Дарья Волкова

Как я увела жениха с чужой свадьбы

Глава 1. По проселочной дороге шел я молча. Сказать было нечего

— Ыыыиии….еееааа… ааааееееыыыы

Звуки ада продирались сквозь забившую голову вату. К ним присоединился стон. Звуки ада стали разборчивее.

— Быыиии…беееее … неееаааа

Что может быть хуже похмелья? Только просыпаться с похмелья под звуки… вот под эти звуки…

Я села на кровати. Ну как села — попыталась. Комната предательски качнулась. А если виски сжать — вращение прекратится.

Вертолеты, вертолеты… Эх, мама, а я летчика люблю…

— Быыыылиии белеее снегааа сваааадебные цветыыыы. Мнеее ууууулыбаласяя тыыы…

На этом месте я, простите, сблевала. Ничего личного, чисто физиология.

Полегчало.

Потом по плану был душ, чайник с зеленым чаем и сигареты.

На последнем пункте вышел облом.

Я смяла пустую пачку. Какая сволочь вчера весь зеленый чай скурила? И все сигареты?

Может, на балконе осталось?

Хмурясь на раннее, но яркое июньское солнце, вышла на балкон. А оттуда грянуло бодро.

— Чистый букет надежды, свадебные цветы!

А не поблевать ли нам с шестнадцатого этажа….

Представьте себе, что на часах десять утра субботы. Что у вас с похмелья трещит голова. А голова трещит потому, что вчера вы самым свинским образом нажрались. А нажрались вы потому, что вчера отмечали с подружками свой развод. Ну как развод… без штампа конечно, развод. Так и брак был такой же — гражданский. Но полтора года вместе прожили. Ярик даже электрический гриль купил, хозяйственный шо песец. Этим грилем я его вчера чуть не зашибла, когда выгоняла из своей квартиры.

Нет, тут сейчас не будет никакой душещипательной истории про мужскую подлость, и что застукала его в постели со своей ближайшей подругой. Подруг у меня две, обе — огонь, и Ярика на дух не выносили. Было за что, если рассудить здраво. Ни кожи, ни рожи, простите. Ни характера, ни денег — если уж совсем начистоту. Зачем я его пригрела — а по версии подруг, именно так дело и обстояло — сама не пойму. Наверное, чтобы было к кому приходить вечерами. И к кому прижиматься ночами. Да-да, тут можно вспомнить фразу про «стакан воды подать», но мне до этого далековато, я надеюсь. Всего двадцать семь, жить еще и жить до стакана. Но уже без Ярика.

Знаете, есть такая фраза — «Бойтесь тех, кто молчит. Когда у них кончается терпение, они сжигают не корабли, они уничтожают порты». Наверное, это про меня. Я не выясняла отношения — не люблю этого. Да и некогда, знаете ли — вджобывала я — мама не горюй, в нашем деле волка ноги кормят. И руки. Почему я терпела Ярика — его лень, растянутые треники и футболки, неспособность найти нормальную работу, танчики и пиво — ответов у меня теперь, хоть убей, не было. Но в один прекрасный день — а он наступил вчера — у терпеливого человека терпение кончилось.

Для Ярика это прозвучало громом среди ясного неба. Он попытался оправдаться. Полез обниматься. Выхватил леща и принялся оскорблять. А когда неосторожно помянул — всуе! — мою маму…

Во мне проснулся Халк. В девушке, которая даже до ста семидесяти сантиметров не доросла, но компенсировала это объемами в области бедер и груди. На лестничную площадку я Ярика вкинула в чем был — в трениках и танковой футболке. Гриль хотела вышвырнуть с балкона, но побоялась попасть в припаркованные машины. Зато веером выкинула все его трусы и с наслаждением наблюдала, как Ярик ползал по газону и их собирал. Одни повисли на дереве.

А потом во мне вдруг вместо Халка проснулась девочка. Какого-то хрена — брошенная. И я пошла звонить Фене. А Феня позвонила Гане.

И вот стою я перед вами, простая русская баба. На балконе. Внизу беснуется и волнуется, как море, свадьба — украшенные машины, гости, суета, вопли. Колонки орут на весь двор. И я смутно вспоминаю что-то из слов, сказанных тетей Галой — соседкой снизу. Вообще-то, при виде нее я сразу вспоминаю, что ходить пешком полезно. Особенно по лестницам, и шестнадцатый — не так уж и высоко. Но как-то недавно, замученная особенно продуктивным днем — с девяти до девяти на ногах, и три ложки супа в рот успела закинуть — я потеряла бдительность. И тетя Гала зажала меня в лифте. И что-то вжовывала весь подъем про свадьбу своей ненаглядной дочурки Виолетты с каким-то невероятной чудесности принцем. Вот, это, похоже, оно.

У кого-то вчера личная жизнь — ну уж какая есть — медным тазом накрылась. Кого-то — если что — даже замуж всерьез в жизни ни разу не звали. Кто-то — ну да, конечно — взрослая эмансипированная женщина во взрослом эмансипированном мире. И коня на скаку, и в горящую избу, и грилем по хребту — это все про нас.

А кто-то сегодня с шумом и помпой выходит замуж. За принца, так его растак.

Я еще раз глянула вниз, по двор. На березе сиротливо колыхались семейники Ярика. В такт песни про свадебные цветы.

Мысль поблевать с шестнадцатого этажа вернулась. Но уже, увы, нечем.

Как же хочется курить…

***

Страдания — вещь приятная, кто б спорил. Но бесполезная. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. А мне теперь и стакан воды подать некому, и за сигаретами послать сгонять — тоже некого. Сама-сама-сама.

Ну что же, сама — так сама. Скрутила волосы в гулю, натянула трикотажные штаны. Посмотрела в зеркало, вздохнула. Да и ладно, не у меня же сегодня свадьба. Не ко мне там внизу принц на белом коне, то есть, простите, лимузине приехал. Хотя вид у меня сейчас такой, что если и жду я кого-то в свою личную жизнь, то уж никак не принца. В лучшем случае — коня. Да и тот не факт, что польстится. Ну да и черт с ними, сигареты продадут — и то хлеб. И я пошла. Навстречу, как позже выяснилось, приключениям.

Дверь квартиры и двери лифта лязгнули одновременно. Квартирная дверь закрылась, двери лифта — раскрылись. И глазам моим предстал… конь.

Нет, ну натурально конь. Ростом конкретно за метр девяносто, плечи по ширине аккурат под двери лифта. Облачите все это великолепие в строгий серый костюм, добавьте сюда белую рубашку и белую бутоньерку, увенчайте безумными глазами дикой лошади, впервые оказавшейся на арене цирка — и вы поймете, какая картина передо мной нарисовалась. Мудрено ли, что дар речи я тут же мгновенно утратила? Зато конь оказался говорящим. Может быть, его зовут Юлий?

— Выход на крышу есть? — хриплым голосом поинтересовался «Юлий». И башкой мотнул вверх для большей ясности.

— Заперт, — автоматически ответила я. Не размышляя об уместности такого вопроса, просто констатируя факт. Ибо не далее как позавчера, когда я возвращалась с работы, сурового вида дяденька по указанию управляющий компании вешал на эту дверь очередной замок. Наша крыша очень уж пришлась по душе местным руферам, и их борьба с эксплуатирующей организацией носила строго цикличный характер. Одни срезали замки, другие их вешали. Вчера вперед снова вырвались жилищники.

— Н-да? — нахмурился «Юлий». Зачем-то вздохнул. — Ну, значит, без вариантов.

Шагнул вперед, оттер меня в сторону плечом и открыл дверь.

В мою квартиру.

И вошел.

В мою квартиру.

В этот момент во мне должен проснуться как минимум вождь краснокожих. Но не проснулся никто. Я стояла и тупо смотрела, как чужой человек заходит в мою квартиру. В мою квартиру!

И лишь когда мы оказались по разные стороны от порога — он внутри, а я снаружи — я отмерла. И понеслась отвоевывать обратно свою территорию.

Я что-то вопила — из серии «Кто ты такой?», «Что за дела, пошел вон!» и «Я сейчас полицию вызову!». Вопила много, громко. И безрезультатно.

Чужой тип в моей квартире обогнул вопящую меня, запер дверь. И принялся раздеваться.

Выдернул из петлицы и с отвращением отшвырнул в угол бутоньерку. Шипя и матерясь развязал и туда же швырнул галстук. И, взявшись за пуговицу на пиджаке, спросил:

— У тебя мужик есть?

Батюшки, насиловать будут! Дождалась, слава тебе господи!

— Нет.

На самом деле, я должна была сказать: «Есть! Огромный как Халк и как раз сейчас он бреется в ванной топором». Я, собственно, так и сказала — но уже не вслух, а про себя, и после того, как вслух было произнесено совсем другое слово. И я поспешно добавила. Нет, не про Халка.

— Но еще вчера был.

Пальцы «Юлия» замерли. А потом он быстро расправился с последней пуговицей, бросил пиджак в компанию к бутоньерке и галстуку.

— Отлично. Тащи его шмотки.

Нормальный расклад, да? Я стояла и, раскрыв рот, смотрела за набирающим обороты мужским стриптизом прямо в прихожей моей квартиры.

Это же Феня просила на Новый год у Деда Мороза стриптизёра на дом!

Однако, дело стремительно принимало необратимый оборот. Уже жилетка тоже поставлена в угол, а конь собрался скинуть последнюю попонку, тьфу ты, то есть рубашку. Осознав, что еще чуть-чуть — и окажусь наедине с полуголым незнакомым мужиком, я юркнула в спальню. Это все ж таки хорошо, что выкинула с балкона я только трусы Ярика. Этот же… не до трусов там собрался раздеваться?

Но вещи Ярика я на всякий случай протянула из-за угла. Их у меня споро выхватили. А я пошла курить. Потому что роясь на полке с вещами бывшего, я обнаружила заначенный блок сигарет. Говорю же, хозяйственный шо песец. Ну хоть какой-то от него прок.

Я как раз прикурила вторую, когда за спиной раздался шорох. Обернулась. Поперхнулась дымом. Закашлялась. А потом согнулась пополам от приступа кашля и хохота.

Ярик у меня был, прямо скажем, не конь. Так, полудохлый ослик. И вещи, которые висели на Ярике весьма свободно, на «Юлии» сидели так, что вот-вот треснут. Треники с вытянутыми коленками превратились на нем в стильные супер-секси-лосины, которые обтягивали мощные бедра и атлетичные икры. Футболка на бицепсе натянулась так, что вот-вот лопнет. А на торсе ткань футболки никоим образом не скрывала мощные пласты грудных мышц.

Вот вам и конь. Конь-огонь.

— Ну что там? — снова мотнул башкой «Юлий» в сторону балконных перил. — Как обстановка за окном?

Я посмотрела на это чудо в Яриковых перьях. Потом выглянула с балкона, полюбовалась на нездоровую суету внизу, у подъезда. И сложила два плюс два.

— Так это твоя свадьба?

— Угу, — он протянул длинную руку, сцапал из пачки сигарету и зажигалку, прикурил и с наслаждением затянулся. — Была моя.

— Была? А сейчас чья?

«Юлий» блаженно жмурился и курил. На мой вопрос лишь дернул плечами. Футболка таки треснула по рукаву. А потом это животное изволило задать самый, ну вот просто самый-самый дурацкий вопрос за сегодняшний день. Вопрос, который способен мгновенно взбесить любую нормальную теплокровную женщину.

— Есть чо пожрать?

***

Много что на это можно было ответить. Скажем прямо — бездна разных вариантов. А наш вот какой. Спустя сколько-то времени — ну не засекала я секундомер — «Юлий» весь в облегающей попонке сидел на моей кухне и точил гречку с сосисками. Разносолов для коней не приготовили, силоса не завезли, уж чем богаты. «Юлий» не жаловался. Гречку наминал большой ложкой, сосиски и вовсе не побрезговал брать руками и смачно откусывать крупными белыми зубами, а потом облизывать устряпанные кетчупом пальцы.

А я что? А я сидела, курила и любовалась на жрущего коня. Такое впечатление, что мальчика не кормили неделю. Малыш между тем опустошил тарелку и выразительно на меня посмотрел. Никогда, слышите, никогда моя стряпня не пользовалась таким успехом! Я встала, чтобы пополнить тарелку, и именно в этот момент зазвонил телефон «Юлия». Вообще-то, он звонил и до этого, и он с ним что-то сделал и тот замолк. Но вот теперь — снова подал голос. Конь «Юлий» напоследок смачно облизал пальцы и взял трубку.

- Да, мамуль? — я чуть не обронила кастрюлю с гречкой. Интрига-то закручивается! — Я где? Я… — «Юлий» вытянул свои длиннющие ноги в ничего не скрывающих «лосинах от Ярика» поперек кухни. Я некстати вдруг посмотрела на пах. Конский, судя по всему. Как и все остальное. Раздраженно поставила тарелку на стол, а парень еще раз смачно облизал пальцы от остатков кетчупа, вытер их о Ярикову(!) футболку и мечтательно произнёс: — Я в раю. Что значит — в каком? В самом обыкновенном. Мог бы, между прочим, ответить в рифму, но не стал. Мама, не кричи на меня. Мама! Я уже тридцать один год как Ярослав! — тут у меня из рук таки выпала со звоном ложка. Ярослав! Я его уже полчаса Юлием называю, а он Ярослав! Вот кто он после этого?! Проклял меня, что ли, кто-то на это имя?! Юлий-Ярослав и бровью, между прочим, не повел на звук звякнувшей о плитку ложки. У него был важный разговор. С мамой. — Свадьба? Да на х*ю я вертел эту свадьбу! — тут я ахнула и зажала рот ладонью. Нормально он с мамой говорит! Меня бы за такие слова… Даже не знаю, что сделали. А невоспитанная личность между тем продолжала: — Как могу в данный момент, так и выражаюсь! Мама, ты завкафедрой русского языка, я не верю, что ты не знаешь этого слова! Нет, я не ерничаю. Именно поэтому. Именно потому, что ты кандидат филологических наук, ты найдёшь нужные слова, мама. Чтобы объяснить все это. Мама, мне все равно, что ты им скажешь, серьёзно. Я в своем уме. Именно как целиком и полностью здравомыслящий человек говорю тебе, что жениться не буду. Расходы все возьму на себя, оплачу все — и машины, и ресторан, и чего там еще, пусть выставляют счета. А с остальным — не ко мне. Все, мамуль. Целую нежно, покажусь перед твои очи светлые, когда ты остынешь. Ну, значит, в следующем году. Папе привет.

На кухне надолго воцарилась тишина. Потом я подняла ложку и положила ее в раковину, достала чистую. Телефон несостоявшегося Юлия по имени Ярослав издал прощальную песнь, отключаясь. А его владелец сцапал пакет от чипсов, вытряхнул остатки себе в горсть, а потом в рот, и сунул телефон в пакет.

— Ты «Терминатора» не пересмотрел? — я, наконец, отмерла и принялась накладывать коню гречки.

— Бережёного бог бережет, — пожал тот своими великолепными плечами. — К тому же ты не знаешь, с кем я связался.

Я поставила тарелку со второй порцией перед конем, села напротив, потянулась к пачке и замерла. Вспомнила рассказ тети Галы. И, наконец, сложила еще раз два плюс два. Снова, да. У меня еще со школы с математикой не все ладно.

— Ой, спасибо, так вкусно, — с набитым ртом мычал тем временем Ярослав-Юлий — ну привыкла я уже к Юлию, так просто не отвыкнуть! — Со вчерашнего дня ничего не жрал!

Это что же, предсвадебный мандраж настиг тебя, мальчик? Что аж кусок в горло не лез?

— Ты на Виолетке, что ли, собирался жениться? — озвучила я вслух свои подозрения.

Он замер, не донеся ложку до рта.

— А ты с ней дружишь? — спросил опасливо.

— Вот еще! — фыркнула я и таки потянулась за сигаретой.

— Не сдашь меня ей? — все так же подозрительно поинтересовался Ярослав.

— Да мы даже в детстве в казаков-разбойников всегда за разные команды играли! — возмутилась я.

— Это хорошо, — вздохнул несостоявшийся жених и снова принялся за еду. Доев, закурил. Потом я соорудила нам чай, и под чай мне поведали крайне драматическую историю. Нет, серьезно. Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ярославе и Виолетте. Не, я помню, что это про кого-то другого. Просто удачненько в рифму.

***

— Поймали меня, в общем, — Ярослав смачно облизнул пальцы от кетчупа. Так-то по манерам и не скажешь, что мама — завкафедрой русского языка. Или мама научную карьеру делала, а мальчика воспитывали двор и милиция?

— Как — поймали?

— Ну а как обычно бабы мужиков ловят? — ухмыльнулся он.

Я, конечно, хотела фыркнуть, что не в курсе, как бабы мужиков ловят. Но не стала. Ибо, во-первых, не баба. А во-вторых, толку на этого коня фыркать?

— На блесну или на мормышку? — блеснула я невесть откуда взявшимися познаниями в рыбной ловле.

Ярослав хмыкнул, закинул в рот последний хвостик сосиски, а потом откинулся на стуле и принялся меня разглядывать.

— Знаешь, — протянул он медленно, — вот если от твоих волос отрезать кусок, да закрутить — щука будет клевать как сумасшедшая. Клёвый цвет волос. В самый раз для клева.

Вот только таких изысканных комплиментов мне не отвешивали!

— Оставь в покое мой цвет волос и рассказывай.

— На две полоски меня поймали, — хмуро буркнул Ярослав, поворачиваясь откидываясь спиной на холодильник.

— На какие две полоски? — я озадаченно покосилась на треника Ярика. Про полоски я помнила только, что три полоски — это адидас, но у Ярика треники — китайский ноунейм.

— Ты как с Луны свалилась, — огрызнулся мой незваный гость — Две полоски, — проговорил медленно, как будто пытался донести мысль до умственно ущербного человека. — Тест на беременность.

Именно в этот момент во мне проснулись все. Халк, вождь команчей и других прочих воинственных племен, а заодно все брошенные женщины разом.

— Так ты что…. — прошипела я страшным утробным шепотом. — Ты бросил беременную невесту?!

— Вот вы ба… женщины! — Ярослав выпрямился. — Дослушала хоть бы сначала, прежде чем приговор выносить!

— Рассказывай! — тоном прокурора потребовала я.

Ярослав выудил очередную сигарету из пачки, закурил и начал свой рассказ. И скажу я вам, что от Ромео с Джульеттой в нем не было ни хрена.

***

Началась история женитьбы Ярослав Огарева (да-да, у парня оказалась еще и очень литературная фамилия!), как ни странно, задолго до его рождения. Когда в одном классе учились две девочки Ната и Галя. Девочки сидели за одной партой, дружили. Но потом, как водится, жизнь развела — по разным учебным заведениям, по разным молодым людям, а там — семьи, дети.

Но велика сила соц. сетей. И снова, спустя десятилетия, на встрече выпускников встретились две школьные подружки. И у одной, по дивному совпадению — умница красавица дочка Виолетта. А у другой — холостой чудо-сынок Ярослав. Закономерно был составлен заговор.

Ярослав сначала посмеялся, потом решил, что проще один раз сходить на свидание с этой Виолеттой, чем раз за разом отбивать подкаты матери. А Виолетта оказалась вполне ничего. Стройная, симпатичная, общительная, без заморочек. Закрутилось у них, в общем. Веселый и необременительный роман с кино, ресторанами и хорошим сексом. Виолетта даже к нему вещи свои какие-то перевезла, часто оставалась ночевать, но Ярослава это не слишком беспокоило. Когда иногда тебе женщина с утра готовит завтрак и минет — это даже приятно.

А потом — две полоски. Как гром среди ясного неба. Ярослав в вопросах контрацепции никогда ничего не оставлял на самотёк, и презервативы были всегда под рукой, и с Виолеттой у них ни разу не было без.

— Ты же знаешь… Они не дают стопроцентной гарантии, — шмыгала носом Виолетта.

И не поспоришь. Раз в год и палка стреляет.

Вариантов не было, от слова «совсем». Порядочность в Ярослава вбивали с шестнадцати лет, с первой девочки, которую он не успел выпроводить до прихода матери. И были долгие лекции об ответственности. И была даже первая и единственная оплеуха от матери. Когда он ляпнул, что это, дескать, если что — не его проблема. В общем, внушили и объяснили Ярославу доходчиво, что генофондом разбрасывать нельзя. Он и не разбрасывался, все дисциплинированно доверял мусорному пакету.

Но тут оказался какой-то особо пронырливый генофонд — так Ярослав тогда решил. Ну и что теперь? А одно только — готовиться к свадьбе.

Ну и начали — в спешном темпе, чтобы соблюсти внешние приличия и невеста была в ЗАГСе без живота. Ярослав был словно во сне, и никак не мог поверить, что это все с ним происходит. Еще, вроде бы, два месяца назад был вольной птахой, а теперь вот — без пяти минут муж. И отец без скольки-то там месяцев. И Виолетта перебралась к нему домой уже с концами, с косметичкой и тапочками. Тошно было, но мужественно давил в себе паникера.

А потом вдруг случился казус. Пакет мусорный порвался, прямо в двух шагах от мусорного бака, когда Ярослав утром его выносил. И среди мусора, который он спешно — на работу опаздывал! — закидывал в контейнер Ярослав обнаружил аккуратно свернутый…

Вот черт его пойми, почему взгляд зацепился, и Ярослав это развернул. Стоявший рядом бомж выдохнул: «Извращенец!» — и спешно заковылял прочь. А Ярослав стоял и тупо смотрел на развёрнутую в его руке прокладку. Всю в засохшей крови.

О женской физиологии Ярослав был осведомлен. И поэтому Виолетте вечером был устроен допрос.

— У меня был выкидыш, — рыдала она. — На раннем сроке! Я не хотела тебе говорить! Я не хотела тебя расстраивать!

Он не поверил. То есть, Виолетте ничего не сказал и даже обнимал и что-то утешительное сумел выдать. Но где-то внутри червяк сомнения поселился. Только вот маховик-то уже раскрутился, набрал обороты. Заявления поданы, дата назначена, платья, кольца и прочая лабуда — куплены. И все покатилось дальше. Словно в пыльном мешке в этой же кутерьме катился и Ярослав. И лишь сегодня, в день своей свадьбы, где-то между третьим и четвертым этажом, слушая условия очередного идиотского запроса на бесконечной процедуре выкупа, он вдруг словно проснулся. Скинул с себя пыльный мешок, нажал кнопку лифта и…

… и вот он тут.

***

— Понимаешь, — мой гость выдохнул длинную струю дыма, поскреб щеку. — Стою я вот, на площадке между этажами, весь обсыпанным рисом, каким-то конфетти, еще хрен знает чем! Чего-то мне орут в ухо, то спой им, то спляши, то анекдот расскажи. Ну со стороны поглядеть — идиот идиотом. И ради чего это все? Чтобы связать себя с женщиной, к которой я ничего не испытываю, кроме раздражения — она меня последнее время прямо бесила. Хотя перед свадьбой этой дурацкой меня все бесило! И спросил я себя: «Огарев… — это моя фамилия, кстати, — Огарев, какого хрена ты творишь?!». Ну ладно б, ребенок был, таки ведь нет же ребенка! Хотя знаешь…. — тут господин Огарев как-то вдруг невесело или даже недобро усмехнулся. — Чего-то подумал я крепко и рассудил так, что с двумя полосками меня просто как мальчика развели. Не была Виолетта беременна, нутром чую.

Возразить мне было нечего, да не больно и хотелось. Пакостный характер соседки снизу был известен мне еще с детства. Доскребаться до пацана битый час, таскаться за ним, лупить его исподтишка, а когда у него лопнет терпение и он огреет со всей дури по спине — помчаться с ревом жаловаться маме — это Виолеткино все. Мне, по моей детской наивности — впрочем, мои подруги считали, что я это качество и сейчас не утратила — такое поведение казалось верхом подлости и глупости. А оно, вон чего — приносит, оказывается, плоды. И принцев приносит. Под дверь. Чужую.

Тут я таки не выдержала и прыснула.

— Извини, — спохватилась на тут же насупленную темную бровь. — Я не над тобой смеюсь. Я так… детство вспомнила. Виолетка не очень-то изменилась, знаешь.

Темная бровь разгладилась, мой собеседник улыбнулся. И, знаете, что? Улыбка коню шла.

— Меня, кстати, Ярослав зовут, — вдруг соизволили мне представиться. — Ярослав Огарев. А тебя?

— А тебе зачем?

— Ну так, беседу поддержать, — ухмыльнулся Ярослав. — Ну, раз не хочешь говорить, буду звать тебя «мечта щуки».

Он так это слово сказал… Не щуки. А что-то среднее между «шчуки» и «сцуки». В общем, все сделал, чтобы меня взбесить.

— Да называй, как хочешь… Ярик, — сладко промурлыкала я.

— Я не Ярик! — ой, прелесть какая, заводится с пол-оборота. — Меня зовут Я-ро-слав. Если тебе слишком сложно произнести это имя по причине дислалии — можешь называть меня Яр. Ну крайний случай — Слава. Но никак иначе, ясно?!

О, а вот и мама завкафедрой прорезалась.

— А можно, я тебя просто на хрен пошл? Вот такими шагами? — я развела руки в стороны.

Какое-то время мы сверлили друг друга взглядами. Сдался первым Ярослав Огарев.

— Ладно, извини, — буркнул, отвернувшись.

— Антонина, — соизволила принять извинения я. — Можно Тоня. Но никак иначе, ясно?

И он снова улыбнулся. А потом вдруг сладко зевнул, прикрыв кулаком рот.

— Слушай, можно, я у тебя покемарю?

Ну просто классика жанра. Люди добрые, дайте воды попить, а то так жрать хочется, что переночевать негде.

— Ну подумай сама! — тут же принялся, не откладывая дело в долгий ящик, оправдывать свое возмутительное предложение Ярослав. — Куда я сейчас пойду? Там же возня еще, в подъезде, возьмут тепленьким. А я не спал сегодня ночью ни хрена, сейчас просто срубает, — он еще раз смачно зевнул. — Покемарю пару часиков, народ рассосется, и я уйду, а? Ну что тебе, жалко, что ли?

Вот с этих слов все попадосы и начинаются. Что, тебе жалко, что ли? Тебе что, слабо? Ты стесняешься, что ли? И далее по списку.

— Ладно, — я честно поизображала размышления секунд десять. — Сейчас, бельё тебе дам, на диване в зале постелить.

— Ага, спасибо! — обрадовался Ярослав.

По дороге за бельем я завернула в туалет — знаете, такое бывает даже с самыми прекрасными феями, не то, что со мной, простой земной девочкой.

В общем, когда после завершения визита по линии туалет-ванная, я вошла в спальню за бельем…

Ярослав Огарев уже лежал. На моей кровати.

И спал!

Спал так мирно и безмятежно, что у меня не поднялась рука — и даже нога не поднялась — его будить. Видно было, что человек вымотан до предела и просто вырубился. Я сделала пару шагов, он даже не шевельнулся. Я подошла вплотную.

Огарев лежал на спине, вытянув руки вдоль тела. Судя по всему, заснул, едва приняв горизонтальное положение. Лежал ровно и недвижно, ну прямо как Ленин в Мавзолее, мне мама рассказывала, что она видела Ленина в гробу! Я хихикнула. Ярослав продолжать изображать Ленина в гробу, а я — разглядывала… Ленина.

Ну ты, Тоня, даешь. В твоей постели снова мужик, снова Ярослав, и даже треники и футболка — те же самые. Тот — да не тот. Скажу даже больше — отродясь в этой постели такого роскошного тела не бывало. Теперь-то, когда малыш уснул, его можно было разглядеть, не таясь. Ну, разглядела, чего уж.

У парня явно хорошая генетика, помноженная на отнюдь не сидячий образ жизни. Или в спортзал ходит регулярно. Плечи такие только от природы или папы с мамой бывают, а он на них еще мясо нарастил. Мясо там везде было — и руки бугрятся, и на груди не плоско, и бедро мощное даже в расслабленном состоянии, и икры шикарные — «лосинки» Ярика кончались примерно на ладонь ниже колена. Весь, в общем, такой тестостероновый, шо песец. И, кстати, поскольку тонкий мягкий трикотаж мало что скрывал… В общем, первоначальные наблюдения полностью подтвердились. В паху у парня увесисто даже в расслабленном состоянии. А в боевом, наверное, совсем о-го-го.

Или и-го-го.

В общем, я еще полюбовалось прекрасным образчиком мужской породы, которого каким-то чудом занесло в мою постель, а потом достала из комода клетчатый плед и прикрыла тельце. Не Ленин же, замерзнет.

Еще минут пятнадцать я побродила по квартире. Помыла посуду и убралась на кухне. Выкурила сигарету, глядя с балкона на то, как толпа у подъезда существенно поредела, но рассасываться не думала. Музыка, слава тебе боже, больше не гремела.

А я почувствовала, что меня тоже неудержимо клонит в сон. Ну а что? Гудели мы вчера с девками до середины ночи, подняли меня ни свет, ни заря сегодня. На неделе — хронический недосып. В общем, я хочу спать.

Ну глупо же спать на диване в своей собственной квартире, когда у тебя есть нормальная удобная кровать?

В общем, достав второй плед, я устроилась с другой стороны кровати. Да, Тонечка, ушлая ты. Не прошло и суток — снова в постели с мужиком.

То ли я устала сильно, то ли Ярослав вокруг себя распространял какую-то особую сонную атмосферу — но на этой мысли я и отключилась.

***

Проснулась я в пять. Об этом мне услужливо сообщил спешно поднесенный к глазам телефон. А потом я повернула голову. Юлия-Ленина-Ярослава в кровати не было.

Не обнаружилось его и во всей квартире.

Батюшки мои, ограбили!

Полчаса я потратила на метания по квартире. Проверила заначки — обе две! Проверила шкатулку с немудрящим золотишком и серебришком. Папку с документами проверила. Ключи тоже на месте.

Да все было на месте.

Я, наконец, немного успокоилась, села на стул на кухне и закурила. А, докурив, прошлась по квартире уже более внимательно.

О визите Ярослава Огарёва в мою скромную обитель кое-что все же напоминало. А именно — сваленная в углу прихожей куча одежды. Это что же, получается, он вот в таком непотребном виде и ушел — в старенькой футболке и трениках-тире-лосинах? Я подняла брошенную одежду.

Отличный итальянский костюм на шелковой подкладке, свежая, явно первый раз надетая белая рубашка, галстук тоже, похоже, шелковый. Чем тебе эти вещи не угодили, господин Огарев, что ты предпочел уйти в шмотках с чужого плеча, да еще конкретно тебе маленьких?

Я опустил взгляд вниз. Нет, обуви чужой в прихожей не значилось, значит, ушел в своих туфлях. А мог бы покуситься на шлепанцы Ярика. Впрочем, наверное, нога не влезла, у Ярика нога была всего на два размера большей моей, тридцать девятый, а у этого коня ласта минимум сорок пятый.

Я еще постояла в прихожей, раздумывая над дальнейшей судьбой щедро оставленных мне вещей. Хотя чего тут думать, будет радость какому-нибудь бомжу. Я сложила вещи в пакет, туда же сунула для комплекту шлепанцы Ярика и посчитала на сем инцидент исчерпанным.

Мои подружки дружно считали, что я до сих пор наивна как ребенок. А, я уже об это говорила? Ну так вот, они, кажись, правы оказались.

Аттракцион под названием «Перевернем вверх тормашками Тонькину жизнь» только начал набирать обороты.

Глава 2. Но ейна мать сказала: «Ша, за всё уплачено». Однако ее никто уже не слушал

Вечером следующего дня, то бишь, воскресенья — а у меня было рабочее воскресенье, между прочим, у меня вообще выходные почти всегда — самые что ни на есть рабочие, состоялось явление Виолетты.

Надо сказать, что в детстве мы были не то, чтобы дружны — но росли вместе, играли во дворе вместе, даже учились до какого-то класса вместе. Затем Виолетту определили в какую-то модную гимназию, а я так и осталась в школе по месту жительства. Но чужими, незнакомыми людьми нас тоже назвать было нельзя. Все же когда вы падаете в одну лужу и потом дружно и синхронно получаете от своих матерей по самое «не балуй» за то, что вымокли сами и испачкали одежду — это как-то, знаете ли, сближает. Потом мы выросли, конечно, в лужах совместно больше не валялись, но здоровались при встрече, иногда перебрасывались фразами.

Это я к тому, что когда в дверь позвонили и там, за дверью, обнаружилась Виолетта, я удивилась. Но не сильно.

— Привет.

— Привет.

Диалог на этом застопорился, а потом я сообразила пригласить соседку войти. Виолетка приглашение приняла, через порог шагнула. И я принялась ее разглядывать.

Ну, клюнуть коню Юлию было на что. И не только коню. Виолетка — деваха ухоженная. Волосы покрашены и уложены, реснички нарощены, сиськи сделаны у хорошего хирурга, фигура в фитнес-клубе отточена. В себя Виолетта вкладывалась, это видно невооруженным взглядом. И, разумеется, хотела эти инвестиции отбить. А инвестиции-то… Я спешно придала лицу заинтересованное выражение.

— Что-то случилось?

— А ты не знаешь?

— Не, — я растянула губы в улыбке. — Я тетьГалю не видела уже неделю, наверное. Про ваши свежие новости не в курсе.

И тут Виолетта зарыдала. И — о, боги-боги, как она рыдала. Я понимаю, почему Огарев поверил сразу и безоговорочно в две полоски. Удивительно, как он потом ложь умудрилась распознать.

В общем, отрабатывала Виолетка на все деньги, сквозь рыдания излагая уже хорошо известную мне историю. Только в… ну, скажем так, режиссерской версии. Что ее, Виолетту, невинную и несчастную жертву, соблазнил, уговорил выйти замуж, а потом бросил практически у дверей ЗАГСа некий неназываемый подлец.

Ах, какому нехорошему человеку я подарила треники Ярика, осквернила, практически, светлую память об этом святом человеке.

В общем, Виолетта демонстративно рыдала, я демонстративно охала. Я ей не верила, она, похоже, догадывалась, что я ей не верю. Поэтому рыдала недолго.

— Я одного не пойму, Тонь, — Виолетка аккуратно убрала из-под глаза слезинку. — Куда он делся? Понимаешь, просто исчез! Заскочил в лифт — и все! Парни с девчонками весь подъезд прочесали, его нигде нет. Лифт приехал пустой. Как растворился!

— Может, осознал всю подлость своего поступка и выбросился с балкона пожарной лестницы?

Виолетта хмуро глянула на меня из-под наращённых ресниц.

— Очень смешно.

Не смешно, согласна. Сейчас сделаем смешно.

— Слушай, а ты же голым видела, да? Может, у него сзади пропеллер — ну, как у Карлсона. И он того, кнопочку на животе нажал — и фьють, улетел!

— Тоня, в тебе талант комедийный пропадает.

— Считаешь?

Виолетка поняла, что добровольно я на сотрудничество со следствием не пойду, и спросила в лоб.

— А вот тетьНюра говорит, что видела, как Ярослав из подъезда выходил, часов примерно в пять.

— ТетьНюра в честь твоей свадьбы на грудь не принимала часом? — твою мать, Огарёв, ты не мог незаметно исчезнуть, да? Хотя у нашей дворничихи и мышь незамеченной не проскочит.

— Нет, не принимала, — роль несчастной жертвы окончательно сползла с Виолетты, и теперь она смотрела цепко. — И она сказала, что у него была футболка танками.

— Да ты что! — всплеснула руками я. — Это он такой красивый-нарядный жениться собрался? А у тебя же мама-педагог…. А у тебя же папа — пианист… — замурлыкала я. — Какой ты нафиг — танкист!

Этой песней я доводила Ярика. А у Огарева и правда же мама — педагог, высшей школы. Может и папа — пианист. Хотя в кого-то же он таким конем должен был уродиться. Среди пианистов коней вроде не водится.

— А где твой? — Виолетта не сводила с меня внимательного взгляда, не реагируя на мое пение.

— Мой кто?

— Мужик твой? Он же все время дома сидит.

Ярик, Ярик, выгнала тебя, а ты мне все равно жизнь портишь. Ты и твоя привычка днем в одних трениках и этой дурацкой танковой футболке за пивом ходить.

— К маме поехал, — безмятежно соврала я.

— К маме? — недоверчиво уточнила Виолетта

— К маме, — закивала я. — У всех есть мама. Даже у моего мужика.

Хотя об этой женщине мне ничего не было известно, Ярик как-то не распространялся про свою семью. А теперь уже неважно.

Диалог снова застопорился. Виолетка меня явно подозревала во всех смертных грехах, но прижать ей меня было нечем. И тут…

— А что это у тебя? — Виолетта сделал быстрый шаг в сторону и вперилась взглядом во что-то у меня за спиной.

— Где? — я обернулась.

Тьфу ты, пропасть!

Из-под банкетки, незамеченный мной раньше, торчал край белой бутоньерки. С костюма коня.

Мы молча созерцали этот белый клочок. Что это цветок, вообще-то, было заметно. Потому обе дернулись. Но у меня реакция оказалась быстрее — я пять лет ходила на гандбол и там стояла на воротах.

Я быстро схватила за торчащий кусок, вытащила все оставшееся и смяла в руке.

— Ничего. Просто бумажка какая-то.

— Покажи! — потребовали Виолетта.

— С хера ли? — возмутилась я. И мяла, мяла в кулаке бутоньерку, в душе проклиная коня Юлия всеми известными мне словами.

— Покажи!!! — Виолетка взвизгнула и топнула ножкой.

Маменьке своей топай. И мужику — когда заведешь.

— А если там список любовников? — я попыталась как-то нейтрализовать ситуацию. — Или стишки любовные?

— Да какие у тебя любовники! — завопила Виолетта. — На тебя только гопники могут позариться! Это бутоньерка Ярослава, я видела! Значит, он был у тебя! Ах ты…

Дослушивать я не стала. И вытолкала Виолетту за дверь. Фитнес в зале — он, может, для красоты фигуры и полезен. Зато в потасовке победа останется тому, кто пять лет стоял в гандбольных воротах.

Заперев дверь, я с наслаждением разодрала в мелкие клочки злосчастное украшение и выбросила ошмётки в унитаз. И воду спустила.

Все. Теперь точно никаких следов присутствия Огарёва в моей квартире. Пакет завтра поставлю у мусорки. Только не у нашей, а по дороге к остановке.

Успокоенная этой мыслью я пошла курить. И даже покурила. И поужинала. И даже по дому пошуршала чуть-чуть — стычка с Виолеткой меня как-то взбодрила. А потом наступила вторая часть марлезонского балета.

Звонок в дверь. Я думала, что это Виолетка за сдачей пришла, и дверь открыла в самом боевом настроении. Но я допустила ту же ошибку, что и Огарев — недооценила подружку детства моего сурового. Виолетка в лучших традициях детства нажаловалась маменьке и подтянула тяжелую артиллерию. За дверью стояла тетьГаля.

В какой-то хорошей и смешной книжке — убей бог не помню в какой — про тетьГалу было очень здорово написано. То есть, писали не про нее, но словно с нее. Там было что-то про арбузные груди и мощный затылок. Прибавьте к этому голос, как бензопила, и хватку, как у бульдога — и вы получите полный портрет тетьГали. Я не считала себя робкий кисейной барышней, и за словом в карман не лезла никогда, и матом послать, если что не нравится — за мной не заржавеет. Но против тетьГали я — малявка. Там еще и школа советской торговли за ее мощными плечами. В общем, я замерла аки кролик перед удавом.

— Шо же ты, Тонька, на чужого мужика-то покусилась? — тетьГаля неумолимо шагнула через порог. И я ничего не смогла ей противопоставить. Отступила. — Разве ж тебя не учили, что чужое брать нельзя?

— А я и не брала, — я пыталась собраться с мыслями. Получалось не очень.

— А кто нашего жениха в квартиру пустил? — вкрадчиво поинтересовалась тетьГаля. В ее исполнении вкрадчивость звучала особенно страшно.

— А у него на лбу не было штампа, что он ваш! — отпираться, в общем-то, было уже бесполезно.

— Ах, штампа не было… — нараспев произнесла соседка. — А штамп у него, девочка, в другом месте стоял. Уже почти стоял. Чужой жених — это же, считай, что чужой муж. Ты понимаешь это? Что чужого мужа увела?

Огареву сейчас, наверное, икалось без перерыва. Свалился мне на голову!

— А если он у вас такой ненадёжный, что того и гляди — уйдет, так чего же вы его в наручниках в ЗАГС не вели?

Ой, зря я это сказала. Совершенно точно зря. У тети Гали сузились глаза и расширились ноздри. Я почувствовала себя тореадором. Или — нет. Это выход один на один с вратарем. И сейчас мне всадят в девятку.

— Верно говорят — яблочко от яблоньки недалеко падает, — тетьГаля сверлила меня мрачным взглядом темных глаз. — И дочь — вся в мать. На роду вашем поганом, видать, такое написано — чужих мужиков уводить.

А вот это уже — штрафной. Маму — не трогать, ясно?! Не сметь трогать маму!

Весовые категории у нас, конечно, были несопоставимы. Но на моей стороне были внезапность натиска и злость. В общем, вытолкала я соседку на лестничную площадку и даже до начала лестницы дотолкала. А потом выдохлась. ТетьГаля что-то вопила, снизу подвывала Виолетка, а я, пнув напоследок в мощную икру обхватом как моя талия, вернулась домой. Отключила дверной звонок. И пошла курить. И заодно придумывать, как можно поизощреннее вломить господину Огареву.

На следующий день он мне предоставил такой шанс.

***

Наученная горьким опытом, в дверной глазок я теперь посмотрела. А там, за дверью, радостно улыбался чему-то Ярослав Огарев. Весело тебе, коняра подлая? Сейчас умерю восторги! И, повернув защелку, я гостеприимно распахнула дверь.

Судя по тому, как поспешно шагнул через порог Огарев и как быстро закрыл за собой дверь — встречи с несостоявшимися родственниками он побаивался. И, плотно пообщавшись с ними накануне — таки я могла его понять.

— За костюмом пришел? — сразу пошла я в наступление.

— Чего? — нахмурил свои великолепные брови — ну правда, шикарные, у меня подружка — Феня которая — бровист, она б тут от восторга померла. — А, не, — выдохнул, рассмеялся. Зубы у него… Тут бы померла от зависти Ганя — она ассистент стоматолога. — Выкинь.

— Хорошо, — удивляясь самой себе и своему приличному поведению, спокойно кивнула я. — С чем пожаловал?

— Вещи вернуть! — только тут я заметила, что в руках у него пакет. Глазам своим не верю. Костюм шикарный из натуральной шерсти на шелковой подкладке — значит, выкинь. А заношенные треники и драную футболку — вернул.

— Спасибо! — я выдернула пакет из его рук. Планы мести все куда-то делись. И сейчас я больше всего хотела, чтобы он свалил в закат из моей квартиры. Не дай бог его опять засекут, что ко мне приходил — мне ж тогда не жить.

— А ты чего такая злая, зая?

— Какая я тебе зая?! — заорала я. Спохватилась, даже рот себе зажала. Звукоизоляция у нас так себе. ТетьГалю, когда она своего мужа воспитывает, мне, например, прекрасно всегда слышно.

— И правда, какая же ты зая, — ухмыльнулся этот подлец. — Ты… малиновка.

— Огарев, ты дальтоник! У меня волосы красные.

— Малиновые, — тем же упрямым тоном повторил он. — Слушай, у меня к тебе разговор есть.

— Говори.

— Не пригласишь войти? — вкрадчиво поинтересовался он. Везет мне на вкрадчивых людей в последнее время. Одни неприятности от них.

— Тебя пригласишь войти, а ты потом холодильник обчистишь и спать ляжешь.

Он какое-то время серьезно и даже хмуро разглядывал меня. А потом полез в карман джинсовой куртки.

— Могу компенсировать ущерб.

— Лучше выкладывай, зачем пришел, — проявила неуступчивость я.

Огарев еще немного задумчиво поизучал меня, опершись ладонью о стену. А потом озвучил мне свое предложение.

— Слушай, тут дело такое. Виолетта мне прохода не дает. Объяснение «Передумал» ее не устраивает. Вдаваться в подробности — не хочу. А она мне названивает, трубку брать перестал — так она уже два раза ко мне приезжала — то домой, то в офис. Тещенька несостоявшаяся… — Огарев дернул щекой, — тоже звонила пару раз. Не пойму, какого хрена им от меня всем надо! Я за все заплатил, что там было приготовлено для свадьбы. Но им все неймется!

— Сочувствую, — без тени сочувствия произнесла я. — Но ничем помочь не могу.

Вот это я сказала зря.

— Можешь! — обрадовался Огарев. — Еще как можешь! — он шагнул ко мне вплотную, навис надо мной всем своим конским ростом. — Давай всем скажем, что у нас с тобой… ну…это… ну, шпили-вили и все дела. И я из-за тебя Виолетту бросил. Ну, типа разыграем перед ними. А?

Я неверяще смотрела на этот образчик идиотизма перед собой. Может, мне показалось, что он разумен, а? Может, правда, конь? Скотинка красивая, на пашню и скачку годная, но не более.

— Назови мне хоть одну причину… — я говорила медленно. — По которой я буду это делать?

Он моргнул несколько раз.

— А если так?… — и снова полез во внутренний карман куртки. За бумажником, надо полагать. О, меня собираются купить. Впервые в жизни. Не за услуги заплатить, а всю тушку целиком взять. Оптом, так сказать. Какая прелесть! Какая щедрость!

— Кретин! — я шлёпнула его по руке. — Засунь свои деньги, знаешь, куда?!

— Ты же даже не знаешь, сколько я тебе собирался предложить, — обиделся господин Огарёв.

— Надеюсь, что много. И мелкими купюрами. И в жопу себе их засунь!

Мы снова — традиционно уже — сверлили друг друга взглядами.

— Не хочешь? — зачем-то уточнил он.

— Не хочу!

— А у меня есть еще один аргумент.

— И какой?

Он показал — какой.

Знаете, что сделал это подлец? Он меня поцеловал!

Он же стоял рядом, так ему и пришлось всего-то — голову наклонить. И руками меня к себе прижать.

А я что сделала? А ничего. А нет, пардон — рот от изумления открыла. Огарев это воспринял как приглашение. И тут же засунул мне в рот язык.

Знаете, что самое пакостное во всем этом? Что мне все это понравилось!

И его тяжелая горячая лапа на моей пояснице, и другая — которая нагло стянула с волос резинку и зарылась в волосы. И язык… в общем, он у Огарева умелый. И мой язык тоже все это оценил и радостно вступил в увлекательную игру с его. И ой… ох… словом, можно понять Виолетку, которая так за ним бегает, несмотря ни на что.

Мысль о соседке отрезвила. Тоня, какого черта ты ведешь себя так, будто тебя в жизни не целовали?! Но процесс зашел слишком далеко, и, если честно, прекращать процесс мне никак не хотелось, а руки Ярослава уже поползли по моему телу — одна по плечу, другая на задницу.

Ничего лучше, чем укусить его за язык, я не придумала. И не кокетливо куснуть для подогрева градуса. А со всей дури.

Меня тут же выпустили, Огарев зажал рот рукой и замычал что-то в ладонь.

— Этот аргумент тоже не годится, — не очень внятно, но, как могла, твердо проговорила я.

Огарев смотрела на меня поверх ладони совершенно чумовыми глазами. Потом отнял руку от лица. В уголке рта что-то краснело. Матушка моя, я, что же, его до крови укусила?!

— Ну ты и стерва! — прошипел Огарев и был таков.

Вот и хорошо. Вот и славно. Буду стервой. Нечего тут мне язык почем зря в рот засовывать. Я пошла и со всей тщательностью почистила зубы. Принесённые вещи Ярика запихнула в пакет к свадебному костюму господина Огарёва. И вообще, сделала все, чтобы забыть все произошедшее. Все, квиты, в расчёте.

Но почему-то перед сном мне вспомнилось, какие наощупь его губы. Упругие, настойчивые и ласковые. Не конские ни разу. Но я запретила себе об этом думать. И, как послушная девочка, заснула.

***

А в доме Огаревых, между тем, назревал скандал. Локальный по местности, но не уступающий международному по накалу.

— Нет, я не утрирую! И не гиперболизирую! — Наталья Ивановна раздраженно перекинула полотенце с одного плеча на другое. — Я просто не иг-но-ри-ру-ю! В отличие от тебя, Михаил!

Глава семьи Огаревых, Михаил Константинович, с тоской посмотрел на плиту. Ужин, судя по всему, если не отменялся, то откладывался.

— Наташа, послушай…

— Нет, это ты меня послушай! И хотя бы раз в жизни прояви себя как отец!

— Ты преувеличиваешь!

— Нет, дорогой мой! — Наталья Ивановна подбоченилась. — И этого я тоже не делаю. Суди сам! — она выставила вперёд руку и принялась загибать пальцы. — Кандидатскую диссертацию я защищала с огромным животом, а потом, сразу после защиты поехала в роддом. Рожать! Где был в это время ты? Подсказываю, если забыл — ты был в Германии, закупал оборудование. Когда Ярослав упал с горки, сломал руку и выбил два передних зуба, и я мчалась с ним в травмпункт, ты где был? Ты запускал линию в цеху и никак не мог отлучиться. Когда твой сын выбил три окна в школе и меня вызвали к директору, ставя вопрос об исключении — где ты был? Ты встречал новых собственников и водил экскурсию по заводу. Когда твой сын получал диплом, где ты был? Ты был в Москве, в министерстве! Где ты был во все самые важны моменты жизни твоего сына, Огарев?!

— Таточка, ну я же…

— Ты же! — передразнила его жена. — Ты же то, ты же это! Господи, мне кажется, я замужем не за тобой, а за этим чертовым заводом. Вся моя жизнь отравлена им, все разговоры — про металл, про трубы, про прокат, про сорта стали.

— Милая моя, что же поделать, если я металлург.

— Ненавижу металлургов! — выкрикнула Наталья Ивановна. — И металл. Ненавижу, ненавижу, ненавижу!

На пол полетел половник, нож, еще один, горсть вилок и ложек. До посуды дело не дошло, она же не из металла. В итоге Наталья Ивановна Огарёва, заведующая кафедрой русского языка филологического факультета, стояла посреди разбросанного по всей кухне так ненавистного ей металла и тяжело дышала.

— Наташа… — муж примирительно протянул руку и опасливо коснулся ее локтя. — Скажи толком, чего ты от меня хочешь?

Наталья Ивановна тяжело опустилась на табурет, поставила локти на стол, утерла лицо полотенцем.

— Миша, мальчик сбежал с собственной свадьбы. Как ты думаешь, это нормально?

— Нет, — Михаил Константинович сел напротив. — Это он напортачил.

— У него что-то случилось! Он не говорит со мной. Весь разговор сводит каким-то глупостям — передумал, оплатил, ребенка все равно не будет, ко мне какие претензии? А мне как в глаза Гале смотреть? Дочке ее? Кого я воспитала, если он со свадьбы исчез без объяснений?! Там нечисто что-то, Миш. Поговори с ним. Как мужчина с мужчиной. Что-то его гложет, явно. Не мог мой мальчик просто так, на пустом месте, так поступить.

— Хорошо, — кивнул Михаил Константинович. — Поговорю. Завтра же, — вздохнул, покосился снова на плиту. — Матушка, покорми, а? Маковой росинки после завтрака во рту не было.

— Угробит тебя этот твой завод, — вздохнула Наталья Ивановна, вставая. — Иди, руки мой. Я пока тут уберу и стол накрою. — Нагнулась за половником и себе под нос пробормотала: — Хорошо, что Ярослав в металлургию не пошел, будь она не ладна.

***

— Михаил Константинович, я вам точно больше не нужен?

— Точно! — отмахнулся от водителя Огарев-старший. — Езжай, меня сын подберёт, вон его машина.

- А завтра…

— Завтра как обычно!

Михаил Константинович Огарев смотрел вслед отъезжающей служебной машине. А потом перевел взгляд на здание почти достроенной заправки.

Как вчера Наташа сказала? Думала, что он не слышит. «Хорошо, что Ярослав в металлургию не пошел». А Михаил иначе рассуждал. Хорошо, что филологом не стал. Огарев усмехнулся, вспомнив, как жена трагическим голосом восклицала: «Господи, ну в кого он такой безграмотный!», на три раза перепроверяя и исправляя сочинения сына. За которые он все равно больше тройки никогда не получал. «Ни намека на врожденную грамотность!» — сокрушалась кандидат филологических наук Наталья Ивановна Огарева. А у мальчика просто технический склад ума. Да, не пошел в металлурги. Но в политех же поступил! Окончил автодор, а нашел себя вон в чем.

Ярославу тридцать один, а у него уже своя собственная фирма. Заправки строит. А что — дело нужное, дело важное, без заправок в нынешнее время никуда. Правда, постоянно в разъездах, дома не сидит, но это понятно — заправки-то большей частью не в городе, а вдоль трасс. Это сейчас Огарёв-старший чудом застал Огарёва-младшего на объекте в пригороде. И Михаил Константинович направился к зданию.

Сквозь приоткрытую дверь слышались голоса. Сильнее всего слышно было голос его собственного сына. Хорошо, что Наташа не слышит, как ее мальчик умеет выражаться. Это врожденной грамотности у него нет. А врожденное умение материться — имеется.

Дверь распахнулась и, щурясь на солнце, на пороге появился Ярослав — всклокоченный и красный. Увидев отца, он остановился, словно налетев на невидимую стену.

— О, батя…

Тряхнул головой и быстрым шагом направился к отцу. По привычке протянул руку как для делового рукопожатия, потом рассмеялся. И шагнул в отцовы объятья.

— На кого серчаешь? — отец кивнул в сторону здания, из которого вышел сын.

— Да на работничков своих, на кого же еще, — поморщился Ярослав. — Уж и не знаю, что хуже — трудолюбивые как муравьи гости из Средней Азии, которые фазу и ноль путают, или наши, которые про все фазу знают, но делают все только из-под палки.

— Это задачка, — согласно кивнул Михаил Константинович. — Лучше всего, наверное, китайцы.

— Но лучше без них, — хохотнул Огарев-младший и заснул телефон, который держал в руке, в карман куртки. — А ты какими судьбами тут, отче?

— Да так, проезжал мимо, решил заскочить.

— Да? — сын недоверчиво оглядел невзрачные домки частного сектора и виднеющиеся неподалеку трубы ТЭЦ. — Завод же вроде в противоположной стороне?

— Ну так… вот… — Михаил Константинович замялся.

— Ясно, — выдохнул Огарёв-младший. — Мама прислала для перевоспитания непутёвого сына

— Совсем не для перевоспитания! — не согласился Огарев-старший. — Толку тебя воспитывать, поздно уже. А поговорить — надо, — добавил твердо.

— Вы часом разводиться не собрались? — подозрительно уставился на отца сын.

— Тьфу на тебя! — вытаращился на сына Михаил Константинович. — Тебе напомнить, сколько нам лет? Какой к чертям собачим развод?!

— Да мода такая пошла… — буркнул Ярослав. — Ну я рад, если не так. Где говорить будем?

— Думал, ты меня в гости пригласишь.

— Это можно, — обрадовался Ярослав. А потом замер, не дойдя пару метров до машины. — А может, нам пивка дерябнуть, а, Михаил Константинович?

— Это можно, — синхронно ответил Огарёв-старший. — Поддерживаю. Но только по чуть-чуть, ты же помнишь, что мне много нельзя.

— Так кто про много говорит? — Ярослав открыл дверь машины. — По паре бокалов. Я же помню, что ты единственный в своем роде непьющий металлург.

И под дружных смех мужчин Огарёвых белый джип тронулся с места.

***

— Ты прости меня, Славка, если чего не так… — Огарев старший пригубил второй бокал и блаженно зажмурил глаза. Спиртное оказывало на него очень сильное действие, именно поэтому Михаил Огарёв почти не пил. Плюс еще и язва. Но пару бокалов он себе твердо разрешил, и если первый ушел как в песок, то со вторым он решил растянуть удовольствие.

— Что я тебе простить должен? — сын, закатав рукава рубашки, деловито раскладывал на столе закуски. Хозяйственный, весь в мать. Михаил Константинович смаковал маленькими глотками ледяное пиво и любовался сыном. Лучшее от обоих родителей взял. Огаревскую крепкую стать и Наташину красоту — на лицо парень яркий, от девок отбою лет с шестнадцати не было. А вот жил до недавних пор один. Да и со свадьбой как-то вышло… нехорошо. Как бы на эту тему разговор-то перевести? Но думалось после пива не очень.

— Ну если я чего в воспитании твоем… это… ну… упустил.

Ярослав с веселым изумлением посмотрел на отца. Даже кальмара сушеного отложил. А потом заговорил.

— Мне как-то один человек — бухгалтерша моя, кстати — одну умную вещь сказала. Что есть единственная воспитательная система, которая стопроцентно работает. Называется — личным примером. Так ты мне этим самым личным примером все показал, батя. Как надо жить, что делать можно, а что — нельзя. Я все прекрасно понял. А что с лишними нотациями не лез — так за это тебе отдельное сыновнее спасибо.

Михаил Константинович довольно крякнул, пригубил еще пива и блаженно зажмурился. А потом сообразил, что в исполнении поставленной задачи он так и не продвинулся.

— Славка…

— Ась? — сын вернулся к прерванному занятию и увлеченно грыз крупными белыми зубами сушеного кальмара.

— А что все ж таки со свадьбой-то было, а?

Ярослав вздохнул. И снова отложил так и недогрызенного кальмара. Почесал коротко стриженый затылок. И неожиданно перевел тему.

— Пап, а ты маму любишь?

— А как иначе-то? — Огарёв-старший едва пивом не поперхнулся.

— А как вы познакомились?

— Как-как… — мечтательно вздохнул Михаил Константинович. То, что сын ушел от ответа на вопрос, его странным образом нисколько не задело. — В студенческой компании познакомились. Я влюбился намертво, от красоты ее задыхался, двух слов связать не мог. Да и что я ей мог сказать, с политеха-то? В голове один термех да сопромат. Не поверишь — полгода страдал молча. А потом не выдержал. Как в той песне — галстук новый купил и пошел объясняться. Стихи выучил про любовь, три штуки аж. Она же с филологического, стихи должна любить — я так рассуждал. А у самого сердце в пятках, язык к нёбу прилип. Ну, кое-как одно прочел, половину слов позабывал, запинался. Молчит Татка моя. Голову рукой подперла и молчит. Миша, — говорит потом, — ты сколько стихов выучил? Три, — говорю я. А она…

— Что — она? — поторопил отца Ярослав.

— А она говорит — нет, три я не выдержу. И поцеловала.

— А дальше?!

— А дальше ты маленький еще, чтобы тебе рассказывать, — усмехнулся отец. — Ну так и что там со свадьбой?

— А мне, бать… — Ярослав стал медленно распускать кальмара на полоски. — Мне стихов никому учить не хочется. Не любил я ее. Совсем. Как морок какой-то, сам не пойму, как я дал себя во все втянуть. Мама со своим нытьем про внуков, да и Виолетта вроде ничего так, симпатичная, в постели…. Ну… гхм… стихи тоже любит. И черт его знает как…. — Ярослав развел руки. — А потом, знаешь, как пелена с глаз пала. Стою, как идиот, какие-то коленца выделываю, мать ее меня потными руками за шею обнимает, кто-то сверху какие-то ленты привязывает, будь я лошадь свадебная. И все. Перемкнуло что-то, я в лифт и…

— А куда делся-то потом? — проявил инженерное любопытство Огарев-старший.

— Не поверишь, — хохотнул Ярослав. — Мир не без добрых людей. Соседи приютили.

— Н-да-а-а, — многозначительно произнес Михаил Константинович. Может быть, это неправильно — особенно в свете негодования супруги — но сына он понял. И упрекать его не мог при всем желании. А вместо этого вдруг усмехнулся. — Может и хорошо, что не женился. Сватья моя несостоявшаяся свои напором даже меня пугала.

Ярослав передёрнул плечами.

— Ой, не напоминай! Они до сих пор не могут успокоиться.

— Чего?!

— Да названивают обе, и Виолетта, и мамаша ее — «Ярослав, что случилось, Ярослав, давай поговорим и все обсудим».

— Помощь нужна? — обеспокоенно спросил Огарёв-старший. О том, что он должен был занять совсем иную позицию по данному вопросу, он благополучно забыл.

— Справлюсь, — беспечно отмахнулся Огарёв-младший. — Ты давай-ка лучше закусывай, язвенник.

Отец стал закусывать, а Ярослав отправился на балкон — покурить. Там его настигло сообщение от матери.

Мама: Ярослав, отец с тобой?

Сын: Так точно.

Мама: Выпиваете?

Сын: И откуда ты все знаешь?

Мама: У меня чуйка! Ты помнишь, что ему нельзя?

Сын: Помню. Я слежу. Два бокала пива и спать положу.

Мама: У себя?!

Сын: Ага. Ты сегодня свободная женщина. Пригласи подружек, устройте шабаш.

Мама: Ярослав…

Сын: Да, мамуль?

Мама: За желудок отца отвечаешь головой!

Сын: Отвечаю.

Отца Ярослав уложил спать на своей кровати, сам устроился на диване. Не мог отчего-то заснуть долго. Неудобно. Непривычно. Думал. Он сказал отцу, что сам справится. Но пока в этой идиотской пост-свадебной нелепице он вяз.

Глава 3. Чужая свадьба, чужая свадьба, случайный взгляд… Да нет, какие, к черту случайности

Весь ужас постигшего меня… нет, даже не несчастья… катастрофы, так точнее! — я осознала через день. Когда, придя с работы, обнаружила, что дверную ручку мне намазали дерьмом. То есть, обнаружила я это не сразу — а когда за ручку взялась. Что это дерьмо — когда поднесла руку к лицу. То, что надо, после тяжелого рабочего дня, вы понимаете? И вместо душа и ужина, лежа на диване, я оттирала руки, ручку и дверь — ей тоже немного досталось.

Потом даже сил не было на ужин. Да и аппетита после возни с дерьмом — тоже. Ну и ладно, авось таки схудну. А то у меня весь корм — в коня, то бишь в Тоню. В общем, вместо ужина я курила на балконе и вслух сама с собой возмущалась. Потом позвонила Феня, напомнить, что мне завтра на окрас моей красной шевелюры. После чего Фене пришлось выслушивать мои стенания по поводу воспитания современной школоты. Феня мне посочувствовала. Полегчало. И даже аппетит проснулся, и пошла шуршать в холодильник, смотреть, что бог послал. А то вдруг жопа похудеет. А без жопы Тоня Карманова — ну совсем не то.

Через день выяснились две вещи. Во-первых, система воспитания современной школоты не при чем. Во-вторых, дерьмо собачье. Точнее, дерьмо тире собачье. Ибо теперь оно было навалено у порога. А на самой двери красной баллонной краской начертаны были письмена огненные. Точнее, одно… письмено. ШЛЮХА.

В общем, я снова вместо ужина убирала дерьмо — в этот раз получилось быстрее, оно же не было размазано. А вот с надписью пришлось повозиться. Хорошо, что в ванной нашлась оставшаяся с годичной давности ремонта бутылка с уайтспиритом. Надышавшись растворителя, но так и не оттерев до конца краску — теперь моя дверь выглядела так, словно на ней кого-то убивали, вся в красных разводах — я мрачно курила на балконе. И пыталась как-то уложить в голове тот факт, что люди, которых я знаю практически всю жизнь, способны на такие… поступки. Ситуацию усугубляло то, что вины моей не было совершенно никакой. Прямо классика жанра — «Не виноватая я, он сам пришел!» Но шанс все толком объяснить я упустила, теперь слушать меня однозначно не станут. Соседи вышли на тропу войны. Кроме шуток, ничего хорошего в этом нет. Но когда я представила, как тетя Галя или Виолетка ползают по земле, добывая собачье дерьмо, мне стало смешно.

На следующий день смеяться мне расхотелось. Потому что мне в замок напихали, как позже выяснилось, спичек. Выяснили это сотрудники службы спасения, которых мне пришлось вызвать, когда я не смогла открыть замок. Парни довольно быстро и умело справились с абсолютно невыполнимой на мой взгляд задачей — просто выжгли спички из замка с помощи какой-то железной раскаленной фиговины. Замок при этом не пострадал. Парни посмеялась, посетовали, кому же насолила такая красивая девушка, взяли деньги и отбыли дальше по своим спасательным делам. Да уж, девушка красивая от слова «красная». Волосы свежепокрашены, морда от натуги и злости красная.

Нет, думала я уже перед сном, это не может продолжаться долго. Они же взрослые люди, и этот детский сад им надоест.

А через день в моем многострадальном замке была уже жвачка, а перед дверью — гора шелухи от семечек высотой почти мне до колена. Вот вам и детский сад. Вот вам и «надоест».

Приехавшие спасатели — как родные уже! — посоветовали подать заявление в полицию. «Девушка, это же намеренное нанесение материального ущерба», — советовал мне худой чернявый парень с рябыми щеками, вливая шпицем в замок какую-то жидкость, судя по запаху — ацетон. «После третьего раза надо будет менять замок», — добавил он.

Да куда там заявление. При мысли о том, чтобы иметь дело с Виолеттой и ее мамашей, мне становилось дурно. Да, струсила, признаю. Пообещав сделать мне в следующий раз как постоянному клиенту — скидку, парни удалились. А я села и пригорюнилась. Конкретно так пригорюнилась, что аж плакать захотелось. Нет, серьезно. При предположении о том, что завтра, после полного под завязку рабочего дня — а у меня завтра плотненько — я приду домой… И черт его знает, куда завтра завезет этих двух шизанутых мадам их фантазия.

В общем, сидела я, как Алёнушка у пруда на какой-то известный картине, жалела себя. Дожалела до того, что уже начала вспоминать Ярика. А что? Не выгони я тогда Ярика — ничего бы этого не было. Не явился бы ко мне на порог конь породы «огаревский рысак», а если б и явился — так Ярик бы его… Тут я некстати прыснула, представив результат противостояния двух Ярославов — с очень предсказуемым результатом, надо сказать. Но вовремя спохватилась — нашла время ржать, Тоня! — и принялась себя снова жалеть. Так обстоятельно к этому делу подошла что даже носом начала пошмыгивать. И тут меня отвлек дверной звонок.

Не надо лишний раз напоминать, да? Что к двери я подошла осторожно. И опасливо заглянула в дверной глазок. После чего гостеприимно распахнула дверь. Чтобы услышать до боли знакомое:

— Привет. Как дела? Есть чо пожрать?

Я стала медленно набирать воздуха. Я собиралась орать.

— Тихо-тихо-тихо, — верно расценил мои намерения Огарев. И жестом фокусника вытянул вперед левую руку, которая до того была закрыта дверью. А руке красовалась три коробки с пиццей.

— Не знаю, какие ты любишь, взял разные.

В общем, спустя десять минут я сидела на кухне, совсем не эстетично жевала вкуснючую еще теплую пиццу, запивала ее чаем и взахлеб жаловалась Огарёву на жизнь. Огарёв же молча слушал. Даже на пиццу не покушался, а чай его так и стыл в кружке.

— В общем, знаешь, ты, наверное, правильно сделал, что сбежал от них, — я сыто откинулась спиной на стену. Покосилась на вскрытые коробки. Ой, я на нервной почве такая прожорливая… — Хрен их знает, что там в голове у людей, которые собачье дерьмо на улице собирают и в дом приносят. Считай, что тебе повезло.

— Угу, — как-то бесцветно отозвался Ярослав. Потер лоб, полез в карман и, не спрашивая разрешения, прикурил. Посмотрел на меня сквозь сизый дым. — Слушай, а, может, тебе это…. На время переехать?

— Куда? — вздохнула я. Если честно, об этом я уже подумывала. Ганя живет с родителями и братом, их там четверо в двушке. Феня — в комнате в общежитии с парнем, с которым у нее перманентно «все сложно». А больше у меня никого нет. А, еще есть Ярик. Но не настолько же все плохо.

— Например, ко мне.

На Огарева я уставилась так, как будто он мне предложил взяться за руки и шагнуть с балкона шестнадцатого этажа.

— Это с какого перепугу такая щедрость? — я начала потихоньку соображать. Что что-то во всем этом не так. В его приходе с тремя пиццами. И в этом идиотском предложении.

— Ну потому что я… — Огарев глубоко затянулся, — сказал им, — аккуратно стряхнул пепел, — что у нас с тобой роман и все серьёзно. И что я из-за тебя бросил вот это все.

— Кому сказал? — не сразу сообразила я.

— Виолетте. И мамаше ее.

Дальше последовала безобразная сцена. Потому что я попыталась Огарёва побить. Он же просто держал меня на расстоянии, не давая добраться до паха. А я очень хотела ему туда всадить — потому что бить в это твёрдое, явно тренированное тело было без толку.

В общем, дело кончилось тем, что я запыхалась. Выдохлась и рухнула на табурет. Огарев, опасливо покосившись на меня, устроился у дальней стены.

— Ты скоти-и-и-ина-а-а, — простонала я. — Ты мою жизнь в ад превратил!

— Ты думаешь, мне проще было? — неожиданно огрызнулся этот образец наглости. — Они же жизни мне не давали! Обе! Вчера мать Виолеткина явилась на объект! У меня там комиссия, люди из мэрии, а она воет: «Ярослаа-а-ав!».

Он так похоже изобразил гундосные интонации тети Гали, что я прыснула. А потом срочно придала лицу суровое и даже грозное выражение.

— Ты не имел права втягивать меня в свои разборки с родственниками!

— Типун тебе на язык, какие они мне родственники! — возмутился Огарёв. А потом заговорил уже тише. И значительно миролюбивее. — Слушай, ну правда. Раз уж так получилось… Это реально вариант. Переезжай ко мне. На пару недель. Или месяц. Как пойдет. У тебя тут все равно не жизнь, а дурдом. У меня тебе будет спокойно. Запилим контента для инстаграм, шуры-муры, любовь-морковь, все дела, совместные селфи. Кафе-рестораны, фоточки из парка и все такое. На моря отвезти не могу, извини, у меня аврал, объекты сдаю. Но чего-нибудь придумаем, может там, за город махнем на день-два в дом отдыха, турбаза или еще что. В общем, они отстанут, я уверен. Не через две недели, так через три. Когда поймут, что у нас все всерьез. А потом тихонько разойдемся каждый к своему очагу. Нормальный же вариант, а?

Я сидела и молча смотрела на стихийное бедствие под названием «Ярослав Огарев», которое перевернуло все в моей жизни вверх дном. И кто придумал давать ураганам женские имена? Их надо называть Огарев. Огарев-1, Огарев-2, Огарев-3.

— Ты где живешь хоть? — неожиданно спросила я. — Мне отсюда до работы добираться удобно, пять минуть до остановки, потом еще двадцать минут на маршрутке — и вот я на месте.

— В «Березовой роще».

А вот это уже заговор! Хрен с ним, что это элитный жилой комплекс. Но от него же до торгового центра, где я арендую угол — пять минут неспешным шагом!

— Ну ладно, Тонь, хорош ломаться, — словно прочел мои мысли Огарев. — Я же вижу, что ты согласна.

— Прямо чувствую, что ты этой фразой всех своих баб клеишь!

— Я же не в том смысле! — рявкнул Ярослав. Вздохнул. — Блин. Как же с тобой трудно.

— А я свое общество никому не навязываю! — не осталось в долгу я.

— Ладно, я понял, — еще раз вздохнул Огарёв и встал. Что, сдался?! Так быстро?! — Я пошёл твои вещи собирать. У тебя трусишки на какой полке лежат?

— Так я тебе и дала в моем белье копаться! — я тоже встала. — Может, ты фетишист!

— А то! — ухмыльнулся Огарёв и снова сел. — Ну, вот, давно бы так. Тогда иди сама собирайся. А я пока пожую, чего тут осталось — с утра ничего не жрал.

Так и состоялся очередной шаг в моем грехопадении.

Но только когда мы вышли из подъезда и подошли к машине Огарёва, я в полной мере осознала, что натворила. У подъезда стоял огромный белый ренджровер. Его не портило даже то, что машина была изрядно в грязи.

Вот вам и принц на белом коне.

— Извини, помыть не успел, — Ярослав — сама любезность — открыл передо мной переднюю пассажирскую дверь. — С утра по объектам мотался, а вчера ж в ночь дождь был.

— На какие жертвы только не приходится идти… — пробормотала я, садясь в машину. Теперь мне было совершенно ясно, что я не просто насолила Виолетте. Я отняла у нее такой вкусный и лакомый кусок, что удивительно даже, как дело ограничилось лишь собачьим дерьмом под дверью. Могли бы вообще убить.

— Имей в виду, убираться и готовить не буду! — я возилась с ремнём безопасности и попутно боролась с мыслью — не пристегиваться, выйти из машины, забрать сумку с вещами — и дать деру. В деревню, к тетке, в глушь.

— Да бог с тобой, — Ярослав сосредоточенно смотрел в зеркало заднего вида, разворачивая машину. — Убираться два раза в неделю тетя Стеша приходит, а с готовкой… Для таких криворуких, как мы с тобой, добрые люди придумали супермаркеты и доставку еды на дом. — Джип, наконец, встал мордой на выезд из двора. Огарев повернулся ко мне и улыбнулся. — Не боись, малиновая, не пропадем.

Глава 4. У церкви стояла карета. Ничего такая карета, да и церковь просторная

В этот раз я проснулась от того, что кто-то орал. Не рядом, но разбудил. Я открыла глаза и долго созерцала белый потолок с матовым круглым светильником посредине. Не мой потолок. И люстра не моя.

Я села. Это огаревская квартира, огаревская спальня, огаревская кровать и это он сам где-то в недрах своей жилплощади орет на кого-то матом. Надеюсь, что по телефону.

Накануне, надо сказать честно, хоромы Огарёва произвели на меня практически неизгладимое впечатление. Особенно после моей-то скромной однешки, доставшейся по наследству от матери и переделанной в полторашку — по меткому выражению Фени, то есть, из кухни сделали спальню, а саму кухню вынесли в комнату.

А у Огарёва — хоромы. Гостиная, со стеклянной стеной, за которой — кухня. Спальня с огромным, простите за прямоту, траходромом. И кабинетом, наличие в котором игрового кресла, огромных наушников и очков виртуальной реальности как-то заставило сомневаться в том, что кабинет — только рабочий. Но мне до этого дела особого нет. А так — все стильно, модно, молодёжно.

Огарев по доброте душевной выделил мне не просто полочку — целую секцию в огромном стенном шкафу. Заодно показал, где лежат полотенца, постельное белье, туалетная бумага, зубная паста и прочие полезные вещи. Просто как при заселении в гостиницу. Тапочек, правда, не выдали.

А повели пить чай. Предварительно включив телевизор. А у меня на него аллергия.

— Ты без телевизора не можешь? — я поморщилась на появившегося на экране ведущего какого-то идиотского шоу. Прайм-тайм, самый апофеоз маразма.

— Не могу, — признался Ярослав, наливая кипяток по чашкам. Прямо везет мне на хозяйственных мужиков. Я провела рукой по поверхности стола. Темная, почти черная. — Мне надо, чтобы что-то бормотало.

От интонаций ведущего у меня практически заныли зубы.

— Давай, я буду бормотать, а?

Огарев обернулся, посмотрел на меня внимательно — и потянулся за пультом. Наступила благословенная тишина. И из поставленной передо мной чашки пахло вкусно, хоть и заварено из пакетика. Да кого я обманываю? Сама такая же. А Ярик — так тот мог и дважды один пакетик…

— Ну? — прервал мои воспоминания о бывшем Огарёв, устраиваясь напортив. — Бормочи.

— Про что? — обреченно вздохнула я.

— Ну, например, про то, кем ты работаешь? А то я про свою ненаглядную ничего не знаю. А, кстати! Контент же надо запилить! — Огарёв шустро переметнулся на мою сторону стола, приобнял меня за плечи, навел на нас телефон. Я даже глазом моргнуть не успела, как все было кончено. Огарёв, вернулся на свое место, не отрывая взгляда от телефона, и буквально через пару секунд торжественно провозгласил: — Ну вот, готово!

На протянутом мне гаджете красовались мы с Ярославом на фоне заката в окне, с красивыми чашками на столе. Подпись под фото гласило: «Вечерний чай с моей красой ненаглядной».

Я шумно выдохнула. Огарёв безмятежно отхлебнул чаю.

- А разрешения моего спросить?!

— Твое присутствие здесь не канает за разрешение? — Огарёв даже бровью не повел. — Не дуйся, ты же хорошо вышла.

Тут не поспоришь. Видимо, камера на телефоне Ярослава была с очень умным ИИ, потому что смотрелись мы на фото вполне ничего… То есть, Огарёв — конский красавчик, это сразу понятно было, что парень фотогеничный, а вот я — не хуже его получилась на снимке, что удивительно. Обычно на фото я получаюсь идиотка идиоткой. Удачные кадры бывают редко, но сегодня вышел именно такой случай. И даже цвет волос удачно гармонировал с закатом за спиной.

— Так чем ты занимаешься, краса моя ненаглядная? — Ярослав проигнорировал мои нахмуренные брови.

Я отпила чай. Он остыл до приемлемой температуры и, оказалось, не только пах вкусно. На вкус — тоже очень. Какой-то травяной и цветом — как закат и мои волосы. Пригубила разом половину чашку и поведала Огареву о роде своих занятий. Надо сказать, он произвел на Ярослава впечатление. Но не сразу.

А сначала он повторил по слогам.

— Шу-га-ринг? Это че за хрень? Шугар — сахар, вроде? Ты кондитер, да? Вот повезло, я сладкое жуть как люблю!

Я, медленно прихлёбывая чай, произнесла краткую, но емкую лекцию о том, что такое есть шугаринг. При этом я завладела вниманием Огарёва целиком и полностью. Он даже с минуту молчал, переваривая услышанное. А потом выдал реакцию. Чисто в своем конском стиле.

— Значит, девочкам красивые писечки делаешь?

Мне осталось только закатить глаза. Кто про что…

— Ну, во-первых, не только писечки, но и другие части тела…

Огарев закивал, довольно улыбаясь. Другие части тела его, судя по реакции, не слишком интересовали. А я продолжила.

— А во-вторых, не только девочкам.

А тут Огарёв поперхнулся чаем. И мне пришлось хлопать его по спине, подавать бумажные полотенца и вообще — вдруг почувствовать себя хозяйкой на этой модной огромной кухне.

— В смысле — не только девочкам?! — прохрипел Огарёв, вытирая стол от капель чая.

— Ну, у меня есть, например, клиент — Богдан. Весь из себя гладенький, как попка младенца. Везде. И на попке тоже, кстати.

Огарев смотрел на меня ошарашенно. И с опаской. Так, наверное, смотрели бы люди из каменного века, покажи им зажигалку.

— В смысле? — переспросил опасливо. — Везде гладкий?

— Везде — это значит везде, кроме головы.

Огарев завис. Видимо, пытался представить. Потом вдруг опустил глаза и уставился на свой пах. Наверное, пытался представить это уже на себе. Я воспользовалась паузой и налила нам еще по чашке чаю. Мне нравилась эта кухня и нравилось хозяйничать на ней. Есть где развернуться.

— Это же мерзость! — наконец отмер Ярослав. — Если без волос. Фу-у-у.

— А женщинам нравится, — я безмятежно поставила перед ним чашку.- К тому же, его профессия обязывает.

— Что это за женщины, которым такое нравится?! — фыркнул Огарёв. Похоже, мысль об эпилированной интимной зоне у мужчины он воспринял как личное оскорбление. — И что за работа такая, что… — наморщила лоб.

Догадался сам. Сообразительный мальчик.

— Стриптизер, что ли?

— Точно. А им волосы иметь на писечке — это не по фен-шую.

Огарев снова уставился на меня ошарашенными глазами. Я поняла, что сейчас открыла перед парнем новые горизонты жизни. Смотрел-смотрел и не нашел ничего умнее, чем наморщить нос.

— Тьфу, пакость какая! Как теперь чай пить?

— С удовольствием! — и я продемонстрировала. — На женском стриптизе девочки тоже все гладкие, если ты помнишь.

Огарев подпер голову.

— Трудно вспомнить, если не знал, да еще и забыл.

Теперь пришел мой черед смотреть на Огарёва ошарашенно.

— Ты что — не был на женском стриптизе?!

— Чего я там забыл? — на его лице появилась довольная ухмылка, и он принялся за чай, вопреки своим стенаниям минуту назад.

— А девочки красивые? Которые красиво раздеваются? Голенькие красивые девочки, прогибы, шест и все прочее? — я решила, что любой ценой оставлю последнее слово в этом дурацком разговоре.

— Красивые голенькие девочки совершенно спокойно изображают какие угодно прогибы у меня в спальне, — пожал плечами Огарев. — И шестом я их тоже обеспечу. Собственного производства.

Я онемела от откровенной похабности сказанного. Но возразить было нечего. Сама задала такой тон разговору!

— Ладно, проехали — Ярославу тоже, похоже, стало неловко от своих слов. Если этому коню, конечно, бывает неловко. — Пошли спать. Я завтра встаю в семь, а ты?

— Мне попозже.

— Ну, ок, постараюсь не разбудить.

Разбудил. Но мне и так было пора вставать. Удивительно, но на новом месте, в абсолютно чужой квартире я уснула быстро. Но только после того, как мы с Огаревым исполнили ритуальный танец. И нет, это не то, о чем вы подумали — о чем бы вы ни подумали. Все равно ни в жизнь не догадаетесь.

Щедрой души человек Ярослав Огарёв одолжил мне свою спальню. Вот так вот, ни больше, ни меньше. Весь этот траходром предоставил в мое распоряжение. Сам взял подушку, одеялко, простынь и пошел спать в гостиную на диван. Если честно, то такой подход меня изумил донельзя. Я готова была сама спать на диване, и даже словом бы не обмолвилась, что претендую на хозяйскую спальню. Там более, что диван у Огарева — для сидения на нем удобный, а вот спать на нем можно только таким компактным людям, как я. Огарева же при всем желании компактным не назовешь.

Но он устроился на этом диване. Поскольку двери в его квартире были только в санузел, а все остальное пространство было обрамлено лишь арочными проемами, мне было прекрасно слышно, как он ворочался, вставал, шлепал босыми ногами, булькал водой из бутылки, снова шлепал ногами, снова ворочался и вздыхал. И так раз за разом.

После третьего бульканья и шлепанья мое терпенье лопнуло. Уже первый час ночи, он не спит, я не сплю. А вставать обоим завтра рано.

— Огарев! — громко произнесла я в темноту.

— Ась? — тут же отозвался он. — Мешаю? Извини, я постараюсь потише.

— Не грей мне голову. Бери подушку с одеялом и иди спать сюда.

Мне не ответили.

— Ты же все равно там не уснешь, у тебя и ноги поди не помещаются.

— Не помещаются, — вздохнул из гостиной Ярослав.

— Ну так иди сюда, и мы наконец-то уснем.

Уговаривать больше не пришлось. Ноги пошлёпали до спальни, мелькнул в проеме широкоплечий силуэт, чуть скрипнула в темноте кровать.

— Я в одних трусах, — оповестил меня Огарёв.

— Я тоже, — соврала я.

— Пижамные штаны где-то в шкафу, завтра найду, — зачем-то продолжил информировать меня о своем гардеробе Ярослав.

— Огарев, ложись спать!

— Хорошо, мам, — хмыкнул он.

Зашуршал одеялом, подушкой, устраиваясь в постели. И буквально через несколько секунд мирное сопение оповестило меня, что хозяин спальни уснул. И — черт его знает как, но снова — видимо, спящий Ярослав действительно распространял вокруг себя какую-то особую сонную атмосферу. Или я просто уже и сама очень хотела спать. В общем, я заснула. С Огарёвым в одной постели. Снова.

И проснулась снова одна. Но в этот раз Огарёв никуда не сбежал, а орал матом где-то в недрах квартиры. Я спустила ноги с постели и пошлёпала на голос.

К моменту моего явления на кухне Огарев наконец закончил разговор. И чуть не выронил телефон.

— Твою мать! Ну и рожа!

— Я понимаю, что с утра выгляжу не айс, но ты мог бы и не реагировать так, — буркнула я.

— Да при чем тут ты? Футболка у тебя… — он сделал какой-то неопределённый жест рукой.

Вчера я, конечно, обманула, что на мне только трусы. Не настолько пока морально я пала, чтобы ложиться спать в чужую постель в одних трусах. Еще на мне была футболка, размера этак пятьдесят второго. Кажется, мне отдала ее Ганя, от своего брата-слоника, но точно не помню. Я скосила взгляд вниз.

— А что с моей футболкой?

На груди красовался клоун Пеннивайз. Ой, какие мы нервные. А сам-то?

К внешнему виду Огарева у меня не получилось придраться. Темно-синие брюки обтягивали ладную задницу, рубашка светло-серая идеально отглажена. Похож на серьезного человека, а не на коня. Впрочем, кого я обманываю? Судя по квартире и машине, он и есть серьезный деловой человек. Просто выглядит иногда как конь педальный.

— Ладно, я побежал, — Огарёв стукнул кружкой о стол. — Еду сама сообразишь, тетя Стеша сегодня придёт после обеда, вообще она приходит два раза в неделю — вторник и пятница.

— Мне в это время лучше исчезать, чтобы ей не мешать?

— Можешь не исчезать, — Огарёв сдернул со стула пиджак. — Главное, чтобы она тебе не мешала.

Великодушие просто через край. У него. А у меня — язвительность.

— Зааай! — раздалось из прихожей.

— Да, дедушка Мазай? — мрачно отозвалась я и побрела на голос.

— Твои ключи, — Ярослав звякнул связкой о стекло полочки. — Убег. Буду поздно. Пока.

После этой милой сентенции он вдруг наклонился и поцеловал меня в щеку. С меня разом слетели остатки сна. Это что за новости?!

— Извини, рефлекс, — Огарев как ни в чем ни бывало сунул телефон в карман. — Все, до вечера.

Спустя секунду я уже осталась одна. Покосилась на связку ключей. Вот так вот запросто оставил ключи от квартиры почти незнакомому человеку. Ну и что, что мы уже два раза спали вместе? В квартире куча дорогущей бытовой и оргтехники. И куча всего другого. Что это — беспечность? Скорее всего — уверенность. У Огарёва наверняка и связи имеются, если что. Да и вообще — понимает он, что я катушки ниток из его дома не унесу. И правильно понимает. Что брать чужое нельзя — это в меня в детстве вбили. Настойчиво вбили. На этой светлой мысли я поплелась на кухню пить кофе. В девять у меня первый клиент.

***

Вечером Огарёв приехал не то, чтобы очень поздно. Я сама только-только нарисовалась и успела принять душ в его роскошной ванной комнате. Зато он приехал с полными пакетами еды. На фоне последних дерьмовых событий в моей жизни это — казалось чудом. О том, что именно Ярослав был виновником травли соседей, я в данный момент не думала. Я наслаждалась суши.

— Тоня, прекрати жрать, надо же запилить контент!

— Да провались ты со своим контентом!

— Надо, Тоня, надо. Давай, сделай все на столе красиво.

Я вздохнула, засунула за щеку еще один ролл и принялась делать красиво. В конце концов, «запилить контент», чтобы все — в первую очередь, конечно, Виолетка с матерью — поверили, есть наша цель. А я как-то увлекалась и забыла. Чересчур быстро забыла.

Чудо, но на фото я опять получилась прилично — волосы после душа изволили лечь локонами, на щеках румянец. В общем, не сильно я портила фото белозубо улыбающегося Огарева.

Он же что-то быстро натыкал в телефоне, отложил его и расстегнул пару пуговиц на рубашке.

— Все, налетай!

— А ты?

— Пойду, переоденусь. Все не сметай, мне оставь.

Я показал язык великолепной огаревской спине.

— Ну что, дорогая, как прошел твой день? — суши мы смели. И теперь Ярослав заваривал чай. У него это как-то душевно получается. А я вот люблю кофе. Но теперь вот, видимо, придется пить чай. Сегодня — соломенно-желтого цвета.

— Упахалась, — «дорогая» сыто откинулась на стуле. И невинно добавила: — Богдаша сегодня приходил.

Огарев зашипел, плеснув себе нечаянно на руки из чайника.

— Подуть? — добросердечно спросила я. Господи, его это прямо всерьёз задело. Тему эпилированных мальчиков можно пораскачивать.

— Сам справлюсь, — буркнул Огарев и так поставил прозрачный чайник на стол, что из него плюхнулось. Я безмятежно принялась вытирать стол.

— Значит, ты сегодня видела мужской член, — наконец, прорезался голос у Огарёва.

— А ты что, не видел, что ли?

Ярослав поперхнулся чаем из только-только поднесенной к губам чашки.

— Ты думай, что говоришь!

— Что, не ходил в туалет сегодня? — картинно изумилась я.

— Господи… — Огарёв схватился за голову. — Как же с тобой сложно!

Я хотела припомнить, что не навязывала свое общество, но решила не повторяться.

— Зато не скучно!

— Вообще ни разу, — вздохнул Ярослав. Осторожно отхлебнул чай, покосился на молчащий телевизор на стене.

Ой, нет, только не это!

— Не включай, я сейчас буду бормотать!

— Про эпиляцию паха у мужиков? — саркастически хмыкнул Огарёв. — Может быть, лучше телевизор?

— Ладно, про мужиков не буду, раз ты такой нежный и чувствительный. Хотя мальчики в позе кошечки так забавно смотрятся…

— Тоня!!! — взвыл Огарев.

Я победно ухмыльнулась. Мальчик заводной, как юла. Пару раз нажал — и завертелся.

— Ладно-ладно, про мальчиков не буду. Про девочек хочешь?

Огарёв что-то буркнул, уткнувшись носом в кружку.

— Знаешь, — начала я безмятежно. — Мне рассказывала мама подруги, она медсестра. Дело было в девяностые, тогда про такие чудеса, как эпиляция интимной зоны и солярии, еще никто толком не знал. А тетя Надя в реанимации работала. И вот привезли к ним женщину, после аварии. Ну, мероприятия провели, состояние стабилизировали. А потом…

— Что — потом? — мне удалось привлечь внимание надувшегося Ярослава.

— А потом вся больница ходила смотреть между ног лежащей в реанимации без сознания женщины. Потому что она была ТАМ лысая!

Огарёв закатил глаза. Допил в один глоток чай. Поднялся с места.

— Я пойду в кабинет, поработаю.

Ушатала я мальчика. А вот не фиг было!

***

— Ярослав, а ты чем занимаешься? — мы уже по очереди сходили в ванную и теперь лежали в постели. — Я вот тебе всю правду про свою работу выложила, — Огарев в темноте едва слышно фыркнул. — А ты? Что у тебя за объекты такие, которые ты все сдаешь?

— Ничего интересного, — слышно было, как он смачно зевнул. — Заправки я строю.

— Какие? — не сразу поняла я.

— Обычные, — он еще раз зевнул. — Чтобы машинки бензином и дизелем заправлять.

— О-о-о… — протянула я. Не, нормальное дело, полезное. Не какой-то там эффективный менеджер, который не пойми чем занимается. — Так ты, чувак, в нефтяном бизнесе?

— Угу. Хлопотное это дело — нефтянка. Спокойной ночи, Тонь.

— Спокойной ночи.

Перед сном я еще успела подумать, что масштаб уведенного у Виолетки куска растет прямо на глазах. С этой неутешительной мыслью я и уснула.

***

Телефон зазвонил, когда я лежала на постели и любовалась нежно-бирюзовым свеженьким педикюром. На загорелых ногах — вообще бомба. Я взяла аппарат.

Звонила Феня. Вы, наверное, думаете, что это за имя такое — Феня? По паспорту одну из двух моих ближайших подруг зовут… Фёкла. Это имя долго было камнем преткновения между Феней и ее отцом. Я помню отлично, как Феня кричала с порога отцу, что ненавидит его за то, что он по пьяни вписал в ее свидетельство о рождении такое имя. Дядя Витя лишь усмехался. Ну и смущался — но самую малость. Он раньше и правда сильно закладывал за воротник. Приговаривая: «Кто не пьет, тот не токарь». Пока не лишился двух фаланг среднего пальца на правой руке. Пить после этого почти перестал. А вот имя у дочери, как и половину пальца на руке — уже не вернуть. Впрочем, Феня громогласно и неоднократно заявляла, что сменит имя, как только придет время получать паспорт. Но когда пришло это благословенное время…. Старинные имена вдруг вошли в моду, Фёклой, оказывается, звали одну из популярных телеведущих. И Феня смирилась со своим именем. И даже начала гордиться им. А дядя Витя сказал: «Ага! Я так и думал». Кстати, если уж об именах, так Ганя — это Гания. Хорошая татарская девочка с огромными глазищами и миниатюрной стройной фигурой. Из нас троих она самая красивая. Только Фене это не говорите, ок? В общем, на фоне имен подруг мое смотрится почти обыкновенно.

— Але-е-е… — томно произнесла я, поднеся телефон к уху.

— Привет, подруга! — бодро отозвалась трубка Фениным голосом. — Куда пропала? Соскучилась по тебе страшно!

— О! — я завозилась, устраиваясь удобнее в царской кровати. — Спасибо, дорогая. Я тоже! Ну, рассказывай, как твоя жизнь?

— Ой, длинно говорить, — затараторила Феня. — Давай, я лучше к тебе завтра заскочу, заодно цвет волос твой свежий оценю, ага?

Предложение соблазнительное, кто б спорил. Но несколько… неудобное. Я почесала нос, соображая, что бы сказать. И сказала, как водится между подругами, правду.

— Фень, да я сейчас не дома живу.

Судя по ответной паузе, подругу я огорошила.

— О-па-чки, — протянула Феня. — И почему я узнаю о таких переменах в твоей жизни последняя?

— Ганя тоже не знает, — поспешила я успокоить Феню.

— Легче. Но ненамного. Ну, и где ты живешь теперь? А главное — с кем? И в какой позе?

— Феня! — я постаралась сказать это укоризненно, но хотелось ржать. — Я… ну… в общем…

— Ты к Ярику, что ли, перебралась? — огорошила меня догадливостью Феня.

Они была права. И не права одновременно!

— Блин, ну как обычно, — не дождавшись ответа, вздохнула в трубке Феня. — Явилась. А я думала, уже все — не придет. Ладно, Тонь, клиентка пришла. Но я тебе перезвоню!

— Хорошо, — обреченно вздохнула я. Теперь мне надо придумать какое-то разумное объяснение всему… этому.

А всему этому разумного объяснения не было. Но можно попробовать начать с фактов. А факты таковы.

Факт номер раз. Я уже неделю живу в одной квартире с человеком, которого еще месяц назад не знала.

Факт номер два. Мне эта жизнь нравится.

Вот и попробуй сооруди из этих фактов что-то разумное, доброе, вечное!

А ведь факты — вещь упрямая. Жить у Огарева — или с — надо бы спросить у сына завкафедрой русского языка, какой тут предлог лучше поставить — в общем, такая жизнь мне нравилась. Нет, ну а что? До работы добираться — милое дело. Вышла из подъезда, сигарету выкурила и неспешным шагом за пять минут дошла до места. Ну, хорошо, за семь. За пять — это бодрым. Сама квартира — мечта. Просторная, с хорошим дизайном и мебелью. Ни разу не виданная мною тетя Стеша поддерживает в ней идеальный порядок, ну и я тоже стараюсь не слишком мусорить. Едой нас обеспечивает Ярослав, почти ежедневно заезжая по дороге с работы в магазин либо заказывая доставку. Не голодаем, в общем. Да и сам Ярослав, надо сказать, оказался вполне приемлемым соседом. Не пердел, не храпел, пах демонстративно не чесал, крошки на пол не сыпал, раковину за собой ополаскивал. Вот стульчак в туалете не опускал — это да. Но тут я даже и не думала возмущаться. Его дом, его правила и его унитаз, в конце концов. Волен распоряжаться как угодно. Я опущу, мне не трудно.

В общем, жизнь моя последнюю неделю была на диво мирной и тихой — особенно по сравнению с тем, что было до того, как я перебралась в «Березовую рощу». Чего нельзя было сказать о виртуальной жизни.

Щелкнул дверной замок.

— Зая, я дома!

Этой «заей» Огарев меня, несомненно, троллил. Однако расчет не оправдался. Сначала злило, потом привыкла. Зая — так зая. И я пошла встречать своего деда Мазая.

- Ну, какие новости? — на ужин у нас сегодня хачапури по-аджарски — мягкие, свежие, еще теплые — это Ярослав заехал по дороге в грузинский ресторанчик, который находится тут же, в «Берёзовой роще».

— В Багдаде все спокойно, — вздохнула я, отламывая хвостик у хачапури, и принялась возить им в начинке.

— А чего у Багдада фасада такой кислый? — в отличие от меня Огарёв отсутствием аппетита не страдал. Он им вообще никогда не страдал, по-моему.

— Да так… — пожала я плечами и продолжила возить кусочком хачапури по жидкому яйцу с сыром. И зачем я только вспомнила… Настроение так резко испортилось, что аж самой неприятно.

— А ну-ка выкладывай, — Огарёв прекратил есть и уставился на меня своими темно-серыми глазищами. — Давай, представь, что ты в такой специальной кабинке, а я — священник. Кайся, дочь моя.

Добился. Я фыркнула. А потом, даже не представляя себе Огарёва в сутане — это слишком неподъёмная задача для моего слабого воображения — рассказала о том, что меня беспокоило последнюю пару дней.

А в последнюю пару дней на мой рабочий аккаунт вдруг посыпались негативные отзывы. «Нахамила»… «Обожгла»… «Опоздала к началу записи»… «Сделала как попало, половина волос осталась»… «Больше никогда не пойду»… «Никому не советую, это пустая трата денег». А я в упор не могла вспомнить этих людей, пыталась поговорить, но мне не ответил никто, кроме одной. Которая ответила матом и тут же поместила меня в черный список. Что это за напасть такая, я никак не понимала. У меня, вообще-то, безупречная репутация. Которой я дорожу. В наше цифровое время репутация — это то, во что надо вкладываться и чем рисковать никак нельзя. А тут — непонятное что-то.

Огарев выслушал мою исповедь молча. А потом затребовал телефон. Мои возражения про личное пространство смел. Пришлось отдать. Через пять минут мне его вернули с вердиктом.

— Все ясно. Виолеттина работа.

— Огарев, у тебя паранойя.

— А у тебя — розовые очки, — невозмутимо ответил он и уткнулся в свой телефон.

— Ты что собрался делать?

— Нести возмездие во имя луны.

Никогда бы не заподозрила Огарева в симпатиях к «Сейлор мун». Может быть, в своем кабинете он скрывает еще и коллекцию волшебных пони?

— Ну а если серьезно? — Огарев так и продолжал подозрительную активность во имя луны в своем телефоне.

— Сейчас, погоди.

А еще спустя несколько минут — я успела-таки дожевать свою порцию — он отложил смартфон.

— Ну все, я купил тебе положительной кармы.

— В смысле?! — последний кусок попал не в то горло и я закашлялась. Огарев заботливо и увесисто пару раз приложил меня по спине ладонью, а потом сунул под нос стакан с водой.

— В прямом, — Ярослав занялся своим любимым вечерним делом — заваривать чай. — Купил тебе лайков и подписчиков, которые весь этот негатив сейчас сольют.

Я честно выпила половину стакана и только потом фыркнула.

— Не нужны мне фальшивые подписчики и левые лайки!

Огарев обернулся ко мне и сокрушённо покачал головой.

— Такая большая девочка — и такая наивная.

Я решила оставить эту скользкую тему. Но на завтра пришлось признать, что в пять минут Ярослав решил проблему, которая грела мне голову несколько дней и с которой я не знала, что делать. Первый такой опыт в моей жизни — когда кто-то решает твои проблемы. Я же привыкла — сама-сама-сама. А тут….Опыт весьма, скажем честно, приятный. Но в перспективе, что с ним делать дальше — непонятный.

Ясно было только одно — надо как-то ответно отблагодарить Ярослава. От «спасибо» он отмахнулся. Придется заходить с козырей.

***

— Слушай, — Огарев сложил пакеты из супермаркета у стены. — Там в подъезде та-а-а-к пахнет у кого-то. Кажется, борщом. На весь подъезд, блин!

Вздохнул. А потом принюхался.

— Погоди… — принюхался еще. — Это у нас, что ли, пахнет?

Я ж подготовилась. Я ж тренировалась. Поэтому кивнула с самым что ни на есть невозмутимым выражением лица.

Огарев завис на насколько секунд. А потом помчался — другого слова не подобрать, именно помчался на кухню. А я королевной поплыла следом.

Ну а что? Времени свободного у меня в последние дни прибавилось. На работу ехать полчаса не надо. Уборка и готовка — не на мне. Не, спасибо Огареву — у меня клиентов прибыло, карма работала. Но все же время оставалось. И я решила его потратить на борщ.

На него и смотрел зачарованно Огарёв, когда я вошла на кухню. Было на что, скажем честно. Борщ я варить умею. Только одна проблема — не умею я варить его мало. Я вообще не понимаю, как можно сварить супа на четыре тарелки. Вот мама моя умела. А у меня всегда получается ведро. Вот вроде бы и беру всего мало, а потом, раз-раз — и Тоня снова сварила огромную кастрюлю. Мистика какая-то. Поэтому супы я почти не варила.

Но мастерство и мамин фирменный рецепт — не пропьешь. Это я поняла, когда Ярослав как сомнамбула потянулся за половником.

— Ага, щас! Я целую кастрюлю контента в инстаграм запилила, а ты в него половником! А ну марш мыть руки и за стол!

Когда Ярослав вернулся — очень быстро! — на кухню и сунул мне под нос свои чистые лапки, я кивнула и показала рукой на стол. А я там сделала красиво. Полная тарелка темно-малинового варева, сверху белоснежный плюх сметаны и озерцо зелени.

— Так, погоди жрать! — я успела отобрать у Огарёва ложку.

— Это мой борщ! — почти зарычал он.

— Это не твой борщ, это наш контент!

Я думала, он меня убьет. Но сдержался. Пока я переслала ему фото и заодно полистала ленту, он успел опустошить тарелку и посмотрел на меня. Очень выразительно.

Я так и хотела сказать: «Ярослав, это всего лишь борщ!». Но я благоразумно промолчала. Сидела и молча любовалась, как Ярослав ест. Это атавизм какой-то, ей-богу. Но в том, чтобы смотреть на то, как мужчина с аппетитом ест то, что приготовлено тобой — в этом что-то есть. Что-то такое, необъяснимое. А все, что необъяснимое — оно, сцуко, таит в себе потенциальную опасность — это я знала твердо.

Вложив в себя три тарелки супа, Огарев удалился в кабинет. Переваривать. Борщ. И сам факт его наличия в своей квартире, наверное.

***

Утром следующего дня я застукала Огарева за поеданием борща.

— Кто ест суп на завтрак?

— Ась? — оторвался Ярослав от своего увлекательного занятия. Поморщился. — Блин. Тоня. Опять эта футболка! У тебя что, ничего другого нет?

— Я собирала вещи под твое нытье «Ну скоро уже? Ну когда уже? Ну давай быстрее»! — хотя это было неправдой, на самом деле. Поторопил меня тогда Ярослав всего один раз.

— Хочешь, я дам тебе свою футболку? — добросердечно предложил Огарев, возвращаясь к борщу. — Или, может, это… Там вещи Виолеттины остались, вторая полка снизу. Слева.

Та-а-а-к. Ты мужику борща, а он тебе — леща. То есть, предложил примерить вещи бывшей. Есть у человека мозг? Или хотя бы чувство самосохранения?! А человек демонстративно продолжал хлебать. Борщ на завтрак, блин!

Ла-а-адно-о-о-о.

Когда я уходила с кухни, Огарев наливал себе вторую порцию холодного борща из кастрюли. Когда я яростно перебирала вещи на второй снизу полке слева — я слышала гудение микроволновки и звук сработавшего таймера. А когда снова явилась на кухню — Огарев как раз подносил ложку ко рту.

Не донес.

Виолетка — деваха стройная, размерчик у нее XS, ну в лучшем случае — S. А я в хорошие времена могу и до L отъесться. Ну а так — уверенная M-чка. В общем, нетрудно вообразить, как я выглядела в атласной Виолеткиной сорочке. Ну вот прямо как со съемок фильма для взрослых.

Я выплыла на середину кухни и подбоченилась.

— Так лучше?

Я смотрела в бесстыжие огаревские глаза. Он… ну, он тоже пытался смотреть мне в глаза. Но взгляд его упорно сползал вниз. Ложка так и замерла у его губ. Я, если честно, тоже замерла. И даже дышала тихо-тихо. Потому что вдохни я чуть глубже и сильнее — и мои дыньки (по выражению Ярика) полновесного третьего размеру покинут пределы атласной сорочки. Навстречу борщу и приключениям, ага.

— Я… — Огарев прокашлялся, опустил ложку обратно в тарелку. — Я наелся.

Встал и глядя ровно перед собой, покинул кухню. Вот что за человек, а? На заданный вопрос так и не ответил!

***

Эпизод «Борщ и ночнушка Виолетты» свербил своей незавершенностью. Душа требовала продолжения банкета. Без объяснений — но требовала.

Поэтому пришедший почти в девять вечера Огарев застал меня на диване в гостиной в компании клубочков.

— Это что такое? — он, наверное, думал, что я не заметила, как он мгновенно просканировал, во что я одета. А я заметила! Рубашка Ганиного брата вроде бы не вызвала недовольства. А по нему вообще-то не разобрать сегодня. Мрачный. Устал, наверное. Но на жалость мне давить бесполезно.

— Это я тебе решила свитер связать, — мурлыкнула я. — Зима близко.

— Да? — Ярослав плюхнулся в кресло, вытянул ноги. — А чего не малиновый?

— Мне кажется, тебе к твоим серым глазам пойдет синий, — все так же елейно ответила я. — Ну ка встань, я примерю, правильно ли я петли набрала.

— Нет, — покачал головой Ярослав. — Я устал. Не буду вставать. Надо — снимай мерки с лежачего тела, — и еще сполз вниз по креслу, закинул руки за голову и закрыл глаза.

Ну и сниму. Я подошла и наклонилась. Именно в этот момент Ярослав открыл глаза. Темно-серые в обрамлении густых черных ресниц. Да, ему будет очень хорошо в синем свитере. Если я его свяжу. Мы так и застыли — он, полулежа в кресле, и я — согнувшаяся со спицами в руках над ним.

Ах, если бы не эти чертовы спицы…

— Ну как, правильно все сделала?

Теперь моя очередь прокашливаться.

— Да, — я спешно плюхнулась обратно на диван.

Ярослав так же молча продолжил валяться в кресле. А я три раза распускала резинку!

***

Я вязала свитер. Сварила куриный суп с домашней лапшой, нажарила котлет и испекла пирог с клубникой. Завела разговор о том, что мне не нравятся роллеты на кухне, и что их нужно сменить на римские. И что шторка в ванной мне тоже не нравится.

Огарев хмыкал, угукал, утыкался в телефон, уходил в кабинет. На троллинг, словом, не велся. И в то, что я вью гнездо в его квартире и собираюсь, как Виолетта, его охомутать, верить, похоже, отказывался. Ну и черт с тобой. Главное, чтобы в это не поверила я сама.

***

— И все-таки, почему ты не был на мужском стриптизе? — мне хотелось приключений. Или хотя бы перепалки.

— Это прямо самый актуальный и животрепещущий вопрос дня, угу, — буркнул Ярослав, занимаясь чаем.

— Ну ладно, а на женском почему? — я помнила, что он мне ответил в прошлый раз. Зачем спрашивала сейчас — необъяснимо. Ярослав тоже, похоже, остался в непонятках. Посмотрел на меня хмуро. И с ответом заморачиваться не стал — сдублировал.

— Дома, при правильном настрое и мотивации тебе девочка сама все покажет. Вот Виолетта — могла.

И замолчал. Типа — осекся. Типа — оговорился. Так я и поверила. Ну что, Антонина, хотела перепалки? Получи. Ведь с Виолетты станется на курсы пол-данса ходить. Для повышения привлекательности инвестиций.

— Какой ты жестокий человек, — вздохнула я, размешивая чай.

— Почему? — и бровью своей великолепной не повел Огарев на мой упрек.

- На стриптиз не ходишь! А где-то сейчас рыдает одна танцовщица, — я принялась размешивать чай в противоположную сторону. — И один Богдан, — и снова сменила направление движения ложки. — Утирая скупую слезу леопардовыми плавками.

— Знаешь, — Ярослав отложил свою ложку и отпил чая. — Я, конечно, на мужском стриптизе не был… Но, подозреваю, что в эти плавки даже высморкаться толком не получится.

Через секунду мы оба ржали. Вот что мне нравится в Огареве — так это здоровое чувство юмора.

***

— Тосечка!

Твою ж дивизию! Я поправила широкий ремень сумки и так же широко улыбнулась.

— И тебе не кашлять, милый.

Ярик попытался меня поцеловать, но я отвернула лицо, и вышло почти в ухо. Я поморщилась, но Ярик сделал вид, что не заметил.

— Слушай, а я дозвониться не могу до тебя, несколько раз приходил, да все никак не мог застать! — с отвратительной жизнерадостностью начал вещать Ярик. — Вот, пришел к тебе на работу.

И ведь поймал на выходе из торгового центра, умелец.

— Пришел — молодец. Тебе гриль вернуть?

— Тоня, ну какой гриль, о чем ты! — всплеснул руками Ярик.

— Как — какой? — вздохнула я. — Электрический, из нержавейки. Или что-то еще ты забыл?

— Тоня, ну хватит дуться… — заныл Ярик. — Ну, поругалась — с кем не бывает. Давай мириться.

— Мириться? — Ярик, конечно, периодически нес ахинею. Но чтоб такую…

— Конечно, мириться! Ну ты ж сама посуди, — Ярик тут же принялся меня убеждать. Все так и норовят меня убедить, будто на лбу у меня написано: «Убеди меня». — Вот кого ты найдешь? Ты же не фотомодель, Тонь, да и характер у тебя того… И волосы… А я тебя это… люблю. Давай все забудем. Кто старое помянет — тому…

— … сейчас в морду дадут, — вкрадчиво раздалось над моим ухом.

Я вздрогнула. Обернулась.

Я себе представляла противостояние двух Ярославов? Вот, кажись, накаркала.

Я переводила взгляд с одного на другого. Тут даже сравнивать не надо. Несопоставимые величины.

— Ты кто такой? — меж тем надул щеки Ярик. — Мимо проходи.

— Тоня, краса моя ненаглядная, — Огарев ненавязчиво водрузил свою тяжеленую руку на мои пусть и крепкие, но все же женские плечи. А потом практически борцовским хватом притиснул к себе. — Это что за мимокрокодил?

На лице Ярика отразился нешуточной силы мыслительный процесс. Результатами которого стали сразу несколько событий.

— Ты себе, что ли, уже нового мужика нашла?! — со свистом выдохнул Ярик. И не успела я как-то ответить на это, а заодно спихнуть с себя огаревскую руку, — как Ярик забил последний гвоздь в томность сегодняшнего вечера. — Ну ты и….

Он сказал такое слово… такое гадкое… такое мерзкое слово… На фоне которого даже начертанные на моей двери огненные письмена казались милым домашним прозвищем. Но оскорбиться я не успела.

Непосильный груз огаревской руки с моих плеч куда-то исчез, а Ярик вдруг оказался уже не стоящим, а лежащим на асфальте. И как это произошло — убей меня бог, я не поняла!

Огарев между тем отлепился от меня, вальяжно подошел в возлежащему на асфальте Ярику и ласково приподнял его за шиворот.

— Зубы все на месте? — заботливо спросил он Ярика. Этот идиот и в самом деле принялся со стонами ощупывать челюсть, а потом кивнул.

— Если хочешь, чтобы они и дальше были в таком комплекте, забудь про Тоню. На километр к ней не подходи, понял меня?! — на последних словах вдруг прорезался металл, да такой, что порезаться можно. А Огарев, отпустив многострадальный воротник Яриковой рубашки — видимо, с пиететом он относится только к футболкам и лосинам из гардероба моего бывшего — шустро сцапал меня за руку и потащил к машине. Пока меня тащили, я сочиняла речь. Педагогическую. На тему того, что нельзя, неправильно и чревато лезть в чужие дела. Речь не сочинялась, хоть ты тресни. И вместо этого уже в машине я задала вопрос.

— Как ты тут оказался?

— Мимо проезжал, — безмятежно ответил Ярослав, выруливая с парковки.

Что за удивительные совпадения! Ярослав Огарев — человек-случайность. Все случается и случается. Я вздохнула, вспомнив, как он случился в моей жизни в первый раз. Огарев мой вздох интерпретировал по-своему.

— Не грузись, Тонь. Это ж тварь неразумная, смысла в его словах не больше, чем в вороньем карканье.

Милашка Ярослав решил, что меня задели слова Ярика. Но, скажем честно, они бы меня, может, и задели. Если бы не весь тот цирк, который последовал после. А Ярослав, не дождавшись от меня никакой реакции, добавил:

— Слушай, не бери в голову, правда. Давай, поедем, тебе платье купим?

— А давай, поедем, тебе мозгов купим?

— А ты знаешь, где продают?

Я не выдержала и рассмеялась. Вот чего у Огарева не отнять — так это умения сбрасывать напряжение с клемм.

Глава 5. Ходить дорогами крутыми придётся в жизни молодым. Руки бы оторвать тому, кто эти дороги строил

- Я сегодня не вернусь.

— В смысле? — я непонимающе обернулась к Ярославу, который традиционно завтракал супом. На этот раз щавелевым — лето ж на дворе.

— Уезжаю в командировку. За день не управлюсь — так что жди завтра к вечеру.

Пока я осмысливала полученную информацию, Ярослав закончил завтрак.

— Тогда я сегодня позову девчонок, вызовем стриптизёра… — начала я. Но как-то неуверенно. Троллить Огарёва у меня почему-то получалось все хуже и хуже.

— Завтра, зая, завтра. Стриптизер вернется завтра, — Огарев засовывал телефон в карман брюк. — Не, если хочешь — зови, я не против. Девчонок.

И умчал, весь из себя страшно занятой и командированный.

***

Вот на самом деле и надо было все сделать так, как я ему пригрозила. Ну, то есть, приглашать кого-то в квартиру Ярослава — об этом я и подумать не могла. Но вот встретиться с Феней и Ганей — это было бы здорово. А то давно не виделись.

Но засосало всех мещанское болото. У Фени с ее парнем снова светлый период, и они умчались куда-то за город — отпуск. Ганя загадочным голосом сообщила, что варит варенье. Она у нас деваха скрытная, и у меня возникло подозрение, что у варенья есть вполне человеческое имя. Ну и хорошо, что у девчонок есть личная жизнь.

А я… А у меня…

А мне дико тоскливо и одиноко в огромной огаревской квартире. Я села в гостиной перед выключенным телевизором и пригорюнилась. И потом призадумалась.

Как так вышло, что за неполный месяц я привыкла? Привыкала к этой квартире, к этому человеку. Говорят, для выработки новой привычки нужно три недели. Ну что, можно с уверенностью констатировать: привычка «Огарев» закрепилась в сознании. Я привыкла к тому, что ему надо бормотать, к тому, что рассказываю ему про свои нескучные эпиляторские будни, к его заливистому смеху, к тому, как он ест горячий суп прямо из кастрюли половником, к его мату по телефону, к тому, что где-то рядом постоянно мелькает крупная широкоплечая фигура, к его сопению в темноте спальни. При-вык-ла. И воспринимала уже, как нечто естественное, как часть жизни. Что делать с этим будем, Тоня Карманова?

Я потянулась за сигаретами. Отложила. Потом взяла телефон, открыла инстаграм. Нового контента уже давненько не было — ни моей красной шевелюры, ни тарелок борща. Что там говорил Ярослав, когда уламывал меня на эту авантюру? Недели две-три, чтобы все успокоилось?

Это время вышло. Виолетта, судя по всему — смирилась. ТетяГаля — я надеюсь! — тоже. Пора бы и честь знать и возвращаться в свои пенаты из огаревских конюшен.

А ты тут сидишь, Антонина. Чего ждешь? Когда попросят с вещами на выход?

А может быть, Ярослав Огарёв, сын завкафедрой русского языка, настолько хорошо воспитан мамой, что не может себе позволить указать девушке на дверь. И ждёт, когда ты, дура недогадливая, сама сообразишь, что пора бы и честь знать?

Вот приедет Ярослав завтра — и я ему скажу, что возвращаюсь домой. От этой мысли мне стало совсем тоскливо, но я принялась мужественно бодриться. Это же правильное решение. Пра-виль-ное. Включила телевизор. И в этот момент в дверь позвонили. Я так и замерла с пультом в руке. За все время, которое я жила в этой квартире, сюда никто посторонний не приходил. Ну, кроме тети Стеши, которую я так и не увидела ни разу. А это кто?

Кто бы там ни был, он пришел явно не ко мне. К Ярославу. Поэтому дверь открывать мне никак не с руки. Поэтому я сидела и продолжала ждать, когда посетитель уйдет. А он никак не уходил. Звонок продолжал трезвонить. Я и решила пойти, полюбопытствовать, кто там такой настойчивый. К двери я подошла на цыпочках, осторожно поднял задвижку глазка. И обмерла от того, кого там увидела. А, может быть, это пришли вовсе не к Ярославу, а ко мне? А даже если к нему… Как говорится: «- А где старушка? — Я за неё».

Вот, я за Огарёва. И я гостеприимно распахнул дверь огаревской квартиры.

— Что нужно?

Не самое вежливое начало беседы, но, как оказалось, воспоминания о милых соседских проказах были еще свежи.

— Ты не пригласишь меня войти? — поинтересовалась Виолетта.

— Зачем? — все так же нелюбезно поинтересовалась я. Вообще, если посмотреть со стороны, то это все выглядело мерзко. Я — в глазах Виолетты — выглядела мерзко. Я это чувствовала, мне было стыдно, и поэтому я вела себя агрессивно.

— У меня вещи кое-какие остались, мне нужно забрать. Ярослав мои сообщения и звонки игнорирует, иначе я бы договорилась заранее.

Виолетта, в отличие от меня, говорила спокойно и вежливо. А мне хотелось орать. Или захлопнуть дверь. Последнее вообще полный писец. Вся такая разлучница не пускает несчастную бывшую на порог квартиры, чтобы та могла забрать свои кровные вещи. На которые ты, Тонька, между прочим, уже покушалась!

Я распахнула шире дверь.

— Проходи.

Пока мы шли спальню, Виолетта обшаривала квартиру цепким взглядом. И я подумала, что, может быть, зря ее впустила.

Но Виолетта пока не торопилась оправдывать мои подозрения. Достала из сумочки пакет и принялась методично складывать свои вещи. Я стояла, прислонившись к дверному косяку плечом, и наблюдала. Словно боялась, что она что-то лишнее, не свое возьмет. Бред. Дурдом. На душе снова стало гадко-гадко.

Виолетта собрала вещи быстро, время тянуть не стала. И когда я уже почти выдохнула облегченно, она мне вломила.

— Тонь, — Виолетта поставила пакет у своих ног. — А тебя совсем совесть не мучает?

— Оставь душеспасительные беседы для тетьНюры, — огрызнулась я. — Все взяла? Тогда пойдём. У меня еще дела есть.

— Тебя пример матери ничему не научила, да? — Виолетта смотрела на меня так, что я всей кожей ощутила ее моральное превосходство. Это было совершенно новое состояние, и оно мне совсем не понравилось!

— Повторяю для глухих — дверь там! — рявкнула я.

Виолетта, ведомая всем тем же моральным превосходством, посмотрела на меня снисходительно. Поставила взятый было в руки пакет с вещами обратно на пол.

— Ты думаешь, что это так круто, да? Взять — и забрать чужого мужчину? Мать твоя так сделала, и ты туда же? Ну и подумай сама — принесло это твоей матери счастье, Тоня? Была ли она счастлива от того, что отбила чужого мужчину?

Мне стало так плохо, что я даже не смогла ничего ответить. А чтобы у меня слов не нашлось — это прямо невиданная ситуация. Виолетта могла бы собой гордиться.

— И ты не боишься, Тоня, что тебя постигнет та же участь? — Виолетту понесло совсем в высокопарные выси. — Не будет тебе счастья, Тонька, как не было его у твоей матери. Так и будешь весь век одна куковать, а потом…

— Так, пошла вон отсюда, пророчица хренова! — заорала я. И двинулась на Виолетту. Та, видимо, вспомнила, чем кончилось наше очное противостояние и, подхватив пакет, споро посеменила на выход. Но, уже выскочив за порог и почувствовав себя в безопасности, выпалила напоследок.

— Так все и будет, помяни мое слово!

— Не изображай из себя Кассандру, она плохо кончила!

Перед тем, как захлопнуть дверь, я еще успела заметить взметнувшиеся вверх брови Виолетты. Видимо, о троянской царевне она не знала. А во мне два курса исторического всегда так некстати просыпаются.

И с мыслью о Трое я пошла грабить огаревский бар.

***

Сначала мы со стариной Джеком выпили за упокой души Кассандры, отца ее Приама и брата ее Гектора. И после третьей рюмки мысли мои вернулись из покрытых пылью времен Трои к делам совсем недавно минувших дней. Что такое моя жизнь, если сравнить ее с историей Трои, в самом-то деле? Но когда дело касается лично тебя, то трагедия целого разрушенного и разграбленного города меркнет по сравнению с тем, что случилось в твоей жизни.

Если рассуждать без эмоций и отстранённо, то и Виолетта, и мамаша ее сказали правду. В каком-то — для меня совершенно извращенном смысле — это было правдой.

В обыкновенной российской деревне, в крепкой сельской семье было две дочки — Антонина и Алевтина. Разница между сестрами была небольшая, два с половиной года, дружны были между собой очень, да и похожи здорово — темноволосые, темноглазые, скуластые, крепкие.

И вот собралась старшая сестра, Антонина, замуж. Свадьбу готовили, как положено, не скупясь, не мелочась, не мельча, чтобы молодым было, что вспомнить. А накануне свадьбы старшая сестра застала вместе младшую сестру и своего жениха со спущенными штанами.

С того дня не стало у Алевтины семьи. Села в автобус, в чем была, сколько денег в кошельке было — те и взяла. И уехала навсегда из родной деревни.

Виолетта была стопроцентно права, когда говорила про счастье моей мамы. Не было его. Я теперь это знала. Все, что сейчас рассказываю, я узнала не так давно. Тот день я помню так… так… так мне хотелось, чтобы его никогда не было в моей жизни.

Но он случился.

Я студентка исторического факультета, прибежала домой после занятий, перекусить и снова мчаться. Куда — теперь уже не помню, куда мне надо было тогда так срочно. Жизнь студенческая у меня была активная, это я помню. А детали… детали помнятся другие.

На кухонном столе лежит огромный конверт. Незапечатанный. Подписано «Тонечке». Тонечка полезла в конверт. Внутри обнаружился еще один поменьше — он запечатан, но не подписан. И еще листок. Полстранички рукописного текста маминым почерком.

Я не могла поверить тому, что прочла. Точнее, сначала не могла это понять. Но это все слова, которые не отражают суть. Я сидела на табуретке, крепко зажав листок, а в голове стучало.

Врачи говорят, что мне осталось не больше полугода.

Не хочу, чтобы ты меня такой видела.

Зачем тебе со мной возиться.

Не ищи меня, Тоня.

На первое время тебе должно хватить.

Будь счастлива, доченька.

В конверте еще обнаружилась солидная пачка денег. Но я, утерев первые слезы, наказ, изложенный в письме, не исполнила. Пошла против воли матери. Я стала ее искать. Я бросилась в ноги Фениной матери — а она медсестра, я же говорила, да? У медиков сильное цеховое братство, она подняла все свои знакомства, в течение двух недель собирали информацию по всем больницам — в первую очередь онкодиспансер и хоспис. Мамы нигде не было.

Я бросила институт. Какая к черту латынь, когда сердце истекает кровью, а глаза — слезами? Только спустя три или четыре недели я вскрыла второй конверт. Там и содержалась история моего появления на свет. Изложенная абсолютно сухими фактами. Я до сих пор не понимаю, чего стоило моей маме написать историю своей жизни ТАК. Никого не обвинив, не обелив себя. Просто факты.

Мне она всегда говорила, что у нее никого из родственников нет, что она рано уехала из дома и потеряла с ним связь. Про отца я как-то сама не спрашивала — сообразительная была не по годам. А на самом деле, родня у меня была. И есть. Правда, бабушки и дедушки уже нет в живых. Но есть тетка. Которая так и не вышла замуж, и живет всю жизнь одна. Чисто теоретически, наверное, где-то есть и отец. Но все это не заменяло ее. Мамы.

Она уехала из отчего дома, не зная, что беременна. Мне, когда я читала на бессчетный раз ее письмо, казалось, будто между строк написано, что ее выгнали. Так это было или нет — не знаю. Но осталась она со своей жизнью в большом городе — один на один. Поступила в швейное, получила комнату в общежитии. Родила меня. И всю свою жизнь работала — днем в ателье, а вечерами я частенько засыпала под стрёкот маминой швейной машинки — она частным образом еще и шила на заказ, чтобы ее Тонечка ни в чем не нуждалась. Я помнила ее постоянно согнувшейся над шитьем. А я принимала это как должное. Я думала, так и должно быть.

В том же письме мама рассказала, что время от времени ей приходили небольшие денежные переводы — от бабушки. А дед, судя по всему, так и не простил младшую дочь, покрывшую семью позором.

Вот так вот, в одночасье, я и узнала, что обязана своим рождением семейной драме, разбившей жизни двух сестер. Это надо было осмыслить. К этому надо было привыкнуть. Я не помню, как я прожила эти месяцы. Без мамы. Без универа. Феня с Ганей были рядом, я помню. И Фенина мама держала руку на пульсе. Теперь, когда прошло уже семь лет, я могу сполна оценить то, что они для меня сделали. Ценю — и благодарна им. А тогда — тогда мне на все было плевать.

А потом в почтовом ящике появился еще один конверт. Обычный почтовый конверт, с маркой. И обратным адресом «Крестовоздвиженский монастырь».

Там бы я искать, конечно, не догадалась. А теперь уже и незачем.

Но пришлось. Пришлось ехать, забирать свидетельство о смерти, потом вся эта волокита с оформлением наследства. Скажу сразу и честно — найти в себе силы и пойти посмотреть на могилу я не смогла. Потому что я себе придумала тогда, что мама уехала. Далеко. Надолго.

А мне надо как-то жить одной. Так мне твердили хором Феня, Ганя, тетя Надя, Фенина мать и дядя Витя, Фенин отец. И деньги, в общем-то, кончались.

Про университет я даже не думала. Та, веселая студенческая жизнь — она для другой девочки — беспечной, счастливой, с мамой. А я, осиротев, повзрослела. На последние деньги окончила курсы и — вуаля! Перед вами я, вполне успешный, с хорошей репутацией мастер индустрии красоты.

***

Старина Джек опустел. Или это старина Джонни — я их вечно путаю. Зато я была полна — виски, скорби и воспоминаний. И именно в этот момент позвонили в дверь. Я вздрогнула. Даю честное слово — я испугалась! Я решила, что это Виолетта вернулась. Одна или с мамой своей. А я тут такая, вся слезах и соплях. Я зажалась в угол дивана, прижала к груди пустую бутылку и слушала, как тренькает дверной звонок. А потом он стих. И в наступившей тишине я услышала, как в замке повернулся ключ.

— Зая, ты спишь?

Вот уж чего мы с Джеком — или Джонни — совершенно не ожидали…

И вот уже тот, кого не ждали, стоит на пороге гостиной и созерцает представшее его очам.

— Вон оно как… — задумчиво протянул Ярослав. — Кот из дому — мыши в пляс. А я-то думаю — вернусь пораньше, порадую заю. По какому случаю праздник? — он кивнул на пустую бутылку у меня в руках.

— Годовщина падения Трои, — икнула я.

— Это повод, — после некоторого размышления согласился Ярослав. — Стриптизера в траурных черных плавках приглашала?

— Ты обещал стриптизёра! — капризно надула губы я.

— Обещал, — согласился Ярослав, устраиваясь с другого конца дивана. — Но черные плавки забыл, каюсь.

На этом диалог застопорился. Чтобы его оживить, я поднесла к губам бутылку и допила остатки.

— Сильна, — цокнул языком Ярослав. — Так тебя беспокоит судьба Трои?

Я икнула. Мы с Джеком и Джонни икнули втроем. А потом я взяла — и выпалила:

— Виолетта приходила.

Огарев сразу выпрямился, подобрался весь, как тигр перед прыжком.

— Зачем?

— Вещи забрать.

— Какие?

— Те самые! — фыркнула я. — Которые мне малы.

Огарев смерил меня изучающим взглядом. Словно мерку снимал.

— И? Ты по этому поводу так надралась?

— Я не надралась!

— Что тебе сказала Виолетта?

Я была не в том состоянии, чтобы спорить. Скажем честно — я была вообще в никаком состоянии. И поэтому… поэтому…

Если ж cтоль сильно желание слышать о наших страданьях,

Слышать о страшном последнем часе разрушенной Трои, —

Сколь ни тяжко душе вспоминать о бедах cтоль великих,

Я повинуюсь.

И тут снова взметнулись брови — в отличие от Виолеткиных — натуральные, широкие, темные и красивые.

— Твою мать… — тихо и обреченно прошептал Ярослав. — Опять стихи…

Но меня было уже не остановить.

Нет, ни Вергилия, ни Гомера я наизусть не стала шпарить. Ибо не знала столько, так, отрывки какие-то невесть откуда всплыли в памяти. А вот историю своего рождения и дальнейшей жизни изложила. Во всех красках и деталях.

Под конец я совсем расклеилась. Джек и Джонни меня покинули, и я сидела и шмыгала носом. Огарев молчал.

— Ты не пожалеешь меня? — я зачем-то решила пойти в наступление.

— Нет. Не умею. Но обнять — могу.

И гостеприимно распахнул свои длинные руки.

Я в них оказалась спустя секунду. Там было мне сейчас самое место.

Под моей щекой мерно стучало сердце под серой рубашкой. На спине лежала широкая горячая ладонь. Нос щекотал запах теплого чистого тела и немного парфюма. Так пахнет дом — подумалось мне. И эта мысль была тревожащей. Мой дом — он же в другом месте.

— Ярослав, — я пыталась говорить уверенно. Ну по крайней мере внятно. — Наверное, мне уже пора возвращаться к себе. Уже месяц прошел. Кажется.

— Домой? — хмыкнули мне в макушку. — Ты уверена?

Я закивала, елозя щекой по гладкой ткани рубашки. Как же мне это нравится…

— Ты после разговора с Виолеттой — просто разговора, — палец Ярослава постучал мне по темечку, — вообще никакая. Куда тебе домой, они ж тебя раскатают как ДС-143.

— Это что?

— Это асфальтоукладочный каток.

Против асфальтоукладочного катка мне было возразить нечего. И я решила продолжить сопеть в гладкую вкусно пахнувшую рубашку. И не говори потом, Ярослав, что я тебе не предлагала!

Тяжелая огаревская ладонь переместилась мне на голову.

— Слушай, какая-то ты неправильная красная женщина, — ладонь огладила голову, добралась до затылка и легла не шею. Стало совсем хорошо. — Где там твоя огненная магия?

Нечего мне на это было ответить. Нечего.

— Да и вообще, — рука Ярослав сползла ниже, на плечо. — Зима близко, а ты мне свитер не связала. Вот как свитер довяжешь, так и отпущу.

- Как в какой-то сказке, — пробормотала я. На меня вдруг навалилась сонливость. И сердце так убаюкивающе стучало мне прямо в ухо.

— Ты вяжи давай.

Это были последние слова, которые я услышала, перед тем как уснула.

— А я распускать буду, — тихо добавил Ярослав. Но это я уже не услышала.

***

Следующий день наглядно продемонстрировал действие закона парных случаев. Ибо я снова преподнесла Ярославу в одном лице сюрприз и проблему имени себя любимой и своего самочувствия. То есть — я заболела.

И — нет, не с похмелья. У меня вообще с этим проблемы бывают редко. Хотя, если учесть начало нашего с Ярославом знакомства… Впрочем, он тогда не знал, что у меня накануне был загул, и тем вечером с бутылкой увидел меня впервые. А на следующий день…

А на следующий день я свалилась с простудой. Утреннюю головную боль приписала старикам Джеку и Джонни, умылась, выпила чашку кофе — завтрак не полез, и пошла нести в мир красоту. К обеду мне стало уже конкретно нехорошо, но я накатила порошка и жизнь вроде немного наладилась. Но ненадолго. Последних двух клиентов пришлось отменить.

Как я преодолела то небольшое расстояние, что отделяло торговый центр от «Березовой рощи», я не помнила. Меня бил озноб и голова от температуры одновременно раскалывалась и кружилась.

Дома я содрала с себя все, кроме трусов, закуталась в одеяло и собралась умирать. Херово было прямо очень. На белом потолке включили какое-то затейливое кино со светильником в главной роли. Тени от проезжавших машин и колыхающегося от сквозняка тюля превращались на потолке в коней, свиней и самолеты. Там было так много всего, а я одна…

Сквозь вязкость жара я услышала, как стукнула дверь. Как что-то спросил Ярослав, но ответить ему не могла — во рту пересохло. Я сбила с себя одеяло и потребовала пить. Пить мне Ярослав принес. Но это было только начало его испытаний. Даже, наверное — мучений.

***

Первым, что я увидала утром, когда открыла глаза — был Ярослав. Он спал на полу в метре от кровати, подмяв под голову подушку и укрывшись махровой простыней.

Расклад, прямо скажем, неожиданный.

Я села на кровати. Поймала одеяло, прижала к груди. Из одежды на мне по-прежнему были одни трусы. Состояние… Состояние — ну не в пример лучше, чем вчера. Немного першило горло, слегка кружилась голова, но и только. Я некоторое время созерцала спящего на полу Ярослава, пытаясь разгадать эту загадку. А потом на меня снизошло озарение. И я зажала себе рот рукой. Нет, пожалуйста, нет, только не это!

Именно в этот момент Ярослав проснулся.

Поворочался, потом сел, поморщился. И хмуро на меня уставился. А я же смотрела на него просто с ужасом. Если я опять, как в последний раз с Яриком…

Ой, пристрелите меня сейчас же. Из милосердия! Как мне теперь Огареву в глаза смотреть?!

Вы думаете, что я преувеличиваю? Так вы ж ничего не знаете!

Я тоже не знаю, но догадываюсь. С чего Ярослав на меня так мрачно смотрит. А потом вдруг проблеск памяти, всего краткий, но его хватило, чтобы меня накрыло острое желание забиться под одеяло и там стонать от стыда.

Собственно, это я и сделала. Скрутилась в комок, в попытках сделать вид, что меня тут нет.

Не проканало. Матрас прогнулся под весом Огарева. Меня легонько ткнули — а поскольку ему трудно было определить в шаре под одеялом, где что — то толчок пришелся аккурат под пятую точку.

— Куда спряталась? Ничего не хочешь потрогать? — я отозвалась нечленораздельным стоном. — Точно не хочешь? А ночью ты проявляла такой бурный интерес к моему телу…

— Это не я! — я таки вынырнула из-под одеяла — взъерошенная и наверняка красная. — Это пирогены!

— Это кто? — вздернул бровь Ярослав. — Это лучшие друзья Джонни и Джека?

Мне срочно захотелось обратно под одеяло. А ведь я сказала абсолютную правду. За то время, что мы прожили вместе с Яриком, он попал под раздачу один-единственный раз. Потом несколько недель мне жаловался и припоминал, как я, под высокой температурой, то пыталась его изнасиловать, то побить. И все это практически без перехода. Вот такая вот у меня дурацкая реакция на высокую температуру, совсем не соображаю, что делаю. И жаропонижающие на черта не помогают. Спасает меня только то, что это все длится недолго, редко дольше суток. Но в это время быть рядом со мной крайне непросто.

— По крайней мере, я не пыталась тебя побить, — буркнула я, закутываясь в одеяло.

— Я прямо чувствую, как мне повезло, — фыркнул Огарев и встал. Смачно потянулся, демонстрируя под задравшейся футболкой плоский мохнатый живот. Перехватил мой взгляд и ехидно ухмыльнулся.

— Точно ничего не хочешь потрогать?

Отступать мне было некуда. И я пошла в наступление.

— Спасибо, за ночь натрогалась.

Улыбка сползла с лица Ярослава, и он повернулся ко мне спиной.

— Ладно, пошел я чайник ставить и порошок тебе разводить.

Он и в самом деле ушел. А я осталась наедине со своей рефлексией и чувством стыда. Рефлексировать и стыдиться мне было чего.

Ярослав действительно вчера возился со мной — мерил температуру, ужасался, предлагал вызывать врача, приносил теплый чай и разведённое в кружке лекарство. Даже холодный компресс мне на лоб сооружал — с уксусом.

А я, знаете, что в итоге сделала? Я сказала, что хочу с ним обниматься и чтобы он лег в постель. Он лег — но я теперь не могла вспомнить, с каким выражением лица. Но зато я отчетливо помнила его шипящий выдох, когда я засунула руку ему в штаны.

Да. Да! Не имею ни малейшего представления, что мною в такие моменты руководит! И какие кони, свиньи и самолеты носились в моем сознании. Зато отчетливо помню, как кололи ладонь жесткие волосы, до которых не добирались чудеса эпиляции. Как ладно лежит в ладони его плоть.

И тут я снова застонала. Только я, со своим фирменным везением, могла такое сделать!

Но лежал он в ладони действительно ладно. И скользил в ней тоже как надо. И еще я помнила, как Ярослав обреченно стонал. И как в какой-то момент, видимо, не выдержав, со всей силы сжал мою ягодицу. Но… но… кажется, это и все. Не могла же я прохлопать, что у нас было что-то большее, чем это тисканье?

Я аккуратно исследовала свое белье и обработанные шагарингом области. Там вроде было как в рекламе памперсов — тепло и сухо.

В дверях показался Огарев с дымящейся кружкой, молча поставил ее на тумбочку. И собрался уйти, но я не дала.

— Ярослав…

— Ну? — он не оборачивался.

— У меня мозги от перегрева совсем отключаются. Что бы я ни делала сегодня ночью — я не нарочно.

- Нечаянно? — он таки обернулся. Мрачный. И небритый — вдруг поняла я.

— Да, — я сглотнула, потянулась за чашкой. И зажмурилась от наслаждения вкусом теплого кисло-сладкого напитка.

— То есть, ты почти голая, в одних трусах, два часа игралась со мной, как с игрушкой — и это все совершенно случайно? — уточнил Ярослав. Я почувствовала, что в этот момент цветом лица сравнялась с цветом волос. А Ярослав методично продолжал меня добивать. — Напевать гимн и при этом гладить меня по паху и приговаривать: «При исполнении государственного гимна всем встать» — это тоже нечаянно?

Мне нечего было сказать. Я хотела провалиться сквозь землю. Я этого не помнила, но была уверена, что Ярослав это не придумал. Так оно, мать ее, и было! А Ярослав, не добавив больше ни слова, ушел, оставив меня с моим стыдом один на один.

***

С того утра что-то изменилось между нами. Ярослав Михайлович ходил мрачнее тучи, все мои попытки вернуть отношения в то, ранешнее, необременительное и лёгкое русло проваливались. Он вечерами отсиживался в кабинете, перестал есть суп на завтрак, приходил поздно, уходил рано.

Ну раз уж я со своими пирогенами все испортила — то надо бы мне и уйти. Но я все никак не могла решиться на этот разговор. В конце концов, я уже предлагала, а он отказался. И я вечерами вязала этот чертов свитер. А по утрам, когда Ярослав уходил на работу — распускала.

Вот такой вот дурдом.

***

А однажды утром я проснулась раньше. Наверное, чуть ли не впервые с тех самых пор, как я живу здесь. Я всегда просыпалась в одиночестве. А тут проснулась еще до звонка будильника Ярослава. Ну, проснулась — и проснулась. Нет, чтобы встать, пойти в душ, поставить чайник. Нет. Нам проблем мало. Нам еще захотелось. Я повернулась на бок и принялась разглядывать Ярослава.

Мы живем бок о бок уже второй месяц. Уже изучила его всего, кажется.

Но, оказывается, нет. Когда он лежит спящий, неподвижный — он совсем другой. Немного беспомощный. Почему-то кажущийся близким. И очень… очень красивый. Красивый не в общепринятом смысле, а в том, моем, личном. Когда екает что-то внутри и мурашки. Только от того, что ты рядом и смотришь.

Поначалу Ярослав, как приличный мальчик, ложился в постель в пижамных штанах и футболке. Но лето и душные ночи сделали свое дело. Сначала исчезла футболка. А потом на смену пижамным штанам пришли шорты.

Широкие, тонкие, свободные, чуть выше колена. И больше на Ярославе нет ничего.

У него по-мужски красивое тело — широкие плечи, мощная грудная клетка, крепкие бедра и рельефные икры. Наверное, тоже каким-то спортом занимался в детстве и юности, мышцы наросли правильно. И весь этот великолепный рельеф покрыт волосами — именно там и так, как надо. Мне вдруг совершенно некстати вспомнилось из приключений Гекельберри Финна — это был мой любимый герой в детстве: «У кого руки и ноги волосатые, тот обязательно будет богатым». В отношении Ярослава эта примета сработала, хотя тут дело, конечно, не примете — я видела, как и сколько он работает.

Я села, положила подбородок на колени и продолжила смотреть. Ярослав продолжал спать и не знал, как хотелось мне протянуть руку и коснуться плеча. Зарыться пальцами в густую поросль на груди. Прижаться губами к шее.

Весьма целомудренные мысли для особы, которая уже залезала этому парню в штаны. Впрочем, температура под сорок и состояние лихорадки меня как бы оправдывает. Но… взгляд скользнул ниже… я сглотнула… Я бы сейчас с удовольствием повторила. Но не решусь. Хотя пальцы сами собой вздрогнули.

И я, тряхнув головой, сползла с кровати. И поплелась на кухню ставить чайник. От греха подальше.

И не видела, как открылись глаза спящего Ярослава, едва моя спина исчезла в проеме двери. И не слышала, как он разочарованно вздохнул.

***

В общем, наша безмятежная и уже, кажется, налаженная совместная жизнь как-то вдруг расклеилась. И жара некстати. И клиенты большей частью все разъехались сверкать отшугаренными поверхностями на югах, морях и пляжах, и времени у меня — вагон. А у Ярослава — наоборот, лето — горячая пора, и дома он бывает все меньше и меньше. И упорно не ест суп на завтрак.

***

В семье Огарёвых между тем назревал очередной скандал. И причина его — снова сын.

— Миша, ты это видел?

— Что — это? — Михаил Константинович ел, не отрывая взгляда от листа с чертежами.

— Последние посты твоего сына в инстаграм, вот что!

Огарёв-старший сдвинул очки на кончик носа и посмотрел на жену.

— Матушка, мне вот этого, — взял и тряхнул листками с чертежами, — за глаза хватает! Не до инстаграма вашего!

— Ну и зря! — фыркнула Наталья Ивановна. — Хоть так узнаем о жизни сына!

И она сунула мужу под нос свой телефон.

— Ого! — присвистнул Михаил Константинович. И многозначительно замолчал, листая ленту. — Ого… Ничего себе… Какая, однако, деваха… яркая. Ишь ты, красная…

— Да цвет волос — дело наживное! — Наталья Ивановна забрала свой телефон. — Ты о другом подумай! У Ярослава два месяца назад свадьба сорвалась. А теперь у него вся лента — в фото с этой девушкой! Судя по всему, она у него живет!

— Ну и пусть живет, у него места много, — Михаил Константинович вернулся к ужину.

— Миша! Не в месте же дело! — Наталья Ивановна принялась ходить по кухне. — Я ему звоню, спрашиваю — сыночка любимый, как это понимать? Знаешь, что он мне сказал?!

— Даже не догадываюсь, — пробормотал глава семьи и поспешил закончить ужин побыстрее. Дело могло запахнуть керосином в любой момент.

— Он сказал мне, что влюбился как пацан, что ждал эту девочку с красными волосами всю жизнь и что именно с ней он счастлив, представляешь?!

— Я рад за него.

— Миша! — Наталья Ивановна задохнулась возмущением и молча осела на табурет.

— Наташ, послушай, — Михаил Константинович потянул руку и погладил жену по кисти. Скандала жуть как не хотелось. — Ярославу уже тридцать один. Он давно вырос и сам в состоянии решить, с кем ему жить и кого любить. Он взрослый, Тат, правда.

Наталья Ивановна какое-то время молча смотрела на мужа, а потом так же молча встала, забрала его тарелку и положила добавку. Поставила перед мужем, села напротив, подперла голову рукой и вздохнула.

— Да знаю я, что вырос. Понимаю, что взрослый. И сам все решит. Только….

— Только — что?

— Счастья ему хочется, понимаешь? Чтобы счастлив был. А он с женщинами какой-то… все у него никак и наперекосяк.

— Скажи мне, Наташа, — Михаил Константинович решил, что с добавкой он успеет разобраться. — А на кого наш сын характером похож, как ты считаешь?

— Спрашиваешь! — фыркнула Наталья Ивановна. — Вылитый ты!

— Ну и чего ты тогда переживаешь? Если сын характером в меня. А я, между прочим, в женском вопросе — специалист высшего класса.

— Да ну?

— Ага. Очень удачно женился. Ты так не считаешь?

Наталья Ивановна некоторое время молча созерцала мужа. А потом расхохоталась.

— Ну ты и жук, Огарёв!

Михаил Константинович довольно кивнул и вернулся к ужину. Гроза миновала. А Наталья Ивановна снова вернулась к своему телефону и открыла страничку с фото.

— Да, красные волосы — дело наживное. А лицо у девочки хорошее. Может быть, и правда… срастется все. Миш, как думаешь, мне бы в двадцать пошли такие волосы?

Михаил Константинович Огарёв поперхнулся картошкой.

Глава 6. Все вокруг в волшебных красках, бесконечных нежных ласках. А началось все так невинно — с пива и преферанса

— У нас сегодня вечером гости.

— Какие? — я даже не сразу поняла, что именно мне сказали.

— Званые, — буркнул Огарёв. Он в последнее время преимущественно именно так и разговаривал — бурканьем.

Я зависла. Гостей у нас — так, нет никаких «нас»! — у Огарёва за все время, что я жила у него, не наблюдалось.

— А-а-а…. Н-у-у-у…. Мн-э-э-э… — с помощью этих невразумительных звуков я пытались стимулировать собственную умственную деятельность. Без заметных, надо сказать, успехов. И Ярослав надо мной смилостивился и снизошел до объяснений.

— Раз в квартал, в последний месяц, пятнадцатого числа мы собираемся с друзьями поиграть в преферанс.

«Понимаете, каждый год тридцать первого декабря мы с друзьями ходим в баню», — как в синхронном переводе зазвучало у меня в голове знакомым всем без исключения голосом.

— И одного из друзей зовут Павлик? — продолжила я мысль.

— Нету Павлика, — Огарёв как-то странно посмотрел на меня. — Тоха, Игорян, Макс.

— Ясно, — вздохнула я. Так, надо собрать мозг в кучу. — Мне уйти, да?

— Да что ты так и норовишь уйти куда-то?! — заорал вдруг Огарёв. Потом выдохнул. Посопел. И продолжил уже спокойнее. — У нас эта традиция со студенческих времен сложилась. Там… в общем, это долгая история. Я к тому, что мы сегодня вечером будем пить пиво и резаться в карты. Наверное, будем шуметь. Но постараемся к двенадцати, самое позднее, к часу угомониться. Завтра ж хоть и пятница, а день-то рабочий. У меня встреч с утра назначено.

Я сидела за кухонным столом и вяло размышляла о том, куда делось мое фирменное умение не лезть за словом в карман. Словно все слова вдруг кончились, а новых не находилось. Или я их не знала.

Ярослав молча поставил передо мной чашку с чаем, я так же молча принялась его пить. И снова думать.

Уходить сегодня из дому — это совсем глупо. Ну не буду же я шарахаться непонятно где до двенадцати или даже до часу ночи? Да и вообще — это мой дом. Да, временно, но пока я здесь живу. И имею права. И обязанности.

— Может быть, вам приготовить чего-нибудь сегодня?

— Да что можно приготовить к пиву? — фыркнул Огарёв. — Рыбы и чипсов я куплю.

Вечером я ему показал — что.

Нет, я не стала выпендриваться. Но два противня палочек из слоеного теста с сыром пахли снова на весь подъезд, а в сотейнике на плите дожаривались крылышки в кисло-сладком соусе. А еще у меня были по плану и в резерве луковые кольца в кляре — если картежники это все сожрут.

— Так вот она какая, краса ненаглядная. И вправду — краса.

Я успела только улыбнуться — как Огарёв знакомым борцовским захватом прижал меня к себе.

— Это для меня она краса ненаглядная. Антонина, это Антон, Игорь, Максим.

Хорошие оказались ребята. С виду простые, но один — управляющий автосалоном, второй владеет собственной небольшой транспортной компанией, третий занимает не самую последнюю должность в каком-то СтройДорЧего-то. В общем, у них в политехе нормальных спецов готовят, могли бы гордиться.

Парни сели в гостиной за большой стол, второй, поменьше, я заставила тем, что можно приготовить к пиву. Сорвала комплиментов. Огарёв молчал. И даже непонятно, доволен он — или нет.

Я подумала вдруг о том, были ли эти ребята в тот судьбоносный день, когда Ярослав сбежал с собственной свадьбы у нашего подъезда. Решила, что наверняка были — ведь они же друзья еще со студенческих времен. Но к их чести надо отметить — они никак это не демонстрировали, не вспоминали ни Виолетту, ни несостоявшуюся свадьбу. Мое присутствие в квартире Огарёва они воспринимали как нечто естественное и даже приятное — судя по тому, как нахваливали мою стряпню.

Из обрывков разговора я поняла, что один из них женат и имеет ребенка, другой живет с подругой и там дело идет к свадьбе, а третий — вольный стрелок, как и Ярослав. Впрочем, кажется, друзья Ярослава его самого уже исключили из числа вольных стрелков. Что думал по этому поводу сам Огарёв, догадаться по его лицу было совершенно невозможно.

В общем, я устроилась на кухне — вместе с планшетом с сериалом и кастрюлей кляра. Луковые кольца были до времени заперты к пластиковом контейнере — рыдать я планировала под конец серии.

— Миха-а-алыч! — раздалось из гостиной манерное. А потом рык Огарёва и взрыв хохота. — Проиграл — иди за пивом.

Я не стала дожидаться явления Огарёва на кухне — достала из холодильника очередную запотевшую полторашку разливного. Поставила на плиту сотейник, налила в него масла и обернулась. Я же говорила, что стена между кухней и гостиной стеклянная, да?

Развеселая компания дружно над чем-то ржала и пихала друг друга то в плечо, то в грудь. Судя по всему, за пивом никто не собирался идти. Ну, если гора не идет к Магомету… И пока масло разогревается…

Мое появление с пивом было приветствовано радостным возгласами.

— Даже в Мюнхене на Октоберфесте не было таких шикарных бир-гел! — Антон наклонил бокал, пока я наливала ему пиво.

— Это которые по десять кружек за раз таскают? — хохотнул Игорь.

— Только дирндля не хватает, — поддержал тему Макс и, на мой недоуменный взгляд, пояснил. — Костюмчик это национальный баварский, рукава-фонарики, фартучек… корсет…

Я сообразила, о каком костюме идет речь, и даже мысленно прикинула его на себя. Мне должно быть хорошо. Но насладиться фантазиями мне не дали.

— Вот в Мюнхене и фантазируйте! — рявкнул не пойми с чего Огарёв. — А Тоня носит то, в чем ей удобно.

Сегодня удобно Тоне было во вполне приличных джинсах безо всяких там дыр и вполне консервативной кофточке милого розового девчачьего цвета. Но наливая пиво в полной тишине, я чувствовала, что сегодня Огарёву не нравится во мне все. И чем больше я стараюсь, тем хуже выходит.

Ну и черт с тобой. Сам за пивом ходи. И я вернулась на кухню. Там масло, поди, уже дымится. Не пропадать же кляру. И лук ждет не дождется, чтобы я немного порыдала.

***

В десять часов компания начала распадаться. Женатый Антон стал собираться домой.

— Тоха, ну ты чего, только игра пошла, не ломай квартет.

— Ну втроем доиграете.

— Втроем не то!

— Не-не, парни, я жене обещал быть дома к одиннадцати.

— Подкаблучник! Если жена мешает преферансу — бросай жену!

— Да ну вас!

В общем, Антон вызвал такси и уехал. Погрустневшая троица вернулась в гостиную, где я разглядывала расписанную пульку. А троица принялась разглядывать меня.

— Какая ставка?

— А-а-а… Э-э-э… — Игорь и Макс переглянулись. Огарёв же не сводил с меня напряженного взгляда.

— Вы не на деньги играете, что ли? — картинно изумилась я. — Нет, ну так не интересно. Давайте скинемся хотя б по рублику?

— А ты умеешь? — первым отмер Игорь.

— Объясняли когда-то правила, — скромно потупила глазки я.

— О, классно, давай, Тонь, ты на раздаче!

Мы сели за стол под невнятное и, кажется, недовольное бормотание Огарёва. И за пивом бегать, как хозяину, пришлось, кстати, ему.

***

Перевалило за полночь. Мой выигрыш составил чуть меньше четырехсот рублей, и мне его со смехом вручили. А на меня вдруг напала дикая неловкость, пока мы вдвоем с Ярославом провожали гостей, и они бессвязно рассыпались в комплиментах моим талантам — кулинарным и картежным. Ой, да было бы за что хвалить!

Игре в преферанс меня научил дядя Витя. Фенин папа. Ага, тот самый, который без половины пальца и который назвал свою дочь Фёклой. Он, кстати, в преферанс научил не только меня играть — но и Феню с Ганей. И у нас сложилась вполне пристойная карточная компания. Мне кажется, дядя Витя очень хотел сына. Но у него было только две дочери — Феня и еще одна, старшая, от первого брака. В общем, мы ему были за сыновей, наверное. Он научил нас играть в преферанс, в шахматы, водить машину, открывать пиво ключами и куда бить, если пристают. А еще он называл нас Ыньки. Потому что Фенька, Тонька и Ганька. А вместе — Ыньки. Хороший, в общем, мужик дядя Витя. Вместо отца мне был.

Но большой моей и дядеВитиной заслуги в сегодняшнем выигрыше не было. Просто ребята были уже прилично поддатые, особенно Макс с Игорем, а Огарёв просто почему-то очень рассеян. Выиграть у них не составило большого труда.

— Тонечка, ты обязана дать нам возможность отыграться! — гости все еще толпились в дверях и все никак не уходили.

— Конечно, — с нажимом ответил за меня Огарёв. — Обязательно.

Дверь за гостями, наконец, закрылась. Но мы еще успели услышать, как Макс говорит Игорю: «Прикинь, а если с ней еще и бухнуть можно? Не девка — мечта…».

И мы остались с мрачным, как туча, Огарёвым в прихожей вдвоем. Ой, нет, надо было мне сегодня отсидеться где-нибудь, надо было!

— Слушай, ну это же всего четыреста рублей, чего ты так взъелся? — молчать дальше было невыносимо. — Давай, я верну эти деньги, вот… — я потянулась рукой к карману джинсов. Но не успела. Потому что вдруг оказалась зажатой между стеной прихожей и большим горячим мужским телом. А потом меня поцеловали.

Господи, спасибо, что услышал меня!

***

Это был идеальный поцелуй. Ласковые и настойчивые губы неторопливо касались моих. Забирая воздух, сердцебиение и опору под ногами. Губы касались не только губ — скулы, щеки, подбородок — они побывали везде. А потом вернулись к губам, и между них так же неторопливо скользнул язык. И — все.

Неторопливость на этом кончилась. А поцелуй из идеального стал… Я не знаю, что там, какой следующий этап за идеальностью? Я не знала таких слов. В моей жизни не было таких событий.

Его язык в моем рту. Мой язык в его рту. Наши языки вместе. Мои пальцы в его волосах на затылке. Его ладони под моими ягодицами. Мои ноги отрываются от земли и как-то оказываются на его пояснице. Ярослав вжимает меня в стену все сильнее и сильнее, кажется, я уже превратилась в тонкий и плоский лист бумаги, но мне все равно — мало. Его мало. И ему мало. Мои лопатки отрываются от стены — это Ярослав несет меня.

Меня впервые в жизни несут на руках, и это совершенное ошеломительное чувство. И, скажу сразу — в ту ночь со мной многое случилось впервые.

Меня впервые раздевали. Не срывали одежду, спеша скорее добраться до трусов. Нет, раздевали — так, словно разворачивали, смакуя каждую секунду, долгожданный новогодний подарок. Ярослав не стал первым делом стаскивать с меня джинсы или кофточку. Нет, этот эстет начал с середины. Он задрал край кофты и принялся целовать живот. Бабочки — или кто там в такие моменты вылупляется внутри — тут же устремились под его губы. Ярослав целовал живот и поднимал все выше кофту, следуя за краем губами. Потом спускался вниз и начинал расстегивать джинсы и целовать то, что открывалось под расходящейся молнией. Бабочки следовали за ним везде. Из-за них моя грудь покрылась мурашками, когда Ярослав раздел меня полностью. И смотрел. На меня так никогда не смотрели, клянусь!

А еще я впервые сама раздвинула ноги. Не в том гнусном смысле, как при обсуждении чьей-то аморальности — «Ой, да она только и делает, что ноги перед каждым встречным раздвигает». А в том смысле, что хотела раздвинуть. Потому что невозможно не раздвинуть. Чтобы он быстрее уже, потому что невмоготу. И оказалось, что его имя — идеально, чтобы нетерпеливо рычать: «Яр-р-р-р». Я, оказывается, умею вот так рыкнуть. А Яр-р-р-р в это время тихо матерился, гремя тумбочкой. Он вспомнил про презерватив. Я в тот момент не помнила, как меня зовут.

Когда он вошел в меня, мыслей не было. Впервые — чистый восторг и желание обвить ногами, что я и сделала. А когда он начал двигаться, я впервые подумала не: «Ой, лишь бы побыстрее, может, высплюсь», — а: «Только помедленнее, пожалуйста, не торопись!»

Ярослав и не думал торопиться. Он начал двигаться так плавно и неспешно, что волны чего-то посущественней, чем бабочки, начали прокатываться по моему телу. Больше всего его движения напоминали, почему-то, как течет мед с ложки. Вязко, неторопливо, неумолимо. Обещая сладость. У меня от этих движений, от его шумного дыхания на ухо, от щекочущих волн мурашек внутри образовалось огромное озеро горячей нежности. Оно все ширилось и ширилось, норовя вот-вот пролиться. Я притянула Ярослава к себе ближе и зашептала ему на ухо, выплёскивая то, что не могла уже держать в себе.

— Яр… Ярочка мой… хороший мой…

Теперь уже он рыкнул, сбился с медового темпа. Снова стал целовать. Потом снова начал неторопливо течь мед, из меня снова полились какие-то бессвязные нежности, Ярослав снова сбивался и снова целовал. И снова тек мед…

И оргазм со мной тоже случился впервые. Да, можно смеяться, но так вот жизнь сложилась. Мне раньше на диване пообниматься под сериальчик и винишко было гораздо милее, чем вот эта вот непонятная возня. А сейчас мне доступно и наглядно показали, для чего вся эта возня. В общем, скажу просто и кратко — свет померк, я оглохла и ослепла, и какое-то время меня не было. А потом я снова появилась, под горячим, тяжелым и еще вздрагивающим телом. И — нет. Он не дергался противно, будто в эпилептическом припадке, как это водилось за Яриком. Он яростно пульсировал во мне, окутывая жаром — своего естества внутри, своего тела снаружи и своего дыхания мне на ухо.

Ярослав оказался невероятно тяжел — так, что я едва дышала. Но не променяла бы эту его обжигающую тяжесть сейчас ни на что на свете. Я тихонько положила едва слушающую руку на его горячую влажную шею и поняла, что озеро нежности сейчас утопит нас обоих.

Но Ярослав спас положение. Он приподнялся на локте, выражения его лица в темноте разобрать было невозможно. Чмокнул меня в нос. Откатился на постель рядом и знакомым борцовским захватом прижал к боку.

— Сколько времени потеряли, ужас просто, — дыхание его еще сбитое, и слова он произносит с паузами. — Придётся наверстывать упущенное.

— Что?!

— Навёрстывать, говорю, надо, чтобы ликвидировать отставание в графике производства работ.

— Огарёв! — у меня весь мозг превратился в желе — или в мед — и утек куда-то вниз. А он… он… он…

А он смеется и уже снова нависает надо мной.

— Я не Огарёв, я твой Ярочка.

Он же просил назвать его Яр или Ярослав, и никак иначе. Что мне остается делать? Только пробормотать:

— Извини.

Мозг, вернись на место, очень тебя прошу!

Не возвращается. Наверное, его сожрали бабочки.

Ярослав снова тихо смеется, щекоча дыханием шею.

— Зачем ты извиняешься? Мне нравится. В постели, шепотом и пополам со стонами — можно.

Не весь мозг сожрали бабочки. Способность мыслить понемногу возвращается. А с ней — и чувство неловкости.

Теплая ладонь ложится мне на талию, начинает двигаться вверх.

— Если бы я знал, какая ты… — руки добираются до груди. Бабочки радостно чавкают остатками моего мозга. Чувство неловкости трусливо сбегает. А я прогибаюсь под его ладони. Мне мало. Мало только что пережитого наслаждения. Мало его прикосновений. И мало его слов. — Если бы я знал, я бы столько не продержался.

— А… какая… я?

— Сейчас покажу.

И показал. Как я могу стонать, вздрагивать, просить, снова раздвигать ноги и снова шептать: «Ярочка, хороший мой, пожалуйста».

Так что еще в эту ночь я узнала, что люди могут заниматься сексом больше одного раза подряд. И даже больше двух.

***

Утром я проснулась от того, что Ярослав на кого-то орет — но без мата.

— Да, проспал! И со мной такое бывает. Задержи их! Ну что ты как первый раз замужем! Предложи им: чай, кофе, свежая пресса. Скажи, что Ярослав Михайлович уже едет. Все, скоро буду!

Через минуту хлопнула входная дверь. И наступила тишина.

Я медленно села на кровати. И принялась проводить инспекцию и подводить итоги. Огарёв ушел — это раз. Я голая — это два. Кровать вся разворошена — это три. Я повернула голову. Презервативов — два… наклонилась, заглянула под кровать… нет, три — это четыре. В смысле наблюдение номер четыре. И какие напрашиваются выводы?

Всю ночь, значит, трахал, а утром умчался по делам. Даже без поцелуя! Мне бы пострадать, порефлексировать. А вместо этого я завалилась обратно на постель с широчайшей идиотской улыбкой. Если тебя так качественно отлюбили ночью, то утро не может не быть добрым. И я расхохоталась. Потом подтянула к себе подушку Ярослава и минут пять упивалась запахом. Так пахнет наслаждение — теперь я это знала.

А потом все же пришлось вставать, идти в душ. Когда я намыливала себя гелем, меня не покидало странное чувство. Свои руки на теле казались какими-то неправильными. Словно за эту ночь тело уже привыкло, что к нему прикасаются другие руки. Придется теперь Ярославу меня мыть — пришла вдруг в голову шальная мысль. Позвонить, ему, что ли? «Ну потрите мне спинку, ну что вам стоит». На этой мысли я снова расхохоталась и принялась смывать гель. Рефлексировать не получалось категорически и, обмотавшись полотенцем, я пошла на кухню. Позавтракать — и вперёд, нести в мир красоту и собственное лучезарное настроение.

***

— Ты не беременная, часом?

Я едва не обронила лопатку.

— Богдаша! — я уперла руки в бедра. — Ты соображаешь, что говоришь?!

— А что такого? — Богдаша расстегивал рубашку. — Ты же женщина, почему ты не можешь быть беременной?

На это у меня не нашлось ответа. И я задала встречный вопрос.

— А с чего ты вообще решил, что я беременна?

— Ты какая-то необычная сегодня, — пожал голыми плечами Богдан, вешая рубашку на плечики. У него красивые плечи. И тело красивое. Может быть, даже, красивее, чем у Ярослава. И я не знаю, что со мной не так, но я не воспринимаю его как мужчину.

— Тогда, может, ты влюбилась? — Богдан принялся расстёгивать джинсы. — У тебя взгляд влюбленной женщины, точно!

Я только фыркнула. И, сложив руки на груди, стала ждать, когда этот маэстро высокохудожественного танца наконец-то, уже, разденется. И почему-то при этом думала, что увидь вот это все Ярослав — ему бы это ой как не понравилось. Сама не заметив, я начала улыбаться. И Богдан вынес окончательный вердикт.

— Ах вон оно что… — томно протянул Богдан, медленно стаскивая джинсы. А потом одной ногой подкинул их к самому потолку. — У кого-то сегодня ночью был офигенный секс, как я сразу не догадался!

— Для тебя хоть что-то святое есть?

— Секс — это святое! — Богдан пристроил джинсы на стул и подошёл ко мне. — Парень, после ночи с которым у девушки так блестят глаза — на вес золота, слышишь, Тоня? Запомни и не благодари!

— Ты разденешься сегодня или нет?! — рявкнула я. Этот доморощенный психолог оказался слишком близок к истине. А, впрочем, может быть, его профессия развивает эти навыки. Но сейчас Богдан вдруг решил мне продемонстрировать совсем другие навыки. Он принялся вертеть задом и приспускать трусы то с одного края, то с другого. И приговаривал:

— Что, юноша языкам обучен, а, Тонь? Он порадовал тебя оральным сексом? Судя по твоим глазам, у вас было все, и даже больше.

— Что?!

— Вот это! — Богдан приоткрыл рот, высунул кончик языка и принялся делать им такие неприличные и совершенно однозначно трактуемые движения, что я… Что мне пришлось срочно спасать положение.

— Если ты не прекратишь это немедленно, я буду выщипать тебе волоски по одному! А ну живо снимай трусы!

— Слышал бы тебя сейчас твой красавец! — расхохотался Богдан. Но, наконец, сдернул трусы. Женщины за это платят деньги. А я едва сдерживаю желание отлупить его лопаточкой по жопе!

***

— Богдаш, скажи мне, а стриптизеры чего-то вообще стесняются? — одевается Богдан, слава богу, без выкрутасов и быстро.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем, — кивает он. — Хотя, нет. Один раз мне было стыдно. Когда я оседлал в зале дамочку, а она оказалась моей учительницей литературы.

— Ничего себе! — ситуация мне нарисовалась пикантная, если не сказать — аховая.

— Ага, — согласился Богдаша. — Я сразу вспомнил про несданное в выпускном классе сочинению по «Войне и миру».

Мы посмеялись. Богдаша привычно чмокнул меня в щеку и умчал — нести в мир себя и свою красоту. А я стала думать, в чьи бы надёжные руки его передать. Не оставляло ощущение, что с этим клиентом мне надо прощаться.

***

Вернувшись домой, я принялась ждать Ярослава. То есть, я придумала себе кучу дел — в основном по кухне. Я вообще страшно деловая сегодня, ага. После Богдаши и себе навела красоту и глянец. На всякий случай. Я вспомнила неприличный жест Богдана и помянула его тихим незлым словом, чувствуя, как наливаются горячим румянцем щеки. Так, что я делала? А, я делала голубцы.

Я отправила противень в духовку, и именно в этот момент щелкнул замок входной двери. Я замерла. Выпрямилась. И пошла — словно магнитом меня тянуло.

В прихожей Ярослав молча сгружал пакеты к стене. Потом разогнулся и так же молча посмотрел на меня своими серыми гипно-глазищами. Стянул с ног кроссовки.

— А я там… закупки сделал.

Я, конечно, уже догадывалась, что он не романтик. Но такой бытовухи все же не ждала. Тем более, закупки он делал почти каждый вечер.

— Ну… кхм… — я кашлянула. — Отлично.

Все вдруг показалось лишним и ненужным — и глянец, и голубцы, и собственное идиотское нервное ожидание.

- Вот, смотри, — он нырнул рукой в пакет и вытащил то, что было на самом верху.

Большую упаковку презервативов.

Зря я наводила напраслину на парня, он просто король романтики. Но сказать ничего не успела — повторив вчерашний маневр, Ярослав прижал меня к стене и принялся целовать. И между поцелуями — ворчал. Или жаловался. В общем, высказывал претензии.

— Я из-за тебя… сорвал совещание… довел до нервного тика подрядчика… ни о чем думать не могу… — все это перемежалось жаркими поцелуями и неразборчивым матом.

Романтик, как он есть.

В общем, буду краткой. Глянец был наведен не зря, Ярослав его исследовал с большим восторгом. И еще. Те неприличные движения, которые демонстрировал мне Богдан днем, не шли ни в какое сравнение с тем, что делал Ярослав своим языком на мне. И даже во мне.

Моему стону составил аккомпанемент писк таймера духовки.

— Это что? — взъерошенный Ярослав вынырнул между моих бедер, по-кошачьи облизываясь. — Что за писк?

— А ты разве не знал… — я притянула его к себе за шею и прекратила облизывания, смачно поцеловав губы. — Это звук достижения оргазма.

Яр хрюкнул, зажал рот ладонью. Но не удержался — заржал.

— Что-то не припомню, чтобы ночью были такие звуки.

— А ночью шла настройка системы, — мурлыкнула я. Как же хорошо. Невероятно просто, как хорошо. Пальчиком не шевельнуть.

— Так что там пиликнуло? — не унимался неугомонной Ярослав.

— Голубцы приготовились.

— Голубцы… — мечтательно произнёс он, подтягивая меня к себе за бедра. — Голубцы — это хорошо. Но… — подмял под себя и взял. — Но потом.

Потом и правда были голубцы, чай и снова — секс. Это вообще стало нашим расписанием на ближайшие две недели. Еда и секс. И много смеха.

Глава 7. В объятьях нежных и страстных кружится голова. Реально кружится!

В общем, на какое-то время мир нас потерял. У нас был свой собственный мир на двоих. Если честно, я была согласна со словами Ярослава о том, что времени мы потеряли… Зато теперь — как же сладко было, выражаясь его словами, ликвидировать отставание в графике производства работ. А заодно и внезапно обнаруженную безграмотность в некоторых интимных вопросах одной конкретно взятой Тони Кармановой. Ну а что поделать? Видеть — видела. А вот трогать не доводилось. Ну, почти. Точнее, не хотелось. А в графике производства работ оказались некоторые пункты… новые для меня. Ну да глаза боятся… ну и не очень-то боятся, скажем прямо… а руки… и губы… Словом, я устроила как-то Ярославу одно томное субботнее утро.

Примечательно оно было тем, что я проснулась первой. Как в тот раз, помните? Проснулась, повернулась на бок, оперлась на локоть. И принялась наблюдать. Отличия были. Во-первых, вместо шортов — трусы. Во-вторых… Во-вторых я подвинулась ближе — чтобы любоваться было удобнее. Тогда это был просто симпатичный парень Ярослав, с которым мы спали — просто спали в одной постели и жили в одной квартире. Сейчас… сейчас это был мужчина, на которого я не могла налюбоваться. Потому что это не просто красивые рельефные руки — это руки, которые меня обнимают. Это не просто крупные четко очерченные губы — это губы, которые меня целуют. И это не просто мощное атлетичное тело — это тело, которое так тесно и сладко прижимается к моему.

Пальцы мои сами собой потянулись к объекту любования. Аккуратно коснулись груди, скользнули по животу. И нырнули под резинку. Ну а что, проторенным, так сказать, маршрутом…

Ярослав сонно вздохнул, закинул руку за голову — и я отчего-то испугалась, отпрянула и нырнула под одеяло. Спустя несколько секунд тишины раздался разочарованный вздох:

— Что, продолжения не будет?

Так он не спал?!

— И давно ты не спишь?

Ярослав повернулся на бок и тоже оперся на согнутую в локте руку.

— Я-то? Из-за тебя не сплю уже месяца два.

— Ты врешь! Ты прекрасно спал все это время.

— Прекрасно сплю я именно сейчас, — Ярославу прискучила его поза, и он подкатился ко мне под бок, но и этого его показалось мало — и вот я уже прижата спиной к его груди. Без лишних церемоний он задрал тонкую майку почти до шеи и удовлетворенно буркнул, запустив в мой третий свои лапы. — Ну просто прекрасно же…

Спорить с ним я не могла. Так выходит всегда, что от его рук я немею. Из всего словарного запаса остаются только слюнявые сюсюкающие нежности. Их и приходится выслушивать «моему Ярочке». Он, впрочем, не возражал. Терся шершавой щекой о шею, горячими ладонями — о соски, и отвердевшим пахом — о мои ягодицы. А, кстати… У меня же были планы.

Я вывернулась из горячих рук и одернула майку.

— Не понял? — Ярослав смотрел на меня уже порядком поплывшим взглядом, который ему необыкновенно шел.

— Чего тут не понятного? — я толкнула его ладонью в грудь. — Минет заказывали?

— Нет. Но надежды не терял. И даже намекал.

— Намекал?! — я тут же выпала из образа роковой соблазнительницы. Поправила сползшую лямку. И подвинулась поближе. — Не припомню.

— Ну… когда я делал вот так… — его рука опустилась мне на плечо и едва заметно надавила, понуждая меня сдвинуться вниз. — Тебя это не наводило ни на какие мысли?

— Мысли?! — я прыснула. Только с Ярославом я узнала, что в постели можно смеяться. — Ты всерьез думаешь, что когда мы с тобой голые в постели, у меня в голове есть какие-то мысли?

— Правда, что ли? — он довольно ухмыльнулся. — Значит, намеков ты не понимаешь?

— Нет.

— Тогда иди сюда, — он потянул меня на себя. И мы замерли. Сначала мне было интересно, что он дальше сделает. Или скажет. А потом я просто потонула в его глазах. Кажется, это мужики обычно тонут в женских глазах. Ничего не знаю. В серые огаревские полыньи можно мгновенно ухнуть с головой — и пикнуть не успеешь. А сегодня в его взгляде было что-то еще. Что-то новое. И да, снова незнакомое. И он тихо-тихо, едва слышно произнес мне в губы: — Только если ты сама этого хочешь, малиновая моя девочка.

После этих слов у меня не было ни единого шанса. Я поняла, что умру, если сейчас не прикоснусь к моему Ярочке там.

— Ты только прямо мне скажи, если чего не так, — по проторённому маршруту моя рука снова пошла от груди вниз. — Для меня это совсем… новый опыт.

- Ух ты… — Ярослав накрыл мою руку своей. — Понятно, почему ты так долго решалась.

Я вздумала было возмутиться. Или смутиться. Но пока я размышляла, Яр, снова прижав меня, на ухо мне выдал инструкцию. Краткую и точную. Он умеет формулировать, знаете ли.

Инструкцию я выполнила. И даже внесла в нее некоторые рационализаторские… и просто лизаторские предложения. Ярочка мой пытался от меня в финале увернуться — но не успел. И потом, влажный и дрожащий, прижимал меня к себе так, будто я самое дорогое, что у него есть.

***

Вот такими примерно событиями была наполнена наша жизнь в течение двух недель. Исключения было два. Один раз мы таки собрались в кино. А второй раз Ярослав сдержал данное мне когда-то слово и мы на выходные уехал в дом отдыха. Но обо всем по порядку.

***

Руки бы оторвать тому, кто проектировал этот торговый центр! Парковка крошечная, и вечно забита под завязку. Машину пришлось ставить напротив, через дорогу. Заглушив двигатель, Ярослав достал телефон.

Ярослав: Я на стоянке напротив.

Тоня: Бегу.

Ярослав погасил экран и перевел телефон на беззвучный режим. Все. Рабочий день окончился.

Раньше он специально заставлял себя выключаться из рабочего процесса. Работать Ярослав умел и любил. Но не хотел повторения судьбы отца. Всех денег не заработаешь, все дела не переделаешь. И надо уметь останавливать конвейер дел и мыслей. Ярослав для этого использовал все, что подвернется под руку — компьютерные игры, кино, телевизор, соц. сети. Все, что угодно — но обязательно переключить голову.

Сейчас голова переключалась сама, стоило только стихнуть напору ежедневных дел. Более того — иногда было сложно думать о работе, когда мысли то и дело возвращались…

… к ней.

Вон она стоит, на противоположной стороне дороги, дисциплинированно ожидает зеленый сигнал светофора. Ярослав был уверен, что заметил бы Тоню, даже если бы у нее не было такой яркой малиновой шевелюры. Потому что сначала взгляд зафиксировал силуэт, фигуру.

Тоня стояла и нетерпеливо притопывала ногой, не сводя взгляда со светофора. Торопится. К нему.

Едва зажегся зеленый, Тоня сорвалась с места и побежала. Ярослав забыл про все, он смотрел, как она бежит. К нему бежит.

На девушке легкие тонкие просторные брюки и футболка. Одежда не сковывает движений, и не скрывает их. И невозможно не любоваться. Движения легкие и стремительные. Ничего нигде не трясётся, не прыгает, не болтается. Тоня все словно литая — упругая, рельефная, как ожившая античная статуя.

И невероятно нежная при этом.

Эта девочка с красной шевелюрой, острым языком, не лезущая за словом в карман, с заливистым смехом, не знающая, кажется, запретных тем в разговоре, может и отбрить, и матом послать. И борщом накормить.

И приласкать. Так приласкать…

В постели, когда он снимал с нее одежду, смешливая и острая на язык девчонка куда-то исчезала. И на ее месте появлялось такое чудо нежное, что Ярослав поначалу просто задыхался. Никто и никогда не говорил ему столько нежных слов. Он никогда бы не подумал, что будет так на это реагировать. Может быть, дело в контрасте. Когда одна и та же девушка сначала ехидно предлагает тебе купить мозгов или, не моргнув глазом, рассказывает про тонкости мужской эпиляции. А потом, позже, она же, всхлипывая и крепко обняв за шею, шепчет. Чего только не шепчет.

Ярочка… хороший мой… мальчик мой… солнышко… мой малыш…

Ярослав кашлянул, прочистил горло. Так, наверное, его только в младенчестве называли. Наверное, называли, но он не помнит. И он, конечно, с крайне снисходительным видом позволял ей, крайне смущенной, называть его Ярочкой. В постели. А сам дождаться этого не мог, и млел, слушая. Назовет она его малышом сейчас, когда сядет в машину — он возмутится. Не назовет сегодня ночью — затоскует.

Открылась пассажирская дверь и Тоня плюхнулась на сиденье.

— Привет! — произнесла жизнерадостно. А вот целовать не стала. Она вообще как-то вне дома держалась отстранённо. Да они и почти не бывали нигде вместе вне дома. Сегодня вот запланировали совместный выход, и…

— Привет, — ответил Ярослав и вздохнул. Перспектива ехать в кино казалась ему теперь совсем малопривлекательной. Сидел тут, вспоминал, думал. Додумался. Довспоминался. Что все соображение утекло вниз.

— Чего такой кислый? — Тоня перестала улыбаться и смотрела на него внимательно. — Ты себя нормально чувствуешь? Не заболел?

— Вроде того. У меня… опухоль.

На фоне малиновых волос Тонино лицо со схлынувшими враз красками казалось совсем белым.

— Какая?.. Где?..

Он взял ее руку и приложил к своему паху.

— Здесь.

Реакция у Тони молниеносная, и от подзатыльника Ярослав не увернулся. Да и не слишком старался.

— Идиот!

Спорить не стал. Перегнулся — и поцеловал. Ну какое к черту кино, когда тут такое нежное и ласковое чудо под руками и губами?

— Проехали домой, а?

Еще один крепкий поцелуй, и она кивает с улыбкой.

— Поехали. Буду тебя… лечить. Наложением рук. И губ.

Спустя сорок минут он уже снова был ее малышом и солнышком. Кто б ему сказал, что он будет так ждать этих слов…

***

Дом отдыха был прекрасен. Я не бывала в таких местах и просто наслаждалась. Не, не так. НАСЛАЖДАЛАСЬ.

Доя начала — там была шикарный бассейн. И там я выяснила, откуда у Ярослава такая отпадная фигура. Семь лет ходил в бассейн. Он даже баттерфляем может! Умаявшись и устроившись у бортика, я наблюдала, как он красуется, рассекая воду сразу двумя руками. Выглядит красиво и лично для меня — нереально. Понятно теперь, откуда такие плечи. Ярославом любовалась не только я. Поэтому у меня скоро возникло острое желание перетопить самолично всех куриц в бассейне, что глазели на моего(!) Ярочку. Ну он же не виноват, что такой красивый! Жажда убийства утихла во мне, только когда он подплыл и крепко поцеловал в губы. Нате-ка, выкусите!

Потом мы пообедали — а аппетит мы наплавали о-го-го какой. И пошли гулять. Территория была ухожена без ощущения искусственности. А еще там была конюшня. И…

Нет, я категорически отказалась садиться на коня. Я даже предположить не могла, что это такие огромные животные. Я даже подойти к ним не решилась близко. Я, знаете ли, к другим коням привыкла.

А мой вредный и ехидный конь вывел мне… осла! Осла, представляете?! Более того, этот манипулятор уговорил меня на эту милую ушастую скотинку сесть. И я села — ослик был совсем не страшный, в отличие от коня. Ярослав явно получал колоссальное удовольствие от процесса — фотографировал меня, комментировал, а я так ржала, что едва не упала с ослика. Которого я окрестила Яриком. Что вызвало новую волну смеха.

После ужина мы таки пошли в кино — в доме отдыха был небольшой кинозал. Там мы смотрели совершенно необыкновенное кино, в котором были эпической силы характера люди и невероятной красоты пейзажи.

Утомленные переменой обстановки, новыми впечатлениями, бассейном и ослом, уснули мы практически мгновенно, едва легли в постель.

Не осквернили мы широкую постель сексом и утром. Для этого у нас был душ.

***

Ярослав влез ко мне под душ спустя пять минут после того, как я включила воду.

— Слушай… — его шершавая щека трется о мою шею. И от этого колкие мурашки от шеи волной спускаются вниз. — А почему мы с тобой ни разу не мылись вместе?

— Потому что это… негигиенично…

— Да? — изумился Ярослав. Его руки, уже опережая мурашки, поползли по моему телу. — Какой кошмар… Какое нарушение санэпидрежима…

Он еще нес какую-то же подобную чушь, но я уже его не слушала. Знаете дурацкий анекдот про «без ног таракан не слышит»? Вот. А я без одежды глохну, слепну и резко тупею. Если рядом мой Ярочка.

А он, пристроившись сзади, творил, все, что хотел. Терся об меня, гладил, целовал, прикусил шею. Моя роль во всем этом вопиющем нарушение санэпидрежима заключалась только в потоке бессвязных нежностей. Да еще в том, чтобы прогибаться как можно сильнее — вжимаясь ягодицами в его твердый пах, а грудью — в твердые ладони. Все. На большее я рядом с ним неспособна.

А вот Яр оказался способен. Он говорил, сжимая меня мокрыми руками и перемежая слова рваными вздохами.

— Тонечка… я чистый… — ну, конечно, он чистый, мы тут оба уже до скрипа чистые! — Я выйду, обещаю! — ну, конечно, он выйдет, не будем же мы все время ходить вместе, как тяни-толкай. — Пожалуйста, девочка моя, можно?.. Так хочу тебя без всего…

Я ни хрена не понимала, о чем он говорит и о чем спрашивает. В такие моменты у меня в голове способна существовать только одна мысль, точнее, одно желание. Которое я продемонстрировала, опершись руками о мокрую стену и прогнувшись в пояснице как могла сильно. Ну чего ты там еще ждешь, хороший мой?!

Хороший мой ждать не стал. И дал мне то, чего я так хотела. Чего мы так оба хотели. И тут я поняла, о чем он говорил. Под лупящим сверху душем не было места презервативу. Да и черт с ним. Есть же таблетки какие-то… и вообще… выйти же обещал… и…

И тут эти мысли были вытеснены, вытолканы… ну, сами понимаете чем.

Наслаждением. Каким-то совсем иным, запредельным. Таким острым, словно вода смыла какие-то защитные барьеры, и мы с ним остались с совсем тонкой кожей. И каждое прикосновение — до дрожи. И это не метафора, это факт.

В общем, на ногах мы не удержались. Оба. Уже после. Рухнули на дно просторной душевой кабины. Я отбила коленку, Ярослав шваркнулся о стену скулой. И после, лежа в кольце его рук и слушая, как по его плечами барабанят капли душа, я думала о том, что большего наслаждения, что я испытала только что, не бывает. Лучше быть не может.

А если не может быть лучше — значит, будет хуже.

Как оказалось, Кассандра из меня получилась вполне профпригодная.

Глава 8. Широкой этой свадьбе было места мало. И никуда от нее не денешься, хоть беги на край света

Ярослав уехал в командировку. Я к его отъездам на день или два уже почти привыкла. Но в этот раз он уехал почти на неделю — на пять дней. Перспектива провести одной, без него целых пять дней была так непривычна, что впору затосковать. Чтобы не допустить этого морального падения, я таки вытащила своих Ынек в кафе.

***

— И чего мы так редко встречаемся? — задала Феня риторический вопрос, как только нам принесли сделанный заказ. Встретились мы на веранде открытого кафе, которое располагалась на крыше торгового центра. Правда, не того, где работала я. А потом Фёкла Викторовна пригубила пива, блаженно зажмурилась и выдохнула: — Господи, хорошо-то как.

Мы ответить не успели — пискнул Фенин телефон.

— Так, ну-ка, убрали все гаджеты! — возмутилась я. — И так встречаемся редко, так еще сейчас и в телефоне все зависнут!

— Убрала! — Ганя дисциплинированно сунула свой аппарат в сумочку.

— Ща, погодь, ненаглядному своему отчитаюсь, а то он меня пасет, — Феня быстро стучала по экрану. Мы с Ганей переглянулись. Это что-то новенькое. Фенин ненаглядный пропагандировал свободные отношения, они пару раз расходились, потом снова сходились. И ни разу за все время наших встреч он не демонстрировал такого интереса к тому, с кем Феня и где. И вот тебе раз.

Фена, наконец, с перерывами на хихиканье, отчиталась и тоже дисциплинированно убрала смартфон в сумку. И наткнулась на пару наших любопытных глаз.

— Это тот же или новый — такой любознательный? — первая не вытерпела я.

— То-о-о-т же, — томно пропела Феня, отсалютовав нам запотевшим бокалом. Пили мы в этот душный августовский вечер, как и положено тургеневским барышням — пиво.

— И кто мальчика сглазил, что ему теперь есть дело до того, где ты и с кем?

— Я и сглазила, — расхохоталась Феня.

— Рассказывай!

— Рассказываю. Коротенько, ок? В общем, мы на отдых ездили пару недель назад, помнишь, Тонь, ты звонила? Ну вот. Разругались, естественно. И этот олень по имени Олесь заявил мне, что нам, девкам, видите ли, только одно от мужиков и надо — замуж и детей рожать.

— В натуре Олесь, — не удержалась от комментария я. Ганя что-то буркнула себе под нос — но тоже не в пользу Олеся. — А ты что?

— А я сказала, что за него — под дулом пистолета замуж не пойду.

— И что?

— И все! — торжественно выпалила Феня. — Мальчика подменили. Он долго не мог смириться с мыслью, что за него не хотят замуж. Думал, шучу, несколько раз подкалывал. А когда понял, что я серьезно…

— Ну?

- Замуж позвал! — расхохоталась Феня и ополовинила бокал. Мы с Ганей переваривали информацию.

— Пойдешь? — осторожно спросила Ганя.

— Сдался он мне! — фыркнула Феня. А потом нахмурилась. — Посмотрю на его поведение. Вообще-то, он парень нормальный. Работящий. Ласковый. Веселый. Только олень.

Мы с Ганей все еще молчали, ошарашенные. А Феня переключила свое внимание на меня.

— А теперь мы заслушаем отличницу труда эпиляторной промышленности Карманову Антонину Петровну. Просим, просим!

— Меня замуж не зовут, — попыталась увильнуть от ответа я.

— А живешь ты с кем? — Феня махнула официанту, но инквизиторского взгляда не отводила.

— А… Ну… — выдохнула. — Вот!

На столе снова появился спрятанный было в сумку телефон. На экране красовалось фото, сделанное в доме отдыха. Ярослав снял нас двоих. На его телефон мы всегда получаемся как с обложки глянца. И это фото было такое же. И на нем мы — улыбающиеся, счастливые.

— Красивые! — выдохнула Ганя.

— Ух какой улыбчивый! — Феня тоже осталась под впечатлением. — Как звать красавца?

— Ярослав.

Слова мои впечатление произвели, еще какое! Девки мои только что лбами не столкнулись, когда снова потянулись к телефону — рассмотреть фото.

— Да не! Не он! А, может, подкачался… да не, точно не он! Тоня!

На меня уставились две пары обвинительных глаз. Я еще немного понаслаждалась произведенным эффектом, а потом сказала:

— Не он. Имя просто совпало.

Девки мои рассмеялись.

— А что, удобно, — Ганя мелким глотками пила лагер. — Нет риска назвать парня именем бывшего.

— Точно!

- Ты посмотри, какой… — Феня все еще разглядывала фото. — Такой в дело годный — и замуж не зовет? Непорядок. Так ты возьми на вооружение мой опыт — скажи, что замуж за него не в жизнь не выйдешь.

Я смеюсь и обещаю подумать. И старательно гоню от себя грусть. Вечер теплый, подруги рядом, лагер вкусный. Чего тебе ещё надобно, Тоня Карманова?

Феня между тем переключает свое любопытство на Ганю, и вдвоем нам удается из вечно скрытной Гани выудить имя и род занятий. У Ганиного «варенья» несерьезное и даже на мой лично взгляд смешное имя Алик — и вполне серьезная работа. И звание капитана к ней.

— Следователь он у меня, — мечтательно хрустит Ганя чесночной гренкой.

— Этого на испуг брать бесполезно, — кивает Феня.

— И не надо, — самодовольно отвечает Ганя. — Сам все сделает, без понуканий.

Мы смеемся. Августовский вечер прекрасен. Его не портит даже олень Олесь, который приехал за Феней, несмотря на то, что она сказала, что доберётся сама, когда ей вздумается.

На самом деле, его зовут Олег, но Феня называет его оленем, а как-то однажды опечаталась — и получилось «Олесь». Так он и проходит у нас по тайному шифру — олень Олесь. И правда славный парень. Развез нас, веселых и немножко пьяных, по домам, не ворчал, наговорил комплиментов моим волосам и Ганиным глазам. Вот что делает с человеком угроза, что за него замуж не хотят!

***

На следующий день грусть-тоска под названием «Ярослав в командировке» меня таки настигла. И я начала с ней мужественно бороться. И повела себя и свое тельце в магазин — надо ж покупать продукты, раз моя служба доставки еды на дом временно отсутствует.

Я стояла в очереди в кассу, ни о чем конкретно не думала, крутила головой и тут… Взгляд мой упал на стеллаж с тем, что обычно стоит у самых касс — шоколадные батончики, жевательные резинки, батарейки, презервативы. Я скользила взглядом по этому богатству. Презервативы покупает Ярослав, батончики вредны для фигуры, батарейки у нас есть… последним в этом ряду были тесты на беременность. И это последнее, что я успела положить к горке своих покупок.

Подумаешь, два дня задержка. Цикл у меня никогда стабильностью и точностью не отличался. Так, для очистки совести.

Два дня задержки и две полоски, на которые я тупо смотрела, сидя на ободе унитаза.

Честно сказать, не представляю, что чувствуют женщины — другие женщины — в такие моменты. Наверное, те, для кого это долгожданное событие, испытывают огромную радость — не может быть иначе. А вот те, которые как я? Которые жили себе не тужили, планировали и как-то строили свои жизни и никоим образом не собирались производить на свет еще одного человека. И эти две полоски разом перечеркивают все — твою жизнь, твои планы, все, что ты знала и понимала о себе и своей жизни. И возникает ощущение, что у тебя земля уходит из-под ног. Наверное, так чувствуют себя при первом парашютном прыжке. Еще секунду назад у тебя под ногами была какая-то опора — пусть иллюзорная, пусть всего лишь несколько слоев парящего в воздухе железа, но все же — была. Опора. А теперь — ты падаешь вниз с головокружительной скоростью. И даже мысль о том, что у тебя где-то за спиной есть парашют — возможно, но это не точно! — не спасает тебя от этого первобытного ужаса.

Не знаю, так ли чувствуют себя те, кто прыгает с парашютом — я не прыгала. Но чувствовала себя сейчас именно так. Из-под ног ушла опора, и я летела в неизвестное. И как-то надо этот прыжок приземлить.

Мысль о том, чтобы прервать беременность, даже не зародилась в моей голове — уж не знаю, почему. С точки зрения здравого смысла, это, может быть, и был бы самый разумный вариант. Мужа нет, беременность нежеланная, срок маленький.

Ан нет. Я твердо знала, что нет. Не смогу. Никогда не смогу. Если моя мама в аналогичной ситуации не сделала этого и подарила мне жизнь — значит, смогу и я.

Тут я вспомнила вдруг слова Виолетты про то, что повторю судьбу матери — и таки шмыгнула носом. Кассандра из нее, оказывается, тоже получилась вполне профпригодная. Или, как говорят в народе — накаркала.

С Виолетты мои мысли перешли, наконец, к самому главному. К виновнику торжества, так сказать. К Ярославу Михайловичу Огареву.

И вспомнился дом отдыха, и совместный душ, и его хриплый шепот: «Я выйду». Убейте меня, я теперь не могла вспомнить, выполнил ли он свое обещание. У меня рядом с ним мозг отключается, я же говорила, да? Может быть, и выполнил. Как говорила Фенина мама, а она медсестра: «Хороший сперматозоид доползает с колена». У Ярослава они, видимо, отборные. Дополз. Откуда-то.

Я нервно хихикнула. И наконец встала с унитаза и пошла на кухню — заваривать и пить чай. И думать.

Ну коль скоро он был инициатором — ему и ответственность нести, так ведь, верно? Я попробовала представить, что сообщаю эту новость Огареву. И память каким-то невероятным кульбитом выкинула меня в то утро нашего знакомства, и его кривую ухмылку: «Ну, знаешь, как бабы мужиков ловят на две полоски?»

Я та самая баба. Которая поймала мужика на две полоски. Чем я лучше Виолетты? Только тем, что не соврала? Я легла на согнутые в локтях руки, зацепила чашку, но не подняла голову, даже когда часть ее горячего содержимого плеснулась мне на руку. Внутри… внутри больнее.

Что делать будем, Тоня Карманова? С пойманной добычей? Виолетта вон не побрезговала, посчитала улов вполне достойным того, чтобы играть нечестно. А тебе и козыри в руки сами легли. Я застонала.

Женится ведь. Как пить дать женится. Порядочный же, придурок. И даже со свадьбы, наверное, во второй раз не сбежит.

Теперь я всхлипнула. Потому что уже была на месте Виолетты. Той, что поймала, скрутила, заставила и навязала. И как Ярослав относился к Виолетте — я видела. Это ждет и меня. Вместо горячих и крепко прижимающих рук, вместо жадных губ и наглого языка, вместо смеха и сна на его груди у меня будет… Ничего у меня не будет.

Две полоски крест-накрест перечеркнули все.

Я встала и, так и не попив чаю, пошла в спальню. И стала собирать вещи.

Не скажу ему ничего. И он не будет знать, что я тоже поймала его на две полоски. И все-все нежное, горячее и ласковое, что у нас было — оно останется. В памяти моей останется, не осквернённое ничем, что может быть после.

А со всем… остальным я справлюсь сама. Не привыкать. Прорвемся.

***

Квартира показалась мне чужой. Совершено чужой и не моей. Как в ней жить теперь? Впрочем, жить мне в ней не светит. Ярослав сюда придет. Не тот он человек, чтобы молча проглотить мое исчезновение. Я снова хлюпнула носом и снова погрозила себе пальцем — как делала на протяжении последнего часа не раз. И, не давая себе времени на раздумья, прошла в спальню. Там, в шкафу, в дальнем углу, лежал пакет.

Шестнадцать нераспечатанных писем, адресованных Кармановой Антонине Петровне, с пометкой почтальона: «Адресат отказался от вручения». Письма адресованы не мне, и на них мне нужен только адрес. Адрес единственного места, куда я могу — и мне надо! — сейчас ехать.

***

Звонок Ярослава настиг меня уже в автобусе. В пыльном и душном ПАЗике, который проделал уже примерно десять километров от города к месту моего назначения.

— Тонь, ты где? — начал Огарёв без предисловий.

— Еду, — лаконично ответила я. Мне было нехорошо. Нехорошо вообще, и от тряски и жары — в особенности. Мутило. Может быть, это токсикоз. Хотя рано, наверное.

— Куда?

— Тебя это не касается.

— В смысле… — я слышала, как он что-то зацепил, и что-то, кажется, упало. — Что значит — не касается? Ты где? Вещи твои где?

Я молчала. Меня тошнило, и я полезла за бутылкой с водой. И принялась пить мелкими глотками. Ярослав ждал моего ответа. А потом сам сообразил.

— Ты меня бросила, что ли?

— Молодец, сообразительный.

— А ты ничего не хочешь мне сказать? Объяснить, например? Какого, бл*дь, хера, ты ушла?!

— Мне кажется, мы уже запилили достаточно контента для инстаграма, — я досчитала до пяти. — Все, мне больше неинтересно. И некогда.

— Ну ты и ссссс…терва!

Дальше слушать я не стала. У сына закафедрой русского языка богатый словарный запас, я в этом не сомневалась. Но у меня весь его выслушивать сил нет. Я выключила телефон и убрала его в сумку. Сделала еще несколько глотков. Потом достала упаковку бумажных платочков, вытерла слезы и шумно высморкалась. Мне можно — я брошенная беременная баба. И то, что это именно я бросила — не имеет сейчас никакого значения!

***

Малая родина встретила меня неласково. Точнее, неласкова была ко мне дорога — пыльная и ухабистая последние двадцать километров. И жара, прощальный привет уходящего лета, словно насмешка, совершенно измотала меня. Из автобуса я буквально выпала. Нырнула в тень монументальной бетонной остановки, достала бутылку с водой и допила теплые остатки. И лишь потом оглядела… родину. Главная улица, асфальт — почему-то в деревне он был. А по дороге в нее — нет. Интересный парадокс, надо бы у Ярослава спросить, почему так.

Ага, спросить. Привыкай, Тоня, что ты у него больше ничего не спросишь. Кончились ваши разговорчики. Я шмыгнула носом — у меня прямо это движение выходила в последнюю пару дней на автомате, поправила лямку сумки и встала. Кажется, больше не мутит.

Выйдя за остановку, я посмотрела на ближайший дом. Улица Ленина. Как оригинально. А мне нужна улица с не менее оригинальным названием — Советская. Ее я обнаружила, дойдя до первого перекрестка — именно она и пересекала главную улицу деревни. Мне нужен дом номер сорок. Интересно, это направо или налево. Я повертела головой. Слева раскинулась шикарная уже начавшая наливаться красным рябина. Туда я и пошла. И не ошиблась.

Здравствуй, милый отчий дом… Кажется, песня такая есть. Я стояла и смотрела на дом, где выросла моя мать. Деревянный, на вид добротный, голубые ставни. Перед домом ухоженный палисадник. Палисадник… палисадник, мать его, откуда я знаю это слово?! Ворота высокие, забор тоже, что там за ним — не видно. Я стояла и чувствовала себя какой-нибудь Аленушкой из сказки перед заколдованным замком. Какая вот только какая сказка — добрая или злая? Впрочем, зная мое фирменное везение, можно не спрашивать.

Я вздохнула и нажала на отполированную временем и руками железную ручку. Там, за воротами, было слышно, как поднялась щеколда, и дверь подалась моим усилиям с легким скрипом. Я шагнула через высокий порог.

А там меня уже ждали. С высокого крыльца, сверху вниз, на меня смотрела Антонина Петровна Карманова. Моя тетка.

Я узнала ее сразу, хотя у нас в доме не было ее фотографий. Вообще не было никаких фотографий родственников. Но не узнать ее я не могла, потому что в первый миг мне показалось, что это мама на меня смотрит. Живая мама. Постаревшая, посуровевшая, в нелепой одежде — пёстром платке, растянутых трениках и желтой футболке. Но сходство было такое, что я покачнулась и ухватилась за дверь. Она скрипнула уже сильнее. И только этот звук нарушал тишину. Молчала она. Молчала я. Молчали обе Антонины Петровны Кармановы.

В голове у меня началось какое-то совершенно сумасшедшее мельтешение, образы и слова прошлого и настоящего перемешивались, и мне казалось вдруг, что это не я, а мама моя пришла, беременная, каяться к своей сестре, которую предала. Это было так неправильно, так больно, так… Мне хотелось что-то сказать, потом закричать, но язык словно прилип к небу. И когда я попыталась набрать в грудь побольше воздуха, неожиданно прямо перед моим лицом поднялся рой мелких мошек. «Откуда они тут взялись», — успела еще подумать я, а потом гладкое дерево двери выскользнуло у меня из рук, и мошки, крыльцо, тётка и все остальное исчезли.

Глава 9. Когда я в дом вошел как Армия спасения… Кто б меня самого спас

Первое, что я услышала — мужские голоса. А потом где-то вдалеке — крик петуха.

— Все, идите отсюда, только шум от вас, — послышался сердитый женский голос в пару к мужским. — Спасибо, что помогли, а сейчас — идите. Завтра придёте и доделаете.

Мужские голоса что-то пробормотали и стали стихать. А я рискнула открыть глаза.

— Очухалась, слава тебе господи! — тетя сидела совсем рядом. Платок она сняла, у нее коротким каре стриженные темные волосы с обильной проседью. — Ты чего меня вздумала пугать, девка? Водички хочешь?

Я закивала. А потом аккуратно стала приподниматься, помогая себе руками. Оказывается, я лежала на кровати с медными шишечками по бокам, в объятьях огромных подушек. В них я и попыталась сесть, но провалилась еще и в то, что подо мной. Похоже, перину. Тетка поднесла мне кружку с водой. И внимательно смотрела, как я пью. Допив, я решила, что пора и назваться.

— Я Тоня. Ваша племянница.

Тетка фыркнула и забрала у меня кружку.

— Да вижу, не слепая.

— Что видите?

— Чья ты дочь. На лице все написано.

Давешняя круговерть взялась за свое. А я почувствовала головокружение. Господи, да как же это все не вовремя! У меня ж здоровье всегда было как у космонавта, а сейчас я чувствовала себя киселем. Овсяным — потому что он самый противный на вкус!

Комната нехорошо, предательски подрагивала перед глазами, и я все никак не могла ее как следует разглядеть. И я посмотрела на тетку. Вблизи сходство было не таким ошеломляющим, но все равно… я почувствовала, что в горле набухает комок, голова кружится все сильнее, и поняла, что имею все шансы опять ничего не сказать. Да только что сказать-то?..

— Вот видите, тетя, — сиплым и чужим голосом торопливо заговорила я. — Все повторяется. Да только как-то наоборот. Мамка моя когда-то брюхатая из дому убежала. А я, наоборот, брюхатая к вам прибежала. Потому что не к кому больше. Гоните меня, тетя, гоните…

Я всхлипнула, стены закачались, снова полетели перед глазами чёрные мушки. А тетка споро подскочила ко мне и подхватила под спину, обняла и прижала голову к груди.

— Тихо-тихо, голуба моя! Ты чего это удумала — тетку родную так пугать? Ну-ка, ну-ка, ляг да подыши. Я сейчас еще водички принесу.

— Не надо! — замотала я головой, утыкаясь лицом в мягкую растянутую футболку. — Обнимите меня покрепче, тетя.

И она обняла. Сопроводив свои действия долгим вздохом.

— Горе ты мое луковое…

***

В общем, ревела я примерно полчаса. Ну, может, минут двадцать. Ну пятнадцать — точно. Даже тетю довела до того, что она несколько раз оттирала тыльной стороной руки щеки — а уж она плакать была не мастерица, это я откуда-то уже знала.

— Ладно, все, хватит сырость разводить, — Антонина Петровна похлопала меня по спине. — Ты с дороги, чай, голодная? Ты полежи, а я на стол соберу.

Я неохотно выпустила тетушку из своих рук. И тоже принялась смущённо вытирать лицо. А потом решила вытащить себя из мягкого плена перины и подушек — не привыкла я лежать, когда помочь можно.

Но не тут-то было. Голова снова — чтоб ее! — закружилась. А я, бессовестная и невоспитанная племянница, — выругалась. Отчасти матом.

— Да что ж такое! Как развалюха прямо! — я сердито шмыгнула носом и села обратно на постель. — Никогда такого не было!

— Так ты и в тягости поди не была никогда до этого, — хмыкнула тетка, ставя на стол кастрюлю.

Эта простая мысль вогнала меня в ступор. А ведь точно. Это, наверное, из-за … беременности.

Но в итоге с организмом я сумела договориться. И все же немного помогла тете собирать на стол — помидор порезала, сверху накидала колец лука и пахнущим семечками маслом полила. И мы сели за стол.

— Ну, за знакомство, — тётушка лихо замахнула рюмку водки, занюхала помидором и подняла крышку с кастрюли. Оттуда повалил пар и запахло картошкой. — Давай тарелку.

Оказывается, я проголодалась. И тошнота, мучившая всю дорогу, отступила. Ела я, как не в себя. Тоже, наверное, беременность виновата. Хотя отсутствием аппетита я никогда не страдала.

— Ну, рассказывай, — тетя налила нам чаю из электрического самовара. За окнами неожиданно подкралась темнота. Настоящая, которую не нарушили огни домов напротив.

Чай пах травами. Яр бы оценил. Я тряхнула головой. Забудь. Забывай. По крайней мере, попробуй!

— Что рассказывать?

— Все, — лаконично ответила тетка.

Ну, все — так все.

— Мама умерла, — я даже не думала, что смогу так спокойно это сказать. С другой стороны, уже семь лет прошло. Любая боль рано или поздно утихает.

— Знаю, — хмуро кивнула тетка.

— Откуда?! — ахнула я.

— Приезжала она ко мне… месяца за полтора… перед тем, как уйти в обитель.

Я забыла про чай, про Яра, про свое положение. Я не сводила с тетки взгляда. И она продолжила.

— Каяться приезжала. Да только… не в чем Альке было каяться.

Звук, который я издала, был нечленораздельным. В нем не было смысла, только просьба, мольба, требование продолжать. И Антонина Петровна стала рассказывать дальше.

— Ты, видать, не все знаешь… — я закивала. Я вообще, похоже, ничего не знала. — Дуры мы были. Обе молодые, и обе дуры. А он воспользовался… папаша твой. Тоже дурак, если рассудить. И хорошо, что судьба меня тогда уберегал от того, чтоб жизнь свою с таким связать. Плохо то, что мамка твоя под раздачу попала.

Я могла издавать только все те же нечленораздельные звуки. Рассказывай, тетушка, рассказывай!

— Много не надо, чтоб девчонку уговорить — если девчонка по тебе сохнет. А Алька же не виновата, что присохла к нему — красавец он был, такой, что по нему полдеревни девок сохло. Клялся потом, что не сильничал, что сама отдалась. А все одно, соображать он должен был! Старше же, отслужил, после армии, работал! Нельзя так. А он, видать, думал, что сумеет и там, и сям. Да только вон оно как повернулось — что застала я их, — тетка вздохнула. Потянулась к неубранной бутылке водки и отхлебнула из горла, занюхала рукавом и убрала бутылку в холодильник. Взгляд ее был тяжелый, но я знала, что не мне он адресован. Тётя смотрела туда, в прошлое. — А мне нет бы радоваться, что от кобеля жизнь уберегла — нет, я ж в обиду кинулась. И сестру родную прокляла… — Тетя прикрыла глаза ладонью. — Говорю же, дура была. А потом уже гордость не позволяла признать, что неправа. Ну и жалели меня все, я хорошая, Алька плохая. Я права, она виновата. А нет тут ни правых, ни виноватых. Вот ты есть, живая, здоровая. А мамки твоей больше нет. И только это и важно…

И снова все повторилось. Только теперь я уже прижимала тётушкину голову к груди, а она плакала — хрипло и неумело. А я гладила ее по изрядно поседевшим, но по-прежнему густым волосам.

Наконец, тетя похлопала меня по руке.

— Давай-ка, девочка, сделай нам еще чаю. И варенья из буфета достань.

И под чай с вареньем тетя подвела логический итог своему рассказу.

— Так я судьбе благодарна, что успела с ней помириться… И надо бы мне было сразу и к тебе ехать, а я все никак не могла решиться. Знаешь, Тонька, если ты столько лет живешь да холишь в себе обиды — так тяжко с ними потом расставаться… — тетя шумно отхлебнула чаю. — Ну а теперь — все. Хочешь ты иль нет — а тетка у тебя есть. Не больно богатая, да и характер у меня скверный — так люди говорят. Но в обиду тебя с мальцом не дам.

И тут я впервые за последнюю пару дней рассмеялась. Ура! У меня есть тетя! Живем!

Я хотела еще поговорить, точнее, послушать тётушкины рассказы — про их с мамой родителей, про их жизнь, про все! — но организм снова подевал. Глаза стали слипаться.

— Давай спать, — рассмеялась и тетя, отмахнувшись от моих расспросов. — У тебя ж глаза закрываются. Отдыхай. Успеем еще языком почесать. Завтра начнем картоху копать.

И с мыслями об этой великолепной перспективе я уснула, утонув в настоящей пуховой перине.

***

Запил Ярослав на два дня. Всего на два, но качественно. А вечером в воскресенье выкинул недопитую бутылку вискаря в мусорный пакет — чтобы соблазна не было. Сварил себе макарон и доел котлеты — кто так, бля*дь, делает, Тоня — ушла, а котлет целый таз нажарила?!

И лег спать. Бухать — оно, конечно, хорошо. И здорово бы — на неделю. Но у тебя стройки, от тебя зависят люди, поэтому будь любезен, Ярослав Михайлович Огарёв, приведи себя в порядок за два дня.

Ну так-то ни хрена не привел. Как теперь спать одному? А какого хера, Тонь?! Не было ответов. Только тоска и обида — уже не такая острая, глухая, ноющая. Сколько ему теперь жить с ней? Ну и зараза ты, малиновая. Вот приеду завтра к тебе. И в глаза мне это все скажи.

Скажи.

В глаза.

С этой успокоительной мыслью Ярославу удалось заснуть.

***

Утро развернуло все его планы на сто восемьдесят градусов. Потому что мусорный пакет порвался прямо в двух шагах от мусорного бака, когда Ярослав утром его выносил. И среди мусора, который он спешно — на работу опаздывал! — закидывал в контейнер Ярослав обнаружил …

Что за дурацкое слово — «Frautest»? Но рука уже тянулась сама, вытаскивая коробочку из вороха мусора. Стоявший рядом бомж выдохнул: «Придурок!» — и спешно заковылял прочь. А Ярослав стоял и тупо смотрел на коробочку. Там ниже было написано по-русски. Тест для определения беременности. Он перерыл весь мусор. Он нашел. Этот тонкий кусочек картона. С двумя полосками на нем. Вспомнилась вдруг фраза из фильма. «Две полоски означают, что мне конец». Да нет. Какой это конец…

Это начало.

Ярослав медленно собрал мусор. Донес-таки до контейнера. И пошел обратно домой. Пить чай и думать. Работа обождет.

Травяной чай чем-то пах из кружки — но Ярослав не чувствовал запаха. Он напряженно хмурил лоб. Значит, залетели. Перед глазами тут же возникло запотевшее стекло душевой кабины, распластанные по нему женские ладони.

Он вроде бы вышел. Кажется. Но в такие моменты счет идет на миллисекунды. Может, и вышел. А, может, и уже не успел. Так ведь и нет же их — стопроцентно работающих методов контрацепции. Особенно, если тебе, в общем-то, и не страшно уже — если эта контрацепция тебя подведет.

Подвела. Контрацепция.

А женщина — ушла. Зараза малиновая. Ярослав резко встал из-за стола, горячий чай плеснул на руку, но он даже не заметил. Внутри поднималась волна горячей злости.

Так, Антона Петровна Карманова, не пора ли ответить на пару вопросов?

***

Отвечать на вопросы Антонина Петровна отказалась. Даже дверь не открыла. Впрочем, Ярослав, пока ехал к ее дому, почти уверился в этом. Что ее дома нет. Вспомнилось ее короткое «Еду». И не на работу она ехала, Яр был в этом уверен. Реально сбежала. Сбежала, беременная его ребенком. Ну, Тонька, ну, держись…

На его пинки и стук в дверь неожиданно отозвались. Снизу.

- Кто там шумит?! Сейчас полицию вызову!

Ярослав узнал знакомые визгливые интонации несостоявшейся тещи и хищно улыбнулся. И повернулся к лестничному проему.

— Ты?! — тетя Галя смотрела на него хмуро, исподлобья.

— Я, мадам, я, — лучезарно улыбнулся Яр. — Виолетта дома?

— Как у тебя только язык твой поганый повернулся ее имя произнести! — тут же взревела тетьГала.

Но на Ярослава этот рев не произвел ровным счетом никакого впечатления. Он пожал плечами, отвернулся и достал телефон.

— Але? Виолет? Ты дома? Выйди, разговор есть.

— Ах ты… — тетьГала вся кипела праведным гневом, но тут из-за ее плеча вынырнула Виолетта.

— Ярослав?!

— Пошли, — кивнул Яр и нажал кнопку лифта. В реакции Виолетты он отчего-то не сомневался. И точно — следом за ним она шагнула в лифт.

А потом так же за ним села в машину.

— Если ты передумал, то имей в виду, что я… — тут же начала Виолетта.

— Заткнись и слушай, — оборвал ее Яр. — Тоня от меня сбежала.

Виолетта сначала аж задохнулась. Потом пошла вдруг алыми пятнами.

— Да какое мне дело! — принялась дёргать ручку двери, но Яр заблокировал центральный замок. — Выпусти!

— Мне нужна информация, — Яр заставил себя затолкать внутрь эмоции, которые в нем вызвали они обе — и Виолетта, и мамаша ее. — Ты можешь мне помочь.

— И зачем мне это делать? — после паузы презрительно процедила Виолетта. И Ярослав вдруг успокоился разом. Вот. Теперь мы играем по понятным правилам.

— Тебя интересует цена за информацию? — не удержался от шпильки.

— Да.

Как же приятно быть в поле товарно-денежных отношений! Сразу все понятно. Не то, что с некоторыми малиновыми…

Яр потянулся к бардачку, едва коснувшись колен Виолетты. Открыл, достал нужное и продемонстрировал Виолетте добытое.

— Смотри. Приглашение на открытие официального салона «Мерседес». На две персоны. Господин Огарёв плюс один. Какие там будут люди — тебе рассказывать не надо, сама все понимаешь.

Виолетта даже как будто слегка завороженно смотрела на матовый черный картон, а потом протянула руку, но Яр быстро одернул свою.

— Сначала информация.

Виолетта облизнула губы.

— Ты пойдёшь туда со мной?

— Нет. Я занят, у меня дела. Но зачем я тебе там, детка? — позволил себе усмешку. — Там будет тьма перспективных клиентов, я тебе буду только мешать.

— Подонок!

Ярослав не утрудился ответом. Он лишь помахал перед лицом Виолетты матовым черным приглашением.

— Что тебе нужно? — наконец процедила Виолетта сквозь зубы.

— Все, что ты знаешь о Тоне.

Виолетта еще некоторое время смотрела на приглашение, и, сама, кажется, того не замечая, кусала губы. А потом заговорила.

— Она приходила домой. В пятницу, кажется. А потом ушла. С сумкой. Дворничиха наша ее видела.

— Ну?! — поторопил девушку Ярослав. — А дальше?

— А дальше — уехала, наверное.

— Куда?!

— Я не знаю! — фыркнула Виолетта — и протянула руку. — Давай приглашение.

— Не заработала! — Яр и не подумал отдавать требуемое. — Ты мне ничего нового не сказала. Это я все и так знал. Мне надо знать, куда она уехала.

— Нам она не доложилась, — обиженно скривила губы Виолетта.

Яр вздохнул, пытаясь успокоиться. Конечно, Тоня никому не сказала. Уж Виолетте с мамашей ее точно бы не сказала. Но… Они же живут бок о бок уже хрен знает сколько лет, должны же они хоть что-то знать о ней…

— Допускаю, — голос звучал ровно. И Яр себя за это похвалил. — Сформулирую вопрос иначе. Куда она МОГЛА уехать?

— А я почем знаю?! — не выдержала Виолетта и сорвалась на визг.

— Не знаешь — думай. Соображай. Ты ее дольше меня знаешь.

Странно, но Виолетта вняла его совету и наморщила гладкий лобик. И принялась рассуждать вслух.

— Подружки у нее… да не, они обе нищебродки, вряд ли могли бы к себе пустить… Мужик ее бывший… слизняк этот тощий… маловероятно… Она ж типа гордая… — Яр скрипнул зубами. Но Виолетта не обратила внимания, она увлеклась своими логическими построениями. — Так, кто там у нее еще есть. Слушай… — она перевела на Яра слегка остекленевший взгляд. — У ее матери сестра была, тетка Тонькина, получается.

— Адрес тетки!

Виолетта моргнула, словно просыпаясь.

— Я не знаю, — почти виновато пискнула Виолетта. — Правда, не знаю!

Терпение Яру внезапно изменило.

— Сейчас порву не хрен!

— Подожди! — Виолетта перехватила его пальцы, намеревавшиеся разорвать приглашение. А потом спешно отняла руки, словно испугавшись этого касания. — Подожди, мама что-то говорила… Я не помню… сейчас. Подожди…

Ярослав замер. А Виолетта полезла за телефоном.

— Мам, а помнишь, ты говорила про сестру теть Али… Ну какой, какой… Тонькиной матери… Мама, я потом объясню, ты мне скажи. Там что-то было про название деревни, где она живет… какой-то прикол…. Мама, я понимаю, что я делаю! Мама, ну пожалуйста, поверь мне! Да? О, точно! — а потом обернулась к Ярославу. — Давай мне приглашение!

— Сначала информация.

Они мерили друг друга взглядами, и каждый не хотел уступать. Наконец, Яр протянул девушке приглашение, и она тут же в него вцепилась.

— Ну?

— Короче, мать Тонькина из деревни, где половина жителей носят такую же фамилию.

— Ох*енная информация!

— И деревня так же называется! — торжествующе выпалила Виолетта.

Ярослав нахмурился, соображая.

— Так, сиди пока тут! — он полез в телефон. Ну надо же. Так оно и есть. Есть такая деревня — Карманово. Сто двадцать километров до нее. Население — чуть больше тысячи человек. И среди этой тысячи — Тоня и ее тетка.

Найдём. Если надо, каждый дом обойдет.

Ярослав протянул руку и разблокировал центральный замок.

— Можешь идти.

— Ничего не скажешь на прощанье?

— Удачно поохотиться.

Виолетта фыркнула и хлопнула дверью машины. А у Ярослава зазвонил телефон. Он посмотрел на экран. Да чтоб вас! Два часа не могут без шефа прожить!

***

Это какие-то цыганские фокусы, не иначе! Но как по-другому объяснить, что вилы я держать в руках умела? И как подкапывать — знала. Тетя лишь довольно крякнула, поглядев на мои старания.

— Ну, и учить не надо. Наша порода. Кармановская.

Да, наверное. Не фокусы, а порода, то бишь, гены. Да один хрен, что это! Главное, мне нравилось. Я с удовольствием подкапывала, с удовольствием рыла землю. Мне нравился воздух — вдруг неожиданно с горчинкой прохлады, нравился запах земли и картофельной ботвы, нравилось, как сыпалась земля между пальцами и тяжесть ведра под рукой. Впрочем, таскать ведра мне тетя не дала. Забрала.

— Не надо тебе тяжести таскать.

Ну не надо — и не надо. Других дел полно. До обеда мы выкопали четвертушку картофельной делянки, потом пошли обедать. Потом еще немного покопали. И все это под тетушкины рассказы. Я не слушала — я впитывала. Знаете, как иссушенная без дождя земля впитывает полившуюся на нее влагу? Ну вот как-то так. И как будто срасталась с этой землей, с этой женщиной, с этим …вот всем! Мое это все. Мое — и все тут!

***

За день мы выкопали треть делянки. И тетка решила это отметить баней.

Те мужские голоса, что я слышала вчера, очнувшись в доме тети, принадлежали ее односельчанам, которые перекидывали для нее уголь. И которые, меня, собственно, в дом занесли. Уголь свалили во дворе, а его надо было перегрузить в углярку. За две бутылки водки двое товарищей завершили начатое накануне дело. Но баню тетушка затопила берёзовыми дровами.

— А мне можно? — засомневалась вдруг я. Что-то такое свербело — что баня, кажется, не показана … кому-то… беременным вроде, нет?

— Чего ж нельзя? — фыркнула тётушка, доставая из комода полотенца. — Грязными, чтоль, лучше спать ложиться? Ты там в городе, привыкшая, поди, каждый день мыться? Жара сильного не дадим, так, поплескаться. Не боись, Тонька, не сделается ничего мальцу, я прослежу.

И я поверила тете.

***

Ах, как было хорошо в бане! Без сильного жара, тепло. Мягко как-то. Приятно ныли руки и ноги от непривычной нагрузки. Тетушка даже веником меня похлопала. А я — ее.

— А ты чем занимаешься-то, племянница? — тетушка налила нам в чашки чаю — самовар мы перенесли из дома в предбанник. — Чем на пропитание зарабатываешь?

Я задумалась. Над тем, как объяснить своей деревенской тетке род своих занятий. А она поняла мое молчание по-своему, обняла за плечи.

— Да ты не бойся, попрекать куском не стану, не пропадем! Интересно ж просто. Каким человеком Алькина дочь стала. Мать твоя была рукодельница — каких поискать. А уж стряпуха была — первая на всю улицу, хоть и молодая. Эх…. — вздохнула тихо. — Как время-то пролетело, племянница…

Я положила голову на плечо тетушке и помолчала. А потом как могла — так и рассказала. Чем ее племянница на хлеб себе зарабатывает.

Антонина Петровна смотрела на меня недоверчиво. Поправила простынь у груди. Отхлебнула чаю.

— И чего… И нравится, что ли, мужикам-то? Когда у бабы там… лысина?

— А при чем тут мужики? — я едва сдерживалась, чтобы не засмеяться. И вспомнила вдруг, как Ярослав отреагировал на известия о мужской эпиляции. Был примерно такой же ошарашенный и недоверчивый взгляд. Н-да, такими темпами я его долго буду забывать. — Это просто удобно. Для гигиены… и вообще…

Тетя хмурила брови, осмысливая услышанное. Почесала голову.

— Ну, оно, может, и правда… удобнее, — наконец произнесла тетка задумчиво. — А рожать вон — все одно бриться заставляют. А ты что же, тоже там все добро себе извела? — кивнула на мои бедра.

— Угу, — я чувствовала, что сейчас начну краснеть.

— Ну, значит, тебе и бриться не придется, — вынесла одобрительный вердикт тетка. — А все ж таки — неужели мужикам так нравится?

Про всех не знаю. А Ярославу Огарёву — очень. Я вздохнула. И про Богдана решила на всякий случай не рассказывать. Этого тетя точно не поймет.

— Нравится, — я поняла, что таки краснею. А, хотя, мы ж в бане. И так обе розовые.

— Да уж, видно, так нравится, что совсем соображение теряют, — хмыкнула тетя. — И девок брюхатят почем зря.

— Тетя… — начала я и замолчала. Не могла я говорить о Ярославе. Может быть, потом. Когда уляжется все.

— Да не говори ничего, все понимаю, — тетка прижала мою голову и поцеловала в висок. — Пошли-ка, еще разок зайдем в парную.

***

На следующий день мы снова копали картошку. И я под это дело расспросила у тёти про своего отца.

— Отчество тебе мать по деду дала, — тетушку отбросила ворох сухой ботвы и поправила платок. — А звали его Серега.

Надо же… Сергей. Сложись двадцать с лишним лет назад обстоятельства иначе — у меня было бы отчество Сергеевна.

— А фамилия?

— Так тоже Карманов же! — фыркнула тетя. — У нас тут полдеревни Кармановы.

Ага, ясно. Значит, фамилия Карманова — это точно моя судьба.

— А где… он теперь? Ты знаешь?

Тетка какое-то время смотрела на меня. А потом вздохнула.

— Умер.

— Как?

— Умудрился пьяный на рельсах уснуть. В закрытом гробу хоронили.

Когда я осознала услышанное — всхлипнула. И тетя спешно подошла ком не, утерла слезы уголком платка.

— Ну чего ты, дело прошлое. Три года назад это было.

— А… как он жил? Кем был?

— Жил он непутево, — тетушка присела на ведро с картошкой. — Как жил — так и помер. Он после того, как… Ну, в общем, тоже уехал из деревни. Вернулся аж через десять лет. Сидел, оказывается. Рассказывал, что оговорили его, что за чужую вину сел. Да не верил никто. Пить начал. Ну а как родителей своих схоронил… Пожалела его одна женщина — в девках засиделась, ну видать и решилась, что хоть с таким…

— И что?..

— А то, что есть у тебя, Тонька, брат с сестрой — по отцу.

— А где они? — я совершенно ошалела от таких новостей.

— Да тут, через улицу, — тетушка встала. — Только они совсем еще мелюзга, пять и семь лет.

— Тетя…

— Свожу и познакомлю, — кивнула тетка в ответ на мой взгляд. — Я им все равно помогаю, чем могу. Тяжко Валентине одной детей подымать.

Мы вернулись к прерванной работе, а я обдумывала все, что услышала. И все никак не могла поверить. Жила себе одна — а теперь у меня тетка есть. И брат с сестрой.

***

По закону подлости, Ярослав оказался нужен всем. Всем — и сразу! Начиная от бригадира электриков до начальника городской дорожной службы. А еще — всем сразу подрядчикам, бухгалтеру, Тохе и даже дражайшей матушке, дай бог ей здоровья.

— Я помню про папин день рождения.

— Юбилей!

— Хорошо, юбилей, — послушно согласился Ярослав. Он в последнее время почти со всем соглашался — лишь бы отстали.

— Ты придешь?

— Ну конечно!

— Подарок купил?

— Ну разумеется!

Врать маме нехорошо, но иногда без этого никак.

Наконец, спустя три дня круговерти Яр вырвался из города на оперативный простор.

***

Долетел быстро, за час. Ну что, деревня — как деревня. Дома на главной улице добротные, многие в сайдинге. Так, и как будем малиновую искать в этом сайдинге?

Сказать честно, плана розыска Ярослав не придумал. Пока был в городе — мозг ему выклёвывали с такой методичностью, что после работы думать он просто не мог. А когда выехал — то и вовсе отключил голову и просто кайфовал от дороги. Ездить Ярослав любил. И часто после дороги ему в голову приходили решения мучающих его проблем и вопросов. Понадеялся на это он и теперь.

Ярослав медленно ехал по главной улице. Проехал перекрёсток, за которым показалась водяная колонка. А у нее трое детей пили, весело брызгаясь. День сегодня стоял для сентября жаркий.

Яр притормозил у обочины. Ребятня прекратила брызгаться и уставилась на чудо невиданное — большую белую машину.

— Привет, пацаны, — Ярослав решил, что лучше разговаривать не из машины, а подойти поближе. Что он и сделал. Из троицы мальчишек вышел вперёд один, постарше и повыше. И оказался девчонкой. В шортах, коротко, что называется, под горшок острижённой, но девчонкой — глазищи здоровенные и розовый кот на не слишком чистой футболке. — Ой, извини, — тут же спешно поправился Ярослав. — Я не заметил, что ты девочка.

Дети по-прежнему молча и с любопытством смотрели на него.

— А хотите, я вас на машине покатаю? — Ярослав кивнул в сторону «ровера».

Девочка покачала головой отрицательно, один из мальчиков, тот, что поменьше — положительно, а второй, повыше — и вовсе никак не отреагировал. Вот и пойди их разбери.

— А хотите конфет? — Ярослав обернулся и выудил из кармана в дверце упаковку «М&М». Ее, судя по всему, оставила в машине Галя, бухгалтер, когда они вдвоём ездили сегодня по делам. А Ярослав обнаружил ее час назад, когда уже выезжал из города.

Теперь реакция была единодушной. Дети закивали с разной степенью энергичности.

— Ну, идите, садитесь, — Яр мотнул головой в сторону машины. — Не бойтесь. Мне у вас спросить кое-что надо.

В городе бы ему такое не пришло в голову. В городе бы и дети не сели в машину. А здесь никто и не подумал, что в этом предложении есть что-то плохое.

Троица информаторов устроилась на заднем сиденье и зашуршала пакетом с конфетами, негромко переругиваясь.

— Зелёных мне дай, я зеленые люблю.

— Да они все на вкус одинаковые!

— Нет, зеленые вкуснее!

— Нет, самые вкусные коричневые! В них шоколада больше.

— Самые вкусные — красные!

Это точно. Самые вкусные — красные.

— Ребята, послушайте, а скажите мне… — шуршание и переругивание прекратились, и на него уставились три пары глаз. Уже успели перемазаться в шоколаде, черти… — Я одного человека ищу. Девушку. Она сюда приехала. К тете. А я адрес потерял. А телефон у нее не отвечает, — ребятишки смотрели на него молча, внимательными глазками. — Она приехала дней пять назад, наверное. У нее волосы такие… малиновые. Красные.

Дети быстро переглянулись.

— Так это к теть Тоне племянница из города приехала! — один из мальчиков поднял красную конфету. — У нее точь в точь такие волосы!

Яр про себя от души поблагодарил того, кого надо. Значит, правда. И Виолетта не обманула. И Тонька тут… Ну все, можно выдохнуть.

— Эх, дядя, — грустно произнёс тот из пацанов, что поменьше. — Жалость-то какая…

— Чего это жалость?

— Да живут они — вон, через пять домов.

— Так это ж хорошо!

— А ты нас прокатить обещал…

Девочка шикнула, и Яр вдруг понял, что это брат с сестрой — больно похожи. А потом широко улыбнулся.

— Ну так можно ж поехать не короткой дорогой, а по длинной, так?

— Ага, точно! — обрадовался тот пацан, что постарше. — Вкруговую, огородами.

— Точно, братва! Поехали огородами.

Потому что нормальные герои — всегда идут в обход. Огородами.

Глава 10. Был жених серьезным очень, а невеста… невеста была в калошах

Ребятня умчалась по своим важным делам — судя по всему, доедать конфеты, оставив Ярослава перед темно-зелеными деревянными воротами. У дома Тониной тетки нет никакого сайдинга, он обшит старой доброй вагонкой, выкрашенной тоже в темно-зеленый цвет. Ему вспомнились его давешние пассажиры — кажется, их голоса до сих пор еще звенели в ушах — «Самая вкусная красная. Нет, зеленая!». Ярослав усмехнулся и нажал на железную ручку. И шагнул, пригнувшись, через высокий порог.

А там его уже ждали.

— Явился — не запылился!

— Здравствуйте, — вежливо ответил Ярослав, попутно разглядывая встретившую его женщину. Тетка как тетка. В понимании Ярослава деревенские женщины так и должны выглядеть. А деревенская женщина между тем сложила руки на груди и поинтересовалась.

— Что-то ты не торопился, я смотрю. Как брюхатить — так шустрый. А как ответственность нести — так куда что девается.

Ярославу потребовалось несколько секунд, чтобы осознать услышанное. Ах вот как… Добра молодца не напоили, не накормили, в баньке не попарили, а сразу давай претензии предъявлять…

— Если б племянница ваша Антонина свет Петровна соизволила меня хотя бы предуведомить о моем грядущем отцовстве, то я б, может, и скорее бы приехал. А так — пока сообразил, куда делась, да почему делась, пока нашел вас — вот времечко и вышло.

Ярослав сам себе удивлялся — откуда и зачем он стал говорить таким идиотским стилем. Заразное, что ли? Или в воздухе тут что-то?

Теперь пришел черед Тониной тетки обдумывать услышанное и морщить лоб.

— Так это что же — не сказала, что ль? — уточнила, наконец, она. Ярослав кивнул. — И не сказавши, сбегла? — еще раз уточнила женщина. Ярослав снова кивнул. — Вот ведь коза упрямая, вся в мать! — вынесла вердикт его собеседница. Причем в голосе ее явно было не осуждение, а восхищение. Ярослав схожим жестом сложил руки на груди и согласно кивнул.

— Коза, каких поискать еще надо.

— А ты погоди обзываться-то, милок. Я — тетка, мне можно. А ты ей никто.

— Это я — никто?! — возмутился Ярослав.

— А что — и штампик в паспорте имеется? — подбоченилась Тонина тетка. И не дождавшись положительного ответа от хмурого Ярослава, добавила. — Вот я и говорю — никто, конь в пальто.

— Ну знаете, что, уважаемая… — начал закипать Ярослав.

— Я-то уважаемая, — перебила его женщина. — А вот ты что за человек, что девка от тебя беременная сбегает, ни сказавши слова. Хорошее ж ты мнение о себе сложил, если у девки к тебе ни доверия, ни уважения.

Ярослав набрал в грудь воздуха, но что сказать — не нашел. Потому что с ужасом осознал вдруг, что в словах этой вредной женщины слишком много правды.

Скрипнула воротная дверь. Ярослав резко обернулся

Теперь их было трое. Его беременная малиновая стояла точно в такой же позе, что и тетка — подбоченившись. И сверлила его недобрым взглядом.

— Что ты тут делаешь?

— Не поверишь, зая, за тобой приехал, — как мог миролюбиво ответил Ярослав.

— Я вроде бы тебя не просила.

— Сам так решил.

— Зачем?

Где та ласковая смешливая девчонка? У Тони даже одежда — другая. Какие-то старые обрезанные до колен штаны, вылинявшая футболка и… калоши, подумать только, калоши на ногах. И все равно красивущая.

— Тоня… — он шагнул к ней. — Давай поговорим спокойно. Я знаю, что ты беременна.

Тоня метнула взгляд на тетку, но та покачала головой.

— Знаешь — молодец, — проговорила она спокойно. — Знание — сила. Дальше что?

— Как — что? — опешил Ярослав. — У нас ребенок будет. Давай, хорош глупостями заниматься. Собирайся и поехали домой.

— Только потому, что у нас будет ребенок? — подозрительно ровно уточнила Тоня.

— А что — это так себе причина?

— Это то, на что бабы ловят мужиков. Но ты-то не такой, ты-то умнее, Ярослав.

И тут у Яра все же лопнуло терпение.

— Ты дура, нет?! При чем тут это?!

— Сам ты дурак! — заорала в ответ она. Схватила висящую на заборе мокрую тряпку и швырнула в Ярослава — он едва успел увернуться. И опрометью кинулась в дом — только пара калош в цветочек осталась валяться на крыльце.

— И вправду дурак, — со вздохом констатировала Тонина тетка.

— А у вас тут деревня умных, я понял, — буркнул Яр. Поднял валяющуюся у его ног тряпку и вернул на забор. — Без Тоньки — не уеду, — добавил упрямо.

— В дом тебя не пущу, — не менее упрямо парировала женщина.

— Ну и не надо, — огрызнулся Ярослав. — В машине буду спать.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга.

— А ты чем на жизнь зарабатываешь, мил человек? — поинтересовалась вдруг женщина.

— Заправки строю, — неохотно ответил Яр. Он чувствовал, что ему надо сесть, остыть и подумать. Понять — что он сделал и сказал не так. И какого черта его малиновая ведет себя так, будто он ее злейший враг.

— Строитель, что ли?

— Вроде того.

— Крышу у сарая поправить можешь?

Яр усмехнулся. А может, ну к черту это «посидеть и подумать»? Может, лучше заручиться союзником?

— А инструменты есть? Лестница?

— Лестница есть, — кивнула женщина. — Топор, молоток и гвозди тоже найдутся.

— Ну, давайте тогда сначала лестницу — надо же посмотреть, что там.

— Так вон, у стенки-то стоит.

Ярослав обернулся, посмотрел на крепкую деревянную лестницу, потом снова обернулся к женщине.

— Меня Ярослав зовут.

— Хорошо хоть, не Святополк, — после паузы пробормотала Тонина тетка. — На Славку откликаешься?

— Откликаюсь, — впервые за весь этот разговор вдруг улыбнулся Ярослав.

— Ну и хорошо, — женщина не улыбнулась в ответ, но лицо стало уже не таким суровым. — А меня Антониной Петровной звать. Да-да, — и тут все же улыбнулась на удивленный взгляд Яра. — Прямо как козу твою упрямую.

«Ничего, нам тоже упрямства не занимать», — думал Ярослав, поднимаясь по лестнице на крышу сарая.

***

— Ну хватит! — тяжелая тетина ладонь шлёпнула мне по заднице. — Поревела — и будет.

— Я не реву! — промычала я в подушку.

— Оно и видно.

Тётушка еще похлопала меня по бедру — так, как хлопают лошадь по крупу.

— Хватит, говорю, слезы лить. Мальца напугаешь.

Странно, но это подействовало. Я села, хмуро глядя в пол. Тетка протянула мне платок, и я принялась вытирать лицо.

— Он уехал?

— Этот уедет, как же, — хмыкнула Антонина Петровна. — Вон, на крыше сидит.

— Зачем на крыше?!

— Так строитель же. Пусть починяет.

Я вскочила с кровати и подбежала к окну. Так и есть. Противный Огарев стоял на крыше сарая. На самом краю, ирод!

— Он же сейчас упадет!

— Ну и упадет, тебе что за печаль? Сама же гнала прочь. Или вилы с граблями вниз положить для мягкой посадки?

— Тетя! — я плюхнулась на кровать рядом.

— Что — тетя? — Антонина Петровна привычным жестом обняла меня, а я привычно устроила голову ей на плече. — Ну повалялась в характере, ладно. Оно, может, и полезно. Но в бутылку-то не лезь. Сбегать, не сказавши — тоже не по-людски.

Я лишь буркнула невнятно тетке в плечо. Если рассказывать — так надо все рассказывать. В том числе и то, как я чужого мужика в день свадьбы в дом свой пустила. Да не только в дом — в постель. Вспомнив весь это водевиль, я даже застонала. Нет, Тоня, по-людски — это точно не про тебя.

Тетушка погладила меня по голове.

— Ну будет тебе убиваться, будет. Если он тебе наговорил чего сгоряча — а парень-то он у тебя скорый да горячий, это видно — ну так чего люди не скажут в сердцах. Зато отходчивый — это хорошо. — Я сидела, слушала тетку и думала, откуда она так хорошо Ярослава успела узнать. А тетя продолжила. — Одумался ведь, приехал.

— Он не за мной приехал, а за ребенком.

Тетя даже наклонила голову, чтобы заглянуть мне в лицо.

— Вот ты вроде не на сносях еще, срок маленький. А живот уже вон как на головушку-то давит…

Я подняла голову с тетиного плеча и капризно надула губы. Прямо как Виолетта. Если честно, я себя не узнавала. То обмороки, то слезы, то капризно надутые губы. Не-е-ет, Ярослав Огарёв точно меня испортил! Во всех смыслах. Устыдившись, губу я свернула обратно.

— Не нужна я ему, тетя, — я снова вернула голову на плечо тетушке. — Если бы не ребенок — вот ума не приложу, откуда узнал — и не вспомнил бы про меня.

— А так, значит, ему дитя срочно понадобилось, что вынь да положь? — елейно поинтересовалась тетя.

— Угу.

— Эх, Тоня, Тоня, — еще раз погладила меня тетушка по голове. — Не бывает так, что мужику ребенок без бабы нужен. За тобой он приехал, дуреха. За тобой. А дите — это уж к тебе как приложение.

Я молчала. Мне было что ответить на это. Но я подозревала, что у тети найдется ворох еще таких же убойных аргументов.

— Пойдёмте картошку копать.

— Пойдём, — легко согласилась тетя. — Воды работнику захвати, жарко. Или лучше квасу.

— Обойдется.

— Ох, выдеру я прут из веника…

Я неверяще обернулась. Он уже и тетю против меня настроил!

— Иди-иди, — Антонина Петровна улыбнулась. — А я таки квасу работнику прихвачу.

***

Работника мы застали внизу. Слез, окаянный, с крыши. А еще, знаете, что он сделал? Он снял футболку и повязал ее на голову наподобие банданы. С голым торсом, с этими своим плечами, с ровной русой порослью на груди, немного небритый и сероглазый, в модно потертых джинсах и с топором в руках он выглядел так, будто сошёл с постера с гламурными канадскими лесорубами.

— Смотри, не застудись, — сладко пропела я. Очень хотелось снять с ноги калошу и вмазать ему прямо… куда-нибудь.

— Без малиновых разберёмся, — мрачно ответил Ярослав, а потом расплылся в улыбке. — Ой, спасибо, Антонина Петровна, большое!

Смотреть, как Огарёв пьет квас, я не стала, а гордо протопала к огородному забору. У нас там картошка не докопана!

***

Покопать нам дали примерно час. А потом раздался рев раненого бизона. Я чуть ведро не выпустила из рук. Обернулась. По рыхлой и пылящей земле, запинаясь в ботве, к нам мчался Огарев.

— Какого хрена ты ведра таскаешь? — он еще не подбежал, но уже орал. — А ну поставь!

Я поставила. Не потому, что послушалась. А потому, что руки чесались. Что за моду взял — на меня орать?

— Твое какое дело?!

— Ты беременна МОИМ ребенком! Тебе нельзя поднимать тяжёлое!

— Ой, это я недоглядела! — тут же принялась оправдываться тётушка. Моя острая на язык тетушка оправдывалась! — Только отвернулась, а она вишь чего. Ну, Тонька!

Ах, так, значит… Двое против одного… Ну ничего, и не в таких переделах бывали.

— Так! — я схватила из стоявшего у ног ведра крупную картофелину и замахнулась ею. — Иди-ка ты отсюда на свою… крышу!

Ответом мне стал звонкий теткин смех.

— Ой, Тонька, я б на твоем месте поостереглась грозить картошкой мужику с топором!

Только тут я обратила внимание, что Ярослав действительно держал в руке топор. Но это не помешало мне таки швырнуть в него картофелиной — исключительно за его наглую усмешку. А он, как ни в чем не бывало, отбил ее ребром ладони и повернулся к тетушке.

— Рубероид в хозяйстве есть?

— Был кусок, — кивнула тетя. — Пойдём.

И они пошли вдвоем, но перед этим обернулись и хором сказали:

— Не смей поднимать ведра!

Ну не кидать же в родную тетку картошкой…

***

Картошку мы не докопали. Решили не убиваться и оставить немного на завтра. Огарёва я демонстративно проигнорировала и надменно прошествовала в дом. А вот тетушка остановилась, я из дома смотрела, как они о чем оживленно разговаривают, и тетя периодически смеется. Хорошо, что этот ирод одеться соизволил!

— Надеюсь, вы не собираетесь его пускать в дом, — принялась качать права я, едва тетя вошла в дом.

— Мне моя посуда еще дорога, — пожала плечами Антонина Петровна. — А вы перебьете все!

Не вполне удовлетворенная ответом, я фыркнула и поставила кастрюлю с супом на огонь.

***

— Тонька, отнеси гостю покушать.

— Он нам не гость.

Тетя вздохнула. Я прямо чувствовала, что она очень хочет мне сказать многое. Но крепится.

— Голодный же человек.

— Не маленький, захочет есть — вон магазин через две улицы.

— Ну что это за еда — всухомятку да холодное. Горяченького отнеси.

— И не подумаю.

Тетка смотрела на меня знакомым тяжелым взглядом.

— И бить-то нельзя — вот незадача, — вздохнула она, взяла глубокую тарелку и принялась накладывать в нее картошку, тушеную с курицей. — Да и поздно уже бить.

Я демонстративно принялась убирать со стола, а Антонина Петровна пошла кормить свою новую домашнюю скотину.

***

Из дому меня тетя все же нашла повод выгнать — сказала, что надо отнести пакет с какими-то вещами Валентине.

С вдовой моего отца я познакомилась два дня назад. И еще переваривала это знакомство. Она оказалась тихой спокойной женщиной, даже немного запуганной какой-то, как мне показалось. Но приняла меня хорошо, даже тепло, я бы сказала. Напоила чаем и много рассказывала про моего отца. И вроде не ругала его, а все равно фактов не утаишь. Тетя была права — непутевый он был человек. Но зато красивый. Я впервые увидела своего отца — пусть и на фото. В его последних фото было не узнать того ясноглазого улыбчивого красавца, что смеялся со снимка в армейской форме. Глядя на него, я поняла, от чего обе — и Антонина, и Алевтина — потеряли голову. Ах, жалко я не в отца уродилась лицом.

— Зря ты это, Тоня, — ответила мне Валя. Оказывается, последнюю мысль я озвучила вслух. — Ты на Сережу здорово похожа. Глаза его, и ухватки — голову так же держишь, и ноги он так же складывал, когда сидел.

И эту мысль я тоже все еще переваривала.

***

Огарёвский «ровер» стоял перед воротами и мигал аварийкой. Господи, уже сломаться успел?!

Но причина обнаружилась быстро. Оказывается, в машине Огарёв был не один. На коленях у него сидел Митька и крутил и нажимал все, до чего дотягивался. Глаза у него были совершенно очумевшие от восторга. А рядом, на пассажирском сиденье, расположилась Маринка и увлеченно шуршала пакетом с разноцветными конфетами.

Опачки, вот это поворот.

Марина и Митя — это мои сестра и брат, дети Валентины. Мы пока дружно с ней решили не говорить детям о нашем родстве — пусть они привыкнут ко мне. Они славные, а Митька по-настоящему похож на отца — такая же широкая заразительная улыбка. Маришка — она посерьезнее и больше похожа на Валентину.

А теперь мои брат и сестра сидели в Огарёвской машине. И, судя по всему, им там очень нравилось!

Увидев меня, Ярослав открыл дверь и спустил Митьку с колен.

— Так, а ну кыш домой. Скоро стемнеет.

— А ты завтра не уедешь? — тут же спросил Митька.

Огарев стрельнул в меня серым взглядом.

— Скорее всего, нет.

— Значит, мы завтра придем, ага?

— Ага.

— А это нам пакет, — Маришка уже тянула пакет на себя. — Мама говорила, теть Тоня нам что-то передать должна.

Я со вздохом выпустила пакет из рук. Ну вот, и сбежать не получится… Хотя с Огарёва сталось бы увязаться следом. Я вдруг поняла, что упрямства у него, наверное, не меньше, чем у меня. Ну и ладно.

Митька пожал как взрослому Ярославу руку, Маришка, вдруг засмущавшись, измазала ему шоколадными губами щеку, и они вприпрыжку помчались по улице. А мы остались одни.

— Поговорим? — Ярослав не стал откладывать начало разговора в долгий ящик. Я неопределённо пожала плечами. — В машину сядем?

- Нет, — вот в машину я категорически не собиралась садиться. Мало ли… Вместо этого прошла и села на скамейку у палисадника. Огарёв тут же устроился рядом, но, слава богу, не слишком близко. Его мягкие темно-зеленые кроссовки изрядно запылились, на джинсах появилась пара дырок, которых, я уверена, с утра еще не было. На футболку он накинул бомбер. В общем, несмотря ни на что — модный шо песец. Особенно на фоне меня в калошах и теткиной кофте. Я поняла, что мне остро не хватает кулька с семечками. Для полноты образа, так сказать. Чтобы смачно сплевывать ему прямо на темно-зеленые замшевые кроссовки.

— Я без тебя не уеду, — проинформировал меня Ярослав.

Я снова пожала плечами. Спина отозвалась легкой болью — с непривычки-то к сельскохозяйственным работам.

— У меня там стройки, люди, все встанет, — вкрадчиво продолжал Огарёв. — Из-за тебя.

— Даже не думай! — фыркнула я. — Даже не думай перекладывать на меня свои проблемы. Чего ты добиваешься?

— Чтобы ты села со мной в машину и вернулась домой.

— Домой? — как могла ехидно переспросила я.

— Домой.

— Ну, предположим, вернусь. Дальше что?

— А дальше мы идем в ЗАГС и оформляем отношения.

Это хорошо, что кулька с семечками у меня не было. Потому что сейчас я бы этими семечками стопудово подавилась!

— Чего оформим? Отношения?!

— Да, — как ни в чем ни бывало кивнул Огарев. — У нас ребёнок будет. Ты мамка, я папка. Не считаешь, что у нас для этого должны быть официально зарегистрированы отношения?

Я сидела и молчала. Кажется, позорно открыв рот. О чем ты там в утро Виолеткиной свадьбы сокрушалась, Антонина? Что тебя в жизни ни разу взамуж не звали? Вот, дождалась, слава тебе господи. Позвали. Хорошо ли тебе, Тонечка, так ли ты себе это представляла?

А слов у меня по-прежнему не было. Ярослав покосился на меня изумленно. Видимо, мое молчание его тоже озадачило. Видимо, ждал реакции на свое… щедрое предложение.

— Не, если ты хочешь — можем свадьбу забабахать. Если ты… хочешь… конечно… — закончил неуверенно.

— Не хочу, — наконец отмерла я. — Вдруг ты опять сбежишь.

— Да тут же совсем другое! — тут же сорвался на ор Огарёв. — Все жизнь будешь меня этим попрекать?!

— Нет, не буду! — я вскочила на ноги. — Потому что никакой «всей жизни» вдвоем у нас не будет!

— Тоня! — он попытался взять мне за руку, но я пихнула его в грудь и метнулась к воротной двери. Лязг железного засова не перекрыл отборного огарёвского мата.

***

— Ну, наревелась? — такими словами встретила меня тетушка. И была права. Захлопнув за собой воротную дверь, я не пошла в дом. А рванула за дом, к началу огорода, где были грядки и стояла яблоня-полукультурка. Вот обняв ее, я прорыдала. С полчаса и с чувством. В яблоню рыдать — оно сподручнее, чем в мягкую подушку, знаете ли. Атомсфернее.

Ревела я уже с полным осознанием причины, так сказать. Ну а что — если реветь, так уж понимать, почему ты этакой дурой себя ведешь. А поняла я одну вещь. Люблю я Ярку своего — сил нет как. В груди ныло от этого. От своей беззащитности перед этим чувством. Что не могу без него. Что еще раз позовет — и поеду. И буду с ним, потому что без него — не могу. Потому что ребенка его в себе ношу. Буду, даже если он меня не любит.

Я тихонько взвыла, царапнув щекой грубую кору. Кто ж знал, что любить — это так больно?

***

На вопрос тетки я не ответила. Прошла и села рядом с ней. И голову на плечо ей положила. Как хорошо, что она у меня есть, тетя моя.

— Ну, так и будешь каждый день ведро слез выливать? — тетя погладила по голове. — Что, опять не поговорили?

— Поговорили, — шмыгнула носом я.

— Чего сказал?

— Замуж позвал.

— От молодец какой! — довольно крякнула тётка. А я снова залилась слезами, уже теперь не в яблоню, а в теткино плечо.

— Ну скажи ты мне старой да глупой, — принялась допытываться тетя после того, как я успокоилась. — Что тебе опять не так?

— Не любит он меня, — прохлюпала я.

— Эвона как… — протянула тетя. — Так и сказал — не люблю, мол?

— Нет, так не сказал.

— А как сказал? — продолжала допытываться тетка.

— А никак не сказал! Не сказал, что любит!

— А ты любишь?

— Очень! — говорила я исключительно с хлюпаньем.

— Сказала ему об этом?

— Нет.

— Ну так может и он так же — любит, а не сказал.

Эта простая мысль повергла меня в состояние мысленного коллапса. А тетя поцеловала меня в лоб.

— Ну, одумалась?

— Он должен первый сказать! — спохватилась я.

— Это почему это?

— Потому что он мужчина!

— Ох, Тонька, Тонька… Если бы женщины в вопросах любви, семьи и деток на мужиков полагались — люди б вымерли давно, — тетя похлопала меня по плечу. — Давай спать ложиться, устала я.

Тетя заснула быстро. А я никак не могла уснуть. Тётины слова засели у меня в голове. А если это и в самом деле так? Если и в самом деле любит? Тогда почему не сказал? А ты сама почему не сказала?

Потому что страшно. И гордость. И… И все-таки страшно. А вдруг — нет. Ты любишь, а тебя нет? А если да? О, господи…

— Тонька, ты или прекратиться вертеться, или иди к своему ненаглядному под бок в машину спать, — раздался из темноты теткин голос. — Не уснешь этак с тобой.

— Все-все, я тихо буду лежать, — устыдилась я. И старалась лежать тихо и не вертеться с боку на бок. Но мысленно представляла, как он там спит в машине… неудобно, наверное. А могли бы спать вместе и в кровати… хотя я бы тогда с теткой не помирилась… Но все-таки классно было бы сейчас положить голову ему на плечо и обнять поперёк груди. И услышать его сонный вздох и почувствовать, как сам обнимает и прижимает к себе.

И вот в этих мечтах я, утомленная трудовым подвигом, все-таки смогла уснуть.

***

На следующий день нас ждали последний не докопанный кусок делянки и мрачный Огарёв. Которому тетушка внесла кружку с чаем и тарелку с кашей, а он ее многословно и громко благодарил. В пику мне.

А мне было не до него, ибо с утра Тоня успела поблевать. В отсутствие балкона — в ведро. То есть, вот мало мне обмороков, беспричинных слез, орущего Огарёва — теперь еще вот это. Но к десяти часам я вполне пришла в себя и заявила, что готова к трудовым подвигам. И мы пошли.

Мы копали картошку, Огарёв тут же, неподалеку, правил забор и периодически таскал нам ведра. Мое мрачное настроение скрашивало лишь то, что ему тоже выдали калоши. Но не в цветочек, а обычные, черные. Калоши Огарёву шли.

Наконец, была выкопан последний куст и тетка объявила, что идёт топить баню, а меня услала готовить обед. Ярослав Михайлович, убедившись, что опасности в виде ведер больше нет, куда-то слинял вместе со своим «ровером». Я старательно гнала от себя мысли, что он уехал совсем. Да быть такого не может.

***

— Ну что, как мыться пойдем? — тетя стояла на крыльце с переброшенными через плечо полотенцами и простынями. — Кто с Тонькой в баню идет?

Я уставилась на тетушку многозначительным взглядом. Огарёв молчал, глядя себе под ноги.

— Ладно, поняла, — тетя вздохнула. — Тогда мы первые идем, а ты, Славка, после нас.

— Хорошо. Я продукты в дом отнесу?

— Давай.

Оказывается, Огарёв успел съездить за покупками. И скупил половину местного магазина. Ну дневную выручку им сделал точно.

***

После бани меня охватило состояние какого-то дикого отупения. Я под командованием тети разбирала и раскладывала продукты, пока сама тетушка накрывала на стол.

— Надо ж отметить окончание копки картошки, — приговаривала тетя, выставляя на стол разносолы. На плите дотапливались щи, а духовке — картошка с мясом.

А Огарёв поспел как раз вовремя, когда все было готово. У меня даже и мыслей не возникло уже — возмутиться этим фактом. Явился чистый, румяный, с влажными волосами и в клетчатой фланелевой рубашке, которую тетя выдала ему из своих запасов. Тетя эту рубашку брала явно с прицелом, чтобы надевать под нее что-то, для тепла. На Ярославе она сидела в обтяг. Я вспомнила лосины и треснувшую по плечу майку в день нашего знакомства и поняла, что все куда-то замыкается, а я никак не понимаю — куда. Голова изнутри словно намазана стала маслом, и мысли там не задерживались — куда-то соскальзывали.

Мы сели за стол. Тетушка достала из холодильника початую бутылку беленькой, Ярослав отказался. Тетя не слишком расстроилась, сама выпила рюмочку — за успешный сбор урожая — и мы принялись за обед. За обедом тетя рассказывала про свое житье-бытье, про соседей, про Валентину и ее детей, про все деревенские сплетни. Огарёв слушал, поддакивал, задавал вопросы — так, будто ему действительно интересно. Дело дошло до чая. И тут я уронила чашку. Тетину любимую, зелено-фиолетовую, в розы. Тетушка говорила, это еще мамы ее, моей бабушки, получается, была любимая чашка. А я, дура криворукая, ее на пол. И вдребезги. Я смотрела на осколки чашки. Они стали быстро расплываться у меня перед глазами. Я сердито смахнула слёзы, но они все набегали.

— Так! — неожиданно громко раздался теткин голос. — Сил моих нету это все терпеть. Вот ей-богу, сейчас запру вас вдвоём на засов! И не отопру, пока…

— Пока дым белый из трубы не пойдет? — хмыкнул Ярослав.

— Пока вы промеж собой не договоритесь! — рявкнула тетя. А потом подсела ко мне. — Ну не убивайся ты из-за этой чашки, бог с ней. Тонь… — подняла мне лицо за подбородок и посмотрела в глаза. Лицо тетки тоже расплывалось — Ну скажи ты ему. Скажи первая. Сама. Он же не в жисть первый не сообразит. Ну сколько ж можно друг друга мучать?

— Про что сказать-то… — начал Ярослав и замолчал.

А я вдруг поняла. Что права тётя. И надо сказать. И будь что будет.

Я медленно оттерла слеза. Посмотрела на стол, потом повела взглядом дальше, в сторону Ярослава. Пока не увидела его руку, лежащую на скатерти. У него красивая рука. Крупная ладонь, длинные сильные пальцы. На безымянном будет очень красиво смотреться обручальное кольцо.

А дальше я действовала в каком-то помрачнении рассудка. Наверное, во мне снова кто-то проснулся — только я не знаю, кто. Потому что наклонилась и поцеловала Ярославу руку. А потом легла на нее щекой и тихо сказала.

— Я тебя люблю

Повисла тишина. Такая… тихая тишина. Абсолютная. Даже никакая муха не жужжала. Ни крика петуха с улицы. Ни-че-го.

А потом раздался голос Ярослава

— Антонина Петровна, что вы там давеча говорили про «запереть на засов»? Нам… поговорить надо с Тоней надо.

— Запереть, что ли? — послышался чуть сипловатый голос тети. Я лежала щекой на руке Ярослава и ни о чем не думала. Я, кажется, отупела окончательно.

— Заприте.

- Ладно, — скрипнул табурет по полу — видно, тетя встала. — Я запру и к Вале пойду. А ты вот что уразумей, Славка. Девка у нас в положении, поэтому как… разговаривать станешь — ты своим челноком там аккуратнее шуруй, понял?

— Ааа…эээ… понял, — не очень уверенно ответил Ярослав.

— Ну все тогда. Дело за тобой.

Хлопнула дверь. Потом послышался звук запираемого замка. Потом — лязгнул с улицы засов. И снова тишина, но недолгая. Я услышала, как скрипнул табурет под Ярославом. Но руки из-под моей щеки он не убрал, так и обходил стол, наверно, скорчившись в три погибели, пока не добрался до меня. А уж потом ладонь из-под моей щеки вытащил, чтобы подхватить меня на руки.

Табурет под нами жалобно скрипнул, но добротная деревенская деревянная мебель устояла. А Ярослав прижал меня к себе плотнее, отвел волосы от уха и туда, в ухо, меня уведомил.

- Ну, все, краса моя ненаглядная, отбегалась.

Я молчала. И снова тишина. Но не тихая — со звуками. Я слышала, как громко и часто стучит сердце Ярослава прямо под моей щекой. А где-то за окном лаяла соседская собака.

Мы сидели и молчали. Под моей щекой стучало Огаревское сердце, а его рука гладила меня по голове. Но потом молчать мне надоело.

— А ты?

— А что — я?

— Любишь?

— Как дурак.

Вот это заявленьице! Я подняла голову от клетчатой рубашки и посмотрела Ярославу в лицо. Странное у него было лицо. Какое-то… беззащитное. И совсем неузнаваемые глаза.

— Почему как дурак? — тихо спросила я.

— А потому что дурак, — так же тихо ответил он. — Ни делать ничего не могу, ни думать, все кувырком, все как попало. И только про тебя и думаю. Ну разве не дурак?

— Дурак, — согласилась я. — А по-человечески сказать можешь?

— Что сказать?

— Любишь — или нет?!

И он, наконец, улыбнулся и стал немного похож на себя. Зарылся лицом в волосы и едва слышно на ухо сказал. По слогам.

— Лю-блю.

И мне стало так хорошо, что я снова окончательно — но, главное, чтобы не бесповоротно — отупела. Снова легла щекой на клетчатую рубашку и принялась быть счастливой. А, впрочем…

— А замуж еще раз позовешь?

— Нет.

— Как — нет?! — только-только, понимаете ли, счастье ощутила… Пришлось снова поднимать голову.

— Из-за побега ты лишена права голоса, — Яр поцеловал меня в нос. — Все, командовать парадом буду я.

— Всю жизнь меня этим теперь попрекать будешь?! — возмутилась я.

— Попрекать не буду, — ухмыльнулся Огарёв. — Спрашивать согласия — тоже. Буду ставить перед фактом.

— Значит, тебе можно было сбегать со свадьбы, а мне — нет?!

— Ты разницу не улавливаешь, — он приблизил свое лицо совсем к моему. — Я сбегал к тебе. А ты — от меня!

Возразить было нечего. А лицо Ярослава стало вдруг серьезным.

— Тонь… — он погладил меня по щеке. — Пообещай мне.

— Что? — я успела позабыть, какое гипнотическое действие оказывают на меня его глаза.

— Как бы мы ни ссорились… а ссориться мы все равно будем… не уходи от меня. Так, будто я не заслуживаю твоего доверия. Можешь наорать, психануть, закрыться в ванной. Но не уходи.

Верите — нет, но мне стало стыдно. Ужасно просто стыдно. Я уже начала думать, как бы мне поубедительней раскаяться — и тут зазвонил телефон. Телефон Ярослава. Мы даже вздрогнули от неожиданности этого звука.

— Ну выходной же, какая гадина… — начал Ярослав, а потом взглянул на экран — и вздохнул. Обнял меня покрепче и со словами: «Сейчас меня убивать будут» двинул пальцем по экрану и поднес телефон к уху. — Да, мам. Я помню, какой сегодня день. Нет, не приду. Не кричи. Не кричи на меня! Мама, хоть раз в жизни выслушай меня спокойно. Пожалуйста! Слушаешь? Отлично, — Ярослав отнял телефон от уха, глотнул чаю и продолжил. — Помнишь, ты говорила, что мне непременно вернется кармический бумеранг за то, как я поступил с Виолеттой? Ну, что со свадьбы сбежал. Так вот, ты была права, мама. Он прилетел. Как кто? Ну не Карлсон же. Бумеранг! От меня невеста сбежала. При том беременная. Мама? Мама, алло?! Папа? Привет, а где мама? Вот черт… Ну она по крайней мере не на пол?.. Ты поймал и по стеночке на стул? Молодец! Глазами хлопает? Отлично! Ты ей капель накапал каких-нибудь? Армянских двадцатилетних? Норм капли, одобряю. Кстати, с днем рождения, пап. А, это снова ты, мам. Нет, не пошутил. Да, невеста. Да, беременная. Да, та самая, краса ненаглядная. Мам, я пол-области объехал, пока ее нашел. К тетке сбежала, представляешь? Почему Саратов? Нет, не Саратов, тут, у нас. А, пап, это снова ты? Ну, я рад, что тебе подарок понравился. Я старался, да. Мама? Слушайте, прекратите постоянно отбирать друг у друга телефон, я и так ни черта не соображаю. Почему? Ну сама подумай. Когда срок? Сейчас, погоди, дай сообразить и прикинуть. Слушай, получается, аккурат на твой день рождения. Мама, не кричи. Я понимаю, что ты от радости, но все равно не кричи. Мама, я тут как бы весь в процессе и в образе, коленопреклонённый, с кольцом и все дела, поэтому… О, погоди! — и мне, ничего не подозревающей, сунули в ухо телефон. А оттуда бодро гаркнуло:

— Соглашайся!

В общем, романтический момент был испорчен, но — странное дело — я не слишком этим огорчилась. Потому что закончив разговор с родственниками, Ярка мой наконец меня поцеловал.

Как-то странно поцеловал. Как ребенка. В нос, потом в лоб, расцеловал в щеки, еще раз в нос. А потом прижал к себе крепко и замер.

Вот я не поняла — это сейчас что было? Я извернулась и заглянула Ярославу в лицо. Он сидел с абсолютно счастливым и даже каким-то блаженным выражением лица. Так, кто мне мальчика подменил? Или, может, сглазили?!

В общем, я взяла дело в свои руки. Ну, точнее, пока это было делать неудобно — дело было надежно заблокировано моей попой, ибо я по-прежнему сидела у Ярослава на коленях. Но поцеловать как положено — это пожалуйста. Ярослав, кажется, такой подлости от меня не ожидал — и рот от удивления раскрыл. Грех было этим не воспользоваться.

Слава богу, целоваться не разучился! И целовался все так же сладко. И спохватился, только когда я уже расстегнула половину пуговиц на красно-чёрной клетчатой фланелевой рубашке.

— Тонечка… — он перехватил мю руку. Ну и пусть. Я была занята тем, что целовала его в шею. — Тонечка… — со странной смесью неуверенности и настойчивости.

Таки пришлось прерваться. А, посмотрев в его лицо я, кажется, поняла, откуда это все растет.

— Ты, что ли, тетины слова про челнок всерьёз принял?

— Если честно, вообще ничего не понял — какой челнок? При чем тут челнок? — слегка растерянно ответил Ярослав. Он вообще был ужасно милый сейчас, растерянный и… возбуждённый

— Ну тогда какого черта ты ведешь себя, как девственница? — спросила я в лоб. Мальчик мой округлел глазами.

— То-о-о-онь… — спросил он замогильным шепотом. — А тебе разве можно?

Я чуть не рявкнула — «Нужно!», — но решила не пугать. Он и так, похоже, все еще не отошел от разговора с родителями.

— А чего же нельзя-то, — вопросила я проникновенно, при том увлеченно наглаживая мохнатую шерстку в развале рубашки.

— Ну… это… вроде нельзя… мне Виолетта так говорила, кажется…

А потом вдруг ойкнул, зажал себе рот рукой и посмотрел поверх ладони испуганным и виноватыми глазами. Ну чисто кот из «Шрека».

— Прости, пожалуйста, больше не буду про нее говорить, честное слово! — неразборчиво промычал Яр в ладонь.

Все, пора прекращать этот детский сад!

— Значит, так, — я уперла руки в бедра. — Пока не будет секса — никакого ЗАГСа!

Ярка мой моргнул. Отнял ладонь от лица. И на его красивых крупных губах появилась такая знакомая мне ухмылка.

— А раньше наоборот было, — протянул он задумчиво. — Никакого секса до ЗАГСа.

— Времена поменялись, мой дорогой, — я откровенно наслаждалась разговором. И предвкушала, как скоро буду наслаждаться чем-то другим. — Не собираюсь брать кота в мешке.

— Кота в мешке? — Ярослав изогнул свою красивущую густую бровь. — Кот? В мешке? — и выразительно посмотрел на мой живот. Но я и не думала сдаваться.

— Мало ли! Может быть, ты разучился! Или вообще… вдруг на нервной почве… появились проблемы…

Мы смотрели друг на друга. Я героически пыталась не засмеяться. А вот Яр сдерживаться не стал — запрокинул голову и расхохотался.

— Ты не представляешь, какие у меня на нервной почве проблемы, — прошептал он мне на ухо, отсмеявшись и снова прижав к себе. — И сны эротического характера.

— Расскажешь?

— Покажу. Только… — он слегка потерся щекой о мою. — Я небритый. И колючий как дикобраз, наверное.

— Ничего не как дикобраз, — я провела рукой по немного колкой щеке и наклонилась к его уху. — Я тебе открою страшный секрет. Возможно, я тоже немного небритая. Не как дикобраз, конечно, но…

— Вот сейчас и проверим, — он рассмеялся мягким смехом, от которого я мгновенно покрылась мурашками вся. И встал вместе со мной на руках.

В общем, если был кто-то из нас колючий — то мы этого не заметили. И никто ничему не разучился. И на нервной почве только стоны получались громче. И слов — эротического и прочего нежного характера — мы наговорили друг другу немало. И два часа пролетели как-то незаметно. И одевались мы спешно и под лязг дверного замка.

***

— Антонина Петровна, ну хоть вы на нее повлияйте! — Ярослав смотрел на тетю как на оплот последней надежды.

— Ой, сынок, если она чего вбила в свою упрямую красную голову… — вздохнула тетя. И Ярослав снова обернулся ко мне.

— Я тебя свяжу и силком увезу!

— Ну пожалуйста, — я не хотела спорить. Я решила, что лучше своего добиться лаской и уговорами. Но мне и в самом деле казалось правильным доделать тут все, что мы с тетей запланировали. — Ну всего-то какой-то месяц…

— Вот далась тебе эта капуста… — простонал Ярослав.

— Ну я очень хочу, ну пожалуйста… — я наглаживала руку в клетчатой фланели и чувствовала странную уверенность, что будет по-моему. Тетя, сидевшая напротив, улыбнулась и покачала головой.

— Я тебе этой капусты куплю ведро! — Ярослав еще спорил, но исключительно из-за своего упрямства.

— Я не хочу покупную. Я хочу сама насолить. Я тете обещала.

— Антонина Петровна! — взвыл Ярослав. Но тетка лишь развела руки.

— Ну пожалуйста… — я обняла Ярку за шею. И он сдался. Но тут же начал выдвигать условия капитуляции.

— Чтобы телефон всегда был под рукой и трубку брала сразу.

— Хорошо.

— И одевайся тепло.

— Хорошо.

— И чтобы тяжелого не поднимала!

— Хорошо.

— А если что не так — сразу звони!

— Хорошо.

— А ну тебя, — махнул рукой Яр, а потом обнял. — Но имей в виду, мне Митька с Маришкой все будут докладывать!

**

Ярослав уехал. А я осталась. Сажать в зиму лук и чеснок, обрезать малину, белить яблоньку и солить капусту.

К концу огородных работ я уже эту капусту видеть не могла. И сто раз пожалела, что не уехала с Ярославом. А этот ирод каждый вечер баловал меня фото дошираков, бутербродов и прочей гадости, сопровождая душераздирающими комментариями: «Так борща хочется» и «Что-то желудок побаливает». То есть, до нашего знакомства он спокойно питался самостоятельно, а теперь вдруг резко утратил навык. В общем, жених мой развлекался, как мог. Я в ответ ему слала фото калош и банок с капустой. И грозила, что вместе со мной ему придется забрать минимум десять штук. На что Огарёв ответил: «Надеюсь, ты не про калоши».

Вернулся Ярослав внезапно и без предупреждения. Увидев в окно подъезжающий белый «ровер», я натурально взвизгнула и помчалась на крыльцо. Но когда открылась воротная дверь, за нею был не Ярослав. Пригибаясь, через порог шагнул седой дядька со странно знакомым лицом и молодцевато гаркнул:

— Встречайте сватов! У вас товар, у нас купец.

И пошатнулся. Потому что из-за его спины выскочила невысокая крепко сбитая женщина с короткими темными волосами и быстро поднялась по ступеням. Обхватила меня за щеки руками, изучающе уставилась знакомыми серыми глазами. А потом охнула.

— Господи, совсем исхудала!

И тут на крыльцо вышла и тетушка, а в проеме воротной двери показался, наконец, Ярослав.

В общем, свой шанс поволноваться перед встречей с будущими свекром и свекровью я благополучно прохлопала. Просто не успела.

Больше всего происходящим наслаждалась тетя. Хлопотала, устраивая гостей и накрывая на стол. За столом разливалась соловьем, какая я у нее мастерица и хозяюшка. Наталья Ивановна в ответ разливалась соловьем, какой у нее умный и порядочный сын. Михаил Константинович ел молча и с аппетитом, периодически поддакивая жене и довольно поглаживая усы. А Ярослав под прикрытием скатерти нагло лапал меня за задницу. Без каких-либо возражений с моей стороны.

***

— Так вот ты какой, Ярослав Огарёв, нехороший человек.

— Я очень хороший, — Яр тут же принялся за свое любимое дело — спорить.

— Да? — Феня уперла руки в бедра. — А кто нас собутыльника лишил? С кем мы теперь пиво пить будем?

— Девчонки! — расплылся в чеширской улыбке Огарёв. И руки раскинул в приглашающем жесте. — Девчули! Сознаю свою вину. Меру, степень, глубину. И готов пить с вами пиво вместо Тони. Поехали к нам прямо сейчас.

Феня оторопела от такого напора. Это я-то привычная к выходкам Огарёва. Ганя что-то зашептала Фене на ухо.

— Какой алик? — у Яра слух что надо. — Зачем нам алиэкспресс? У нас все есть.

— Алик — это жених мой, — задрала нос Ганя.

— Следак он у нее, капитан, — добавила Феня. — И пить пиво с посторонним мужиком он ее не отпустит.

— И правильно сделает! — с воодушевлением согласился Ярослав. — Пусть с нами едет. Свои люди в следственных органах всегда пригодятся.

— Мой меня тоже не отпустит, — не растерялась Феня.

— А он у тебя кто? — подыграл ей Яр.

— В магазине запчастей работает, на закупках.

— О! — обрадовался Огарёв. — Мне как раз бензонасос менять надо. Звони! Пусть едет.

— С бензонасосом?

— Пока можно без него.

И мы стояли и смеялись, а потом девчонки стали звонить своим, и мы действительно поехали к нам пить пиво и знакомиться. Впрочем, кое-кому пиво не светило. Но я и не расстраивалась.

***

— Ну и кто он после этого…. — Яр неловко держал на руках маленький голубой сверток и растеряно смотрел на него. — Я его полгода Ленкой называл, а он… Тоня, ты кого родила мне?

— Что, сын тебе не нужен? — я пока не чувствовал в себе сил, чтобы отвечать на уровне.

Руки Ярослава дрогнули, и он прижал к себе сына покрепче.

— Как это не нужен? Нужен. Только… — он наклонился, вглядываясь в крошечное лицо. А потом коснулся сморщенного лобика губами. — Только Ленкой тебя звать, сына, как-то неудобно.

Я все же рассмеялась.

— Ну пусть будет Лёнька вместо Ленки.

— Леонид Огарев… — задумчиво произнес Яр, словно пробуя имя на вкус. — А что, нормально. — Он переложил сына на другую руку и погладил меня, лежащую на кровати, по голове. — Спасибо, Серенькая.

Я только фыркнула тихо, наслаждаясь покоем и прикосновением родных рук после нескольких часов ора и трудов праведных. Собственные волосы стали для меня неожиданно самой большой проблемой беременности. Красить я боялась. И корни отрастали, придавая моей голове крайне неаккуратный, на мой взгляд, вид. Как это меня расстраивало — словами не передать. Муж мой на это отреагировал в своей неповторимой манере.

— Так это что — не твой настоящий цвет?! — ахнул как-то он на мое нытье. — А я-то надеялся, что дочка твой малиновый цвет волос унаследует.

— Главное, чтобы она твои мозги не унаследовала! — не осталась в долгу я.

Вместо дочки у нас родился сын. А муж меня теперь называл Серенькая. Потому что мой натуральный цвет — пепельно-русый. Яр говорит, что ему нравится, и он ждет-не дождётся, когда я вся стану такого цвета. «И будет у меня новая жена», — добавляет при этом он.

На этих мыслях я улыбнулась, подтянула руку Ярослава поближе и привычно легла на нее щекой. И, прикрыв глаза, слушала, как Ярка мой что-то бормочет.

— Ну ты это… давай, Лёнька, расти, кушай хорошо и все такое. Вырастешь — будешь красивый, как мама и умный, как бабушка Наташа. Характер у тебя будет боевой, как у бабушки Тони, а трудолюбие — как у дедушки Миши. А от меня что? А я тебе, сына, когда ты вырастешь, расскажу, как правильно жениться. Главное — вовремя сбежать с неправильной свадьбы.

Конец

Content

Дарья Волкова
Как я увела жениха с чужой свадьбы

Глава 1. По проселочной дороге шел я молча. Сказать было нечего

Глава 2. Но ейна мать сказала: «Ша, за всё уплачено». Однако ее никто уже не слушал

Глава 3. Чужая свадьба, чужая свадьба, случайный взгляд… Да нет, какие, к черту случайности

Глава 4. У церкви стояла карета. Ничего такая карета, да и церковь просторная

Глава 5. Ходить дорогами крутыми придётся в жизни молодым. Руки бы оторвать тому, кто эти дороги строил

Глава 6. Все вокруг в волшебных красках, бесконечных нежных ласках. А началось все так невинно — с пива и преферанса

Глава 7. В объятьях нежных и страстных кружится голова. Реально кружится!

Глава 8. Широкой этой свадьбе было места мало. И никуда от нее не денешься, хоть беги на край света

Глава 9. Когда я в дом вошел как Армия спасения… Кто б меня самого спас

Глава 10. Был жених серьезным очень, а невеста… невеста была в калошах