный и умный человек в этой компании. Я знаю, кто вы. С вами можно иметь дело. И договориться.

— Давайте, — ухмыльнулся Степка. — Договаривайтесь.

— Ваш брат с подачи этого… — дернул головой в сторону Гаврилова. — Дал втянуть себя в очень нехорошую историю. Разбойное нападение, незаконное лишение свободы, нанесение телесных повреждений….

— … средней степени тяжести, — сладко улыбнувшись, окончил Степка. — Как же это знакомо.

— Ах ты падла! — взорвался Гаврилов. — А я с тобой как с человеком говорил! Вон, на кухне пистолет с твоими пальчиками!

— Прошу вас, развяжите руки, мне очень некомфортно, — Разин демонстративно обращался только к Степану. — И поговорим, как два взрослых умных человека. Ваши… товарищи просто не понимают, на кого они подняли руку и чем это им грозит.

— Руки, говоришь… — задумчиво проговорил Степка. — Руки — это понятно. Значит, вы знаете, кто я? Плохо знаете. За мной стоит федерация. Юристы-международники, которые ворочают такими контактами, какие вам и не снились. — Протянул руку и продемонстрировал Разину под нос огромный кулак. — Вот эту руку мне президент жал. Нашей страны президент. Два раз жал. А ты меня тут на испуг вздумал взять.

— Вы не понимаете…

— Это ты не понимаешь, Игорь, — вдруг из-за Лёвкиной спины вышла Дина. — Сейчас я расскажу тебе, как мы поступим. В руки правосудия тебя отдавать нельзя — откупишься, вывернешься. А мне ты не нужен, понимаешь? В «Ингер продакшн» не нужен, в Москве не нужен, в одной стране со мной не нужен, понимаешь? Я бы тебя и с этой планеты выкинула, но, боюсь, не договорюсь с Илоном Маском. Поэтому поступим мы так…

Дина завладела вниманием всех четырех мужчин. А Левка на всякий встал к ней поближе. Просто — на всякий.

— Сейчас ты сделаешь крайне приличное лицо и на камеру расскажешь все.

— Все? — саркастически переспросил Игорь.

— Все, — твердо проговорила Дина. — Все, начиная со смерти моих родителей. Как ты совратил меня в пятнадцать, как прибрал к рукам «Ингер продакшн», как угрожал Льву, как…

Против молниеносной реакции одного из лучших либеро современного мирового волейбола не смог ничего сделать даже десантник.

— Степка, твою налево! — Левка принялся оттаскивать брата. Когда на ноги успел вскочить, когда замахнуться… Разин от удара завалился на диван.

— За такое надо непременно хотя бы раз дать в морду. А то она у него больно наглая и не битая, — Степка как ни в чем не бывало, обернулся, по-хозяйски обнял Дину и чмокнул ее в макушку. — Не боись, малая, сейчас он нам все скажет. А не то я ему его обоссанные в штаны в глотку затолкаю.

— Вот же горячие кубанские парни, — то ли с осуждением, то ли с восхищением пробормотал за их спинами Гаврилов.

— Степа, не надо больше, — Дина аккуратно гладила старшего Кузьменко по могучему предплечью. — Нам же еще видео записывать.

— Ничего, — фыркнул Степан, и снова погладил Дину по голове. — Отфотошопить сейчас все можно.

Левка понял, что не успевает за стремительным ходом событий. Но Дину на всякий прижал к себе. А она продолжила говорить, взяв его руку и переплетя пальцы.

— Чтобы ты понимал весь расклад, Игорь… Ты сейчас сделаешь признание на камеру. А потом мы тебя отпустим. Ты собираешь вещи и улетаешь. В Америку. К дочери. И остаёшься там. До конца жизни.

Игорь оттер о плечо разбитую губу.

— Не много ли ты берешь на себя, Дина, чтобы указывать, где мне жить?

— В самый раз, — ровно ответила она. — Не сделаешь, что говорю — пойду с этой записью на Первый канал. В ток-шоу. Личный номер продюсера шоу и ведущего у меня уже есть. И станешь ты, Игорь, нашим русским Харви Вайнштайном. После этого ни жить, ни делать бизнес здесь ты уже не сможешь — не дадут.

Игорь смотрел теперь на Дину, только на Дину. Смотрел долго, а потом кивнул.

***

Степан и Лев стояли на балконе и смотрели, как Разин идет к машине. Открывает ее, садится. Заводит и уезжает.

Левку не оставляло сосущее и одновременно грызущее чувство где-то в районе желудка, когда он провожал взглядом отъезжающий автомобиль. Отпустили. Отпустили человека, который причинил так много зла. Который еще может причинить зло. И вся их защита — запись. Нечто нематериальное, эфемерное, толком как бы даже не существующее.

— Все правильно сделали, — словно прочел его мысли Степан. — Я видел, как жизнь или обстоятельства ломают людей. Этот — сломан. Не будет он дергаться. Ну а попробует — доломаем. Я ведь не шутил, Левка.

— Я так и понял, — Лев обернулся к балконной двери. За ней промелькнул силуэт Дины. Она выпроводила их на балкон. Сказав, что нужно помыть пол. Да, срочно. Необходимо просто. И сейчас Дина деловито возила шваброй по полу. А в спальне, на их кровати, басовито похрапывал Гаврилов.

Такой вот натюрморт. И Разин уехал.

Ладно, раз Степка говорит, Разин что не будет дергаться — значит, так и будем считать.

— Ты как тут оказался? — задал Лев уже не очень-то актуальный вопрос. Просто чтобы сменить тему.

— Да обыкновенно, — пожал брат своими широченными плечами. — Домой приехали. А там Викентий и Диной по верхушкам шкафов уже практически сидят. Ну я взял огонь на себя, подарки ж привез, Шурка с Юркой на мне повисли. Моя с твоей пять минут от силы пошушукались — и Тучка меня за грудки взяла: «Степа, тебе нужно срочно туда ехать!» Ну надо — так надо, срочно — так срочно Я помчал. А Динулька твоя в меня мертвой хваткой вцепилась. Так и приехали.

Степка замолчал. Молчал и Лев. А потом брат вздохнул.

— В пятнадцать лет… Эх, мало я ему вмазал. Хотя тут кулаком не исправишь… — еще раз вздохнул и добавил: — Хорошая девчулька, крепкая, с характером.

С этим Лев не мог не согласиться. Хотя он бы предпочёл, чтобы об этом никто не узнал. Нет, не стыдился. За Дину переживал очень. Но она говорила о прошлом спокойно, уверенно, без стыда в голосе. Значит, прожила это, отпустила. Имеет полное право распоряжаться своими тайнами как ей заблагорассудится. Так же, как и Ту, от которой сам Лев однажды на закате на берегу моря под бутылку вина выслушал исповедь. После чего Левка окончательно понял, что у него есть сестра. А Степан, может быть, тоже предпочёл бы, чтоб никто не знал.

— Ладно, — Степан с силой хлопнул по перилам. — С легкой задачей мы справились. Осталась вторая задачка, посложнее.

— Это какая? — не сообразил Лев.

— Смотрины у Василисы! — расхохотался Степан.

— Степа, я все слышу! — раздалось из комнаты.

— Не боись, Динулик-котенок, не бросим, прикроем!

Она моя!

Нет, моя!

В чем-то братья, даже если вырастают — не меняются. И на этой успокоительной мысли Лев понял, что водоворот событий, наконец, начал замедляться. И в стремительно крутящемся мире стали вновь проявляться знакомые черты.

— Можно заходить, — раздался звонкий голос Дины. — Только осторожно — влажно.

***

Хлопотать Дина продолжила и у него дома. Они оставили Гаврилова спать — ибо добудиться его не были никакой возможности, вернулись к брошенной машине — и очень обрадовались, что ее по счастью не увез эвакуатор. Пробки были уже не такими страшными, и вот они дома.

Дина взялась готовить ужин, была разговорчива, деятельна, но Левку не оставляло ощущение неестественности такого ее поведения. Впрочем, это могло быть реакцией на стресс. И он послушно отвечал, резал морковку, потом резал ее не так, а как правильно, потом мыл и обрывал у петрушки листочки.

Ужин получился отменно вкусный. А после него Левке устроили культурную программу. А именно — положили стопку листов перед ним, сидящим на диване в гостиной.

— Почитай, пожалуйста.

Да, с чтением у него в последнее время как-то совсем не складывалось. Не до него было. Ну что же, почитаем, пока варится кофе.

Левка встряхнул листы, разгладил их и начал читать.

***

— Тебе не понравилось?

— Написано замечательно.

— Ты обиделся на меня?

— Нет, ну что ты.

— Тогда что? Что ты чувствуешь?

— Я… ох*ел.

После паузы Дина нервно рассмеялась. И тут же замолчала. Потом села поближе. Еще ближе. И, наконец, прижалась и положила голову на плечо.

— Ты, правда, не сердишься?

Левка вздохнул и обнял Дину. Коснулся губами виска. И промолчал. Не со зла. Просто пока не знал, что сказать. То, что он ответил Дине до этого — грубо, но точно отражало его состояние. Не каждый день ты читаешь о себе… книгу. Ну, положим, это не книга, это сценарий. Однако, Дина Андреевна… Как сегодня Степка сказал — сильная девочка, с характером? Еще с каким. Сказала, что напишет — и написала!

— Левушка, — просительно засопела Дина ему в плечо. — Ты правда-правда не сердишься? Или немножко все-таки да?

— Нет, не сержусь, все хорошо.

Они еще помолчали, каждый думая о своем.

— Я там переделаю, ты не переживай, — вдруг заговорила Дина совсем другим, деловым тоном. — Имена поменяю, финал допишу. Все будет в лучшем виде, не волнуйся.

— Я не волнуюсь. Почему я должен волноваться?

— Ну ты же будешь играть в этом фильме главную роль. Даже две. Себя и Лолы.

Левка настолько опешил, что даже не выдал никакой экспрессивной реакции — просто сидел и смотрел.

— Шутишь?

— Нет, — покачала она головой. С абсолютно серьёзным видом! — У меня даже и режиссер есть, который готов это снимать.

— Тарантино? — непонятно с чего хмыкнул Лев.

— Нет, Харитонов.

Фамилия Левке не сказала ничего. А потом он наморщил лоб. Что-то такое помнится…

— ТОТ САМЫЙ Харитонов?!

— Ага, — безмятежно отозвалась Дина. — Он у нас ректор, очень воодушевился сценарием, готов взять его в работу.

Нет, это все не может быть правдой и всерьез. Но все же Лев продолжал выдвигать контраргументы, как будто это все — правда.

— У меня же нет актерского образования.

— Оно тебе не нужно, — твердо проговорила Дина. — А если что — возьмешь пару уроков.

Так. Про остановку круговорота событий он решил явно преждевременно.

Левка пружинисто встал с дивана.

— Я пойду покурю.

— Иди, покури, подумай.

Хрен он так когда-нибудь курить бросить. А сейчас ничем ему сигареты не помогли. Он просто выдыхал дым и говорил себе — этого не может быть, какой из меня актер, Дина просто выдает желаемое за действительное. Но когда он вернулся в комнату, Дина его огорошила.

— Харитонов готов нас завтра принять. Он хочет на тебя посмотреть.

— Дина, это невозможно!

— Идиот, ты собрался отказаться от фильма про меня?!

— А я думал, ты умерла.

— А я призрак. Бу!

— Очень смешно.

— Вообще не смешно. Если ты откажешься от роли — я буду приходить и садиться на спинку кровати, когда ты будешь заниматься любовью со своей девочкой. И петь!

— Это аргумент.

— То-то же! Боги-боги, как я буду хороша на большом экране!

— Не отказывайся, прошу! — Дина любимым жестом обхватила его лицо ладонями. — Пожалуйста. Ну хотя бы до завтра подумай.

Лев вздохнул и в очередной раз сдался.

— Хорошо.

Дина порывисто бросилась ему на шею, расцеловала. Побежала на кухню ставить новый кофе.

И под свежий кофе огорошила еще раз. Контрольно.

— Лёвушка, у меня к тебе будет еще одно предложение.

— Ну, после уже сделанного, думаю, теперь ты должна мне предложить пост директора «Ингер Продакшн», — не удержался и съязвил Левка.

— Так ты согласен?! — всплеснула руками Дина. — Как здорово!

И снова кинулась ему на шею.

И вот ту Лев Кузьменко оху*л окончательно.

Но насладиться этим состоянием ему не дали — подал голос телефон. Не Гаврилов, не Стёпка, не мать.

Ян.

Соскучился, Кулик ненаглядный.

Дина снова умчалась на кухню, а Лев принял звонок.

Потом, уже когда они ехали вечерними улицами в «Каракатицу», Левка смотрел на часы на приборной панели и все никак не мог понять. Вот почти ровно сутки назад он вышел на сцену на прощальный концерт. Как могло в двадцать четыре часа вместиться всё это — нападение на Дину, нападение на него самого, вся эти ситуация с Разиным и ее разрешение, сценарий, его собственное обещание подумать над тем, чтобы сняться в кино! И вишенкой в торте — абсолютно серьёзно сделанное Диной предложение ему, Льву Кузьменко, встать во главе «Ингер Продакшн». Лев скосил взгляд на Дину. Она сидела, прикрыв глаза, и тихонько мурлыкала под нос. А у него в голове звучали ее слова.

— Левушка, ты в этом понимаешь лучше чем я.

— А я-то откуда понимаю?!

— Ты старше. У тебя жизненный опыт. Конкурс. Прослушивания. Опыт работы с Лолой. И потом, ты просто очень умный.

— По-моему, этого явно недостаточно, чтобы встать у руля продюсерского центра.

— А по-моему, в самый раз. Ты же меня не бросишь с этим один на один?

Что стало итогом? Он вздохнул и в очередной раз сдался. Он действительно не мог оставить Дину с этим один на один. В конце концов, когда-то он пообещал ей что-нибудь придумать. Вот, Лев Аркадьевич, придумывай.

— Сегодня в «Каракатице» есть какая-то шоу-программа? — спросила Дина, не открывая глаз.

— Без понятия.

Дина вздохнула, тронула пальцами его руку на рычаге коробки. И так, в молчании, они доехали до клуба.

***

Лев устроил Дину в пока пустующей гримерке Лолы, наказал напарнику Федора подать туда чаю, а напарнику Гаврилова — не спускать с гримерки глаз. И пошел в кабинет Яна.

— Ну, здравствуй, звезда ты наша сверхновая, — поднялся Кулик ему навстречу. Вид он имел страшно довольный.

— Я больше не звезда, — Лев пожал Яну руку и сел на стул у стола Яна. А тот остался стоять, пристально глядя на Льва.

— Так ты не в курсе, что ли?

— Не в курсе чего? — осторожно спросил Лев. Он спиной уже чувствовал, что маховик, который, как ему казалось, останавливается, на самом деле лишь отошел на самую дальнюю позицию. И сейчас — снова набирает скорость. И жахнет.

Ян усмехнулся. И молча протянул Левке свой телефон. И сел на свое место, оттуда наблюдая за реакцией своей бывшей звезды. Теперь эта была уже звезда… всеобщего пользования.

Левкина реакция была все той же. Неприлично матершинной. Сказать больше было уже просто нечего. Он еще немного полистал ленту, а потом положил телефон на стол и резко пихнул его в сторону Кулика.

— Ну… это утихнет наверное…. — произнес неуверенно.

— ЭТО уже не утихнет, — Ян взял со стола несколько листов. — Мне с утра обрывают телефон. Ты же у нас тайна за семью печатями, на звонки и сообщения не отвечаешь… — это правда, Левка игнорировал в последние сутки все, кроме того, что касалось Дины. — Ну вот, — удовлетворённо кивнул Ян. — А я тут записал самое интересное. Во-первых, желающих заполучить тебя на мероприятия — просто тьма. Причем, в основном хотят, чтобы ты вел часть программы как Лола, а часть — как Лев. Предлагают… — Ян взял паузу, — двойной прайс.

Лев отрицательно покачал головой. Кулик не удивился.

— Я так и думал. Деньгами тебя уже не заманить. Тогда слушай сюда. Мне звонили из «Джи». Они хотят… — еще одна мелодраматическая пауза, — чтобы ты стал ведущим ток-шоу на их канале.

Лев нахмурился.

— Что за «Джи»?

— Телеканал. Не Первый, конечно, но крепко стоят на ногах, у них регулярно растущий рейтинг. Да дело даже не в этом, — Ян потряс листками. — Это телевидение, Лев Аркадьевич. Это же совсем другой уровень. Другая аудитория. И другие деньги — хотя они тебя и не интересуют. Если хочешь мой совет — от таких предложений не отказываются.

Они сидели, смотрели друг на друга и молчали.

Предложение. От которого не отказываются. Он за сегодня получил столько этих предложений… И от каких-то придется отказаться.

— А у меня есть к тебе встречное предложение, Ян, — произнес Лев спокойно.

— Пойти на хрен со своими предложениями? — недобро улыбнулся Кулик. — Нехорошо, Лев Аркадьевич, неосмотрительно.

— Нехорошо говоришь, Ян, неосмотрительно. Я предлагаю тебе должность второго лица «Ингер Продакшн».

Была забавно наблюдать за сменой эмоций на лице Кулика. Изумление, недоверие, а потом…

— Стать заместителем Дины Андреевны? — тихо спросил Ян.

— Нет. Моим заместителем.

Волна эмоций еще раз пронеслась по лицу Яна. А потом он медленно разорвал надвое листы, что держал в руках.

— Располагай мной, Лев Аркадьевич.

Круговорот событий, маятник непредсказуемости словно развернул стол. И теперь на начальственном, директорском месте оказался Лев. С людьми, которые способны так мгновенно менять свое отношение к тебе, как Ян, надо быть осторожнее. Так Лев подумал. А сказал, доставая из кармана рубашки сигареты, другое:

— Ну тогда рассказывай все, что ты знаешь про «Ингер Продакшн».

***

За стеной послышался шорох и Лев поднял голову от бумаг. Дина встала. У них словно поменялись роли, когда они перебрались в его квартиру. Теперь он не мог себе позволить спать до полудня и вставал первым, готовил завтрак. А Дина просыпалась позже. Да и не поспишь толком, столько всего надо прочитать, просмотреть, разобраться, понять.

В проеме кухни появилась заспанная Дина.

— Ты сегодня вообще спал?

— Конечно.

Про то, что четыре часа, Лев добавлять не стал. Добавил другое.

— У тебя есть час на сборы и завтрак.

— А потом?

— А потом у нас самолёт.

— Куда летим? — кажется, Дина не слишком удивилась.

— В Ейск. Меня вызывают на ковер. А то непорядок — все тебя видели, а Василиса — нет.

Дина улыбнулась, подошла, чмокнула его в макушку и вприпрыжку отправилась в ванную.

Телефон пиликнул, и Лев потянулся к аппарату.

Харитонов: Бондаренко ждет в понедельник в двенадцать.

Левке осталось только дежурно вздохнуть. Он втайне надеялся, что Харитонов забракует его кандидатуру. И первые слова маститого режиссера даже дали этой надежде один раз взмахнуть крыльями.

— Даже не буду смотреть.

— Вилен Мартинович, но вы же обещали посмотреть!

- Дина, я уже посмотрел. Да пол-Москвы посмотрело на Льва Кузьменко и его Лолу. Меня все более чем устраивает в этой кандидатуре.

А теперь Левку в понедельник ждет урок актерского мастерства. Он еще раз посмотрел на документы из «Ингер Продакшн» на своем кухонном столе. И решительно сгреб их в кучу. Все. К черту все, пусть ждет до понедельника. Ян их прикроет на пару дней, в делах продюсерского центра Кулик пока понимает явно гораздо больше Льва. А у самого Левки на повестке дня — еще одна задача повышенной сложности, если верить Степки.

***

То, что это не просто задача повышенной сложности, а сверхзадача, Лев понял в самолете.

Лайнер набрал заданную высоту и, наконец, загорелось табло.

— Левушка, а ты в каком качестве мен будешь бабушке представлять? — Дина щелкнула ремнем и вытянула ноги.

— В каком смысле — в каком? — не понял Лев.

— Ну вот, ты скажешь — знакомься, бабуля, это Дина, она…

Лев понял.

— Моя девушка, — закончил за Дину фразу.

— Девушка? — удивленно переспросила Дина.

— А что, нет?

Дина смотрела на него молча. Брови ее сошлись на переносице.

— Меня сейчас посетила страшная догадка… — проговорила она медленно. — Ты что, не собираешься делать мне предложение?

- Какое? — он снова не понял.

— Руки и сердца, какое же еще! — раздражённо фыркнула Дина. — Ты не собираешься звать меня замуж, Левушка?

Приплыли. Ранее он считал, что жизнь его крутится, как колесо хомяка или белки. Так вот, по сравнению с тем, что происходит сейчас, тогда колесо — стояло недвижно. «Ингер Продакшн», Кулик, Харитонов. А у самого Льва голова пухнет от цифр, формулировок договоров, дат съёмочного плана. А теперь — он еще и предложение делать должен!

Хотя, на самом деле, дело было, конечно, совершенно не в этом. Чтобы делать женщине предложение, нужно ей что-то предложить. Не только себя, красивого, а что-то… существенное. А он сейчас кто? Несколько дней назад еще безработный. Должность в «Ингер Продакшн», роль у Харитонова — все благодаря Дине. А он сам? Сам он что может ей дать? Но как это сказать? В каких словах? И гордость просто орет внутри.

— Дина, послушай… — он неловко взял ее за руку. — Не думаю, что сейчас подходящее время, у нас же так сейчас все загружено, что не вздохнуть — и фирма, и фильм, и…

— Я поняла, — ледяным тоном проговорила Дина. И руку отняла. — Посплю, ладно?

Прекрасно. Они поссорились. И повод в этот раз далеко не такой дурацкий и нелепый, как в прошлый раз.

Глава 16. Не наговаривай, не надо, визуальный обман, а если очень приглядеться, он отличный пацан.

По случаю их приезда Василиса надела шелковое платье в разноцветный разномастный горох и шёлковой же платок, повязанный особым, нарядным образом. Но то ли от шелковых платьев Василиса отвыкла, то ли еще что было причиной, но Левка чувствовал напряженность в бабушке. И стол накрыт парадно, и все, как Василиса хотела, а она вся словно комком спеклась. Лев помнил, как Василиса приняла Туру. Мгновенно и без размышлений приняла — в семью и в сердце. К Дине же Василиса присматривалась. Чувствовала, что не ровня она внуку по социальному статусу, — тоскливо подумалось Леве. А может быть, и ссору их замолчанную чувствовала. И вкуснейший пирог с абрикосами не лез в горло.

— Ну так что же ты, Дина, — Василиса по-школьному сложила руки на стол. — Что ты про Левку-то думаешь?

Лев едва не поперхнулся пирогом. Вот на такие вопросы мы не договаривались!

— Я люблю его, — просто ответила Дина. — Очень я люблю вашего внука, Василиса Карповна.

И лицо Василисы вдруг разом обмякло, исчезла сковывающая его каменность. И она улыбнулась.

— А он жениться на мне не хочет, — без паузы добавила Дина.

Лицо Василисы снова закаменело.

— Это как?

Левка судорожно искал под столом ногу Дины, наступил. Надавил сильнее. Без толку!

— Я его очень люблю, — повторила Дна все так же прямо, глядя в глаза Василисе. — Больше жизни люблю. Замуж за него хочу. И фамилию его. А он… он… — тут Дина вполне натурально вздохнула.

Василиса перевела тяжелый немигающий взгляд на Левку.

— Любишь дивчину, раз привез? — звучало это скорее утверждением, чем вопросом. Что ему оставалось? Кивнул. В голове судорожно подбирая слова, аргументы, объяснения. Ну, Дина, ну, Андреевна! Не знает ведь, во что ввязалась!

Василиса вставала из-за стола неумолимо, как айсберг перед Титаником. И Лев мгновенно понял, что шансов у него нет. Вообще. Никаких. И слова уже можно не подбирать.

— Телефон-ка мне подай, Лев, — отчеканила Василиса. Поправила очки на носу, вглядываясь в экран. А потом поднесла аппарат к уху. — Мариша? Ага, теть Вася. Дело у меня к тебе. Практически государственной важности.

***

После обеда поднялся ветер, и он трепал волосы Дины, время от времени забрасывая их на лицо, и пытался расстегнуть пару лишних пуговиц у Левки на рубашке.

На полдороге он не выдержал и остановился.

— Ну, ты довольна? — голос звучал резко.

— Очень, — безмятежно ответила Дина, заправляя прядь за ухо.

— Дина… — раздражение и какое-то непонятное отчаяние не отпускали Левку. — Ты хоть понимаешь, что ты творишь? Подумай сама: кто ты — а кто я? — гордость взывала, но Левка уже не обращал на нее внимания.

Выражение довольства схлынуло с лица Дины. И тоже вдруг окаменело, как у Василисы.

— Понимаю, — тихо проговорила она. — Ты умный, порядочный, у тебя семья прекрасная. А я — кто? Сирота с неблагополучной… биографией и психологическими проблемами. Если это так важно для тебя… а я думала, что… давай, я тогда все объясню твоей бабушке и… — Дина прикусила нижнюю губу и отвернулась.

Да не то же он имел в виду, совсем не то. Гордость заткнись!

— Дина… — волосы снова поднял ветер, и лицо Дины совсем скрылось. — Я не про то. У тебя известные родители, у тебя продюсерский центр, у тебя… деньги. Ты…. Ты из элиты. А я кто? Простой парень из курортного городка, провинциал, без образования. Разве такой муж тебе нужен, Дина?

Она обернулась. Быстро, яростно. И так же быстро смахнула со щек слезы.

— Думаешь, недостоин меня, так?

Лев сжал челюсть. И нехотя и коротко кивнул.

— А что же, Левушка, — Дина подошла вдруг совсем близко, взяла его за полочку рубашки, — если появиться более достойный — отдашь меня ему? — Дина с удовлетворением смотрела, как потемнели любимые глаза. И с наслаждением почувствовала, как любимые руки прижали крепко. Как любимый голос хрипло выдохнул на ухо:

— Нет. Никому не отдам.

И она зашептала ему между шеей и ухом.

— Так к чему ж эти глупые причины, Левушка? Когда люди любят друг друга — у них все общее — радость, горе, все дела, все, понимаешь, все? Все пополам, понимаешь? — вдруг подняла к нему лицо и спросила, глядя прямо в глаза: — Разве я не жена уже тебе?

И все вдруг стало ясно и понятно. И просто и легко.

— Жена, — кивнул, глядя в любимые глаза. Оттер тыльной стороной ладони остатки слез с ее лица. — Прости, я… свалял дурака.

— И кто только тебя допустил до управления продюсерским центром? — Дина снова уткнулась носом в его шею. Посопела туда, потерлась, убирая остатки влаги. А потом отстранилась и решительно взяла его за руку. — Ну, пойдём скорее, а то не успеем!

— Дина, — он, смеясь, едва поспевает за ней. — Я же, правда, никуда не денусь.

— Ты не понимаешь! — смеется она. — Я очень, просто ОЧЕНЬ хочу за тебя замуж. Пойдем быстрее, пока ЗАГС не закрылся!

***

— От все ж таки ты, Левка, торопыга похлеще Степки! — Василиса довольно нарезает оставшуюся половину абрикосового пирога. — Прилетел на выходные — и уже ожениться успел! Даже Аркашку со сборов не дождались.

— Я тут не при чем, — Лев накладывает себе и Дине сразу по два куска. Имеют полное право! Заслужили. — Это все ваша инициатива! Мое дело сказать «да» и роспись поставить.

— Послушный какой внучок, — рассмеялась Василиса. — Надо Маришке коробку конфет снести. Да варенья сливового.

— Давай, отнеси, — согласился Лев. Дина сидела тихо и медленно отламывала от пирога куски. Кажется, до нее только-только стал доходить весь масштаб произошедшего.

А бабушка и внук медленно смерили друг друга взглядами.

— Ну а что? — неторопливо проговорила Василиса. — Имеешь полное право.

— Полнейшее, — с непонятным для Дины удовлетворением и даже весельем согласился Лев.

— Ну так я пойду, тогда, — Василиса степенно встала. — Часа два меня не будет. Но ты, Левка, вот что уразумей.

— Чего? — Лев принялся с аппетитом доедать второй кусок пирога.

— На Степку никакой надежды нет. Так что уж ты постарайся, а?

Дина, наконец, оторвала взгляд от пирога. Она явно не понимала, о чем разговор.

— Я буду очень стараться, — старательно пряча улыбку, ответил Лев, закрывая за Василисой дверь.

— Левушка… а что… а куда… — Дина выглядела растерянной.

Лев упер руки в бедра.

— Что-что… Супружеский долг, дорогая жена! Извольте исполнить.

***

Комната выглядит точно так же, как в те времена, когда Левка жил здесь. И даже наушники его надеты на угол монитора. И клетчатый плед на узкой кровати тот же. И портрет Ричи Блэкмора со стены никто не снял.

Дина с любопытством оглядывается. Взгляд ее останавливается на постере.

— О, это ж этот!

Лев приваливается к стене плечом. Когда он сам произносил эту фразу, все вокруг было ложью, кроме его чувств к этой девушке. Которая теперь… его жена. Неужели это было какую-то пару месяцев назад?

— Скажи мне, Лёвушка, — Дина проходит к окну, опирается на подоконник. — Как много девушек здесь было до меня?

Он смеется, запрокинув голову.

— Ты шутишь? Ты же видела Василису! Девочки, которые приходили в этот дом, выше первого этажа и кухни с чаем и пирогами, никогда не поднимались.

— Бедный, бедный, — зацокала языком Дина. — Никакой личной жизни.

— В этом доме — никакой, — согласился Лев. — Вся личная жизнь — по подсобкам, туалетам, отелям и пляжам.

— По пляжам? — отчего-то Дина зацепилась за последнюю фразу.

— Угу, — безмятежно согласился Лев. — Такая это дрянь, скажу я тебе. Песок оказывается ВЕЗДЕ. А если он вдруг оказывается в презервативе…

Дина с шумом выдохнула, а Левка снова рассмеялся. Прекрасно просто. Ему досталась ревнивая жена.

Он оторвался от стены и подошел к Дине. Обнял.

— Ну все, хватит о всяких глупостях говорить. Зато ты будешь первая девушка, кто ляжет на эту кровать.

— И единственная.

— И единственная, — согласился он.

И они наконец-то поцеловались. Как долго они, оказывается, не целовались. Вот так, по-настоящему. Совсем по-настоящему, когда между ними не стоит ничего, никакой лжи, недоговорённости, нерешаемых проблем, теней прошлого. Этот поцелуй стал первым словом на чистом листе их совместной жизни. А сколько еще им простоит на нем написать. И чего. Они не знали, и это было прекрасно.

— Левушка… — Дина прижимается к нему плотно. — Я хочу тебя кое о чем попросить.

В последние несколько суток все просьбы и предложения Дины выбивали почву у него из-под ног. Поэтому кивнул Лев с некоторой опаской. А она смотрела ему в глаза и тихонько гладила затылок.

— Я знаю… что до этого мы всегда занимались любовью так, чтобы… было удобно мне. Ты вел меня, ты меня лечил, ты меня поднимал. Я знаю это, — палец сместился с затылка, очертил его скулу и линию челюсти. — Ты вытащил меня из той ямы, где я оказалась.

— Дина…

— Тш-ш-ш, — теперь ее палец прижался к его губам. — Я знаю, что все время ты делал так, как нужно мне. Ты не думал о себе, ты думал только обо мне. Ты… — она снова обхватила его лицо ладонями, а Лев вдруг понял, что никто и никогда не смотрел на него так. С обожанием, восторгом и любовью. И он перевернет и опрокинет землю, чтобы Дина и дальше так же смотрела на него. — Таких, как ты, больше нет, — Дина на секунду прижалась губам к его губам. И туда же проговорила. — Теперь я хочу, чтобы ты подумал о себе. Давай сделаем это так, как хочется тебе. Как бы ты занимался любовью со мной, если бы тебе не надо было думать обо мне.

— Я не могу не думать о тебе, любовь моя, — у него начала кружиться голова. От счастья. От того, что он, наконец, понял, ЧТО случилось в его жизни.

— А ты попробуй, — прошептала она. — Я уже не та девочка с кучей комплексов, которую надо вести за руку. Я — твоя жена. И с тобой я ничего не боюсь.

Ее хриплый шепот, прижимающееся тело и то, что она сказала — и НЕ сказала, но он понял — сделали своё дело.

Что-то горячее, тёмное и сладкое, как волна патоки, поднялось снизу живота. И затопило его по горло.

— Тогда — на колени.

Дина не промедлила ни секунды. И вот — она уже на коленях перед ним, тонкие пальцы ловко справляются с замком на джинсах.

Дальше — провал. Еще успела мелькнуть мысль, что до такого он даже в самых смелых мечтах не доходил. А потом ее губы коснулись его, и патока затопила уже с головой.

Вынырнул, когда дышать без нее стало невыносимо.

— На кровать, на четвереньки.

И снова ни секунды промедления. Полетела в стороны одежда. Прогиб в спине идеален. И до этого он тоже не доходил в своих самых смелых фантазиях. Теперь — реальность. Его рука скользнула между девичьих бедер, убеждаясь. Да, готова. Резкий рывок на себя, толчок, мужские бедра ударилась о женские ягодицы.

Кааайф.

Когда реально можно отключить голову и отдаться тягучей патоке глубинных инстинктов. И просто двигаться, как тебе хочется — медленно, быстро, размашисто, часто. И трогать, как хочется — нежно, грубо, сильно сжимать и едва касаться. И трогать ВЕЗДЕ.

Но в какой-то момент и этого стало мало.

Вышел, опрокинул на спину. Лицо. Глаза.

Жаркий румянец по нежным щекам. Вспухшие искусанные губы. И затуманенный взгляд из-под тяжелых длинных ресниц.

Дина медленно и широко развела ноги. Последние ошметки старых страхов сгорели в откровенном и бесстыдном жесте ее пальцев, которым она дополнила приглашение. И чистые и нагие они оба рухнули в жаркое паточное бесстыдное марево ничем не замутнённой обоюдной страсти.

***

— Счастье — это когда есть на кого закинуть две ноги, — шепчет Дина, прижимая икры к его пояснице. Кровать узкая и лежать на ней рядом — неудобно. Поэтому он по-прежнему лежит на ней, лишь слегка приподнявшись на локте.

— Балда, — он легко целует ее в нос. — Как тебе только доверили управлять продюсерским центром? Счастье — это когда есть кого любить.

Она смеется и возвращает ему его поцелуй в нос.

— Я же говорила тебе, что ты очень умный, мой муж.

Эпилог. Хорошо! Всё будет хорошо! Всё будет хорошо, я это знаю, знаю!

Лев: Слушай, я разбирал коробки и нашел платье в блестках! И понял, что хочу тебя трахнуть в платье Лолы…

Дина: Ничего себе у тебя фантазии. А ты влезешь в это платье? Ну и не забудь побрить… Лолу.

Лев: Эй! Я имел в виду вовсе не это! Я не собираюсь больше надевать платья.

Дина: За то, что ты надел платье, ты в этом году отхватил пальмовую ветвь в Каннах. А здесь эти идиоты ничего не поняли! Они зажали тебе Льва!

Лев: Погоди-ка. А кто получил «Золотую Озеллу»?

Дина: Зато они вообще не отметили актерскую работу! А если бы не ты — фильма бы не было.

Лев: Ладно. Короче. Слушай. Я это… примерил. Не влезаю в платье. Плечами. Так что Лолой быть в любом случае тебе.

Дина. Хорошо, уговорил.

Лев: О, я и парик нашел. Все, крошка, тебе ждет по приезду умопомрачительный секс.

Дина: Дяденька, а вы точно продюсер?

Лев: Не сомневайся, детка.

Дина: Эй!

Лев: Это моя очередь говорить «Эй»! О чем ты там шушукалась с Тарантино? Я видел в репортаже!

Дина: Да так, ни о чем особенном.

Лев: А по-моему, он лапал тебя за задницу.

Дина: Господин продюсер, у вас уже профдеформация. Но он и в самом деле делал мне предложение.

Лев: Непристойное?

Дина: Разумеется. Он предлагал мне написать сценарий к его следующему фильму.

Лев: Эй! Ты мне обещала ребенка родить!

Дина: Вот после сценария для Тарантино и рожу.

Лев: Ну только вернись домой…

Дина:))) Такой грозный. Ладно, хватит о глупостях. Как твое самочувствие?

Лев: Не переводи разговор!

Дина: Это ты не переводи! Как сыпь?

Лев: Спасибо, чешется. В офисе меня за глаза называют теперь Леопард Аркадьевич.

Дина: Ты ходил на работу?!

Лев: А куда деваться? Не справляются без меня. По-моему, меня тайком пофотали все. И теперь у всей команды на звонок директора мое дивной красоты лицо в зеленую пятнышку.

Дина: Бессовестные! Ты их разбаловал.

Лев: Отмоюсь от зеленки — уволю всех на хрен.

Дина: Теперь вижу, что ты точно продюсер) Ладно, мне пора. Люблю, скучаю. Готовь платье и парик Лолы.

Лев. Ура) Всегда мечтал трахнуть эту самовлюблённую сучку.

***

Лев положил телефон на подоконник и перевел взгляд за окно. Уже полетели первые желтые листочки, и они, как солнечные зайчики, виднелись то тут, то там на зеленой траве газона. И он сам весь тоже в пятнышку — только не в жёлтую, а как газон.

Две недели назад, когда они уже паковали чемоданы в Венецию, выяснилось, что Лев не болел ветрянкой в детстве. Выяснилось это эмпирическим путем. Потому что заболел — спасибо команчам. Температура под сорок, три дня лежал пластом. Дина, конечно, заявила, что никуда не поедет. И только совместные усилия Туры, матери и Стёпки, которые поклялись здоровьем Василисы, что будут денно и нощно бдеть у постели больного, заставили его упрямую жену изменить решение.

А оно, между прочим, того стоило. Его девочка получила награду за лучший сценарий. И его девочка шикарно смотрелась на красной дорожке Венецианского фестиваля. Впрочем, на Каннской красной дорожке они смотрелись не менее шикарно — вдвоем. Но Левка уже нахлебался всего этого. Одного раза, одной роли ему хватило, чтобы понять — не его это. Тем более, попробовал иное. И понял кое-что про себя. Он не из тех, кто любит, когда ему говорят, что делать, куда вставать и как смотреть. Он из тех, кто предпочитает быть тем, кто все это говорит.

Лев бы ни за что не поверил, что найдёт себя в роли продюсера. И вот под ж ты… Бойтесь мечтать, мечты сбываются. И далеко не так и не тогда, как вы себе это представляли. Когда-то, несколько лет назад, когда Лев приехала в Москву, он мечтал, чтобы его заметил какой-нибудь хороший продюсер. Вот вам, пожалуйста. Лев Аркадьевич, мечта сбылась. Теперь он сам стал таким продюсером. И ему нравится со всем этим возиться. Реально нравится.

Телефон пиликнул. На присланном фото красовался Ян, оседлавший приличную по высоте волну. Кулик делает уверенные успехи в серфинге.

Ян его тогда реально выручил. Впрягся, тащил, вкалывал. Пытался подмять под себя, не без того. И заигрался. Нет, не так, как Разин. Видимо, сказалось нервное напряжение, и то, что он когда-то предлагал Леве, начало потихоньку подминать Яна под себя.

Левка спохватился вовремя. Нашел союзника в лице жены Кулика. И они вдвоем упекли его в лечебницу на тропических островах. Реабилитация длилась год. Лечение оплачивал, в том числе, и Лев — его научили помнить добро. А потом Ян проникся жизнью в тропическом раю, продал «Каракатицу» и вот уже год как заделался серфером. Обещает, что еще чуть-чуть — и вернется в строй, и тогда они взорвут шоу-бизнес. Левка поддакивает, но не принимает эти слова всерьез. Он научился справляться сам.

Сунул телефон в карман шорт и пошел вниз, на первый этаж. Сегодня обещали заехать Тура с команчами. Команчи в их с Диной дом влюбились и уже строили планы захвата и на то, чтобы свить себе гнездо на дубе. Да и Степка, который был в гостях два дня назад и уже умчал на очередные соревнования, завистливо вздыхал. И сказал, что тоже будет присматривать себе дом. Брат уже задумывался о завершении спортивной карьеры — давали знать себя травмы колена. Его звали комментатором на телевидение и даже предлагали работу где-то чиновником по спортивной линии, но Стёпка махнул на все рукой. Сказав: «Из меня, кроме тренера, все равно ничего не получится. Батины гены».

Лев спустила на первой этаж, включил телевизор, нашел новости культуры и стал дальше разбирать коробки и ждать, пока покажут снова его любимую. Она шикарно смотрится на красной дорожке Венецианского фестиваля с «Золотой Озеллой» в руках.

***

Дина отложила телефон на кровать, подошла к зеркалу, поправила убранные от лица заколками локоны, лямки тонкого атласного платья шоколадного цвета. Подумала — и подняла с кровати невесомый газовый палантин. На улице страшная жара, но ей хотелось закутаться. Если бы Лев знал….

О, если бы он знал, не была бы она сейчас в Венеции.

Два года назад, в самый разгар работы над фильмом, у Дины случился выкидыш. Тогда съемки фильма встали, и даже сам фильм оказался под угрозой срыва. Левка забил на кино, поругался с Харитоновым, послал к чёрту всех и не отходил от Дины. Ей казалось, что он переживал больше, чем сама Дина. Потому что он проживал не только свое горе, он по привычке брал на себя и ее.

Дина вздохнула и промокнула бумажным платочком некстати вдруг выступившие слезы. Не к месту сейчас сентиментальность, ей надо выходить на люди, позировать, улыбаться на вспышки камер, давать интервью. И поэтому хочется спрятаться хотя бы за газовым палантином.

Дина даже не была уверена, когда уезжала, и тест сделала только сегодня утром, и он еще лежал в туалетной комнате в номере отеля. Две полоски. Дина не сомневалась, что в этот раз все будет хорошо. Но если бы Лева знал… В общем, хорошо что он не знает. А завтра она прилетит, приедет в свой дом, обнимет своего мужчину крепко-крепко и расскажет ему на ухо свою маленькую тайну, которая обязательно станет большим счастьем.

***

Солнце уже не слепило, как днем, и Дина решила пройтись от отеля пешком. Настроиться, собраться с мыслями на ближайшую пару часов.

— Дина?

Она остановилась. И не сразу обернулась. Нет, не показалось. За ее спиной стоял Игорь.

Когда-то он боялся лишнего веса. Теперь выглядел так, будто ему явно недостает килограмм десять. Щеки совсем впали, да и глаза тоже казались запавшими. На блестящей когда-то лысине появились пигментные пятна. Но заметно было, что он по-прежнему весьма озабочен своим внешним видом. Хотя костюм серого льна выглядел помятым как-то неопрятно даже для льна.

— Прекрасно выглядишь, Дина.

— Спасибо.

— Поздравляю с наградой.

— Спасибо.

Ее реплики однообразны. Но Дина не знала, что сказать этому человеку. Она его словно и не знала никогда, и никак не могла вспомнить, что ее с ним когда-то связывало. А ведь когда-то Игорь Разин был всем ее миром. До того, как другой человек вернул ей мир настоящий.

Их однообразную беседу нарушили, а Игоря от Дины заслонила огромная фигура.

— А ну-ка отойди от девушки на три метра!

— Леша, ты же пошел за сувенирами!

— Какие, на хрен, сувениры, если тут такие подарки из прошлого. Отошел быстро, я сказал!

— Леша, все нормально.

— Ни хрена не нормально!

— Послушай, — Дина бросила взгляд на миниатюрные золотые часы на запястье. Так вот завершать разговор с Игорем было неправильно, Дина это чувствовала. — Дай на пять минут поговорить.

— Нет.

— Пять минут, Леша. У тебя на виду. Ты просто отойди на пару метров

— Лев Аркадьич меня убьёт, а Степан Аркадьич добавит! — буркнул Гаврилов.

— А мы им не скажем. Ну, Лешенька, давай. Пять минут.

— Три.

Хоть три получила.

Гаврилов отошел в сторону и демонстративно закурил, невзирая на табличку «No smoking». Но желающие сделать ему замечание вряд ли найдутся. За прошедшее время Алексей еще сильнее раздался в плечах — хотя куда уж больше, казалось, обзавелся женой и дочкой, но характер его нисколько не изменился. К счастью.

— Как видишь, на долгую беседу у нас нет времени, — Дина обернулась к Игорю. Он выглядел еще более постаревшим, чем пять минут назад. Словно встреча с Гавриловым скостила ему еще несколько лет. — Ты неважно выглядишь.

— Да так, — пожал плечами Игорь. — Кое-что болит, кое-что доставляет проблемы…. Не буду тебе, наверное, рассказывать.

— Не рассказывай, — согласилась Дина. — Мне неинтересно.

— Спасибо, что не стала выставлять… нашу историю… в фильме, — словно через силу произнес Игорь.

— Ты сдержал свое обещание, а я свое, — ровно ответила Дина. Хотя сделала она это ради Льва. Она просто знала, что для него так будет лучше. — Тебя в фильме нет.

Разговор снова застопорился. Отведенные три минуты истекали. Алексей докурив, так же демонстративно закашлял. И Игорь словно решился.

— Дина, девочка… ты прости меня. За все.

Наверное, и она ждала этих слов. Чувствовала, что ему надо их сказать. Только вот прощения у нее не было.

— Мне не за что прощать тебя, Игорь, — произнесла спокойно. — Если бы не ты — я б не встретила Льва, и не было всего этого, — Дина обвела рукой, словно охватывая весь остров Лидо. — Я не хочу другой жизни. Так что если хочешь прощения — проси его не у меня.

Они несколько секунд смотрели друг другу в глаза. А потом Дина развернулась, взяла под руку подошедшего уже вплотную Алексея, и они направились к Palazzo del Cinema.

***

— Look at me, Dina! Dina, here. Please, smile! Turn to the left, Dina.

Дина послушно выполняла просьбы фотографов, поворачивалась то в одну, то в другую сторону, улыбалась, приспускала с плеч газовый палантин. И, наконец, отбыв положенное, уступила место следующей жертве.

— Какая же ты у меня красотка. А Лев Аркадьевич мерзавец, назвал меня самовлюблённой сучкой.

— Это он любя, Лола.

— Ни хрена себе любовь! Да чтобы он без меня делал? Что бы вы оба без меня делали?!

— Нет, Лева прав — ты все-таки зазнайка. И воображуля.

— Да вы еще дочку в честь меня назовете!

— Мечтай-мечтай.

***

Лола Львовна Ингер-Кузьменко появилась на свет через семь с половиной месяцев после Венецианского фестиваля.

— Глазки папины, губки мамины. А характер — характер мой.

Конец

Content

Волкова Дарья Львица по имени Лола