Моргана Андреевна Девлин

Лорд Галифакс: Святой Лис

© М. А. Девлин, 2021

© Издательство «Нестор-История», 2021

С особой благодарностью моему верному другу и помощнику, который активно участвовал в создании этой книги, породному охотнику на лис – Геку

Предисловие

Имя Эдвард Фредерик Линдли Вуд вряд ли известно широкому кругу читателей, причем не только российских, но и западных. Титул барона Ирвина могут вспомнить любители истории колониальной Британии, а титул лорда Галифакса может быть знаком не только увлеченным историческими событиями, но и мистикой. «Книга приведений лорда Галифакса»[1] – единственное переведенное на русский язык произведение, так или иначе связанное с героем этого издания. Между тем за многими эпохальными событиями ушедшего XX в. стоял именно этот загадочный, сам наклонный к мистике джентльмен шести с половиной футов[2] росту.

И если как Эдвард Вуд он не успел в достаточной степени проявить себя на политической арене: всего лишь лоббировал «карательный мир» для Германии после Первой мировой и был дважды министром в 1920-е гг., то, получив в 1925 г. титул барона Ирвина, он показал человечеству, на что способен, будучи вице-королем Индии. Это Ирвина в «Золотом теленке» пародировал бухгалтер Берлага, требуя отдать ему любимого слона и ища верных магараджей. Это Ирвин пообещал Индии статус доминиона. Это Ирвин посадил в тюрьму Махатму Ганди после «Соляного похода»[3]. И это Ирвин же должен был выпустить его, сесть с ним за стол переговоров и навязать ему свои условия.

Читатель, знакомый с мировой историей, знает именно лорда Галифакса. Данный титул Вуд унаследовал в 1934 г., после смерти своего отца, и, будучи лордом Галифаксом, запустил цепь событий, которая в итоге вылилась для человечества во Вторую мировую войну. Человек, который принял Гитлера за лакея, написал полковнику Беку и выдал гарантии Польше, ставшие поводом для вступления в войну Великобритании. Человек, который растоптал все усилия своего близкого друга Невилла Чемберлена по сохранению «мира для нашего поколения» и мистически ускользнул от ответственности за это. Наконец, человек, который подарил портфель премьер-министра Уинстону Черчиллю и основал Организацию Объединенных Наций. Такая фигура, безусловно, нуждается в жизнеописании.

На Западе существуют три биографии нашего героя, помимо его собственных мемуаров[4]: биография, написанная еще при его жизни Стюартом Ходжсоном в 1941 г.[5]; книга лорда Биркенхеда (1965), т. н. официальный «лайф»[6]; и написанная в начале 1990-х гг. книга британского же исследователя Эндрю Робертса[7]. Ходжсон составил парадный портрет лорда Галифакса после его отъезда в США. «Лайф», написанный Биркенхедом, создавался при жизни вдовствующей графини Галифакс, поэтому большинство острых углов в нем сглажено. Целью последнего издания, как отмечает сам автор, было «изменить» репутацию Галифакса, которого до того периода изображали «князем умиротворителей». Сегодня можно сказать с уверенностью, что менее всего фронтовик, майор британской кавалерии, прошедший Первую мировую войну, был наклонен «умиротворять» Германию, причем гитлеровскую или любую другую – неважно.

А вот к чему в политическом плане был наклонен Эдвард Вуд, с той же уверенностью сказать сложно. Многие поступки его парадоксальны, хотя каждый уникален (взять хотя бы наставление Бенешу вводить всеобщую мобилизацию в разгар вторых переговоров Чемберлена и Гитлера). Не всегда в этих поступках удается отследить не только политическую, но и простую человеческую логику, что может стать некоторым ребусом, загадкой для читателя. Над ребусами Вуда бились многие исследователи того периода британской истории. И примечательно, что очень немногие из них решались все-таки обвинить его и в провале политики «умиротворения», и в начале новой мировой войны. Непосредственно об этом говорили лишь историки-ревизионисты – Дэвид Хогган и Кэрролл Квигли[8].

Для всех остальных лорд Галифакс оставался британским героем, полным достоинства, скромности и чести. И хотя его политическая деятельность приходилась на очень сложные и противоречивые годы, в массовом сознании и в сознании историческом он абсолютно не запятнан. Действительно, ближайшее окружение Галифакса подвергалось и подвергается регулярным нападкам историков и политологов: премьер-министр Чемберлен, хотя и признан трагической фигурой, все еще не получил должной исторической реабилитации. Выходят труды, «раскрывающие глаза» на блистательную деятельность Уинстона Черчилля[9]. Энтони Иден был предан анафеме в 1950-х гг., Сэм Хор, Джон Саймон, Хорас Уилсон, Невил Гендерсон – люди, так или иначе получившие свою порцию исторических обвинений, кстати, не всегда заслуженных. Лишь лорд Галифакс остается кристально чист. Исследователь Алан Тейлор, задумываясь об этом феномене, писал: «Невозможно объяснить, как такое могло произойти»[10].

Святой Лис и в самом деле уникально прошелся по британской и мировой истории. Прозвищем этим его наградил сэр Роберт Ванситтарт, изящно перефразировав титул «Halifax» в «Holy fox», тем самым подчеркнув истовую религиозность лорда Галифакса, который принадлежал к англо-католикам, и его страсть к типично британскому развлечению (ныне запрещенному ввиду излишней жестокости) – охоте на лис, магистром которой Галифакс также был официально и именно в этом статусе посещал гитлеровский рейх.

При работе над этим изданием я опиралась в первую очередь на документальные свидетельства эпохи: архивные документы, письма, дневники[11] и воспоминания самого Галифакса, а также его непосредственного окружения[12]. Источники эти мало знакомы отечественному читателю, они практически не переиздаются даже в Британии, не переведены на русский язык, поэтому мне пришлось взять на себя смелость заняться их переводом. За редким исключением[13] до сих пор в России были представлены только книги, основанные на трудах Уинстона Черчилля и придерживающиеся его точки зрения – они весьма спорны и дают однобокое, зачастую противоречащее действительности представление тех не таких уж и далеких, но поистине роковых лет. О том, как «лисьей поступью» прошелся по ним лорд Галифакс и чего это стоило человечеству, будет рассказано в этой книге.

Моргана Девлин

Январь 2020,

Москва

Глава 1

Йоркшир (1881–1910)

«Об этой атмосфере можно было бы многое рассказать у современного психолога».

(Fulness of Days. P. 19)

Эдвард Фредерик Линдли Вуд родился накануне Пасхи 16 апреля 1881 г. в замке своего деда по материнской линии графа Девона – Паудерхем. Матушка нашего Эдварда, леди Агнес Кортни, была младшей дочерью графа и после того, как он овдовел, присматривала за отцом в фамильном поместье, вместе со своей семьей наслаждаясь красотами южной Англии.

Род Кортни брал свое начало во Франции, и его представители нажили немалую часть славы и внушительного состояния в крестовых походах. Породнившиеся с ними Вуды имели менее доблестную репутацию (хотя и у них случались громкие истории вроде казни за измену родине по религиозным соображениям). Но тем не менее Вуды были одной из знаменитых «великих семей Севера». Они неизменно гордились, что, в отличие от пришлых Кортни, корни их родовой ветви находятся в британской, а еще точнее – йоркширской земле. Поэтому Вуды считались более почтенным родом, чем Кортни, хотя те, вне всякого сомнения, были богаче.

Чтобы более не утомлять читателей тонкостями аристократических родословных, скажем только, что оба деда Эдварда – и граф Девон, и виконт Галифакс – были политиками. Первый – консерватором, второй – либералом, одним из «любимых министров» королевы Виктории[14]. А вот его старший сын, отец Эдварда, с политикой свою жизнь решил не связывать: «Этот странный человек <…> был настолько глубоко религиозен, что иногда полагал, что его истинное предназначение – быть священником. Преданность англо-католичеству стала центральной темой его существования, руководила всеми его принципами, была его путеводной звездой»[15].

Чарльз Вуд, как и полагается наследнику богатого аристократического рода, получил классическое образование сначала в Итоне, а после в Оксфорде (колледж Ориел). Именно там он подпал под вторую волну Оксфордского движения[16] и был настолько увлечен богословом, профессором Эдвардом Пьюзи, что решил не продолжать дело отца, тем более что политика вигов тогда шла вразрез с интересами церкви.

В 1866 г. Вуд уехал в Лондон, чтобы стать волонтером при госпитале и помогать лечить больных во время эпидемии холеры. В 1868 г. он стал президентом Английского церковного союза[17] в возрасте 29 лет и сохранял эту должность до 1919 г. Вуд неоднократно ездил в Ватикан, настаивая на том, чтобы англиканская церковь была признана третьей ветвью наряду с римской и православной церквями. В отличие от видного участника Оксфордского движения кардинала Ньюмана, которого канонизировал папа Франциск осенью 2019 г., Чарльз Вуд не поддался искушению принять романское католичество и до конца дней был верен именно англиканскому католицизму.

Но, несмотря на такую приверженность вере, Вуд вовсе не являл собой классический портрет набожного христианина, смиренного и благостного. Он был человеком крайностей: жестокий, далеко не всегда чувствующий эмоции других, но чрезвычайно ценящий семейную любовь; гневливый, бьющий слуг, но после тут же награждающий их новыми сапогами или совереном; с черным, жутким чувством юмора, от которого порой страдали его родные, черствый и безразличный к здоровью собственных детей, но внутренне глубоко расположенный к благу. Его образ скорее ближе к средневековому немецкому барону буйного нрава, нежели холодному английскому аристократу.

Тем не менее традиции – эта руководящая черта викторианской аристократии – были, так же как и религия, основной составляющей частью Чарльза Вуда. Эти традиции хорошо известны читателям по книгам и художественным фильмам об эпохе: прогулки на торфяных болотах, охота на лис, чопорные ужины в величественных залах родовых поместий, сигара и шерри у камина, любимая собака у ног, чтение Вальтера Скотта и рассказы о приведениях, которые играли в жизни Вуда самую удивительную роль. В такой атмосфере и появился на свет самый младший и последний из шести детей четы Агнес и Чарльза Вудов – Эдвард, который ввиду очередности рождения вряд ли мог претендовать на фамильные титулы и значительную часть наследства.

«Самый прекрасный ребенок, которого вы когда-либо видели, правда, довольно огромный»[18], – так характеризовал своего новорожденного сына Вуд. Генетические отклонения – спутники многих аристократических династий – сказались на Эдварде сразу. Он был куда больше своих сверстников, что с возрастом отразилось в очень высоком росте и позволило Андрею Громыко дразнить его в Вашингтоне «каланчой»[19].

Помимо выдающихся размеров, шестой ребенок Вудов имел еще одно отличие – он родился с атрофированной левой кистью руки, на которую с детства ему надевали черную перчатку. Возможно, он и переживал по этому поводу, когда начал взрослеть, но это обстоятельство не помешало ему стать прекрасным наездником и охотником. Единственную неловкость, которую он испытывал в связи с этим, о чем позднее говорил своей жене Дороти, это то, что он не мог одновременно держать чашку чая и сигарету.

Именно с Паудерхемом, с юго-западом Англии, связаны самые счастливые детские воспоминания Эдварда о чудесных летних прогулках, пикниках, «опасных вылазках» на скалы, походах на море, купании, замках из песка и прочих добрых детских развлечениях[20]. Впрочем, развлечения его старших сестер не всегда были добрыми. Так, например, они старались раздразнить ослика по имени Голубая Звезда, дергая за его хвост, чтобы тот взбрыкнул и сбросил Эдварда, учившегося кататься верхом. Иногда им это удавалось, тогда ослик начинал еще и лягать мальчика.

Зато добра к ребенку была его первая прислуга – горничная, служившая еще его матери, и няня. Обе подкармливали и без того упитанного мальчика то бисквитами со свежей вишней, то горячими булочками с маслом, утешали, если на улице шел дождь и он не мог гулять по саду или кататься на ослике, хотя при непослушании пугали его зловещими незнакомцами.

Строги к Эдварду были его собственные родители. Физические наказания детей оставались такой же традицией, как и упомянутые выше, более приятные и относительно безобидные. Рьяно эту традицию чтили и отец, и мать мальчика. Все воспоминания о детстве и подростковом возрасте графа Галифакса испещрены сценами, которые современным людям, конечно, покажутся дикими, но в такой обстановке росли все или почти все дети аристократов. И даже описание счастливых дней в Паудерхеме омрачено упоминанием того, как он был вызван в комнату отца и там избит палкой.

Чарльз Вуд был жесток не только к детям, но и к своей жене: «Его развлекало брать ее с собой в изнурительные прогулки с подъемами по скалам, заставлять плавать в опасной воде, что однажды чуть не кончилось утоплением»[21]. Леди Агнес принимала это как должное и в таком же спартанском духе относилась к собственным детям. И первым чувством, которое испытывал Эдвард к своим родителям, был страх, после – уважение, а уже потом – любовь. Хотя по-настоящему он сблизился с ними, только будучи совсем взрослым.

О чувствах к родителям граф Галифакс вспоминал: «Сначала, конечно, мы ценили его (отца, Чарльза Вуда. – М. Д.) больше, поскольку дети предъявляют довольно легкие требования, и именно с ним, а не с моей матерью мы находили развлечение и забаву. Он вытаскивал нас из классной комнаты для поездки или экспедиции, а в дождливый день для шумной игры в помещении, или читал нам захватывающие истории про призраков, прежде чем мы ляжем спать. Но во всем этом постоянно сквозило некое требование нашего беспрекословного повиновения, которое никогда не должно быть поставлено под сомнение. Это порождало действительное наше нежелание сказать или сделать что-то, чего бы он не одобрил. Но шло это не из страха наказания, а из страха не оправдать его ожиданий в отношении нас. Постепенно учась его принципам и ценностям, мы начали чувствовать, что должны попытаться сделать их нашими, живя в атмосфере его работы и его забот. И эта атмосфера, о которой у современного психолога, несомненно, можно было бы многое рассказать, очень чувствовалась».[22] К сожалению, это нежелание ослушаться отца в итоге вылилось в страшную трагедию.

В мае 1886 г. Чарльз Вуд взял с собой детей на парад Адмиралтейства. Третий его сын Генри, который мечтал стать священником, к радости отца, во время ожидании церемонии простудился на сильном ветру. Тогда этому никто не придал значения, к тому же сам он вряд ли осмелился пожаловаться родителям на погоду или самочувствие. Через три дня у семилетнего мальчика обнаружилось сильнейшее воспаление легких, он метался в бреду, молясь так интенсивно, как никогда прежде. Особенно Генри огорчало, что он не сможет увидеть церковную процессию на праздник Вознесения. В итоге 6 июня ребенок умер.

Это была не первая смерть, с которой довелось столкнуться Эдварду. В 1884 г. умер его дед по отцу, благодаря чему Чарльз Вуд получил титул виконта Галифакса, а вместе с ним и внушительное состояние, которое, впрочем, еще нужно было приводить в порядок. В силу возраста и непоколебимой веры, Эдвард не считал физическую смерть трагедией, скорее, неким торжеством, о чем писал после: «Мы рано познакомились с торжественными фактами жизни»[23].

Вера пронизывала не только сознание семьи Вудов, но и быт: «Часовню мы посещали каждое утро и пели гимны, было также и вечернее богослужение ночью по воскресеньям. Много лет у нас был капеллан, а моя мать раньше регулярно играла на органе в церкви, поощряя прислугу – садовников, лакеев и помощников – присоединиться к хору, который репетировал еженедельно в помещении часовни. Каждое утро мы повторяли матери определенные выделенные ею религиозные тексты, которые выучили, и она давала нам задание посмотреть что-то в Библии или в книге Вернона Стейли “Католическая религия”. По воскресеньям мы должны были повторять наизусть катехизис, а когда мы стали старше, учили Евангелие; или иногда отрывки из поэмы Кибла “Христианский год”, те, которые я считал самыми подходящими <…> Обязательным для нас было присутствие на службе по воскресеньям и в другие особенные дни – на Крещение, Великий четверг, праздник Вознесения, или День всех святых, независимо от того, в какой точке мира мы находились. Это был один из самых ранних канонов поведения, который отложился в детском сознании. Зато, если ты был в церкви в воскресенье утром (при этом одним присутствием на утренней молитве удовлетвориться было нельзя), тебе была доступна большая широта воскресных занятий и удовольствий. Но, несмотря на это, были любопытные различия. Играть в большой теннис никогда не позволялось, а вот в крокет – да; карточные игры вечером были под запретом, но письменные игры, шашки и шахматы были дозволены; мои сестры могли вязать, но не шить. Оглядываясь назад, я думаю, что это было значительно: утверждение таких различий между воскресеньем и другими днями. Было ли само это правило логично или нет, менее важно, чем обучение соблюдению любого правила, вплоть до грубого внушения идеи дисциплины и почтения как стандарта поведения. Подчинение своей жизни религиозному фону, который всегда в ней присутствовал»[24].

Поскольку лорд Чарльз вел непрерывную религиозно-административную деятельность, будучи президентом Церковного союза, в доме Вудов постоянно бывали священники как англиканской церкви, так и католической. Вуд неустанно боролся за признание англикан третьей ветвью Церкви, но раз за разом терпел неудачи, а впоследствии получил официальный отказ своим чаяниям от Ватикана и папы Льва XIII. Это тяжело ранило его, но не сломило и не заставило отречься от своей идеи.

Будучи за границей, от своих обычаев Вуды также не отступались. Где бы семья ни находилась, в 6 утра они обязаны были быть в церкви, причем католической. Англиканские церкви вне Британии их требованиям не удовлетворяли. Особой ролью в своей жизни и жизни детей лорд Чарльз наделял евхаристию. Обряд святого причастия через ритуальное поглощение плоти и крови Христа был для него необычайно важен: «Я всем ему обязан. Я не могу вообразить свою жизнь без него. Это помогло мне во всех моих искушениях; это сдерживало меня, насколько возможно так, как не могло удержать ничто другое»[25].

Причастие совершалось ежедневно, заставляя Эдварда принять Христа в себе в прямом смысле этого слова: «Вряд ли это возможно переоценить, поскольку обряд вселял полное чувство интимных отношений с нашим Избавителем. И эта ежедневная встреча была самым большим заверением и облегчением, настоящим общением с нашим Господом, которому мы несли надежды, неприятности, печали, радости, сомнения, неудачи, собственные или чужие, и оставляли ему с гарантией полного сочувствия и понимания. Таким способом, я думаю, мой отец обучил нас чувствовать то, что было твердыней его собственной веры. Мой долг ему за это вне оценки»[26].

Такие проникновенные отношения с Господом наделяли сознание избранностью, которой Вуды, впрочем, не спешили делиться с другими и никогда не навязывали своих обрядов никому, не имеющему отношение к их семье. Вера Эдварда была так тверда, что, когда однажды он познакомился с архитектором, который помогал перестраивать их имение, и узнал, что тот агностик, мальчик не мог понять, как этот человек все еще жив и не поражен божественной карой. Именно благодаря несгибаемой, фанатичной вере семье Вудов удавалось переносить все новые и новые испытания. Череда смертей продолжалась.

В 1888 г. умер дед Эдварда по материнской линии лорд Девон, и семья должна была проститься с Паудерхемом. Теперь постоянным их местом обитания становилось родовое графство Вудов – Йоркшир, где находились два их имения – Хиклтон и Гэрроуби. Некогда северная провинция Римской империи, Йоркшир играл огромную роль в жизни будущего графа Галифакса, был для него тем, что принято сегодня называть «местом силы»[27].

В Хиклтоне традиционно отмечали Рождество. Главный христианский праздник для Эдварда был омрачен лишь одним: утренним поеданием фирмити, сладкой каши из ячменя, масла, молока, яиц и специй, приготовленной по кельтской северной традиции, каша на вкус была «очень противной»[28]. Но традиция сильнее вкусовых качеств, поэтому кашу он съедал от первой до последней ложки. Зато за ужином в Сочельник, на который позволяли остаться детям, никто ни в чем себе не отказывал. Даже обычные ужины Хиклтона были делом очень солидным: «шесть или семь курсов: супы, рыба, мясо, овощи, сладкое, острое, тосты с маслом и десерт»[29], так что уж говорить о праздничных. Дети бегали в кухню смотреть, как на огромных вертелах жарятся около двадцати кусков мяса, вращаясь благодаря часовому механизму.

На праздники слугам давали некоторый отдых, отказываясь от отопления (а каминов в имении было порядка пятидесяти, и затопить их все было делом непростым), а также угощали фирменным пивом Хиклтона. В пять утра на Рождество прислуга и жители деревни выходили колядовать, и Эдвард вместе с сестрами вылезал из теплой постели, чтобы зябнуть у холодного окна, держа в руке зажженную свечу и показывая этим, что усилия певцов не напрасны. «По сравнению с сегодняшним днем, наша жизнь была уравновешенной, неторопливой и традиционной. Новизна не так очаровательна, чем испытанные и доказанные удовольствия. Так, когда волнения одного Рождества заканчивались, было нетрудно вернуться к обычному ритму жизни, чувствуя подсознательно, что на следующее Рождество можно положиться, и оно будет таким же хорошим, как и предыдущее»[30].

Работая над мемуарами в середине 1950-х гг. граф Галифакс невольно сравнивал быт своего детства, пришедшегося на период викторианской Англии, и современные реалии. Там, где раньше передвигались на пони, теперь проносились на легковых автомобилях. Слуг, приносящих холодную и горячую воду для вечерней ванны, заменили водопроводные трубы. Прислугу, зажигающую лампы в комнатах и коридорах, – электричество. За несколько десятков лет переменилось не только социальное и сословное устройство мира, изменилась даже погода. Традиционной зимы, когда в рождественские дни дети с удовольствием играли в снежки, строили снежные форты на крикетном поле и катались на коньках по льду замерзшего озера, практически не стало в Йоркшире.

Но в те времена, о которых мы рассказываем, снега было достаточно. И по этому снегу брела то старая ведьма Гагула, чтобы поздравить детей с Рождеством своим появлением, то цыгане, чтобы украсть «маленького толстого мальчика»[31]. Эти крайне своеобразные розыгрыши подстраивал лорд Чарльз. Однажды он читал детям «Копи царя Соломона» и решил нарядиться злой ведьмой из этой книги, чтобы развлечь (в соответствии со своими представлениями о развлечениях) маленьких детей, но в итоге порядочно их перепугал.

Другой рождественский розыгрыш был куда более эпичен: утром прогуливаясь вместе с детьми, он увидел цыган и решил договориться с ними об одной авантюре. Как вспоминал спустя десятилетия тот самый «маленький толстый мальчик», которого собирались украсть: «Я помню это, как будто вчера: громкий стук в парадные двери, мой отец, который велит нашему дворецкому Джеймсу выяснить, что это такое, и Джеймс, возвращающийся назад в ужасной тишине в зал, чтобы сообщить: у дверей толпятся грубые цыгане, которые, насколько он смог разобрать, хотят маленького мальчика и уже идут сюда, чтобы забрать его. Вслед за ним входят четыре или пять самых здоровых хулиганов, которых вы когда-либо видели, вместе с ними несколько наших садовников и наш извозчик Уильям, выкрикивающий скорее большевистские лозунги о богатых и бедных и о полуголодных цыганах. Они хотят толстого маленького мальчика и принесли мешок, чтобы в нем его унести. Мой разъяренный отец кричит: “Никто не смеет со мной так разговаривать, вон отсюда”. Цыгане настаивают: “Мы должны взять маленького мальчика с нами”. Среди детей начинается абсолютная паника: некоторые бегут наверх, другие кричат и прячутся позади взрослых, пока наконец цыгане не отказываются от своей затеи, и все кончается общим примирением»[32].

Неизвестно, как пошла бы пьеса, если бы Уильям не переиграл роль с большевистскими лозунгами. Вполне возможно, маленького мальчика позволили бы даже забрать, посадить в мешок и отвезти на пару миль от дома, а потом лорд Чарльз догнал бы цыган на коне и отвоевал ребенка. Вуд был способен на многое. Пугал он не только детей, но и свою жену. Однажды, опять же прогуливаясь вместе с детьми, он сорвал бледную поганку. Когда они возвратились домой, лорд Чарльз удобно устроился на диване и показательно перед детьми эту поганку проглотил, велев им позвать свою мать. Леди Агнес примчалась в ужасе, но выяснилось, что муж просто пошутил и поганку все-таки не съел, а как фокусник засунул ее за воротник[33].

Другой страстью Чарльза Вуда, которую он также навязывал своим детям, были призраки. Всю свою жизнь виконт Галифакс собирал истории о них и писал свою «Книгу приведений» – огромный кожаный фолиант, изданный Эдвардом после смерти отца. Тонкая грань между миром мертвых и живых влекла его с молодости, это были и злые духи, и неупокоенные души, он искал с ними встречи везде, однозначно и безоговорочно веря в их существование, будто они были из плоти и крови[34]. Даже в Хиклтоне имелся собственный призрак: горничная, которая повесилась. Раз за разом лорд Чарльз пытался поймать ее, но та неизменно ускользала. Возможно, потому что она была «добрым» призраком, а такие ему не нравились.

Его привлекали зловредные приведения, вампиры, полтергейсты и прочая нечистая сила. Именно о таких призраках виконт Галифакс читал своим детям. «Мы любили их больше всего, этот элемент страшной тайны, когда чтение заканчивалось, и мы оглядывались через плечо, убегая наверх по не слишком хорошо освещенным проходам и коридорам, прежде чем мы достигали наших спален и были в безопасности. Ковер, который служил дверью на черную лестницу, был чем-то вроде автоматического барьера или волшебного щита против любой угрозы. Когда мы добегали до него, мы кричали назад: “Поймай-ка меня, если сможешь, черт, призрак или человек”, и бежали вверх по лестнице с такой скоростью, с какой только могли. Если мы добирались до вершины первого пролета, прежде чем ковер перестанет качаться, а на самом деле мы всегда это успевали, мы были в безопасности. <…> Я предполагаю, что все это в наше время попало бы в категорию комиксов, ужасов и было бы осуждено; но я не думаю, что это делало с нами что-то плохое, и мой отец всегда говорил, что все это очень хорошо для развития нашего воображения»[35].

Не только мистике находилось место в Хиклтоне. Самым любимым для Эдварда стало время после чая, когда его мать садилась за фортепьяно и играла детям, приглашая их потанцевать, или иногда пела. Также он любил визиты дяди Генри, который наряжался в медвежью шкуру и гонялся за детьми, к их великой радости. Дядя Генри учил его кататься на пони, когда Эдвард достаточно подрос для этого занятия.

Пони ему подарил отец на день рождения вместе с трогательным письмом: «Завтра все мои мысли будут о тебе. Интересно, увидишь ли ты Серебряный Хвостик. Одна птичка сказала мне, что действительно видела Серебряного Хвостика с новой тележкой, скачущим к Хиклтону: он заявил, что хотел бы, чтобы Эдвард Фредерик Вуд стал его хозяином. Он надеется, что юный господин Эдвард будет достаточно любезен, возьмет его в свои конюшни, будет давать ему много зерна и не слишком сильно его бить. Мне так любопытно узнать, доберется ли этот Серебряный Хвостик до Хиклтона, если уж новости о нем дошли до меня. До свидания, мой самый любимый. Я люблю тебя всем сердцем»[36].

Уроки верховой езды дяди Генри были не столь трогательны, как это письмо. Всякий раз, когда ноги Эдварда неправильно лежали на боках пони, дядя Генри лупил по ним стеком, приговаривая: «Если бы ты сидел правильно, я бы не смог тебя ударить». Из-за детской физической нескладности мальчик также испытывал постоянные проблемы с одеждой: «Бриджи, гетры и ботинки всегда мне плохо подходили, расстегивались и сидели совсем не так, как у других мальчиков, которых я видел»[37].

Но эти легкие неприятности не шли ни в какое сравнение с начавшимся обучением Эдварда в классной комнате. Руководила этим процессом гувернантка мисс Хилдер: «Она была типичным продуктом старой школы; ограниченной в интеллектуальном плане; уверенной в своих методах; преданной поклонницей моего отца, а также убежденной, что точность, дисциплина и благовоспитанность были, безусловно, самыми важными компонентами образования. Для внушения этих качеств она больше всего ценила физическое напоминание, и она будет постоянно сидеть рядом с моими сестрами и мной, когда мы делаем уроки, и бить нас палкой по рукам и пальцам, если мы допускаем ошибки, которые, как она считала, есть следствие небрежности или невнимания. Испытывая горечь от такого наказания с сопровождающими его слезами, мы часто убегали в конюшни и показывали наши ушибы кучеру Сэм– су, сочувствие и негодование которого были очень утешительны. Наши родители, несомненно, знали, что режим классной комнаты суров, но по очевидным причинам мы смущались демонстрировать результаты наказания им, ведь они подумали бы, что мы, скорее всего, его заслужили»[38].

Впрочем, иной раз мисс Хилдер зверствовала действительно не просто так. Старшая сестра Эдварда Мэри вспоминала, что, хотя ее брат был добр с бедными детьми из деревни и всегда играл с ними, он мог быть довольно вредным и проказливым. Так, однажды он привязал свою кузину[39] за волосы к спинке стула в классной комнате, за что мисс Хилдер лупила его по голове тряпкой. Но, как писал после уже сам граф Галифакс, боль от наказаний быстро проходила, и они вновь наслаждались жизнью после уроков, слушая истории о призраках, играя в карты или наблюдая, как созревает фирменное хиклтонское пиво, варить которое было обязанностью самой старой семьи в их деревне. Огромный дымящийся котел напоминал детям ведьмовское варево, и они с удовольствием следили за процессом созревания напитка дважды в год – в марте и сентябре.

Пока младшие дети вдыхали хмельной пар и подвергались тирании при домашнем обучении, старшие сыновья лорда Чарльза учились в Итоне и Оксфорде. Средний сын – Френсис – имел проблемы с сердцем, очевидно, тоже врожденные, но проявившиеся только в подростковом возрасте. В феврале 1889 г. в Хиклтон пришла телеграмма, что Френсис болен, лорд Чарльз немедленно поспешил в Итон. Оттуда он вернулся в марте с телом своего второго сына, наказав Эдварду молиться за Френсиса и Генри, которые теперь вместе будут в раю.

Наконец, решив уделить внимание здоровью детей, чета Вудов зимой 1889–1890 гг. отправила их на Мадейру, так как старший сын и наследник – Чарли – был болен туберкулезом. Там Чарли вдобавок ко всему прочему заразился желтухой, сестра Эдварда Мэри заразилась оспой и также чуть не умерла, но, по счастью, все-таки выжила. Сам Эдвард, бегая по холмам, упал и сломал себе передние зубы, что привело к очень болезненному и неприятному знакомству с американским дантистом.

Когда летом 1890 г. семья вернулась домой, стало понятно, что поездка только ухудшила здоровье 20-летнего Чарли. В тот же период леди Агнес заразилась брюшным тифом, но к ней Господь, к которому взывали в Хиклтоне особенно рьяно, был милостив. Она выжила, но Чарли умер в сентябре того же года. Смерть старшего сына стала не только очередной трагедией, заставляющей набожных соседей из других «великих семей Севера» усомниться в благочестивости Вудов, это событие сделало наследником и титула, и фамильного состояния самого младшего сына – Эдварда. Результат, который мало кто мог предвидеть.

И результат этот отразился на отношении лорда Чарльза к своему единственному выжившему сыну. Не думая смягчить наказания и отказаться от традиции физического насилия в воспитании, он всю свою любовь, предназначенную трем умершим сыновьям, перенес на Эдварда: «Как будто вчера я помню день, когда ты родился; радость и такое же мое горе, мой любимый. Я знал о проблеме твоей руки и чувствовал, что отдам все что угодно, чтобы как-то облегчить ее. Я тогда молился всем своим сердцем: так как все мы должны нести свой крест, пусть это будет самой тяжелой твоей ношей, а другие бы тебя не коснулись. Я действительно думаю, что Бог наделил тебя многими достоинствами: характером и расположением, желанием любить Его. Но мой дорогой сын, я не буду говорить об этом; я хочу только сказать, что я действительно люблю тебя всем своим сердцем и молю Бога сдерживать и благословлять тебя всеми способами, сохранять тебя верным Ему. Сделай что-то достойное для Его церкви, прежде чем ты умрешь, это должно понравиться Ему»[40].

Помимо дел духовных лорд Чарльз был занят и практическими. Он начал перестраивать второе свое имение – Гэрроуби. Точнее – расширять, добавив и без того внушительному дому несколько залов, а также сделав специальную тайную комнату с хитрыми проходами, благодаря которым человек мог исчезать в одной части дома и появляться в другой совершенно неожиданно. Этими ходами лорд Чарльз с удовольствием пользовался, чтобы пугать домочадцев и гостей. С этими же целями он купил коллекцию черепов у своего друга-медика в Лондоне, а также набор отвратительных масок, по-видимому, сделанных из человеческой кожи. Иногда он надевал одну из этих масок и с дикими криками выскакивал из темноты на детей. Те в страхе разбегались. Они свято верили в то, что, если доберутся до своих спален, будут спасены. Они бежали туда, сломя голову, но благодаря тайным ходам лорд Чарльз оказывался там раньше и встречал их в своей страшной маске, лишая надежды спастись.

Пока шло строительство, он выгуливал детей в длительных экспедициях далеко от дома. Однажды на такой прогулке за Эдвардом и его сестрой погнался бык, которого они перепугались до смерти, но с тех пор стали «испытывать уважение ко всем быкам, особенно если они были поспокойнее того»[41]. Видимо, эта встреча с быком вдохновила неутомимого лорда Чарльза заняться вопросами животноводства. Вскоре в парк Гэрроуби доставили не только пятнистых оленей и яков, пригодных для северных йоркширских широт, но также страусов эму и кенгуру, что наводило ужас на окрестности.

Охота на зверей шла с особенным весельем, парк оглашали крики «вперед, за кенгуру!», но даже те из животных, которые уцелели при отстреле, следующей зимой просто умерли от холода. Олени же сбивали с толку стаю охотничьих псов, которые с удовольствием за ними гонялись, вместо того чтобы гнаться за лисами. Это огорчало Эдварда, так как охоту на лис он ценил больше стрельбы по оленям и, взрослея, стал по-тихому избавляться от рогатых животных. Лорд Чарльз очень переживал по этому поводу и пристально следил за своим оленьим стадом, в итоге последние олени исчезли из Гэрроуби только после его смерти.

В 11 лет Эдварда ждала начальная частная школа св. Дэвида, которая не понравилась ему с первого же дня: «В ней я обнаружил такие же методы воспитания и атмосферу, как те, к которым уже был приучен при мисс Хилдер. Директор искренне верил в образовательную и моральную ценность палки и неоднократно ею нас воспитывал, что теперь кажется недопустимым. Я вспоминаю, как однажды был трижды избит перед завтраком тяжелой тростью, которую директор никогда не выпускал из рук, причем за весьма тривиальные ошибки: развязанный шнурок или не доеденный кусочек сухого хлеба, который нам давали перед утренними занятиями. Для многих рискованным приключением были уроки французской грамматики, особенно ценимой директором, но, к счастью, не для меня, поскольку я был хорошо подкован по этому вопросу дома <…> На бытовом уровне мне тоже жилось нелегко в общежитии, так что, учитывая все обстоятельства, мне сильно не понравилась моя частная школа»[42].

Школа св. Дэвида славилась своими спортсменами, а поскольку Эдвард не мог полноценно участвовать во многих спортивных состязаниях, то славы ему на этом поприще сыскать не пришлось. Хотя, кажется, других учеников его физические особенности не так чтобы волновали. Как вспоминал его однокурсник Джон Кристи: «Я очень ясно помню, как директор сказал нам на дне Генеральной Ассамблеи: “К нам приедет мальчик, у которого только одна рука, и вы должны вести себя с ним прилично”. Других упоминаний об этом я не помню, по-видимому, этот наказ директора работал»[43]. Так или иначе, а Эдварду в школе жилось тоскливо. Он с нетерпением ждал каникул, чтобы повидаться с родителями, которые в самой школе его за все три года обучения навестили лишь единожды.

Зато на каникулах наступало долгожданное счастье. Дядя Генри теперь уже учил его стрелять, правда, без инцидентов и здесь не обошлось. Когда в начале обучения Эдвард начал баловаться с ружьем, дядя Генри решительно ружье отобрал, а подростка пристыдил и отослал домой. Это стало ему хорошим уроком, что с оружием обращаться нужно бережно. Наступала пора наконец-то присоединяться ко взрослым для охоты на лис. Это занятие чрезвычайно полюбилось Эдварду – вместе со стаей гончих выслеживать лисиц. Лорд Чарльз же рассматривал охотничьи выезды не как самоцель, а как повод для общения. Постепенно, по мере того как Эдвард взрослел, становилось понятно, что он не так глубоко похож на своего отца, как, возможно, хотелось и ему самому, и, конечно же, лорду Чарльзу.

Несмотря на личную неприязнь к школе, Эдвард получил от директора весьма достойную характеристику. Тот отмечал, что его умственные способности выше средних и что мальчик он действительно умный. Радости отца не было предела: «Мой дорогой ребенок, это самое восхитительное, что только можно услышать: ты преуспеваешь, и я надеюсь и молюсь, чтобы так было всегда. Я очень хочу, чтобы ты приложил все свои усилия в состязаниях и на уроках, чтобы стать гордостью и счастьем нашей жизни. Мы все пережили такое горе в прошлом, и теперь всё, кажется, сосредотачивается на тебе. Да благословляет тебя Господь теперь и всегда, пусть Он делает тебя хорошим. Быть хорошим – единственная вещь, которая действительно имеет значение; люби Бога всем своим сердцем, будь правдивым, послушным и бескорыстным, и это составит все твое счастье здесь, а также после»[44].

После школы св. Дэвида Эдварду предстояло отправиться в Итон, с которым у лорда Чарльза были связаны мрачные воспоминания о смерти двух его сыновей. Тем не менее он не отказывался от мысли, что его единственному выжившему сыну предстоит пройти там обучение, хотя и изливал тревогу в своих многочисленных письмах к нему, смысл которых примерно одинаков и сводился к письму, процитированному выше. Раз за разом Чарльз Вуд напоминал единственному наследнику о том, как важно быть первым на грешной земле и хорошим перед лицом Господа.

Быть первым в Итоне у Эдварда получалось неважно. Хотя там было, несомненно, лучше, чем в школе св. Дэвида, основной упор делался на культ легкой атлетики и классическую литературу. С этими дисциплинами у будущего графа Галифакса отношения складывались непросто. Особенно тяжело ему давались древние языки, а изучение классики предполагало прочтение оригинала, а не английского перевода. «Мне удавалось сохранять нормальную успеваемость без особых усилий, но и без отличных показателей. Установленный порядок был скучным, и я так и не научился ценить классику, над которой мы все скорее устало пахали. Артур Бенсон был единственным учителем, которому в то время удавалось оживить Гомера для меня, отводя тридцать минут для официального урока, а затем столько, сколько нам позволяло время, и в течение получаса мы действительно понимали романы и поэзию грека. Гомера всегда раньше проходили по пятницам; но по вторникам у нас был еженедельный перевод латинских стихов, и это было для меня бременем. Трудности никогда не отступали; мои результаты никогда не менялись. Единственный комментарий, который я заслужил от моего наставника, когда положил перед ним результат своих последних усилий – перевод “Долины” на английском, был выражением благодарности за то, что я не намеревался стать поэтом»[45].

Отчеты директора об успеваемости наследника лорда Чарльза также были весьма скромными. Директор дал ему такую характеристику после года обучения, в 1896 г.: «Эдвард не выделяется из большинства. Лично я очень доволен им. Он, кажется мне, делает свою работу бодро и в значительной степени успешно. Я не думаю, что он действительно умен, но он надежен, прилежен и с нормальной головой. Он – приятный парень, чтобы иметь с ним дело, дружелюбный и хороший»[46].

Не почувствовав вкус к учебе, Эдвард рассеивал скуку в Итоне самыми разными способами, благо обстановка это позволяла. На ужин ученикам давали пива столько, сколько они захотят, а по воскресеньям разрешался даже портвейн. Можно было купаться, а зимой кататься на коньках, охотиться, были разрешены велосипедные прогулки, на одной из которых Эдвард встретил королеву Викторию. Во время Большого наводнения учеников сначала на две недели отослали домой, а после перевозили на лодках, так что оправданием за опоздание на урок могло служить: «Простите, сэр, я опоздал на плоскодонку».

В итоге за пять лет обучения Эдвард оказался в первой сотне учеников и получил директорские рекомендации для Оксфорда: «Он никогда не будет лучшим ни в одном из школьных предметов, но всегда будет достойным, а поскольку у него есть база общих знаний, я надеюсь, что, когда он пойдет в Оксфорд, сможет преуспеть в таких дисциплинах, как история или право»[47].

То, что его единственному сыну и наследнику не суждено быть первым, чрезвычайно огорчало его отца, лорда Чарльза. Он не мог смириться с таким приговором и усилил нажим на Эдварда, когда тот начал обучение в Оксфорде, колледже Крайст Черч. Оксфорд тех времен напоминал более собор, нежели университет, и такая обстановка новому студенту чрезвычайно понравилась: «Это – восхитительное место, и я уже вполне влюбился в него»[48], – писал он матери.

В Оксфорде 18-летний Эдвард Вуд тут же обзавелся верными друзьями – Людовиком «Луди» Эмори, Льюисом «Луи» Эджертоном и Уильямом «Вилли» Перси. Всех их связывал в первую очередь интерес к охоте. Нередко Эмори приглашал друзей к себе в Девоншир на «охотничьи недели», когда в один день они охотились на лис, во второй на оленей, в третий на кроликов, в четвертый на куропаток и т. д. Озабоченный тем, что его сын с удовольствием стреляет, но без удовольствия и рвения учится, лорд Чарльз, который в принципе становился с возрастом скуповат, решил лишить наследника финансирования. В итоге Эдвард вынужден будет взять нескольких учеников, чтобы оплачивать свои развлечения.

Постоянно подвергаясь давлению со стороны отца, Эдвард Вуд практически обречен был взяться за ум, чтобы показать результаты, не позорящие семью и гарантирующие ему родительское финансовое расположение. Спустя два года вольготного существования в Оксфорде он выработал свой свод правил, которого неукоснительно придерживался, и с тех пора никогда не шатался без дела. Уильям Перси с завистью отмечал, что Эдвард никогда не тратил впустую свое время, и, хотя он все так же уделял время охоте, он всегда систематически работал. Он любил шерри, но после одного-двух бокалов отказывался от следующего вежливо, но строго: «Теперь я собираюсь пойти поработать»[49].

И чем больше он работал, избрав, как и предрекал его директор в Итоне, своей специализацией историю, тем более он понимал, насколько «абсолютно и полностью невежественен». Отсутствие систематической привычки к чтению и учебе теперь дорого ему обходилось, а лорд Чарльз продолжал настаивать, чтобы сын был поглощен наукой. В конце концов, это все грозило банальным переутомлением. Один из друзей Эдварда был так обеспокоен его усердием, что вынужден был, несмотря на значительный риск такого поступка, написать его отцу об этом. Но лорд Чарльз в ответ настоятельно просил не отвлекать Эдварда от работы, поскольку больше всего мечтал, чтобы его сын был первым.

Поговорить с лордом Чарльзом пыталась и мать Эдварда, тот не хотел ничего слушать: «Когда люди поступают в университет, они должны получать все знания, которые только могут, а не просто стараться, чтобы сдать экзамены». Эдвард собирался приехать летом на каникулы, но отец сказал, что в таком случае пусть он сократит время для охоты, а все остальные дни посвящает учебы. В итоге леди Агнес отправила сыну письмо с просьбой, повторяющей уже неоднократные наставления его отца: «Я не хочу тебя ругать ни в коем случае, но просто если ты смог бы регулярно оставлять дополнительный час для чтения истории, возможно, он (отец. — М. Д.) был бы просто счастлив, да и ты найдешь в этом пользу»[50].

Но Эдвард и сам упрямо не отвлекался от занятий. Благоразумность будущего лорда Галифакса действительно была совсем не юношеской. В Оксфорде он вместе с друзьями состоял в студенческих братствах, которые славились своими вечеринками с алкоголем, льющимся рекой. В качестве обряда посвящения каждый должен был выпить целую бутылку порто за раз. Не избежал этой участи и Эдвард, но позже смекалка подсказала ему избавиться от содержимого желудка путем намеренной рвоты, чтобы не страдать от последствий бурной ночи с утра.

Отказывала ему благоразумность только в вопросах охоты и верховой езды. Он с удовольствием участвовал в скачках, и его лошадь перепрыгивала через барьеры, взмывая в вышину на шесть футов[51] (что равнялось росту самого Эдварда на тот момент). Верхом на лошади он же соревновался в скорости с появлявшимися тогда самодвижущимися автомобилями, и однажды все это окончилось настоящей аварией, когда он на коне врезался в локомобиль, по счастью, отделавшись легким испугом. Лорда Чарльза такое поведение сына пугало, в конце концов, наследник мог просто свернуть себе шею.

К 21 году, своему совершеннолетию, Эдвард вырос до шести с половиной футов и на этом, кажется, решил остановиться. Несмотря на некоторую общую неуверенность в себе, в Оксфорде он совершенно не стеснялся своих проблем с левой рукой, но начал немного заикаться и картавить. Заикание он быстро вылечил, а вот другой дефект речи оставался до конца жизни, хотя и проявлялся редко. Много лет спустя, когда лорд Галифакс будет идти по улицам Лондона на банкет лорд-мэра в полном вице-королевском наряде (чтобы опять же из-за руки лишний раз не переодеваться в специальной комнате) и встретит сэра Алека Кэдогана, недоумевающего, как можно в таком виде шататься по городу, то ответит, что «получил на это разрешение шевифа»[52].

Летом 1903 г. Эдварду Вуду предстояло сдавать выпускные экзамены. На этом фоне он с весны страдал от депрессии, вызванной переутомлением, постоянной работой, вкус к которой он почувствовал, только когда дошел до изучения Оксфордского движения. Изучая его уже не дома с помощью отцовской палки, а в университете, Эдвард решил избрать Оксфордское движение своей специализацией. Но регулярные напоминания отца о том, что его сын должен быть первым, что на него возлагаются великие надежды, а также невозможность ослушаться этих наказов губительно сказывались на психическом здоровье молодого Вуда. Мать пыталась его успокоить, летом прислав письмо, в котором писала, что независимо от результатов экзаменов они с отцом не станут меньше любить Эдварда.

Но страхи были напрасны, по результатам экзаменов Вуд стал первым на курсе новейшей истории и даже получил возможность продолжить академическое образование уже в другом колледже – Олл Соулс, куда был принят в ноябре 1903 г. «Ты просто не можешь вообразить, что это означает для меня – с помощью Господа сделать что-то, чтобы понравиться тебе и папе. Это делает меня таким счастливым, каким я даже не надеялся быть»[53], – писал матери наконец-то успокоенный и довольный Эдвард.

Понимая, что наследнику пора начинать заботиться о карьере, которая «должна позволить тебе сделать значительные вещи для Него (Господа. — М. Д.), католической церкви, Англии и всего мира», лорд Чарльз посоветовал ему продолжить классический путь джентльмена: отправиться в круиз по Европе и колониальным британским владениям. После этого Эдварду предстояло начинать парламентскую деятельность, но тот не спешил связываться с политикой, а также покидать Британию и Оксфорд. Поступив в Олл Соулс, Эдвард Вуд «получил доступ в одно из самых привилегированных избранных сообществ интеллектуальной жизни страны. Здесь возможно было начать старт любой карьеры, которой он только желал бы заняться»[54]. Он решил пока сосредоточиться на академической.

Вуд принял должность младшего товарища (научного сотрудника) в колледже, «обязанностями которого раньше было делать майонез для салата к ужину по воскресеньям и фильтровать порто в комнате отдыха (горе случалось, если старший научный сотрудник думал, что с бутылкой портвейна обошлись ненадлежащим образом), в этой роли можно было жить в колледже в течение первого года, независимо от того, чем ты планировал заниматься впоследствии»[55].

Несмотря на то, что Эдварду очень нравилось его новое общество, долгие ужины с профессорами и людьми науки, он все же чувствовал некоторую свою чужеродность в такой компании. Как он писал своему другу Эмори, который всегда разделял его страсть к охоте и подобным развлечениям: «Я думаю, мои коллеги среди преподавателей рассматривают меня как ленивого, распущенного, задиристого хулигана. Вчера вечером я рассказывал историю про лиса на крыше и предположил, что лис, вероятно, уже знал этот путь по фермерскому двору, когда один из профессоров усмехнулся: “Что же вы, Вуд, не взяли его присматривать за петушками?” В оставшуюся часть ужина я предпочел молчать»[56].

Помимо прочего, Вуда беспокоили охотничьи расходы, которые его отец отказывался покрывать. «Я вынужден взять трех учеников, чтобы оплатить свою охоту теперь!!»[57] – продолжал он жаловаться Эмори. К ученикам он был так же строг, как когда-то были строги к нему, и также бил их в рамках «консервативной концепции образования», особенно когда они засыпали, как это делал некий «Нил Примроуз, который приезжал несколько раз в неделю, и часто погружался в сон, в то время как я рассуждал»[58]. Охотился он регулярно, минимум дважды в неделю, и эту привычку сохранял до конца своей жизни, выбивая себе два законных выходных для охоты в любом правительстве, в котором будет занимать министерские посты.

Тем временем родители Эдварда теперь решили составить его счастливое семейное будущее, т. е. подобрать ему невесту. Отец хотел передать сыну имение Гэрроуби, которое не могло обходиться без хозяйки. Понимая, что Эдвард не самый уверенный в себе молодой джентльмен и вряд ли самостоятельно будет в состоянии отыскать подходящую жену, раз за разом родители тем или иным способом знакомили его с годящимися кандидатками в невесты. Когда в январе 1904 г. он проходил юридическую практику в Южном Уэльсе, на роль претендентки в жены была отобрана дочь судьи Грейс П., но Эдвард тут же раскусил этот маневр и продолжал жаловаться Эмори: «Грейс П. находится везде вместе с нами. То еще испытание, и я подозреваю, что это все происходит в супружеских целях, но она не та приманка, на которую я мог бы клюнуть. Здесь у нас есть много другого интересного: избиение, изнасилование, поджог и т. д. Мой судья уже сделал полезное дело, засудив браконьера на три года. Хорошая работа»[59].

В тот же год умерла сестра лорда Чарльза Эмили, у которой не было собственных детей, и все свое состояние и недвижимость (а это было крупное поместье в Лидсе Темпл Ньюсам, где, по детским воспоминаниям Эдварда, обитали привидения, и лондонский дом под номером 88 по Итон-сквер, в котором после будут принимать с истинным йоркширским гостеприимством эмиссаров Гитлера) она завещала Эдварду. Отец был доволен делами сына: «Я вполне убежден, что ты должен стать премьер-министром, чтобы воссоединить Англию и Святой Престол, а также совершить много других достойных вещей помимо прочего. Думаю, дом 88, в котором ты всегда сможешь жить в Лондоне, поможет тебе на пути в этом направлении. Мой самый дорогой Эдвард, какая радость иметь такого сына, как ты! Услада наших глаз и счастье нашей жизни»[60]. Лорд Чарльз, кажется, понимал, что священником или подвижником духовной жизни его сын не станет, поэтому политика, через которую опять-таки можно влиять, в т. ч. и на положение церкви, была теперь очевидным путем Эдварда Вуда.

В 1904 г. заканчивался его первый год в Олл Соулс. Для торжественной церемонии требовалось произнести речь, причем на латыни, а не на английском языке. Поскольку с латынью у Вуда дела так и не задались, он «заставил Чарльза Фишера написать латынь для меня; но, несмотря на это, я боюсь, что речь все равно едва ли дотягивала до ожидаемого стандарта. <…> Конечно, когда я так легкомысленно отнесся к этой обязанности, я вряд ли предполагал, что наступит день, и я должен буду достигнуть самой высокой академической чести, которая только может выпасть любому студенту Оксфорда: меня пригласят стать канцлером университета»[61]. Предполагал ли Эдвард Вуд, что привычка заставлять других писать за себя речи также ему в будущем очень пригодится, неизвестно. Зато известно, что от этого будет чрезвычайно страдать сэр Алек Кэдоган, проклиная министра иностранных дел, который раз за разом сваливал на него почетную обязанность придумывать спичи для Палаты лордов, банкетов лорд-мэра и других мероприятий[62].

Настойчиво подталкиваемый отцом к политической карьере, Эдвард все-таки согласился на поездку по колониальным владениям Британии, чтобы ознакомиться на месте с жизнью империи, которой, судя по всему, ему предстояло управлять. Во всяком случае, на это надеялся лорд Чарльз, а его сыну пришлись по душе популярные тогда рассуждения о «бремени белого человека»[63]: «Редьярд Киплинг учил соотечественников сознанию того, что Божественное провидение теперь лежит на их плечах, и если раньше было уместно посещать страны Европы, теперь в сознании это было заменено посещением того, что тогда все еще назвали колониями»[64], – писал граф Галифакс в 1957 г.

Колониальные туры действительно были обязательной если не ступенью, то неким порогом парламентской и политической карьеры, и немногие политики тех лет не проходили через подобные путешествия. Компанию Эдварду составил его верный друг Луди Эмори, с которым они отправились в Южную Африку. По пути туда к ним присоединились и родители Эдварда, а также его сестра Мэри. Вести о смерти тети Эмили и процесс наследования ее имущества Эдвардом вернули семью Вудов в Йоркшир на несколько месяцев, но в феврале 1905 г. Людовик Эмори вновь встретился со своим другом, на сей раз в Египте, из которого они направились в Индию.

Примерно в то же время Индию и ее тогдашнего вице-короля лорда Керзона посещал молодой Невилл Чемберлен, совершавший похожий колониальный тур. Тогда они разминулись с Эдвардом буквально на пару месяцев. Точно так же разминутся они и в 1917-м, когда Чемберлен будет покидать пост главы Национальной службы, а майор Вуд будет отозван с фронта для работы в ней. Познакомятся они в Палате общин годом позже, а вот подружатся уже в 1920-е гг. и сыграют огромную роль и в судьбе друг друга, и в судьбе всей планеты.

Но пока никому в мире об этом было неизвестно, а Эдвард Вуд и Луди Эмори обедали с Керзоном в Калькутте, объезжали с обычным туристическим маршрутом Агру, Канпур, Пешавару и Бомбей, после ехали на Цейлон, а уже оттуда в Австралию. После посещения Тасмании и Новой Зеландии, в Окленде друзей ждала разлука. Эмори решил возвращаться на родину через Соединенные Штаты, а Вуду показалось занимательным повторить свой маршрут в обратном направлении. Поэтому он снова направился в Сидней, где за обедом у генерал-губернатора Норкота познакомился с австралийской политической элитой, включая также представителей молодой, но уже чрезвычайно требовательной лейбористской партии:

«От них я получил свои самые ранние уроки относительно отношений между Великобританией и тем, что еще не было неподходящим называть колониями в других частях света»[65].

Там же Эдвард впервые столкнулся с чудовищным (по его понятиям) наступлением эмансипации. Супруга генерал-губернатора леди Норкот курила, и когда молодой человек увидел подобное поведение женщины, то «был значительно потрясен и счел, что мое мнение о самой доброй и восхитительной хозяйке в настоящий момент было печально разбито», – диктовал свои воспоминания в 1957 г. граф Галифакс, не выпуская изо рта мундштук с папиросой. Вряд ли получив воспитание, о котором многое сказано выше, он мог мыслить шире, и единственная уступка женщинам, на какую он мог пойти, – допустить их к полноценному участию в охоте.

После Австралии Вуд вернулся в Южную Африку, где все еще находились его родители. Вместе они посетили водопад Виктория, в котором лорд Чарльз решил искупаться вопреки предостережениям про крокодилов, но, по счастью, злой рок, кажется, перестал досаждать этой семье, и опасного знакомства с местной фауной не состоялось. Там же, в Южной Африке, Эдварда Вуда представили лорду Милнеру, который уже тогда окружал себя молодыми людьми, известными как «детский сад Милнера»[66]. Он, несомненно, был заинтересован в том, чтобы взять в свой питомник еще и будущего лорда Галифакса, но Вуд, несмотря на то, что разделял многие идеи о колониальном могуществе Британской империи и т. д., с присущей ему осторожностью не спешил присоединяться к этой компании, хотя многих из нее уже знал по Оксфорду и эпизодическим знакомствам.

Вернувшись из путешествия в 1905 г., Эдвард Вуд попал в водоворот политических страстей перед Всеобщими выборами. Поначалу он помогал своему шурину Джорджу Лейн-Фоксу, супругу его старшей сестры Агнес, с избирательной кампанией по колониальным вопросам, о которых теперь имел представление из первых рук. От мысли о том, чтобы самому пройти в Палату общин в тот год, Вуд отказался, так как политическая обстановка была крайне нестабильна. Джозеф Чемберлен расколол консерваторов тарифной реформой[67], а партию вигов, несмотря на то что дед Эдварда был ее видным представителем, из-за ее отношения к церкви он поддержать не мог.

Однако в йоркширском округе Рипон необходимо было подготовить кандидата на смену державшему место в Палате общин почти уже двадцать лет подряд консерватору Джону Уортону. И в эти кандидаты был отобран Эдвард Вуд. Для окончательного утверждения ему предстояло пройти собеседование, а также дебаты в Херрогейте: «Меня предупредили, да и сам я ожидал, что один из их самых задиристых вопросов будет касаться требований Парламента восстановить порядок в церкви посредством законодательства. Было много болтовни вокруг этого, это касалось и обрядовости, и так называемых незаконных методов, и в этом случае мой отец становился одним из главных героев обсуждения. Он не был слишком вежлив относительно протестантов, и характер его высказываний бывал совершенно неблагоразумным <…> Мне это все казалось очень непростым, и я лежал в ванне в Гэрроуби, продумывая ответы на самые ядовитые возможные вопросы. В результате ничего такого у меня не спрашивали, и я был избран как кандидат от консерваторов». Таким образом, он должен был ждать следующих Всеобщих выборов, а пока держался подальше от Парламента, вновь отправившись путешествовать.

Колониальный тур Вуда был продолжен в Канаде в 1907 г., где к нему с удовольствием присоединился его оксфордский друг Луи Эджвертон. Последний регулярно посылал леди Агнес Галифакс письма, в которых писал отчеты о поездке и ее сыне: «Он – прекрасный компаньон, а как путешественнику ему нет равных: он никогда не теряет билеты; никогда не выходит из себя в общении с работниками железных дорог, чрезвычайно дерзкими и невнимательными; помимо прочего, он никогда не пренебрегает возможностью получить какую-либо информацию или покрасоваться перед девушками»[68]. Но красоваться молодым людям долго не пришлось, нерадивые железнодорожные работники все-таки потеряли их багаж, в котором находились в том числе и костюмы. Одежду им пришлось одолжить в гостинице, а поскольку Эдвард был крайне высок, для него не нашлось даже подходящего пальто, и ему пришлось ходить в жилетке и бабочке. «Я думаю, что в Правительственной резиденции посчитали, что мы отбились от цирковой труппы: забавный клоун и инспектор манежа…»[69] – констатирован Эджвертон.

Не всегда их ждали и удобные правительственные резиденции, а также милые юные леди. В основном это был тяжелый северный путь. Им приходилось засыпать себя порошком от блох, часто спать на одной кровати и есть сырое мясо, отчего у Эдварда стремительно портилось настроение: «Я никогда в своей жизни не испытывал таких неудобств, особенно это касается сырого мяса, просто ОТВРАТИТЕЛЬНОГО, чтобы вообще употреблять его в пищу. Как люди, будучи мужчинами, могут быть довольны тем, что живут как свиньи?»[70] Зато в Квебеке путешественники были представлены премьер-министру Канады Уилфриду Лорье, который тут же подкупил Эдварда своей приверженностью католичеству и навсегда остался в его памяти как образец государственного деятеля.

Когда скитания были закончены, Эдвард вернулся домой, где его ждала научная работа. Еще в 1905 г. в издательстве А. Р. Моу– брея начала выходить серия книг «Лидеры Церкви: 1800–1900». Общую редактуру осуществлял Джордж Расселл, также выходец из Оксфордского университета. Он и обратился к Вуду с просьбой написать биографию Джона Кибла. Издатели не хотели делать очередную заумную скучную серию книг, которую вряд ли кто-либо будет покупать, поэтому просили Расселла найти молодых авторов, чтобы те расцветили привычный академический язык написания биографий духом стремительно меняющегося времени.

Поручая Вуду заняться Киблом, редактор ожидал, что тот не станет во главу угла возводить теологические споры, нюансы церковных отношений и т. п., но поскольку Эдвард Вуд с пеленок был погружен в материал, то надежды Расселла не оправдались. Автор сделал скрупулезное, вполне научное, осторожно объективное изложение фактов, которое, конечно, не очень годилось для веселого неакадемического чтения. Как вспоминал сам граф Галифакс: «Книга не заявила претензии к оригинальности, но была предназначена стать удобочитаемым материалом по Оксфордскому движению, представленному через жизнь одного из его первых лидеров. Она была призвана показать тенденции и мысли, на которых базировалось это движение. И я надеюсь, что получилось справедливо осветить главное расхождение между Киблом и Ньюманом, которое принудило их следовать путями, так кардинально отличающимися друг от друга»[71].

Любопытно, что, когда спустя полвека Эдвард Вуд будет анализировать в мемуарах свой разрыв и прощание с Невиллом Чемберленом, он тоже использует метафору о двух людях, которые последовали разными путями. Отношения Вуда и Чемберлена действительно были похожи на отношения Кибла и Ньюмана, только с той оговоркой, что Ньюманом, который получил всё – признание, сан кардинала и ныне канонизацию, – стал сам граф Галифакс, а Киблом, не столь избалованным судьбой, но верным своим принципам и друзьям, остался Чемберлен. И как писал молодой историк Эдвард Вуд в своей монографии о Джоне Кибле: «В его природе, настолько человеческой, дружба, созданная редким сочувствием и пониманием, была частью его самого. <…> Немногим дано видеть вознаграждение за их собственную работу. Роль, которую каждый человек играет в значительной пьесе, зачастую неблаговидна; но для тех, кто упорно продолжает работать, вознаграждение бесспорно, а успех часто может быть такого масштаба, на который актеры едва смели надеяться»[72].

Работая над биографией Кибла, Эдвард не забывал оставлять себе выходные для охоты. Также они с отцом решили наконец-то заняться собственной псарней в Хиклтоне и вывести лучших в Йоркшире гончих. Содействовал им в этом начинании лорд Миддлтон, местный заводчик породных гончих, который продал Эдварду несколько пар собак, а также сообщил знакомым, что знаменитая псарня Галифаксов, которую содержал еще прадед Эдварда Френсис Вуд, теперь возрождается. Так по знакомым заводчикам-охотникам было отобрано и закуплено около шестнадцати пар достойных щенков.

Похвастаться питомцами юный собаковод Эдвард Вуд решил на празднике урожая, на который фермеры собирались в саду Хиклтона традиционно в конце лета. Под открытым небом накрывали столы со всевозможными пирогами, угощениями, фирменным пивом и джином. К этому праздничному застолью Эдвард и пригласил присоединиться своих собак, которые, как и свойственно животным, устроили порядочный переполох и, кроме того, начинали разбегаться. Но желание продемонстрировать всем красоту и ловкость своей стаи подтолкнуло Вуда к еще более опрометчивому поступку. Он решил устроить импровизированную охоту и пустить собак в парк Хиклтона: «Как только появлялось искушение в виде кролика, которого мы избирали своей целью, эффект от этого был подобен взрыву бомбы, собаки тут же разбегались по всем направлениям, игнорируя любые команды. Чем больше беспорядок набирал обороты, тем ловчее они охотились… на зайцев, кроликов, фазанов, петухов, других собак, случайную овцу; для меня это стало полным и абсолютным унижением. В конечном итоге мы вынуждены были привязывать наших гончих одну за другой к деревьям, пока не собрали хотя бы часть стаи, которую мы тогда отнесли на руках в питомники»[73].

Жить оставшейся части стаи оставалось недолго. Эдвард вычислил самых непослушных собак и на утро вызвал ветеринара усыпить десять из них. «Каждый, кто хоть раз видел порядочную стаю гончих, мог убедиться, что она действует почти как единый слаженный механизм, разворачиваясь, когда кто-то проехал вокруг них, прибегая с готовностью на звук рога и так далее. И это был шок обнаружить, что моя стая гончих просто не имела ни малейшего понятия о любой дисциплине. Зато это, несомненно, было причиной, почему люди так щедро отдавали мне собак, которые очевидно были неисправимы», – жаловался Вуд в мемуарах[74].

Но желание обзавестись идеальной, образцовой охотничьей стаей гончих было сильно. Спустя несколько лет усилия выведения щенков от одной из оставшихся в живых самой лучшей девонширской гончей все-таки дали свои плоды, и стая Хиклтона стала лучшей в Йоркшире и была таковой до 1926 г., когда ее строгий владелец не смог больше лично присматривать за собаками, отбыв в качестве вице-короля дрессировать индусов, и продал собак за очень приличные деньги.

Другим отвлечением от работы Эдварда над биографией Кибла стали матримониальные планы его родителей. И мать, и отец, видя, что многие друзья и родственники их сына уже нашли себе подходящие партии для брака, усилили нажим на 25-летнего ребенка, засыпая его письмами: «Мой дорогой мальчик, я открою тебе свои сокровенные мечты. Ты должен поторопиться и представить нам такую невестку, какую мы сможем принять и полюбить всем сердцем. Мы хотели бы одобрить любой твой выбор, но в действительности всегда существуют жемчужины крупнее и лучше других»[75], – писала его мать, леди Агнес. Вторил ей и лорд Чарльз: «Я надеюсь, что, когда время настанет, ты сможешь жениться на ком-то, кто мне действительно понравится по всем параметрам, но я боюсь, таких немного. <…> Ты – абсолютный ангел, и именно поэтому я хочу, чтобы нашел себе в пару подходящего такого же ангела. Я не хочу, чтобы твой выбор сводился к простым смертным. Нет. Моя невестка должна быть настоящим ангелом, и тогда я буду обожать ее всем своим сердцем и чувствовать, что не смею желать ничего больше, кроме полного гнезда маленьких ангелочков»[76].

Абсолютный ангел пока же умерщвлял собак, занимался псарней, охотой и историческими изысканиями, заставляя родителей переживать все сильнее и сильнее. Пока наконец-то не услышал он шелест крыльев на вокзале северного города Берик-эпон-Твид, где ждал пересадки на поезд в Йоркшир. Крылья принадлежали леди Дороти Агасте Эвелин Онслоу, которой Эдвард и был представлен. Дочь генерал-губернатора Новой Зеландии, либерала лорда Онслоу на первый взгляд отвечала строгим требованиям Галифаксов к будущей избраннице своего сына. Но узнать друг друга получше молодым людям было непросто: до лета следующего года они виделись лишь эпизодически, зато уже в июле 1909 г. Эдвард сделал Дороти предложение, о чем сообщил отцу в 2 часа ночи, ворвавшись в его спальню.

Предшествовал помолвке забавный разговор: Дороти рассказала, что посещала гадалку, которая якобы сказала, что видит имя «Эдвард» на ее руке. Вуд заявил, что хождения по гадалкам он совершенно не одобряет, но, в общем-то, ситуация была разложена правильно. Свадьбу они сыграли 21 сентября 1909 г. Дороти вспоминала, что излишняя серьезность ее жениха, «страх перед тем, “чтобы напрасно тратить время”, был тогда практически навязчивой его идеей»[77]. Но сама она была куда более веселого и легкого нрава, чем уравновешивала мрачного, временами даже отчужденного молодого человека.

Свадьбу играли с йоркширским размахом, торжества проходили и в Хиклтоне, и в Темпл Ньюсам, и в Гэрроуби, и в поместье Онслоу. Лорд Чарльз принял Дороти в семью, хотя ее легкость и современность, столь не свойственная ни ему, ни Эдварду, все-таки смущали отца семейства: «Мы начали любить ее ради тебя, теперь нас ждет действительно долгий путь, чтобы полюбить ее гораздо больше. Это не вздор, а правда»[78]. Медовый месяц был короток, потому что Эдвард Вуд с присущей ему серьезностью не только заканчивал книгу о Кибле, но и начинал по настоянию отца избирательную кампанию, чтобы баллотироваться на Всеобщих выборах 1910 г.

В политику его вело не веление сердца, не чувство долга перед страной, не заинтересованность в текущих делах государства, даже не собственное желание, а послушание действовавшим от имени Господа родителям, которое он усвоил в детстве очень хорошо. Понятно, что с таким подходом к делу политическая деятельность давалась Вуду нелегко.

Предвыборные кампании в Британии дело не только затратное (за все приходится платить из собственного кармана), но и чрезвычайно хлопотное. Избиратель требователен, бесцеремонен, и каждый кандидат воспринимается им как должник, который занимает у тебя определенный кредит доверия, и горе тем, кто после не возвращает долг. Эдварда Вуда спасало лишь то, что его избирательный округ Рипон был населен проторийскими гражданами, и последние десятилетия его держал консерватор Уортон. Однако на предыдущих выборах в 1906 г. Джон Уортон с минимальным отрывом проиграл свое место в Палате общин либералу Генри Линчу, бизнесмену и путешественнику ирландско-армянского происхождения. Линч был старше Вуда на 20 лет, опытнее и раскрепощеннее. Для начинающего свою политическую деятельность Эдварда это был серьезный соперник.

Но куда более серьезными оказались испытания, с которыми он вынужден был столкнуться в ходе кампании. Для помощи в ее проведении он нанял некоего мистера Эйнли, который помогал его предшественнику Уортону. Тот решил, что, поскольку времена стремительно менялись, объезд деревень на карете с лошадьми, как это делалось какие-то 5–10 лет назад, можно заменить эффектным автомобильным пробегом. Тем более что автомобиль у Вуда имелся с 1905 г. Своему шоферу Вуд поставил условие: как бы далеко они ни уезжали, он должен возвращать из любых поездок своего хозяина ночевать домой, так как спать в гостиницах или чужих домах Эдварду совсем не хотелось. Но дороги в Йоркшире на тот период мало располагали к автомобильным путешествиям, равно как и суровые йоркширские зимы. Их часто штрафовали за превышение скорости, машина то застревала в снегу на реповом поле, то съезжала в канаву, чудом было то, что кандидат в Палату общин просто-напросто не разбился вместе со своим экипажем.

Часто Вуд возвращался домой пешком на рассвете, чтобы пару часов поспать, пойти в церковь на утреннюю мессу, которую он никогда не пропускал, а после вновь вернуться к встречам с избирателями. Но и дорожные трудности казались не такими уж невероятными по сравнению с общением со «сбродом», как характеризовал йоркширскую публику сквайр Йорк из Беверли.

Именно он пригласил Эдварда Вуда с молодой супругой на одну из самых первых встреч с населением. Население в том округе было настроено крайне радикально, либералы пользовались неизменным уважением, а вот консерваторов там не жаловали. Когда Йорк собрал встречу, Вуду просто не дали говорить: «Свист, шиканье, несоответствующие шутки, сопровождаемые неистовым смехом, и все остальные формы выражения негодования сделали любую мою попытку произнести речь абсолютно невозможной». Со знаменитым йоркширским акцентом публика улюлюкала и кричала: «Да неужели?!», «Давай, парень, не мнись» и т. п. «Мистер Йорк как председатель собрания и местный сквайр был чрезвычайно оскорблен. Он принес извинения за невежливых нарушителей и сказал, что нужно закрыть встречу и уйти от этого сброда, который был так очевидно не достоин выслушать меня»[79]. Вуд согласился, но решил так просто не сдаваться. Когда Йорк под громогласные аплодисменты объявил о прекращении встречи, Эдвард направился прямо в толпу, возвышаясь над ней на голову. Таким образом ему все-таки удалось перекинуться парой слов с избирателями, и дружеский контакт был налажен.

Но вся эта атмосфера фамильярности, амикошонства, вынужденных близких контактов с простым народом глубоко претила Эдварду Вуду. Его немного утешала помощь Дороти в политической кампании, но одновременно с этим и расстраивало то, что всякий сброд здоровается с ней, будущей леди Галифакс, как будто его жена могла быть этому сброду ровней. Дороти относилась к этому спокойнее и веселее.

Наконец январской ночью 1910 г. вся эта возня была окончена, и результаты выборов в Рипоне объявили: Эдвард Вуд прошел в Палату общин с перевесом в 1244 голоса. И для него самого, и для его семьи, и даже для прислуги Хиклтона это стало настоящим праздником: «Слугам дали шампанское, и они танцевали в твою честь вчера весь вечер. Когда новости дошли сюда, Сьюзен (горничная. – М. Д.) зазвонила во все звонки в доме, она не смогла придумать ничего другого. Слуги заиграли, кто-то на гармошке, кто-то даже затрубил в рог. Они говорят, что такого шума не поднимали никогда прежде. Короче говоря, абсолютный гвалт и абсолютная радость»[80], – докладывал счастливый отец обстановку из родного дома. Сам Эдвард поприветствовал публику по-королевски: помахал восторженной толпе рукой в перчатке из окна старого отеля «Единорог» в Рипоне.

Но в Палате общин новоиспеченного депутата ждали не приветственные толпы и не торжественные звуки рога. Его ждал «подвешенный» парламент, состоявший совсем не только из равных ему аристократических наследников, но и из разного «сброда». Сброда, куда более искушенного в политических реалиях, не преклоняющегося перед титулами и вполне отвечавшего духу времени, в отличие от Эдварда Вуда.

Глава 2

Вестминстер (1910–1926)

«Я узнал о своем назначении из газеты и раздумывал, не было ли это первоапрельской шуткой».

(Fulness of Days. P. 94–95)

Британские парламентские реалии 1910 г. представляли собой порядком растревоженный улей. Растревожили пчел-депутатов два основных вопроса: «народный» бюджет Дэвида Ллойд Джорджа, который значительно бил по наследственным землевладельцам (коим являлся и Эдвард Вуд), а также в целом по британской аристократии налоговым обложением; вторым был ирландский вопрос. Представленный Парламенту еще в 1909 г. бюджет Ллойд Джорджа не был принят Палатой лордов по весьма понятным причинам. Январские Всеобщие выборы 1910 г. были призваны перетасовать Парламент, до сих пор находившийся в «подвешенном» состоянии, и дать возможность либералам, державшим власть, усилить свои позиции. Но, как это нередко бывает в Великобритании (и как будет продемонстрировано с особой наглядностью позже, в начале 1920-х гг.), ставки правительства не оправдались.

По итогам выборов Парламент остался «подвешенным»: разница между вигами и тори составляла два места в пользу первых. Для проведения какого-либо законопроекта либералам нужна была поддержка. Она была найдена: и их самих, и их «народный» бюджет с удовольствием поддержала ирландская партия, но, естественно, вытребовав для себя обещание разобраться с Палатой лордов, которая блокировала т. н. гомруль[81]. Союз с ирландскими националистами не устраивал уже всех других участников вестминстерской драмы: консерваторов, Палату лордов и короля Эдуарда VII, который до этого предпринимал попытки примирить тори и вигов, но раз за разом терпел неудачи.

В такой обстановке 15 февраля 1910 г. открывалась новая сессия Палаты общин, куда впервые и вступал депутат от округа Рипон 28-летний Эдвард Вуд. Его тесть, лорд Онслоу, снабдил восходящую звезду политики очень полезным советом: «выбрать один вопрос, сосредоточиться на нем и за него бороться. Это зарекомендует депутата как специалиста по вопросу; об этом можно говорить каждый раз с признанным авторитетом, когда это уместно; и это может принести славу. Но для новичка бесполезно сразу взмывать слишком высоко: внешняя политика и большие проблемы скорее задушат, а не ускорят карьеру. Таким образом, я подумал, что самым лучшим для меня будет специализироваться на плате за проезд в автобусах»[82].

Правда, даже на этой, такой животрепещущей для страны проблеме Вуд не стал долго сосредотачиваться. Делом первой важности для него было урегулировать свои новые парламентские обязанности с любимым занятием: «Общий план состоял в том, чтобы охотиться в Йоркшире по понедельникам, потом садиться на вечерний поезд, при необходимости голосовать в Палате и возвращаться в Йоркшир ночью в четверг, чтобы охотиться в пятницу и субботу. В целом план работал не так уж плохо, хотя это было утомительным расходом времени и энергии, и я не рекомендую другим так поступать»[83].

Отвоевав себе три законных дня под охоту, в парламентскую борьбу Вуд вступать не спешил. Привыкший к спокойной обстановке Оксфорда, мало участвующий в политических дискуссиях, а также обладающий печальным опытом освистания, он не желал без нужды пачкать себя в грязи парламентских дебатов. Не испытывая желания горячо отстаивать какую-либо точку зрения, поначалу он просто наблюдал и слушал полезные советы. За завтраком для молодых депутатов он познакомился с лидером своей консервативной партии Артуром Бальфуром. Тот вежливо спросил, как ему нравится Палата общин. «Я сказал, что чувствую себя скорее напуганным, как мальчик в новой школе. “О, мой дорогой друг, – последовал ответ, – нет вообще никаких поводов, чтобы быть напуганным. Просто говорите так часто, как можете и пока можете, и вы быстро приобретете должное презрение к своей аудитории, которое неизменно сопутствует скуке”»[84].

Совет Бальфура точно отражал обстановку в Палате общин не только того периода, но и до, и после. Обстоятельные дискуссии по предметам со знанием дела не пользовались популярностью в Вестминстере. В 1940 г. миссис Чемберлен, заглянув в Палату общин, пришла в ужас от царящего там хаоса: «Большинство заднескамеечников ведут себя точно так же, как школьники. Ты видишь, как они усмехаются друг дружке каждый раз, когда думают, что один из их лидеров заработал очко, – они пытаются доказать свое превосходство совершенно независимо от правды, просто чтобы предали гласности то, что они говорят»[85]. Вуд также увидел это и это ему совсем не нравилось.

В мае 1910 г. смертельно утомленный парламентской неразберихой и кризисом, скончался король Эдуард VII. Мечты примирить тори и вигов, как это удавалось его матери королеве Виктории во времена первых кризисов «гомруля», были разбиты. Сердечными приступами был разбит и он сам. Лорд Чарльз находился в это время в Лондоне, он был другом покойного и, прибыв в Сент-Джеймс, где остывало тело монарха, попросил взглянуть на него. Насладившись видом мертвеца («Он не сильно изменился и имел то лицо, которое так часто приносит смерть»)[86], он принес соболезнования вдовствующей королеве, которая утешила его тем, что молитвенник на прикроватном столике – тот самый, который когда-то ее мужу подарил лорд Чарльз[87].

Но даже смерть монарха не смогла примирить парламентский конфликт и не смогла сподвигнуть Эдварда Вуда найти пару слов для выступления в Палате общин. В итоге его буквально заставили произнести первую речь в июне, спустя полгода после избрания депутатом. Это было 13 июня 1910 г., шли дебаты об иностранных делах, особенно о ситуации в Египте, в связи с которой президент Теодор Рузвельт призывал британское правительство «править или уйти».

«В те дни иностранные дела были прерогативой специалистов, и в основном они посещали такие дебаты. <…> Эдвард Грей терпеливо слушал на скамье для членов правительства. Я тоже слушал, стремясь вникнуть в то, во что мог, по новому для меня предмету, и в это время был выдернут одним из консервативных “кнутов”[88], с которым последовал этот разговор: “Вы собираетесь говорить?” – “Что ж, пожалуй, нет. Я ничего не знаю о Египте. Я только слушаю”. “Ну, я боюсь, что мы должны просить, чтобы вы говорили. Дебаты рассчитаны так, чтобы закончиться перед ужином, но наш руководитель (Бальфур) не может вернуться до этого времени и выступить, а выступление от нашего человека, которых здесь и так немного, должно быть”»[89]. В итоге Вуду дали небольшое время на подготовку выступления, помогал ему (точнее, практически писал речь полностью) его друг Джордж Ллойд. Таким образом, Эдвард Вуд все-таки выступил перед небольшой аудиторией, включающей заместителя спикера, министра иностранных дел Грея и еще одного депутата-либерала, собиравшегося говорить после него. «Когда я перечитал свою речь сорок лет спустя, я был удивлен, что она вовсе не так уж и плоха, как могла бы быть»[90], – вспоминал граф Галифакс свое парламентское крещение.

Лорд Грей на следующее утро прислал Вуду записку, в которой выражал надежду, что Палата будет чаще слышать его замечательные выступления. Но молодой депутат не баловал Вестминстер красноречием. Его слишком утомляла эта парламентская жизнь. В июле у Вудов родился первый ребенок – дочь Энни. И будущий лорд Галифакс с превеликим удовольствием занимался бы семейными и охотничьими делами в Йоркшире, а не трясся бы в вечернем поезде до Лондона, чтобы присутствовать в Палате общин. Но его отец, действующий лорд Галифакс, имевший пэрство в Палате лордов, настаивал на продолжении парламентской карьеры сына, так как к тому времени стало понятно, что его собственные возможности упущены: «Худшее из того, что я вдруг осознал, а не был ли я тщеславным ослом всю свою жизнь?»[91] Поэтому, повинуясь воле отца, Эдвард Вуд продолжал политическую карьеру.

До своей кончины король Эдуард VII настаивал на новых Всеобщих выборах, чтобы дать избранному правительству возможность нормально и продуктивно работать. После его смерти и траура Всеобщие выборы были назначены на декабрь все того же 1910 г. Для Вуда это стало очередным неприятным испытанием. Он одержал верх над новым кандидатом от либеральной партии, торговцем шерстью Норманом Реем, который достаточно выпил его крови в той избирательной кампании. Вуд сохранил место в Палате общин с далеко не самым впечатляющим перевесом в 800 с лишним голосов. Победа далась ему нелегко, он даже начал испытывать проблемы с сердцем, и его мать, леди Агнес, настоятельно советовала ему «сократить время молитвы на коленях», так как такое положение туловища увеличивает нагрузку на сердце[92].

Молитвы тех, кто возлагал надежды на декабрьские Всеобщие выборы, кажется, услышаны не были. Либералы уступили два места, одно уступили консерваторы, таким образом, Парламент вновь был «подвешен». Тем не менее премьер-министр Асквит с поддержкой своего канцлера Казначейства Ллойд Джорджа, уже нанесшего удар по аристократии, и вездесущего Уинстона Черчилля решился на беспрецедентный шаг: он реформировал Палату лордов. Благодаря помощи ирландской партии, которая была третьей силой в Парламенте на тот момент, ему удалось провести закон о том, чтобы право вето верхней палаты не распространялось на финансовое законодательство (в первую очередь, бюджеты страны), а вето на другие законы было позволено накладывать лишь на два года. Все это развязывало руки Палате общин, которая становилась основным плацдармом политической деятельности.

Но ирландцы помогали Асквиту не просто так. Естественно, как только угроза верхней палаты была ликвидирована, в нижнюю они требовали предоставить очередной «гомруль», т. е. законопроект о самоуправлении Ирландией. Ирландия не один век была лидирующей проблемой в британской политической повестке дня. Новый виток противостояния, начатый тогда, в 1911 г., едва не окончился гражданской войной, и только мировая война способствовала передышке. Но три года, предшествующие августу 1914-го, ознаменовались значительными боями в Вестминстере.

Непрерывная сессия Парламента шла до конца января 1913 г. Депутаты обеих партий неистово и натурально дрались, вырывая друг у друга речи. Пришедший на смену Бальфуру лидер консерваторов Эндрю Бонар Лоу имел очень яркую позицию по ирландскому вопросу, что добавляло градус дискуссиям. Желая видеть Ирландию частью Британской империи, он поддерживал «оранжистов»[93], фактически провоцируя гражданскую войну. Вуду все это не нравилось: «Поддержка консерваторами гражданской войны ошибочна, и, вероятно, будет непростительна»[94], – так он рассуждал. Ему одному из немногих удавалось сохранять холодную голову в этих кипящих страстях. И отвращение к такой обстановке в нем только усиливалось. «Великая ирония была скрыта в том, что лидеры этого маскарада анархии были также лидерами партий, которые должны бы быть исключительно преданы законности и правопорядку»[95].

1911 г. стал для Вуда годом очередных семейных трагедий: сначала в Альпах получил травму младший брат Дороти Гуйя, названный так экзотично-колониально их отцом – губернатором Новой Зеландии лордом Онслоу – в честь вымершей новозеландской птицы. После травмы Гуйя остался парализован ниже пояса, и Вуды были очень опечалены его трагической судьбой. В октябре скончался и сам лорд Онслоу. В последний год своей жизни он был прикован к постели и жадно собирал сплетни и новости о политической жизни, которыми Вуд с ним делился не слишком часто и без энтузиазма: «Я только жалею, что не сделал большего, не слушал его воспоминания о людях и делах, которые он пронес через свою политическую жизнь. Это одна из ошибок, которую допускает каждое поколение – не пользуется возможностью получить от тех, кто предшествовал им, знания, которые никогда или почти никогда не могут быть получены из книг»[96].

На фоне чересчур буйной обстановки Палаты общин и семейных неурядиц у Вуда стала развиваться депрессия. Особенно он страдал от того, что на охоту теперь оставалось не три, а два дня: «Когда гончие бежали, он ощущал взволнованность, которая оттесняла любое беспокойство и ускоряла пульс. Все мысли уносились вместе с ветром, и ничто не существовало в этот момент, кроме того самого освобождения духа, которое знал Толстой, когда охотился на волков в Никольском»[97]. Утешило его рождение первого сына, а значит, и наследника – Чарльза в октябре 1912 г.

Тогда же они с отцом бросились на борьбу за сохранение валлийской церкви, тяготеющей к близкому им англо-католицизму. Лорд Чарльз обрабатывал Палату лордов, а Эдвард Вуд прервал свое обычное парламентское молчание и выступил против матерого депутата Хью Сесила. Одержимых религией Вудов огорчало то, что консерваторы готовы пожертвовать валлийской церковью взамен на уступки по ирландскому делу. Однако законопроект о церкви Уэльса так и не был принят в тот период, так как Парламент волновали другие, более существенные вопросы.

Проблема Ирландии раздирала Вестминстер. Партийные лидеры едва ли не провоцировали гражданскую войну, хотя, когда Вуд задал в кулуарах вопрос парламентскому секретарю Асквита: «Хотело ли правительство действительно довести людей до той точки, когда многие из них могли быть убиты. Он сказал, что очень трудно быть уверенным в том, что происходящее наверху в самом деле отражает чувства внизу»[98]. Некоторые волнения в паре ирландских графств случались, но, кажется, что и британский, и ирландский народ был куда благоразумнее представляющих их политиков. Неизвестно, к чему привела бы эта ситуация, насколько далеко могли бы зайти и правительство Асквита, и оппонирующие ему консерваторы, и ирландские лидеры, если бы август 1914-го не отодвинул на задний план все внутренние проблемы Британской империи, погрузив ее в одну внешнюю – Первую мировую войну.

Эдвард Вуд, несмотря на неработающую левую руку, был военнообязанным и, более того, имел чин капитана королевского кавалеристского полка йоркширских драгунов. Как только правительство объявило войну кайзеровской Германии, он явился в свой полк для прохождения предварительного обучения и службы. Поначалу его кавалерия гордо маршировала по Йоркширу. Они даже заезжали в Хиклтон, где и солдат, и лошадей ждал сытный обед: для людей постарались слуги, а лошадям предоставили знаменитый хиклтонский заповедник с оленями и кенгуру, где они лакомились сочной травой. Неподалеку от Шеффилда несколько месяцев проходило солдатское обучение, и такая жизнь капитана Вуда совсем не тяготила. Тоскливо ему стало, когда полк был переброшен на восточное побережье Йоркшира: «Там мы оставались в течение долгой и неприятной зимы, ночью на утесах мы прислушивались к звукам, которые могли бы указать на приближающихся немцев, и наблюдали рассвет каждое утро над серым Северным морем»[99].

Тогда в обязанности территориальной армии Великобритании не входило ничего, кроме охраны поставок грузов и мостов. Спокойная обстановка йоркширского побережья не внушала новоиспеченным солдатам страха, более того, расхолаживала. Однажды, когда их полк был поднят по тревоге в 2 часа ночи и построен на берегу для предполагаемой встречи немецкого десанта, солдаты просто забыли взять с собой оружие. В другой раз при такой же ситуации командующий ими полковник не досчитался одного новобранца. Оказалось, что здоровяк из Шеффилда остался в лагере, посчитав, что раз речь идет о настоящих сражениях с немцами, а контракт территориальной армии этого не предусматривает, то ему вовсе не обязательно выполнять приказ[100].

И все же воевать даже таким щадящим образом Эдварду Вуду не нравилось: «Для меня двумя доминирующими эмоциями войны, несомненно, стали скука и страх; и хотя страх мог быть острым, скука была куда более постоянной»[101]. Пытаясь как-то скрасить серые фронтовые будни спустя год унылой службы у моря, Вуд подумывал о том, чтобы продолжить службу во Франции, куда их полк командировали. Каждый солдат должен был решить самостоятельно: поедет ли он на континент в рамках условий уже другого военного контракта. Лорд Чарльз не высказывался ни за, ни против: «Есть только одна вещь, которую я знаю наверняка, уедешь ты или останешься, все мы будем одинаково в руках Бога»[102].

И хотя военная карьера сына честолюбивого лорда Галифакса, конечно, волновала, он был погружен в другую проблему. Запрет на домашнее пивоварение, введенный в Великобритании на время войны, грозил нанести удар по производству фирменного пива Хиклтона. Лорд Чарльз отказался выполнять это распоряжение правительства. Более того, он посчитал подобное личным оскорблением и послал сердитый отказ на предложение, чтобы он подал пример, прекратив варить хиклтонское пиво.

Занята проблемами была и жена Вуда Дороти. Их имение Темпл Ньюсам, полученное в наследство от тети Эмили, было отдано под военный госпиталь, и Дороти управляла им, помогая раненым и беженцам, которые стали стекаться в Великобританию и для которых война не представлялась такой скучной, как для капитана Вуда.

Видя, что семья погружена в свои дела и никакого дела никому до него нет, Эдвард Вуд принял решение командироваться во Францию: «Восторженные военные пророки, официальные и неофициальные, время от времени предсказывали прорыв немецких линий, когда к ним присоединится наша кавалерия, что гарантировало бы стремительное подписание мирного договора в Берлине.

Нас периодически перемещали вперед или назад относительно пехоты, чтобы исследовать участок боевых действий; но это не было непосредственной линией фронта, и “Клуб Кавалерии” постепенно вынужден был признать, что дни, когда мы, выхватив мечи, скакали галопом на лошадях в первые месяцы обучения на песках Скарборо, вряд ли повторятся. Таким образом, мы продолжали выполнять различные рассеянные и неприятные обязанности, тратя много времени и энергии на подгонку лошадей, которую никто не хотел делать, и в конечном счете вовсе сменили коней на велосипеды для более оперативного перемещения и уменьшения бесполезной траты времени»[103].

Эдварда Вуда назначили командиром подразделения и пожаловали чин майора. В качестве майора получив солдат под командование, он был строг со своими подчиненными, многих из которых лично знал по Йоркширу. Как вспоминал его сослуживец: «Он был строгим педантом с острым глазом, отслеживающим каждую деталь. При контроле комплекта ничто не избегало его внимания. После марша, когда приезжали командиры, он вручал им докладные записки, в которых перечислял список оборудования, потерянного его солдатами на марше, и потерявшие становились в конце строя. Но никто не негодовал на это, и драгуны быстро поняли и отметили, что его строгость заставляла их становиться лучше и что солдатская служба ведется лучше так, чем под свободным контролем со слабой дисциплиной. Он был любим, уважаем и эффективен»[104].

Сменив одну скучную локацию на другую, Вуд радовался тому, что теперь сократил свои отношения с Парламентом. С фронта он без особенного интереса следил за политической жизнью родины: «Да, вижу, что Уинстона[105] отправили домой. Я очень рад». Ввиду войны контакты служащих депутатов с Палатой общин были ограничены и сводились к посещениям Вестминстера во времена кризисов: «Хотя никто не может скучать на этой работе больше, чем я, но думаю, что я скрываю это лучше, чем некоторые».

В это же время в Лондоне в разгаре был правительственный кризис, приведший к перевороту в Кабинете 1916 г. Военный министр Дэвид Ллойд Джордж затеял грязную игру против премьера Асквита, не чураясь поддержки лидера консерваторов Бонар Лоу. На тот момент Вуд отсутствовал в Лондоне, да и, будучи рядовым заднескамеечником, вряд ли мог быть вовлечен в эту многоэтажную, действительно недостойную интригу. Асквита ему было по-человечески жаль, хотя он не считал его политику правильной. Унылые военные дни погрузили Вуда в депрессию, и, когда он понимал, что рано или поздно его ждет куда менее унылый, но еще более неприятный ему Парламент, его одолевали невеселые мысли: «Палата общин не моя “сильная сторона”, и, как вы знаете, я не имею там никакого значения»[106].

Когда же Вуд все-таки взял положенный отпуск, то решил отстаивать немедленное введение всеобщей воинской повинности: «Я думаю, в будущем могут посчитать экстраординарной вещью то, что на двадцатом месяце войны у нас все еще случаются одна за другой задержки и что мы все еще должны прилагать бешеные усилия по добровольному пополнению армии. Хотя заявления о пополнении нам должны поступать одно за другим»[107].

Такая воинственная риторика Вуда была не только отражением его собственных настроений. Он видел и понимал, что британская военная система все еще базировалась на реалиях XIX ст., но XX в. нес в себе совершенно новые и угрозы, и способы ведения войны. Первым бороться с устаревшими представлениями начал Китченер. В августе 1914 г. британская армия насчитывала порядка 700 тысяч солдат, тогда как германская – более четырех миллионов. Китченер вдвое увеличил количество военных, но и этого оказалось мало. Всеобщая воинская повинность была введена к январю 1916 г. и поначалу касалась холостых мужчин в возрасте от 18 до 41 года.

Удручала Вуда и перспектива Всеобщих выборов, которые, так или иначе, должны были состояться, когда окончится война. Опасаясь того, что избиратели Рипона раз за разом отдавали ему все меньше голосов, хотя традиционно этот округ и был консервативен, он продумывал будущую кампанию: «Я действительно чувствую, и это было бы тактическим ходом, что должен предложить уйти в отставку. Хотя я ни на минуту не сомневаюсь, что ее примут, это поместит меня на правую сторону и напомнит избирателям о моей военной службе»[108]. Но мысли о том, чтобы погрузиться в водоворот предвыборной гонки, усугубляли его душевное состояние. Бросить всё, отказаться от политической карьеры было невозможно: лорд Чарльз не перенес бы такого удара.

К концу 1916 г. подразделение майора Вуда начали переформировывать и готовили к участию в настоящих боевых действиях. Но возможности героически проявить себя на передовой его лишили. В январе 1917 г. Вуда отозвали с фронта для работы в Национальной службе[109]. Сам он писал жене: «Ты, возможно, была удивлена (и потрясена), если заметила, что я упомянут в отправках в “Таймс” от 4 января. Небеса знают, зачем! Также отозван Джордж (Ллойд. – М. Д.), и для этого есть намного больше причин. Я не могу сдержать очень постыдные эмоции, чувствуя, что другие мои товарищи, которые заслуживают многого, не получают ничего. Однако это понравится избирателям, когда они об этом узнают!»[110]

Действительно, к другим товарищам Эдварда Вуда судьба была менее благосклонна. Все его оксфордские друзья, которым не посчастливилось служить вдали от боевых действий, были убиты на фронте: «От всех нас война, когда она началась, потребовала службы, и забрала четыре жизни из нашей небольшой компании друзей: Луи Эджертон, Луди Эмори и Чарли Хелмсли были убиты на западном фронте, Чарльз Фишер в военно-морском сражении Ютландии. Пример, типичный для национального опыта жестокой потери, понесенной одним поколением»[111]. Людовик Эмори был самым близким из первых друзей Вуда, и после его гибели он написал вдове: «Я думаю, что никогда у меня не было друга, который был бы так дорог мне, как Луди, и никого, с кем я чувствовал бы такую близость»[112].

Самому оставить военную службу ему было легко. После серой, унылой жизни во Франции новая должность сулила хотя бы какое– то разнообразие, а также позволяла поднять авторитет в Палате общин. Поэтому Эдвард Вуд с радостью вернулся с фронта. Вернулся, чтобы вести войну до победного конца ценой чужих жизней.

Вуд был убежден, что нужно продолжать воевать и никаких компромиссов быть не может. Его мысли о Германии были несдержанны, «почти мстительны» и заложили в нем ту основу неприятия любых нормальных отношений с немцами, которая найдет отражение спустя два десятилетия. «Те, кто наблюдал, насколько он полагался на божественную помощь в своей жизни, иногда были шокированы тем, что также он был способен и к безжалостным действиям. Ни один из его даже менее набожных коллег не был полон такой решимости бороться с врагом»[113]. Тех же, кто не спешил записываться добровольцами в регулярную армию, он расценивал с неизменным презрением: «У меня нет абсолютно никакого сочувствия к человеку, отказывающемуся от военной службы»[114].

Мысль о том, что война только отнимает бесконечное количество жизней, особенно укрепилась в умах многих после кровопролитной и малозначительной победы Антанты в битвы при Сомме[115]. Лорд Ленсдаун, министр без портфеля в правительстве Асквита, еще в конце 1916 г. составил меморандум. Выводы его были просты: Британия вряд ли проиграет войну, но затяжные боевые действия оборачиваются все новыми и новыми бессмысленными потерями.

Не найдя поддержки в Кабинете, позиции которого этот меморандум только усугубил, Ленсдаун вышел в отставку. Однако он не отказался от своей идеи, и через в год, в ноябре 1917 г., в «Дейли телеграф» опубликовал знаменитое «Письмо о мире». В этом письме он изложил те же тезисы, что и в меморандуме, и призывал скорее заключить перемирие, так как война уже исчерпала себя и не несет ничего, кроме бессмысленной череды смертей.

Это письмо только подогрело пацифистские настроения общества, которое, безусловно, устало от тягот войны. Работающие в госпиталях, на заводах, простые «люди с улицы» были измотаны. В стране уже давно начались перебои с продовольствием. Наплыв беженцев, ухудшение криминальной обстановки, огромная проблема алкоголизма (Ллойд Джордж говорил: «У нас два врага – немцы и пиво, и пиво, к сожалению, побеждает»), все эти факторы говорили в пользу скорейшего окончания боевых действий. Но только не для Эдварда Вуда.

Зная его как убежденного сторонника войны, к нему обратились с просьбой написать статью для «Таймс» в ответ на письмо Ленсдауна, но он отказался выступить против мира публично. Свое видение ситуации Вуд обрисовал в частном порядке: «Все зависит того, до какой степени страны извлекли урок, преподанный им в 1914 году. Основное различие состоит в том, что, если бы война закончилась теперь, Германия вряд ли бы многое вынесла в перспективе. <…> Ничто не имеет значения сейчас, кроме продолжения попыток отстоять наше право абсолютной победой»[116].

Работа Вуда в Национальной службе пришлась на голодную зиму 1917/1918 гг., когда даже зажиточные семьи вроде Чемберленов вынуждены были самостоятельно разводить кроликов для пропитания. Но Эдварда Вуда не заботили проблемы продовольствия, в его задачу, как и в задачу всей организации, входило обеспечение рабочих мест на заводах. Если введение всеобщей воинской повинности еще возможно было объяснить избирателям, то введение всеобщей трудовой повинности уже грозило бы настоящими неприятностями от голодного, измученного тяготами продолжительной войны народа.

Воинская повинность занимала Вуда больше. Его решительные настроения разделял и лорд Чарльз. Вдвоем отец и сын додумались до того, чтобы обеспечить введение повинности в Ирландии, для этого они планировали послать в Ольстер и Дублин короля Георга V, который бы уговорил и без того неспокойных ирландцев проливать кровь за англичан. Неожиданно они нашли одобрение этой идеи у премьер-министра Ллойд Джорджа. Задумывая увлечь этим правительство, Вуды посетили 10, Даунинг-стрит[117], но Ллойд Джордж раздумывал об ирландской командировке принца Уэльского, так как визит короля может быть принят неоднозначно. В итоге этой великой затее так и не удалось осуществиться.

Война медленно, но верно подходила к своему финалу. Германия уже стояла на коленях, когда в октябре 1918 г. Вуд писал: «Я ужасно боюсь событий, которые бы позволили немцам в некотором смысле выйти сухими из воды, это идет вразрез с идеей не сжигать их города и т. д. Но самое главное – несмотря на все слова (Вудро – М. Д.) Уилсона – унизить немецкую власть вне возможности дальнейших недоразумений»[118]. С задачей унижения побежденного великолепно справился Дэвид Ллойд Джордж в Версале спустя несколько месяцев[119].

Пока война шла к завершению, Эдвард Вуд вместе с другом Джорджем Ллойдом решили воспользоваться моментом, чтобы выдвинуть свою политическую программу. Они написали брошюру «Великая возможность»[120], в которой консерваторы-аристократы настаивали на том, что консервативная партия должна быть нацелена на благо общества, а не на благо отдельного человека. Книга стала своего рода «библией» для некоторых молодых людей, в частности студентов Оксфорда, на которых Вуд имел большое влияние.

«Великая возможность» критиковала и надоевший авторам Парламент за то, что тормозит принятие многих решений и просто мешает выполнять свои обязанности; призывала к пересмотру распределения обязанностей. Внутренние вопросы возможно было передать для рассмотрения органам местного самоуправления Англии, Шотландии и Уэльса, а не отнимать время у Палаты общин, разбирая еще и их. Также Вуд и Ллойд делали упор на сельское хозяйство. Видя, что интересы промышленности выведены на передний план, а аграрные проблемы забыты, они писали: «Страна должна быть убеждена и направлена на то, чтобы интерес к сельскому хозяйству был возведен в ранг первостепенных скорее, чем любой другой интерес промышленности. Близорукое безумие – пренебрегать сельским хозяйством»[121].

Разумеется, не обошлось дело и без религиозного наполнения. Ответственным при написании книги за него был Вуд: «Религия придает стоимость человечеству и людям, всем тем, за кого великая жертва была принесена на Голгофе. <…> Даже с точки зрения собственной выгоды государство должно стремиться предоставить всю материальную и моральную поддержку религиозным силам любого рода, работающим внутри его границ. И эти силы на стороне государства должны действовать постоянно, вовремя и не вовремя, становиться острыми стимулами пробуждения совести страны и бесстрашно привлекать внимание к вопросам, которые противоречат национальным христианским интересам»[122].

Долгожданная победа в Первой мировой была одержана Великобританией и ее союзниками, и 11 ноября 1918 г. в Компьене было подписано перемирие с Германией. После всех кровопролитных сражений, после долгих изнурительных для страны лет, еще не сознавая (или не желая сознавать в принципе), какой удар война нанесла его родине, Вуд оставался воинственным: «Правильным будет помнить, что есть вещи куда более отвратительные, чем война. <…> Но я полагаю, что лучший способ предотвратить новую возможную войну состоит в том, чтобы однозначно дать понять миру: хотя сама война ненавистна нам, все же мы в состоянии боевой готовности и не боимся вновь обратиться к ней как к последнему средству»[123].

Победа несла облегчение, кажется, всем, кроме депутатов Палаты общин. Практически сразу после подписания перемирия были назначены Всеобщие выборы. На избирательную кампанию оставалось совсем немного времени, выборы должны были состояться 14 декабря. Эдвард Вуд уже готовился к тяжелой борьбе и собирал предусмотрительные советы своих коллег. Так, лорд Манкрофт советовал ему не брать на предвыборные встречи супругу, так как женщины скорее проникнутся симпатией к одинокому красавцу, нежели к женатому кандидату.

Совет этот был продиктован тем, что в 1918 г. женщины в Великобритании получили избирательные права, и теперь парламентарии должны были бороться и за их восемь миллионов голосов тоже. Вуду не нравилось это до чрезвычайности. Он и так ненавидел предвыборную возню, а уж такие заигрывания были ему особо неприятны. Но тут произошло настоящее чудо: вероятно, Господь, которому неустанно молился Эдвард Вуд, все-таки услышал его голос. Коалиционное правительство Ллойд Джорджа и Бонар Лоу предоставило поддерживающим их депутатам (а Вуд, естественно, был в их числе) т. н. купоны.

Благодаря этим «купонам» многие депутаты были избраны на безальтернативной основе. Отказаться от подобного подарка и вести честную борьбу, как сделал это, например, Невилл Чемберлен, впервые избирающийся в Палату общин, Вуду не приходило в голову. Он был счастлив стряхнуть с себя бремя выборов. Таким образом, ему не пришлось унижаться перед «сбродом» избирателей, и он с достоинством входил в Палату общин, свежий, избавленный от утомительной предвыборной гонки.

Палата общин также будто стряхнула с себя морок и существенно преобразилась: «Парламент теперь состоит из людей с жесткими лицами, которые выглядят так, будто они неплохо заработали на войне»[124]. Основные изменения, конечно, были связаны с расстановкой сил. Коалиция Ллойд Джорджа и Бонар Лоу получила подавляющее большинство голосов, причем консерваторы уверенно лидировали, а либералы потерпели сокрушительный удар, от которого так и не смогли оправиться, навсегда потеряв статус правящей или хотя бы второй партии в британском Парламенте.

Людей бизнеса, которые, впрочем, далеко не все зарабатывали именно на войне, действительно, в Палате прибавилось. Старый лоск закрытого аристократического общества постепенно сходил на нет и к 1918 г. поблек вовсе. В политику приходили люди нового склада: Стенли Болдуин, Невилл Чемберлен, Рэмзи МакДональд и другие. Не все они порой даже имели высшее «оксбриджское» образование. Это был промышленный «сброд», далекий от Вуда по происхождению, но близкий по ментальности неприятия обычных парламентских интриг. В нижней палате Вестминстера, восемь лет кряду кипящей иезуитскими страстями, наступил мир и покой.

Коалиционное правительство, получившее гарантированную поддержку, теперь держалось уверенно и непоколебимо. В Палате общин становилось просто скучно: «Когда правительственное большинство было явно в безопасности, незначительные переходы в оппозицию некоторых сторонников правительства приобретали особую привлекательность. День за днем сидеть в тишине и выжидать, пока регулярная оппозиционная партия не исчерпает себя по всем спорным вопросам, было очень уныло и не гарантировало признания избирателей, которым нравилось видеть имя их депутата в отчетах независимо от того, какую форму его деятельность могла принимать. Поддаваясь таким искушениям, некоторые младшие участники Палаты общин сформировали некое объединение, выступающее с критикой правительства, когда мы думали, что был подходящий момент, и вносили неотложные предложения министрам. Обычно требования от имени группы были услышаны. Те, кто сотрудничал таким образом, объединились в свободную ассоциацию, это был Филип Ллойд Грим, Сэм Хор, лорд Уолмер, Уолтер Гиннесс, Джек Хиллс, Ормсби-Гор, Эдди Уинтертон, Джордж Лейн– Фокс и я»[125].

Иными словами, внутри партии большинства была сформирована компания молодых депутатов, которая занималась тем, что на современном языке называется «троллингом», – приставала к министрам, мешая им восстанавливать страну после войны. Майор кавалерии Эдвард Вуд в этой стихии чувствовал себя на коне. За фронтбенчерами (фронтбенч, скамья для членов правительства или лидеров оппозиции. — М. Д.) он охотился будто бы за лисами в родном Йоркшире. Внутри их дружной братии обсуждались стратегии, планы по тому, как изловить очередную добычу. «В нашей парламентской группе мы постепенно разрабатывали все новые техники для взаимной поддержки. В предварительном обзоре недельной повестки, который нам помогал делать Огилви, мы решали, какие вопросы можно было бы задавать с пользой, как лучше всего их развить и кто бы от нас участвовал в дебатах. Во всех пунктах мы пытались поддержать друг друга, и если министр пытался всучить одному из нашей группы уклончивый ответ, другой немедленно вскакивал на ноги, возражая против такого бесцеремонного подхода к серьезному предложению моего почтенного друга»[126]. Это было похоже на травлю зверя группой охотников.

Основным вопросом тогда был жилищный. Премьер-министр Ллойд Джордж то и дело говорил о «домах для героев», и министр Аддисон нес персональную ответственность за их строительство. Группа Вуда наседала на Аддисона в Палате общин. «Справедливо или нет, но в той или иной форме день за днем шла охота. Это была большая забава, и я не сомневаюсь, что мы были раздражающим фактором и для министерской скамьи, и для кнутов»[127].

Как обычно, остро стоял и ирландский вопрос. В начале 1919 г. даже началась ирландская война за независимость. Подавлять вооруженные восстания были призваны т. н. «черно-пегие»[128] британские войска, которые действовали порой с особой жестокостью. Отчетность по этому вопросу в Палате общин делал министр по делам Ирландии Хамар Гринвуд. Не без указаний Ллойд Джорджа он часто оправдывал даже самые кровавые выходки «черно-пегих» или запросто отрицал их. «Многие были просто обижены, потому что скоро почувствовали, что это все было чистой ложью. Такая линия казалась мне глупой, аморальной и неправильной и была одним из двух самых больших компонентов в постепенном формировании моего убеждения, что я никогда не должен служить под началом Ллойд Джорджа, влияние которого на общественную жизнь казалось мне полностью вредным. И было бы желательным, как только представится возможность, покончить с коалицией»[129].

Вуда смущали не столько репрессии, сколько факт их утаивания и попытки правительства скрыть свою истинную политику. Первым из консерваторов он решил выступить против этого, после чего тему подхватила и его группа, и другие депутаты, которые действительно были недовольны происходящим в Ирландии. Но, к сожалению, тот период для Эдварда Вуда был омрачен тяжелой, едва ли не тяжелейшей в его жизни утратой: летом 1919 г. умерла его мать, леди Агнес.

В феврале она перенесла операцию на сердце. В качестве оздоровительных процедур лорд Чарльз устраивал жене длительные прогулки с собаками по Йоркширу, а после повез на ее родину в Девоншир. Там были точно такие же утомительные прогулки, перелезание через забор на пляж, катание на лодке, которой управляла сама 80-летняя леди Галифакс, и другие спортивно-развлекательные мероприятия.

После подобной терапии неудивительно, что леди Агнес снова стало хуже, и, когда Галифаксы вернулись в Лондон, врачи провели ей еще одну операцию. Но на этот раз шансов на выздоровление у нее не было. Об этом незамедлительно сообщили лорду Чарльзу. Он принял решение рассказать об этом жене: «Я сказал: “<…> Нет никакой надежды, но это не продлится слишком долго. Мы должны быть храбрыми”. Она просто поплакала немного, и затем спросила:

“Это будет больно?” Я сказал: “Полагаю, что нет”, но она может сама спросить медсестру. Медсестра подтвердила то, что я сказал»[130].

Леди Агнес причастили перед смертью, она попрощалась со своим мужем и слугами, наказала горничной «быть доброй с собаками», а также успела попрощаться со всеми своими детьми, включая и младшего, единственного теперь уже сына Эдварда. «Для меня, возможно, прохождение через это должно было стать нормальным и естественным. Смерть матери обязана остаться в самом строгом и уникальном значении для человека. Я все еще прекрасно помню первые дни той потери, мною, кажется, владел двойной и любопытно разъединенный ход мыслей. С одной стороны, абсолютно эгоцентричный в том смысле, что я чувствовал себя поразительно продвинутым, познакомленным с намного ярче выставленной ситуацией отношений жизни и смерти, чем те, что я знал прежде. Это было как будто я раньше сидел на не очень хорошем месте в театре; теперь – не из-за каких-то моих достижений, а просто потому, что моя мать умерла, – я был внезапно перемещен в первый ряд. С другой стороны, это было впечатление от самой моей матери, которое я инстинктивно чувствовал, но теперь мне это было представлено так наглядно, как никогда ранее до ее смерти. Объяснение, как я предполагаю, состояло в том, что, пока человек жив, он воспринимается в каком-то конкретном моменте, с частичным исключением других, не менее характерных, но не таких явных сознанию. Прекрасный баланс качеств, которые и составляют индивидуальность, очень трудно уловить. И конечно, после того, как смерть была зафиксирована глазами, как приобрела, наконец, форму, я почувствовал, что намного лучше понимаю ее, чем когда-либо прежде»[131].

После смерти матери на Вуда выпала задача заботиться об отце, которому было уже 80 лет. С семьей они договорились присматривать за ним по очереди. Трагедия состояла в том, что религия не служила лорду Чарльзу привычным утешением. Он оставил президентство Английского церковного союза еще в феврале, в надежде, что сын наследует его пост. Но Эдвард Вуд не собирался делать религиозную карьеру, предпочтя сосредоточиться на политической.

По счастью, смерть жены не сломила Галифакса окончательно, и он постепенно начал оживать.

В Палате общин, благодаря умелым действиям группы консерваторов-бунтарей, Эдвард Вуд уже заслужил определенную репутацию. «Речи его не были беглыми. Он никогда не произносил блестящих фраз, не делал попыток эпиграмм. Все же его всегда слушали»[132], – так вспоминал о нем коллега-депутат. Многих подкупала его всепоглощающая религиозность. Говорили даже, что «можно было почти чувствовать, как он молится»[133]. В тот период Вуд обратил внимание на себя и Стенли Болдуина, который позже будет говорить: «Если когда-нибудь наступит такое время, что партия, лидером которой я являюсь, перестанет привлекать к себе людей типа Эдварда Вуда, то я порву связи с такой партией!»[134] Именно религия роднила этих двух столь по-разному скроенных людей. Болдуин (или С. Б., как его сокращенно называли) был политиком нового типа: бизнесменом, хватким, вертким, прямым, почти что «человеком с улицы», без титулов. Он выходил на лидирующие позиции в консервативной партии, которая готовилась к разрыву с Ллойд Джорджем и коалиционным правительством.

Премьер Ллойд Джордж к тому моменту опротивел уже многим, в том числе и самому Вуду. Особенно его смущали «совокупные доказательства компрометирующей его продажи титулов, которую Ллойд Джордж, как говорили, одобрял, и от которой он, как предполагалось, получал значительные денежные суммы для своего личного политического фонда. Общественное сознание постепенно пробуждалось и обращало внимание на эту проблему, и я предполагаю, что это было не единственной вещью, способствовавшей падению Ллойд Джорджа несколько лет спустя. В то время, как мы работали нашей группой, Ллойд Джордж был в расцвете своей власти. Он не часто посещал Палату, оставляя эту обязанность в основном Бонар Лоу по их договоренности, которая в итоге и привела его к проигрышу и в конце концов должна была стоить ему отставки»[135].

В мае 1920 г. лорд Милнер, с которым Вуд уже был знаком, но не спешил сближаться, решил перетянуть перспективного консерватора на свою сторону и сделал королевский жест: будучи министром по делам колоний, он предложил Вуду стать генерал-губернатором Южно-Африканского союза. Такое назначение было лакомым, потому что гарантировало титул и переход в Палату лордов из надоевшей нижней палаты. Эдвард Вуд назначение с радостью принял, хотя и опасался за детей, которых к тому времени у них с Дороти было уже трое, а четвертый был на подходе. Тащить их вместе с беременной женой на другой конец земного шара было не таким уж и безопасным предприятием. Но всему этому не удалось сбыться. То ли Милнер понял, что как бы он ни прельщал Вуда, тот все равно остается себе на уме, то ли обстоятельства действительно играли значительную роль, тем не менее назначение было отменено. Предлогом стало то, что жители ЮАС ждали в качестве наместника короля кого-то более статусного – члена Кабинета или даже королевской семьи.

Вуд стоически пережил этот удар. Он решил сосредоточиться на ирландском вопросе и в августе 1920 г. опубликовал статью, где излагал свое видение на продолжающуюся войну за независимость: «Обман общественного мнения состоит в том, что достаточное применение силы обеспечит средство перехода к более мудрому курсу, который должен будет осуществить такие шаги, чтобы все-таки найти средства установления примирения, без которого не может существовать общество Ирландии. Давайте признáем, что так же, как и на войне, только лишь усилия армий составляют часть целой национальной задачи, таким образом, для Ирландии, безусловно, в большей пропорции важен вопрос политического улучшения, а не устойчивой администрации. Зло как таковое никогда и нигде не может быть искоренено решительными действиями администрации. Это требует создания самого щедрого политического предложения ирландской стороне, которое будет согласовываться с имперской безопасностью, с гарантиями той же самой свободы для Ольстера, каковые требуются и остальной части Ирландии; и которое сразу прекратит ирландские подозрения и предоставит всем доказательства искренности Великобритании»[136].

В начале 1921 г. лорд Милнер, так неудачно посуливший Вуду пост наместника короля, решил выйти на пенсию, освобождая тем самым место министра по делам колоний. Занять эту должность и решать в первую очередь все тот же ирландский вопрос предстояло Уинстону Черчиллю. Вероятно, Ллойд Джордж решил, что Эдвард Вуд, выдвинувший свою доктрину по Ирландии, подойдет ему в качестве заместителя. Сам Вуд ничего не подозревал, с ним никто не говорил: ни премьер-министр, ни будущий начальник. Он увидел свое назначение в газете от 1 апреля 1921 г. «и провел следующие двадцать четыре или сорок восемь часов, раздумывая, не было ли это первоапрельской шуткой. После этого напряженного раздумья я пришел к министерству и осторожно, но не без трепета объяснил одетому в форму привратнику, кто я»[137].

Привратник пустил нового заместителя министра, однако выяснилось, что его руководитель уехал на Каирскую конференцию разбираться с Ближним Востоком. Отношения Вуда и Черчилля в принципе не слишком хорошо складывались. Черчилль был раздражен тем, что Ллойд Джордж не доверил ему пост министра финансов. Вуд ему тоже не нравился: «В течение нескольких недель мы вообще не работали вместе, несмотря на постоянные усилия с моей стороны увидеться с руководителем, он постоянно отказывался видеть меня и посылал ко мне Эдди Марша, который был его личным секретарем и стремился загладить вину, день за днем все труднее и труднее подбирая оправдания его хозяину»[138].

В конце концов Вуду всё это надоело. Он написал заявление об отставке, мотивируя его тем, что Черчилль не хотел его назначения, поэтому он не может выполнять свои обязанности. Эдвард Вуд, несмотря на внешнюю холодность, благоразумие и рассудительность, был наклонен к истерикам и выходкам такого рода.

Позже это очень дорого обойдется Невиллу Чемберлену, а пока с этим столкнулся другой будущий премьер-министр Великобритании: «С того дня никто, возможно, не был более добр ко мне, чем Черчилль. Он постоянно посылал за мной, приглашая в свою комнату отдыха днем, чтобы пропустить стакан вермута и поговорить о том, что происходило в политике, сделать восхитительные комментарии об его коллегах или спросить мое мнение о речах, что он собирался произнести. И я, оглядываясь назад, на эти месяцы с ним в министерстве по делам колоний, вижу их как начало очень ценной дружбы»[139].

Черчилль снабжал нового друга «очень здравыми советами», особенно касающимися общения с Палатой общин. Любой человек, получающий высокое министерское назначение, должен был, так или иначе, отчитываться перед Парламентом, а значит, обрекать себя порой на самую настоящую стычку с оппозицией как вне-, так и внутрипартийной. Черчилль советовал Вуду подолгу искать примечания в собственных речах, долго надевать очки, чтобы тянуть время выступления и снижать накал страстей.

По поводу собственного недовольства он советовал выплескивать его на бумагу. «Когда вы чувствуете себя неопределенно угнетенным чем-то, не вполне понимая чем, то хороший план состоит в том, чтобы записать все вещи, о которых вы думаете как о возможных раздражителях. Как только они появятся на бумаге, вы можете иметь с ними дело»[140]. Возможно, этот совет частично объясняет столь объемную литературную деятельность самого Уинстона Черчилля, хотя в первую очередь, безусловно, диктовали ее материальные соображения.

Тем не менее, помимо дружеских отношений, в министерстве существовали еще все-таки и служебные обязанности. Черчилль поручил Вуду выполнить вест-индский тур, чтобы лично ознакомиться с состоянием и жизнью британских колоний в этом регионе. На прощание он снабдил своего заместителя еще одним полезным советом: всегда строго смотреть каждому солдату почетного караула в глаза. Вуд уже имел дело с собственными солдатами и до этого придирчиво осматривал их ряды, но за совет был благодарен и вспоминал, что позже, в Индии, он ему очень пригодился.

Вуд уплывал в ноябре 1921 г. и в декабре достиг Ямайки. Две недели длилось подробное знакомство с островом, членами местного управления, сахарными плантациями, даже ямайскими лошадьми, которые видному наезднику Вуду не понравились. Не нравились Вуду и некоторые чиновники, которых он немедленно увольнял. В то время было зафиксировано несколько случаев «желтой лихорадки», что корректировало маршрут заместителя министра, но в целом поездку мало что омрачало. «Мы провели Рождество с сэром Лесли Пробином, тогда губернатором Ямайки, и за исключением Багам, Бермуд, Виргинских островов и Тобаго, нам удалось побывать на всех других Вест-Индских островах и британской Гвиане, прежде чем отправиться от Тринидада в Англию в середине февраля»[141]. На Барбадосе к Вуду и его коллегам присоединились жены, что существенно украсило их и без того приятный тур. «Он был тронут таким почти жалостным рвением, с которым его везде встречали. Флаги и художественное оформление были выставлены напоказ даже в самых бедных уголках островов»[142].

Омрачали демонстрации поклонения только москиты, которые, в отличие от подданных Британской империи, не различали, кто перед ними – белый заместитель министра или обычный человек, и жалили путешественников с неизменным азартом. К тому же на их военном корабле между матросами произошел странный инцидент: один убил другого, а после совершил самоубийство. Однако привыкший к окружающей его с детства смерти, Эдвард Вуд не был омрачен этими обстоятельствами и лишь бесстрастно зафиксировал их в дневнике[143].

Претензий к местному цветному населению у Вуда не оказалось никаких. Он встречал только благодушие, радость, поклонение: «Везде мы были приняты с неизменной любезностью и гостеприимством, и ничто не нарушало теплоту, с которой широкая публика дарила нам свое приветствие, что было важно для первого официального визита такого рода. Английская Гавань в Антигуа была последней землей, на которой стоял Нельсон, прежде чем отправиться к Трафальгару, и гордость за прошлое Великобритании была одной из самых значимых особенностей нашего тура. В отчете, который я впоследствии предоставил министру, я делал акцент на описании выдающихся особенностей всех колоний. Это было интенсивное чувство лояльности короне каждого нашего владения по отдельности и всех их вместе. Трудно тогда было увидеть, как все обернется сегодня, и трудно было преувеличить ценность той силы, которая поддерживала имперскую солидарность и противодействовала возможному росту других тенденций»[144].

Основной проблемой, которую ему предстояло проинспектировать, был допуск коренного населения в органы самоуправления. Но видя, как это население раболепно относится к белым господам, он посчитал, что на сегодняшний момент не стоит допускать туземцев в органы власти, что может изменить сложившиеся отношения с белыми управляющими. «Требование о представлении (коренного населения в органах местной власти. – М. Д.) было крайне преувеличено и раздуто агитацией неосведомленных людей. В конечном счете это окажется непреодолимо и станет актом серьезного недоразумения»[145]. Вуд прояснил, что на Ямайке, что в каком-либо другом месте спрос на ответственное самоуправление, как его понимали в Англии, попросту раздут, и речи об этом не может идти в измеримом промежутке времени.

Данный тур имел значение не только для британской колониальной политики, но и для самого Эдварда Вуда. Он помог ему «расправить политические крылья». От рядового заднескамеечника, который выступал в Палате общин лишь при поддержке своего кружка и часто впадал в депрессию, видя, как мало он значит, в своем собственном сознании Вуд достиг высот человека, который определяет судьбы империи.

В Лондоне пост заместителя министра, да еще и вспомогательного ведомства (министерство по делам колоний было подшефно Форин Оффису), конечно, мало что значил. Но непосредственно в колониях Вуд воспринимался иначе, и белые управляющие, и туземцы видели в нем превосходящего их по статусу истинного представителя британской короны. Это придавало ему уверенность, он наловчился произносить речи, даже сам их время от времени писал или импровизировал. Плюс опыт всеобщего поклонения и обожания стал приятным дополнением сорокалетнему джентльмену, наклонному к мрачности и уставшему от скандальной обстановки Палаты общин. «Он был центральной фигурой повсюду, ему был оказан почти королевский прием. Для тех простых людей он был представителем короля, которого послало отдаленное божество, чтобы выслушать их обращения и помочь их горю. Было что-то жалостное и мистическое в усердии, с которым они приветствовали его почти как спасителя»[146].

Но главное, он получил, как ему казалось, прекрасный политический опыт по взаимодействию с колониями: «Когда я добрался до Индии и там обнаружил большую конституционную загадку, я постоянно был благодарен за ту школу, которую прошел в экспертизе той же самой проблемы в Вест-Индии»[147].

Пока Эдвард Вуд наслаждался путешествием по теплым морям, на острове, омываемом холодным Северным морем, зрели ощутимые перемены. В декабре 1921 г. в его отсутствие правительственная делегация из Ллойд Джорджа, Остина Чемберлена, лорда Биркенхеда, Уинстона Черчилля и Гордона Хьюарта подписала мирный договор с представителями Ирландии, завершивший Ирландскую войну за независимость. Он предусматривал создание Ирландского свободного государства в течение года. Это государство должно было стать автономным доминионом внутри «сообщества наций, известного как Британская империя», получив статус «такой же, как и Канада». Северной Ирландии, созданной в соответствии с законом 1920 г., предоставлялась возможность выйти из Ирландского свободного государства. Несмотря на то, что этот договор был ратифицирован и в британском, и в ирландском парламентах, его условия не устроили часть ирландских политических сил, вследствие чего началась гражданская война в Ирландии.

Не устраивал этот договор и британских консерваторов, которые не желали отпускать Ирландию ни в каком статусе. Остина Чемберлена и Биркенхеда другие тори уже давно воспринимали как отступников. Они и сами порядком задирали нос, вели себя высокомерно с товарищами, считая их «низшими людьми»[148], и сосредоточили власть в своих руках. Образовав с Ллойд Джорджем и Черчиллем коалицию, они одни определяли направление, по которому идет правительство.

Сам премьер-министр Ллойд Джордж был убежден, что Британская империя у его ног и, безусловно, поддерживает его, поэтому уже в январе 1922 г. хотел провести очередные Всеобщие выборы. В его планы входило даже создание новой партии вместе с юнионистской. Но, памятуя о том, как он поступил уже однажды со своими родными либералами, а также испытывая неприязнь к манере Ллойд Джорджа вести политические дела, юнионисты вовсе не спешили присоединяться к нему. Валлийский премьер становился непопулярен в стране. Шахтеры говорили, что он принес безработицу, недовольство росло. Обстановку накаляли и едва ли не ежедневные новости из Ирландии, где полным ходом шла гражданская война.

Для консерваторов ситуация осложнялась тем, что их лидер Бонар Лоу начал испытывать проблемы со здоровьем и время от времени самоустранялся от партийных дел, передав пост лидера партии Остину Чемберлену. В те дни, когда он присутствовал в политической жизни, он яростно и откровенно работал на свержение коалиции, встречая сопротивление Чемберлена, который не хотел прерывать отношений с Ллойд Джорджем. Вуд мягко пытался объяснить Остину Чемберлену, что дела с нынешним премьером стоит заканчивать: «Как Вы знаете, я не имею сочувствия к так называемому несгибаемому элементу среди наших друзей, и я полностью признаю вероятную необходимость в следующем Парламенте некоторой коалиции между партиями. Но я все более и более сомневаюсь относительно того, является ли г-н Ллойд Джордж, со всеми его выдающимися качествами, человеком, лучше всего квалифицированным, чтобы вести страну в данный момент»[149].

В октябре Чемберлен назначил сход консервативной партии для решения вопроса отношений тори и правительства в Карлтон Клубе. Там «Стенли Болдуин, до этого почти неизвестный участник за пределами Палаты, вдруг стал одной из наиболее популярных фигур в стране после нападения на Ллойд Джорджа. Он выразил словами то, что чувствовало большинство из тех, кто его слушал, поскольку он предупреждал, что Ллойд Джордж был очень динамичной силой и мог привести к ужасным последствиям. Не было ли слишком вероятно, что так же, как Ллойд Джордж уничтожил единство либеральной партии, он очень скоро уничтожит и консервативную? И если такая опасность есть, то консервативная партия должна вновь стать независимой и бороться за свою собственную программу при своем собственном лидере. История, конечно, показывает, что Англия не любит коалиции; но ко всему этому общему отрицанию эмоций добавляло и личное недоверие к премьер-министру»[150].

Старший Чемберлен не ожидал такого поворота событий. Но в сознании рядовых тори и он, и Биркенхед были уже давно прочно связаны с Ллойд Джорджем, которого между собой все называли «козел», поэтому Бонар Лоу и Болдуин их устраивали куда больше. В итоге на этой встрече консерваторы проголосовали за разрыв коалиции, Остин Чемберлен подал в отставку с поста лидера консервативной партии, которым вновь стал Бонар Лоу. В отставку с поста премьер-министра вынужден подать был и Дэвид Ллойд Джордж, это стало его концом.

Зато для многих других людей события октября 1922 г. стали началом министерских карьер. «Большинство из нас стало членами Кабинета, моим собственным назначением стало возглавить то, что тогда все еще назвали Управлением образования»[151]. Иными словами, Эдвард Вуд стал министром образования в только что сформированном правительстве Бонар Лоу. Наряду с ним в Кабинет вошли: Стенли Болдуин, ставший министром финансов, Филип Ллойд Грим, ставший главой Торгового совета, и младший Чемберлен, Невилл, получивший скромный портфель министра почт. Как и портфель министра образования, это было второстепенное, но необходимое назначение для политической карьеры. Рождалась новая эпоха.

Началом ее стали Всеобщие выборы, назначенные на 15 ноября 1922 г. Эти выборы навсегда (во всяком случае, на момент сегодняшнего, 2021 г.) изменили состав британского Парламента. Решающее большинство получили консерваторы, но второй по численности партией стала лейбористская. На тот момент количество английских безработных подходило к полутора миллионам, отчаянно недоставало жилья, большинство населения гнило в «трущобах», за которые с арендаторов брали очень приличные деньги, муниципальные казначейства были опустошены войной. Неудивительно, что на таком фоне лейбористская риторика выглядела убедительной.

Вуд вновь прошел в Палату общин на безальтернативной основе, воспользовавшись хаосом в либеральной партии, которая не стала выдвигать своего кандидата от Рипона. Избавленный от предвыборной борьбы, он чувствовал себя вполне счастливым. Но эти выборы далеко не всем дались с такой же легкостью. Уинстон Черчилль, к примеру, вообще не получил места в Парламенте и был выключен из политической жизни.

Доверенное Эдварду Вуду образование было совсем не той отраслью, на которую правительство собиралось тратить деньги и вообще обращать внимание. Новый министр и сам весьма равнодушно относился к своему посту. Моментально он нашел тех, кто будет писать за него речи, высказав пожелание, что «не хочет ничего философского»[152]. И, разумеется, первым его условием было согласование двух дней, в которые он мог уезжать в Йоркшир охотиться.

Возможно, Вуд понимал, что любая «блестящая» схема по улучшению состояния образования сейчас не найдет отклика ни у правительства, ни у Палаты общин, так как перед страной стояли задачи в первую очередь восстановления экономики. С подчиненными он был холоден, отстранен от забот. Увидевший и полюбивший обожание туземцев во время своего вест-индского тура, Вуд, не встречая бурных оваций в министерстве образования, дистанцировался от сотрудников, являя образ высокомерного патриция: «Я расценивал его как человека из другого мира», – вспоминал Вуда его секретарь[153].

Новый министр, продолжая эксплуатировать образ белого господина, стал воспринимать своих подчиненных как тех самых туземцев и едва ли не рабов. Он использовал их в собственных целях, которые зачастую не имели никакого отношения к непосредственным обязанностям. Его министерский секретарь Морис Холмс периодически вынужден был договариваться с парикмахером, когда Вуду следует подстричься[154]. Но не только образ белого господина диктовал Вуду вести себя подобным образом.

Такие поручения обычно выполняли личные секретари, которым, конечно же, необходимо платить жалование. Воспитанный скупым лордом Галифаксом, еще в Оксфорде резко урезавшим его финансирование, но при этом тратящим деньги на дикие излишества вроде кенгуру, а также вовремя не оплачивающим свои счета, Вуд начинал маниакально экономить каждый пенни. Он не спешил обзаводиться личным секретарем и заставлял положенных ему по должности сотрудников министерства делать любую работу. Позже его скупость приобретет поистине вице-королевский размах, когда он будет чуть не изо рта вырывать печенье у своего заместителя Рэба Батлера и носить один старый, лоснящийся от грязи костюм. Пока же он просто отказывал в повышении заработной платы своим подчиненным.

22 мая 1923 г. смертельно больной Бонар Лоу вынужден был вновь уйти в отставку, на этот раз уже окончательно. Лидерство получил Стенли Болдуин, он и сменил Бонар Лоу на посту премьер– министра. Правительство Болдуина чувствовало себя куда более уверенным в своем положении в стране. Вуд сохранил в нем пост министра образования. Его друг и соратник по парламентской группе Сэм Хор получил назначение министром авиации, а присоединившийся к их компании Невилл Чемберлен занял пост министра здравоохранения, но после вынужден был на несколько месяцев перейти в Казначейство. Вопрос о том, кому достанется министерство финансов, до этого возглавляемое лично Болдуином, стоял остро. На позицию канцлера казначейства рассматривался и Эдвард Вуд, но его кандидатура была отвергнута ввиду того, что лорду Чарльзу было 85 лет. В любой момент он мог умереть, тем самым передавая сыну титул и место в Палате лордов[155].

К тому же у Вуда намечался стойкий конфликт с оппозицией и лично либералом сэром Джоном Саймоном. Они были давними знакомыми и вместе работали в колледже Олл Соулс. В Парламенте Саймон специализировался на внешнеполитических вопросах. Он всегда был сдержан и приятен, в отличие от не самых воспитанных лейбористов, но и от него частенько доставалось правительству. Охлаждение их отношений с Вудом было вызвано командировкой последнего в Лигу Наций[156].

Пока Керзон отсутствовал на конференции в Лозанне, Вуда попросили возглавить британскую делегацию в Лиге Наций, обсуждавшую вопрос о Сааре[157]. Эта спорная германская территория находилась под протекторатом Лиги, однако в марте 1923 г. была полностью занята французами. Это был сложный момент для англо-французских отношений. После череды заседаний Вуд как председатель пошел на уступки французской стороне, за что получил выволочку в Палате общин.

Саймон в своей знаменитой манере адвоката подверг Вуда допросу, в первую очередь желая узнать, какие инструкции от правительства он получил в принципе, что так откровенно пренебрег интересами Британии? Вуд достойно парировал: правительство решило, что вопрос администрации Саара должен быть предметом беспристрастного спора, поэтому он и отказался дожимать проблему этого не самого большого вопроса, когда в Лиге на кону стоят более фундаментальные проблемы. Эдвард Вуд не забыл этого столкновения и нападок Саймона.

После не самого удачного дебюта в дипломатии Вуд вернулся к проблемам непосредственно вверенного ему образования. В июле 1923 г. он сформулировал Билль об университетах, который делегировал двух комиссаров для Оксфорда и Кембриджа, чтобы составить их уставы, а также определить субсидии, требуемые Королевской комиссией для грантов. «Я знаю, что в настоящее время университеты затруднены отсутствием материальных ресурсов в проведении их работы, и, как сын Оксфорда, я знаю преимущества того, что Оксфорд дал мне, поэтому я рассматриваю данный Билль как существенное предварительное мероприятие, позволяющее университетам продолжить и развивать свою работу. И я уверенно приглашаю Палату дать этому Биллю второе чтение»[158].

В то же время Болдуин подписал в Вашингтоне обременительное соглашение для оплаты внешнего долга. Продолжающийся, несмотря на все правительственные усилия, рост безработицы, а также экономика, которая все еще находилась ниже даже довоенного уровня, и негодование доминионов заставляли Болдуина думать о том, чтобы заменить политику фритредерства[159] протекционизмом. Именно поэтому он и пригласил младшего сына Джозефа Чемберлена, отца не только Невилла и Остина, но и «тарифной реформы», стать канцлером Казначейства, зная его приверженность подобной политике. Но далеко не все члены Кабинета, а также рядовые консерваторы, не говоря уже о других партиях, разделяли приверженность протекционистской модели. Споры между сторонниками «свободной торговли» и «тарифов» были так же горячи, как и споры по ирландскому вопросу.

Эдварда Вуда призвали быть посредником между консерваторами-фритредерами, возглавляемыми лордом Солсбери, и Болдуином. Тарифную реформу поддерживали «изгнанники»-тори лорд Биркенхед и Остин Чемберлен. Для усиления своей позиции Болдуин вознамерился ввести их в Кабинет, но если кандидатура Остина не вызывала негодования, то Биркенхеда отказывались даже видеть рядом с Даунинг-стрит. Такое неприятие было вызвано уже набившим оскомину его поведением, которое кардинально отличалось от политиков нового типа вроде того же Болдуина. Лорд Биркенхед был карикатурным изображением британского империалиста со всеми прилагающимися пороками – зашкаливающим высокомерием, алкоголизмом, содомией и т. п.

Вуд прямо спрашивал С. Б.: верны ли слухи и хочет ли он ввести в Кабинет старшего Чемберлена и Биркенхеда? В подобном случае он пригрозил своей отставкой. Болдуин успокоил его, сказав, что делать так не собирается, а Вуд в свою очередь успокаивал внутрипартийную оппозицию. Все это так или иначе начинало перерастать в кризис консервативной партии.

Тогда Болдуин решил сделать непредсказуемый ход и провести очередные Всеобщие выборы, чтобы не только испросить поддержки населения своим инициативам, но еще и перетасовать ряды парламентариев и своих непосредственных коллег. К тому же партия была связана обещаниями, данными Бонар Лоу перед предыдущими выборами, что никаких решительных изменений финансовая политика претерпевать не будет. С. Б. был абсолютно уверен в том, что все будет именно так, как ему и нужно, но просчитался. «Эта скотская избирательная кампания»[160], как злобно характеризовал ее Невилл Чемберлен, принесла такие плоды, о которых никто не мог и догадываться.

Ни потратив ни пенни, ни нерва на избирательную кампанию, Эдвард Вуд вновь прошел в Палату общин от Рипона на безальтернативной основе. Его коллегам же повезло намного меньше. Номинально консерваторы одержали победу и получили 258 мест в Палате общин, но лейбористы получили беспрецедентное 191 место, а либералы, к которым еще на предыдущих выборах вернулся Асквит, – 158. Таким образом, возможная коалиция вигов и лейбористов имела бы перевес голосов и грозила значительно затруднить работу правительства. Тори, имеющие до выборов 6 декабря 1923 г. устойчивое большинство в 344 места, оказались буквально посреди руин. Учитывая, что как таковой однозначной потребности в выборах не было, и они могли бы держать власть еще четыре года абсолютно уверенно, консерваторы обрушили свой гнев на Стенли Болдуина.

В январе 1924 г. МакДональд заявил о вотуме недоверия правительству и консервативный Кабинет был распущен. Таким образом, наступал исторический момент: впервые формировать правительство поручено было лейбористу. Консерваторы перешли в оппозицию. Вуд лишился поста министра образования без сожаления и разочарования. На оппозиционной министерской скамье он сосредоточил себя на сельском хозяйстве, которое находилось в упадке, о чем он писал еще в «Великой возможности» 1918 г. За пять с лишним лет, прошедших с момента написания их с Ллойдом книги, ситуация ничуть не изменилась. Поэтому раз за разом Вуд выступал как заботливый лендлорд, говоря, что «необходимо полностью изменить или придержать движение экономических сил, которые уже угрожают сельскому хозяйству»[161].

Консерваторы значительно осложняли жизнь первого в истории лейбористского правительства, так что падение его было вопросом времени. Недоволен всем был только Остин Чемберлен: «У министерской скамьи есть много достоинств, но это все равно низший разряд. У наших нет “ударов”, нет никакой силы. Мы произносим довольно хорошие речи: Невилл, Хор, Ллойд Грим и Э. Вуд, но это не пушечные снаряды; и сам Стенли никогда не допустит больше, чем выстрелы из игрушечных духовых ружей в критические моменты, да и не имеет даже тени идеи, как бороться»[162].

Болдуин, действительно, будто отпустил ситуацию. Он был недоволен тем, что им недовольны, и не спешил что-то предпринимать. От С. Б. стали отдаляться даже те новые консерваторы, которые изначально всячески его поддерживали. Они создали свою группу младших министров теневого правительства. Это были Эдвард Вуд, Сэм Хор, Ллойд Грим и Невилл Чемберлен. С последним у Вуда начинала формироваться дружба. Как говорил сам Чемберлен: «С Эдвардом я всегда себя чувствую наиболее уютно, чем с любым другим из наших коллег»[163]. Это было началом многообещающих и роковых отношений людей, которые позже станут двумя капитанами Британской империи.

Но пока их обоих волновала перспектива возвращения в ряды консервативной партии Уинстона Черчилля, который по-прежнему не имел места в Палате и считался на тот момент либералом, а теперь активно намекал на возможное присоединение к тори, т. е. к консерваторам. Всё это привело бы к новому раунду интриг в борьбе за лидирующие позиции, что и так весьма и весьма ослабило партию. Вуд также поддавался «социальной пропаганде», которую вели младший Чемберлен и Сэм Хор, закладывая фундамент для будущих великих социальных преобразований: он поддержал проект пенсий для учителей, чем завоевал расположение еще и лейбористов.

Уход в оппозицию и вынужденная передышка в управлении Британской империей перегруппировали тори, постепенно они все же сводились воедино. Внутренние противоречия отходили на задний план, основным противником стало новое правительство. В апреле 1924 г. для укрепления партийного духа консерваторы решили провести конференцию, на которой собирались принять программу партии, т. н. доктрину нового консерватизма.

Эдвард Вуд наскоро набросал свою программу для этой конференции и вместе с отцом поехал проведать кардинала Мерсье в Европу. Романский католик Мерсье, так же как и лорд Чарльз, видел необходимость пресечь различия между Римом и Лондоном и дать надежду на возможное объединение. Но если Галифакс желал для англикан и тем более англо-католиков большей свободы, Мерсье был убежден, что они должны покориться Ватикану. И пока Эдвард Вуд наблюдал за теологическими спорами двух очень пожилых, одержимых религией мужчин, в Лондоне не угасали споры партийные.

На конференции тори программы Эмери, Керзона, Вуда и Хора были отвергнуты. За основу консервативной будущей политики была принята программа Невилла Чембрелена. На внешнем направлении предполагалось усиливать Британскую империю, способствовать постепенному получению Индией самоуправления, защищать ирландских лоялистов и британские интересы в Египте и Судане. На внутреннем – развивать промышленность и экономику, отменить политический налог, увеличить субсидии на развитие сельского хозяйства, жилья, пенсий и т. д. В целом документ был достаточно «водянист», но обширностью формулировок устраивал все внутрипартийные группировки.

Сблизило консерваторов и отношение к лейбористской внешней политике. Рэмзи МакДональд признал существование «молодой Советской республики». Мнение Вуда обо всем этом было естественным и выражало мнение британского большинства: «Люди чувствовали отвращение к неаккуратному интернационализму партии, которая боготворила Россию и требовала искоренить не только патриотизм, но также и индивидуальность в пользу смутного представления, которое рассматривалось как некие пролетарии всех стран»[164].

Англо-советские торговые соглашения, подписанные в августе 1924 г., не устраивали и либералов. Таким образом, лейбористское правительство оказалось в кольце вигов и тори. Они вынесли ему вотум недоверия. Но вместо того, чтобы уйти в отставку и порекомендовать королю Болдуина, таким образом сохранив шаткое положение консерваторов в Палате общин и возможность для перегруппировки собственных сил, Рэмзи МакДональд назначил очередные Всеобщие выборы.

Эдвард Вуд вновь был избавлен от избирательной кампании и избран на безальтернативной основе. Консерваторы также одержали сокрушительную победу, выиграв 412 мест в Палате общин. Теперь им были уже не страшны ни либералы Асквита, которые потеряли почти 120 мест и остались всего лишь с 40, ни лейбористы, получившие только 151 мандат.

Стенли Болдуину удалось сплотить вокруг себя все внутрипартийные группировки: к нему вернулись Остин Чемберлен и лорд Биркенхед, получившие должности министра иностранных дел и министра по делам Индии соответственно. Вернулся и в Парламент, и в ряды тори Уинстон Черчилль, чтобы стать канцлером казначейства. Не были обделены и новые консерваторы: Невилл Чемберлен стал министром здравоохранения, Сэм Хор министром авиации, а Эдварда Вуда ждал портфель министра сельского хозяйства.

В аграрном вопросе, казалось, он понимал куда лучше, чем в вопросах образования, во всяком случае, об этом говорили его частые выступления в Палате общин по проблеме. Однако, получив назначение, Вуд остался недоволен: «Служба в то время была почти полностью тщетной и полной разочарования. Мало что было сделано вне обычной администрации, кроме выбора условий схемы выкупа десятины. <…> Удручающим было знать, что, учитывая политическую атмосферу, преобладающую в обеих партиях, самый надежный совет любому фермеру состоял в том, чтобы выбросить из его головы все необычные идеи высокого производства и управлять фермой, вооружившись традиционной палкой и собакой»[165].

Единственное, что утешало Вуда, это его парламентский секретарь Сидни Герберт, которого «с большими извинениями забрал от меня Болдуин. Раньше он добавлял хороших специй в мою и без того веселую парламентскую жизнь»[166], – мрачно отмечал Вуд. Премьер ради спокойствия своего министра, к которому испытывал очень теплые чувства, сам был готов мириться с никуда не годным Гербертом.

Но работать Вуду, так или иначе, приходилось, ведь Палата общин требовала служебных отчетов. Удостоверившись, что у него по-прежнему есть два свободных дня для охоты, министр начал создавать видимость бурной деятельности. Для начала он хотел созвать конференцию всех землевладельцев для создания согласованной политики управления сельским хозяйством. Но британские фермеры были своенравны. Заупрямился и Союз рабочих, таким образом, никакой конференции состояться не удалось. Министр Вуд обиделся и сказал, что все они «упустили прекрасную возможность»[167].

Общение с фермерами, которое он вел по долгу службы, ему было неприятно точно так же, как и общение со своими избирателями. Фермеры не понимали академический язык Вуда, когда он пытался объяснять какие-то инициативы правительства, в итоге ему приходилось прибегать к грубым метафорам вроде: «Если у вас овцы спариваются в ноябре, вы же не ждете ягнят на следующий день», на что он часто получал ответы в еще более грубой форме, как и куда кого следует спарить. Не складывались у Вуда и отношения с подчиненными. Он уже не заставлял их записывать себя к парикмахеру, но «держал себя с таким торжественным выражением лица, что коллеги нашли его несколько пугающим»[168].

В Палате общин Вуд как министр выступал за увеличение плотности деревенского населения: «Мой идеал – форма сельского хозяйства, которая установит равновесие, а точнее, склонит баланс в пользу максимального заселения земель, которое будет возможно»[169]. Логика в этом была: в городах свирепствовала безработица, а работа на земле всегда найдется. Тем не менее рабочие не спешили покидать города, к тому же их положение постепенно улучшал новый министр здравоохранения Невилл Чемберлен, борющийся с трущобами, инспектирующий условия труда и т. д. Министр сельского хозяйства не мог гарантировать уже работающим на земле людям немедленного улучшения условий их жизни.

Ввиду этого Национальный союз фермеров регулярно обрушивался с критикой и на весь Кабинет, и на Эдварда Вуда в частности. Неизвестно, сколько бы продолжались мучения и британских аграриев, и их министра, если бы в октябре 1925 г. лорд Биркенхед не отвел после заседания Кабинета Вуда в сторону и не сказал, что есть предложение сделать его вице-королем Индии. «К счастью, я не должен был руководить сельским хозяйством очень долго, поскольку другие события окончили мои отношения с Палатой общин и повели меня совсем другим путем»[170], – подводил итоги своей министерской деятельности граф Галифакс в мемуарах.

Предложение об Индии шло непосредственно от короля Георга V, но Вуд об этом не знал, и поэтому первой его реакцией был отказ. «Я сказал ему (Биркенхеду. – М. Д.), что в то время как, естественно, я чрезвычайно польщен выдвижением моей кандидатуры на этот пост, я чувствую, что личные и семейные причины достаточно сильны, чтобы оправдать меня в просьбе не нажимать с окончательным решением. Моему отцу было восемьдесят шесть лет, и вряд ли можно было ожидать, что он доживет до окончания моей пятилетней службы; три моих сына пока еще или только научились ходить, или ходили в школу, и я должен был практически оторвать себя от них на пять важных для их формирования лет. Я также добавил, что, вероятно, имеются и другие причины, чтобы сделать это всё невозможным, но он сказал мне, что это просто моя обязанность – отложить все частные причины. Я, конечно, должен был чувствовать себя связанным пересмотреть этот вопрос»[171].

Вуда действительно заботили семейные проблемы. К тому же он не был уверен, что это предложение не отменят, как отменили предложение генерал-губернаторства ЮАС несколько лет назад. Против отъезда отца решительно выступала старшая и единственная дочь Эдварда Вуда Энни, которой на тот момент было 15 лет. В итоге Вуд ездил в Йоркшир поговорить со своим отцом. После обязательного совместного посещения церкви лорд Чарльз сказал ему: «Я думаю, ты должен поехать»[172]. Там же, в Йоркшире, он обнаружил письмо от 1868 г. к его деду, бывшему генерал-губернатору Индии, в котором говорилось, что один индийский астролог предсказал, что член его семьи («он намекнул на внука, еще не рожденного…») «будет однажды следовать за вами как за генерал-губернатором»[173]. Обойти такое предзнаменование одержимый мистикой Вуд просто не мог.

Хотя убеждал его лично и Стенли Болдуин, пригласивший их с Дороти в Чекерс[174]. Нельзя сказать, что у правительства не было другой кандидатуры на этот очень серьезный пост. Но Вуд подходил лучше всех остальных, ведь задача управления такой тяжелой колонией, как Индия, была сосредоточена не только на умственных способностях наместника. Вице-король должен был внешне являть собой олицетворение имперской власти. Он должен был устрашать, наводить на туземцев шок и трепет. У Вуда для этого были все задатки: огромный рост, высокомерные аристократические манеры, умение великолепно держаться в седле. К тому же за его плечами был успешный опыт колониального тура 1920–1921 гг., а также симпатии большинства.

Ему благоволили члены Кабинета. И старшие министры – сам премьер Болдуин, Остин Чемберлен, Биркенхед, Черчилль. И младшие: Хор, Невилл Чемберлен, Ллойд Грим. Чемберлен, который жил через дорогу от Вуда на Итон-сквер, и они часто ходили домой после заседаний Кабинета, писал сестре: «Я думаю, что он без исключения самый восхитительный человек, которого я знаю. Полный здравого смысла, лукавого юмора и высочайших принципов, которые он никогда не выставляет напоказ, но вы чувствуете, что они есть внутри. Он рассказал мне восхитительную историю про Нэнси Астор[175] <…>. Я смеялся просто до слез»[176].

Как ни странно, у будущего вице-короля были неплохие отношения и с лейбористами. Он не слишком сильно омрачал их жизнь в Палате общин, будучи в оппозиции, поэтому МакДональд и его окружение было к нему благосклонно. Перед последними Всеобщими выборами ему удалось даже добиться консолидации с либералами. Его кандидатура, казалось, устраивала всех, и вряд ли кто-либо мог предположить, чего и консерваторам, и лейбористам, и либералам будет стоить это назначение.

В итоге в марте 1926 г. Эдварда Вуда не стало.

Глава 3

Индия (1926–1931)

«Единственным недостатком была пыль, она побеждала любое стремление ее уничтожить».

(Fulness of Days. P. 112)

Только что получивший титул барон Ирвин заканчивал дела в Великобритании и готовился к поездке в Индию. Жители его теперь уже бывшего избирательного округа Рипон подарили ему серебряный сервиз с позолотой и трогательной надписью «Подарок от Рипона», которым экс-мистер Вуд очень гордился: «Только неудачно, что в эти трудные и менее спокойные дни мы можем так редко использовать его»[177], – сокрушался он в мемуарах. Но избавление от Палаты общин, безусловно, было главным подарком, ведь титул барона теперь переводил его в Палату лордов: «Я не приносил никаких извинений ввиду своего отъезда Палате общин, и с тех пор вообще никогда не делал там больших личных обращений. Мне кажется важным, чтобы каждый наслаждался и своими выступлениями, и прослушиванием речей других, меня же это никогда не увлекало»[178].

На вокзале Виктория нового вице-короля провожали премьер– министр, члены правительства, представители королевской семьи, архиепископ Кентерберийский, друзья и даже лорд Чарльз, понимая, что, возможно, больше никогда не увидит сына. Как и полагается титулованной особе, Ирвин взял с собой свиту: полковника Харви в качестве военного секретаря, пару своих друзей – Джека и Мэри Герберт, леди Уорсли (подругу Дороти – теперь леди Ирвин). Поехали с ними и два младших сына – Питер и Ричард, старшие дети, Чарльз и Энни, временно продолжали обучение в Великобритании.

Окруженный великолепием и должным антуражем, Ирвин отправлялся в Индию на корабле. В каюте-люкс было оборудовано специальное место даже для его любимой собаки – элкхунда Масти. Сделав остановку в Египте у своего друга Джорджа Ллойда и выслушав небеспочвенные опасения леди Ллойд о том, что Масти, наверняка, заразится в Индии бешенством, свита вице-короля продолжила путь. Индийского берега они достигли 1 апреля 1926 г.

Легенда гласила, что тот день выпадал на Страстную пятницу перед Пасхой, поэтому вице-король обошелся без церемониалов, проследовав с корабля в церковь, тем самым демонстрируя полное пренебрежение к чуждой ему нехристианской стране. Тем не менее это было не так. Помня о Великой пятнице, Ирвин приказал капитану их судна поторопиться, поэтому они прибыли в конечный пункт их назначения – Бомбей в начале Страстной недели. Соблюдены были и все официальные церемониалы, и религиозные интересы набожного вице-короля.

О Господе барон Ирвин не забывал ни на минуту. На тот момент индийский политик, представитель мусульман, а позже премьер-министр Пакистана Лиакат Али Хан говорил о вице-короле: «Он иногда исчезает, и, когда возвращается, говорит, что общался со своим Господом, чтобы принять решение. У нас также есть наша религия, таким образом, мы понимаем его, но это иногда озадачивает нас и затрудняет процесс общения»[179].

То, что Индия была не слишком близка Ирвину, безусловно, было правдой: «У меня был, так сказать, естественный и наследственный интерес к Индии через моего дедушку, президента комитета управления Индией в администрации лорда Абердина и первого министра по делам Индии, после того, как корона взяла на себя ответственность за кампанию репрессий. Но хотя у меня была эта семейная связь с Индией, мое единственное прямое знакомство с ней было путешествием нескольких недель, когда мы с Луди Эмори совершали наш тур. Кроме этого посещения более чем двадцать лет назад, я следил за основными индийскими вопросами начиная с конца войны, не больше, чем обычный член Парламента. Как весьма умный наблюдатель я отметил объявление британского правительства о целях пребывания власти короны в Индии в 1917 г., письма Лайонела Кертиса о конституционной проблеме, посещение Монтегю и последующие предложения, которые наконец сформировались как реформы Монтегю – Челмсфорда[180]. Были агитации, попытки бойкотировать визит принца Уэльского, насилие толпы, спорадические беспорядки, в Англии было трудно оценить всю важность происходившего, но во всяком случае заботой ответственных лиц было поддерживать это место в порядке»[181].

Примерно в том же ключе Ирвин видел и свою задачу: «Поддерживать это место в порядке». Тем более что поначалу от него ничего особенного не требовалось – только поражать воображение индусов великолепием и мощью британской королевской власти, что он с успехом и делал. После недели с лордом Редингом, его предшественником на посту вице-короля в Бомбее, состоялась официальная вице-коронация барона Ирвина: «Дороти присутствовала на церемонии в зале собраний и подумала, что это точно было похоже на то, будто нас снова женили (зал очень напоминал церковь), единственная разница заключалась в том, что теперь она должна была ждать меня вместо того, чтобы я ждал. И после того, как были даны клятвы и торжественно подписаны документы, мы оставили здание с чем-то вроде того же чувства смущения, как и после свадьбы, задаваясь вопросом, должны ли мы поклониться и улыбнуться друзьям, когда мы спускались по “проходу”, или нет»[182].

Барона Ирвина подобная обстановка, по-видимому, абсолютно устраивала, если не сказать радовала. Он был окружен поистине королевской роскошью. Из Бомбея они добирались до Дели на специальном поезде, полностью выкрашенном в белый цвет с эмблемами вице-короля. Внутри его были прекрасные комнаты, спальни, бар, ванные, железная дорога полностью охранялась, и по всей ее длине их приветствовали подданные. «Единственным недостатком была пыль, которая, казалось, побеждала любое усилие по ее истреблению»[183].

Зато всё это великолепие начало раздражать леди Ирвин. В отличие от супруга Дороти была куда веселее, легче и проще, поэтому все эти расшаркивания, поклонения и прочие тяжелые церемониалы ей надоедали: «Также действует на нервы то, что нас постоянно называют “Вашими Превосходительствами”, я уверена, что все эти почести преувеличены бывшим штатом Рединга. Даже во дворце никогда никто не называет короля или королеву “Вашим Величеством”; это кажется мне довольно вульгарным»[184].

Их предшественники – лорд и леди Рединг действительно надрессировали прислугу, которой было около семи сотен человек, по должному обращению с наместниками короля. Ирвин был всем чрезвычайно доволен: «Состояние каждого вице-короля было в основном облегчено или омрачено его личным штатом, но мы получили замечательное обслуживание от слуг первого уровня до самых низших. За все наши пять лет нам повезло иметь людей, которые были не только эффективны в исполнении своих соответствующих обязанностей, но и быстро стали членами большой семьи, когда все мы жили вместе, и после того, как мы уехали из Индии, оставались нашими друзьями»[185].

К концу апреля новый вице-король достиг Дели, но надолго задержаться в индийской столице не удалось. Во-первых, их новый дворец все еще был не достроен, а старый не отличался особой шикарностью, во-вторых, в Дели становилось жарко. Поэтому Ирвин решил переместиться на север Индии, где погода была лучше, а заодно и проинспектировать страну по дороге. Белоснежный вице-королевский поезд снова мчал его и свиту через колониальные пейзажи, богатые и нищие деревни навстречу Гималаям. Надо было начинать работать, учитывая то, что отдельные регионы страны, особенно Калькутта, были охвачены волнениями и ожесточенными схватками индусов и мусульман.

Правительство Индии состояло из семи отделов. Каждую неделю вице-король был обязан встречаться с их представителями. Именно за ним было закреплено решающее право власти, и без его санкций по всевозможным вопросам индийское правительство не могло функционировать. «Потоки посетителей приходили и уходили: индийские князья, политики, друзья и родственники. Часто целых восемьдесят человек садились за стол с вице-королем, позволяя каждому лицезреть, в каком великолепии он жил. Он никогда не забывал, что был представителем короля-императора, который также ценил подобное великолепие. Золотая посуда на столе, темно-красные рододендроны или гладиолусы, все сезонные цветы Индии украшали комнаты алым и золотым, а слуги поддерживали стулья каждому гостю, прикладывая руки ко лбу и кланяясь, как только гости входили в столовую»[186].

Практически все лето вице-король провел в горном городе Шимла, где общался с весьма специфическим колониальным руководством. Князья и правители индийских земель были очень колоритной публикой. Например, низам Хайдарабада Асаф Джах VII. Это был один из самых богатых людей в мире, склонный к патологической скупости. Его сокровищницы ломились от драгоценностей, но он не мог потратить и лишней рупии на свое княжество. Дети его жили в постоянном страхе, он держал их на диете лечебного голодания, и его два сына – Азема и Муеззем рассказали испуганному вице-королю, что, когда дантист рекомендовал их отцу вставить два или три золотых зуба, он приказал сначала их вставить им, чтобы узнать, причиняло ли это боль. Два мальчика тогда подверглись пыткам дантиста, и когда низам услышал, что это был ужасно болезненный процесс, он отказался поставить золотые зубы себе. Дома низам редко мылся, носил грязную феску, древние фланелевые брюки и пару самых дешевых желтых ботинок, но, когда он приезжал в Дели, он брал с собой пятьсот слуг, двести солдат и удивительное количество жен.

Или магараджа Альвара, который утверждал, что произошел от бога Солнца. «Здесь была сильная и мрачная индивидуальность; высокий человек рептильной красоты и замечательных достижений, философ, ученый и прекрасный оратор с богатой властью речи. Очевидно, жертва шизофрении, он, как известно, был садистом и извращенцем и говорил с англичанами так высокомерно, что было трудно его вынести. Как предполагали, он убил не одного человека, перешедшего ему дорогу, и однажды даже привязал упорного пони на холме на жаре, нанося ежедневные визиты, чтобы смотреть, как он умирает от жажды»[187]. Удивительно, но за тысячи километров от Йоркшира барон Ирвин познакомился с цветными отражениями своего отца и себя самого.

Ирвин жестко очерчивал границы с князьями, ясно давая понять, что он белый господин, а они его цветные подданные. Когда те пытались «подкупить» его дорогими подарками, он, несмотря на собственную скупость, решительно отказывался от предлагаемых даров. Один из князей обиженно заметил, что его предшественник Рединг всегда с уважением относился к таким знакам внимания, на что Ирвин ответил, что каждый вице-король сам в ответе перед своей собственной совестью.

Барон Ирвин тосковал по Йоркширу. Его воспоминания испещрены сравнениями тех или иных деталей с Хиклтоном или Гэрроуби. Как и в Англии и где бы то ни было в принципе, Ирвин выделял себе два дня в неделю для охоты. Правда, в Индии в основном специализировался поначалу на тиграх, а не на лисах. Такую охоту организовывал для него каждый из бесчисленных индийских князей. В Гвалиоре они однажды прикончили сразу четырех тигров за один день. Но князья так усердствовали в своем стремлении угодить вице-королю, что специально подстраивали его встречу с тигром, а это Ирвина часто огорчало. Он хотел охотиться и убивать животных самостоятельно, без снисходительной помощи. Поэтому, когда видел, что с ним жульничают, великодушно уступал право выстрела своим адъютантам.

На одной из охот, когда тигр, кажется, оказался у него на прицеле по-честному, Ирвину показалось, что его отвлекла Дороти, он обернулся, «и в ту секунду, когда мои глаза вернулись к точке, за которой я следил, тигр ускользнул, и я видел только желтые и черные полосы, удаляющиеся от нас»[188]. Удача улыбнулась ему только в Дхолпуре, где он приблизительно со ста ярдов попал в скачущего галопом тигра, который перевернулся в прыжке, как подстреленный кролик. «После этого я подумал, что было бы мудрее никогда больше не стрелять тигров»[189]. Удачная охота пробудила в Ирвине человеческие качества, и он признавался, что просто наблюдать за тиграми, как они лежат на берегу на солнце, спят и облизываются, как большие кошки, гораздо лучше и интереснее.

В июле начались муссоны, поэтому из Шимлы вице-королевская компания переместилась еще ближе к горам. Дороти не нравилось жить в горной местности, но Ирвину там нравилось очень. «Утро следовало за ночью, и под открытым небом ветер сопровождал наш путь через прекрасный гималайский пейзаж, мы шли пешком или гуляли верхом на пони в удобном темпе и, по-видимому, слишком близко к пропастям. Когда наступал вечер, мы добирались до нашего лагеря, бывшего нашим авангардом, в восхитительном месте, мы приятно падали на шезлонги, чтобы наконец-то насладиться поданными напитками со льдом. Местные жители подходили к нам, принося их “dalis”, большие подносы овощей и фруктов, и ставили их к нашим ногам. Ночью, после того, как мы обедали, деревенские танцоры приезжали и танцевали для нас вокруг костра под светом луны и звезд»[190]. Ирвин с восторгом описывал отцу свои путешествия и природу: «Я не могу передать тебе, как мы наслаждаемся – прекрасная страна, снежные холмы, великолепные деревья и масса полевых цветов. Целая земля была усыпана самыми прекрасными темно-синими незабудками и дикими маргаритками. Мне жаль только, что мы не проделали этот путь вместе»[191]. Но даже самые красивые пейзажи приедаются, поэтому Ирвин стал испытывать то же, что было его постоянным спутником и на войне, и в Парламенте, и на службе в Кабинете министров – скуку.

Вместе с ними в горы следовала армия слуг. Штату адъютантов, который окружал Ирвина, в принципе было нелегко. Вице-король постоянно оставлял продуманные службой безопасности маршруты и углублялся в опасные районы бедных городов, бесстрашно проверяя судьбу на прочность. Он начал развлекать себя, совершая рисковые прогулки по горам. Однажды его лошадь все-таки споткнулась на камнях, и перепуганный адъютант остался один на один со сброшенным и, по-видимому, мертвым вице-королем на руках.

Но Ирвин довольно скоро пришел в себя и на глазах у пораженного таким спокойствием адъютанта продолжил свою прогулку.

Он посещал места, где были жесткие столкновения индуистов и мусульман, и именно отношения этих двух религий были тогда самой значимой проблемой британской колонии. Этому вопросу было посвящено его первое официальное обращение к своему вице-королевству: «От имени индийской национальной жизни и от имени религии я обращаюсь ко всем и каждому из двух сообществ, занявших своих позиции; к тем, кто представляет их в прессе; к тем, кто направляет образование молодежи, которая так легко поддается влиянию; к тем, кто воздает уважение их единоверцам, которые ведут их политику или почитаются ими. Позвольте им разобраться в своем собственном сообществе, чтобы неустанно работать на благо, смело отринуть чувства ненависти и нетерпимости, активно осудить и подавить насильственные действия и агрессию, искренне стремиться избавиться от враждебных подозрений <…> Я обращаюсь от имени национальной жизни, потому что общественная напряженность разъедает ее, как язва. Она распространила себя в противоположные враждебные лагеря. Я обращаюсь от имени религии, потому что я не могу обратиться ни к чему более благородному, и потому что религия – это язык души, изменение души, в котором Индия нуждается сегодня. В каждой религии в уме человека должно присутствовать чувство личного недостатка, сознание того, что нам дано чувствовать не больше, чем часть тайны жизни, которая постоянно побуждает с непреодолимой тоской тянуться к более высокой цели»[192].

Ирвин храбро вылезал из своего автомобиля со словами: «Ненавижу всю эту полицейскую возню» и шел навстречу агрессивной толпе, которая моментально успокаивалась и начинала приветствовать его. По счастью, такое бесшабашное поведение вице-короля все-таки не стоило жизни ни ему, ни его семье, хотя покушения на Ирвина совершались регулярно.

Наконец, к декабрю вице-король со свитой решил выдвигаться в Калькутту, чтобы там провести рождественские каникулы, на которые из Йоркшира приехали его старшие дети Энни и Чарльз, а также сестра Агнес. Калькутта была одним из самых бедных индийских городов, но дворец губернатора, чьи обязанности тогда исполнял лорд Литтор, а также дворец вице-короля поражали воображение роскошью, особенно на фоне общей нищеты. Тем не менее разбаловавшийся Ирвин счел свое временное пристанище «непритязательным домом».

В Калькутте он сблизился с настоятелем местной англиканской церкви. С ним они посещали индийские трущобы, наблюдая неприятные сцены «низшей» жизни бедной Индии, которые до сих пор можно увидеть в любом индийском переулке, неподалеку от туристических маршрутов. Но бедняки к приходу вице-короля старались выразить ему самое большое свое радушие, украшали как и чем могли свои лачуги, что напоминало Ирвину о колониальном вест-индском туре, когда такие же нищие из последних сил демонстрировали любовь и преданность короне.

Первое Рождество в Индии отмечалось с размахом. Сам Ирвин называл это «комбинацией миниатюрных Всеобщих выборов, приемов Недели Аскота и встреч Кабинета»[193]. Несмотря на погодные условия, столь отличные от родного Йоркшира, все остальные традиции были соблюдены. И обязательные церковные службы, и рождественский пудинг, и охота на куропаток, и пикники с холодной индейкой, бренди и пирогами. Правда, не забыт был и национальный колорит. Охотились не только на куропаток, но и на тигров, катались на слонах и колядовали в теплых и влажных индийских рассветах вместо холодных и снежных йоркширских.

Когда рождественские каникулы были закончены, барон Ирвин со своим многочисленным штатом вернулся в Дели 8 января 1927 г., чтобы встретить своего старого друга, товарища по Парламенту и Кабинету министра авиации сэра Самуэла Хора. Хор выступил пионером авиасообщения и совершил первый гражданский полет из Европы в Индию вместе со своей женой в том январе. Этот смелый поступок переключил внимание индусов с роскошного вице-короля на прибывшего с неба Хора. Его провозгласили «новым Колумбом».

Уже после того, как стараниями Ирвина, тогда уже лорда Галифакса, Сэма Хора выкинут сначала из Форин Оффиса, а после и из правительства в мае 1940 г. за отказ предать Невилла Чемберлена, Хор будет вспоминать в мемуарах: «Ирвин был моим постоянным другом в течение многих лет, чьей безмятежной карьерой я всегда восхищался»[194]. И, пожалуй, лучшее определение политического пути Вуда-Ирвина-Галифакса действительно сложно подобрать. Но пока еще барон Ирвин весело катался вместе с семьей и своим другом на его самолете.

В Дели Ирвин также не оставлял своих привычек. Ранним утром он шел в церковь на службу, а после охотился на шакалов с «гончими Дели», хотя до его йоркширских собак, выведенных путем жесточайшего отбора, конечно, они не дотягивали. На одной из таких охот любимого фокстерьера его военного секретаря Харви схватила и унесла в джунгли пантера. После охоты вице-король принимал посетителей и завтракал вместе с ними. Завтрак перетекал в теннисную партию, прогулку верхом или игру в поло с адъютантами. Его штатский секретарь Каннигем вспоминал, что «он мог справиться с документом или меморандумом быстрее, чем большинство людей. У него было замечательное умение читать очень быстро. Я часто клал перед ним отчет, который сам тщательно изучал заранее. Когда он читал его впервые, я смотрел через его плечо, и он всегда переворачивал страницу, прежде чем я успевал ее прочитать»[195].

Адъютанты Ирвина отмечали его поразительное спокойствие. Он использовал их в качестве слушателей, которым без оттенка эмоций проговаривал все, что было нужно, чтобы структурировать свои мысли, очевидно, просто не решаясь рассуждать так в одиночку, чтобы его не приняли за сумасшедшего. Капитан Александер, один из его адъютантов, вспоминал, что Ирвин часто брал его с собой на прогулки: «Это было в разгар неловкой политической ситуации, и Ирвин просто сидел там, спокойно рассуждая обо всем. Сам я ничего не должен был говорить»[196]. Лишь однажды за пять лет своей службы вице-король вышел из себя и не мог успокоиться в течение нескольких дней, когда потерял свою старую фетровую шляпу.

В целом обстановка в Дели была безмятежной и почти семейной. Ирвин часто отмечал, что все это напоминало их жизнь в Гэрроуби, только с куда большим роскошеством. Гостивший у вице-короля епископ Гор даже заметил: «Когда я возвращусь домой, я предложу, чтобы Эдвард Ирвин был привлечен к ответственности за то, что перещеголял короля в великолепии»[197]. «Его богатство и положение, по-видимому, вселили в него несомненную веру в свое место в этом мире, и он будет часто демонстрировать почти устаревшее феодальное мышление. Он действительно полагал, что привилегии были хороши и что у мужчин его положения и его мира было право, которое гарантировало им власть. Также он всегда был твердо убежден в собственных суждениях. Его нелегко было отговорить от чего бы то ни было. Ему требовалось много времени, чтобы достигнуть решения, но когда он его принимал, то никогда не обдумывал его впоследствии и редко отклонялся от его курса. Он был восприимчив к совету, но равнодушен к критике»[198].

В феврале 1927 г. Ирвин торжественно заложил первый камень англиканской церкви в Нью-Дели. Это был чрезвычайно важный шаг и для него лично, и для христианской веры, но, к сожалению, на тот момент перед Индией стояли и другие проблемы. Подходил к концу десятилетний срок принятия реформ Монтегю – Челмсфорда об изменении управления Индией.

По этому закону законодательная власть в Британской Индии принадлежала вице-королю, Государственному совету и Законодательному собранию, а исполнительная – правительству. За вице-королем сохранялось право вето и издания указов, равнозначных законам. Большинство депутатов обеих палат избирались, правда, участвовать в голосовании могло лишь крайне ограниченное число граждан – 1 % в административных центрах и 3 % на местах. Закон вводил систему диархии (двойного управления) в провинциях. Правительство также было частично избираемо. Министрам-индийцам предоставлялись департаменты здравоохранения, народного образования, местной промышленности, сельского хозяйства, а полиция, юстиция и финансы сохранялись за министрами, которых назначал губернатор. Новая система устанавливалась на 10 лет, чем и был вызван начинающийся ажиотаж.

Ирвину нужно было готовиться к приезду парламентской комиссии. Отношения Великобритании и Индии сам он рассматривал так: «Утверждение принципа самоопределения[199] значительно стимулировало народные движения в пользу самоуправления, где такового еще не существовало, и Индия не была исключением из этого общего потока. Доктрина опеки, которая руководила британской администрацией в Индии, как она все еще руководит британской администрацией в колониях, была выражением благородной резолюции – управлять на благо управляемых, сделать их одним из основных объектов правительства, обучить временно подчиненных им людей управляться самим. Но эффектная идея самоопределения состояла в том, чтобы создать намного более сильные требования к опекунам, но не к доверенным им лицам. <…> Эта тенденция не замедлила проявить себя, когда ощупью были намечены реформы Монтегю – Челмсфорда, и постоянно набирала обороты в период между внесением этих изменений в конституцию и назначением в 1927 г. установленной законом Комиссии, призванной проинспектировать условия прогресса по вопросу и предоставить рекомендации Парламенту»[200].

Его непосредственный куратор в правительстве министр по делам Индии лорд Биркенхед говорил следующее: «Один я в Кабинете не доверял и, действительно, в некоторой степени выступил против проекта Монтегю – Челмсфорда. Мне откровенно не постичь, что Индия когда-либо будет пригодна получить статус самоуправляемого доминиона»[201]. Министр по делам Индии и ее вице-король, как отмечал сын первого и биограф второго, «были, конечно, странной, но гармоничной парой»[202]. Согласно политической иерархии вице-король был ответственен перед министром по делам Индии, а также перед Кабинетом. Как бы ни велика была его власть в колонии, в метрополии он был сродни члену правительства, и если его позиция не состыковывалась с официальной, он должен был уйти в отставку. Однако Ирвину удалось невозможное: из-за его политики в отставку ушел сначала министр Биркенхед, а потом и все правительство.

Началось все с того, что нужно было определяться с составом приезжающей комиссии. Кандидатура Джона Саймона, с которым Ирвин уже успел поругаться в Палате общин, в качестве председателя комиссии была утверждена сразу. Сам Саймон был воодушевлен предстоящей работой: «Биркенхед, я думаю, немного удивился обнаружить рвение, с которым я был готов приостановить профессиональную и парламентскую деятельность в нашей стране, когда эта возможность появилась в поле моего зрения. Но я со своей женой уже делал тур через бóльшую часть Индии по приглашению бывшего вице-короля лорда Рединга, и его преемник лорд Ирвин был моим другом по колледжу Олл Соулс. Громадные конституционные проблемы, включая будущее 400 миллионов подданных короля, населяющих область, столь же большую, как Европа без России, захватили меня»[203]. Зато идея о том, что устроивший ему выволочку в Парламенте Саймон приедет в Индию, совсем не захватила его друга и коллегу Ирвина.

Другой вопрос, который тогда предстояло решить сначала им с Биркенхедом, а потом утвердить через Парламент, – состав комиссии. Будет ли она исключительно британской или там найдется место и для представителей Индии. Ирвин был убежден, что примитивное индийское общество вряд ли вообще что-либо понимает в планируемых мероприятиях. Королю Георгу V он писал: «В то время как более прозорливые князья признают, что проблема, вероятно, будет становиться все более и более важной и нужно стремиться найти ее решение, желание значительного большинства состоит в том, чтобы его просто оставили в покое. Я думаю, что у них едва есть мысли о том, как общественное мнение британской Индии обязано реагировать на это, и, следовательно, они не спешат видеть неизбежную необходимость внесения изменений и улучшений»[204].

Помимо общей примитивности публики, Ирвин видел и раскол в рядах индийских националистов, прежде всего, между Мотилалом Неру и Ганди. Последний временно удалился с политической арены, чем несказанно обрадовал британскую власть. Не учел или не захотел учитывать вице-король одного, что попытки решить судьбу Индии без ее же непосредственных представителей могут не только не уничтожить движение сопротивления британской власти, а наоборот, сплотить ряды националистов, пробудить тех самых примитивных людей, с легкостью поддающихся пропаганде, к борьбе.

Ирвин обменивался с Биркенхедом письменными соображениями относительно комиссии. С самого начала министр по делам Индии был не против того, чтобы представители колонии также вошли в состав, и просил у Ирвина рекомендаций, кого тот считает благонадежным для такой важной миссии. Ответ Биркенхед получил следующий: «Я заключаю, что Вы рассматриваете комиссию, включая индийцев. У меня есть серьезные сомнения относительно мудрости этого курса. Как только Вы начнете выбирать индийцев, будет почти невозможно сделать единственный выбор, придется расширять комиссию, чтобы включить чиновников. Кроме опасности сделать комиссию громоздкой, я думаю и вполне уверен, что комиссия, составленная таким образом, закончила бы так же, как и комиссия Сэнки[205], с предоставлением по крайней мере двух отчетов, один из которых был написан, прежде чем комиссия начала работу. Не было бы более мудрым создать комиссию как внешний беспристрастный орган, небольшой по численности, но представляющий самый надежный баланс и гарантирующий суждения, на которые можно было бы положиться?»[206]

Биркенхед согласился с такой позицией Ирвина далеко не сразу. Несколько месяцев он раздумывал над этим, предлагал включить в комиссию и мусульман, и индуистов, вице-король же упорно не желал слышать об этом. Под конец они все-таки сошлись с Ирвином в том, что британские лейбористы (а их присутствие в комиссии было строго обязательным), сочувствующие социалистическим идеям, рискуют вступить в сговор с индийскими националистами. И тогда выводы комиссии будут просты и незатейливы: полная и немедленная независимость Индии от колониального гнета. Совершенно ясно, что такие выводы в интересы Британии не входили.

Как уверял в мемуарах сам бывший вице-король, он консультировался со всеми индийскими советниками, которым наиболее доверял и считал компетентными, и все они отговаривали его от допуска в состав комиссии представителей колонии в пользу депутатов обеих палат британского Парламента[207]. В итоге к лету 1927 г. комиссия получила такой вид: лорд Бернем, лорд Стрэткон, Эдвард Кэдоган, полковник Лейн Фокс (друг Ирвина), Вернон Хартшорн и К. Р. Эттли – четыре консерватора и два лейбориста с либеральным председателем Саймоном.

Ирвин делал ставку еще и на то, что комиссия не была единственной в колонии. Наряду с ней должен был функционировать индийский комитет сэра Санкарана Нэра, состоящий из представителей Государственного совета Индии. Была и другая великодушная уступка: индийским экспертам также доверялось давать консультации назначенной комиссии, правда, без права голоса в решающем отчете.

Не без оснований вице-король Ирвин был убежден, что Индия просто не готова к тому, чтобы перейти на рельсы самоуправления. Раз за разом он подчеркивал это в своих выступлениях, напоминая о религиозной вражде, внутренних раздорах и намекая на то, что покуда коренное население будет демонстрировать такое поведение, то решать его судьбу будут куда более благоразумные белые господа: «С апреля по июль в прошлом году Калькутта, казалось, находилась под эгидой некоторого злого духа, который так захватил умы людей, что в их безумии они считали себя освобожденными от самых священных ограничений человеческого поведения. Честные граждане уехали за границу, спасая свои жизни от фанатического нападения, но паралич, который настиг коммерческую жизнь большой столицы, был менее серьезен, чем гражданские потери, следовавшие за голым и бессовестным нарушением закона, который по необходимости должен быть подтвержден методами решительными и серьезными. С тех пор мы видели те же самые зловещие влияния в Патне, Равалпинди и многих других местах, были вынуждены наблюдать эту пропасть высвободившихся человеческих страстей, которая слишком часто глубже наносных привычек и закона. <…> Ничто полезное не может цвести во вредной почве, никто не может построить дом, чтобы противостоять ветру, дождю и шторму жизни на гнилом и необоснованном фундаменте»[208].

Но чтобы показать определенную лояльность к индусам, Ирвин пригласил к себе группу товарищей во главе с Ганди, которого тогда увидел в первый, но далеко не в последний раз. Они имели обстоятельный разговор. Ганди настаивал на том, что Индия не нуждается в британской опеке. Он говорил, что британский парламент должен дать Индии то, что ей непосредственно нужно, что Индия не будет забывать о чувстве собственного достоинства и т. п. Ирвин счел логику Ганди не слишком последовательной и так описывал отцу свои впечатления: «Я сломал лед и встретился с Ганди. Он действительно интересная индивидуальность. Конечно, его политическое мнение таково, что у Англии и английского Парламента нет морального права быть судьями индийского прогресса, и поскольку они конституционно находятся в положении законодательной власти, они должны поступить, как и в случае Ирландии, признать, что Индия должна получить статус доминиона, и затем встретиться с индийцами и обсудить точные методы и детали, которыми это могло быть достигнуто. <…> Он показался мне особенно далеким от практической политики. Это скорее было похоже на то, будто говоришь с кем-то, кто сошел с другой планеты для краткого визита в две недели и чей разум мыслит принципиально иначе»[209].

И Ирвину, и Биркенхеду было ясно, что какой бы комиссия ни была, каковы бы ни были результаты ее работы, все равно найдутся недовольные и в самой Индии, и тем более в Великобритании. Биркенхед за день до оглашения их решения по составу писал: «У меня, конечно, нет заблуждения относительно того, сколько начнется гневных завываний, когда наши предложения будут получены индийской прессой. Но никто не может обвинить нас в том, что мы поверхностно рассмотрели проблему или что мы не исследовали каждую мыслимую альтернативную схему. Ничего не остается, как стоять перед шквалом критики, с которой мы столкнемся с прохладой и самообладанием»[210]. О составе комиссии было объявлено 8 ноября 1927 г., и это буквально взорвало Индию.

Ранее враждующие лагеря, индуисты и мусульмане, Индийский национальный конгресс и либеральная партия, Мотилал Неру, его сын Джавахарлал и Махатма Ганди, все так или иначе значимые политические силы Индии слились в едином порыве и объявили о том, что будут бойкотировать и саму комиссию, и результаты ее деятельности. Вице-король после отмечал: «Решение исключить индийцев из комиссии, доверив членство в ней двум палатам британского Парламента, было объектом острой критики, и в свете событий, которые следовали за этим, казалось, было ошибкой. Но я сомневаюсь, имело ли на самом деле это столько значения, сколько было в него вложено»[211].

Неделю спустя, видя, как протестное движение набирает обороты, Ирвин все еще был уверен в правильности своего решения. Биркенхеду он писал: «Если бы у нас была смешанная комиссия, я все еще думаю, что почти бесспорно в нее не вошли бы ручные индийцы, довольно бесполезные с политической точки зрения, те индийцы, которых Вы бы назначили, стали бы искать путь для подписания отчета, содержащего их общие стремления. <…> Я думаю, что политическая Индия все больше имеет тенденцию восставать против права британцев судить уровень индийского прогресса под экстремистским давлением. Их концепция состоит в том, что Индия имеет врожденное и неоспоримое право на самоуправление, и раз это так, метод его достижения должен быть решен консультациями между равными. Все мы знаем правдивый ответ на это, но мы не должны ожидать, что это будет когда-либо признано действиями или словами любой существенной части политической интеллигенции»[212].

Волнение продолжало нарастать. Ирвин решил выдвинуться в Бомбей встречать парламентскую комиссию. Город и окрестные области сильно пострадали от наводнений, недавно прокатившихся по Индии. Население хоть и частично благоговело перед вице-королем, однако уже слышались и недовольные выкрики. Череда посещений, встреч, разговоров с управляющими утомили Ирвина. «Когда это закончится, я хотел бы лечь спать и не просыпаться в течение недели»[213], – жаловался он отцу. В итоге в постель его уложила малярия, которой он заразился в Бомбее. Все рождественские каникулы он оставался больным и хромал впоследствии несколько месяцев. Но комиссия должна была приехать в феврале, и нужно было как-то к ней готовиться. Единственное, что успел сделать Ирвин – заручиться надеждой на поддержку одного из мусульманских лидеров —Мухамада Али Джинны.

Ирвин постепенно поправлялся и ждал прибытия комиссии в Бомбее. Дороти оставила его, чтобы вернуться в Йоркшир и провести время с детьми, подальше от индийского недовольства, малярии и подобной экзотики. Вице-король угрюмо наблюдал, как на улицах то тут, то там появляются плакаты, требующие предоставить Индии статус доминиона. За день до приезда комиссии Саймона Ирвин пробовал пристыдить индийскую общественность: «Британские государственные деятели со всех сторон во всевозможных терминах заявили, что назначение парламентской комиссии никоим образом не было предназначено оскорбить Индию. Снова и снова это утверждение было повторено, и я спрашиваю вас со всей искренностью, по какому праву лидеры индийского мнения, также ревностно беспокоящиеся о своей добросовестности, как и я, ставят это под сомнение? Почему они позволяют себе подвергнуть сомнению добросовестность и слово другой стороны?»

Когда 3 февраля 1928 г. британская делегация ступила на землю подвластной ей колонии, их встретили не только криками гнева и улюлюканием, но еще и самостоятельно изготовленными плакатами: «САЙМОН, ВОН ИЗ ИНДИИ». Некоторая благожелательность комиссии поначалу была продемонстрирована несколькими членами индийской политической элиты, но вскоре и она улетучилась. Понимая, что работать при таких исходных данных просто невозможно, Джон Саймон предложил вице-королю выпустить заявление, в котором можно было бы обратиться к индийской общественности и пообещать ей полное сотрудничество в будущей работе. Ирвин не видел в этом необходимости и считал, что такое заявление эффекта иметь не будет. Как писал он Биркенхеду: «Индийским политикам, даже в большей степени, чем я предполагал, недостает моральной храбрости. Я еще не встретил ни одного человека, который готов был бы встать против шума его друзей или газет. Они просто слабые. <…> И пока они не приобретут качества, в которых в настоящее время испытывают недостаток, я не вижу, как эффективно они могут оберегать чувство собственного достоинства, к которому столь ревнивы»[214].

Саймон решил не оставлять попытки договориться с индийской стороной перед началом работы комиссии, чтобы после избежать проблем. Он внес предложение, которое также было одобрено и Ирвином, и Биркенхедом, о создании т. н. Совместной свободной конференции. Эта конференция, приглашения на которую получили бы представители Индии, могла бы исследовать выводы комиссии наряду с британскими участниками. Однако и такую инициативу индийские политические круги не приняли. На заседании Парламента было объявлено о том, что любая деятельность комиссии Саймона будет неприемлема для Индии. Бойкот продолжался.

Ирвин пришел к выводу, что бороться с таким положением вещей бесполезно. Биркенхеду он писал: «Причины бойкота, конечно, различны; некоторые ожидают, что правительство или лейбористская партия изменят их политику по вопросу; другие любопытно убеждены, что все в Англии уже составили мнения о том, что у Индии просто не может быть никакого прогресса. <…> Я совершенно уверен, что правильный курс теперь, когда и Вы в Англии, и мы с Саймоном здесь ясно заявили, что комиссия должна продолжить свою работу, что их нужно оставить одних и просто позволить делу начаться, как можно меньше об этом говоря. Я думаю, все это действительно очень похоже на отказ ребенка есть ужин. Наступает момент, когда ни мольбы, ни упреки больше не работают, если все проигнорировано, то его ужин просто отдают коту»[215].

Вице-король, знающий политическую обстановку и в Индии, и на своей родине, справедливо предполагал, что даже бойкот комиссии ненадолго сплотит индийских политиков. Слишком сильны были их противоречия, слишком легко они поддавались провокациям. Оставалось только ждать, когда внутренний раскол вновь выйдет на передний план и страсти улягутся. Расчет был верен. Подлил масла в огонь и лорд Биркенхед, который предложил индийцам объединить свои усилия и создать проект собственной конституции, при этом подчеркивая, что вряд ли это получится, так как Индия просто не готова к самостоятельности.

Эта ставка сработала: пока индийцы тщетно пытались объединиться, скандаля и находя новые поводы для бойкота уже друг друга, комиссия Саймона начала работу, объем которой внушал ужас. Как вспоминал сам Джон Саймон: «Самая огромная кипа бумаг, какую я когда-либо видел в своей профессиональной жизни, приглашала меня консультировать индийских князей по вопросам их лучшей линии поведения. Некоторые индийские штаты, а всего их было более 500, были сопоставимы в размере и важности; другие были намного меньше; и наконец, были еще и поместья в несколько акров, принадлежавшие или мелким вождям, или еще кому-то, кто точно не будет исполнять подведомственных полномочий. Один из штатов, Хайдарабада, почти столь же большой, как Великобритания; другой, Май– сур, еще огромнее, чем Эйре, а население его вдвое больше. Отношения к верховной власти этих индийских штатов, рассеянных на всем протяжении субконтинента, с границами, которые пересекают коммуникации и делают географический образец Индии как мозаики, чрезвычайно сложны и не имеют никакого аналога нигде в мире»[216].

В отличие от любящего охоту больше своей работы вице-короля или министра по делам Индии, пьющего запоями (отчего у него уже начинались серьезные проблемы в правительстве, так как его видели на улицах в пьяном виде), Джон Саймон был образцовым государственным служащим. Вместе со своей командой он стал прорабатывать один за одним индийские вопросы. Инспектировал различные области страны, сталкиваясь там с неприятием, которое никогда не встречал Ирвин. Беседовал с бесконечным количеством князей, относившихся к нему куда менее радушно, чем к вице-королю. Он был центральной мишенью всей этой истерии. Но так или иначе напряжение начинало спадать. Все шло точно по плану Ирвина: ребенок, отказавшийся от ужина (индийцы), был занят внутренними противоречиями по проектам конституции, а кот (комиссия Саймона) кое-как ужинал, точнее – тяжело работал.

К августу 1928 г. Неру-отцу удалось договориться с лидером либералов Сапрой, и они составили свой проект конституции. Согласно ему Индии должен был быть предоставлен статус полностью самоуправляющегося доминиона; не предполагался статус государственной религии; женщины уравнивались в правах с мужчинами и т. п. Предсказуемо этот проект не удовлетворил бóльшую часть индийских политиков. Неру-сын решительно выступил против, так как полагал, что Индия не должна быть никаким доминионом, а получить полную свободу. Выступил против Али Джинна, взявшись готовить свой проект конституции с мусульманских позиций. Начался очередной виток кризиса.

Промышленность была парализована длительными забастовками, во многих областях были разрушены железные дороги. На улицах не утихали беспорядки, провоцируемые то одной, то другой, то третьей стороной. Полицейские жестко реагировали на протесты, протестующие убивали полицейских, за что моментально получали смертные приговоры. Вице-король подписывал их без тени сомнения. Начинался период жесточайших репрессий, который будет самым кровавым в истории Индии ХХ в.

Подстрекал толпу в первую очередь Неру-сын. В декабре 1928 г. он от лица Индийского национального конгресса выпустил заявление, в котором было сказано, что если Индии к концу 1929 г.

не будет предоставлен статус доминиона, то его сторонники, а таких было немало, начнут акции гражданского неповиновения. Ирвин писал об этом так: «Этим действием он создал невозможную ситуацию, хотя, насколько я видел, не было никакой проблемы в принципе. Я не мог предвидеть, что существующее правительство в Англии или любое правительство, которое могло бы сменить его в результате выборов, будет готово разорвать королевский закон, назначающий комиссию, и игнорировать ее отчет. <…> Любое такое действие было бы полной идиотией и подрывом всего, что сделал (индийский. – М. Д.) Парламент»[217].

Ирвину докладывали, что Ганди выступает против такой инициативы и готов сотрудничать с британской властью, однако если статус доминиона не будет рекомендован комиссией Саймона, то случиться может всякое. В то же время Ирвин лишился союзника в Великобритании. Лорд Биркенхед все-таки вынужден был подать в отставку. На смену ему пришел лорд Пил. Ирвин в начале 1929 г. информировал его о неспокойной обстановке: «Одна вещь ясна: все не удовлетворены компромиссной резолюцией (Индийского национального. – М. Д.) конгресса. Люди думают, что независимость была продана. Люди видят, что статус доминиона втягивает их в очень опасные болота, но умеренные элементы, как всегда, невнятны или недостаточно организованны, чтобы их голос был услышан. Есть вполне ясное сильное движение влево среди продвинутого индуистского политического мнения; есть одинаково ясное увеличение подозрения между индуистами и мусульманами. Пропасть между князьями и британской Индией, как ожидается, будет все глубже и глубже в связи с ежедневным экстремизмом индийских политиков»[218].

Правительство Индии наконец решило продемонстрировать, что и оно на что-то годится и что слова экс-министра Биркенхеда неверны. Индийский Кабинет представил в парламент два билля, первый об общественной безопасности, второй о трудовых конфликтах. Тем самым правительство планировало покончить с терроризмом и незаконными забастовками. Но индийский парламент не спешил ратифицировать эти законы. Председатель Патель даже не имитировал беспристрастность, наложив на первый Билль о безопасности свое вето.

Тогда Ирвин вызвал его к себе и пообещал «простить все ваши выходки», если он прекратит саботировать работу индийского правительства. Патель поначалу колебался и не отвечал ни «да», ни «нет». Он находился под сильным влиянием Ганди, который пока еще не выступал против британской власти открыто, но готовился к этому. Разговоры с Пателем, а заодно и на ассамблеях индийского парламента длились всю весну. Видя, что Билль о безопасности не получает поддержки, вице-король планировал просто отстранить строптивого Пателя от занимаемой им должности. Но, по странному стечению обстоятельств, в день, когда Патель должен был высказать свое решающее суждение, а Ирвин, соответственно, в зависимости от его слов или отстранить, или похвалить, в председателя парламента кинули бомбу.

Террористы проникли на парламентскую ассамблею и начали швырять самодельные взрывные устройства с галереи посетителей. Ирвин писал отцу: «Двое мужчин с мест для публики бросили две бомбы в скамью для членов правительства. К счастью, частично вследствие того, что бомбы были плохой комбинацией случайных ингредиентов, они не нанесли практически никакого ущерба, и всех заинтересованных лиц ждало самое удивительное спасение. Бросив бомбы, один из мужчин продолжил стрелять из револьвера, который, снова к счастью, дал осечку после неудачных первых двух выстрелов. Далее следовало обычное спасение людей, которых переместили во двор. Во всяком случае, все это было чудесным избавлением. Ассамблея была немедленно отложена»[219]. За этой провокацией стояла индуистская республиканская ассоциация Аллахабада, ранее же уже проявившая себя в убийствах полицейских.

Примечательно, что при всем этом присутствовал еще и сэр Джон Саймон, который был едва не убит. Такая наглядная демонстрация беззакония, безусловно, должна бы была подтолкнуть и его к логическому выводу комиссии о том, что Индия не готова к самоуправлению, и Пателя к необходимости снять свое вето с закона о безопасности. Но что первый, что второй отделались легким испугом. Патель своей позиции не переменил, поэтому 12 апреля 1929 г. Ирвин просто провел этот закон самостоятельно, подчеркнув, что, когда речь идет о таких серьезных вопросах, права председателя парламента ничего не значат.

Тем временем на родине лорда Ирвина были назначены Всеобщие выборы. Правительство Болдуина функционировало уже пять лет. Несмотря на успехи социальных инициатив Невилла Чемберлена, инициативы финансовые, которыми занимался Уинстон Черчилль, подталкивали страну к кризису. Усугубляла всё неразбериха в Индии, и на этом фоне лейбористы набирали очки. Выборы прошли 30 мая 1929 г. По количеству голосов они отдавали победу консерваторам, но при мажоритарной избирательной системе, т. е. окружному голосованию, больше мест в Парламенте оказалось у лейбористов, и правительство вновь должен был формировать Рэмзи МакДональд. К этому времени он уже заметно сдал, часто болел и даже как-то сказал: «На самом деле, я скоро уйду и оставлю вас самих разбираться»[220]. Консерваторы получили всего на 17 мест меньше, поэтому могли «подвешивать» Парламент.

Весть о том, что в метрополии у руля встают люди, без презрения относившиеся к социалистическим идеалам равенства и братства, чрезвычайно воодушевила Индию. Видя, что хотя бы на время в колонии гарантировано спокойствие, а также раздав указания своим подчиненным быть беспощадными к террористам, которые продолжали преступную деятельность, вице-король Ирвин отправился в заслуженный отпуск на родину.

Примечательно то, что консерватор и аристократ по природе и крови Ирвин моментально сошелся с лейбористским правительством. Особенно ему нравился новый министр по делам Индии Веджвуд Бенн. «Я совершенно не боюсь никакой политики, которую они, вероятно, будут проводить, пока направление остается в тех же самых руках, что и в настоящее время. Я думаю, что Веджвуд Бенн должен быть довольно хорош для министерства Индии. Он отличный товарищ, увлеченный, с большим количеством идей и джентльмен. Он был всегда моим другом в Палате общин, и я не сомневаюсь, что продолжит им быть»[221].

Ирвин прибыл в Лондон в июле 1929 г. Лейбористскому Кабинету он привез предложение Джона Саймона об англо-индийской конференции круглого стола, которое нашло живой отклик и у нового министра по делам Индии, и у премьера МакДональда. МакДональд желал пойти еще дальше – и сразу же выпустить декларацию о том, что Индия достигла необходимого прогресса для получения статуса доминиона. Примечательно, что и эту идею зародил в нем вице-король Ирвин.

До недавнего времени сходившийся с Биркенхедом во мнении, что колония никак не готова к самоуправлению, с начала 1929 г. он стал менять свою точку зрения. В конце концов слова о том, что Индия готова получить статус доминиона, еще не означали действительного его присуждения. И Ирвин считал, что сказать об этом необходимо, дабы усмирить волну индийских протестов. В лице МакДональда он нашел поддержку своему начинанию. Загвоздка была в том, что о таком решении должен был объявлять не вице-король и не МакДональд, такой вердикт по законодательству могла вынести только комиссия Саймона. Последний, после того, как его чуть было не взорвали в индийском парламенте, все еще сомневался в необходимости этого радикального шага и присылал письма из Индии, что для начала следует все-таки провести конференцию круглого стола. Ирвин в Лондоне настаивал на том, чтобы заявление о доминионе было сделано премьер-министром.

Всю осень длилась правительственная переписка. Как вспоминал Саймон: «В октябре был обмен письмами между мною, как председателем комиссии, и Рэмзи Макдональдом, как премьер-министром, в котором говорилось, что комиссия “теперь вступила в заключительный этап своей работы и надеется быть в состоянии представить ее отчет в начале следующего года”. Мы подчеркнули, что в рассмотрении направления, которое, вероятно, примет будущее развитие Индии, имели огромное значение отношения между британской Индией и индийскими штатами, и предложили схему процедуры публикации нашего отчета, в соответствии с которым индийские штаты будут приглашены для консультации, наряду с внутренним правительством и представителями различных партий британской Индии, для полного решения индийской проблемы. Рэмзи Макдональд ответил в письме, датированном 25 октября, что принимает предложение, которое только что сделала комиссия, и это стало началом конференции круглого стола, назначенной на следующий год. По совпадению, премьер-министр написал, что наше предложение подняло вопросы такой важности, что он “думал, будет правильным, прежде чем ответить на них, проконсультироваться с лидерами других партий”, и что они согласились с его ответом. То, чего, однако, не было в письме Макдональда, это того, что правительство под свою ответственность собиралось заранее выпустить декларацию о статусе доминиона для Индии»[222].

Саймон не знал, что, будучи в Лондоне, Ирвин уже снесся с Болдуином по вопросу заявления о статусе доминиона, и тот, конечно же, дал согласие своему другу и любимцу. Невилл Чемберлен писал сестре: «Я хорошо знаю, как это произошло. Он (Болдуин. – М.Д.) видел Эдварда, который сказал ему, что ничего нового в заявлении нет, но оно было необходимо, чтобы предотвратить серьезную проблему в Индии в декабре (два заявления, которые мне кажутся несовместимыми друг с другом). Он поехал в Экс-ан-Прованс, и представитель министерства Индии подготовил проект, сказав, что Рэмзи хочет знать, соглашается ли он на это или нет; и что Эдвард активно выступает за. Тогда С. Б. сказал, что ничего не знает об этом, но, если Эдвард за, все должно быть в порядке. Я думаю, что это было самым неподходящим и несправедливым просить, чтобы он согласился на такое заявление, и, конечно, его согласие было только личным, но очевидно, если партия не поддержит его, а я, конечно, думаю, что она не поддержит, он окажется в очень смущенном положении»[223].

Как замечал Сэм Хор о той ситуации и позиции Болдуина: «Он слепо доверял суждению вице-короля, и его естественные инстинкты были всегда более либеральными по индийским вопросам»[224]. Стенли Болдуину эта история чуть не стоила карьеры и партийного лидерства. К концу 1929 г. он и так находился не в лучшей своей форме. Консерваторы проиграли выборы, лорд Бивербрук объявил личную войну «старой шайке» и раскачивал лодку, создав свою Объединенную имперскую партию, куда перетягивал тори, недовольных Болдуином. К Невиллу Чемберлену толпой тянулись делегаты, умоляя его взять на себя партийное лидерство, но он отказывал каждому, говоря, что «С. Б. мой друг и мой лидер, и я не стану вести игру, какую Л. Д. вел против Асквита»[225]. Чемберлен честно рассказал обо всем этом Болдуину, находившемуся в подавленном состоянии, и тот стал приходить в себя.

Однако партийные страсти вокруг возможного заявления о статусе доминиона для Индии не утихали. Категорически против выступали либералы Ллойд Джордж и лорд Рединг, бывший вице-король. Джон Саймон, которому наконец обо всем сообщили, просто напросто грозил своей отставкой, если подобное заявление будет сделано в обход комиссии. МакДональд тоже считал, что обходить стороной комиссию нельзя, как бы ни хотелось поскорее стабилизировать обстановку в Индии, куда уже возвращался ее вице-король.

В возвращении Ирвина особенно согревала мысль о том, что его новый вице-королевский дворец в Нью-Дели был готов, и ему не придется больше ютиться в старом, куда менее шикарном. Памятуя об угрозах Неру-сына о кампаниях гражданского неповиновения, если статус доминиона не будет гарантирован до конца 1929 г., Ирвин собирался сделать заявление. Вернувшись в свое вице-королевство, он немедленно вызвал к себе Ганди, обоих Неру и других индийских политиков, чтобы обрадовать их перед официальным сообщением: «Но восточный ум в сравнении с западным работает по-другому, и такое различие интеллектуального понимания, в котором метод и время всегда были верными слугами, способно легко породить недоразумения. Тем не менее, вроде бы преодолевая это различие, острые умы моих посетителей не замедлили понять важность заявления. <…> Я чувствовал, что на этот раз Великобритания, так часто действуя слишком мало или слишком поздно, действовала вовремя»[226].

В ночь перед публикацией Ирвин получил срочную телеграмму от Болдуина, который, предвидя шторм, умолял его отсрочить заявление. Вице-король не мог этого сделать, так как подобный шаг, тем более после его анонсирования перед индийскими лидерами, был бы расценен неверно. Он проигнорировал С. Б. и 31 октября своей вице-королевской волей сделал следующее заявление: «Ввиду сомнений, высказанных как в Великобритании, так и в Индии в отношении толкования намерений британского правительства по принятию статута 1919 года, я уполномочен от имени правительства Его Величества четко заявить, что, по нашему мнению, в Декларации 1917 года подразумевается естественный вопрос конституционного прогресса Индии – получение статуса доминиона». Эти слова были подобны взрыву бомбы.

Консерваторы окончательно раскололись. Остин Чемберлен и Черчилль заняли непримиримую позицию по вопросу и отказывались выражать малейшую поддержку Болдуину, давшему согласие на такое заявление. Присоединился к ним и Биркенхед, среди тори началась смута. В Палате общин неистовствовали либералы, которые видели в этом, в конце концов, пощечину своему партийному товарищу Саймону, возглавлявшему парламентскую комиссию, которая одна только и могла делать такие выводы. Раз Ирвин уже заранее сообщил обо всем, фактически результаты работы комиссии теперь были не важны, хотя даже еще не были опубликованы.

Вице-король все же справедливо рассчитывал, что, несмотря на то, какую реакцию его слова имели в Великобритании, Индия примет их с благодарностью, однако и этого не произошло. Когда в Дели собрались практически все представители индийских политических сил, включая обоих Неру, Ганди, Сапра, Али Джинну и т. д., они заявили, что соглашаются на конференцию круглого стола, но перед ней должно было быть сделано еще несколько шагов, гарантирующих «более спокойную атмосферу». Политические заключенные должны быть освобождены, Индийский национальный конгресс должен получить самое большое представление на конференции; а сама цель конференции должна состоять не в том, чтобы определить, будет ли и когда статус доминиона получен, а скорее – спроектировать конституцию для нового доминиона. Это имело под собой основания.

Индийские политики видели, какой ошеломляющий эффект смелое заявление вице-короля произвело в метрополии. Лорд Рединг, чье мнение для многих в Индии имело большое значение, в Палате лордов камня на камне не оставил от слова Ирвина. Бывший министр Биркенхед вторил ему и выпускал разгромные статьи в прессе. Очнувшийся от гипноза вице-короля Болдуин, отчасти и для восстановления собственной партийной репутации, также пошел на попятный. В начале ноября он пригласил Остина Чемберлена и других бунтарей для переговоров по этому вопросу.

Такая позиция вывела из себя Ирвина: «Мне в самом деле просто хочется плакать, когда я вижу, что Стенли Болдуин должен слушать рассуждения Остина, чей контакт с Индией давно потерян и который мыслит всегда как бревно»[227]. Остин Чемберлен сетовал на дружеские отношения С. Б. и вице-короля: «Я не могу думать, что как только Ирвин приехал, началось использование такого опасного термина (статус доминиона. – М. Д.), и я сожалею, что Болдуин должен находиться под таким влиянием своей дружбы и восхищения Ирвином, чтобы дать ему даже предварительное и условное согласие»[228].

В обеих палатах британского Парламента не утихали дебаты по индийскому вопросу. После всех внутрипартийных осложнений Болдуин заявил, что его тори не имеют никакого отношения к этому заявлению. Ото всех нападок в Палате общин защищался министр по делам Индии Бенн, и, хотя он делал это довольно убедительно, индийские политики чувствовали, что все благородные слова Ирвина в один момент могут быть просто нивелированы британским правительством. Граф Галифакс записывал в мемуарах: «Декларация от 31 октября появилась, чтобы заверить и индуиста, и мусульманина в либеральных взглядах вице-короля, влияние которого в последнее время было распространено, но, видимо, не было очевидно всем. Но был также и фон позади этого заявления: многие самые известные имена британской политической сферы говорили об Индии с признанной властью и действовали как один, чтобы подвергнуть критике и осудить то, что только что заявил вице-король»[229].

Сам Ирвин был убежден в том, что поступил верно, о чем писал отцу 3 декабря 1929 г.: «Я не думаю, что что-либо из сказанного в Англии может принудить меня изменить точку зрения на то, что сделать такое заявление было правильным. <…> Экстремисты находятся в значительно затрудненном положении, и хотя я, как сказал тебе прежде, не буду удивлен, если многие из них не прекратят сопротивления, но они, вероятно, утратят бóльшую часть поддержки и вынуждены будут бороться на плохом тактическом поле. В целом я удовлетворен путем, по которому пошли события»[230].

Пока перед Парламентом отчитывался Бенн, Ирвин из-за всего поднявшегося скандала («Я никогда не был в состоянии понять того сильного политического взрыва в Парламенте, который немедленно последовал») отчитывался перед королем Георгом V: «Правда, сэр, заключается в том, что есть действительно большое различие мысли между индийским и английским понимаем этой очень обсуждаемой фразы “Статус доминиона”. <…> Для них фраза “Статус доминиона” намного больше соответствует положению, признания которого они хотят, чем достигнутое конституционное государство, как это звучит для английского понимания»[231].

Помимо собственного монарха, Ирвину приходилось уговаривать Ганди на принятие участия в будущей конференции круглого стола. Вице-король понимал, что без этого индийского лидера такая конференция невозможна, но понимал он также, что тот, скорее всего, будет выдвигать свои особые требования и капризничать. Самым подходящим условием для Ганди была бы телеграмма МакДональда, в которой бы тот приказал вице-королю немедленно объявить Индию свободной страной. Естественно, такой сценарий был нереалистичен, поэтому Ирвин готовился к предварительным переговорам с Ганди без какого-либо энтузиазма, о чем информировал министра Бенна: «Хотя я, как Вы знаете, и пацифист по своей природе, но я не расположен тратить всего себя на встречи с людьми, которые, кажется, ведут себя чрезвычайно глупо»[232].

Встреча с Ганди, а также другими представителями индийской политической элиты – старшим Неру, Сапрой, Джинной и Пателем должна была состояться 23 декабря, и эта дата на тридцать лет ранее могла бы стать днем смерти лорда Ирвина. Никакие вице-королевские убеждения о том, что статус доминиона будет все-таки гарантирован Индии, не повлияли на террористов, которые решили взорвать вице-королевский поезд, прибывающий в Дели. Они заложили два самодельных взрывных устройства под рельсы, но из-за сильного тумана не рассчитали, когда их точно следует привести в исполнение, поэтому очередная террористическая атака на вице-короля окончилась неудачей. Ирвин писал отцу об этом инциденте: «Я не могу притвориться, что сам лично был в этот момент значительно взволнован. Я услышал шум и подумал: “это, должно быть, бомба”, я стал прислушиваться, что там вообще происходит. Тогда я почуял дым, который стал проникать в поезд… но поскольку ничего не происходило, я продолжил читать Челлонера, пока кто-то не пришел и не сказал мне, что это был взрыв. Тогда я пошел, чтобы посмотреть повреждения. <…> Действительно удивительно, что существуют люди, которые искренне думают о том, что подобные вещи могут принести пользу в продвижении их политики. Я ожидаю, что результатом будет скорейшее укрепление общего мнения и в Англии, и в Индии, которое усилит мое собственное положение»[233].

Несмотря на то, что сам Ирвин встретил очередное покушение на собственную жизнь с великим спокойствием, он предполагал, что подобные новости встряхнут индийское общество: «У меня была небольшая надежда, что инцидент с бомбой тем утром, возможно, сделает их более послушными, но эта надежда не была оправдана, и очень скоро стало очевидно, что ситуация ухудшилась под воздействием недружелюбных дебатов в Парламенте»[234]. В первую очередь на Ганди, известного своим миролюбием, весть о том, что вице-короля чуть было не взорвали его же миролюбивые индусы, не произвела никакого впечатления. Он заявил, что будущее Индии должна решать сама Индия, а не британский Парламент, а также добавил, что если статус доминиона будет конечной целью конференции круглого стола, то тогда он примет в ней участие.

Вторил ему и старший Неру, индийские политики сомневались в искренности британских заявлений, чем привели в бешенство Ирвина, и так уже пошедшего на беспрецедентные уговоры. Он писал министру Бенну: «Они действительно были невозможны. <…> Я не могу сдержать чувства, что их главная идея в том, что внутренние индийские различия слишком укоренились в обществе, они не могут быть забыты или преодолены на какой бы то ни было конференции. Поэтому их участие в конференции круглого стола просто раскололо бы их силы до неспособного к реконструкции состояния. Из-за этого им подумалось куда лучшим изобрести причину, почему они не принимают участия в конференции. Таким образом, они сохраняют свое положение и могут сказать, что лишь нежелание Великобритании удовлетворить все их требования сразу снова ответственно за все трудности правительства и жизни Индии»[235].

После этой встречи в Лахоре должна была состояться конференция Индийского национального конгресса (ИНК)[236]. Индия пребывала в крайне беспокойной обстановке, появились слухи, что три тысячи мусульман идут убивать Ганди и его сторонников. Ирвин думал о том, чтобы и вовсе запретить лахорскую встречу, сторонники которой жгли костры, устраивали экстравагантные религиозные обряды, и все их собрание напоминало смесь поля битвы и карнавала. Но после все же не стал этого делать, и, как выяснилось, очень зря.

На этой конференции Индийским национальным конгрессом было принято решение о начале кампании гражданского неповиновения. В полночь 31 декабря 1929 г. Ганди, младший и старший Неру и их многочисленные сторонники развернули знамя независимой Индии. Это было безрассудное решение не только по отношению лично к Ирвину, особенно учитывая те уступки, какие он уже совершил, устроив правительственный кризис в Лондоне, таким решением ИНК выходил в поле единоличной борьбы за власть в Индии, игнорируя другие ее политические силы и вызывая их естественный гнев.

Ирвин комментировал все происходящее так: «Я должен придерживаться нашей существующей линии в отношении таких разглагольствований, то есть преследовать виновников по суду, когда язык или фигуры речи, на наш взгляд, выглядят как подстрекательство к насилию; в то же время мы готовы быстро и энергично пресечь любое движение к гражданскому неповиновению. <…> Если они попробуют осуществить это, то мы не будем смущены наказать их настолько сильно, как только сможем»[237].

Гражданское неповиновение началось на родине Ганди в местечке Бардоли – провинции Бомбея. Там жители протестовали против британского налогообложения, особенно налога на соль. Подстрекали их непосредственно Ганди и Патель в надежде, что, если это движение наберет обороты – его можно будет расширить и шантажировать власть вице-короля. Ирвин, как лис из норы, следил за тем, что там происходит, однако не спешил отдавать приказы о чрезвычайных полномочиях губернатору Бомбея. Он выжидал, когда Ганди еще глубже увязнет в этом болоте неповиновения.

Видя, что его провокации не действуют на Ирвина, 2 марта 1930 г. Махатма Ганди отправил вице-королю письмо, которое позже характеризовали как «ультиматум Ганди». Среди прочего там было сообщение о том, что он начнет т. н. соляной поход или соляной бунт через 10 дней, если британская власть не изменит налог на соль. В нем подчеркивалось зло английского правления, бедственное положение Индии, а также то, что «вице-король получает заработную плату, в пять тысяч раз превышающую средний доход индийского гражданина». Само письмо было составлено в дружелюбно-националистичной манере:

Дорогой друг:

Прежде чем приступить к гражданскому неповиновению и пойти на риск, которого я боялся все эти годы, я бы с радостью пошел к вам и нашел выход. Моя личная вера абсолютно ясна. Я не могу преднамеренно навредить всему, что живет, тем более собратьям, даже если они могут совершить величайшее зло в отношении меня и моих близких. Поэтому, хотя я считаю британское правление проклятием, я не намерен причинять вред ни одному англичанину или каким-либо законным интересам, которые он представляет в Индии. Я не должен быть неправильно понят. Хотя я полагаю, что британское правление в Индии – проклятие, я не считаю англичан в целом хуже любых других людей на земле. <…> Это письмо никоим образом не является угрозой, но является простой и священной обязанностью гражданского сопротивления. Поэтому его специально доставил мой молодой английский друг, который верит в индийское дело, полностью верит в ненасилие и которого Провидение, похоже, прислало мне для этой цели. Я остаюсь Вашим искренним другом М. К. Ганди.

Вице-король, как и ранее, оставался спокоен. Через своего секретаря он направил ответ, что сожалеет о том, что Ганди становится на путь преступника. И это спокойствие вице-короля, и его ответ, и то, что никакие меры, направленные на доказательство преступности британской власти, до сих пор не были приняты, чрезвычайно разозлило Ганди.

В своем журнале «Молодая Индия» 12 марта он написал: «На коленях я попросил хлеба, но вместо этого получил камень. Вице-король представляет нацию, которая нелегко сдается и нелегко раскаивается. Мольба никогда их не убедит. Они прислушиваются лишь к физической силе <…> и могут сходить с ума из-за футбольного матча, в котором ломают кости, и впадать в экстаз из-за кровопролитных сообщений о войне. Вице-король не прислушается к простым безудержным страданиям. Он не расстанется с миллионами, которые ежегодно высасывает из Индии в ответ на любой аргумент, каким бы убедительным он ни был. Ответ вице-короля меня не удивляет. Но я знаю, что налог на соль должен быть снят, как и многие другие. Мое письмо подчеркивает это. В его ответе говорится, что я обдумываю план действий, который явно связан с нарушением закона и угрозой общественному миру. Несмотря на множество книг, содержащих правила и положения, единственный закон, который знает нация, – это воля британских администраторов, а единственный публичный мир, который знает нация, – это мир общественной тюрьмы. Индия – это один огромный тюремный дом. Я отказываюсь от этого закона и считаю своим священным долгом разрушить печальную монотонность принудительного мира, который душит нацию и не дает свободно дышать»[238].

В тот же день, 12 марта, в 6:30 утра Ганди и несколько десятков его сторонников выдвинулись в сторону поселка на берегу Аравийского моря – Данди. Поначалу эта акция не привлекала должного внимания широких народных масс, точнее – такого внимания, на которое рассчитывал Ганди. Ирвин по-прежнему только наблюдал. Как писал губернатор Пенджаба: «Ганди ужасно стремился быть арестованным, но вице-король отказался идти у него на поводу. Он помнил, что всё еще были многие индуистские лидеры, мнения которых относительно всей это затеи окончательно не сформировались. Арестовать Ганди, прежде чем он совершит любое преступление, – значит подтолкнуть их к кампании неповиновения»[239]. Ирвин в принципе рассчитывал на то, что при отсутствии особой огласки, которая была основной целью кампании неповиновения, все эти выходки Ганди сойдут на нет.

Ирвину говорили о том, что Ганди похож на капризную женщину, с которой вести себя следует особым образом. Главной чертой его характера было тщеславие, но Ирвин не стремился подстегивать его эго повышенным вниманием. Здесь возникала другая опасность: Ганди, наклонный к мистицизму, мог уверовать в то, что избран судьбою и неуязвим для карающей десницы британской власти. Однако мистицизм лорда Ирвина был стократ сильнее: «Сила воли этого человека, должно быть, огромна, чтобы вести его на этот марш. <…> Мне всегда говорили, что у него опасное кровяное давление и совершенно нехорошее сердце, а также мне сказали несколько дней назад, что его гороскоп предсказывает, что он умрет в этом году, и это – объяснение такого отчаянного броска. Это было бы очень счастливым решением»[240], – писал вице-король министру по делам Индии Бенну. Великобритания в эти дни сходила с ума. Видя, как их колония бесчинствует, а вице-король выжидает, Парламент свирепствовал. Особенно грозно по привычке выступал Уинстон Черчилль, клеймя на чем свет стоит Ирвина за его спокойствие и попустительство. Сам вице-король реагировал на это с ледяным презрением, заявив, что это всё тревожит его не больше, чем жужжание надоедливого москита.

Не желая собственноручно причислять Ганди к лику святых, Ирвин продолжал медлить, но было понятно, что рано или поздно этого индийца нужно было арестовывать. Для этого требовался легальный повод, а пока «соляной поход» Ганди проходил по плану: 5 апреля он достиг Данди и демонстративно поднял пригоршню соли под вспышки фотокамер, чем уже нарушил соляную монополию и в принципе классифицировал себя как преступника. Понимал Ганди это или нет, но его действия действительно «пробудили Индию» и стали сигналом для многих и многих индийцев к намеренным нарушениям закона.

Оживились террористы и 19 апреля совершили набег на склад, убив шестерых британских служащих. 23 апреля в Пешаваре произошла еще более кровопролитная стычка. После того, как лидер мусульманского движения неповиновения Абдул Гаффар Хан произнес речь о сопротивлении британской власти и был арестован за подстрекательство к насилию, толпа его сторонников собралась на базаре. Навстречу им вышли войска полиции. Несмотря на все заявления о ненасильственном неповиновении, раздосадованные арестом лидера сторонники Гаффара стали бросать в полицию булыжники, в итоге один полицейский был убит. Вполне ожидаемо полицейские ответили огнем, который был радостно встречен толпой. Желая принести себя в жертву делу неповиновения, протестующие распахивали одежду и гордо встречали британские пули. По официальным данным, погибших было около 20, по неофициальным – от 400 до 500 человек.

Не отставал от Пешавара и Читтагонг. Там восстание было спланировано и подготовлено террористической организацией «Республиканская армия». Мятежники захватили арсенал, казармы и железнодорожную станцию. Город принадлежал им в течение нескольких дней. Силы британской полиции вынуждены были укрыться в порту и вызывать подкрепление из Калькутты, которое наконец подавило бунт. В других городах сжигали здания британской администрации, вели баррикадные бои, иными словами, в стране шла настоящая война.

Ирвин писал в Лондон Бенну: «Они отбросили теорию отказа от насилия ранее, чем мы ожидали. Они напомнили нам, что антиправительственная кампания находит неизбежное выражение в расовой ненависти и нападениях на европейцев и что наши мужчины и женщины будут первыми жертвами, если когда-нибудь мы потеряем контроль над ситуацией»[241]. Понимая, что время пришло, вице-король опять написал министру по делам Индии: «Прежде чем это письмо достигнет Вас, возможно, необходимые решительные действия будут уже приняты. Несмотря на это, временная неприкосновенность, предоставленная ему, будет на нашем счету. Его арест теперь уже не будет предшествовать вспышкам насилия среди тех, кто утверждал, что идет под его флагами. <…> Мы избежим стимулировать его движение, как произошло бы, арестуй мы его на начальной стадии»[242].

Ганди тем временем планировал набег на соляной склад в Дхарасане. Готовы к этому были и две с половиной тысячи его сторонников. Ганди информировал о готовящемся преступлении Ирвина и наконец-то достиг своей цели – был арестован и препровожден в тюрьму. Его сторонников это не остановило, а лишь подхлестнуло. Мятежники прорвались на склады, вследствие чего получили от полиции ранения разной степени тяжести, но обошлось без смертельных случаев. Ирвин докладывал королю Георгу V: «Ваше Величество наверняка с развлечением прочитает отчеты о нескольких сражениях за соляный склад в Дхарасане. Полиция в течение долгого времени пыталась воздержаться от действий. Через некоторое время это стало невозможным, и в конечном счете полиция должна была обратиться к более строгим методам. Многие получили легкие повреждения; но я полагаю, что раненые были ничем в сравнении с теми, кто желал этих благородных ударов и кого укладывали на земле как будто мертвых, хотя у них не было никаких ран вообще. Ваше Величество, конечно, оценит дело пропаганды, ради которой все это и было организовано и дало превосходные плоды»[243].

Действительно, мировая пресса тот индийский набег на соляной склад вывела в чересчур мрачных красках. Теперь и за пределами Индии заговорили о правомерности британского присутствия там. Очевидным для всех стало то, что после этой выходки сторонников Ганди надежды на мирное урегулирование всей этой ситуации больше нет. Ирвин понимал, что страну охватывает анархия, поэтому вслед за арестом Ганди продолжил закручивать гайки.

С апреля по декабрь 1930 г. он выпустил десять вице-королевских постановлений, более чем какой-либо другой вице-король. Все они касались чрезвычайного положения и чрезвычайных мер, которые теперь должны были предпринимать власти на местах. Более шестидесяти тысяч сторонников Ганди и других лидеров кампаний неповиновения оказались в тюрьме. Вскоре компанию им составили отец и сын Неру. Ирвин запретил свободу прессы и свободу собраний. В июне он объявил комитет Индийского национального конгресса незаконной организацией. Случилось то, чего по своим причинам ждали и Ганди, и сочувствующие ему: когда британский империализм наконец обнажит свои клыки, демонстрируя миру свое истинное лицо. Сочувствующие британскому империализму ждали, когда в зарвавшейся колонии будет наведен порядок. Таким образом, Ирвин удовлетворил чаяния всех сторон, навсегда снискав себе славу жесточайшего правителя Индии.

Хаос продолжался. Еще не посаженные в тюрьму лидеры Индийского национального конгресса успешно призывали к набегам на соляные склады, нарушению лесного законодательства, отказу от выплаты соответствующих налогов. Британские товары и организации подвергались бойкоту. Подогрел эту и без того напряженную обстановку отчет комиссии Саймона, который был опубликован двумя томами 10 и 24 июня 1930 г.

Первый том отчета был составлен почти полностью самим Джоном Саймоном, он комментировал его следующим образом: «С самого начала нашей работы мы сталкивались с двумя трудностями, которые были созданы не нами и которые мы изо всех сил пытались преодолеть всеми возможными способами. Первым было то, что комиссия состояла из семи британских членов парламента без индийских участников. Вторым было то, что противоречивые мнения, обычно транслируемые в Великобритании относительно будущего индийского правительства, были основаны на общих представлениях без соответствующего углубления в подробности проблемы и ее сложностей. <…> Мы чувствуем необходимость объяснить Парламенту в краткой форме заявления, столь точном и беспристрастном, какое мы только можем обеспечить, что такое Индия – с ее громадным размером и различным населением, ее скоплением народов и религий, ее социальными различиями, ее экономической ситуацией и ее растущим политическим сознанием»[244].

Джон Саймон с его командой действительно создал очень внушительный, скрупулезный, образцовый по подаче и изложению труд. Отчет его комиссии составил около четырехсот страниц и до сих пор считается эталоном исторического документа. Однако в его рекомендациях ни разу не был упомянут статус доминиона. Комиссия лишь повторяла то, что было уже общепринятым мнением: «Мы рекомендовали значительный конституционный прогресс в британской Индии. В каждой из восьми больших областей – провинция Мадраса, или Бомбея, которые больше, чем Италия, и провинция Бенгалии, более густонаселенная, чем Великобритания, – мы предложили отказаться от системы “двоевластия” и установить полностью парламентское правительство с министрами, ответственными провинциальному законодательному органу во всех отделах, включая отдел законности и правопорядка. Должна быть расширенная франшиза, которая включала бы допуск большого количества женщин-избирателей. Бирма, которая не была естественной частью британской Индии, должна быть отделена от нее немедленно, и ей должна быть предоставлена собственная конституция. В центре, сохраняя вице-короля как руководителя и министров в законодательном органе, мы предложили, чтобы Законодательное собрание назвали Федеральным собранием, и его нужно воссоздать на основе представления этой и других областей британской Индии в соответствии с населением. План включал более близкую связь с индийскими штатами посредством совета по Индии, который будет обсуждать вопросы всеобщей значимости. В длинном списке сложных, но жизненных проблем – таких как армия, государственные службы, финансы, образование, суды, северо-западная граница, подавленные классы – мы разработали решения, от которых теперь не осталось и следа»[245].

Вице-король Ирвин, ознакомившись с документом, винил во всем лично Саймона и писал министру Бенну: «Он, мне кажется, испытывает большой недостаток воображения. Конечно, для него было бы возможно сказать: “Вы хотите статус доминиона; мы хотим, чтобы у вас он был; есть такие-то и такие-то трудности; они могут быть, вероятно, обсуждены на конференции: наши предложения для преодоления их вот такие и такие!” Но вместо этого нет даже слова об подобном, и это причинит вред»[246]. Какой бы отчет ни опубликовала комиссия, разбираться с произведенным эффектом предстояло Ирвину.

Комиссия Саймона возлагала надежды на конференцию круглого стола, которая должна была состояться в ноябре того же года, тем не менее, учитывая продолжающую ухудшаться ситуацию в Индии, проведение ее стояло теперь под вопросом. В Лондоне в дело стал вмешиваться Стенли Болдуин. Для участия в конференции круглого стола он привлек Сэма Хора, который живо откликнулся на его предложение и был, в общем, союзником Ирвина. Но также Болдуин привлек и Остина Чемберлена. Тот был слишком взволнован событиями и писал сестре: «Я так не беспокоился ни о чем, начиная с войны, и еще не могу целиком увидеть предстоящий путь через все трудности»[247]. Весть о том, что Остин Чемберлен снова находится в фаворитах у С. Б., примерно до той же степени взволновала Ирвина.

Болдуин отправил вице-королю телеграмму, в который предлагал рассматривать отчет Саймона как точку отсчета для переговоров на предстоящей конференции. Поскольку в отчете ни одного слова не было сказано о статусе доминиона, назревала ситуация, в которой вице-королевское заявление об этом могло быть отменено. Разумеется, Ирвин пришел в ярость, о чем немедленно написал лейбористу Бенну, разделяющему его взгляды: «Я предполагаю, что телеграмма представляет взгляды Остина Чемберлена, Пила, Биркенхеда и Эдди Уинтертона. Я не могу сдержать чувство, что у Стенли Болдуина была сравнительно маленькая роль в ее написании. Предложение, чтобы отчет Саймона рассматривали как светское евангелие, подвергнутое критике, кажется мне совершенно смехотворным и, как Вы говорите, превратит конференцию в прекрасный фарс. <…> Это действительно заставляет мою кровь закипать: люди с таким менталитетом не знают начальных уровней проблемы, и Вы, и я должны иметь дело с ними, когда они только толкают все к тому, чтобы причинить вред. <…> Я должен признаться Вам вполне откровенно, что отторжение, которое я испытал, прочтя телеграмму Болдуина, состояло в том, что, если события пойдут так, это столкновение мнений, к общему несчастью, приведет к выборам. И если бы я был дома в это время, я должен был вполне определенно чувствовать невозможность возвращения к власти партии, которую представляет его телеграмма!»[248]

Непосредственно Болдуину Ирвин ответил мягче по тону, но жестче по форме: он написал, что если что-либо из его (Болдуина) действий зародит подозрения о том, что его (Ирвина) заявление о статусе доминиона будет отозвано или отменено, то он не желает более быть вице-королем Индии и немедленно подает в отставку. Также он писал, что оценил поддержку партией его политики, особенно репрессивной, которую он вынужден был проводить. В итоге, писал Ирвин, «все должно рано или поздно привести к тому, чтобы достигнуть соглашения с разумным мнением»[249]. Вице-король продолжил наступление и послал письмо еще и королю Георгу V, в котором камня на камне не оставил от отчета Саймона, отстаивая позиции своего заявления: «Я очень сожалею, что все, что я должен был сказать об отчете Саймона, вызовет у Вашего Величества беспокойство. У меня никогда не было сомнения, что на самом деле этот отчет был бы основой обсуждения на конференции»[250].

Тем временем в Индии об отчете Саймона сложилось удивительно единое мнение: он не устраивал всех. Индуисты не видели в нем никаких надежд, мусульмане вовсе были оскорблены, так как их требования о религиозных аспектах якобы были проигнорированы, своим положением были недовольны ситхи и пр. Однако же, понимая, что реального шанса добиться согласия с британской властью и наконец получить статус доминиона, кроме как принять участие на той самой конференции круглого стола, у них нет, некоторые из индийских политиков, самых смирных и еще не арестованных, пробовали наладить связь между Ганди, томящемся в тюрьме, и Ирвином, бесновавшимся во дворце. Парадоксально, но именно последний был не против нового диалога, когда Сапру предложил ему это. Против был Ганди. Он наотрез отказывался вести какие-либо переговоры с вице-королем, пока Индия не будет полностью независимой. То же самое ответили отец и сын Неру, когда Сапру предложил и им переговоры. Таким образом, к ноябрю, когда конференция круглого стола должна была быть торжественно открыта в Лондоне, единства среди индийских представителей не было.

Конференцию во дворце Сент-Джордж открывал лично Георг V 12 ноября 1930 г. Британию представляли: премьер-министр Мак– Дональд, министр по делам Индии Веджвуд Бенн, Самуэл Хор, а также лорд Рединг, маркиз Лотиан и еще несколько участников. Среди индийских представителей были магараджи Альвара, Кашмира, Бароды, Патиалы, мусульманин Али Джинна, либерал Тедж Сапру, Сардар Сингх и другие. Всего было 89 делегатов, 57 из британской Индии, 16 из индийских штатов и 16 представителей британского правительства и оппозиции.

Как вспоминал после Сэм Хор: «Нам стало немедленно ясно, что любой план замедления прогресса был невыполним. Решительные изменения произошли во время путешествия делегатов от Индии до Англии. Кто-то, никто не знал точно, кто это был, высказал идею Всеиндийской Федерации, причем не как темный отдаленный идеал, а как основание индийской конституции, которая будет установлена сразу. Либералы, князья, индуисты, мусульмане, ситхи, неприкасаемые были непреодолимо сметены в новом потоке, и когда они прибыли в Лондон, оставили нас с уверенностью, что план провинциальной автономии Саймона, все же мудрый в теории, был невыполним без некоторой меры ответственности в центре»[251].

Идею о Всеиндийской Федерации высказал Тедж Сапру. Она, казалось, пришлась по нраву всем представителям Индии. Британцы на этой конференции были удовлетворены уже тем, что им не ставят ультиматумов о немедленной независимости колонии. МакДональд даже толком не составил программу конференции, озабоченный лишь тем, чтобы дать свободу высказываний индийским делегатам. Председательствовал лорд Сэнки, который направил все свое обаяние, чтобы гарантировать атмосферу умиротворения. Но все-таки без внутренних распрей не обошлось.

Индийцы тут же принялись искать себе союзников среди британских делегатов. Они сплетничали, рассказывали, кто и что в действительности из себя представляет; так, Сэму Хору сообщили, что Сапру, например, не имеет никакого влияния в Индии. Хор развернул на конференции довольно бурную деятельность и считался ее негласным лидером. Он заслужил доверие индийских делегатов, некоторые из которых помнили еще его знаменитый полет на самолете в гости к вице-королю. Поэтому его старались перетянуть на свою сторону многие. Отчаянно в него вцепились индийские князья.

Они сообщили ему о том, что согласны на вариант федерации, если в центре будет ответственное индийское правительство. Однако идея Всеиндийской Федерации лежала уже за пределами отчета Саймона, который был ключевым документом. Хор, видя в этом предложении единственную возможность урегулирования ситуации на данный момент, составил меморандум, который под его давлением принял Стенли Болдуин и который был рекомендован лейбористскому правительству как руководство к действию. На этой же почве С. Б. окончательно разругался с Черчиллем, сведя на нет его шансы на лидерство в консервативной партии.

Ирвин писал о меморандуме Хора следующее: «Он сделал это, моментально схватив суть предмета, и при равных обстоятельствах ни один королевский министр никогда не мог превзойти его и сделать хотя бы что-то близкое по уровню. Он очень долго излагал свои доводы для предложений по Белой книге, и ни друг, ни противник не могли обнаружить ни малейшей щели в броне его знаний, он полностью владел каждым возможным поворотом в индийских аргументах. Это был тест, требующий всех его личностных качеств, особенно проницательности и настойчивости; и, насколько я знаю, он не совершил ни одной ошибки. Это был поразительный успех»[252].

Остававшийся в Индии Ирвин понимал, что любая конференция не будет успешной без присутствия там Махатмы Ганди. Понимал он также и то, что лидеру индийского освободительного движения все эти конференции мало интересны: «г-н Ганди мало заботился о конституции. То, чем он был обеспокоен, это человеческая проблема: как жили индийские бедняки. Конституционная реформа была важна и необходима для развития индивидуальности и чувства собственного достоинства Индии; но что для него действительно имело значение – это вещи, которые затрагивали повседневную жизнь миллионов его соотечественников: соль, опиум, кустарная промышленность и т. п.»[253]. Но Ганди был важным символом, и в данный момент этот символ был в клетке.

Поэтому 17 января 1931 г. Ирвин выступал в Дели с вице– королевским посланием: «Можно ошибочно полагать, что прискорбные результаты нашей политики связаны с его именем, но никто не может не признать духовную силу, которая побуждает г-на Ганди не считать свою жертву слишком большой для Индии, которую, как он полагает, он так любит. <…> Я сам глубоко жажду видеть рассвет более счастливых дней в Индии, но я связан, пока движение, направленное на подрыв и истребление основ правительства, находится на первом месте у большой организации Конгресса и предельно сопротивляется всему, вопреки моей силе. Разве это невозможно теперь, спросил бы я ответственных за такую политику, начать другой курс? С одной стороны, устраняющий зловещие события в Индии и, с другой, использующий поддержку, предлагаемую Индии на конференции в Англии. Разве это не будет превосходным путем?»[254]

Предлагаемой поддержкой стало заявление Рэмзи МакДональда, который закрывал конференцию. Он обещал Индии в дополнение к провинциальной автономии, что центральный руководитель (вице-король) будет ответственным федеральному законодательному органу с необходимыми гарантиями. Первый этап конференции круглого стола закончился 19 января 1931 г., второй ее этап должен был начаться в сентябре. Оценки работы этой конференции круглого стола разнились.

Вице-король Ирвин читал такие ироничные отчеты: «Действительно, в некотором отношении, это все едва было конференцией вообще, разве что она предоставила очень ценное основание встреч для обсуждения федерации между штатами и британской Индией. Оцененная несколько предвзятым представлением тех, кто гордился британской связью с Индией, она просто стала грустным зрелищем постоянных и односторонних нападений на британское правление. Когда были грубые неправильные заявления, никто не чувствовал себя обязанным ответить на них. Шакалов постоянно оставляли гавкать без любого замечания контрольной комиссии. Все это, может быть, было любопытной игрой министра с его гордостью и терпимостью, с которой англичанин извиняется за то, что является только его небрежностью и неспособностью изучить собственную историю»[255].

А вот Сэм Хор был полон надежд: «Впервые в истории мы сделали удачную попытку полного сотрудничества с представителями Индии и обсудили детали конституции, которая должна была рано или поздно дать Индии полное самоуправление. <…> Наше обсуждение, несомненно, показало значительную меру соглашения среди делегатов в пользу объединенной Всеиндийской Федерации. Поэтому мы рекомендовали общие линии новой конституции на основе полной автономии в областях, ответственное федеральное правительство в центре и определенные гарантии, которые, как мы надеялись, будут преходящими, чтобы осуществить это. Смутному представлению о федерации, которое сначала приплыло на судне с индийскими делегатами в Лондон, дали суть и форму в ряде конкретных предложений»[256].

Однако после первого этапа конференции стало понятно, что выработанные договоренности о Всеиндийской Федерации не так замечательны, как казалось вначале. Сами и предложившие эту схему князья начали сомневаться: «Князья весьма естественно колебались, поскольку они поняли, что конечным последствием установления федерации будут ограничения их традиционных полномочий»[257]. Все это предвещало новый этап обострения ситуации.

Несмотря на то, что уже в мае этого, 1931 г. вице-королевство барона Ирвина заканчивалось, он все-таки решил не оставлять дурное наследство своему преемнику. Необходимо было договариваться с Ганди и его сторонниками. Как комментировал это Сэм Хор: «Бойкот британских товаров, неуплата налогов, косвенная поддержка террористических актов и насилия слишком ясно показали их право затруднить любое конституционное урегулирование по соглашению. Вице-король и его советники чувствовали, что великое и возможно заключительное усилие должно быть сделано, чтобы привести Ганди к круглому столу и побудить Конгресс сотрудничать. Ирвин обладал качествами, которые были необходимы для примирения. Один из вице-королей, у которых были деловые отношения с Ганди, он видел вёсны, которые дали Махатме его поразительную власть»[258].

Поэтому Ирвин вновь протягивал руку Ганди и Индийскому национальному конгрессу, но ни сам Махатма, ни отец и сын Неру не желали ее пожимать из тюрьмы. Вице-король тогда принял личное решение: он своей собственной волей теперь выпускал Махатму Ганди на свободу. Вместе с этим рабочий комитет Индийского национального конгресса, ранее объявленный незаконным, был восстановлен. Это было необычайно смелым решением, от которого его отговаривали все. Армия, провинциальные чиновники, министр внутренних дел Индии – всё его ближайшее окружение было против такого жеста. Они предупреждали, что это вызовет в первую очередь переполох среди мусульман, единственных верных сторонников британской власти, и может даже привести к мятежу. Но Ирвин отличался феноменальным упрямством, и если он в чем-то убедил себя, значит, будет следовать этой линии при любых условиях.

Естественно, в Лондоне, в его родном Парламенте весть об освобождении Ганди произвела чрезвычайный эффект. Особенно не могли прийти в себя сторонники жесткого курса колониального империализма – Уинстон Черчилль, Остин Чемберлен, друг Ирвина Джордж Ллойд и др. На их гневные речи вице-король не обращал внимания. Палата общин теперь была не его вотчиной, по возвращении в Лондон его ждала Палата лордов, что в значительной степени Ирвина успокаивало. Успокаивала его и смерть Неру-отца, Мотилала, оставившего Ганди и сына Джавахарлала вдвоем бороться за лидерство и пошатнувшая позиции ИНК.

Едва выйдя из тюрьмы, Ганди начал выдвигать чрезмерные требования, например, о рассмотрении дел в отношении полицейских и злоупотреблении полномочий, с которыми они разгоняли мятежников. На это Ирвин ответил решительным «нет», обвинив Ганди в том, что он эти мятежи и провоцировал. Отцу, лорду Галифаксу, вице-король писал: «У меня уже, действительно, кончается терпение иметь дело с таким человеком, который утверждает, что был значительно потрясен, когда несколько полицейских поступили неправильно, и при этом его не затрагивает то, что силы, которые он призвал к действию по всей стране, привели к неисчислимым нападениям на полицию и продолжили преследование законопослушных граждан»[259]. Это сбило спесь с Ганди, и он решил больше не провоцировать вице-короля, а наоборот, искать его милости.

14 февраля, в день святого Валентина, он отправил Ирвину следующее письмо:

Дорогой Друг,

как правило, я не жду внешних побуждений и не настаиваю на соблюдении формальностей, но немедленно ищу личного контакта с чиновниками всякий раз, когда чувствую, что такой контакт необходим. Так или иначе, в данном случае я пропустил руководство внутреннего голоса. Но я получил предложения от друзей, совет которых высоко ценю, что я должен искать встречи с Вами прежде, чем прийти к любому решению. Я больше не могу сопротивляться этому совету. Я знаю об ответственности на моих плечах. Ее усилила смерть ученого мужа Мотилала Неру. Я чувствую, что без личного контакта и сердечного разговора с Вами совет, который я могу дать своим коллегам, может быть неправильным. Друзья, которых я направил, чтобы прочитать слушания лондонской конференции, выражают значение и надежду, которую я хотел бы разделить. Есть другие трудности, которые будут преодолены, прежде чем я смогу советовать приостановить кампанию гражданского неповиновения и сотрудничать в остающейся работе конференции. Чувствую, что, прежде чем рабочий комитет примет любое окончательное решение, для меня было бы лучше увидеть Вас и обсудить наши трудности с Вами. Я поэтому спрашиваю Вас о необходимости послать за мной, наша встреча уже может быть возможной. Я хотел бы встретить не вице-короля, а человека в Вас.

Я могу ожидать ответ к понедельнику? В отсутствие ответа я предлагаю уехать из Аллахабада во вторник в Бомбей, где ожидаю пробыть четыре дня. Мой адрес в Бомбее – Лэбернум-Роуд.

Я,

Ваш верный друг,

М. К. Ганди[260].

Ирвин ответил ему согласием, два дня спустя докладывая министру Бенну все обстоятельства: «Ситуация меняется довольно быстро. Я телеграфировал Ганди, сказав, что я смогу увидеть его завтра или в среду. Вся информация, которую я получаю, предполагает, что это действительно будет вопросом личного обращения и убеждения без любой аргументации. Карты, которые, как я представляю себе, он разыграет, будут сочувствием, пониманием его надежд, подозрений и разочарований. Некоторая игра будет на том, о чем все говорят, а именно о его тщеславии, любви к власти и индивидуальности; но, прежде всего, я буду стремиться передать ему реальную искренность чаяний конференции в Лондоне. Вы можете доверять мне, что я приложу все усилия, и вряд ли кто-то сможет сделать больше. Састри <…> подвел итог, заявив: “Он похож на женщину; Вы должны его завоевать; поэтому, прежде чем Вы встретитесь, выполните все Ваши ритуалы, прочитайте все Ваши молитвы и наденьте Ваши самые глухие духовные одежды!” Он сказал Ганди: “Если Вы будете видеть вице-короля, то я гарантирую, что Вы выйдете завоеванным, и впредь Вы будете его человеком”, на что Ганди ответил: “Я хочу быть завоеванным”»[261].

Эта любовно-мистическая игра переросла в легендарную встречу 17 февраля, которая заставила Черчилля произнести одну из своих знаменитых речей: «Вызывает рвотное чувство и отвращение зрелище Ганди, этого бунтаря из мелких адвокатов, выступающего в роли полуголого факира, разгуливающего по ступеням дворца вице-короля, чтобы провести переговоры на равных с представителем Короля-Императора». Это было отражением не только чувств многих в Великобритании, это было еще и абсолютно характерной реакцией заднескамеечника Палаты общин на любое значимое событие и любых людей, которые, в отличие от них, заднескамеечников, занимались реальной политикой.

Тем не менее когда индийцы видели в газетах такие речи, они вынуждены были подозревать британскую власть в неискренности, просто не понимая всех политических тонкостей Вестминстера. Сэм Хор писал: «Было очевидно, что, начиная с парламентской вспышки против заявления Ирвина о статусе доминиона, индийское мнение с подозрением относилось к британским консерваторам. Индийцы никогда полностью не понимали, что консерваторы плана Черчилля были меньшинством в партии и что влияние Болдуина было намного бóльшим»[262].

Ирвина не волновали эти проблемы, он хотел прекратить гражданское неповиновение: «Я полностью осознавал риск, но я не мог искать ощупью путь, какой бы привел его на конференцию. Любой другой курс был открыт для меня, когда Ганди сам попросил о встрече. Я всегда думал, что дискуссии о мирных условиях должны состояться и в определенное время станут неизбежны. <…> И при этом я не полагаю, как говорит Джордж Ллойд, что нам недостает стержня и морали. Мы только стремимся искренне считаться с фактами, которые нравятся нам или нет, но меняются очень быстро»[263].

Хотя эта встреча не была первым свиданием барона Ирвина и Махатмы Ганди, она была самой значимой. Позади были месяцы мучительной борьбы, и теперь проходили настоящие мирные переговоры. К тому же Ганди в его набедренной повязке еще ни разу не принимали во дворце. Сам Ирвин так писал королю о той встрече: «Я должен признаться Вашему Величеству, что был также значительно заинтересован наличием возможности разговора с этим странным маленьким человечком. Я встречал его, конечно, и прежде два или три раза, но никогда при таких обстоятельствах, которые позволяли разговору быть совершенно свободным. Я думаю, что большинство людей, встречавших его, понимали, как понял и я, очень сильную индивидуальность, независимую от физического вида, который действительно неблагоприятен. Маленький, высохший, скорее изнуренный, без передних зубов, это – индивидуальность, очень плохо украшенная такой мирской отделкой. И всё же Вы не можете не чувствовать силу характера в острых небольших глазах и очень активный ум»[264].

Со стороны для наблюдателей (а посмотреть на них высыпали все семьсот слуг, наличие которых Ганди не одобрил) это действительно была эпохальная картина: двухметровый вице-король в белом костюме и маленький полуголый человечек без зубов в ветхом пенсне и босой. Ганди ел в углу на полу, демонстрируя свою независимость от британских условностей, Ирвин наблюдал за ним, как наблюдают за интересными животными в зоопарке.

В общей сложности вице-король и лидер индийского неповиновения встречались восемь раз. Ирвин отнюдь не нянчился со своим собеседником. На второй же день он вызвал к себе для помощи в проведении переговоров министра внутренних дел Индии Эмерсона, непосредственно ответственного за все жестокие репрессии, которые так удручали Ганди. Несколько дней они спорили именно по этому вопросу. Ганди настаивал на расследовании злоупотреблений полиции. Ирвин отказывался от этого, мотивируя свою позицию тем, что сегодня, спустя столько времени, уже ничего не удастся установить точно. Ганди продолжал говорить о страданиях его бедного народа, пока наконец вице-король не сказал ему открыто о своих подозрениях: «У меня не было гарантии, что он не мог бы начать кампанию гражданского неповиновения снова, и если он сделает это, я хотел бы, чтобы полиция была в хорошем настроении, а не в подавленном»[265].

Ганди пришлось опустить много своих требований. Ирвин объяснял, что любое принятое ими решение должно основываться на предположении Всеиндийской Федерации. Они обсуждали соляные законы и налогообложение, обсудили и возможность освобождения политических заключенных. Проблема, на преодоление которой Ирвин, как он описал это министру Бенну, приложил «сверхчеловеческие усилия, чтобы продвинуть г-на Ганди вперед». Вопрос о заключенных был самым болезненным. Единственное, чего удалось добиться от Ирвина, это обещания выпустить тех, кто был осужден за ненасильственные действия.

Ганди продолжал продавливать тему расследования злоупотреблений полиции. С целью убедить в необходимости подобного шага вице-короля он подослал к нему Сапру и Састри с теми же требованиями. В разговоре с ними Ирвин, кажется, окончательно утратил терпение: «Я скоро вышел из себя и сказал, что они должны были выбрать, на какой они стороне. Я добавил, что, если по вопросу незначительной важности они ставят себя против тех, кто выполняет конструктивную работу, и теперь становятся в один ряд с теми, кто в течение двенадцати месяцев пытался разрушить все конструктивные усилия, я откровенно мало буду интересоваться их мнением»[266]. Остро обсуждался вопрос и о «мирном пикетировании», на котором настаивал Ганди. Ему необходима была возможность бойкотирования британских товаров как козырь в рукаве, Ирвин заявил, что никаких «мирных пикетирований» не бывает и что от бойкота как от политического орудия нужно отказаться.

После длительных переговоров в ночь с 4 на 5 марта знаменитый пакт Ирвина – Ганди был заключен. Во всех формах прекращалась кампания гражданского неповиновения. Индийский национальный конгресс был снова легитимен и должен был быть представлен на будущих сессиях конференции круглого стола, причем с четким принятием за основу договоренностей о создании Всеиндийской Федерации. Если же ИНК нарушал эти правила, правительство оставляло за собой право действовать в рамках сохранения законности и порядка. Получили свободу заключенные, арестованные за ненасильственные действия. К осужденным за насилие Ирвин был беспощаден.

Уже после подписания пакта следующим утром Ганди явился к нему с просьбой помиловать арестованного по имени Бхегет Сингх, который был осужден на смертную казнь за террористическую деятельность. Ганди уходил на встречу Индийского национального конгресса и хотел порадовать свою партию хорошими новостями. «Если молодой человек будет повешен, сказал г-н Ганди, была вероятность, что он станет национальным мучеником, и общей атмосфере это серьезно нанесет ущерб. Я сказал ему, что, в то время как вполне оценил его чувства, я не обеспокоен достоинствами или недостатками смертной казни, так как моя единственная обязанность состояла в том, чтобы закон работал так, как я понимал его. Основываясь на этом, я не мог найти никого, кто более заслуживал бы смертной казни, чем Бхегет Сингх. Кроме того, просьба г-на Ганди была сделана в неудачный момент, так как предыдущим вечером я получил прошение об отсрочке его казни, но отклонил его, и соответственно, он должен быть повешен в субботу утром (а день нашего разговора был, если я правильно помню, четверг). <…> Г-н Ганди подумал мгновение и затем сказал: “Ваше Превосходительство будет возражать, если я скажу им, что умолял о жизни этого молодого человека?” Я сказал, что не буду»[267].

Договор с вице-королем чрезвычайно не понравился и Джавахарлалу Неру. Ганди подавленно рассказывал Ирвину спустя несколько часов после заключения их пакта, что Неру «был недоволен им и думал, что (г-н Ганди) невольно продал Индию. Я призвал его не расстраиваться из-за этого, поскольку я не сомневался, что, вероятно, очень скоро получу сведения из Англии, в которых будет сказано, что, по мнению Черчилля, я продал Великобританию»[268]. Мнение Черчилля, действительно, не заставило себя ждать. Многие консерваторы вместе с ним оставались недовольны вице-королем, не оценив всей проделанной Ирвином работы. Остин Чемберлен писал: «Относительно общей ситуации я чувствую себя таким мрачным, как только ты можешь представить. Насколько я могу заключить, С. Б. полностью противится результату переговоров Ирвина – Ганди, но то, что он чувствует, является личным триумфом, он вернулся к своей ранней идее привести партию к победе на следующих выборах»[269].

Активный участник тех событий Сэм Хор оценил действия Ирвина: «Сама мысль о вице-короле, закрытом в Дели с лидером кампании гражданского неповиновения, привела тори в бешенство, и консервативных, и либеральных, а также серьезно потревожила многих опытных индийских чиновников. Раздражение и нетерпение росли с каждым днем, пока продолжались переговоры. Действительно, столь большое было предубеждение против них, что соглашение от 5 марта, которым закончились переговоры, никогда не получило надлежащего почтения. Много дней обсуждения, в котором Ганди получил шанс изложить все его обиды, на самом деле привели к его месту за круглым столом, когда конференция возобновила свои заседания, а также к обязательству прекратить гражданское неповиновение и бойкот британских товаров. Эти два результата личного вмешательства Ирвина создали более благоприятную атмосферу для второй встречи конференции в сентябре и противодействовали в некоторой степени индийским подозрениям о намерениях нового тори-министра по делам Индии»[270]. Министром этим стал сам сэр Самуэл Хор в августе все того же 1931 г.

Рэб Батлер писал в мемуарах, что «Ирвин сделал более для Индии, чем даже лорд Керзон: он в принципе сделал больше для создания современной Индии, чем почти любой другой человек»[271]. Тем не менее ситуация в колонии все еще оставляла желать лучшего. Казнь Сингха оказала сильное влияние на неокрепшие умы. Вновь начались уличные столкновения, особенно сильно страдал Канпур от противоборства мусульман и индуистов. Индийские князья в то же время начали вновь показывать свою неуверенность в проекте Всеиндийской Федерации, магараджа Патиала предлагал новую схему, но все это Ирвина уже не волновало. Он собирался домой.

На прощание он написал министру по делам Индии лейбористу Веджвуду Бенну: «Я не могу сказать, сколько я должен Вам, Рэмзи и всем Вашим коллегам за Вашу неизменную уверенность и поддержку, которую Вы так великодушно оказывали мне в течение прошлых двух лет, когда мы сотрудничали. <…> Каждый день заставляет меня чувствовать себя более уверенным, что мы делаем все правильно. Мы не сомневаемся, что сделали ошибки, но я не думаю, что они затронут широкую политическую перспективу. Добьемся ли мы успеха или он придет в другие руки, не наши, но я совершенно уверен, что правительство Его Величества в общей линии очень усилило наше моральное положение и здесь, и во всем мире. Это было привилегией сыграть роль в этой большой игре»[272].

Но большая игра подходила к концу и для барона Ирвина, и для лейбористов. Даже они уже относились с прохладой к его политике, и на родине экс-вице-короля встречали отнюдь не благодарными аплодисментами и цветами. Его ждал холод отчуждения Парламента, собственной партии, и лишь один из немногих людей искренне радовался возвращению своего друга Эдварда: «Он, кажется, вообще не изменился, и, несмотря на все критические замечания, я сохраняю свою веру в него»[273]. Это был Невилл Чемберлен.

Глава 4

Уайтхолл (1931–1935)

«Я тогда был красной тряпкой для многих».

(Fulness of Days. P. 180)

Барон Ирвин возвратился из Индии весной 1931 г. «и в течение лета наслаждался полным праздником, отдыхая от работы и ответственности»[274]. Его политика как вице-короля по-прежнему была одной из самых обсуждаемых в Парламенте, причем обсуждаемых бурно и злобно. Несмотря на это, на вокзале Виктория его ждала пышная встреча: друзья, несколько министров, религиозные деятели и сам Стенли Болдуин с супругой. Последний понимал, что виноват перед своим другом, в целом не отстаивая с должной горячностью его политику. Теперь он подлизывался, уверяя в своей преданности, и писал ему письма в духе: «Мой дорогой Эдвард <…> Вы более чем оправдали все мои надежды и ожидания. Вы помните, как Вас почти силой отправляли из Англии? Я горд, что могу назвать Вас моим другом. Да благословит вас Господь»[275].

Ирвин же пожинал и приятные плоды своей деятельности. За службу в Индии он был удостоен двух высочайших орденов Звезды Индии и Индийской империи, а также Георг V пожаловал ему орден Подвязки. Университеты и графства награждали его почетными степенями и званиями, он был обласкан общественными почестями. И, собрав сливки, заслуженно отдыхал в Йоркшире, где его встретил 92-летний отец, дождавшийся возвращения сына. «Он выпрямил спину, когда великий момент приветствия настал, и его ясный голос зазвенел: “Я думаю, что с помощью Господа мой сын был в состоянии сделать хорошую работу в Индии для его Короля, для своей страны и для той другой великой страны, у которой есть столько требований и столько его привязанности и интереса”»[276].

Бывший вице-король наслаждался неспешной обстановкой загородной жизни. Он принимал гостей в Хиклтоне и Гэрроуби, сам посещал друзей и родственников: лорда Грея в Ньюкасле, лорда и леди Солсбери в Хетфилде, Валдорфа и Ненси Астор в Кливдене, что породило легенду о т. н. «Кливденской клике»[277]. Сам граф Галифакс комментировал эти слухи так: «Мы раньше посещали Кливден время от времени, хотя, возможно, недостаточно регулярно, чтобы иметь право быть включенными в так называемый “набор Кливдена”. Кем или чем было это легендарное явление, никто никогда не знал, и я полагаю, что и оно само, и его якобы общее нежное чувство к нацистской Германии было чистым изобретением журналистского сознания. Хотя если судить только по тем, кто был гостями, когда и мы там бывали, книга посетителей Кливдена, должно быть, содержала замечательную галерею имен»[278].

И, конечно, Ирвин наслаждался любимой охотой в родных местах. Он вновь собрал стаю лучших гончих, а особенно приятным было, что его старшая дочь Энни подросла и с удовольствием переняла эту отцовскую страсть. К моменту возвращения отца на родину Энни Вуд уже заполучила славу одной из лучших йоркширских охотниц. Когда Ирвин после пятилетнего отсутствия оказался в компании молодых охотников, он подслушал такой разговор:

«“Кто это там впереди в охотничьей кепке?”

“О, это – лорд Ирвин, магистр по лисьей охоте”.

“Ирвин?”

“Да, Вы знаете, он был вице-королем Индии до прошлого года”.

“Вице-король Индии? Я никогда не слышал о нем”.

“Ох, да Вы должны его знать, это же папа Энни Вуд!”»[279]

Работая над мемуарами в 1957 г., папа Энни Вуд тосковал по той атмосфере, которая уходила в прошлое: «Такие контакты в загородных домах были, безусловно, лучшими возможностями, которые общество могло предложить для создания новых знакомых или для возобновления старых на фоне досуга. Неизбежное их исчезновение под давлением налогообложения и трудностей со штатом (прислуги. – М. Д.) является реальным обнищанием этой стороны нашей общественной жизни с выходными днями в приятной среде и с долгими легкими разговорами»[280].

Но, к сожалению, барону Ирвину все же приходилось вести и тяжелые долгие разговоры в Лондоне, оправдываясь за свою индийскую политику. Уже в мае он вынужден был выступать перед Британским Индийским Союзом, над которым председательствовал лорд Рединг, также бывший вице-король и один из самых острых его критиков. Ирвин защищал свои действия, объясняя, что в сложившейся обстановке по-другому поступить было нельзя, если только они все еще хотели сохранить сильную Индию в составе Британской империи. Ирвин пытался перевести общественный гнев на комиссию Саймона: «На сэре Джоне Саймоне и его комиссии была обременительная обязанность представления лидерства в Парламенте по целой проблеме. Когда они были в Индии, они, как я хорошо знаю, осторожно, но однозначно дали понять, что в их функцию не входит выработка заключительного законодательства. Действительно, предложение конференции круглого стола было официально выдвинуто сэром Джоном Саймоном. Но конференция началась при полностью отличных обстоятельствах от тех, которые преобладали, когда сэр Джон Саймон вносил предложение, и предстала перед совершенно другими проблемами»[281].

Пытали Ирвина и в Парламенте. Он вынужден был лично отчитываться перед Уинстоном Черчиллем, который оттачивал на нем свое остроумие, но был мало осведомлен о фактической стороне вопроса и вообще имел устаревшее представление об Индии. Это позволяло Ирвину раз за разом одерживать верх, давя Черчилля и его сторонников фактами и подробностями о действительном положении дел в колонии. В итоге Парламент был распущен на каникулы, и Ирвин, отклонив предложение поехать в Канаду с лекциями об Индии, вновь наслаждался йоркширским отдыхом, оставив Лондон. «Поэтому я никоим образом не был заинтересован больше, чем какой-либо случайный пешеход с Пикадилли, и осенним кризисом 1931 г., который должен был заставить исчезнуть лейбористское правительство, и последующей краткой чрезвычайной договоренностью о формировании Национального правительства»[282].

То, что Ирвин называл «осенним кризисом», было августовской договоренностью о создании коалиционного правительства между МакДональдом, либералами, которых теперь представлял неприятный Ирвину Джон Саймон, и консерваторами, а еще точнее – Невиллом Чемберленом, которого Болдуин оставил за главного в партии и в стране, уехав в отпуск. Фон для этого был следующим: в 1930 г. в Великобритании количество безработных с одного миллиона, цифры, которую так или иначе удавалось стабильно удерживать десять лет после войны, подошло к миллиону шестистам тысячам перед Пасхой и перевалило за два миллиона к Рождеству. К 1931 г. три пятых всего мирового золотого запаса было сосредоточено в Соединенных Штатах и Франции, но государственные лидеры вели переговоры о бартерном обмене пшеницей, как будто жили в первобытном обществе. Бюджет Британской империи имел сто миллионов фунтов дефицита, к лету национальная валюта начала стремительно обесцениваться.

Основной удар кризиса должен был быть нанесен по стране осенью 1931 г. Невилл Чемберлен прогнозировал увеличение безработицы до трех миллионов, возможное перемещение кризиса в города с дефицитом, пустыми прилавками, забастовками, стачками и прочими непривлекательным, но естественными для таких ситуаций деталями. Британское золото теряло цену. Все это, разумеется, видели и лейбористы, поэтому уже в июле Мак– Дональд начал вести переговоры с Болдуином о возможности создания коалиционного правительства. Проведя начальную стадию переговоров, С. Б. отправился продолжать прерванный отпуск во Францию, предоставляя младшему Чемберлену возможность окончательно договориться с МакДональдом о формировании будущего правительства. Переговоры длились порядка месяца, и только 24 августа правительство было сформировано. Основной костяк правительства состоял из четырех консерваторов, четырех лейбористов и двух либералов. Наиболее разочарован подобным исходом был еще один неприятный Ирвину товарищ – старший Чемберлен Остин, он ожидал, что ему вновь предложат возглавить Форин Оффис, но ему пришлось довольствоваться Адмиралтейством. Министром иностранных дел стал другой неприятель Ирвина – лорд Рединг.

Барон Ирвин находился вне всех событий, даже не ища особенной информации о том, что делается в Лондоне. Он также не особенно интересовался вторым этапом конференции круглого стола, на которую, наконец, пожаловал Ганди. Тот писал «своему другу Ирвину» теплые письма, в которых информировал о каждом своем шаге: «Вы с горем будете видеть неудачу моих первых усилий. Но это не тревожит меня. Я буду трудиться на благо. Я повторяю обещание, данное Вам, что не приму решений о важных вопросах, обсужденных нами, без поиска встречи и обсуждением моих трудностей с Вами»[283]. Бывший вице-король и Махатма Ганди, действительно, встречались несколько раз на Итон-сквер, но эти посиделки не закончились ничем. Ганди не хотел уступать британской власти, а британская власть не хотела уступать ему. К тому же индийская проблема поблекла на фоне мирового финансового кризиса и вынуждена была отойти в тень.

Коалиционное правительство провозгласило своей основной задачей экономику, но меры были приняты слишком поздно, и 21 сентября 1931 г. золотой стандарт фунта стерлингов, введенный в бытность Уинстона Черчилля министром финансов, был отменен. Для эффективной работы была необходима реорганизация правительства, а для нее необходимы были выборы, которые бы обеспечили полноценную поддержку Национальному правительству, к тому же показали бы людям, что их мнение имеет значение.

Британия осенью 1931 г. погружалась в хаос: из-за сокращения заработных плат бунтовал флот, выходили на демонстрации учителя, безработные устраивали потасовки, обстановка была едва ли не революционной. Всеобщие выборы были проведены 27 октября 1931 г. Консерваторы, национал-лейбористы МакДональда и национал-либералы Саймона шли на них под знаменами Национального правительства и взяли 558 мест в Палате общин, из которых тори досталось подавляющее большинство – 471 место.

С. Б. снова попытался включить в игру Ирвина: «На данном этапе однажды утром я получил запрос позвонить и договориться о встрече с Болдуином. Это я сделал и узнал причину моего вызова. Рэмзи Макдональд должен был уехать в Шотландию и уполномочил Болдуина пригласить меня быть министром иностранных дел. Я сказал Болдуину, что, думаю, были конкретные причины, почему мое назначение в этот момент будет неосмотрительным. Я только что возвратился из Индии и был в целом как общеизвестная красная тряпка для многих консерваторов правого крыла. Обязанностью министра иностранных дел было бы приложить все усилия, чтобы вести страну курсом разоружения, а для любого такого трудного разговора, как этот, я должен был неизбежно начинать с неблагоприятных препятствий»[284]. Таким образом, Ирвин отказался от поста главы Форин Оффиса, а занял его Джон Саймон. Видя такое положение вещей, Ирвин тем более не желал прерывать свои каникулы и возвращаться в политическую жизнь.

Лорд Чарльз посоветовал сыну как следует отдохнуть и после утомительной жаркой Индии отправиться в путешествие по родным местам: «путешествуя через те части страны, которые ты еще не видел, останавливаясь в местных гостиницах и не думая ни о чем более серьезном, чем о здоровье своей лошади или о том, как погода будет себя вести и сколько же красивых мест в Англии может быть»[285]. Ирвин так и поступил, взяв с собой жену, трех сыновей и Джеффри Доусона, не только соседа-йоркширца и старого друга, но и знаменитого редактора «Таймс». Они объехали весь Йоркшир, наслаждаясь каждой милей своего пути: «Было бы невозможно придумать лучший способ провести несколько дней для любого, кто любит страну и любит ездить верхом. Я не думаю, что когда-либо наслаждался чем-то больше. <…> Как метод достижения полной релаксации я могу без любого колебания рекомендовать именно такой отдых»[286]. Потом Ирвин наконец принял канадское приглашение и поехал в университет Торонто, где должен был принять участие в лекции о некоторых аспектах индийской проблемы. Бывший вице-король сделал обзор британского становления в Индии в течение XIX в. в первую очередь как историк. Много он говорил и об английской литературе: «это – литература свободы, и Индия пьет из этого живительного источника. Что мы пытаемся сделать в Индии? Мы, Британская империя, пытаемся способствовать созданию объединенной Индии, построенной на тех основных принципах, на которые должно опираться каждое национальное государство»[287]. Он говорил о всех хитросплетениях не только политической, но простой жизни Индии в связи с ее географическими, религиозными, национальными, кастовыми особенностями, но закончил тем, что, несмотря на все эти особенности, Британская империя должна искать путь установления конституционального демократического правления в Индии. Эта речь стала его самым длинным и важным заявлением об Индии с момента возвращения из колонии. В своем дневнике он фиксировал: «Я думаю, что выступил вполне прилично. По крайней мере, кажется, все так говорят. Я рад был высказаться от сердца, и надеюсь, что это не наделает слишком много шума в Индии»[288]. Ирвин вернулся из Канады в Йоркшир в конце мая 1932 г. и продолжил отдых. С удовольствием он с семьей гостил в соседнем Ноттингемшире у герцогов Портлендских, которые, «должно быть, были почти последними людьми, поддерживающими образ жизни, более характерный для поздних лет девятнадцатого века»[289]. В доме самого Ирвина по-прежнему было много религиозных деятелей. Двумя самыми выдающимися из его гостей и постоянных собеседников были архиепископы Йоркские (после – архиепископы Кентерберийские поочередно) – Космо Лэнг и Уильям Темпл. Не раз они сходились в интеллектуально-богословских беседах и друг с другом и с бывшим вице-королем. «В обсуждении Лэнг интересовался эффектом, который могла породить его аргументация; Темпл же был полностью поглощен интеллектуальным анализом вопроса на рассмотрении, не допуская никакой другой мысли. И насколько глубокий анализ это был!»[290] С этими людьми барон Ирвин, воспитанной в подобной среде, чувствовал себя в своей тарелке и с удовольствием пускался в библейскую полемику, анализируя сквозь христианскую мораль и догматы в том числе и индийские проблемы.

Но этим веселым каникулам было суждено вскоре закончиться. В июне 1932 г. внезапно скончался министр образования Национального правительства Дональд Маклин. МакДональд, посовещавшись с Болдуином, решил еще раз предложить Ирвину войти в свой Кабинет, учитывая то, что министром образования он уже однажды, правда, без особенного успеха, был. Ирвин вновь противился назначению, но писал отцу: «Я едва могу сказать тебе, с каким отвращением я оставляю свою очень приятную свободу, но я чувствую, какое тяжелое лежит бремя на тех, кто должен нести его, и было бы неправильно уклониться, если я действительно могу чем-то помочь»[291].

Что в первое пришествие Ирвина в министерство образования, что во второе общая ситуация была мало благоприятной для проведения каких-либо серьезных реформ. Десять лет назад страна тратила основные усилия на устранение последствий Первой мировой войны, теперь все силы правительства Великобритании были брошены на борьбу с мировым финансовым кризисом. Основная задача, которая стояла перед образованием, была повысить школьный возраст с 13 до 15 лет для всех групп населения. До этого лишь 10 % подростков из привилегированных слоев общества могли получать школьное образование, о чем было сказано в отчете еще 1926 г. Однако на то, чтобы увеличить школьный возраст, содержать школы, самих детей и т. д., нужны были средства, в которых раз за разом министерству образования отказывала Палата общин. Трижды в Парламенте был провален Билль о средней школе. Несколько лет его не могли провести лейбористы во главе с фанатично преданным делу Чарльзом Тревельяном. Шанс на то, что это получится у консерватора Ирвина, был невелик.

Как и десять лет назад, нового министра мало волновали вопросы образования. Его подчиненный, заставший оба его пришествия в министерство, Гриффит Уильямс, вспоминал: «Эта отчужденность увеличилась, но в первый раз он хотя бы появлялся в своем кабинете, во второй он едва видел государственных служащих своего ведомства вообще, а если видел, то настораживал их». Уильямс замечал, что у Ирвина вместо обычного чувство юмора была остро отточенная ирония, а также ребяческая любовь к развлечению и забаве, неочевидная тем, кто не знал его близко[292].

Первое, что сделал Ирвин, получив назначение, – по сложившейся уже собственной традиции установил выходные дни: «Я должен буду получить свои два дня для охоты»[293], – заявил он своему секретарю Геральду Рэмсботэму. В целом государственная служба барона Ирвина обещала быть безмятежной. Особенным утешением было отсутствие надобности выступать в Палате общин, держать удары в нижней палате Парламента приходилось все тому же Рэмсботэму. Ирвин, как член Палаты лордов, за три года своего управления министерством лишь дважды принимал участие в острых дебатах. Первый раз по вопросу специальных мест для школьников из малообеспеченных семей, второй – по вопросу увеличения школьного возраста. Оба раза его инициативы были отклонены.

Секретарь вспоминал, что у его руководителя было очень мало работы и что выполнял он свои обязанности «слегка»[294]. Если Ирвину все же случалось быть привлеченным к какому-либо делу, он был «быстр как молния», но, поскольку ничего не знал об образовании, мгновенно стихал. На службу он приезжал поздно утром, виделся с немногими подчиненными, кроме его непосредственного штата, и уезжал как можно раньше, чтобы поскорее начать свои выходные в Йоркшире, выполняя обязанности магистра по лисьей охоте, которые ему нравились и были понятны куда больше. Для сотрудников министерства за те три года он стал фигурой почти что легендарной, наводящей на них ужас, если появлялся в офисе.

Ближе к середине 1930-х гг. в Британии стало развиваться телерадиовещание. Министр финансов Невилл Чемберлен регулярно записывал на камеру свои «бюджетные спичи», тем самым закладывая традицию регулярных обращений правительства к народу. Не желала отставать от развития новых технологий и королевская семья. Было принято решение, чтобы король и королева сделали обращение к школам. Речь для них, естественно, поручили написать сотрудникам министерства образования, и Ирвин настоял на том, чтобы основой упор в ней был сделан на религию. Когда его секретарь робко высказал предположение, что можно обойтись и без этого и что вряд ли короля заинтересуют религиозные намеки, Ирвин жестко ответил: «Я отказываюсь полагать, что мой монарх не понимает кардинальных принципов христианской веры»[295].

С Гриффитом Уильямсом Ирвин пытался наладить контакт и даже приглашал его к себе в Йоркшир. Уильямс помнил, как, будучи в Хиклтоне, его руководитель небрежно спрашивал: «Нам нужна здесь церковно-приходская школа. Совет одобрит это? Я хочу, чтобы школа обучала детей слуг и дворецких»[296]. Уильямс, будучи представителем другого социального слоя, терялся в такой обстановке. Он не знал, сколько дать дворецкому на чай, и в итоге отдал 3 фунта[297], тогда как следовало дать всего пять шиллингов. Ирвин таскал его с собой в церковь, и Уильямс поражался интенсивности, с которой его руководитель молился.

Кое-каких успехов все-таки министерство образования с 1932 по 1935 г. при Ирвине добилось. Во-первых, был выпущен национальный обзор образования, по которому распределялись 12 миллионов фунтов. Во-вторых, была успешная попытка повышения квалификации учителей, причем основанная опять-таки на религиозной базе. Два этих потрясающих результата удостоились быть изданы в Белых книгах[298] 1933 и 1935 гг.

В Кабинете Ирвин был нужен. Стенли Болдуин и Невилл Чемберлен в его лице имели верного союзника, которому к тому же благоволил премьер МакДональд. И когда министр финансов пытался урегулировать с Соединенными Штатами вопросы военных долгов Британской империи, именно Ирвин стращал других министров тем, что «они не осведомлены по этим вопросам, поэтому лучше остальных должны подчиняться решениям канцлера Казначейства»[299].

Нужен был Ирвин и на третьей сессии конференции круглого стола. После двух заседаний это третье должно было стать финальной точкой в выработке будущего Билля об Индии. Трудился над ним в первую очередь Сэм Хор, который с августа 1931 г. был министром по делам Индии. Ирвина привлекли как знающего проблему не понаслышке, да и сам он куда больше интересовался индийским вопросом, нежели образованием, поэтому принимал участие в конференции все пять недель, которые она проходила, начиная с ноября 1932 г.

Это была самая компактная и самая спокойная конференция. Во-первых, на ней отказались присутствовать представители лейбористской партии, ни Эттли, входивший в комиссию Саймона, ни МакДональд и его представители в этой конференции участия не принимали, чтобы не усугублять начавшиеся внутрипартийные противоречия. Во-вторых, на эту сессию не были приглашены члены Индийского национального конгресса. Многие из них, в т. ч. и Ганди, были арестованы новым вице-королем Виллингдоном, который не обладал терпением и хитростью Ирвина, и кампании гражданского неповиновения быстро прекратил насильственным методом. Не было на новой сессии и индийских князей, даже магараджи Альвара, успевшего и на Сэма Хора произвести неизгладимое впечатление заявлениями о том, что произошел от бога Солнца. Из индийских политиков на ней присутствовал уже знакомый нам Сапру и еще тридцать с лишним делегатов. Князья вновь начали колебания относительно проекта Всеиндийской федерации, было понятно, что какие бы законы ни принимала теперь британская власть, провести их в жизнь в Индии будет крайне затруднительно. Тем не менее, как вспоминал Сэм Хор: «Конференция была завершена после пяти недель заседаний, и я мог без задержки начать следующую стадию – подготовку Белой книги, излагающей предложения по круглому столу и по совместному комитету Палаты общин и Палаты лордов, чтобы рассмотреть их. Белая книга была издана в течение трех месяцев после окончания конференции. Это придало жизни сухим костям, оставленным после нескольких лет непрерывающегося обсуждения. Те двести параграфов, содержавшихся в ней, представляли максимум соглашения, какое возможно было заключить между всеми группами индийцев и британцами»[300].

Белая книга вышла в свет в марте 1933 г., тогда же и начал работу совместный парламентский комитет, состоявший из шестнадцати участников из каждой палаты, представителей всех партий, а также двадцати представителей британской Индии и экспертов из индийских штатов. Барон Ирвин вошел в него как представитель консервативного крыла Палаты лордов. Комитет заседал вплоть до ноября 1934 г., и по вопросам его работы Ирвин с большим энтузиазмом выступал в Парламенте: «Я признаюсь, что, когда недолго был в Индии, сформировал определенное представление. Представление, поддержанное всем моим прочтением имперской конституционной истории: как только политическое сознание пробудилось, любая структура обязана испытать недостаток политической стабильности и, как можно ожидать, долгое время не будет опираться на согласие»[301].

Приходилось Ирвину говорить и о собственном прошлом, в частности, о нашумевшем заявлении о статусе доминиона: «Полагаю, что я или кто-либо еще, кого когда-либо призовут представлять короля в Индии, не может надеяться объяснить индийцам привилегию и обязанность быть лояльными короне и Британской империи, если он не в состоянии уверить их, что мы делаем все, чтобы Индия соответствовала этому статусу, несомненно, равному любому другому самоуправляющемуся доминиону»[302].

Помимо дел в министерстве образования, в Кабинете и в парламентском комитете по индийскому вопросу, на плечи Ирвина осенью 1933 г. легли еще и новые обязанности – канцлера Оксфордского университета. Это было признанием его академической карьеры. Он был избран в отсутствие любых других кандидатов и приведен к присяге в Шелдонском театре. Церемония проводилась на латыни, с которой у Ирвина всегда были проблемы, но тем не менее он принес подобающую присягу. Одетый в черную, расшитую золотом мантию, которую нес его сын и наследник Чарльз, Ирвин был награжден соответствующими знаками отличия и выступил с речью, в которой отдал должное предыдущему канцлеру лорду Грею и выразил мысль о том, что нужно «избегать безрассудства и необузданности, которые часто узурпируют слово “свобода” и подвергают нас опасности погибнуть у ног диктатора или от рук революционеров»[303]. Кроме академической работы, у Ирвина был ряд и религиозных выступлений. Его отец, лорд Чарльз, произнес свою последнюю публичную речь в 1931 г., на собрании Английского церковного союза в Вестминстере, он критиковал разнообразие в манере произнесения мессы и решительно призывал к католическому единству, к тому воссоединению, о котором никогда не переставал молиться: «Разве невозможно преодолеть эти большие трудности, которые так долго отделяли Англию от Римского Престола? По благословению Божьему, для каждого из нас было бы привилегией участвовать в такой славной работе»[304]. Летом 1933 г. его сын был приглашен на празднование столетия Оксфордского движения, проведенного в Альберт-холле Англо-католическим конгрессом. Ирвин в своей речи разъяснял силу религиозной веры в общественной жизни и осудил попытки противопоставить евангелистское Возрождение Оксфордскому движению, полагая, скорее, что они должны рассматриваться как дополняющие друг друга.

Лорд Чарльз сделал последний рывок: он помог объединиться Английскому церковному союзу, который много лет возглавлял сам, и Англо-католическому конгрессу. Это было лучшим признанием его деятельности, но в январе 1934 г. в возрасте 94 лет он умер. В течение 1933 г. было ясно, что к этому так или иначе все движется. Лорд Чарльз приезжал в Гэрроуби и даже ездил на пони, а также позировал вместе с сыном и старшим внуком для картины в охотничьем костюме, позже написав: «Я надеюсь, что ты не слишком много стыдился моей внешности, но я думаю, что это было триумфом – натянуть на меня костюм вообще»[305]. Это был последний проблеск угасающего сознания. Вскоре лорд Галифакс стал заговариваться, просил отнести его на стуле к морю, полагая, что он находится в Девоншире вместе со своей женой, а не дома в Хиклтоне. 19 января, после причастия, он прошептал своей дочери Агнес: «Я волнуюсь о моих грехах»[306] и навсегда оставил этот мир.

Для его сына эта утрата стала особой жизненной вехой: «Для моих сестер и для меня его смерть являла очень большую часть, которую забрали из того, что было нашей жизнью. Как было и тогда, когда моя мать умерла, это, казалось, почти немедленно переместило нас вверх, если можно так выразиться, в старшее поколение семьи. И таково было его влияние на нас с самых молодых дней, что было трудно думать о нормальной жизни, в которой его больше не будет, за которой он больше не станет следить или принимать в ней видимое участие. <…> Ничто, возможно, не было более счастливым, чем наши отношения. Я помню только два случая, которые их омрачили. Первый, когда я был в Оксфорде и не хотел идти на встречу, в которой он был заинтересован, чтобы продвинуть осуждение Афанасьевских символов веры[307]; и второй, когда мы с Дороти (не говоря ему, чтобы избежать глупых слов) переделали одну из лучших спален Гэрроуби, которую он пристроил к дому, в детскую комнату. Он был похоронен в Хиклтоне после спетого Реквиема в небольшой церкви, которая была настолько переполнена, что единственный путь, каким мы могли вместить всех людей, был вынести все стулья»[308].

В память об отце третий виконт Галифакс, приняв этот наследственный титул, решил издать его «Книгу приведений» – коллекцию рассказов, которые он собирал всю свою жизнь. Издание стало увлекательным примером мистической литературы, оно переведено на многие языки и издается до сих пор во многих странах. В предисловии Галифакс писал: «Я часто думал о том, чем на самом деле так привлекают моего отца всякие страшные истории, которым отводилось далеко не последнее место в нашем детстве. Они пробуждали в нем врожденный интерес ко всему таинственному и романтическому, имевшему для него основное значение при оценке людей и вещей. Кроме неприглядных моральных качеств, лишь немногое казалось ему в человеке столь же отталкивающим, как отсутствие воображения, и каждодневная жизнь имела для него ценность лишь тогда, когда соотносилась с чем-то более глубоким, чем-то таким, что мы скорее чувствуем, нежели понимаем, воспринимаем более тонким инструментом, нежели разум»[309]. После всех траурных церемоний Галифакс вынужден был возвращаться к мирским делам.

Одним из таких дел своего друга Эдварда, теперь уже лорда Галифакса, увлек Невилл Чемберлен. Будучи канцлером Казначейства и третьим человеком в правительстве после МакДональда и Болдуина, он видел, как первые два устали, и понимал, что в скором времени именно на его плечи падет «решающая ответственность» за судьбу Британской империи, а вместе с ней и всей Европы. Поэтому он рассуждал не только о мировом экономическом кризисе, из которого довольно ловко выводил свою страну, но и о международных отношениях.

Идеей Чемберлена в тот момент стало создание «международной полиции», которая, в отличие от Лиги Наций, была бы более эффективным инструментом поддержания мира. Весной 1934 г. Чемберлен подготовил министру иностранных дел Саймону «…набросок плана, который я называю планом ограниченной ответственности. В голой схеме он состоит из взаимной гарантии, по которой Германия, Франция, Италия, Великобритания, Польша и Чехословакия <…> обязуются оказывать ограниченную военную помощь, чтобы поддержать потерпевшую сторону в случае нападения. Сама помощь может насчитывать много альтернатив, например, два подразделения или пять авиаподразделений, или 3 крейсера и 10 подводных лодок и т. д. и т. д. и т. д. Требовалось бы четкое решение, но я полагаю, что в этом есть зародыш практической схемы. Это на самом деле была бы международная полиция, чтобы помочь потерпевшей стороне»[310].

Чемберлен стал бороться за этот план в первую очередь с собственными коллегами, и ему удалось склонить на свою сторону поначалу колеблющегося Галифакса[311]. Но Форин Оффис и начальники штабов не были готовы на такое смелое решение. Тем не менее эта деятельность Чемберлена стала постепенно вытягивать лорда Галифакса из индийских проблем и перемещать его в поле деятельности европейских взаимоотношений, которые теперь становились первоочередными.

Вкратце к 1935 г. картина внешнеполитических дел была следующей: в Форин Оффисе воцарилось двоевластие министра Саймона и его заместителя Энтони Идена; в несколько этапов и без особенного успеха прошла конференция по разоружению в Женеве, а также конференция по вопросу военных выплат в Лозанне с бóльшим эффектом; Рейх уже вышел из Лиги Наций, а сама Лига от одной международной проблемы к другой демонстрировала свою несостоятельность; Италия готовилась к захвату Абиссинии; Франция была раздираема внутренними противоречиями.

В начале 1935 г. истекал срок французского мандата на управление Сааром. На январь был назначен плебисцит, который должен был определить дальнейшую судьбу области – будет ли она и дальше под властью Франции, или перейдет Германии. Так как ситуация требовала каких-либо действий, в начале 1935 г. было решено, что в Германию для переговоров отправится теперь уже сам министр иностранных дел сэр Джон Саймон. Заметив такую активность, в дело вмешался и Советский Союз. Через своего полпреда Ивана Майского[312] он сообщил, что неплохо было бы увидеть кого-нибудь из британцев и в Москве. С аналогичными предложениями выступили Прага и Варшава. Этим «кем-нибудь» оказался Энтони Иден.

На Саймона, как и, в принципе, на англичан, Гитлер впечатления не произвел, как сам министр отмечал: «Во внешности Гитлера нет ничего особенно интересного, хотя его глаза выразительны, и руки у него как у музыканта. <…> Перспектива и политика Гитлера исходят из определенных фундаментальных концепций, которые вряд ли возможно изменить. Он убежден, что предназначен судьбой морально реабилитировать немцев, которые были оскорблены Версальским мирным договором. Это очень опасно для мира в Европе, и тем более опасно потому, что очень искренне»[313]. Сам Гитлер, казалось, оценивал результаты британского визита гораздо оптимистичнее визитеров. Что Саймон, что сопровождавший его Иден составили отрицательное впечатление от своего вояжа.

Кабинет министров теперь готовил к поездке в Москву Энтони Идена и помогал составить список вещей первой необходимости для посещения суровой России:

– две бутылки виски;

– два сифона содовой;

– ящик сухого шампанского;

– сардины;

– шапка[314].

В британском правительстве преобладало две точки зрения на возможное сближение с СССР. Первая носила религиозный характер, отстаивали ее Стенли Болдуин и лорд Галифакс: они рассматривали Советы как антихриста. Вторая группа людей, лишенных религиозных предрассудков, в лице МакДональда и Невилла Чемберлена, допускала «ужин с дьяволом», но не верила в военные возможности СССР, поэтому ни полноценным партнером, ни угрозой Советский Союз не считала.

Активно занимался внешней политикой и премьер-министр МакДональд. Весной 1935 г. он взвалил на свои плечи подготовку и участие в конференции Стрезы – названной так по итальянскому городку, где она должна была проходить. Это были запланированные трехсторонние переговоры Британии с Францией и Италией. МакДональд с французским премьером Фланденом и итальянским дуче Муссолини переподтвердили договоренности Локарно[315] и создали т. н. Фронт Стрезы. Декларация, выпущенная тремя державами по итогам конференции, не содержала в себе никакой конкретики, а была «жизнерадостно неопределенной»[316].

К маю 1935 г. все внешнеполитические аспекты для Британской империи отошли на второй план, когда стала очевидна необходимость реорганизации Национального правительства. МакДональд был болен, второй человек в Кабинете Стенли Болдиун вновь впал в свойственную ему меланхолию и старался самоустраняться от дел. Правительство уже давно неофициально возглавлял Невилл Чемберлен. Его энергия и энтузиазм, несмотря на преклонный возраст, резко контрастировали с апатичностью Болдуина и болезненной усталостью МакДональда, они и сами рады были переложить на Чемберлена максимально возможное количество своих обязанностей. «Я все больше и больше тащу это правительство на своей спине. Премьер болен и устал, С. Б. устал и не будет заниматься проблемами»[317], – писал он в дневнике. Но, несмотря на усталость, Болдуин не спешил расставаться с властью и 7 июня 1935 г. вновь стал премьер-министром. Правительственная рокировка затронула и Форин Оффис: двоевластие Саймона и Идена было окончено не в пользу кого-либо из них, пост министра иностранных дел получил Сэм Хор, наконец-то закончивший дела с Биллем об управлении Индией.

Лорда Галифакса также ждало новое назначение. Понимая, что в министерстве образования от него не слишком много толка, Болдуин с Чемберленом попросили его занять пост министра обороны. На тот момент это была очень важная должность, учитывая то, что как канцлер Казначейства Невилл Чемберлен постоянно вел борьбу за увеличение бюджета на перевооружение. Ему было очевидно, что, несмотря на все конференции по разоружению, несмотря на уже тогда начинающую формироваться политику умиротворения и его мировоззрение с ключевой целью «не допустить войны в целом, навсегда»[318], Британия в оборонном смысле была в плачевном состоянии. Чемберлен хотел сделать ее настолько обороноспособной, чтобы ни одно другое государство даже не рискнуло бы начать против нее войну. О боевой армии он не думал, так как не планировал каких-либо наступательных действий. Галифакс должен был стать его союзником в этом вопросе.

Звание майора, которое Вуд заработал в Первой мировой войне, было заменено почетным званием полковника. В июне полковник Галифакс вместе с фельдмаршалом Монтгомери отправился в тур военного министерства на Марну, где проходило знаменитое сражение в сентябре 1914 г.[319] По сложившейся традиции военное министерство вело свои дела отдельно от Форин Оффиса, как и Форин Оффис от военного министерства, поэтому Галифакс практически не участвовал в пролонгации англо-германского военно-морского соглашения летом 1935 г. Истоки документа уходили в начало 1920-х гг., когда на Вашингтонской конференции[320] было согласовано ограничение флотов. Министр иностранных дел Хор волевым решением надавил на Кабинет министров 11 июня, чтобы тот проголосовал за подписание англо-германского соглашения, ограничивающего германский флот 35 % тоннажа флота британского. Помимо указанных ограничений, оно также предусматривало обязательные консультации и наблюдения военно-морских штабов Британии и Германии, что позволяло легально иметь отчеты о ходе увеличения немецкого флота. Плюс Германия обязалась принять международные правила ведения подводной войны. Соглашение, таким образом, рассматривалось обеими сторонами как основа для дальнейшего плодотворного сотрудничества и однозначный успех. Но оно крайне не нравилось лорду Галифаксу, а также Энтони Идену, который вновь оставался на вторых ролях в Форин Оффисе.

В сентябре начались военные маневры, на которых торжественно присутствовал и Галифакс. В это же самое время в Женеве в Лиге Наций Хор произносил свою знаменитую речь. Министр иностранных дел в это время мучился от артрита, поэтому сцена его прохода к трибуне была весьма трогательной: опираясь на трость, он хромал между рядов делегатов и, наконец, занял свое место, сделав историческое заявление: «Безопасность многих не может быть обеспечена усилиями некоторых». Речь стала знаковым событием, выводившим Сэма Хора на лидирующие позиции в европейских отношениях.

3 октября началась Итало-абиссинская война. В Париже тут же собралось англо-французское совещание и вырабатывало новый план действий, чтобы остановить африканскую драму. Эксперты сразу сказали, что будет необходим обмен территориями, но Абиссиния должна сохранить свой суверенитет под эгидой Лиги Наций.

К тому времени здоровье Хора ухудшилось настолько, что он несколько раз падал в обморок на официальных мероприятиях. Из-за этого он вынужден был выполнить срочный приказ доктора и взять короткий отпуск в Швейцарии, который был запланировал на декабрь.

Всё было до крайности осложнено тем обстоятельством, что в Великобритании вновь были назначены Всеобщие выборы. Освобожденный от участия в них лорд Галифакс был по обыкновению спокоен, а вот остальным министрам приходилось несладко. Выборы проводились под знаменами сохранения Национального правительства. Консерваторы смогли одержать победу, но Рэмзи МакДональд даже не смог сохранить место в своем избирательном округе. Болдуин остался премьером, Чемберлен – министром финансов, Сэм Хор – министром иностранных дел, а лорда Галифакса опять ждало новое назначение. Ему предоставили портфель лорда-хранителя Малой печати. Поскольку этот пост не предполагал занятия какого-либо министерства и явной ответственности, Галифакс стал все чаще наведываться в Форин Оффис.

Единственное, что он успел выявить в должности министра обороны – это то, насколько армия Британской империи слаба и несовершенна. С момента окончания Первой мировой войны правительство руководствовалось установкой «никакой войны в течение десяти лет». Позже, когда первое десятилетие по этому плану подходило к концу, в 1929 г. Уинстон Черчилль, большой поклонник военных действий, а в то время министр финансов, продлил этот срок еще на 10 лет. Сам Галифакс комментировал это так: «Это было настроением, в которое британцы всегда впадают после войн, размышляя, что больше никогда не будет никаких сражений, и поэтому можно безопасно сокращать свои вооружения. Появление Гитлера в 1933 г. совпало с приливом совершенно иррационального пацифистского чувства в Великобритании, которое нанесло глубокий ущерб и дома, и за границей. Дома это увеличивало и без того не малые трудности по объяснению британцам причин перевооружения, чтобы мужественно встретить ситуацию, которую создавал Гитлер; за границей это, несомненно, заставило его и других предполагать, что в формировании их политики нашу страну можно не рассматривать слишком серьезно. Я думаю, что, только когда пришел в министерство обороны, понял, насколько велик был урон, вызванный удвоенным правилом о десяти годах без войны, и какое настроение он производил на нашу оборонную промышленность и последовательную способность к войне, что вне официальной службы понять сложно»[321].

Озабочен военным вопросом был и Сэм Хор. Он абсолютно сходился с Галифаксом и Чемберленом во мнении о перевооружении страны и комментировал это так: «Страна все еще находилась во власти иллюзии, что британской политике не нужна военная поддержка, что наш престиж был так же неприступен, как в эпоху королевы Виктории и что Гитлер и японцы просто упадут в обморок от нашего великолепия»[322].

В декабре 1935 г. Хор отправлялся в долгожданный отпуск в Швейцарию, но путь его лежал через Париж. Во Франции, куда он прибыл 7 декабря, глава Форин Оффиса был буквально ссажен с поезда Лавалем, который привлек остро нуждавшегося в отдыхе министра к новому этапу переговоров по санкциям против Италии в Лиге Наций, которые длились с момента начала Итало-абиссинской войны. В итоге к позднему вечеру 8 декабря план был согласован, теперь его следовало отослать Лиге Наций, правительству Италии, правительству Абиссинии и правительству Великобритании единовременно. Хор снабдил план примечаниями для британского Кабинета министров, в которых рекомендовал принять данную схему, чтобы урегулировать итало-абиссинский конфликт и не толкнуть дуче на опасное сближение с Гитлером[323]. Попрощавшись с гостеприимным Парижем, с чувством выполненного долга Сэм Хор покидал французскую столицу. Ни он, ни британское правительство не догадывались, чем вся эта парижская остановка обернется.

Следующим утром полный текст плана Хора – Лаваля был опубликован в парижских газетах, а затем и в лондонских. Собственно, само согласование такого плана не было страшной катастрофой: его еще следовало передать правительствам стран Лиги для обсуждения, внесения поправок и ратификации. Иными словами, это соглашение было только черновиком возможного будущего договора. Но французы опубликовали документ как окончательный вариант урегулирования итало-абиссинского конфликта. Преждевременное оглашение договоренностей ставило под угрозу не только карьеру Хора, но и авторитет Лиги Наций, обязанной решать вопросы санкций коллегиально. Помимо прочего, все это поставило в крайне уязвимое положение британское правительство, члены которого очень удивились, прочитав в утренних газетах, что их министр вместе с французским премьером отдали половину африканской страны итальянскому дуче.

Хор узнал обо всем на следующий день, достигнув швейцарского городка Цуоца: «Я сразу предложил вернуться в Лондон. Ответ Болдуина шел слишком медленно, но все-таки пришел. Суть его была в том, что я не должен волноваться, ведь он держит полный контроль над ситуацией и не хотел бы прерывать мой отпуск в Швейцарии. Я тогда ничего от него больше не добился, хотя из телефонных переговоров с министерством иностранных дел мне стало ясно, что ситуация полностью выходила из-под контроля. Поэтому я разозлился после его заверительных слов и решил возвратиться, чтобы самому встретить этот шторм. Однако в этот момент циничная предусмотрительность судьбы превратила все в смесь фарса и трагедии. В течение многих месяцев я с нетерпением ждал возможности покататься на коньках в Швейцарии. Спорт, который я любил больше других, должен был настроить меня на предстоящий длительный период тяжелой работы. Я принял меры, чтобы один из лучших катков в Энгадине был готов специально для меня раньше обычного времени его открытия, и все было приготовлено для нескольких недель швейцарского рая. Следующий день моего прибытия в Цуоц был одним из прекраснейших: голубое небо, белый снег и гололедица. Я поспешно прошел на каток, чувствуя, что не было ничего, что могло бы мне помешать. Там я упал в обморок, причем еще более глубокий, чем те, которые со мной случались в предыдущие месяцы, и когда я очнулся, стало ясно, что что-то серьезное и неправильное случилось с моим лицом. Шатаясь, я добрел до отеля и от приглашенного доктора узнал, что мой нос был кошмарно переломан в двух местах. <…> Все это стало действительным осложнением. С одной точки зрения глупым, поскольку министры иностранных дел не должны ломать носы; а с другой серьезным, потому что данный момент был очень важен, и я должен был сразу возвратиться в Лондон. Но доктор объявил, что я ни в коем случае не могу теперь путешествовать и должен оставаться минимум в течение двух или трех дней на месте, вследствие опасности заражения двух переломов. Поэтому я успокаивал свою боль и физическую, и душевную и считал часы, когда я смогу ехать в Лондон»[324].

То, что творилось в Лондоне в отсутствие Хора в эти дни, сухо описал лорд Галифакс: «Было довольно ясно, что правительство не может прийти к согласию в ночь той пятницы и заплатить за всё отставкой министра иностранных дел, нашего коллеги, который к тому же отсутствовал и не мог сам выступить. <…> Если мы допустили ошибку, предоставив одобрение таких условий к этим предложениям, я рискую думать, что мы допустили ошибку из побуждений, которые ценятся всеми, кто знает, как близко взаимоотношения связывают коллег, ведь, по существу, эти узы товарищества – основа всего, что является лучшим в политической жизни свободной страны. <…> Мы распределим в полной мере ответственность за ошибку, которая была сделана»[325].

Перед Кабинетом стояла дилемма: или выйти в отставку всем, или сделать из Хора козла отпущения. Решающую роль в отставке министра иностранных дел сыграл именно Галифакс, который уговорил Стенли Болдуина избавиться от Хора, несмотря на свои же слова о том, чтобы разделить ответственность. Именно он нагнетал обстановку, плавно подводя Кабинет к тому, что будет озвучено им после всего: «Оглядываясь назад, мне кажется, что изначальной ошибкой был Сэм»[326]. Когда глава Форин Оффиса вернулся в Лондон, его судьба уже была решена. Хор был раздавлен произошедшим. Когда на следующий день его спросили: «Как Вы себя чувствуете?», он горестно ответил: «Жаль, что я не умер»[327]. На слушаниях в Парламенте Болдуин пытался защитить бывшего министра в Палате общин, но речь Галифакса в Палате лордов тогда составила яркий контраст с его словами. И камня на камне лорд Галифакс не оставил от Сэма Хора. Галифакс популярно объяснил, почему и Хор, и его план категорически никуда не годятся[328].

Теперь вставал вопрос, кто заменит Хора на посту главы Форин Оффиса. На освободившуюся должность министра иностранных дел рассматривалась кандидатура лорда Галифакса и Остина Чемберлена, но второй был уже слишком стар, а первый был членом Палаты лордов, что могло бы составить свои трудности. В свете последних событий подобное назначение мало кем было бы воспринято с радостью, тогда Болдуин вызвал Энтони Идена и сказал ему: «Все выглядит так, будто бы это должны быть Вы»[329].

Лорд Галифакс ничуть не расстроился от того, что не получил портфель главы Форин Оффиса. Нынешнее положение его абсолютно устраивало. Расстроился старший Чемберлен, понимая, что уже вряд ли когда-либо вернется в правительство. Утешало его одно: «Я рад, что Иден получил Ф. О., но он молод, чтобы нести настолько большой груз. Тем не менее я чувствую большую уверенность в нем, и я был бы испуган мистицизмом Галифакса, если бы он получил эту должность»[330].

Глава 5

Форин Оффис (1935–1941)

«Никогда не заезжай на луг, если только не знаешь, как с него выехать».

(Fulness of Days. P. 196)

Галифакс взялся помогать Идену с тяжелой дипломатической работой. Иден вспоминал те дни: «Лорд Галифакс, у которого не было тогда ведомственных обязанностей, был лордом-хранителем печати, как и я до этого. Время от времени он помогал мне в министерстве иностранных дел. У него не было своего кабинета, личного секретаря и любого официального положения, но он ослабил часть моего бремени, особенно в краткие периоды моих отпусков. Мы долго были друзьями, и я был благодарен за нашу договоренность, которая никогда не вызывала у меня никакого беспокойства, даже когда мы не сходились во мнениях, как это произошло позже»[331].

Разумеется, не христианская добродетель стала причиной такого его энтузиазма. Галифакса приставили приглядывать за молодым и горячим Иденом старые и холодные Болдуин и Невилл Чемберлен, понимая, что бросать юного министра в самостоятельное плавание по морю иностранных дел опасно. Галифакс подчеркивал: «Отношения, которые мы установили, были основаны на полном и взаимном доверии и никогда не преследовали любой другой цели»[332].

Галифакса и Идена особенно в советской историографии было принято противопоставлять одного другому, но в действительности они были схожи и в личностном, и в политическом плане. Оба происходили из Йоркшира, оба были солдатами Первой мировой. Жена Идена – Беатрис, владелица популярной газеты Yorkshire Post, – даже приходилась двоюродной племянницей лорду Галифаксу, что, в принципе, характерно для «великих семей Севера». Иден был моложе на 16 лет, и Галифакс был для него старшим авторитетом. Их сотрудничество шло куда продуктивнее, чем сотрудничество Идена с тем же Саймоном или Сэмом Хором. Если бы впоследствии Не– вилл Чемберлен не стал проявлять бóльшего интереса к внешней политике, вполне возможно, что Галифакс с Иденом вели бы ее так, как им вздумается, в полном согласии.

Начало 1936 г. не принесло какого-то видимого облегчения ни на итало-абиссинском фронте, ни на англо-французском. В Форин Оффис, как на службу, регулярно ходил итальянский посол граф Гранди. Он искренне верил в то, что англо-итальянские отношения можно улучшить, но Иден всякий раз убеждал его в обратном. Помимо итальянского направления, в начале 1936 г. вызывало опасение и другое – германское.

7 марта немецкие войска заняли Рейнскую область (Рейнланд) – германскую территорию на левом берегу Рейна и часть на правом. Согласно Версальскому мирному договору, в Рейнской демилитаризованной зоне немцам запрещалось держать военные части (чтобы предотвратить, среди прочего, возможное нападение на Францию). Этот шаг Гитлера окончательно растоптал Версальский договор, его 42, 43 и 44-ю статьи, касающиеся этой территории, а также нарушал договоренности, достигнутые в Локарно в 1925 г., по которым Германия уже не принудительно, а добровольно обещала не иметь вооружений на левом и правом берегу Рейна.

Франция в который раз была раздираема внутренними проблемами: надвигались выборы; франк находился в прискорбном положении; чудовищный экономический кризис бил по всем отраслям. И хотя некоторые французские министры колебались в проведении политики умиротворения после того, как Гитлер ввел войска в Рейнскую область, генерал Гамелен поспешил убедительно и наглядно отговорить их от каких-либо активных действий, включая даже частичную мобилизацию. Германия соглашалась вести переговоры по случившемуся инциденту, если только за ней будет признано равноправие в вооружении наряду с Францией и Бельгией.

С 9 по 11 марта 1936 г. в Париже проходили совещания стран – участниц Локарнских соглашений, за исключением Германии. Британию представляли Энтони Иден и лорд Галифакс, но ни к каким определенным договоренностям те переговоры не привели. Обратно Галифакс и Иден добирались поездом из– за нелетной погоды, по пути они пришли к выводу информировать Кабинет о том, что вряд ли политика сегодняшнего умиротворения с прицелом на завтрашнюю новую договорную основу возымеет действие и что нужно провести еще одно совещание.

Приехав ночью в Лондон, Галифакс тут же отправился спать, а Иден вызвал к себе немецкого посла фон Хеша, которому сетовал на нарушение договоренностей Локарно, а также упрекал в том, что Бельгия, которая соглашений с СССР не подписывала, теперь тоже оказалась втянута в это, хотя не должна была[333].

13 марта в Лондоне собрался Совет Лиги Наций в составе представителей французской, бельгийской и британской сторон. «Всюду председательствовал», как он сам выражался, Иден. Со стороны британского правительства в переговорах участвовали также лорд Галифакс и Невилл Чемберлен. Совещания Совета Лиги Наций длились неделю. Министры заседали глубоко за полночь. Для Галифакса эти переговоры стали тяжелым испытанием, но и дебютом в делах европейской дипломатии. Он мгновенно очаровал собиравшихся своим неколебимым спокойствием и получил восторженные отзывы о себе: «Галифакс появился триумфально. Он торговался с восточной хитростью. Когда все остальные были истощены, он казался все еще столь же свеж, как и в начале переговоров. Его советы были продуктом здравого смысла и полного самообладания»[334].

Конец марта ознаменовался новыми переговорами с немецкой стороной, которую представлял Йоахим фон Риббентроп. Он прилетел от Гитлера и привез с собой его меморандум. Германская сторона предлагала всем передышку и обязалась не укреплять свои войска на территории Рейнской области, если, конечно же, это гарантировали бы также Франция и Бельгия, чьи военные подразделения скапливались на границах Рейнланда. В свою очередь это открыло бы перспективу для дальнейшего продвижения на пути к пактам о ненападении. Иден не был убежден в искренности и Риббентропа, и Гитлера и поэтому решил, что пора начинать полномасштабные совещания не только дипломатов, но и военных с британской, бельгийской и французской сторон. С этим намерением министр иностранных дел уехал в Женеву, оставив главным в Форин Оффисе лорда Галифакса.

8 апреля тот произнес одну из знаковых своих дипломатических речей, где говорил о мире, стоящем на перекрестке: «Через сто лет, если этот мир выживет, нас будут оценивать по тому вектору, который мы теперь выберем; от выбора, который мы сделаем, все зависит намного больше, чем от наших непосредственных трудностей. И цена неправильного выбора будет очень высока. <… > Верно будет сказать, что мир теперь находится на перепутье, и поставила его в такие условия Германия, а также неизбежная реакция на ее действия»[335].

После лорд Галифакс отправился к Идену в Женеву. Там они придумали следующее: отправить Гитлеру некую «анкету» с рядом вопросов, касающихся его дальнейших намерений и возможного будущего взаимодействия. Они согласовали это с британским Кабинетом министров, переговорили с французами. Но накануне того, как документ должен был оказаться в рейхсканцелярии, он оказался в британской прессе. Этот штрих, разумеется, подчеркнул серьезность и обеспокоенность ситуацией британского внешнеполитического ведомства, в традиции которого было обнародовать подобные документы, если они не слишком их устраивали. Уже неоднократно Гитлер сталкивался с таким поведением чиновников Форин Оффиса и теперь предсказуемо пришел в ярость.

Галифакс попытался сгладить углы в своем выступлении в Бристоле и сыграть на германском чувстве собственного достоинства: «Мы не хотим окружения Германии. Мы хотим построить такое партнерство в европейском сообществе, в котором Германия может свободно присоединиться к нам и играть роль хороших европейцев для европейского благосостояния. Я никогда не скрывал, что в выяснении, что делать с Германией, мы занимали жесткую позицию. Действительно, я готов сказать, что просто потому, что это тогда было настолько жестко, надо позволить властям Германии сделать что-то, чтобы восстановить европейское доверие и внести большой вклад для нас всех в будущее европейского мира»[336].

После этого Гитлер встретился с британским послом Фиппсом. Фюрер объявил, что Версальский мирный договор следует разделить на две части. Ту, которая должна быть отменена (об ограничении немецкого суверенитета), и другую, которая изменена быть не может (о территориальной целостности). Иден с Галифаксом информировали об этом Болдуина, но тот поставил задачу улучшить отношения с Гитлером, а с Муссолини стать еще ближе, чем с Германией. Когда они спросили «Как?», С. Б. в своей манере ответил: «Понятия не имею, это ваша работа»[337]. Но не только дипломатические вопросы волновали в тот момент главу Форин Оффиса и его старшего товарища Галифакса.

В конце мая в правительство вернулся Сэм Хор в качестве военно-морского министра. Это возвращение категорически не понравилось Галифаксу. Он подверг резкой критике Болдуина за уступку «назойливому Хору»[338]. С точностью невозможно определить, чем вызвана такая перемена в их отношениях с Хором, которые были близкими и даже дружескими с 1918 г. Возможно, это было продиктовано принятием в августе 1935 г. Билля об управлении Индией. Билль стал триумфом Сэма Хора, который приложил для его создания небывалые усилия. Документ получился масштабный, скрупулезный, но умеренный, а главное, в нем не было сказано о статусе доминиона для Индии, о чем еще в 1929 г. говорил лорд Галифакс, будучи вице-королем. Таким образом, его заявление было нивелировано, возможно, это оскорбило бывшего вице-короля. Хотя в целом в характере Галифакса было с легкостью отказываться от людей, которые хотя бы чем-то его не устраивали.

Впрочем, в то время лорд Галифакс был озабочен и куда более приятными делами. В 1936 г. его старший сын Чарльз женился на Рут Примроуз, внучке лорда Розбери и лорда Дерби и дочери бывшего ученика Галифакса в Оксфорде, того самого, который засыпал на его уроках. Примерно в это же время его дочь Энни обручилась с Симом Февершемом, с отцом которого Галифакс учился в Крайст Черч и впоследствии пересекался в Палате общин. «Оба этих брака, которые состоялись в течение двух недель друг за другом в 1936 году, подарили нам большое счастье, которое только возросло с годами и за которое мы не можем выразить должную благодарность»[339].

На лето Лига Наций была распущена. Все возможные решения и действия теперь откладывались до сентября, когда вновь должна была собраться генеральная ассамблея в Женеве. Лорд Галифакс от Лиги был не в восторге. Он прямо говорил об итало-абиссинском конфликте: «Я никогда не был одним из тех, кто мог подумать, что какое-либо участие Лиги в этом споре сможет остановить войну в Африке, тем более начиная войну в Европе. <…> Если я вообще знаю людей этой страны, то могу заявить, что они никогда не поддержат членство в Лиги Наций, которая может быть наклонна привести их без посторонней помощи к войне»[340]. Для Энтони Идена приверженность Лиге была уже чем-то сродни религии. Поэтому, когда в июле Чемберлен имел неосторожность публично подвергнуть политику Лиги критике, министр иностранных дел был глубоко оскорблен. Как отмечал Сэм Хор: «Чувствительный характер Идена остро реагировал на любое проявление разногласий»[341]. Это найдет отражение в предстоящих событиях.

Вспыхнувшая летом гражданская война в Испании добавила проблем всей Европе. Правительство Его Величества, казалось, было единодушно в том, что Великобритания не будет вмешиваться в этот внутренний испанский конфликт. Лорд Галифакс оставался за старшего в Форин Оффисе, так как Иден решил уехать в отпуск в самом начале испанской гражданской войны. В эти самые дни Португалия, Третий рейх и Италия открыто начали поддерживать франкистов, в то время как Советская Россия посылала деньги и военных испанскому правительству. Лорд Чилстон докладывал о демонстрациях советских граждан, которые не просто солидаризировались с испанскими товарищами, но и переправляли даже часть своих зарплат на помощь коммунистам в явно принудительном порядке. В итоге испанскому правительству от советского пролетариата было отправлено порядка полумиллиона фунтов стерлингов[342].

Англо-итальянские отношения, которые были столь важны в тот период, то ухудшались с помощью Идена, то нормализовывались под давлением Невилла Чемберлена. Только в начале декабря 1936 г. Форин Оффис приказал послу в Риме Драммонду открывать двухсторонние переговоры. Так заканчивался 1936 г. К новому 1937 г. наконец были урегулированы все детали англо– итальянских договоренностей по Средиземноморью, и т. н. «Джентльменское соглашение» было подписано 2 января 1937 г. Через два дня после его подписания, вернувшись после рождественских каникул из Йоркшира в Форин Оффис, Иден обнаружил донесения, что огромный контингент итальянских «добровольцев» прибыл в Испанию.

7 января лорд Галифакс одобрил меморандум, который подготовил Иден и по которому «испанская гражданская война прекратила быть внутренней испанской проблемой и стала международным полем битвы; <…> будущее правительство Испании теперь стало менее важным для мира Европы, чем то, что диктаторы не должны победить в этой стране»[343]. Помимо этого там содержалась позиция о том, чтобы Великобритания предложила услуги Королевского флота для морского контроля всех подходов к портам и гаваням вокруг испанского побережья и других испанских владений, предотвращая прибытие или волонтеров, или военной техники на эти территории.

Фактически план означал окружение Испании британскими судами, что могло быть совершенно неоднозначно расценено всеми европейскими государствами. Против предложенных мер особенно жарко возражал военно-морской министр Сэм Хор, объясняя это не только впечатлением, какое подобная затея произведет в Европе и мире, но и теми соображениями, что берега Испании очень длинны и портами буквально кишат, что вынудит практически весь британский средиземноморский флот заниматься этими инспекциями. И без того уже непростые отношения Галифакса, Идена и Хора принимали новый, еще более яркий оттенок враждебности. «Хор к каждому пункту подобрал технический аргумент, чтобы лишить законной силы мой план. <…> Я был более чем уверен, что военно-морские аргументы, выдвинутые Хором, не были действительными, но я не мог доказать этого»[344], – писал Иден, подозревая военно-морского министра во лжи. Но обоснования Хора показались здравыми и правдивыми остальной части Кабинета, и правительство отказалось от затеи Форин Оффиса.

Такое отступничество разозлило Идена и опять поставило под удар англо-итальянские отношения, которые были чрезвычайно важны для Великобритании на тот период времени. От договоренностей Стрезы не осталось и следа, перевооружение из-за неприятия лейбористов любых инициатив по этому вопросу шло чрезвычайно медленно. Беспорядки в колониях, разобщение содружества – всё это подсказывало курс «умиротворения», которым не желал идти Форин Оффис в лице лорда Галифакса и Энтони Идена, но который начинали Стенли Болдуин и Невилл Чемберлен, видя также рост еще одной, сыгравшей роковую роль в дальнейшем проблемы.

Проблема судетских немцев встала перед лицом Великобритании осенью 1936 г. в образе их представителя Конрада Генлейна, появившегося в Форин Оффисе. Впрочем, рассказы о притеснении немцев чехами не произвели ни на Галифакса, ни на Идена никакого впечатления. В марте 1937 г. они озвучили это официально: «Правительство Его Величества не готово взять на себя ответственность и вступать в переговоры с доктором Бенешом, чтобы договориться об урегулировании, условия которого оно не вполне знает и которое могло бы действительно повлечь за собой опасные или оскорбительные последствия»[345].

Трезво оценил ситуацию министр финансов Невилл Чемберлен. Еще в апреле 1936 г., после ремилитаризации Рейнской области, он был обеспокоен положением Германии. Тогда же он начал лоббировать возможность встречи своего личного представителя с руководством Третьего рейха. В качестве личного представителя им был избран лорд Галифакс[346]. Сам Галифакс относился к этой идее без особенного энтузиазма, но своему другу отказать не мог. Выступая в Палате лордов, он заявил: «Если мы неспособны определить заранее, как могло бы выражаться наше отношение к гипотетическому осложнению дел в Центральной или Восточной Европе, нельзя сказать, что мы не заинтересованы в судьбе этих частей Европы»[347].

Хотя возможности и повода для его визита в Рейх пока никак не находилось. Не искал повода ни сам Галифакс, ни тем более Энтони Иден. Последнего до той степени не волновало германское направление внешней политики, что он даже не стал инструктировать лично нового посла в Берлине сэра Невила Гендерсона. Его инструктажем занимался Чемберлен ввиду отсутствия министра иностранных дел и его заместителя Галифакса, так как оба они уехали в Йоркшир отдыхать. Гендерсон вспоминал: «Я должен был приложить все усилия, чтобы работать с Гитлером и нацистской партией как с существующим правительством Германии. В демократической Англии нацисты с их игнорированием личной свободы, преследованием религии, евреев и профсоюзов были, конечно, совсем не популярны. Но они были действующим правительством, и посла не отправляют за границу, чтобы подвергать критике правительство, которое было избрано этой страной или которому страна подчиняется»[348].

Взгляды Чемберлена и Гендерсона на то, что с Рейхом можно и нужно сотрудничать, совпадали полностью. Чемберлен подчеркнул, что Британия продолжает перевооружение, но что это вовсе не означает возможность для начала новой войны и в первую очередь нужно искать возможности для мирного урегулирования обостряющейся в Европе обстановки. Политика сотрудничества с нацистским правительством самим Гендерсоном считалась «инновационной». Дело осложнялось тем, что утонченный дипломат старой школы, служивший еще в дореволюционной России, был смертельно болен раком горла. Он крайне не понравился ни Идену, ни лорду Галифаксу, когда те все же с ним познакомились. Иден писал: «Он рассматривал себя как человека, предопределенного, чтобы заключить мир с нацистами. Искренне полагая, что это возможно, он, очевидно, расценивал меня и других сотрудников министерства иностранных дел, которые разделяли мое мнение, как препятствующих его цели. <…> Несколько раз за следующие девять месяцев я должен был предостеречь его от привычки интерпретировать мои инструкции слишком дружественным по отношению к нацистам образом. Лорд Галифакс позже будет иметь такой же опыт, только еще более длительный, нежели терпел я»[349].

Но пока Галифакса беспокоило другое: Стенли Болдуин решился окончательно оставить политику и пост премьер-министра. Огорчали не политические перспективы подобного шага, ведь преемником С. Б. должен был стать Невилл Чемберлен, с которым у лорда Галифакса пока еще были прекрасные отношения, его волновало расставание с другом. С Болдуином он был связан многими нитями, особенно схожим религиозным и даже мистичным взглядом на вещи. На прощание С. Б. прислал Галифаксу трогательное письмо, где говорил, что «наша дружба была для меня очень реальной вещью, и я действительно ею дорожу»[350].

Расстроило Галифакса то, что Чемберлен просил его стать председателем Палаты лордов, а это означало расширение привычного круга обязанностей. Новый премьер сделал еще несколько ключевых перестановок в правительстве. Министром финансов стал Джон Саймон, а Сэм Хор теперь возглавил министерство внутренних дел. Энтони Идену он предложил остаться министром иностранных дел в его новом Кабинете, но с улыбкой сказал: «Я знаю, что Вы не будете возражать, если я проявлю больше интереса к внешней политике, чем С. Б.»[351]. Иден согласился. Хор отмечал, что тот был даже рад мудрому руководству: «Иден в особенности казался восхищен переменой, которая гарантировала ему поддержку более активного руководителя, всегда готового помочь в обсуждениях каких-либо вопросов перед Кабинетом»[352]. Когда он делал попытки обсудить что-то с Болдуином, он слышал что-то вроде «Ничего не знаю, это Ваша работа, занимайтесь ей».

Летом 1937 г. Чемберлен поставил перед Форин Оффисом задачу улучшения англо-итальянских отношений. За старшего в министерстве оставался Галифакс, так как Иден уехал в отпуск. Тот не спешил налаживать отношения с Римом, хотя и соглашался с премьер-министром, что это необходимо. Чемберлену приходилось лично переписываться с Гранди, и это вселяло надежды на улучшение отношений. Галифакс докладывал обо всем Идену, которого подобное личное вмешательство стало раздражать, из отпуска он написал в Форин Оффис, приказывая выстроить барьер между премьером и послом Гранди: «Никакой дальнейшей корреспонденции между домом номер 10 и Римом не должно быть без моего наблюдения. Я придаю этому особое значение»[353].

Вскоре в отпуске в Саутгемптоне к Идену присоединился лорд Галифакс. Вместе они быстро пришли к выводу, что никаких уступок Муссолини не допустят. Лорд Галифакс, то соглашаясь с премьер-министром и его действиями, то поддерживая точку зрения Идена и смакуя статьи, где проводились параллели между Муссолини и «государем» Макиавелли, сочетавшим в себе льва и лисицу, был уже известен под прозвищем Святой Лис. Его им наградил Роберт Ванситтарт, до крайности изящно перефразировав Halifax в Holy Fox.

К концу августа участились нападения «пиратских» кораблей на торговые суда в Средиземноморье. Теперь уже в отпуск отправился Чемберлен, но, увидев и такое развитие событий, и то, что Форин Оффис не желает продвигаться в налаживании отношений с Италией, премьер-министр вынужден был прервать отдых и приехать в Лондон, чтобы лично поговорить с Галифаксом и Иденом. По итогу этого разговора в министерстве иностранных дел он писал: «Я должен сказать, что удивлен беззаботностью, с которой люди, считающие, что они пацифисты, все же готовы отстаивать меры, почти наверняка вовлекающие нас в войну»[354]. Это было очень точным определением двух бывших фронтовиков, теперь властвующих в Форин Оффисе.

Лорд Галифакс без обиняков говорил: «Думаю, мы не станем отрицать, что могут возникнуть ситуации, при которых использование силы в чрезвычайной форме войны может быть и неизбежно, и правильно. <…> Всё это убеждает меня прийти к заключению, что политика сохранения мира теперь при всех мыслимых условиях могла бы означать даже бóльшее зло, чем война, пусть и проходящая со всеми дьявольскими ресурсами двадцатого века. Поэтому такая политика сама по себе может быть более предосудительной, чем серьезная и торжественная война, предпринятая в защиту наших жизненных принципов»[355].

Иден тем временем начал сближение с Черчиллем и Ллойд Джорджем, оппозиционерами правительству, которые старались использовать малейшие разногласия в Кабинете с тем, чтобы обеспечить падение персонально Невилла Чемберлена, к которому оба не испытывали добрых чувств. Соглашение по урегулированию ситуации в Средиземном море было подписано без одобрения Муссолини 14 сентября 1937 г. Франция и Великобритания создавали патрульные военно-морские отряды кораблей. Несмотря на то, что сразу Италия не приняла эти договоренности, позже Муссолини смягчился и принял участие в создании этих «антипиратских» патрулей. Дуче все еще лелеял мечту о признании де-юре его абиссинских завоеваний. Иден в это время был в Женеве на очередном заседании Лиги Наций, где сделал всё, чтобы это признание не состоялось. 16 сентября 1937 г. он телеграфировал в Лондон о том, что, возможно, синьор Муссолини будет пытаться получить поддержку в Берлине[356], что напрямую противоречило стратегии премьер-министра Чемберлена и здравому смыслу.

Когда Иден возвратился в Лондон, Чемберлен, понимая, что с таким министром иностранных дел ни о каких нормальных отношениях с Италией и речи идти не может, предложил ему отпуск.

Но Энтони Иден был полон сил и энергии разрушать до основания англо-итальянские отношения. В начале октября он увидел, что обещание о добровольцах, данное Муссолини, нарушается с завидной периодичностью, и решительно напал на подобную политику с трибуны Лиги Наций.

Пока Иден сосредоточил все свои силы на Италии, Чемберлен пытался заниматься урегулированием отношений с Германией. Ему очень помогал в этом посол Гендерсон, хотя руководство Рейха относилось к нему прохладно, за исключением Германа Геринга. Геринг же и выдвинул два основных условия, на которых мир с Германией мог бы быть достигнут. Первое – Германия признавала высшее положение Великобритании за пределами Европы и обязалась бы передавать все свои ресурсы в распоряжение Британской империи в случае необходимости. Второе – Великобритания признавала преобладающее континентальное положение Германии в Европе и обязалась бы не делать ничего, чтобы препятствовать ее законному расширению. Это было теорией свободы рук для Германии в Центральной и Восточной Европе[357]. План Геринга, т. н. «ориентировочная база», был смел, и, естественно, посол не имел полномочий давать согласие на подобное. Тогда-то, наконец, подвернулся случай, чтобы личный контакт с нацистскими руководителями установил лорд Галифакс по давней задумке Чемберлена.

В ноябре в Берлине проводилась Всемирная охотничья выставка. Галифакс получил приглашение принять участие в этом мероприятии в качестве магистра по лисьей охоте. Получив приглашение, «Эдвард был очень удивлен и послал приглашение Энтони (Идену. – М. Д.), <…> выражая желание отнестись к этому с большой серьезностью. У него был разговор с Энтони и Ваном (Ванситтартом. – М. Д.), первый сказал, что был бы “весьма счастлив”, если бы тот поехал, в то время как второй настаивал, что ездить не надо, поскольку, конечно, стали бы задаваться щекотливые вопросы. Когда Эдвард рассказал мне про все это, я был несколько растерян. Я искал другую возможность, которая будет нам предоставлена, но назначил встречу с Эдвардом и Энтони, и теперь официально зафиксировано, что Э. поедет в 10-х числах следующего месяца»[358], – протоколировал Невилл Чемберлен. Вопреки расхожему мнению, Иден был в курсе этой поездки с самого начала. Миф о том, что все это происходило за спиной министра, активно развивал Уинстон Черчилль[359], тем не менее это было неправдой. Скорее, Иден и Галифакс изначально это обсуждали за спиной премьера.

Вскоре первоначальная растерянность Чемберлена сменилась уверенностью, что работать надо и с этой возможностью. Энтони Иден вызвался инструктировать и самого Галифакса, и Гендерсона, прибывшего в Лондон. Он говорил, что надо дать понять Гитлеру, что его вмешательство в дела Австрии и Чехословакии будет однозначно отрицательно расценено Британской империей. Противился встрече и, как выяснилось, делал правильно сам Гитлер. У него было «внедренное отвращение к частным контактам с дипломатами, которым он не доверял как классу»[360]. К тому же он не любил охоту, выставку посещать не хотел, а соответственно, и встречаться с Галифаксом в Берлине тоже. Но все же личный разговор их был необходим, поэтому немцы и британцы условились о том, что лорд Галифакс посетит Бергхоф, резиденцию Гитлера в Берхтесгадене.

Иден запротестовал, ведь это превращало частный визит и «случайную» возможную встречу Гитлера и Галифакса на выставке в Берлине в визит официальный с той подоплекой, что Британия ищет встречи с германским канцлером. Зная отношения немецкой стороны к утечкам в прессу разного рода секретных договоренностей, которые регулярно практиковал Форин Оффис, Энтони Иден немедленно опубликовал в «Йоркшир пост» и «ориентировочную базу» Геринга, переданную ему через посла Гендерсона еще в октябре, и план предстоящего визита Галифакса на охотничью выставку.

Не сказать, что самого лорда Галифакса не устраивал вариант немедленно отказаться от поездки. Не сказать, что он не устраивал и немецкую сторону. И только премьер-министр Чемберлен был непреклонен: «Мне очень было тяжело договориться с Ф. О. по визиту Галифакса. На самом деле, я должен был бороться буквально за каждый дюйм его пути»[361]. Шумиха вокруг предстоящей поездки нарастала. Заволновались французы, которых о таком визите никто не информировал. Сам министр иностранных дел в это время простудился и заболел. Он приказал отделу прессы Форин Оффиса дать официальное сообщение для СМИ, где говорилось бы, что визит носит частный характер, что это не официальные переговоры официального правительства Его Величества с официальным Третьим рейхом. Тем не менее пресса продолжала смаковать будущую встречу с другого ракурса.

Галифакс замещал больного Идена в Форин Оффисе, как раз когда тот, чихая и кашляя, пришел на службу сделать выговор отделу прессы. Вдвоем они решили пойти к премьер-министру. Чемберлен встретил их и сказал, что сам завтра выступит перед журналистами и все всем объяснит, но Идена это не успокоило. Он начал ссору, в итоге Чемберлен послал его домой пить аспирин и не устраивать скандала. Иден повиновался и из дома написал инструкции премьер-министру: «Вот мои указания, которые, как я надеялся, будут переданы в прессу сегодня и которые, я уверен, обозначают именно ту линию, какую мы должны проводить в связи с визитом Галифакса, чтобы не преувеличивать значение его посещения Рейха. Это будет неофициальный, и только неофициальный контакт, а не переговоры. Еще более смешно предположить, что посещение такого характера может быть рассмотрено как любое изменение в основных принципах британской внешней политики. Так же, как не может быть никаких попыток ослабить ось Берлин – Рим, нет никаких предпосылок для изменений в сердечных отношениях между Великобританией и Францией»[362].

Спокоен в такой нервозной обстановке оставался сам непосредственный участник предстоящих переговоров лорд Галифакс: «Я не могу притвориться, что был когда-либо очень жизнерадостен по поводу результата этого приключения. Но, оглядываясь назад, я не думаю, что сделал что-то плохое. И я, конечно, был рад увидеть лично такое бесспорное явление, каким был Гитлер»[363].

На открывшейся выставке в Берлине Галифакс стал главным экспонатом. 17 ноября в сопровождении посла Гендерсона он проходил сквозь толпу немцев, возвышаясь над собравшимися во весь свой выдающийся рост, и производил приятное впечатление, вселяя в германский народ надежду на дружбу с Британией. После осмотра выставки он был приглашен на обед к чете фон Нейрат, где Галифакс заговорил о возможности для рейхсминистра иностранных дел посетить Лондон, чтобы перевести переговоры двух правительств на новый уровень. Особенно Галифаксу понравились коричневые таксы фон Нейрата, которые были точно такими же, как его собственная собака Джемма[364]. Иными словами, до непосредственной встречи Галифакса и Гитлера все шло хорошо. И премьер– министр Чемберлен, оставшийся на острове, был полон оптимизма относительно данного приключения.

Но вечером 19 ноября 1937 г. лорд Галифакс наконец добрался до резиденции Адольфа Гитлера. «Снег лежал на земле, но дорожка и крутые ступени к дому были подметены. Когда я выглянул из окна автомобиля, на уровне глаз я видел посреди этого подметенного пути ноги, одетые в черные брюки, оканчивающиеся лакированными ботинками. Я предположил, что это был лакей, который спустился, чтобы помочь мне выйти из автомобиля, но почему-то не торопился вытащить меня. Тогда я услышал фон Нейрата или кого-то еще, хрипло шептавшего мне на ухо: “Der Fuhrer, der Fuhrer”; и меня осенило, что ноги принадлежали не лакею, а Гитлеру. Выше брюки переходили в пиджак цвета хаки с повязкой свастики на руке. Он вежливо приветствовал меня и провел меня к дому»[365]. По дороге Галифакс, естественно, рассказал фюреру, как ошибся, приняв его за нерасторопного лакея, весело и дружелюбно смеясь. Фюрер ограничился кислой улыбкой в ответ на это. Начало встречи было положено.

В таком же комичном ракурсе она и проходила далее. Галифакс как бывший вице-король Индии жаловался на Ганди, Гитлер без тени усмешки советовал показательно расстрелять того, а заодно и нескольких членов ИНК. Фюрер жаловался на демократические страны, так как их парламенты и пресса могут сделать невозможными любые усилия по достижению понимания между ними и Рейхом. Галифакс в ответ на это сказал, что зря тогда тащился в такую даль, так как менять политический строй Британская империя точно не намерена. Он также спрашивал Гитлера о Лиге Наций и возможности возвращения в нее Германии, на что фюрер парировал тем, что Соединенные Штаты не являются участником Лиги, но их так усердно не терзают вопросами, когда они в Лигу вступят. Отбросив этот предварительный обмен любезностями, два фронтовика, воевавшие друг против друга двадцать лет назад, все-таки смогли прийти к кое-какому результату.

Как записывал сам Галифакс: «Хотя в нацистской системе было многое, что шло вразрез с британским мнением (отношение к церкви; возможно, в меньшей степени, обращение с евреями; с профсоюзами), я не был слеп в отношении того, что Гитлер сделал для Германии. А также к его успехам с точки зрения искоренения коммунизма в его стране и блокированию коммунистического прохода на запад. И если рассматривать Англию в целом, теперь в стране было намного больше понимания всей его работы над этой линией, чем некоторое время назад. Если мы могли добиться успеха в развитии понимания, мы должны, несомненно, быть связаны переговорами, которые также могли бы быть и с теми, с кем у нас были особые отношения, – Италией и Францией. И если мы вчетвером могли бы когда-либо договориться между собой, мы положили бы очень прочное начало новому миру»[366]. Общими итоговыми тезисами было то, что Германии от Британской империи нужны колонии, разговор о которых мог быть отложен на долгосрочную перспективу, но должен в итоге все равно состояться.

В краткосрочной перспективе Гитлер не видел невозможного для создания «соглашения четырех» (Германия, Италия, Франция и Британия), но в первую очередь его интересовал отказ от «Версальского менталитета» (во всех значениях, в том числе и в территориальном пересмотре) и признание Германии великой державой. Галифакс заявил, что все изменения в Европе должны быть осуществлены «только в ходе мирной эволюции», но, возможно, что Гитлер по-своему трактовал это определение.

Всю встречу Галифакса не покидало ощущение, сложившееся не только из-за разницы языков и общения через переводчика герра Шмидта, что он говорит с человеком совершенно другой формации. Равно как несколько лет назад он беседовал с Ганди как «с человеком с другой планеты», так теперь он разговаривал и с Гитлером. «Это было не только различие между тоталитарным и демократическим государством. Он произвел на меня впечатление, что, пока он достигал власти упорной борьбой в современных реалиях, британское правительство все еще жило в собственном удобном мирке странных, респектабельных иллюзий. Оно потеряло связь с реальностью и цеплялось за шибболеты – “коллективная безопасность”, “общее урегулирование”, “разоружение”, “пакты о ненападении”, которые не предлагали практической перспективы разрешения трудностей Европы»[367].

На следующий день он гостил в Каринхалле, где в атмосфере роскоши довольно быстро нашел общий язык с Герингом. Тот ему показался «большим ребенком» и «современным Робин Гудом» в одном лице. Из всей верхушки Третьего рейха именно Геринг симпатизировал идее налаживания англо-германских отношений более остальных, к тому же был не чужд аристократическим замашкам, в отличие от Гитлера, которому лакеи и прочие изыски были откровенно несимпатичны.

Еще через день Галифакс завтракал с доктором Геббельсом: «Я ожидал, что он мне сильно не понравится, но стыжусь сказать, что это было не так»[368]. Они говорили о прессе, в частности Геббельс указывал на образцовое поведение германских СМИ в дни отречения короля Эдуарда VIII, в то время как британская пресса не оставляет «бесстыдную моду» нападать на фюрера. Галифакс заявил, что фюрер – фигура спорная, а Эдуард VIII – конституционный монарх. Так или иначе, действительно, британская пресса остро ранила Гитлера, но все попытки немцев донести это до сознания англичан оканчивались неудачей. Парадоксально, что два, мягко говоря, недолюбливавших друг друга и практически никогда не сходившихся во мнении человека – посол Гендерсон и Иоахим фон Риббентроп впоследствии именно британскую прессу винили в ухудшении отношений между их странами[369].

После пятидневного визита, 22 ноября Галифакс возвращался домой, в родной Форин Оффис, где его ждали Иден и Чемберлен. О поездке утомленный Галифакс рассказал скомканно, упомянув как заглавную историю случай с Гитлером-лакеем. Фактически все данные о встрече были получены от рейхсминистерства иностранных дел через Шмидта, который любезно снабдил их комментариями переводчика. И эти данные очень не понравились Энтони Идену. Он давно считал, что его пытаются ущемлять в Форин Оффисе, а этот визит, несмотря на то, что он сам его согласовывал, теперь рассматривал как попытку ослабить его влияние. Особенно его не устраивало то, «что Галифакс более уверенно не предостерег Гитлера от силового вмешательства в Центральную Европу. “Изменения в ходе мирной эволюции” значили одно для Галифакса и, вероятно, что-то принципиально другое для фюрера. Гитлер был способен расценить это как предоставление ему свободы увеличить подрывную нацистскую деятельность в Австрии или воззвать к обидам судетских немцев»[370]. В целом Иден расценивал визит как «бесцельный, и поэтому опасный»[371].

В конце 1937 г. лорд Галифакс снова оставался за старшего в министерстве иностранных дел и проводил время с Чемберленом, вместо отпуска обдумывая возможные переговоры с Италией. Иден отправился на Ривьеру, где проводил время с Уинстоном Черчиллем и Дэвидом Ллойд Джорджем[372]. За несколько дней во Франции Ллойд Джордж и Черчилль так обработали молодого министра, что тот не желал ничего слышать о сближении с Италией и Германией, а основное направление британской внешней политики видел в сближении с США. Галифакс, во всяком случае по впечатлению премьер-министра, был согласен с Чемберленом насчет ситуации в Италии: «Переговоры должны начаться, и, когда это произойдет, вопрос пропаганды (основной для Идена. – . М. Д.) будет решен сам собой»[373].

Зная, что министр иностранных дел, несмотря на все прямые просьбы премьера сделать какие-то шаги в этом направлении, вряд ли сдвинется с места, Чемберлен придумал следующий ход. Вдова его старшего брата Остина, Айви, была в прекрасных личных отношениях с Муссолини еще со времен Локарно. Она подолгу проживала в Италии и знала всю фашистскую верхушку, более того, пользовалась ее расположением. Именно ее Чемберлен и решил отправить в Рим, чтобы сигнализировать о своей личной лояльности дуче. Он очень спешил наладить отношения с Италией, так как чувствовал, что вскоре будет поздно. Леди Айви была проинструктирована Чемберленом и прибыла в Рим, где виделась с Муссолини и его окружением. Наблюдения ее были следующими: немцы очень непопулярны; Чиано пытается заблокировать каждый канал доступа информации к дуче, кроме его собственного; итальянцы упрямо полагают, что британская неприязнь к их пропаганде – простой предлог для откладывания переговоров; Гитлер должен посетить Рим в мае, поэтому было бы мудро успеть договориться с Муссолини перед его визитом. Все это полностью оправдывало впечатления самого премьер-министра о текущей ситуации. Но здесь в ход событий будто по заказу Черчилля и Ллойд Джорджа вмешался президент США Франклин Делано Рузвельт.

Утром 12 января 1938 г. в Форин Оффис поступили телеграммы от британского посла в Вашингтоне. Заместитель министра иностранных дел Кэдоган характеризовал полученные предложения как «дикие идеи формулировок мирового урегулирования!»[374] Содержание телеграмм было следующим: президент Рузвельт и Соединенные Штаты хотя и не являлись членом Лиги Наций, но были обеспокоены ситуацией в Европе и тем, что демократические государства теряют свое влияние. Рузвельт предлагал свои услуги и услуги своей страны по решению возникших проблем, насколько позволит американское общественное мнение. Это было странным заявлением, ведь общественное мнение США всегда склонялось в пользу изоляционизма, и сам Рузвельт неоднократно подчеркивал то, что никакого вмешательства в европейские дела и тем более участия своей страны в войне не допустит. В основном речь шла о проекте некоей всемирной конференции, которая ссылалась бы на Версальскую систему, хотя и допускала бы определенные уступки по ней.

Помимо прочего, Рузвельт предлагал, чтобы Вашингтон детально информировали обо всех переговорах, которые будет вести британское правительство в Европе. Президент писал, что если бы он не позднее 17 января получил гарантию от премьер-министра о «сердечном одобрении и искренней поддержке правительства Его Величества», он тогда предупредил бы правительства Франции, Германии и Италии конфиденциально об общих линиях его плана, сообщив им, что делает это с согласия Великобритании. Чемберлен находился в Чекерсе, когда это сообщение поступило в Форин Оффис. Он немедленно связался со своим помощником сэром Хорасом Уилсоном и просил его, пока сам добирается до Лондона, посмотреть, что все это значит. Предоставив всю документацию Уилсону, Кэдоган телеграфировал Идену, чтобы тот срочно возвращался и что дело, по которому он вынужден прервать отпуск, строго секретное. Быстро вернуться на родину министр иностранных дел не смог, ему помешала погода. Вместо самолета Идену пришлось добираться поездом и кораблем. В Лондон он прибыл только к ночи 16 января и там обнаружил, что премьер-министр, не дождавшись его, направил свой вежливый отказ американской стороне, поскольку 17-е число, обозначенное Рузвельтом как дата ответа, уже приближалось. Как утверждал Сэм Хор: «Я сомневаюсь, что наш ответ был бы существенно изменен, если бы Иден находился все это время в Лондоне»[375].

Чемберлен в телеграмме американскому президенту дал свое предельно четкое видение ситуации и даже обрисовал краткий план ближайших действий, в частности, упомянул о возможности признания завоевания Абиссинии де-юре. Естественно, это стало последней каплей для Энтони Идена. Он немедленно послал вослед телеграммам Чемберлена свои, в которых говорил, чтобы американцы не расстраивались и что он будет убеждать Чемберлена одобрить вмешательство США в европейскую политику. Но было поздно. Самнер Уэллс, представитель президента Рузвельта, ответил, что его как из душа окатило, и очень жалел, что Рузвельт решил для начала заручиться поддержкой премьер-министра, а не отправил такие предложения всем другим правительствам.

В воскресенье Иден приехал к Чемберлену в Чекерс, где премьер и министр иностранных дел впервые, казалось, вступили в открытое противостояние. Узнав о телеграммах главы Форин Оффиса, посланных вслед за его ответом американцам, премьер-министр сделал Идену замечание, что так министры иностранных дел не должны поступать. Иден в ответ сделал замечание Чемберлену, что за спиной министра иностранных дел премьеры не посылают телеграммы президентам США. Иден говорил, что «все его инстинкты бастуют против признания Абиссинии де-юре»[376], что нужно уповать на еще не гарантированную помощь США, а не на сближение с диктаторами. Перед Чемберленом стоял выбор: или сразу самому отказаться от идеи нормализации отношений с европейскими государствами надеяться на призрачную возможность урегулирования ситуации с помощью США, которые вдобавок жаждали еще и подробностей всех его внутриевропейских переговоров. Или разочаровать президента Рузвельта, если тот только действительно имел самые возвышенные стремления поддержания мира, в чем у премьер-министра были обоснованные сомнения. Чемберлен выбрал второе. Иден предложил созвать Кабинет, чтобы в демократическом порядке спросить мнение остальных министров. Премьер согласился, с тем Иден и отправился домой, отметив: «Мы теперь столкнулись лоб в лоб, и я увидел в характере премьер-министра ту жестокость, которая так напоминала об его отце, Джозефе Чемберлене»[377].

Действительно, до этого момента премьер-министр, который был старше Идена почти на 30 лет, всегда обращался с избалованным вниманием прессы и общества министром ласково, очень часто закрывая глаза на его скандальность и неподчинение. Теперь же, в январе 1938 г., внешнеполитическая ситуация была настолько нестабильной, что терпеть легкомысленное поведение министра иностранных дел стало нельзя по соображениям самой безопасности Британской империи.

Рузвельт тем временем обнажил свою позицию по англо-итальянским переговорам, которые никак не хотел допускать, чем, собственно, и была вызвана его активность и возникновение на британском горизонте. Он ответил и лично, и через Самнера Уэллса, что признание завоевания Абиссинии было бы неверным шагом и что договоренности с Италией на подобной основе – самый настоящий шантаж. Не хотели англо-итальянского договора и французы, наказав послу Корбену буквально шпионить за действиями Форин Оффиса[378]. Оставлять ситуацию в таком положении было невозможно.

19 января 1938 г. в британское министерство иностранных дел явился итальянский посол граф Гранди, который просил Идена о личной встрече с Чемберленом, надеясь ускорить возможные будущие переговоры между двумя их странами. Иден приказал целой комиссии во главе с Томасом Инскипом заняться исследованием базы для подготовки переговоров. Он тянул время в надежде переубедить Кабинет во главе с Чемберленом принять предложения Рузвельта. Но Кабинет был непреклонен, и премьер-министр, и все старшие министры – Галифакс, Хор, Саймон, тот же Инскип, не желали иллюзий, а желали реальных договоренностей с Италией. Иден же не желал давать признание Абиссинии де-юре, так как этого не поддерживал американский президент Рузвельт. На следующий день через Форин Оффис в прессу поступили сообщения о секретных американских предложениях[379], вызвав предсказуемую бурную реакцию общественности.

Иден продолжал давление на Чемберлена, но все, чего ему удалось добиться от премьера, это нескольких телеграмм Рузвельту, что тот горячо приветствует его инициативу, но настаивает на немедленной нормализации отношений с Италией и просит господина президента использовать свое влияние для признания завоевания Абиссинии. Рузвельта, казалось, эти ответы устроили. Он с легкостью отказался от своего амбициозного плана и решил ждать, что же будет предпринимать Чемберлен самостоятельно. С этим министр иностранных дел уехал в Женеву на заседание Лиги Наций.

Вернувшись в Лондон в конце января, Иден нашел очередной предлог, для того чтобы оттянуть переговоры с Италией – пиратские вылазки в Средиземном море снова участились, что было для Идена поводом обвинить в этом Муссолини. 4 февраля Гранди принес в Форин Оффис письмо от фашистского правительства, в котором то обязалось восстановить итальянские патрули, так как тоже было обеспокоено пиратами. Из этого Иден сделал вывод, что Италия ослабела, раз идет на такие уступки. Сам он часто обвинял Муссолини именно в том, что одной из дурных черт его характера была склонность принимать за слабость желание идти на уступки и стремление договариваться.

Посол Гранди напрямую говорил ему, и что его с удовольствием увидят в Риме, и что персональные переговоры между ним и графом Чиано будут куда предпочтительнее. Премьер-министр попросил назначить для него личную встречу с Гранди, но Иден не только не назначал ее, но еще и отчитал Чемберлена за то, что леди Айви продолжала свою «подрывную деятельность». Терпение Чемберлена было на исходе. Он все еще доверял своему министру и не хотел его ставить в неловкое положение, говоря с Гранди лично, а не через Форин Оффис. Сам Иден тогда увиделся с итальянским послом и вновь подверг его и его правительство резкой критике за антибританскую пропаганду.

Понимая, что толку от главы Форин Оффиса в вопросах отношений с диктаторами немного, Чемберлен взял в руки и немецкое направление внешней политики. Посоветовавшись с Галифаксом, еще в конце января он вызвал из Берлина Гендерсона для инструкций: «К счастью, у меня недавно было “озарение” на предмет немецких переговоров»[380]. Гендресону было поручено объявить Адольфу Гитлеру, что британское правительство готово обсуждать все нерешенные вопросы между двумя странами, в том числе вопрос колониальный, а также общего европейского урегулирования. Ввиду непростой обстановки, сложившейся на тот период в самой Германии, посол Гендерсон, вернувшийся в Берлин 4 февраля 1938 г., сразу не смог получить аудиенцию у фюрера, их встреча была назначена только на 3 марта.

12 февраля 1938 г. в Берхтесгаден был вызван австрийский канцлер Шушниг, которого Гитлер «зверски запугал» и передал ультиматум об освобождении всех политических заключенных и о назначении сочувствующего Рейху Артура Зейсс-Инкварта министром внутренних дел Австрии. «В этом случае Муссолини не оказал ему поддержки. Очень скоро после этого Чиано сказал Перту (британскому послу в Риме. – М. Д.), что приказал Гранди требовать раннего начала переговоров ввиду “возможных будущих инцидентов”»[381]. Судьба Австрии уже казалось решенной. В том, что «инциденты» в будущем еще обязательно будут, Невилл Чемберлен не сомневался, поэтому продолжал настаивать на переговорах с Италией. В частности, он еще раз настойчиво попросил Идена организовать ему личную встречу с Гранди, чтобы обсудить все вопросы непосредственно с послом.

Наконец, 18 февраля 1938 г. посол Италии граф Гранди очутился перед премьером и министром иностранных дел Британской империи к огромному неудовольствию последнего: «Я сожалел об этом, поскольку я полагал, что мой метод поддержания деловых отношений с Гранди более вероятно приведет к результатам, чем очень взволнованное вмешательство 10, Даунинг-стрит»[382]. Согласно отчету Форин Оффиса, написанному Иденом и одобренному Чемберленом, встреча проходила так: премьер-министр начал ее, указав на относительно тревожную международную ситуацию в связи с событиями в Австрии и их развитием. Гранди сожалел о том, что произошло в той стране, но уверил премьер-министра, что не было никакой правды в заявлениях о некотором соглашении между Германией и Италией по данному вопросу. Он признал, однако, что Италия ожидала такого развития событий. Гранди думал, что Муссолини сделал очень многое, чтобы «сохранить целостность Австрии» в течение прошлых трех лет.

Гранди сетовал на крушение фронта Стрезы и последующее ухудшение англо-итальянских отношений. Он жаловался, что «счастливые две недели» после письма премьер-министра Муссолини были «омрачены событиями в Средиземноморье». Чемберлен привлек внимание Гранди к замечанию Чиано о скорейшем начале переговоров ввиду возможности определенных будущих инцидентов. Гранди объяснил, что с точки зрения его правительства переговоры должны включать все вопросы, и обе страны могли бы обсудить любой предмет, какой только желали.

Иден до сих пор не произносил ни слова, но тут решил вмешаться и спросил Гранди, какой эффект открытие переговоров могло бы иметь на итальянское отношение к Австрии. Граф Гранди ответил, что для него будет трудно ответить на этот вопрос, кроме как заметить, что это придаст его людям храбрости, а после добавил, что у него не было инструкций обсуждать австрийский вопрос. Иден вновь перешел к испанской проблеме, которая продолжала тяготить международные отношения, но в итоге Чемберлен просил графа Гранди вернуться в 15:00, чтобы продолжить переговоры, так как ему необходимо было поговорить со своим министром. Этот разговор премьера с Иденом предсказуемо окончился очередным скандалом. Кабинет заседал два дня с перерывами. В первый же день Иден объявил о том, что желает покинуть правительство.

Здесь наконец в игру вступил лорд Галифакс, до этого беспристрастно наблюдавший эту дуэль старого премьера и молодого министра. Он рассматривался естественным преемником Идена и очень не хотел брать на себя такую ответственность в этот непростой для мира момент, поэтому предложил компромиссное решение: о начале англо-итальянских переговоров будет объявлено, но напрямую они не начнутся, пока не будут улажены все вопросы. Идену не понравилась эта идея, он пошел в Форин Оффис, где искал поддержки у Кэдогана, но сэр Алек сказал, что ему следовало бы принять предложение Галифакса, так как оно объективно симпатично. Тут подошел и сам Галифакс, он сидел с Иденом в Форин Оффисе «в довольно беспокойной атмосфере виски с содовой и сигарет»[383], предлагая ему все же не уходить в отставку, но Иден ничего слышать не хотел.

На следующее утро перед финальным заседанием Кабинета министров 19 февраля Чемберлен сперва переговорил с Иденом и сказал ему, что итальянцы приняли формулу Галифакса. На что Иден вспылил: «Они приняли, Невилл? Я ничего не слышал об этом. Никакое упоминание почему-то не достигло Форин Оффиса, хотя я все еще министр иностранных дел!»[384] Оперативная попытка премьер– министра уладить разногласия снова обернулась скандалом. Следующее заседание Кабинета было еще жарче. Идена теперь уже страстно уговаривали все: Ормсби-Гор, министр по делам колоний, предложил Идену свой портфель, только чтобы тот остался в правительстве. Кингсли Вуд говорил Идену, что ему лучше остаться и что «Невилл извлек свой урок, и подобного не произойдет снова», но Иден был непреклонен. Он бросил: «В конце концов, теперь вы сможете беспрепятственно договариваться с Гитлером, в чем проблема?!» Становилось очевидным, что с Иденом, в отличие от Гитлера и Муссолини, договориться уже действительно невозможно.

Премьер-министр, несмотря на то, что правительственный кризис будет означать головную боль в Палате общин и ослабит позиции Великобритании, отставку Идена принял: «Я понятия не имел до 18-го числа, что все дойдет до разрыва, но после повторных усилий Ф. О. не допустить переговоры и мою встречу с Гранди, я знал, что настало время, когда я должен проявить свою окончательную твердость. Энтони мог уступить или уйти. Очень многие все еще говорят, что не понимают, почему он ушел в отставку. За это он сам ответственен, поскольку я сомневаюсь, понял ли он вообще, что проблемы между нами не было. Проблема была в том, должны ли переговоры быть начаты теперь, или должны ли они быть начаты вообще. Я постепенно прихожу к выводу, что Энтони в принципе не хотел договариваться ни с Гитлером, ни с Муссолини <…>. Теперь, когда все закончилось, и Кабинет, и Палата общин, и страна сплотились <…>. Есть много проблем впереди, но я чувствую, как будто огромный груз упал с моей души»[385].

Тот самый груз теперь падал на лорда Галифакса. Время для отставки Иденом было выбрано крайне неудачно. В эти дни усиливалась германская активность в Австрии, и правительство Шушнига должно было вот-вот сдаться напору Адольфа Гитлера. Отставку министра иностранных дел в своем дневнике Галифакс комментировал так: «Мои впечатления все еще несколько спутаны относительно того, что было у Энтони в голове. Я не могу сдержать мысли, что различия по фактическим переговорам никогда не были основной причиной. Я подозреваю, что это был совокупный результат очень многих вещей: частично подсознательное раздражение от более тесного контроля Невиллом внешней политики; частично раздражение от его (Чемберлена. – М. Д.) любительских вторжений в нашу область через леди Чемберлен, Хораса Уилсона и его собственные письма Муссолини; частично естественное отвращение Энтони к диктаторам, насчет которых я всегда говорил ему, что вы должны жить с чертями, нравятся ли вам они или нет; и особенно, о чем я тоже часто ему говорил, его чрезмерная чувствительность к критике левых. Я сам думаю, хотя я никогда не должен говорить об этом на публике, что рассуждения Энтони не были лучшими его проявлениями; он перенапрягся и устал; все одновременно навалилось, и он больше не смог держаться»[386].

21 февраля лорд Галифакс, формально исполняющий обязанности министра иностранных дел, говорил с сэром Алеком Кэдоганом, который совершенно не хотел получить такого руководителя. Он отговаривал Галифакса от принятия должности[387], понимая, что вся работа в итоге свалится на него. Но других кандидатов у Чемберлена не было. 23 февраля лорд Галифакс сделал одолжение премьер-министру и согласился возглавить Форин Оффис. По большому счету волноваться ему было не о чем. Чемберлен уже дал понять, что, как «вьючная лошадь», будет делать всю работу в международных делах, а заодно и отчитываться перед Палатой общин, где теперь кипели нешуточные страсти. Сэм Хор вспоминал: «Если бы Галифакс все еще был членом Парламента в Палате общин, хотя политика осталась бы той же самой, премьер-министр был бы огражден от ежедневных озлобленных споров, которые тогда сопровождали почти каждое обсуждение иностранных дел»[388].

Галифакс был членом Палаты лордов, что избавляло его от подобных страстей. Он вспоминал в своих мемуарах: «до прошлых двух или трех лет у меня никогда не было специального контакта с работой Форин Оффиса, но эти последние годы дали мне широкие возможности для наблюдения, какой неблагодарной при нынешних обстоятельствах станет работа любого министра иностранных дел»[389]. Несмотря на всю неблагодарность, до поры до времени Галифакс был рад оставаться в тени Чемберлена, руководствуясь советом, который дается перед началом одиночной охоты на лис: никогда не заезжай на луг, если только не знаешь, как с него выехать[390].

Его быт как министра иностранных дел был налажен: внешнюю политику вел премьер-министр, внутренние дела министерства – подчиненные. Практически одновременно с Галифаксом в Форин Оффис пришел Рэб Батлер, который стал вторым заместителем министра наряду с Кэдоганом. Он вспоминал о том времени: «Я лично счел работу, выделенную мне Галифаксом, очень трудной, потому что сегодня есть семь или восемь заместителей министра, а в те дни были только два, и так как Галифакс был в Палате лордов, я один должен был отвечать на семьдесят или более вопросов в неделю об иностранных делах в Палате общин: Эдвард был полностью освобожден от таких проблем. Часто у меня не было времени пообедать, тридцать с лишним вопросов я печатал каждый день и отсылал премьер-министру Чемберлену. Галифакс иногда вычеркивал часть того, что я писал, и отбывал, таким образом, меня оставляли одного с очень серьезной ответственностью, особенно во время испанской гражданской войны. Эдвард не был легким человеком, чтобы спокойно работать с ним, и Алек Кэдоган, так же, как и я, счел такой темп наказанием. <…> Галифакс ожидал, что я не только буду иметь дело с Палатой общин и Лигой Наций, но также интервьюировать послов и исполнять многообразные другие обязанности. Галифакс думал, что все русские были атеистами, ему не нравился российский посол Майский, которого поэтому почти всегда оставляли исключительно мне, я должен был видеть его, по крайней мере, раз в неделю»[391]. Главное для Галифакса было удостовериться, что у него есть два дня для охоты в Йоркшире. Его назначение не вызывало опасений ни внутри Британии, ни у мировой общественности. Скорее была выражена радость по поводу отставки Идена, в котором многие успели разочароваться. «Как только кто-либо начинает чувствовать, что он – мученик высокой цели, становится очень трудным избежать этого убеждения, имеющего мелодраматическую развязку»[392], – записал Галифакс в дневнике об отставке Идена.

9 марта 1938 г. канцлер Австрии Шушниг объявил о проведении плебисцита, который был назначен на 13 марта. На границе с Австрией началось скопление немецких войск. В Лондоне, заканчивая свои дела в качестве посла, в это время находился новый рейхсминистр иностранных дел фон Риббентроп. Лорд Галифакс, приехав из Йоркшира и обнаружив сгущающиеся тучи над Австрией, вызвал его к себе и читал «слишком ужасные лекции, если не проповеди», балансируя «между горем и гневом»[393].

11 марта, спустя 20 минут после ланча, на котором Чемберлен искренне говорил с Риббентропом о лучшем понимании и взаимном вкладе в мир с Германией, премьер-министр вошел в свой кабинет и сразу получил телеграммы, касающиеся последовательных ультиматумов Шушнигу. Чемберлен немедленно вызвал Риббентропа к себе. Там его встретил не только премьер, но и Галифакс, который говорил наиболее серьезным образом и твердо просил Риббентропа, чтобы Гитлер придержал свои руки прежде, чем было бы слишком поздно. Чемберлен уже не ожидал, что из этого последует какой-либо результат, хотя и надеялся, что все это можно осуществить без насилия[394]. В 17:15 того же 11 марта Галифакс пошел пить чай с Риббентропом и говорил с ним еще более строго: «Мы стали свидетелями этой бесстыдной демонстрации голой силы. <…> Что должно препятствовать тому, чтобы немецкое правительство не стремилось применить точно так же голую силу для решения проблем с Чехословакией? Мы можем сделать вывод, что немецкие лидеры – это люди, которые не нуждаются в переговорах, а полагаются только на сильную руку»[395].

После этого Форин Оффис спроектировал протест против действий немецкого правительства и отослал его в Берлин, продублировав для Парижа. Галифакс, отчитав Риббентропа как провинившегося школьника, вновь стал «очень спокоен и разумен». «Это было бы преступно, – записывал в дневник Кэдоган, – поощрять Шушнига сопротивляться, когда мы не могли ему помочь. В конце дня Г<алифакс> и я согласились, что наша совесть была чиста!»[396]

12 марта немецкие войска вошли в Вену, не дожидаясь никакого плебисцита. Гендерсон в личном разговоре с Герингом называл Германию «хулиганом», но ничего уже нельзя было сделать. Это стало первым испытанием, с которым столкнулся Галифакс на посту министра иностранных дел: «Аннексия Австрии, которая приветствовала мое вступление во владение Форин Оффисом в марте 1938 г., стала неприятным напоминанием о способе, которым нацистское правительство Германии, вероятно, будет решать другие европейские вопросы, и в течение лета хор немецких обвинений в адрес чехословацких преступлений стал звучать все громче и громче»[397].

Все, что оставалось Форин Оффису, – решительно осудить ситуацию и обратить внимание на Чехословакию, которую могла бы ждать такая же судьба. Только еще с тем акцентом, что Прага была связана договором с Парижем, где в этот момент не было правительства. Чемберлен размышлял: «Сила – единственный аргумент, который Германия понимает, и “коллективная безопасность” не может предотвращать такие события, пока не продемонстрирует видимость ответной силы с намерением использовать ее. Понятно, что такая сила может быть наиболее эффективно представлена союзами, не требующими встреч в Женеве и резолюций десятков небольших стран, у которых нет никаких обязанностей. Небеса знают, что я не хотел возвращаться к союзам, но, если Германия продолжит вести себя так же, как в последнее время, это может подтолкнуть нас к подобному. Печально думать, что очень возможно всё это было бы предотвратить, если бы у меня был Галифакс в Ф. О. вместо Энтони, когда я написал письмо Муссолини»[398].

Отчет начальников штабов, которые по приказу премьер-министра рассматривали ситуацию с военной точки зрения, был неутешительным: Великобритания могла послать на континент две дивизии, причем «с несовершенным вооружением». Из 27 доступных эскадрилий истребителей 20 имели устаревшие или устаревающие машины. Не было бомбоубежищ. У Чехословакии не было эффективных укреплений на австрийской границе, и склады боеприпасов в Пилсене и Праге почти наверняка перешли бы Германии на ранней стадии войны.

18 марта в Форин Оффисе после длительного обсуждения ситуации вокруг Судетской области, всех расчетов и консультаций, в том числе с французской стороной, связанной с Прагой договорами, Кэдоган резюмировал позицию Великобритании: «Чехословакия не стоит жизни ни одного британского солдата!»[399] 20 марта Чемберлен писал о Чехословакии: «На прошлой неделе я говорил о своем плане с Галифаксом, и мы представили его экспертам Ф. О. Это очень привлекательная идея на словах, пока ты не начинаешь изучать возможности ее осуществления. С этого момента привлекательность сразу исчезает. Достаточно посмотреть на карту, чтобы увидеть, что ничего, что могли бы сделать Франция или мы, не сможет спасти Чехословакию от того, чтобы быть захваченной немцами <…>. Австрийская граница практически открыта; заводы Шкода находятся на небольшом расстоянии от немецких аэродромов, железные дороги все проходят через немецкую территорию, Россия на расстоянии в 100 миль. Мы не можем помочь Чехословакии, и она просто будет предлогом для вступления в войну с Германией. <…> Поэтому я оставил любую идею дать гарантии Чехословакии или Франции в связи с ее обязательствами перед этой страной. Моя идея в настоящее время состоит в том, что мы должны снова начать говорить с Гитлером <…> и сказать что-то вроде этого: “Лучшее, что вы можете сделать, состоит в том, чтобы вы точно заявили, чего вы хотите для судетских немцев. Если это будет разумно, мы убедим чехов принять ваш план, и, если они сделают это, вы должны дать гарантии, что оставите их в покое”. Я уверен, что при таких обстоятельствах я мог бы участвовать в некоторой совместной гарантии чешской независимости вместе с Германией. <…> В любом случае такой план, кажется, способен отложить кризис и, возможно, предотвратить его вообще. Думаю, Ф. О. быстро возвратится к этой идее, хотя в настоящее время там не хотят, чтобы мы сближались с Гитлером, и рекомендовали Бенешу обращаться к фюреру напрямую. Я думаю, что Ф. О. неправ, но у меня будут дальнейшие переговоры по этому предмету с Галифаксом сегодня или завтра. Какое счастье, насколько же я благодарен за то, что не должен иметь дело с Энтони в эти смутные времена»[400].

То, что Гитлер теперь продолжит свою экспансию и первейшей его целью будет Судетская область, было очевидно всем. Чехословакия к 1938 г. представляла собой государство, сшитое, подобно лоскутному одеялу, из нескольких областей. Одной из таких областей была Судетская, где жили 3,5 миллиона немцев. Помимо них в стране проживало 7,5 миллионов чехов, 2,5 миллиона словаков, 0,5 миллиона венгров, не считая поляков, евреев и русинов, т. е. процент германского населения был достаточно высок. Несмотря на то, что в Версале были подписаны договоренности о создании Чехословакии, и Эдвард Бенеш лично рисовал ее границы красным карандашом на карте Европы, им и Томашом Масариком было обещано, что государство это будет «кантональное», по примеру Швейцарии. Однако в итоге Чехословакия стала государством централизованным.

Пражское правительство регулярно отказывало в плебисците судетским немцам. В условиях мирового кризиса они страдали от безработицы, хотя и получали пособие, но оно было в несколько раз меньше пособия, которое получали от правительства чехи[401].

Поэтому, когда Адольф Гитлер говорил о том, что немецкий народ Судетской области страдает, он не так уж и преувеличивал. На фоне всеобщей разрухи и упадка речи и Гитлера, и лидера судетских немцев Конрада Генлейна выглядели заманчиво, что приводило к нездоровой обстановке во всем регионе. Президент Бенеш не желал слышать ни о какой автономии для Судет. В 1935 г., заключив договоренности с СССР и Францией, он надеялся, что обеспечил себе эффективную защиту, если понадобится, то и военного характера. Подобное означало бы начало новой мировой войны.

Военные гарантии Чехословакии были первой мыслью Чемберлена, от которой он отказался по озвученным выше причинам. И дело было не только в территориальном положении и неготовности британских вооруженных сил. Ни один англичанин не стал бы проливать кровь ни за Вену, ни за Прагу. Но и оставаться в стороне, в «блестящей изоляции» от европейских дел Британия не могла. Относительная бескровность аншлюса Австрии успокаивала, но Гитлер понимал, что получить Чехословакию, в отличие от Австрии, будет совсем не просто.

24 марта Чемберлен произнес речь в Парламенте, общий смысл которой сводился к тому, что если война из-за Чехословакии вспыхнет, она вряд ли оставит в стороне и государства, напрямую не связанные с ней договорными обязательствами. Это было сигналом не только Гитлеру, но и президенту Бенешу. А также Франции и всем другим государствам, которые должны были также оценить всю серьезность ситуации и задуматься о том, что еще можно сделать, чтобы вернуться в русло цивилизованных отношений. Обстановка продолжала накаляться.

Форин Оффис был занят другими вопросами: лорд Галифакс, вернувшись из Йоркшира с охоты на лис, теперь охотился вместе с Кэдоганом на Ванситтарта. Тот был обеспокоен из-за наметившегося прогерманского курса: «Ванcиттарт каждую минуту посылает телеграммы министру иностранных дел, в которых обрушивает свой гнев на Невила Гендерсона. Галифакс уныло вручает их мне. Я храню их в течение двух или трех дней, затем приношу их к Галифаксу и говорю: “Я, конечно, очень глупый, поэтому никак не могу вспомнить, что Вы сказали мне с этим делать”. Галифакс становится невыразимо грустным и говорит: “Я думаю, теперь мы можем только сжечь их!”»[402]

Заключить англо-итальянское соглашение удалось только 16 апреля, после согласования всех деталей путем письменного сообщения между сторонами. «Надо было видеть проект, который для меня изначально подготовил Ф. О., он заморозил бы белого медведя! И только, когда я отогрел его ближе к нужной нам температуре, они прислали мне записку, что “слишком вероятно” Муссо захочет принять его. Конечно, захочет, я именно этого и жду! Но, как я сказал Эдварду, Ф. О. не может отказаться от их старой навязчивой идеи: если что-то нравится Муссо, значит, для нас это будет плохо»[403], – констатировал премьер-министр Чемберлен. Тем временем во Франции к апрелю 1938 г. наконец сформировалось правительство, которое продержится у власти более одного месяца. Возглавил его Эдуар Даладье, а министром иностранных дел стал Жорж Бонне. По настойчивой рекомендации Чемберлена, французы также пытались провести переговоры с Италией, но пока им не удавалось преуспеть в этом. Тогда грянул первый акт чехословацкого кризиса.

24 апреля 1938 г. Конрад Генлейн опубликовал «Карлсбадскую программу», в которой требовал широкой автономии для немцев, живущих в Судетской области. Президент Чехословакии немедленно обратился к французскому премьер-министру Даладье. Бонне через посла в Париже Фиппса передал Галифаксу тревожное сообщение, что Гитлер намерен «уладить вопрос с Чехословакией самое позднее этим летом». Галифакс для обсуждения ситуации пригласил Даладье и Бонне в Лондон, куда они прибыли 27 апреля 1938 г.

Даладье информировал британское правительство о том, что, скорее всего, вынужден будет действовать согласно франко-чешским договоренностям, но его армия не располагает должным количеством дивизий: их было порядка семидесяти против ста пятидесяти германских. К тому же у Франции не было авиации, и она просила помощи у своего союзника. Чемберлен слышать не хотел о возможном военном решении конфликта. Британская армия на континенте могла к тому моменту выставить всего лишь две дивизии. Вторил ему и Галифакс: «Правительство Его Величества расценивает возможное военное вмешательство со значительным беспокойством. Дело не только в чрезвычайно слабой обороноспособности самой Чехословакии; правительство Его Величества не может расценить положение Франции и Великобритании как очень воодушевляющее в случае немецкого нападения на Чехословакию. Из-за такого исхода Франция могла чувствовать себя обязанной начать выступление против Германии, дальнейшим следствием чего стало бы то, что Великобритания могла бы обнаружить, что вовлечена в новую войну. Но правительство Его Величества всегда было готово и, действительно, стремилось оказать самую полную поддержку, какая только была в его власти, чтобы сохранить мир в Европе»[404].

Казалось, это придержало французов. Вдобавок общественное мнение и на острове, и на континенте категорически было против военных действий. Франции и Британии ничего не оставалось, кроме как просить Чехословакию удовлетворить хотя бы частично требования судетских немцев. Галифакс принял посланника Чехословакии Масарика, которому дал предельно ясно понять, что воевать за его страну никто не станет. Министр иностранных дел говорил, что «чехословацкое правительство должно быть готово пойти очень длинным путем», что «любому из друзей Чехословакии просто физически невозможно предотвратить нападение Германии», и «даже в случае успешной войны будет сомнительно, что чехословацкое государство останется в его существующей форме»[405].

Ситуация продолжала ухудшаться. Чтобы уговорить чехов пойти на какие-либо уступки Генлейну, и британцы, и французы усилили нажим на своих представителей в Праге. 7 мая британскому послу в Чехословакии Ньютону Галифакс приказал передать чешскому министру иностранных дел, что британское общественное мнение не потерпит азартной игры, блеф в которой мог бы привести к войне. Тщательно выбранные слова премьер-министра Чемберлена для его речи в Палате общин 24 марта «означали только то, что он сказал на самом деле, и что будет неблагоразумно и опасно давать слишком широкую интерпретацию его заявления»[406].

Работал в этом же направлении и посол Гендерсон, который конфиденциально рассказал в Берлине, что Великобритания убеждает Прагу подводить дело ко «всестороннему урегулированию». Галифаксу не нравился Гендерсон и сам по себе, и его миролюбивый тон в отношении нацистов. Он послал ему замечания, чтобы тот особенно не баловал немцев ласковыми речами. На этот упрек Гендерсон парировал, что сила его разговоров в Берлине будет «значительно уменьшена», если ему откажут «в определенной широте выражения личного мнения». Глава Форин Оффиса ответил, что вся операция требует тонкости и что язык, используемый в Праге, должен отличаться от того, каким надо говорить в Берлине. «Независимо от того, что Вы или я можем думать об окончательных мерах, на которые Бенешу, вероятно, придется пойти, или о трудностях реальной защиты Чехословакии, но если немцы позволят себе предпринять насильственные меры, Вы не должны ни в каком разговоре, официальном или частном, позволить произвести впечатление, что мы, а также остальные будем бездействовать при любых обстоятельствах»[407].

Тем временем в Лондоне вновь появился Генлейн, побывавший в Форин Оффисе и оставивший впечатление искренности своих устремлений для судетских немцев. Галифакс передал Ньютону в Прагу, чтобы тот усилил нажим на Бенеша. Президент Бенеш в это время начал колебаться и уже вроде бы был согласен пойти на требуемые условия, но тут ему стали поступать донесения о том, что на границе Чехословакии собираются немецкие войска. Об этом стало известно в Берлине Гендерсону, который тут же информировал свое правительство. Посол поспешил направить телеграмму с этими данными британским представителям в Праге, чтобы те удержали президента Чехословакии от рискованных шагов. Но ни Гендерсону, ни британским представителям не удалось этого.

Бенеш никогда не скрывал, что готов рискнуть миром в Европе ради спасения Чехословакии, а вот удовлетворить требования судетских немцев он готов не был. Поэтому Бенеш объявил частичную мобилизацию, что стало, безусловно, мощным залпом той майской драмы. Генлейн, с которым чешский президент до того вел переговоры, от любого их продолжения отказался до тех пор, пока ситуация не будет стабилизирована.

22 мая лорд Галифакс телеграфировал приказ передать Гитлеру личное сообщение о риске поспешных действий. Подобное может привести «к общему пожарищу, единственным результатом которого станет разрушение европейской цивилизации». Гендерсон послушно сделал это, правда, без надежды на особый успех. Для посла в Париже Галифакс передал сообщение абсолютно другого характера: «Имеет чрезвычайное значение то, что французское правительство не должно тешить себя иллюзиями об отношении правительства Его Величества в случае отказа от мирного урегулирования чехословацкого вопроса. Правительство Его Величества дало самые серьезные предупреждения Берлину, и перспектива сдерживания немецкого правительства от чрезвычайных шагов должна быть успешной. Но могло бы быть очень опасно, если бы французское правительство прочло в этом предупреждении больше, чем следовало. <…> Если же, однако, французское правительство предполагает, что правительство Его Величества сразу примет совместные с Францией военные действия, чтобы охранить Чехословакию от немецкой агрессии, то нужно справедливо предупредить их, что наши заявления не гарантируют никаких подобных последствий»[408]. Кэдоган констатировал, что его руководитель в эти дни кажется самым «превосходно спокойным, уравновешенным и разумным»[409]. Был им доволен и Невилл Чемберлен: «Факт в том, что немцы, которые являются хулиганами по своей природе, слишком уверенно ощущают их силу и нашу слабость, и пока мы не так сильны, как они, мы всегда будем оставаться в этом состоянии хронического беспокойства. Тем более с такой оппозицией, пытающейся эксплуатировать ситуацию, чтобы дискредитировать правительство <…> наша задача сохранения мира не является легкой и завидной участью. Но я благодарю Бога за надежного и гладкого министра иностранных дел, который никогда не вызывает у меня никаких волнений, и возможно мы сумеем избежать бедствия»[410]. Но ситуация оставалась нестабильной, и взрыв мог произойти в любую минуту. Галифакс и Кэдоган решили отправить в Прагу своего представителя Уильяма Странга. Передышку ситуации дал Адольф Гитлер, заявивший 28 мая, что 1 октября 1938 г. станет окончательной датой решения судетского кризиса. Генлейн возобновил переговоры с чехословацким правительством.

Казалось, что буря временно стихала, и лорд Галифакс со спокойной совестью уехал в Йоркшир. В Лондоне оставался Невилл Чемберлен. Выступая в Палате общин, 2 июля он представил декларацию Национального правительства, в которой зафиксировал умиротворение как официальную политическую линию Британской империи, а также сделал разъяснения по продолжающейся и набирающей обороты политике перевооружения.

Но Генлейн передал в Лондон, что Бенеш намеренно затягивает переговоры, для того чтобы подготовиться к войне. По словам лидера судетских немцев, Бенеш «не рассматривает давление Лондона и Парижа всерьез и думает, что может одурачить их»[411]. Услышав о подобном, даже «разумный и уравновешенный» Галифакс утратил спокойствие и передал посланнику в Праге Ньютону, что если ситуация действительно соответствует описанию Генлейна, то по отношению к чехословацкому правительству необходим самый серьезный демарш. В частности, чехам надо понять, что, если Генлейн потребует плебисцита, правительство Его Величества расценит это как вполне благоразумный запрос.

Тут поступили неожиданные новости из Германии. Как фиксировал Чемберлен: «Сообщение к нам прибыло через окольные каналы, Гитлер хотел бы знать, что мы скажем, если бы он послал одного из “руководителей” для неофициальных переговоров. Мы сделали осторожный, но дружественный ответ, и эмиссар приезжает завтра. Галифакс увидит его в понедельник»[412]. Чемберлен с облегчением рассматривал этот шаг рейхсканцлера и возлагал большие надежды на возможное урегулирование. Немецким эмиссаром был капитан Видеманн, близкое доверенное лицо Гитлера. Под одним из «руководителей», разумеется, понимался Герман Геринг, заинтересованный в улучшении отношений между Британией и Рейхом.

Переговоры проходили 18 июля на 88, Итон-сквер в доме Галифакса. Помимо министра иностранных дел, на них присутствовал еще и Кэдоган, который так описывал этот разговор: «Он прибыл, чтобы предложить нам посещение Геринга. Мы сказали, что в принципе восхищены этой перспективой, но, конечно, было бы лучше, если бы сначала был ликвидирован чешский вопрос. Он выдал множество обязательных гарантий, что, за исключением реакции на серьезные инциденты, Германия решила не прибегать к силе»[413]. Разговор был довольно доброжелательным, во всяком случае, по впечатлению Кэдогана и Чемберлена, которому его тут же передали. Недоволен итогами визита Видеманна оказался лорд Галифакс. Он рассказал об этом разговоре Ванситтарту, и, само собой разумеется, что в тот же миг обо всем стало известно британской прессе.

Единственное, что представлялось возможным на тот момент для Чемберлена, – это направить в Прагу своего представителя. Им стал лорд Рансимен. Ему предстояло изучить сложившуюся ситуацию и выступить в качестве посредника между правительством Чехословакии и Генлейном. Галифакс называл миссию Рансимена миссией «следователя и посредника»[414]. Рансимен прибыл в Прагу 3 августа 1938 г. и должен был там пробыть полтора месяца. К середине августа он достиг не самых больших успехов, если таковые имелись в принципе. 15 августа Генлейн отклонил очередной план сотрудничества от чехословацкого правительства. Чемберлен в это время подхватил какой-то вирус, не мог чувствовать ни запахов, ни вкусов и лежал с температурой на 10, Даунинг-стрит («одна вещь бесспорна: Галифакс очень благодарен, что я на месте, и он может консультироваться со мной лично»[415]), просматривая отчеты Рансимена, которые не сулили ничего хорошего.

По наблюдению британского представителя, на уступки, какие были необходимы для преодоления возникшего кризиса, не хотели идти ни Генлейн, ни Бенеш. Рансимен составил им т. н. 4-й план, который основывался на программе Генлейна и который уже после прямого давления Гендерсона и Бонне чехи принять все-таки согласились, но лишь 5 сентября. К этому моменту было бы уже слишком поздно. В Нюрнберге должен был начаться традиционный партийный съезд, на котором Адольф Гитлер мог объявить о начале войны с Чехословакией, справедливо мотивируя это упрямством герра Бенеша.

В той же середине августа вермахт начал маневры, которые в любую минуту могли спровоцировать чехословацкую агрессию. 30 августа состоялось памятное заседание британского Кабинета министров, на котором Галифакс сообщил о частичной немецкой мобилизации. Гитлер, по его словам, «был полон решимости получить всё с помощью блефа и силы»[416]. Чемберлен пришел к выводу, что блефом нельзя было управлять. Никакое государство не должно угрожать чем-либо, если только оно не готово выполнить свои угрозы. Военные действия не были той перспективой, которую с готовностью рассматривала не только сама метрополия, но и все члены Британского содружества, последовательно и яростно выступавшие против войны.

31 августа Франция начала стягивать войска к линии Мажино. Ситуация из критической превратилась в угрожающую. Однозначного ответа от Рансимена из Праги не было, и тогда премьер-министр Чемберлен решился на чрезвычайный и беспрецедентный шаг. «Положительно ужасно думать, что судьба сотен миллионов зависит от одного человека (Гитлера. – М. Д.). Он что, сумасшедший? Я сломал себе голову, пытаясь изобрести что-нибудь, что поможет избежать катастрофы, которая ждет нас, – писал Чемберлен 3 сентября. – И придумал кое-что настолько необычное и смелое, что когда Галифакс узнал об этом, у него захватило дух»[417].

Премьер-министр всегда считал, что только путем прямых переговоров глаза в глаза можно добиться действительного соглашения. Он вместе со своим советником сэром Хорасом Уилсоном разработал знаменитый план с литерой «Z». План этот должен был вступить в силу в самый критический момент. Казалось, что начало сентября 1938 г. таким моментом и было. Обстановка панического ужаса для всех европейцев напоминала «один затянувшийся ночной кошмар»[418]. На улицах рыли траншеи, детей учили надевать противогазы, здания были обложены мешками с песком. Правительство выпускало брошюры, в которых рассказывалось, как вести себя в случае бомбежки и где находится ближайшее бомбоубежище. Европа едва опомнилась от ужаса войны двадцатилетней давности и, казалось, вот-вот вновь будет ввергнута в сражения, которые теперь, с развитием военной мысли, обещали быть куда страшнее. Люди были испуганы. На 10, Даунинг-стрит поступали тысячи писем с просьбами остановить весь этот ужас.

4 сентября приехавший в Форин Оффис Галифакс был заметно весел и очень спокоен[419], ведь всю грязную дипломатическую работу выполнит Чемберлен, а он может заниматься своими привычными делами. Решение не вмешивать Галифакса в переговоры Чемберлен принял сознательно, чтобы в случае неудачи принять весь удар на себя и не запятнать своего друга[420].

7 сентября лондонская «Таймс» вышла с требованиями предоставить Судетской области полную автономию. Примечательно, что эту редакционную статью написал Джеффри Доусон, близкий друг лорда Галифакса. Министру иностранных дел настолько не понравилось это предложение, что он тут же дал его опровержение. Зная, как рейхсканцлер относится к британской прессе, Галифакс решил, что доброжелательный тон необходимо сгладить резким заявлением. Форин Оффис составил проект такого, но в дело вмешался премьер-министр, запретив его публиковать.

Чемберлен, видя, что Форин Оффис идет не той дорогой, подключил к делу сэра Джона Саймона, бывшего министра иностранных дел. Он спроектировал телеграмму в Прагу, в которой говорил о том, чтобы Ньютон и все еще находившийся там Рансимен усилили нажим на правительство Бенеша[421]. Из Праги пришел ответ, что предупреждения Германии о вступлении Британии в возможную войну на стороне Франции лучше не делать. Тот же самый совет прислал Гендерсон из Берлина. Несмотря на то, что Галифакс ответил ему телеграммой, в которой соглашался с советом посла, на следующий день британская пресса сообщила о «британском ультиматуме».

Трудно представить себе удивление премьер-министра Чемберлена, когда утром 10 сентября в «Дейли мейл» он прочел, что «в полночь» Великобритания сделала «драматический шаг» и отправила Гитлеру ультиматум о том, что, если он применит силу, Британия должна сразу объявить войну. «Это было наиболее необоснованным и вредным из всего». Чемберлен вынужден был посылать срочные телеграммы в Париж, Прагу и Берлин, чтобы опровергнуть это[422]. Еще большее удивление подобное заявление прессы вызвало у Гитлера, которому никто никаких ультиматумов не передавал.

Всё того же 10 сентября страхом и отчаянием была окутана Франция, которой первой предстояло ввязываться в германо-чехословацкий конфликт, если таковой все же возникнет. Бонне запрашивал непосредственно Галифакса, пойдет ли Великобритания вместе с Францией на войну. Тот отказался подтвердить это, фактически оставляя французов на произвол судьбы: «В то время как правительство Его Величества никогда не позволит кому-либо угрожать безопасности Франции, оно неспособно сделать заявление точно такого же характера о будущем времени, в которое это могло бы произойти, и об обстоятельствах, которые нельзя предвидеть в настоящее время»[423]. Галифакс объяснил это тем, что такое решение не было его собственным.

12 сентября Гитлер в своей речи в Нюрнберге, которую ждали как возможное объявление новой войны, решительно потребовал, чтобы судетским немцам была предоставлена автономия, иначе он грозил, что война так или иначе будет начата. 13 сентября Конрад Генлейн прекратил переговоры с пражским правительством Бенеша и уехал в Рейх. Утром в этот же день британское правительство получило сообщение, что Гитлер вступит в Чехословакию 25 сентября.

В Форин Оффис позвонил встревоженный Даладье и «безнадежно требовал» прямого разговора с премьер-министром. Трубку снял Кэдоган и решительно остудил француза, сказав, чтобы тот не использовал эту незащищенную от прослушивания линию, а передал сообщение через посла в Париже[424]. Лорд Рансимен с окончательным ответом от правительства Бенеша должен был вернуться из Праги в Лондон только 16 сентября. Чемберлен понял, что наступил тот самый критический момент.

В ночь на 14 сентября 1938 г. фюрер германского народа, полагавший, что Чехословакия уже у его ног и он победно въедет в Прагу на танке, получил телеграмму следующего содержания: «Ввиду усиливающейся критической ситуации предлагаю немедленно нанести Вам визит, чтобы сделать попытку найти мирное решение. Я мог бы прилететь к Вам самолетом и готов отбыть завтра. Пожалуйста, сообщите мне о ближайшем времени, когда Вы можете принять меня, и о месте встречи. Я был бы благодарен за очень скорый ответ. Невилл Чемберлен»[425].

Решение о вступлении в силу плана «Z» было продиктовано в первую очередь отчетами экспертов о военном положении Великобритании, а также бесплодными консультациями с дипломатами. У Чемберлена было абсолютно ясное видение, что страна «не будет следовать за нами, если мы попытаемся принудить ее к войне из-за того, что национальное меньшинство не может получить автономию»[426]. «Если мы и должны воевать, это должно произойти из-за какой-то куда большей проблемы, чем эта». Поступили сообщения от практически всех доминионов, что они не поддержат метрополию, если та выберет войну. От Южной Африки до Австралии и Канады никто не гарантировал, что военное вмешательство метрополии в дела континента будет правильно понято. Это могло грозить распадом всей Британской империи. При таких исходных данных у Чемберлена не было другого выхода, кроме как взять ситуацию в свои руки и пытаться договориться с Гитлером лично.

Встав в 6 часов утра 15 сентября, сэр Алек Кэдоган отправился будить лорда Галифакса, с которым они позавтракали и поехали на аэродром Хестон провожать премьер-министра Чемберлена в Рейх. Под аплодисменты толпы, состоявшей в основном из невыспавшихся министров и их жен, Невилл Чемберлен всходил по трапу самолета, чтобы впервые совершить полет и увидеть Адольфа Гитлера. «Чрезвычайная новость! Чрезвычайная новость! Читайте про то, как могущественнейший человек Британской империи идет на поклон к Гитлеру!»[427] – выкрикивали мальчишки, продающие газеты.

Гендерсон встречал премьер-министра в Германии: «Британский самолет совершил посадку быстрее, чем ожидалось, я был на аэродроме едва ли за десять минут до того, как он приземлился. Ни мистер Чемберлен, ни сэр Хорас Уилсон, который сопровождал его, никогда не летали прежде; я был немного возбужден, как они смогли выдержать перелет. Но мое волнение было напрасным. Мистер Чемберлен вышел из самолета, выглядящий удивительно свежим и довольно невозмутимым. В ответ на некоторый мой комментарий относительно перелета он сказал: “Я крепкий и жилистый”. И он действительно был таким. К тому времени, когда он улегся в кровать в 11 вечера в тот день, он проделал путешествие на машине, поезде и самолете в течение по крайней мере десяти часов; имел много промежуточных разговоров с Риббентропом и другими, потом долгую беседу с Гитлером; а также нашел еще в себе силы дать телеграфный отчет своему собственному Кабинету. В целом приблизительно шестнадцать интенсивных часов практически без пауз»[428].

Обстановка в Форин Оффисе в это время отличалась неспешностью и размеренностью. «Спокойный, мудрый и дружелюбный» Галифакс с Кэдоганом, с которым они теперь проводили вместе 15 часов в день из 24, обсуждали с Сэмом Хором и другими министрами Кабинета приблизительно то же, что обсуждал в это время Чемберлен с Гитлером, – возможность плебисцита для немецких областей Чехословакии[429].

И когда Чемберлен ехал на встречу с Гитлером, и когда он уезжал от него, простые люди на улицах Третьего рейха, привыкшие к парадам и торжественным проездам диктаторов, теперь рукоплескали простому британскому «джентльмену с зонтиком», в котором видели надежду на то, что войны все же удастся избежать. Как отмечал переводчик Гитлера доктор Шмидт: «Когда толпа в авторитарном государстве так демонстративно аплодирует не своему богоподобному диктатору, а зарубежному государственному деятелю с демократического Запада под совсем не героическим зонтиком, это является совершенно нескрываемым выражением общественного мнения»[430].

Примечательно, что ни на Галифакса, ни на Гендерсона, ни на Чемберлена Гитлер не произвел внешне особенного впечатления. Для Галифакса он был человеком с «живыми голубыми глазами», Гендерсон писал о том, что обаяние фюрера распространяется только на немцев, Чемберлен также не был особенно очарован Гитлером, но поверил ему. Бравировали англичане или всерьез не попали в плен магнетического обаяния германского фюрера, сложно ответить, но факт остается фактом: Гитлер для них был сначала трудным партнером для переговоров, а после превратился в опасного сумасшедшего с манией величия. В первую их встречу Чемберлен с Гитлером договорились, что премьер-министр будет консультироваться со своим Кабинетом и французскими коллегами о проведении плебисцита для жителей Судетской области, хотя это было и проблематично ввиду того, что такие же точно плебисциты могли потребовать, например, венгры или поляки, которые также проживали в Чехословакии. В Лондон Чемберлен возвратился 16 сентября.

Вновь прибыв на аэродром Хестон, он произнес: «Вчера у меня был долгий разговор с герром Гитлером, это был откровенный разговор, но дружественный, и я чувствую теперь, что мы понимаем друг друга. Я должен обсудить результаты переговоров с моими коллегами, и особенно лордом Рансименом. Позже, через несколько дней, я вновь увижусь с герром Гитлером, только на этот раз, как он сказал, мы найдем какой-нибудь город поближе, это сбережет силы старика для еще одного путешествия»[431].

Рассмешив толпу и прихватив в свое авто Галифакса, Чемберлен отправился на 10, Даунинг-стрит, где его уже ждали министры, лорд Рансимен и Кэдоган. Последний протоколировал: «<Премьер-министр> думает, что он сдержал Гитлера в настоящий момент. Довольно ясно, что только “самоопределение” будет работать. Как мы должны получить или дать его? Я знаю, что Галифакс будет загвоздкой. <…> Сделаем жест Гитлеру, какой мы никогда не делали прежде, и доверимся результату»[432].

Вернувшийся в тот же день из Праги Рансимен представил Кабинету отчет, который подтверждал то, что районы с немецким населением необходимо передать Германии как можно скорее. Только это могло предотвратить военную развязку. Далеко не все в Кабинете были готовы так легко согласиться на подобные меры. Германофобия солдата Первой мировой не позволяла Галифаксу так просто взять и подарить Рейху целую область, пусть и с немецким населением. Он резко выступил против этого.

18 сентября в Лондон прилетели французы в смятенных чувствах. «Даладье был красен столь же, сколь бледен был Бонне»[433]. Несмотря на то, что нарком иностранных дел СССР Литвинов пообещал последнему, что Советский Союз будет соблюдать договор с чехами, Бонне этому заявлению верить отказывался. Более того, в искаженном виде он передал эту информацию и своему, и британскому Кабинетам, говоря, что помощи им ждать не от кого.

Отчеты французских военных также не утешали. Согласно им Германия производила 500–800 военных самолетов в месяц по сравнению с французским производством в 45–50 и британским в 70. Позже выяснилось, что в августе 1938 г. французское производство упало до невероятной цифры в 13 машин, когда работники авиационной промышленности были в отпуске. Французские военно-воздушные силы в сентябре в полном объеме состояли только из 700 самолетов, главным образом устаревших. Геринг тем временем успокаивал в Берлине посла Гендерсона, говоря ему абсолютно откровенно: «Если Англия начнет вести войну с Германией, никто не знает, каков будет ее окончательный итог. Но в одном я совершенно уверен. Прежде чем война окончится, очень немного останется в живых чехов и мало что останется от Лондона»[434].

Решение о проведении плебисцита было отвергнуто, так как это могло бы повлечь за собой плебисциты венгров и поляков, национальных меньшинств. Помимо этого, было решено, что международная комиссия, включающая чешских представителей, определит границы и обмен населением между Чехословакией и Рейхом и что новые границы будут подтверждены и закреплены общей международной гарантией их целостности, к которой британское правительство было готово присоединиться.

Галифакс передал посланнику в Праге Ньютону холодные инструкции: «Вы должны сразу присоединиться к своему французскому коллеге с указанием чешскому правительству, что их ответ никоим образом не разрешает критическую ситуацию. Вы должны убедить чешское правительство забрать этот ответ и тщательно рассмотреть альтернативу, которая принимает во внимание все факты. Факты, которые мы приглашаем их рассмотреть, таковы, что Великобритания и Франция полны решимости предотвратить войну, за которую Чехословакия, в случае своего отказа поддержать предложенные усилия, будет считаться непосредственно ответственной и в которой она будет бороться в одиночестве»[435].

Когда Галифакс передавал англо-французский план чехам, Масарик язвительно интересовался, какова же в таком ультиматуме роль Чемберлена, на что министр иностранных дел ответил: «роль почтальона и только». Масарик не удержался от колкости, назвав премьер-министра «посыльным у разбойника и убийцы Гитлера»[436].

21 сентября телеграмма, полученная из Праги, заключала в себе ответ Бенеша о принятии англо-французского плана. Теперь Чемберлену было о чем говорить с Гитлером. 22 сентября 1938-го премьер-министр Великобритании второй раз прибыл в Рейх, где его в Бад-Годесберге ожидал Адольф Гитлер. Чемберлен привез ему англо-французское соглашение об урегулировании ситуации с полным его принятием чехословацкой стороной. Он не знал, что в Германии теперь уже побывали представители польского и венгерского правительств, требующие и для своих национальных меньшинств территории.

То утро в Годесберге было солнечным и ясным. Как вспоминал посол Гендерсон, вновь встречающий Чемберлена: «Это было прекрасное осеннее утро, <…> хотя природа всегда прекрасна, мерзок только человек»[437]. И казалось, что всю человеческую мерзость продемонстрировал в тот день Адольф Гитлер. Когда ему предложили области Чехословакии с германским населением, превышающим 50 %, Гитлер отверг план, привезенный Чемберленом, под предлогом того, что правительство доктора Бенеша продолжает угнетать людей. Он выдвинул свое предложение, включающее немедленную оккупацию территории Судетской области войсками Рейха, а также будущие плебисциты для поляков и венгров, которых Бенеш продолжал, по мнению рейхсканцлера, терроризировать. Для премьер– министра подобные заявления стали пощечиной.

Все усилия, приложенные Чемберленом, по щелчку пальцев оказались погребены под руинами. Те три дня, которые длились переговоры между немцами и английской делегацией в Бад-Годесберге, были самыми драматичными за всю историю осеннего кризиса 1938 г. Единственное, чего Чемберлену удалось добиться 22-го числа от Гитлера, – это обещание не начинать военных действий, пока длятся их переговоры. Гитлер дал его, подчеркнув, что оно будет в силе, если только с чехословацкой стороны не произойдет серьезный инцидент. В Лондон Чемберлен послал телеграмму, что расценивает первую встречу как «очень неудовлетворительную».

Форин Оффис был шокирован не менее остальных. Ко всему прочему ни Галифакс, ни Кэдоган, ни кто-либо другой не знали, что именно происходит теперь в Годерсберге. Только к вечеру оттуда дозвонился сэр Хорас Уилсон, но, поскольку телефон прослушивался, он мог повторить только то, что сказал премьер-министр: «Ситуация неудовлетворительная, мы готовим письмо Гитлеру». Тогда лорд Галифакс понял, что нужно действовать.

Оставаясь в Лондоне за главного, он обсуждал вместе с Саймоном и Хором, возможно ли и дальше удерживать Чехословакию от всеобщей мобилизации. Не ставя в известность премьер-министра и не зная об обещании Гитлера не начинать военных действий за исключением серьезных инцидентов со стороны правительства Бенеша (а всеобщая мобилизация таким инцидентом, безусловно, стала бы), он убедил своих коллег в том, что в сложившейся ситуации больше не стоит поддерживать англо-французский запрет на чешскую мобилизацию. Это решение британского Кабинета было немедленно передано в Прагу.

Помимо этого, Галифакс также решил, что наступил момент, когда британская делегация должна была ясно дать понять, что общественное мнение не потерпит новых требований Гитлера и что стоит начать шантажировать его войной. Глава Форин Оффиса телеграфировал Чемберлену: «Мы, конечно, можем вообразить огромные трудности, с которыми Вы там сталкиваетесь, но с точки зрения Вашего собственного положения, а также положения правительства и страны, Вашим коллегам кажется огромной важностью, что Вы не должны уезжать без того, чтобы однозначно дать понять канцлеру: после того, как чехословацкое правительство пошло на большие уступки, отклонить возможность мирного решения в пользу другого, означающего войну, было бы непростительным преступлением против человечества»[438].

И Лондон, и Париж, и Берлин, и уже тем более Прага замерли в тревожном ожидании. Журналисты облепили небольшой Годесберг и нагнетали обстановку своими сообщениями. Фюрер и премьер-министр жили по разные берега Рейна, первый в отеле «Дреезен», второй в «Петерсберге», разделяемые бурным потоком. Каждый из них был убежден в своей собственной правоте и хотел диктовать условия. Утром 23 сентября Чемберлен, на которого возлагали надежду не только французы, но и весь мир, отправил «дорогому рейхсканцлеру» письмо, в котором писал: «Думаю, Вы не сознаете невозможность моего согласия на принятие такого плана, поскольку, я полагаю, общественное мнение в моей стране, во Франции и во всем мире сочтет его нарушающим принципы, уже согласованные ранее и не предусматривающие угрозу применения силы. <…> В случае, если немецкие войска войдут на эту территорию, как Вы предлагаете, нет никакого сомнения, что у чехословацкого правительства не будет другого выбора, кроме как отдать приказ своим вооруженным силам оказать сопротивление»[439]. Премьер-министр, похожий на черного грифа, провел все утро вместе с сэром Невилом Гендерсоном, шагая по балкону отеля и поглядывая на другой берег Рейна.

В это же время британская пресса по поручению из Форин Оффиса уже сообщала о том, что переговоры окончены, и окончены неудачно. Тем не менее ответ от Гитлера был все же получен вместе с его переводчиком Шмидтом: «Когда Вы, Ваше Превосходительство, сообщаете мне, что передача рейху Судетских территорий была признана в принципе, я должен с сожалением указать, что теоретическое признание принципов в отношении Германии было уже согласовано ранее. Я заинтересован, Ваше Превосходительство, не в признании принципа, а единственно в его реализации и, таким образом, в том, чтобы в возможно более короткое время страдания несчастных жертв чешской тирании закончились, а достоинству великой державы воздалось должное».

Сам Шмидт отмечает[440], что ответ не взволновал Чемберлена до той степени, чтобы он решился на какое-то проявление эмоций, он лишь сказал, что ответит письмом же. Гитлеру все это начинало не нравиться. Запугать премьера у него не получалось, а обмены письмами под пристальным наблюдением репортеров со всего мира оптимизма никому не добавляли. Ответ Чемберлена Гитлеру был сдержанным, он вновь предлагал свои услуги «посыльного», чтобы передать меморандум германского правительства правительству Чехословакии, не высказываясь за или против его принятия.

Вечером 23 сентября Гитлер и Чемберлен встретились вновь, чтобы обсудить условия меморандума Бенешу. Когда Шмидт перевел немецкие предложения, в частности, об отводе чехословацких войск с территории, обозначенной на прилагаемой карте, не позднее 26-го числа, а с 28-го уже о передаче этой территории Рейху, премьер-министр потерял самообладание: «Я объявил, что язык и манера документа, который я описал как ультиматум, а не меморандум, глубоко потрясут общественное мнение в нейтральных странах, и горько упрекнул канцлера в его отказе ответить на усилия, которые я приложил, чтобы обеспечить мир»[441].

Апогея ситуация достигла, когда прямо в разгар этого ночного разговора между Чемберленом и Гитлером пришло сообщение о том, что Бенеш объявил о всеобщей мобилизации. Ни Чемберлен, ни Гитлер не знали, что президента Чехословакии сподвигло на это прямое указание Галифакса. Однако фюрер выказал редкое присутствие духа и заявил, что, несмотря на эту чудовищную провокацию, не станет предпринимать ничего против чехов, хотя бы до того времени, пока мистер Чемберлен находится на германской территории. Чемберлену удалось добиться переноса сроков начала эвакуации с территории Судет на 1 октября, с заверением Гитлера: «Вы единственный человек, которому я когда-либо шел на уступку». Еще раз Гитлер с большой серьезностью объявил, что это было последним из его стремлений в Европе. Расставались они в два часа ночи уже 24 сентября в исключительно дружелюбной атмосфере взаимопонимания, которую Кэдоган охарактеризовал как «гипноз»[442].

Чемберлен возвратился в Лондон к обеду. Встречали его лорд Галифакс и Кэдоган, который описывал дальнейшие события: «Встреча “Кабинета министров в узком составе” в 15:30, премьер-министр сделал перед нами отчет. Я был совершенно испуган, он вполне спокойно говорит о полной сдаче. Еще более меня пугает то, что Гитлер очевидно загипнотизировал его на этом пункте. Однако уже совсем внушает ужас то, что премьер-министр загипнотизировал Галифакса, который решил сдаться полностью. <…> Я дал Галифаксу расклад того, что я думаю, но это не имело никакого эффекта. <…> Вернулся в Форин Оффис после ужина. Галифакс пришел с 10, Даунинг-стрит после разговора с лейбористской партией приблизительно в 22:30. Вел его домой и высказал несколько своих соображений, но не потряс его. Я прежде никогда не видел, чтобы он решался так быстро и твердо на что-то. Мне жаль, что он выбрал этот случай!»[443] Опасения Кэдогана, что министр иностранных дел решил сдаться, были напрасны. Сыграв пай-мальчика на первом заседании Кабинета и согласившись с премьер-министром, лорд Галифакс на следующее утро кардинально изменил свое решение. Батлер отмечал, что для Галифакса в принципе было характерным постоянное «передумывание»[444]. В этот раз ответственным за изменение своей позиции он выставил Кэдогана.

Заседание Кабинета, на котором он выступал резко против принятия плана Гитлера и за начало войны, длилось с 9 утра до 6 вечера. После этого памятного диспута Галифакс пошел в Форин Оффис, где поймал Кэдогана и стал ему выговаривать: «Алек, я очень рассержен на вас. Вы обеспечили мне бессонную ночь. Я проснулся в час и не смог заставить себя заснуть снова. Но я пришел к выводу, что вы были правы, и в Кабинете, когда премьер-министр спросил меня, что предпринять, я набрался сил отказать условиям Гитлера»[445]. Услышав такое, Кэдоган расцвел: «Он откровенный и храбрый человек. Я принес ему извинения». Извиняться заместителю министра пришлось не единожды. Галифакс спросил у Кэдогана, знал ли тот, что обеспечил ему ужасную ночь. Кэдоган бесхитростно сказал «да», но добавил, что сам спал очень хорошо. Далее выяснилось, что после бессонной ночи не выспавшийся и рассерженный глава Форин Оффиса пошел портить настроение всем остальным. И в первую очередь, разумеется, премьер-министру. Чемберлен был ужасно потрясен, когда обнаружил, что за ночь мнение «гладкого и надежного Эдварда» коренным образом изменилось.

Он написал Галифаксу:

Полное изменение Вашей позиции с тех пор, как я видел Вас вчера вечером, является ужасным ударом для меня, но, конечно, Вы должны сформировать и свое мнение. Остается узнать, что скажут французы. Если они скажут, что будут воевать, таким образом, позоря нас, я не думаю, что мог бы взять на себя ответственность за такое же решение. Но я не хочу заниматься проблемой, которая еще не возникла.

Н. Ч.

Галифакс ответил записочкой:

Я чувствую себя скотом, но я лежал с открытыми глазами бóльшую часть ночи, мучился и не чувствовал, что мог сделать любой другой вывод в данный момент, принуждая ЧС.

Э.

Премьер-министр продолжил переписку:

Ночные умозаключения редко дают правильную перспективу.

Н. Ч.

Галифакс отвечал:

Я хотел бы, чтобы чехи договорились, но я не чувствую себя наделенным правом принуждать их.

Э.

Сколько бы Чемберлен ни объяснял всю безнадежность такой позиции, Галифакс настаивал на том, что мало того, что условия Годесберга должны быть отклонены, но и что общественная гарантия должна быть выдана Франции. Если бы она соблюла свои обязательства перед Чехословакией, Великобритания была бы рядом. Еще раз показательно пристыдив Кэдогана за то, что тот не дал ему выспаться (и получив очередную порцию извинений), министр иностранных дел все же передал меморандум Гитлера чехословацкому посланнику Масарику, который, получив его, «долго ругался матерными словами (вот как хорошо он знает русский язык!)», – восхищался посол Майский[446]. Невиллу Чемберлену нужно было победить не только Гитлера и Бенеша, не только провести мучительные переговоры с французской стороной (а Даладье и Бонне уже летели в Лондон), ему надо было еще и своих коллег отговаривать от идеи войны.

Единственным, кто понимал ситуацию, был Сэм Хор. На состоявшемся заседании Кабинета с участием французов он говорил о том, чтобы сразу согласиться со всеми требования Гитлера ввиду усталости премьер-министра. Чемберлен благородно возражал, мотивируя это тем, что на карту поставлена судьба миллионов.

25 сентября Даладье отдал приказ о частичной мобилизации французской армии, что превращало ситуацию уже в предвоенную. Как вспоминал Бонне: «Премьер-министр заявил нам, что получил самые тревожные сведения о состоянии французской авиации и о неспособности наших заводов возместить (возможные. – М. Д.) потери первых дней войны. Если ливень бомб сразу обрушится на Париж, на наши аэродромы, вокзалы, железнодорожные узлы, сможет ли Франция защитить себя и контратаковать?»[447] Утром 26 сентября прилетел генерал Гамелен с внезапно обнадеживающим отчетом о состоянии французской армии.

Даладье начал новое наступление на Чемберлена, убеждая его в необходимости мировой войны из-за Чехословакии. К этой инициативе моментально присоединился Галифакс, который от лица Форин Оффиса 26 сентября издал коммюнике, в котором говорилось, что Великобритания и Россия (причем заявление это было сделано без согласования с СССР) поддержали бы Францию в случае новой европейской войны. Казалось, мир был обречен. Однако переубедить премьер-министра Чемберлена, что путь выхода из кризиса все еще можно найти, было невозможно. Бонне, который также был абсолютно не настроен на войну, фиксировал: «Не– вилл Чемберлен всегда внимательно и благожелательно выслушивал наши советы. Он не раз делал важные уступки в пользу нашего курса, но ничто не могло повлиять на его несгибаемую волю, когда цель была определена»[448].

Это были действительно чудовищные дни практически для всех участников драмы. Чемберлен был утомлен до предела, Бенеш находился в паническом страхе. Гитлер был недоволен пацифистскими настроениями своего народа, который, по его мнению, должен был жаждать войны, а теперь уповал на мирный исход. Из-за океана Франклин Рузвельт выступил с призывом к сохранению мира. Лорда Галифакса военная развязка не волновала, беспокоило его то, что он не мог уехать в Йоркшир охотиться и что ему не давали высыпаться.

Чемберлен предпринял еще одну попытку урегулирования этой драматичной ситуации. 26 сентября в Берлин полетел его советник сэр Хорас Уилсон, который в предыдущие две поездки сопровождал премьер-министра. Он привез Гитлеру письмо, в котором Чемберлен выражал готовность приступить к переговорам «великой четверки», т. е. Италии, Германии, Франции и Британской империи, дабы не допустить новой войны. Форин Оффис отнесся к этой инициативе безучастно.

Тем же вечером Гитлер произнес речь в Спортпаласте, которая содержала нападки на Бенеша лично, и в ней германский фюрер отрезал себе пути к отступлению, объявив, что, если чешское правительство само не отдаст Судетскую область к 1 октября, Германия начнет свое наступление в этот же день. В то же время он призывал к британскому нейтралитету ссылками на дружественные усилия мистера Чемберлена по сохранению мира, а также выражал его собственное желание хороших отношений с Англией в духе нашего военно-морского соглашения[449].

Сэр Хорас Уилсон провел ту ночь в британском посольстве в Берлине и получил инструкции передать еще одно личное сообщение. В нем Чемберлен, упоминая отсылки в речи Гитлера, гарантировал, что, если Германия воздержится от применения силы, она увидит, что уже данные чешские обязательства будут выполнены. Уилсон увидел Гитлера во второй раз утром 27 сентября. Он спросил канцлера, что в свете заявления премьер-министра он мог был передать в Лондон. Гитлер ответил, что у чехословацкого правительства было только два варианта: принятие немецкого меморандума или его отклонение. Когда стало ясно, что намерение Гитлера устроить войну было несгибаемым, Уилсон сказал, что премьер-министр приказал ему передать следующее сообщение: «Если в преследовании ее договорных обязательств Франция войдет в активные военные действия против Германии, Соединенное Королевство чувствует себя обязанным поддержать ее».

Ответом Гитлера было, что он может только принять во внимание это сообщение. Это означает, сказал он, что, если Франция выберет напасть на Германию, Англия также чувствует себя обязанной напасть на нас. Уилсон попытался опровергнуть эту интерпретацию своего заявления, но Гитлер отказался слушать. «Если Франция и Англия, – кричал он, – позволят себе сделать это, то мне такой исход полностью безразличен. Я подготовлен к каждой возможности. Я могу только принять во внимание это положение. Сегодня вторник, и к следующему понедельнику мы все будем находиться в состоянии войны»[450]. На этой угнетающей ноте переговоры были закончены.

Уилсон вылетел из Берлина в Лондон днем 27 сентября. С каждой минутой война становилась все более и более реальной. Чемберлен отдал приказ о полной мобилизации флота. Было введено чрезвычайное положение, и утром все были готовы проснуться от боевых действий. Чемберлен был занят подготовкой своего обращения к нации. Прилетевший из Берлина Уилсон тем временем составлял телеграмму для Бенеша, в которой хотел обязать его принять условия Гитлера. Но тут в дело вмешался лорд Галифакс, который резко возражал против отправки такого сообщения в Прагу. Вторил ему и Кэдоган. В результате, пока на 10, Даунинг-стрит в кабинете премьер-министра готовили аппаратуру для его радиовыступления, в соседней комнате громко спорили Уилсон, Галифакс и Кэдоган[451]. В 8 вечера они все-таки прекратили кричать друг на друга, решив послушать, что будет говорить Чемберлен.

Премьер-министр в своей знаменитой речи обращался не только к британской нации: «Насколько ужасно, фантастично, невероятно, что мы здесь должны рыть траншеи и примерять противогазы из-за ссоры в далекой стране между народами, о которых мы ничего не знаем. Кажется еще более невозможным, что ссора, которая была уже улажена в принципе, должна стать предметом войны. Я не смущался бы нанести даже третий визит в Германию, если бы я думал, что он принесет пользу. Я сам – сторонник мира до глубины души. Вооруженный конфликт между странами – кошмар для меня; но если бы я был убежден, что какая-то страна решила доминировать над миром и удерживать его в страхе своей силой, я бы чувствовал, что этому нужно сопротивляться. Под таким доминированием над жизнями людей, которые верят в свободу, не стоило бы жить: но война – страшная вещь, и мы должны быть чрезвычайно уверены, прежде чем пойдем на нее, что все это действительно того стоит»[452].

Эта речь, казалось, несколько отрезвила даже Гитлера. Он понял всю серьезность ситуации и около 10 часов вечера передал письмо для Чемберлена, в котором предлагал гарантировать соблюдение всех условий плебисцитов, а также неприкосновенность новых границ Чехословакии. Галифакс в это же время направлял телеграммы в Прагу. В первой от собственного имени, а не от имени правительства он предупреждал Бенеша о германском вторжении завтра в 14:00. Во второй уже от имени британского правительства он нехотя призывал Бенеша рассмотреть условия годесбергского меморандума с положительной точки зрения. Когда пришло письмо от Гитлера, премьер-министр испытал облегчение и направил ему следующее сообщение: «Я готов приехать в Берлин сразу, чтобы обсудить с Вами и представителями чешского правительства, а также вместе с представителями Франции и Италии, если Вы желаете, меры по передаче областей»[453].

Однако вплоть до 14:00 28 сентября никакой определенности не было. В этот день Невилл Чемберлен выступал в Палате общин. Премьер-министр начинал речь, итогом которой могло быть объявление войны, в зависимости от того, какие новости будут поступать. Чемберлен обрисовывал предшествующие этому дню моменты, описывал, какие усилия приложило британское правительство для сохранения мира в Европе. Оставив Кэдогана за главного в Форин Оффисе, Галифакс пошел в Палату общин, чтобы с галереи пэров следить за тем, что происходит. До планируемого германского вторжения в Чехословакию оставалось полчаса, когда в министерство иностранных дел позвонил взволнованный Гендерсон и передал последние срочные новости от Гитлера.

Кэдоган тут же помчался в Парламент, нашел там Галифакса, передал новости ему, а уже после они передали бумагу с сообщением премьер-министру. Развернув сообщение, Чемберлен быстро прочитал его и, сияя улыбкой, обратился к депутатам: «Я должен сообщить Палате общин самую последнюю новость. Сейчас я получил сообщение от герра Гитлера, согласно которому он предлагает встретиться с ним завтра утром в Мюнхене. Он также пригласил синьора Муссолини и месье Даладье, они уже дали свое согласие. И я надеюсь, не нужно говорить, каким будет мой ответ…»[454]

Естественно, это был просто небывалый вздох облегчения. Галифакс никогда ранее не видел в Палате общин такого эмоционального ликования, даже слез на лицах многих мужчин[455]. Кажется, что и глава Форин Оффиса тогда вздохнул спокойно. Это было облегчением для всего мира. 29 сентября на аэродроме Хестон Чемберлен говорил: «Когда я был маленьким мальчиком, я повторял себе: если у тебя не вышло с первого раза, старайся, старайся, старайся снова. Вот то, что я делаю сейчас. “И в зарослях крапивы опасностей мы сорвем цветок – безопасность”»[456]. Премьер-министр цитировал своего любимого Шекспира, перед тем как в третий раз полететь в Германию.

Из-за спешки в созыве Мюнхенской конференции, а также из-за понимания, что Гитлера, не без оснований считавшего «лгуна Бенеша» первопричиной всего кризиса, это не воодушевит, представители чехословацкой стороны в ней не принимали участия. Судьбу территорий решали четверо – Гитлер, Муссолини, Даладье и Чемберлен. Последний писал архиепископу Кентерберийскому: «Я уверен, что однажды чехи поймут, то, что мы сделали, должно было спасти их более счастливое будущее. И я искренне полагаю, что мы, наконец, открыли путь к тому общему умиротворению, которое одно может спасти мир от хаоса»[457].

Фактически в Мюнхене обсуждались только детали того меморандума, который уже выдвигал чехам Гитлер. Чемберлен здесь оказался в своей стихии. Без тени усталости он педантично проговаривал каждый пункт соглашения, приводя в молчаливое бешенство фюрера. Премьер-министр выспрашивал, кто возместит чешскому правительству деньги за постройку зданий на переданных территориях, и даже что будет со скотом: отгонят ли коров и других животных обратно в Чехословакию или эти коровы теперь станут немецкими. Естественно, о таких мелочах никто не задумывался. Гитлер, привыкший мыслить масштабными идеями, а также изрядно уставший от того, что его собственный народ куда теплее приветствует не его военные устремления, а джентльмена с зонтиком, только разъярялся на мелочность Чемберлена. Но Чемберлен, привыкший думать о людях, пусть даже и тех, о которых он толком ничего не знал, считал своим долгом предусмотреть все нюансы.

В масштабном представлении проекта Мюнхенского соглашения Чемберлен добился определенных уступок: оккупацию Судетской области, которая должна была происходить с 1 по 10 октября, разбили на пять этапов; учреждалась международная комиссия, в которую были включены чешские представители и которая должна была следить за тем, как это будет проходить; наконец, было условлено дать тому, что осталось от Чехословакии, гарантии на случай неправомерной агрессии. Знаменитое Мюнхенское соглашение было подписано ночью с 29 на 30 сентября Адольфом Гитлером, Бенито Муссолини, Эдуаром Даладье и Невиллом Чемберленом.

Утром 30 сентября Чемберлен имел аудиенцию с Гитлером, где подписал двустороннюю англо-германскую декларацию, согласно которой обе державы заявляли о том, что не желают более войны между ними, и давали обязательство решать все вопросы методом консультаций. Именно эту декларацию Невилл Чемберлен будет демонстрировать несколько часов спустя, вернувшись на родину. Для него эти договоренности означали фундамент и возможность для будущего общего урегулирования, а для встречавшего его Лондона – долгожданное избавление. Когда машина премьер-министра ехала по городу, ее обступали толпы счастливых людей, все хотели поглядеть на человека, который был тогда, без сомнения, самым настоящим героем.

Впрочем, сам Чемберлен, видя этот восторг из окна автомобиля, сказал Галифаксу, который был вместе с ним в машине: «Месяца через три это кончится», а потом добавил: «Эдвард, мы должны надеяться на лучшее и подготовиться к худшему»[458]. Историки практически однозначно трактуют данное заявление премьер-министра как предчувствие недолговечности его мюнхенского мира. Но, говоря о перспективе трех месяцев, он мог иметь в виду отношение британского народа к нему. Зная, как переменчиво общественное мнение в его стране, Чемберлен понимал, что англичане долго не носят на руках никаких героев, особенно учитывая старания британской прессы. Абсолютно бесспорным было то, что с таким человеком, как лорд Галифакс, только и оставалось готовиться к худшему. После Мюнхена у министра иностранных дел начало резко портиться настроение. Само соглашение он назвал «ужасным и гнусным делом, хотя и меньшим из зол»[459].

Зло Галифакс сорвал на Гендерсоне. В международную комиссию, которая была учреждена Мюнхенским соглашением, также должен был войти и посол, который к этому моменту уже находился на грани нервного и физического истощения в первую очередь из-за болезни. Уладив дела с комиссией в Берлине, в середине октября он попросил у Галифакса отставки, мотивируя ее тем, что его «тошнит от немцев»[460] в прямом и переносном смысле этого выражения. Однако министр иностранных дел отставки ему не дал. В результате Гендерсон уехал в отпуск делать операцию на горле, чтобы хоть ненадолго продлить свои дни.

Лорд Галифакс стал уговаривать премьер-министра воспользоваться этой минутной славой и переформировать Кабинет министров. И не просто переформировать, а радикально: «создать правительство, введя в него лейбористскую партию, если они согласятся, а также Черчилля и Идена»[461]. Чемберлен был удивлен таким пассажем, но ответил, что обдумает его. Как отмечал Галифакс спустя много лет: «Ничего, однако, не произошло, и я часто задавался вопросом, как мог бы быть изменен ход истории, если бы он действовал так, как я предложил»[462]. Ответ лежит на поверхности: Вторая мировая война началась бы годом ранее.

Парламентские дебаты по поводу Мюнхенского соглашения длились четыре дня. Люди, которые еще 28 сентября плакали, избавленные премьер-министром от ужасов войны, теперь решили продемонстрировать Чемберлену свою «благодарность», подвергая его жесточайшей критике. В Палате лордов обстановка по обыкновению была спокойна. Галифакс сделал доклад о Мюнхенском соглашении. «Низким искренним голосом» он объяснял различия между Годесбергом и Мюнхеном, а также отвечал, почему на конференцию не пригласили СССР: «Мы были обязаны признать, что при нынешних обстоятельствах главы немецкого и итальянского правительств почти наверняка откажутся сидеть на конференции вместе с советским представителем без долгого предварительного обсуждения, на которое просто не было времени. Соответственно, если наша основная цель состояла в том, чтобы обеспечить переговоры, мы были обязаны учесть практические условия, с которыми эта цель могла быть обеспечена»[463].

Он объяснял гарантию, выданную нынешней Чехословакии, а также положение правительства: «Гарантировать безопасность Чехословакии, которая имеет на своей территории беспокойные и неудовлетворенные национальные меньшинства – это одно дело, а гарантировать безопасность Чехословакии, когда взрывоопасные вопросы национальных меньшинств были решены, – совсем другое. <…> Я никогда не думал о неизбежности войны, которая могла быть с легкостью развязана теми, кому повезло не нести решающую ответственность за такой исход. <…> Меня незначительно волнуют упреки в мой адрес или в адрес правительства Его Величества, которые могут прозвучать. <…> Единственные упреки, которые могут ранить, являются упреками собственной совести человека, и только он один может знать о том, что говорит ему совесть. Оглядываясь назад на эти тревожные недели, я с готовностью признаю, что у меня, возможно, был свой счет в решениях, которые, как могут посчитать некоторые, были неосмотрительны. Во время кризиса с серьезными вопросами, требующими срочных ответов ежеминутно, никакая группа людей не смеет утверждать, что действовала безошибочно. Не было никакого ясного пути в сторону добра, но почти всегда был отвратительный выбор в пользу зла.

Я могу только сказать, что моя совесть будет совершенно спокойна за то, что на всех этапах я не принимал решений, несовместимых с тем, чтобы я чувствовал себя хорошо»[464]. После этого Парламент отправился до ноября на каникулы, что сильно осложняло дальнейшую работу премьер-министра.

Впереди перед Чемберленом было до крайности много дел, Мюнхен был даже не передышкой, а необходимой вехой: «Возможно, если бы я был по-другому устроен, то я мог бы просто сидеть и греться в лучах этой популярности, так долго, сколько бы она продлилась. Но я уже немного нетерпелив, потому что все это, кажется, уже начинает перегибать палку. Мы избежали самой большой катастрофы, это верно, но мы очень мало приблизились ко времени, когда сможем выкинуть все мысли о войне из наших умов и настроиться на то, чтобы сделать наш мир лучше. И, к несчастью, существует очень много людей, у которых нет веры, что мы можем когда-либо дожить до такого времени. Они делают все, что могут, чтобы заставить их собственные мрачные пророчества осуществиться»[465].

Галифакс в это время был занят привычными делами. В редких промежутках между отдыхом в родном Йоркшире, оказываясь в Лондоне, в дождливую погоду он приказывал слугам надевать на него метровые рыбацкие сапоги и шел по Сент-Джеймскому парку от своего дома на Итон-сквер в Форин Оффис. Там он приказывал своим секретарям стягивать с него сапоги, переобувать его босые ноги в обычные ботинки и только тогда лениво приступал к просмотру отчетов[466]. Одним из таких отчетов стала телеграмма Перта, который по поручению Чиано сообщил о готовности Рима к возобновлению англо-итальянских переговоров по ратификации апрельского соглашения. Галифакс ответил Чиано, что срочное решение невозможно из-за Палаты общин. В итоге только 1 ноября 1938 г. Чемберлен внес в Парламент законопроект о ратификации договора с Италией и признании завоевания Абиссинии де-юре.

И премьер-министр, и министр иностранных дел так или иначе возвращались к тому, с чем вошли в судетский кризис, к вопросу перевооружения. Галифакс говорил: «хотя впредь мы должны считаться с немецким господством в Центральной Европе, но в существующих условиях Великобритания и Франция должны поддержать свое доминирующее положение в Западной. С соответствующим развитием вооруженных сил и поддержкой в Средиземноморье, на Ближнем Востоке и в колониальных владениях. <…> Самым большим уроком, который мы извлекли из кризиса, стало осознание того, что внешняя политика не может базироваться на недостаточной военной поддержке»[467].

В начале ноября 1938 г. в Париже юноша-еврей из Польши Гершель Гриншпан убил атташе германского посольства Эрнста фон Рата. Результатом стала т. н. «Хрустальная ночь», или «Ночь разбитых витрин», которая прокатилась по Германии 9–10 ноября 1938 г. и ознаменовалась страшными еврейскими погромами. Пока нацисты, руководимые неистовым доктором Геббельсом, били витрины еврейских магазинов, ателье и просто жилых домов, в Лондоне проходил праздничный традиционный банкет лорд-мэра.

Контраст между германской и британской столицей в тот вечер был разительным. Хаос на улицах, массовые преследования евреев, крики нацистов в Берлине кардинально отличались от спокойных улиц Лондона, по которым в белоснежной вице-королевской мантии, подбитой горностаем, при полных регалиях вышагивал лорд Галифакс. Когда Кэдоган встретил его в гардеробе у лорд-мэра, он удивленно воскликнул: «Как, черт побери, вы сюда добрались?!», на что министр иностранных дел ответил, что «получил разрешение шевифа» пройти по улицам в таком виде[468].

Сама «Хрустальная ночь» имела много разных последствий, но одним из решающих было то, что новое чехословацкое правительство во главе с доктором Гахой, которое делало первые шаги по нормализации отношений с Рейхом, теперь было абсолютно антигермански настроено. На фоне этих событий в конце ноября 1938 г. Чемберлен и Галифакс должны были посетить Париж, чтобы провести переговоры с правительством Даладье.

На заседании Кабинета Галифакс показал министрам резюме секретных отчетов о том, что немецкое правительство и особенно Гитлер становились все более и более враждебными по отношению к Великобритании и предвосхищали распад Британской империи. Галифакс заявил: «У Мюнхена, как мы могли заметить, было два диаметрально противоположных результата. Во-первых, немцы в целом поняли с ужасом, что политика Гитлера подвела их к войне, и были глубоко благодарны премьер-министру, что войны тогда удалось избежать. Во-вторых, эта же реакция немецкого общественного мнения привела в бешенство нацистских лидеров, не исключая герра Гитлера, а также подстегнула желание восстановить престиж нацистов, изобразив Великобританию врагом немцев»[469]. В этом Галифакс был абсолютно прав. Ревность Гитлера к Чемберлену, столь полюбившемуся немецким гражданам, была очень велика. Премьер-министр, кажется, до конца не сознавал этого. Ему, воспитанному в западной демократии, нетитулованному, обычному человеку было тяжело понять менталитет диктатора, привыкшего к раболепному поклонению, зато этот менталитет понимал лорд Галифакс.

Их визит в Париж прошел удачно, а после британцев французов посетил рейхсминистр иностранных дел фон Риббентроп, подписавший с Бонне совместное заявление[470], что Чемберлена очень обрадовало. Форин Оффис располагал своими сведениями на этот счет. 28 ноября чиновник разведывательной службы принес Кэдогану не самые надежные данные, которые говорили о том, что кто-то на 10, Даунинг-стрит был в контакте с Риббентропом через советника немецкого посольства в Лондоне. Галифакс говорил с Чемберленом вечером 29 ноября. «Он ошеломлен (Галифакс думает, что всерьез)»[471]. Также Галифакс просил у премьер-министра 24 часа, чтобы «спасти источник», который об этом сообщил. Но вся эта возня была пресечена, когда в дело вмешался сэр Хорас Уилсон. Он быстро прекратил шпионские игры Форин Оффиса в штате премьер-министра, а его самого успокоил.

Успокоить Галифакса и Кэдогана, которые прониклись игрой в шпионов, было тяжелее. Тоскуя по острым ощущениям, они стали погружаться в донесения разведки, прислушивались к любым источникам информации, порой даже намеренно ложным. В декабре 1938 г. это привело к тому, что Форин Оффис поднял общую панику. Галифакс и Кэдоган уверяли Кабинет министров, что «в марте Гитлер будет бомбить Лондон!»[472] Вызван такой ажиотаж был сведениями из Берлина: бывший немецкий чиновник, близкий к генералу Беку, которого сместили с поста начальника немецкого генштаба, рассказал ему о внезапных приготовлениях к воздушному налету на столицу Великобритании. Осведомитель очень хотел, чтобы британцы приняли некоторые меры предосторожности, по сути, подстрекая английскую сторону начать военные приготовления против Германии, что Берлином было бы расценено вполне однозначно. Тогда это не закончилось фатальной ошибкой. Кабинет решил вывести один авиационный полк для учений на всякий случай.

Германское направление внешней политики Британии в те месяцы провисало из-за отсутствия в Берлине посла Гендерсона. Тот не мог пока вернуться в Рейх по соображениям собственного здоровья. Галифакс не стремился найти замену послу и освободить смертельно больного человека от тяжелой ноши. Это загадочное поведение министра иностранных дел не смогли объяснить историки[473], можно только высказывать предположения о том, что: а) других кандидатов в послы не было и б) лорд Галифакс понимал, что развязка близка и скоро Гендерсону предстоит так и так прекратить исполнение своих обязанностей из-за начавшихся военных действий.

Так заканчивался 1938 г. Подводя его итоги, сэр Алек Кэдоган резюмировал: «Слава Богу, мы все живы и здоровы. Что принесет наступающий год, я едва смею догадываться. Это будет зависеть от судьбы в любом случае. Мне кажется, что, если только не случится революции в Германии, мы должны будем вступить в войну.

И надежда на иное действительно истончается. Я могу только молить Бога помочь мне сделать то малое, что я могу в своем деле, и благословить нас всех безопасно пройти через все это»[474]. Размышляя относительно событий этой зимы, он невольно сравнивал двух определяющих внешнюю политику Британской империи людей – Невилла Чемберлена и лорда Галифакса: «Открытые злодеяния Гитлера против евреев осенью 1938 года, конечно, произвели на Чемберлена глубокое впечатление. <…> Галифакс был не менее потрясен. У многих людей, которые не знают Чемберлена лично, есть впечатление, что он легковерный и упрямый старик. В течение всего этого ужасного времени я видел его почти столько же, сколько Галифакса, и я скажу, что, по моим наблюдениям, ничто не может быть дальше от правды, чем такое суждение. Он днем и ночью борется за перспективу, которую видит достаточно ясно, он выжимает все свои силы, чтобы попытаться предотвратить войну»[475].

Силы Галифакса были направлены на то, чтобы вернуть в Кабинет Энтони Идена. Такое стремление было особенно актуально перед непосредственным открытием англо-итальянских переговоров. Эти переговоры были практически единственной надеждой Чемберлена, поэтому ни о каком Идене, сделавшем все, чтобы их не допустить, слышать он не хотел.

Не лучший был общий фон визита британской делегации к Муссолини. Франко одержал ряд сокрушительных побед в Испании, что вызвало ликование Италии и агрессивную реакцию Франции. Рейх оставался мрачен и не проявлял дружелюбия. Сам дуче готовился к встрече и, по некоторым сведениям, издевательски отметил: «К нам приезжает Чемберлен со своим зонтиком»[476]. В роли зонтика выступать пришлось лорду Галифаксу. Поначалу он веселился, увидев Эдду Муссолини, дочь дуче и жену Чиано. «Я напомнил ей, – рассказывал Галифакс, – то время, когда она обедала с нами в Индии. Хотя не стал напоминать о том, как она пинала молодого слугу в живот, когда тот пытался ее поцеловать, а также некоторые ее развлечения при луне возле мавзолея Хумаюна»[477]. Сперва лорду Галифаксу в Риме все нравилось: «Атмосфера была самой дружественной и легкой. Муссолини говорил вполне спокойно, очень обоснованно и, насколько я мог судить, искренне»[478].

Они обсудили не только англо-итальянские перспективы, но и растущую германскую угрозу. Муссолини заверил, что у Гитлера нет интересов в Западной Европе. Также они обсудили и отношения Италии с Францией, которые в последнее время осложнил колониальный вопрос. Если для Гитлера колонии были делом второстепенным, то дуче от получения новых итальянских территорий совершенно не отказался бы. Уже до этого итальянские политики выступали с категорическими заявлениями, требуя Тунис, Корсику, Савойю, а некоторые даже Ниццу, что осложняло отношения Парижа с Римом. Но Галифакс убедился, что «отношение Муссолини к Франции было намного более ограничено, чем я ожидал. Это поселило во мне довольно ясное чувство, что Муссолини не заинтересован в том, чтобы предпринимать любую авантюру, подвергающую опасности мир, но я также чувствовал, что он не был так уверен в своем старшем брате – Германии. И его объяснения немецкого перевооружения были откровенно неубедительны»[479].

Развлечения британцев в Италии затягивались до глубокой ночи. Ужинать начинали в полночь. Галифакс не привык к такому распорядку дня: «Я думал, что не будет никакой причины, которая могла бы когда-либо прервать наши развлечения. Но в итоге все кончилось около 1:30, и меня уложили в кровать около 2:00. Итальянский ритм жизни очень отличается от моего»[480]. На следующий день невыспавшийся британский министр иностранных дел был заметно мрачен. Еще мрачнее были его мысли: «Когда я шел с Чемберленом к Муссолини вдоль не очень широкого прохода между рядами молодых чернорубашечников, которые стояли с выхваченными кинжалами на уровне плеч, меня не отпускала неудобная мысль, что, если бы я споткнулся, то должен бы был непогрешимо пронзить горло острием кинжала; Чемберлен, который ниже меня ростом, упал бы более счастливо, под кинжалами»[481]. Видя ликующие толпы на улицах Рима, все еще мрачный Галифакс думал о спектакле, но после он получил сведения о том, что эти акции демонстрации любви к Чемберлену были спонтанными, а вовсе не отрепетированными. Более того, Муссолини был чрезвычайно раздражен подобным поведением своих подданных и даже отдал приказ разгонять толпы восторженных почитателей «джентльмена с зонтиком».

Когда Галифакс вернулся в Лондон, то вместе с Кэдоганом они продолжили свои шпионские игры. На этот раз предметом их внимания стало сообщение из американских источников о том, что Гитлер готовится захватить Голландию. Галифакс снова взбаламутил Кабинет министров этим заявлением и требовал от британского правительства выработанной схемы действий на случай такого исхода событий[482]. Но всё, чего ему удалось добиться, – это решения, что в случае немецкой агрессии Британия окажет Голландии посильную помощь. Американские доброжелатели также сообщали, что 30 января Гитлер будет выступать с решительной антибританской речью в Рейхстаге. Вечером в день выступления фюрера встревоженный Форин Оффис коллективно приник к радио. Доносившаяся оттуда немецкая речь Гитлера возвещала, что «будет большой удачей для целого мира, если наши два народа могли бы сотрудничать в полной уверенности друг в друге»[483].

В начале февраля Чемберлен сохранял свой оптимизм, основываясь на том, что он видел на улицах. А видел он людей, которые страстно приветствовали мир и до сих пор облегченно вздыхали, памятуя о кошмарной осени 1938 г. Британский премьер не мог вообразить, что европейские диктаторы увидят другое, что они будут так глухи к собственным народам, абсолютно не желающим воевать, сколько бы пропагандистские средства массовой информации ни старались. Не мог он вообразить и то, что его коллеги будут продолжать нагнетать обстановку.

Ситуация на континенте была дестабилизирована взятием войсками Франко Барселоны. В Форин Оффис звонил нервный Бонне, опасаясь возможной итальянской агрессии в адрес его страны. Галифакс наказал премьер-министру выдать максимальные союзнические гарантии Франции. Выступая в Палате общин, Чемберлен заявил: «Невозможно исследовать подробно все гипотетические ситуации, которые могут возникнуть, но я чувствую себя обязанным разъяснить, что солидарность, которой объединены Франция и наша страна, нерушима. Любая угроза жизненным интересам Франции с какой-либо стороны должна рассматриваться как непосредственная угроза и нашей стране».

После этого лорд Галифакс расслабился и даже жаловался Кэдогану, что ему нечем заняться. В ответ на это заместитель стал пересылать ему все сообщения, которые приходят в Форин Оффис[484]. Спустя два дня такой напряженной работы министр иностранных дел уехал в Йоркшир. Тем временем из отпуска вернулся сэр Невил Гендерсон. 3 февраля он приехал после лечения в Берлин: «Физически я был все еще негоден, но нравственно я был несколько восстановлен, избавившись от пессимизма и отвращения, которые преследовали меня в работе Международной комиссии, определяющей границы между Германией и чехословаками. Моя навязчивая идея о мотиве греческой трагедии во всем этом также отступила на второй план. Частично это происходило из-за отрицательной реакции на слухи, которые распространялись в декабре и январе. Сообщения, полученные из-за границы, содержали информацию о немецком вторжении и в Голландию, и в Швейцарию; захват румынских нефтяных месторождений; и даже неожиданный бомбовый удар по Лондону. Я полагал, что эти истории были запущены в обращение в основном нацистскими экстремистами, чтобы отвлечь внимание от их реальных и непосредственных целей; и на самом деле такие новости были в тот момент преждевременны»[485].

В феврале в Форин Оффис из очередного источника поступила информация, что Гитлер собирается захватить то, что осталось от Чехословакии, в мае. Галифакс послал Гендерсону телеграмму:

«Ваши немецкие друзья могли бы действительно продемонстрировать нечто большее, чем нежные слова как доказательства их дружественных сердечных намерений»[486]. Но здесь в дело вмешался случай: 28 февраля Галифакс тяжело заболел гриппом[487]. Ходивший навестить больного Кэдоган застал главу Форин Оффиса сидящим в халате и в самом мрачном расположении духа. Обсудив с Галифаксом внутриведомственные интриги (обоим не нравилась кандидатура на пост посла в США лорда Лотиана), Кэдоган даже успел отловить премьер-министра в парке по дороге на работу и передать ему это недовольство. Но обсуждения с больным Галифаксом не прошли даром и для заместителя министра. Кэдоган заразился и тоже слег с гриппом через пару дней[488]. Таким образом, на целую неделю в начале марте 1939 г. Форин Оффис был обезглавлен.

Кому-то все же нужно было работать, и этим кем-то, разумеется, был премьер-министр Чемберлен. Он вынужденно давал от лица Форин Оффиса комментарии прессе. «Радужная история», вот как характеризовали те его мартовские слова сотрудники министерства иностранных дел[489]. Чемберлен тогда сказал репортерам, что ситуация стабильна и к концу года можно будет начать переговоры о разоружении, а также о том, что отношения между Италией и Францией начинают налаживаться. Заявление было выведено в чересчур приятных красках, хотя само по себе не было возмутительным. Но услышав из дома по радио о столь оптимистичных прогнозах, лорд Галифакс пришел в ярость. Находясь все еще в больном состоянии, он все же нашел в себе силы добраться от Итон-сквер до 10, Даунинг-стрит, чтобы устроить Чемберлену выволочку. К сожалению, усилия его были напрасны, к тому моменту, когда Галифакс появился в резиденции премьер-министра, премьер уже уехал в Чекерс.

Тогда министр иностранных дел написал ему разгромное письмо:

10 марта 1939 г.

от лорда Галифакса

Я попытался увидеть Вас сегодня, но нашел, что Вы очень предусмотрительно уехали в Чекерс. То, о чем я хотел поговорить с Вами, – это Ваше вчерашнее выступление перед корреспондентами; и поскольку мы не можем переговорить лично, Вы не будете возражать, что я вполне откровенно напишу Вам о моих трудностях в связи с этим. Я чувствую их в двух моментах… [проблема синхронизации связи с прессой № 10 и Министерства иностранных дел].

Другая моя проблема состоит в том, что оглашенные надежды на ранний прогресс разоружения – который, однако, желателен, но я не могу расценивать его вероятным, – не будут иметь положительный эффект в Германии в данный момент. Немцы станут поощрены думать, что мы чувствуем напряжение, и хороший эффект баланса, который Вы до сих пор поддерживали между перевооружением и усилиями по сохранению мира, будет обращен нам в ущерб. Я не знаю, видели ли Вы телеграмму два или три дня назад от Перта, который сообщал о разговоре с немецким военным атташе, повторявшего то же самое. И я боюсь, что французы, уже немного чувствительные к нашему тонкому подходу из-за того, что мы подгоняем их в переговорах с итальянцами, будут раздражены этим <…>. Их готовность подозревать нас слишком велика, и, как я чувствую, мы должны очень стараться не давать им никакого основания для подобного. <…>

Вы знаете, что я никогда не хочу быть утомительным или делать эти ведомственные представления сам! И конечно, я все время помню, насколько огромное личное бремя лежит на Вас и какой личный вклад Вы можете внести во все это, как никто другой. Но тем не менее, когда Вы собираетесь сделать такой общий обзор иностранных дел, было бы полезно и хорошо, если бы Вы считали возможным сообщать мне заранее, что Вы собираетесь сделать это, и дать мне некоторое представление о том, что Вы хотели бы сказать. Это дало бы мне возможность высказаться, ведь только я должен утверждать, могли бы или не могли бы Вы произнести то или иное; я повторяю, что никто не признáет с большей готовностью, чем я, что окончательная ответственность должна быть Вашей!

Я написал очень откровенно, и Вы не будете возражать против того, что я так сделал. Моя единственная цель состоит в том, чтобы предупредить возможные недоразумения и трудности[490].

С этого самого дня лорд Галифакс решил вырваться из тени премьер-министра, и именно 10 марта 1939 г. можно назвать практическим началом отсчета Второй мировой войны. Потому что лорд Галифакс, получивший свободу действий, представлял собой опасность посерьезнее, чем даже Адольф Гитлер, который, действительно, в сравнении с экс-вице-королем Индии мог бы сойти за лакея. Тем не менее Чемберлен, считавший Галифакса в первую очередь своим другом, и понимая, что, возможно, обидел его чем-то, ответил ему дружелюбно:

11 марта 1939 г.

Чекерс Мой дорогой Эдвард, Ваш упрек очень изящно передан и полностью мною заслужен. Я могу только сказать —

1. Mea Culpa! (лат. «моя вина!» – М. Д.)

2. Я был испуган результатом моего разговора с прессой, который предполагался только как обозначение общих стремлений, но был расшифрован дословно.

3. Я искренне обещаю не делать так снова и консультироваться с Вами заранее, если меня спросят что-нибудь об иностранных делах. Вы всегда так восприимчиво «волнуетесь», что я действительно хочу извиниться и очень сожалею, что Вы должны были быть смущены. Всегда Ваш, преданный Невилл[491]

Этот обмен письмами стал отправной точкой в коренном изменении внешней политики Британской империи. Если раньше премьер-министр Чемберлен выполнял дипломатическую работу, то теперь ему ясно дали понять, что больше подобного терпеть не будут. Однако же, получив от Чемберлена извинения, а также донесения разведки о том, что Чехословакия вот-вот будет проглочена Германией, лорд Галифакс вновь оставил свои непосредственные обязанности и уехал в Оксфорд выполнять обязанности канцлера. В то время, пока министра иностранных дел не было в столице, Кэдоган каждые пять минут докладывал премьер-министру Чемберлену противоречивые разведданные, по которым немецкие войска должны были захватить Чехословакию то ли через два дня, то ли через неделю, то ли начали захватывать еще вчера. Чемберлену ничего не оставалось делать, кроме как разводить руками. После скандала с Галифаксом он мог лишь ждать его возвращения, чтобы не нервировать министра своими самостоятельными действиями.

Лорд Галифакс вернулся из Оксфорда 14-го числа, когда Словацкий парламент объявил о независимости и государство Чехословакия перестало существовать. В этот же день президент Гаха был вызван в Берлин, где в результате давления с немецкой стороны ночью подписал установление над остатками чешской территории германского протектората. Галифакс приказал Кэдогану спроектировать телеграммы для Парижа и Берлина, а также подготовить для него речь к Палате лордов. 15 марта министр иностранных дел Британской империи так прокомментировал текущее положение дел: «По нашему мнению, ситуация стала радикально иной, как только Словацкий парламент объявил независимость Словакии. Эффект такого шага состоял в том, что государство, границы которого мы предлагали гарантировать, было разрушено изнутри и теперь прекратило свое существование, соответственно, правительство Его Величества не может считать себя больше связанным данным обязательством. <…> Я не хочу прибегать к определенным обвинениям в супружеской измене, но не могу не признать, что то, что теперь произошло, рассматривается нами именно таким образом»[492].

Он вызвал к себе немецкого посла, сделав ему строгий выговор: «Я могу понять вкус герра Гитлера к бескровным победам, но на днях ему придется столкнуться с чем-то, что бескровно не обойдется. <…> Вывод, который все сделали в этой стране и за ее пределами, таков, что у немецкого правительства не было больше желания установить хорошие отношения с нашей страной и что оно было готово игнорировать мировую общественность, стремясь установить положение, в котором будет силой доминировать над Европой, а если получится, то и над всем миром»[493].

Чемберлен посчитал Гитлера «обыкновенной маленькой свиньей». Премьер-министр увидел теперь с потрясающей четкостью то, что фюрер германского народа предал не только их договоренности, но и его, Невилла Чемберлена, лично. Слова Галифакса о «супружеской измене» это чувство в нем подхлестнули. Спустя два дня, 17 марта, в родном Бирмингеме накануне собственного 70-летия Чемберлен решительно выступил с критикой в адрес германской агрессии. Он заявлял, что сам герр Гитлер неоднократно подчеркивал, что чехи его больше не интересуют. «Это последнее нападение на небольшое государство или последуют новые? Или фактически это шаг к попытке силового доминирования над миром?»[494] Премьер-министр был возмущен: «Я чувствую себя обязанным повторить, что в то время как я не готов подвергнуть нашу страну новым неясным обязательствам, не дающим гарантированного результата, куда бóльшей ошибкой было бы предполагать, что если страна полагает войну бессмысленным и жестоким исходом, она настолько разобщена, что не примет самое горячее участие в сопротивлении угрозам, если это когда-нибудь понадобится»[495].

Подобный новый курс и жесткий язык удовлетворил лорда Галифакса. Казалось, все оценили это выступление премьер-министра по достоинству, но Невилл Чемберлен по своему обыкновению уже вовсю думал над тем, что еще можно сделать, чтобы все-таки не допустить новой мировой войны. Он понимал, что иметь дело с Гитлером после того, как он выбросил все свои собственные гарантии на ветер, уже не представляется возможным. Форин Оффис не имел конкретных предложений. Галифакс, до этого уже проявив невероятную активность, вновь уехал отдыхать. Чемберлен разработал план, который должен был поставить на обсуждение перед Кабинетом министров.

Посоветовавшись с Галифаксом перед его отъездом, премьер– министр заручился поддержкой министра и представил свою схему Кабинету: «Единственная линия прогресса, которая представляется мне возможной после чехословацкого дела, это декларация четырех держав – Британии, Франции, Польши и России, что они будут действовать вместе в случае дальнейших признаков немецких агрессивных стремлений. Я спроектировал формулу сам и отослал ее»[496]. Он получил полную поддержку правительства, и в 20-х числах марта означенным выше державам предложили подписать совместную декларацию, по которой в случае угрозы безопасности любого европейского государства их страны обязуются незамедлительно начать консультации об общих мерах сопротивления.

Французы поспешили в Лондон. В целом они соглашались на такую декларацию. Галифакс заявил на встрече, что теперь это был вопрос испытания немецкой агрессии в Западной или Восточной Европе. Бонне подчеркнул, что, помимо СССР, очень важно получить в союзники Польшу, поскольку советская помощь иначе будет неэффективной (поляки не хотели пропускать советские войска для помощи Чехословакии и вряд ли пропустили бы их без такого соглашения вновь). Согласен на такой проект был и СССР. Категорически отказывалась от подобных мер только Польша.

Здесь в дело вмешался британский министр иностранных дел. Год назад он говорил: «Вы должны жить с чертями, нравятся они вам или нет»[497]. В марте 1939 г. в роли черта, который все-таки дернул Чемберлена дать гарантии Польше, выступал сам лорд Галифакс. Несмотря на то, что поляки отвергли первоначальный план премьер-министра, который был объективно вывереннее и мог бы иметь должный эффект, Галифакс решительно вознамерился предоставить этой стране военные гарантии. Как сам он объяснял в мемуарах: «После марта и заключительного изнасилования Праги, не было больше возможности надеяться, что цели и стремления Гитлера могли быть ограничены какими-либо рамками. Жажда континентального или мирового господства, казалось, выливалась из него с абсолютным облегчением. Здесь действительно было самым простым несколько недель спустя дать гарантии Польше»[498].

Активность лорда Галифакса в эти мартовские дни била рекорды. Полковник Бек, министр иностранных дел Польши, помимо прочего еще и больной алкоголизмом человек, с радостью принял его приглашение в Лондон и засобирался в дорогу. Но если поляка достаточно было поманить пальцем, то склонить британский Кабинет министров к такой авантюре, как военная поддержка своеобразной восточноевропейской страны, граничащей с Германией, которая имела к ней претензии, было делом непростым. Галифаксу требовалось перетянуть на свою сторону Чемберлена, что он с успехом и сделал, провернув необычную операцию.

В эти дни в Лондон из Берлина возвратился молодой британский журналист Йен Колвин. Некие опальные немецкие генералы еще в январе передали ему информацию о том, что Гитлер собирается захватить Польшу в середине марта. Даже Кэдоган, до этого склонный к шпионским страстям, не придал особенного значения его рассказу: «Я не был полностью убежден. Я привыкаю к таким историям»[499]. Но неожиданно Колвина, имевшего при себе всего лишь рекомендательное письмо от британского военного атташе в Берлине полковника Мэйсона-Макфарлейна, принял сам лорд Галифакс. И не просто принял, а незамедлительно повел его на 10, Даунинг-стрит, где заставил повторить тревожные вести премьер-министру. Снабжая эту историю «душераздирающими комментариями»[500], Галифакс вынудил колебавшегося Чемберлена предоставить полякам британские военные гарантии, таким образом, отрекаясь от плана создания союза четырех – Британии, Франции, СССР и Польши.

Тем временем официальные данные разведки не подтверждали сообщения о том, что Гитлер готовит польскую операцию[501]. Узнав о том, что задумал Галифакс, даже оппозиционно настроенные консерваторы во главе с Черчиллем и Иденом (всего их было порядка тридцати) выступили с резолюцией, которая призывала правительство Его Величества к судебному преследованию политики, в последнее время объявленной министром иностранных дел. Но лорду Галифаксу Невилл Чемберлен доверял гораздо более, чем Черчиллю, поэтому он вынужденно согласился с его планом.

Предложение военных гарантий, сделанное лордом Галифаксом полковнику Беку, которое тот принял, «не успев дважды стряхнуть пепел с сигареты»[502], как сам он хвастался, безусловно, обрекало Британскую империю на многие и многие предстоящие испытания. И хотя было принято решение удвоить численность территориальных войск, но и в этом случае защитить Польшу Британия могла лишь в традиционной форме, применяя военно-морские силы в целях блокады. Чтобы понять всю утопичность подобного плана, который в итоге станет формальным поводом для войны Британской империи и Третьего рейха, достаточно было взглянуть на карту. Но 31 марта 1939 г. гарантии Польше закрепили официально. Полковник Бек добрался до Лондона в первых числах апреля, и лорд Галифакс, подписав документ, делающий новую мировую войну неизбежной, поднимал вместе с ним бокалы на приеме в Форин Оффисе за будущее англо-польских отношений.

Стараниями главы Форин Оффиса премьер-министр Чемберлен «вползал в роковое положение», как характеризовал это советский полпред Майский. Фактически Британия ставила себя в зависимость от политики тех стран, которые взялась защищать. А быть в зависимости от полковника Бека, которому требовался один бокал шампанского для самых неоднозначных решений, означало быть в смертельной опасности для страны. Неслучайно очень многие, в том числе румынский министр Григоре Гафенку или английский историк Френсис Нейлсон, однозначно обвиняли в преступном поведении министра иностранных дел Польши и именно на плечи Бека возлагали ответственность за начало Второй мировой войны[503].

Но все же Бек не самостоятельно себе выдал гарантии от лица британского правительства. Луиджи Виллари, итальянский дипломат, историк дипломатии и публицист, писал: «Это чек, который польское правительство могло обналичить, когда сочтет, что страна в опасности, не оставляя британскому правительству свободы решать, реальна опасность или нет, и тем самым лишая ее свободы действий. Британия обязалась вмешаться, когда польское правительство того потребует. Это был самый гибельный из всех дипломатических шагов. Он сделал Вторую мировую войну практически неизбежной, поскольку конфликт между Германией и Польшей, который можно было бы решить миром, грозил превратиться в Армагеддон по капризу любого, кто находился у власти в Польше»[504].

Марсель Дэа, французский политик, отзывался об этом мероприятии следующим образом: «Данцигская бомба замедленного действия не взорвалась бы, если бы Англия не позволила полякам играть с детонатором»[505]. Под обтекаемыми обозначениями «Британия» и «Англия» немногие историки и сегодня подразумевают персонально лорда Галифакса. Тем не менее такие исследователи, как Кэрролл Квигли и Дэвид Хогган, уверенно обвиняют именно эту парадоксальную фигуру британской политики в развязывании новой мировой войны. Не согласиться с подобным трудно, особенно если рассматривать весь мартовский путь вырвавшегося из тени Чемберлена министра иностранных дел Британской империи.

После того, как он фактически обрек свою родину на новую войну, лорд Галифакс продолжал бурную деятельность. В субботу 1 апреля он позвонил Кэдогану, чтобы пригласить его на встречу завтра в 12 дня. Заместитель министра разъярился: «Я яростно отказался: это просто как ножом по сердцу, у меня не было выходных в течение трех недель! Даже во время кризиса Галифакс всегда уезжает в Йоркшир в пятницу днем. Когда он находится в Лондоне, он не у дел и не знает, чем себя занять, только слоняется из стороны в сторону»[506]. Слонялся Галифакс не просто так, в его уме зрел план по предоставлению аналогичных польской военных гарантий Румынии. Увлеченный очередными шпионскими донесениями (в Форин Оффис проник слух о германском ультиматуме, который распустил румынский посланник Виргил Тиля), он стал лоббировать это перед Чемберленом. Премьер-министр был откровенно растерян. Гарантии Румынии, которые Галифакс в итоге получил от него, не спасали положения. Втянутый своим министром иностранных дел в близкие отношения с Польшей, он чувствовал, что таким образом отталкивает от Британии важный при данном раскладе СССР.

Чемберлен сдержанно относился к молодой советской республике, но понимал необходимость договоренностей с русскими. Он не испытывал к СССР чувства религиозной вражды, какое испытывал лорд Галифакс. В первую очередь как англо-католик глава Форин Оффиса не желал вести дела с государством, подвергающим гонениям христианскую церковь. Другое поле его неприязни было в самой советской государственной системе. Это чувство особенно подогревал в нем посол Майский, при их редких встречах рассказывающий, что такими, как Галифакс, лордами в СССР художественно украшают фонари.

Зная о такой неприязни своего министра, Чемберлен самостоятельно еще с начала 1939 г. пытался наладить отношения с Советским Союзом. Он не был в восторге от этой перспективы, Чемберлен относился к СССР с недоверием, которое укрепляли в нем многие окружающие: «У меня был интересный разговор на этой неделе с лордом Чилстоном, нашим послом в Москве. Он говорит, что жизнь в Москве терпима, но не больше. У него удобный дом и хорошая еда, но нет никакой компании, за исключением той, что из дипломатического корпуса, поскольку русские теперь боятся приезжать к нему. В результате он не получает информации, и условия жизни страны для него тайна. Он никогда не видит Сталина, не видит никого из его коллег. Ситуация значительно улучшилась в течение последних нескольких лет, и в стране появилось больше денег, но русские не находятся в состоянии вести войну»[507], – писал премьер-министр еще в конце 1937 г. Ему поступали данные разведки, что Москва стремится спровоцировать войну между Британией и Рейхом, двумя идеологически враждебными СССР государствами. Но все же он, не без помощи еще Энтони Идена, понимал важность этой страны для европейского урегулирования, хотя и не верил в ее действительную способность воевать.

В феврале 1939 г. шли переговоры о миссии Хадсона в Москву: миссия была торговой, но это уже был определенный шаг для более серьезных разговоров. Далее Лесли Хор-Белиша, военный министр, добивался от Ворошилова приглашения на маневры, но ему в этом было отказано. Наконец, уникальный случай произошел 1 марта 1939-го. Впервые премьер-министр-консерватор переступил порог советского полпредства. Однако после этого визита вежливости теплоты между государствами так и не возникло. 10 марта Сталин выступил с речью, в которой саркастично предположил, что ничто не удовлетворит Англию и Францию более, чем Россия, вовлеченная в войну с Германией. Также товарищ Сталин обвинил эти государства в том, что они предали принцип коллективной безопасности в пользу политики трусливого нейтралитета. Всем было понятно, что договориться Британии и СССР будет совсем не просто.

В начале апреля Чемберлен продолжал работать и на итальянском направлении. Он отправил несколько личных писем Муссолини, в которых говорил о том, что инициатива британского правительства в польском вопросе направлена в первую очередь на сдерживание Германии, а отношения с итальянским правительством по-прежнему крепки и надежны. Муссолини ответил премьер-министру множеством личных заверений в искренности, преданности, а также отсутствии каких-либо претензий. Но 7 апреля, когда Галифакс ушел на трехчасовую службу в церковь[508], а это была Великая пятница перед Пасхой в том году, дуче осуществил захват Албании. Вернувшись из церкви и обнаружив такое нехристианское поведение Муссолини, лорд Галифакс даже не поехал в Йоркшир на пасхальные каникулы, так серьезно он расценил ситуацию. Оставшись в Лондоне и весь вечер обдумывая с Кэдоганом, что теперь можно сделать, оба они пришли к выводу, что сделать ничего нельзя. Всю Пасху британский Кабинет министров обсуждал сложившееся положение, в итоге договорившись до того, чтобы выдать Греции гарантии, аналогичные тем, что ранее получили Польша и Румыния.

Основным вопросом оставалась британская обороноспособность: Галифакс направил президенту США запрос о том, чтобы американский флот частично поддержал действия британского по перегруппировке в Средиземном море. Рузвельт за эту возможность ухватился и свое согласие на подобную меру дал. Чемберлен в середине апреля учредил министерство военного снабжения, продолжая наращивать темпы перевооружений. За полгода после Мюнхена Британия стала производить вместо 250 самолетов в месяц (данные на сентябрь 1938 г.) 600 машин. 26 апреля 1939-го в Палате общин премьер-министр Чемберлен объявил, что с этого дня в Великобритании вводится всеобщая воинская повинность. В ответ на это Адольф Гитлер тут же разорвал и англо-германское морское соглашение, и их с премьер-министром декларацию, подписанную в Мюнхене. Заодно фюрер показательно разорвал германо-польское соглашение, подписанное им с Пилсудским в 1934 г. сроком на 10 лет.

6 мая Чиано и Риббентроп заключили т. н. «Стальной пакт»[509]. К этому моменту Гитлер уже поднимал вопрос о Данциге, который планировал включить в состав Рейха, но полковник Бек, казалось, даже не волновался. Он угрожал Гитлеру, упоминая о поддержке Великобритании, и говорил о том, что «одна только Польша является судьей, когда эта гарантия должна вступить в силу». Такое самодовольное поведение пьяного полковника стало нервировать даже лояльных ему Галифакса и Кэдогана. Они присылали в Варшаву телеграммы, в которых пытались ограничить действия поляка, а также намекали, что он мог бы и «изолировать» Данциг.

Основной задачей Форин Оффиса теперь было наладить отношения с СССР и открыть трехсторонние англо-франко-советские переговоры. После всех консультаций это было сделано только 27 мая. Через два дня получив отчеты о первых итогах, Кэдоган резюмировал, что «русские утомительны и высокомерны»[510]. С уверенностью можно сказать, что этот комментарий оставался в силе и далее. Разными стадиями переговоры Британии и Франции с СССР длились почти все лето 1939 г. Как комментировал те многомесячные усилия посол Гендерсон: «Как только мы преодолевали одно препятствие в деле сотрудничества с Россией, Сталин тут же устраивал другое с неизменной регулярностью и завидным постоянством»[511]. Ни одна из сторон в действительности не выказала желания прийти к искреннему соглашению. Британию останавливало в первую очередь яростное нежелание малых держав вроде Румынии или стран Балтии, которые в русских не без оснований видели угрозу собственной безопасности.

Неоднократно в качестве основного упрека по срыву этих переговоров выступает личное отсутствие в Москве лидеров западных стран или хотя бы министров иностранных дел. Что касается главы Форин Оффиса Галифакса, то, разумеется, менее подходящего визитера для Москвы вряд ли можно было бы найти. Неизвестно, каких неописуемых бед натворил бы, появившись в Москве, этот долговязый джентльмен в черной перчатке на левой руке и кого на этот раз принял бы за лакея. К тому же официального пожелания об его участии от наркомата иностранных дел СССР не поступало. Лишь устно полпред Майский передал на словах то, что министра в Советском Союзе хотели бы увидеть. Невилл Чемберлен, который трижды летал к Гитлеру, теперь ехать тоже никуда не хотел. Его мартовский порыв был резко сведен на нет поведением Польши и ряда других стран. Летом он не испытывал иллюзий насчет особенной удачливости англо-франко-советских переговоров, а также искренности СССР по отношению и к великим, и к малым державам. «Держать Россию с нами, но на заднем плане»[512], – вот была его позиция.

Критическим для неудачи тех переговоров было обоюдное недоверие и отсутствие должного желания эти самые переговоры завершить чем-либо положительным. Хотя в июне 1939 г. в Форин Оффисе непосредственно лорду Галифаксу от немецкого осведомителя Теодора Кордта стало известно, что переговоры с Москвой готовятся и в Берлине, он не стал предпринимать ничего особенного, чтобы как-либо повлиять трехсторонний переговорный процесс. Сам Галифакс задним числом об этом, конечно, жалел: «Я просто читаю книгу Джозефа Дэвиса, который был американским послом в Москве в 1936–1939 гг. Мне довольно ясно, что, если бы обстоятельства разрешили нам создать устойчивый союз с Россией, игнорируя все соображения, которые делали его затруднительным, мы весьма бы преуспели. Это была ошибка; мы не должны повторять ее снова»[513], – писал он два года спустя в дневнике.

Новости с англо-франко-советского фронта поступали неутешительные. Кэдоган, просматривая отчеты, писал: «Русские невозможны. Мы обоими руками протягиваем им то, что они хотят, а они просто хлопают по ним в ответ. Молотов – неотесанный и подозрительный крестьянин»[514]. Галифакс был более любезен к новому советскому наркому иностранных дел, называя его «улыбчивым гранитом». Из Москвы Странг, который возглавлял британскую делегацию, признавал, что Молотов был ближе к Сталину, чем Литвинов, бывший наркоминдел; но он не владел иностранными языками, не бывал за границей и очень немного знал о международных отношениях или методах ведения переговоров.

В конце июня лорд Галифакс сформулировал официальную внешнеполитическую линию, выступая на ежегодном ужине Королевского института международных отношений: «Британская политика преследует две основные цели. Первая – это намерение сопротивляться силе. Вторая – желание продолжить конструктивную работу для создания мирной обстановки. Если однажды мы могли бы быть удовлетворены тем, что намерения других стран совпадают с нашими собственными, всё, чего мы действительно хотели бы тогда – это мирные решения, которые, и я говорю здесь определенно, мы могли бы обсуждать, равно как и проблемы, которые сегодня вызывают беспокойство. В такой новой атмосфере мы могли бы исследовать колониальную проблему, проблему сырья, торговых барьеров, проблемы жизненного пространства, ограничения вооружений и любые другие, которые затрагивает жизнь всех европейских граждан. Но это не то положение, в котором мы находимся сегодня. Воинственная угроза подрывает мир, и наша очередная задача – и здесь я заканчиваю тем же, с чего и начинал – сопротивляться агрессии»[515].

К началу июля настроение и у Галифакса, и у Кэдогана было плохим[516]. Последний в итоге уехал в отпуск, поэтому пропустил главное приключение лета 1939 г. – визит в Британию Гельмута Вольтата. Доверенное лицо самого Геринга, Вольтат прибыл в Лондон на секретные переговоры, которые проводил сэр Хорас Уилсон под пристальным наблюдением лорда Галифакса. На этих переговорах возникла идея создания англо-германского оборонительного союза сроком на 25 лет, также были внесены предложения об экономическом сотрудничестве. Гитлер, как казалось, пришел к заключению, что о своем намерении защитить Польшу Британия говорит серьезно и что для главной войны время еще не настало[517].

Чемберлен яростно продолжал перевооружение. Для него мощная оборонительная армия была и гарантией того, что с его страной будут считаться, и основой для новых договоренностей с той же Германией. Успехи на этом поле были сделаны. В 1938 г. Британия произвела 3000 самолетов, в 1939-м – уже 8000. Тоннаж военно-морского флота значительно превышал великие дни 1912–1914 гг., в пять раз выросло производство оружия, а воинская повинность увеличила число территориальных войск в десятки раз. Вольтат, убежденный в серьезности не только британских обязательств к Польше, но и ее растущей силы, передавал информацию обо всем этом в Рейх, своему непосредственному патрону —Герингу, ожидая дальнейших указаний. Но тут призрачная надежда на то, что войны все еще возможно избежать, была бесчеловечно растоптана вице-королевскими каблуками. Вся информация о разговоре с Воль– татом оказалась передана британской прессе по классической схеме Форин Оффиса, таким образом оканчивая все возможные англо-немецкие переговоры.

Англо-французская военная миссия прибыла в Москву 11 августа. Галифакс инструктировал их передвигаться очень медленно, пока на уровне обмена сообщениями он не достигнет с русскими совпадения политических интересов по всем вопросам, чем и объясняется то, почему делегация отправилась в СССР на корабле, а не самолетом. Тем не менее после их прибытия и пяти дней напряженных переговоров глава британской миссии адмирал Дракс сообщил, что стороны так и не нашли возможности достигнуть соглашения: «Русские однозначно дают нам понять, что, по их мнению, мы приехали сюда просить, чтобы они подписали с нами соглашение о помощи. Впоследствии вся неприятная работа должна лечь на наши плечи. Они требуют, чтобы, если уж советские армии будут помогать союзникам, Великобритания и Франция получить одобрение Польши и Румынии для прохода советских армий через их территорию в желаемых направлениях. <…> Они несколько раз шантажировали нас этим, и продолжение наших обсуждений будет бесполезно, если не поступит быстрого ответа»[518].

Даже если бы Форин Оффис и Галифакс лично желали бы дать положительный ответ, то сделать это не представлялось возможным, так как что полковник Бек, что румыны категорически не хотели подставлять свои территории под советские сапоги. Информированный о сложной ситуации с англо-франко-советскими переговорами, а также подозревающий о возможности разворота Рейха к СССР, 18 августа в Форин Оффис телеграфировал посол Гендерсон. Он пришел к «определенному заключению, что, если мир должен быть сохранен, текущей ситуации нельзя позволять продолжаться. Единственная альтернатива войне должна быть некоторым посредническим действием»[519]. Гендерсон, и ранее предлагавший это, вновь заговорил о том, чтобы премьер-министр направил Гитлеру какое-нибудь личное письмо.

Галифакс, которому совершенно не хотелось «нового Мюнхена», остудил пыл посла и сказал, что никаких писем не будет. Но тот и через два дня повторил свой настойчивый совет, к которому добавил данные разведки о том, что в период с 25 по 28 августа Гитлер собирается войти в Польшу. Гендерсон сослался на увеличение вермахта в Восточной Пруссии и снова выражал предчувствие о скорой драматической развязке. Лорд Галифакс снова проигнорировал эти предупреждения посла. Но поздно вечером 21 августа взорвалась бомба. Немецкой стороной было объявлено о том, что советско-немецкие переговоры завершены и для подписания пакта о ненападении Иоахим фон Риббентроп полетит в Москву 23 августа. Игнорировать такое развитие событий Форин Оффис уже не мог.

22 августа, в тот момент, когда Риббентроп готовился лететь в Москву, Гендерсон получил инструкции без задержек передать личное письмо премьер-министра герру Гитлеру. После нескольких телефонных разговоров только на следующий день была устроена встреча фюрера и посла. Письмо премьер-министра включало в себя три основных момента:

(1) настойчивое намерение правительства Его Величества выполнить обязательства перед Польшей;

(2) готовность обсудить все проблемы между двумя странами, если мирная атмосфера могла бы быть гарантирована;

и (3) беспокойство о периоде перемирия, в ходе которого было бы возможно начать непосредственное обсуждение между Германией и Польшей проблемы положения национальных меньшинств.

Ответ Гитлера был бескомпромиссным. Он говорил, что намерение Великобритании поддержать Польшу не могло изменить его политику; он был готов даже к долгой войне, но не собирался жертвовать немецкими национальными интересами и честью; и, если бы Великобритания проявила агрессию, он сразу бы объявил мобилизацию всех немецких сил: «Все это было ошибкой Англии. Она поощрила чехов в прошлом году и теперь дала чек Польше. Больше, сказал он мне, я не доверяю мистеру Чемберлену. Я предпочитаю войну, говорил Гитлер, теперь, когда мне пятьдесят лет, а не когда мне будет пятьдесят пять или шестьдесят. Я сам всегда искал и верил в возможность дружбы с Англией, продолжал он, но понял теперь, что те, кто говорил об обратном, были правы»[520]. Гендер– сон ответил ему, что такое сообщение британскому правительству оканчивает его миссию в Германии и он горько сожалеет о подобном финале.

Не сожалел ни о чем лорд Галифакс. Когда Риббентроп полетел в Москву, он, кажется, в принципе мало понимал обстановку, то ли с нетерпением, то ли с беспокойством спрашивая у Кэдогана: «Ну что, это уже война?»[521] В игривом настроении пребывал полковник Бек, несмотря на то что в начале августа разразился новый кризис в германо-польских отношениях. Он оставался беспечен и запрашивал у Лондона, как себя стоит вести польскому послу в сентябре, во время традиционного партийного съезда в Нюрнберге.

Ночью 23 августа в Москве рейсхминистр фон Риббентроп подписал свой знаменитый пакт с наркомом иностранных дел СССР Молотовым. Далее события закружились со стремительной быстротой. Когда Риббентроп спросил у Сталина о его переговорах с англо-французской делегацией, тот ответил двумя словами: «Они улетают». Действительно, и британской, и французской миссии пришлось спешно убираться из Москвы.

Их непосредственный руководитель Галифакс ничуть не винил себя за то, что советская сторона предпочла договориться с Германией, а не с ними: «Я думаю, российская политика тогда была полностью вдохновлена суждением Сталина, что интересом России и самым большим аргументом Кремля была обязательная необходимость выиграть время. Это делалось, чтобы закончить советский пятилетний план, восстановить армию, развивать промышленность и так далее, готовясь к роковому дню, который, вероятно, обязан был наступить. <…> С советской точки зрения, невеликим было и наше желание подвергнуть себя реальной опасности в ответ на немецкое нападение на Польшу. По этим причинам я нисколько не сомневаюсь относительно того, что мы или французы могли делать и говорить всё что угодно, но это имело очень небольшой эффект на Россию»[522].

25 августа Галифакс и Рачиньский, посол Польши в Лондоне, подписали договор о взаимопомощи. Договор этот предполагал немедленную помощь партнеру, «вовлеченному в военные действия с европейской державой в результате агрессии последней» (статья 1) или «любого действия европейской державы, которое явно ставит под угрозу, прямо или косвенно, независимость одной из Договаривающихся сторон» (статья 2)[523].

В тот же день Гитлер вызвал к себе Гендерсона и передал для правительства Его Величества личное письмо. Гендерсон в свою очередь моментально переправил его в Лондон, куда вылетел и сам для консультаций по возможному ответу. В этом письме фюрер говорил о том, что германо-польский вопрос должен быть урегулирован в ближайшем времени, независимо от того, какими обязательствами и с кем связана Польша, оказавшаяся запертой между Советским Союзом и Рейхом, которые объявили себя союзниками. Также говорилось, что новая война будет куда страшнее и разрушительнее войны 1914–1918 гг., но что фюрер по-прежнему искренне желает договориться с Великобританией и что это его последнее предложение мирного соглашения с Британской империей.

Гендерсон прилетел к 6 часам вечера на следующий день 26 августа. Состоялось заседание Кабинета министров, после которого было сделано решительное заявление о том, что намерение выполнить британские обязательства перед Польшей, несмотря на российское предательство, остается твердым. Чемберлен в тот день сидел глубоко за полночь и все переписывал и переписывал свой ответ Гитлеру. Сам он так комментировал тот шаг фюрера: «Относительно предложений Гитлера, вопреки распространенному мнению в Берлине, они не включают в себя предложения мирного решения польской проблемы. Наоборот, они выводят Польшу как вопрос, который будет улажен Германией. И после этого (т. е. если мы оставим Германию в покое) Гитлер сделает нам великолепное предложение, которое в действительности будет англо-немецким союзом. Менталитет этого экстраординарного человека был бы невероятен для любого, кто не видел его и не говорил с ним. Я полагаю, что в волнении о перспективе этого англо-немецкого союза, возможность которого открылась для него с новой силой после непринужденности заключения соглашения с Россией, он почти забыл Польшу! Но мы не думаем забывать ее»[524].

Днем 27 августа вся телефонная связь между Берлином и Лондоном и Парижем была неожиданно отключена на несколько часов. В это самое время в доме 88 по Итон-сквер, принадлежавшем лорду Галифаксу, появился «таинственный господин». Встречали его Чемберлен, Кэдоган и сам радушный хозяин дома. Таинственным господином был швед Далерус, личный друг и представитель Геринга, который единственный из верхушки Рейха все еще хотел добрых отношений с Британией. Позиция британской стороны была проста: Великобритания не хотела войны, особенно если ее можно было избежать, но намеревалась благородно выполнить свое обязательство перед Польшей и поэтому хотела, чтобы Германия провела прямые переговоры с поляками. Чемберлен сказал Далерусу, что поляки будут бороться, но не сдадут Коридор. Максимумом, который они могли сдать, был Данциг. Лорд Галифакс понял Дале– руса так, что немцы теперь оценили британское намерение воевать, если бы они вторглись в Польшу[525].

Гендерсона отправили обратно в Берлин 28 августа. В британском ответе для Гитлера, который он вез с собой, говорилось следующее: в то время как обязательства правительства Его Величества, данные Польше, остаются в силе, польское правительство было готово вступить в переговоры с немецким правительством для разумного решения предмета спора на основе охраны существенных интересов Польши и международной гарантии урегулирования в конечном итоге. Гитлер получил этот текст от Гендерсона около 11 часов вечера. Он попросил срок для обсуждения данного послания со своим правительством, на что посол, убежденный в том, что предложение его правительства максимально лаконично и все еще можно исправить, с надеждой согласился. Ответ фюрера надежд миру, казалось, не оставлял. В ультимативной форме там было указано, что 30 августа в Берлине ждут польского эмиссара, полномочного вести переговоры по Данцигу и Коридору, а от Лондона ждут полного забвения Версальского соглашения.

Послу документ был передан в 19:15 29-го числа. С учетом шифрования телеграмм такого порядка, в лучшем случае в Британии получили бы его к утру 30 августа, т. е. непосредственно в тот день, когда в Берлин уже должен был отправиться для переговоров представитель Польши. Разумеется, такие предложения Рейха теперь выглядели издевкой. Все же Гендерсон не растерялся, а пригласил к себе польского посла в Берлине Юзефа Липского, передав ему всю информацию, а сам снесся с Галифаксом и скорый приблизительный ответ британского правительства имел уже к четырем часам утра 30-го числа.

В Лондоне 28, 29 и 30 августа Галифакс и Кэдоган продолжали переговоры с Далерусом. Точнее, эти двое уже банально издевались над шведом, который жалел, что ввязался во все это. Без конца министр иностранных дел и его заместитель заставляли его звонить Герингу и выяснять все новые и новые подробности, ставили новые условия. Было понятно, что телефонные линии прослушивались обеими сторонами и говорить со всей откровенностью Геринг не мог. Тем не менее 30 августа произошло удивительное: Далерус передал в Форин Оффис, что Германия готова провести плебисцит среди населения Данцига и Польского коридора. Только представитель Польши должен незамедлительно приехать в Берлин со всеми полномочиями для переговоров такого рода. Галифакс в это время лег поспать в 5 часов вечера[526]. Кэдоган без энтузиазма передал новости от Далеруса премьер-министру. Дождавшись, пока лорд Галифакс проснется, Чемберлен под его диктовку составил неутешительный ответ для рейхсканцлера и передал его в Берлин.

В это самое время в Рейхе посол Гендерсон только и делал, что передавал ответы и Форин Оффиса, и лично Чемберлена, который уведомлял Гитлера о том, что послал в Варшаву предупреждение об опасности пограничных инцидентов, и от всего британского правительства. Итоговый разговор посла с рейхминистром иностранных дел фон Риббентропом состоялся около полуночи 30 августа и окончился скандалом. 31 августа Геринг пообещал лично сбросить цветы на могилу британского посла, если люфтваффе разбомбит его дом[527]. В этот же день лорд Галифакс отправил Папе Римскому личное письмо, в котором просил его помолиться о мире.

В 9 утра 1 сентября 1939 г. Кэдоган пошел на Итон-сквер будить своего начальника, которому вкратце рассказал, что с 7 утра получает сообщения о том, что немецкие войска перешли польскую границу. Лорд Галифакс, естественно, отправился на Даунинг-стрит. Он вызвал в Форин Оффис германского посла и сделал ему официальный запрос об инцидентах на германо-польской границе, которые «создают самую серьезную ситуацию между его правительством и моим»[528]. Тот, в свою очередь, разыграл удивление и мог только заявить, что направит этот запрос в Берлин. Польский посол, добившись аудиенции министра иностранных дел, спрашивал, собирается ли Великобритания сдержать данные ей Польше обязательства. Галифакс отвечал, что если все подтвердится, то да, гарантия будет выполнена незамедлительно. По логике вещей, согласно гарантийным обязательствам, выданным Польше, Британская империя должна была немедленно объявить войну Рейху. Но только сделать этого пока премьер-министр Чемберлен не мог.

Палата общин в первые два дня военного наступления Германии на Польшу сходила с ума. Правительство могло пасть в любой момент. Конечно, со стороны происходящее напоминало трусливую и вероломную политику, Гитлер бомбил поляков, помощь которым была обещана, а единственное, на что 1 сентября решился Чемберлен – это просить британского посла забрать свой паспорт. Оппозиция, которая систематически отвергала даже самое минимальное перевооружение, была готова растерзать премьера и настаивала на немедленном объявлении войны Германии.

Чемберлен не мог заявить во всеуслышание, что из Парижа от правительства Даладье поступила срочная телеграмма, в которой французы просили 48-часовую отсрочку. В решающие последние дни августа, боясь настроений общественности, Даладье не спешил проводить никаких подготовительных мер, оставляя Париж незащищенным. Чемберлен продолжал тянуть время, подвергаясь суровой критике, чтобы из французской столицы хотя бы могли эвакуировать женщин и детей.

Галифакс в Палате лордов отделался коротким докладом о том, что было предпринято британским правительством, и резюмировал: «Таким образом, мы пришли к финалу всех надежд этих последних недель, и я не думаю, что какой-либо человек когда-либо более преданно трудился ради мира, чем мой досточтимый друг премьер-министр; по моему мнению, не может быть более убедительного доказательства того, что нынешняя ситуация навязана нашей стране, чем то, что именно он должен быть тем человеком, который объявит о войне. Я полагаю, что любой, кто видел документы и знает инстинктивное стремление к взаимопониманию немецкого и британского народов, может оценить трагедию, вызванную совершенно неоправданными действиями, предпринятыми сегодня утром немецкими лидерами и, прежде всего, канцлером Германии, на котором в историческом аспекте наверняка будет лежать огромная ответственность за все это»[529].

На следующий день 2 сентября Форин Оффис подготовил ультиматум для немецкого правительства. Галифакс писал в дневнике: «Большая трудность была с французами, которые не хотели предъявлять Германии никакого ультиматума до завтрашнего дня и продолжали настаивать на 48-часовой задержке. В 14:30 Чиано позвонил мне в офис с сообщением, что Муссолини хочет предложить Германии конференцию пяти держав: Франции, России, Италии, их и нас»[530]. Галифаксу пришлось покинуть министерство иностранных дел и пробежаться до Палаты общин, чтобы остановить сэра Джона Саймона, делающего заявление, которое Форин Оффис подготовил ранее и которое свободы для маневра уже не оставляло. Теперь нужно было время, чтобы установить связь с французами и рассмотреть предложение по конференции, а также синхронизировать с ними любые меры, которые будут предприниматься по отношению к Германии.

«Никогда ранее у меня не было такого несчастного дня и вечера, – жаловался дневнику лорд Галифакс. – С 15:00 до 17:30 мы звонили Бонне, который, как я подозреваю, согласился гораздо быстрее, чем он был готов признаться в этом, а потом звонили Чиа– но, чтобы сказать, что мы не могли поддержать идею конференции, если немецкие войска не будут отозваны. Чиано сказал, что было бесполезным делом просить этого от Германии»[531]. Кабинет министров собрался в половину пятого. Было ясно, что многие члены правительства весьма рассержены. Они не были в настроении выжидать неизвестно чего и дальше, а также «довольно единодушно» поддержали заявление, в котором Германии давался кратчайший срок для того, чтобы она остановила вторжение на польские территории и отозвала войска. Этого же заявления с трепетом ожидали обе палаты британского Парламента.

«Кабинету было объяснено, – продолжал фиксировать Галифакс, – что всё, что мы смогли сказать, должно зависеть от французов, которые, несомненно, были тяжелыми партнерами, но и сам Кабинет был в чрезвычайно трудном настроении»[532]. Как только первое заседание правительства было закончено, Галифакс снова вступил в контакт с французскими министрами. В конечном счете с Даладье удалось согласовать заявление о том, что французское и британское правительства не могут в данный момент обозначить сроки ультиматума и продолжают консультации. Это заявление было сделано в обеих палатах в 19:30.

«В Палате лордов все прошло хорошо, – отмечал министр иностранных дел. – Я вернулся на Итон-Сквер и просто хотел пойти поужинать с Дороти в 20:30, когда мне позвонил премьер-министр, чтобы просить срочно явиться на Даунинг-стрит. В Палате общин, сказал он, заявление встретили ужасно, люди неправильно истолковывают нашу неспособность выставить срок ультиматума, в результате они думают, что мы нерешительны и колеблемся, в итоге всё это вылилось в очень неприятную сцену, в которой многие показали свои чувства. Я никогда не слышал, чтобы премьер-министр был так взволнован»[533]. Галифакс вынужден был идти к Чемберлену. Поскольку без ужина лорд Галифакс функционировать нормально не мог, премьер-министру пришлось кормить его на 10, Даунинг-стрит. Там же он рассказал, с каким организованным гневом Палаты общин столкнулся: «Он сказал мне, что заявление привело Палату в бешенство. Он не верил, что мы могли поддерживать текущее положение, правительство вряд ли будет в состоянии удержаться, когда на следующий день состоятся слушания в Парламенте»[534].

Галифакс немедленно вызвал Кэдогана. В итоге они пригласили французского посла Корбена, который в свою очередь передал по телефону в Париж, чтобы правительство Даладье максимально ускорило эвакуацию и позволило бы поставить немцам краткосрочный ультиматум. Забастовка начиналась теперь уже и в британском правительстве. В доме Джона Андерсона, лорда-хранителя Малой печати, собрались военный министр Лесли Хор-Белиша, младшие министры Моррисон, Малкольм МакДональд и Дормен-Смит. Сам Андерсон сидел на стуле возле телефона, непосредственно связанного с домом № 10. Они решили, что не покинут эту комнату до тех пор, пока война не будет объявлена.

Сидеть им пришлось практически целую ночь. Потом премьер-министр позвонил им и пригласил к себе. Как вспоминал Андерсон: «Потрепанные и вонючие, мы добрались до дома № 10 и были потрясены, найдя там Галифакса, который обедал с премьер-министром и Кэдоганом в вечерней одежде. Премьер-министр, очевидно, не изменил мнения за это время. Мы прошли в комнату заседаний Кабинета. Там вновь последовали бурные сцены. Это было настоящим диктатом Кабинета. <…> Я помню, что премьер-министр был спокоен, даже с ледяным холодом. <…> Я совершенно уверен, что он сдерживался теперь только из-за французов. Он ужасно волновался, что Париж мог бы действительно подвергнуться воздушному нападению. Но теперь, когда Кабинет объявил “сидячую забастовку”, у него не было альтернативы. Кульминационный момент наступил, когда премьер-министр спокойно произнес: “Что ж, джентльмены, значит, это война”. Едва он сказал это, в комнате будто бы раздался оглушительный удар грома, и все осветилось яркой вспышкой молнии»[535].

Лорд Галифакс описывал эти события менее красочно: «Кабинет встретился приблизительно в 23:30, и соглашение наконец-то было достигнуто в том смысле, что мы должны приказать Гендерсону предъявить ультиматум в 9 часов утра следующего дня. Ультиматум должен истечь в 11:00, французы сказали, что они будут действовать так же, но позже»[536]. В итоге Франция должна была предоставить свой ультиматум Рейху после британского, и истекать он должен был в 17:00. На следующее утро, согласно этому плану, Гендерсон передал переводчику Шмидту (Риббентроп отказался принимать его лично) британский ультиматум. До 11:00 от германской стороны не поступило никакого ответа. В 11:15 Невилл Чемберлен по радио объявил о том, что его страна находится в состоянии войны с Германией. Это было 3 сентября 1939 г.

Новые военные реалии доставили неудобства лорду Галифаксу. Они с Дороти вынуждены были оставить дом на Итон-сквер и перебраться в отель «Дорчестер», так как в нем было бомбоубежище. Ремонт в Форин Оффисе все еще не был закончен, хотя Галифакс иной раз оставался там, ночуя на раскладушке. Зато обязанностей у министерства иностранных дел поубавилось, его работа была реорганизована, ведь теперь не нужно было ломать себе голову, что делать с диктаторами, а отношения с союзниками брал под свой контроль Верховный военный совет[537]. Министерству, конечно, приходилось перезаключать некоторые соглашения с нейтральными государствами, но все же это было не так напряженно. Единственное, что волновало Галифакса – это возможность воздушных налетов, поэтому он регулярно прислушивался к шуму за окном, не летят ли мессершмитты[538].

Несмотря на то, что формально Великобритания находилась в состоянии войны с Германией, фактически по оказанию Польше значимой помощи сделано ничего не было. Гитлер наглядно продемонстрировал на этой стране значение термина «blitzkrieg», захватив ее за месяц. Вся союзническая деятельность была сосредоточена на т. н. «рейдах правды». Они сводились к разбрасыванию с самолетов листовок, в которых британское правительство призывало прекратить войну. Французы заняли оборонительную позицию по линии Мажино и не собирались первыми идти в наступление. Эту политику горячо одобрял Чемберлен, основной идеей которого было «не допустить кровавых побоищ» и избежать жертв среди мирного населения. Это было его идеей фикс, он прекрасно чувствовал, что кровь каждого убитого окажется на его руках и на его совести.

Галифакса подобные мысли не терзали. Он скорее был удивлен таким скромным началом: «В течение той первой зимы 1939–1940 г.

война так отличалась от того, что все ожидали. Для большинства людей лишь блэкаут был наиболее ощутимым последствием, так как количество войск, перемещенных во Францию, было сравнительно небольшим; а их деятельность была или в воздухе, или на море, то беспокойство, которое всегда присутствовало в Адмиралтействе, не было пока еще вопросом ежедневного беспокойства широкой публики»[539].

В числе войск, которые уходили во Францию, был сын Чемберлена Фрэнк: «Он приобрел более зрелый и уверенный в себе взгляд, и я видел, что Эдвард (Галифакс. – М. Д.) был очень благоприятно впечатлен им»[540], – писал премьер-министр. Дети самого Галифакса – Чарльз и Питер – в начале 1940 г. отправились служить в Палестину вместе с мужем его дочери Энни Симом Февершемом, причем Энни как-то удалось увязаться за ним вместе с женой Чарльза Рут. Младший сын Ричард отправился в Рим на службу в посольстве, Италия все еще оставалась нейтральной страной.

Ссылка на Адмиралтейство у лорда Галифакса также неслучайна, так как сразу после объявления войны туда возвратился Уинстон Черчилль, развернувший исключительно бурную деятельность по осуществлению морских военных операций. Вместе с Черчиллем в Кабинет пришел и Энтони Иден, получив портфель министра по делам колоний. Это обстоятельство полностью устраивало Галифакса. Не устраивало его другое. 28 сентября 1939 г. Варшава капитулировала. Гитлер тут же обратился к народам Европы с предложением о перемирии. Мира хотел не только фюрер германского народа, на 10, Даунинг-стрит поступило «2450 писем, и в 1860 из них был призыв “остановите войну” в той или иной форме. <…> “Вы остановили войну ранее, конечно, вы можете найти выход и теперь, прежде чем мы окажемся на краю пропасти”»[541], – писал Чемберлен. Этим всплеском пацифизма воспользовался Ллойд Джордж, который мечтал опрокинуть правительство всеми доступными средствами. Он немедленно выступил с инициативой принятия плана Гитлера. В Палате лордов эти германские предложения отвергал лорд Галифакс: «Когда проблема в сфере международных отношений обострена, поскольку сегодня в Германии отрицаются элементарные права человека, эта проблема затрагивает уже что-то более инстинктивное и глубокое в универсальной совести человечества. Поэтому мы боремся, чтобы поддержать власть закона и важность милосердия в деловых отношениях между людьми в великом обществе цивилизованных государств»[542].

Период «странной войны» для лорда Галифакса проходил очень неплохо. Он все также уезжал охотиться в Гэрроуби, когда хотел этого, и минимум на два дня в неделю. В «Дорчестер» была привезена часть его собственной мебели, он уже чувствовал себя там как дома. Его немного обеспокоило заявление Георга VI, что тот будет тренироваться в стрельбе в садах Букингемского дворца: «Я рискнул напомнить Его Величеству, что он любезно дал мне ключи и разрешение ходить через сады Дворца в министерство иностранных дел, и поэтому очень было бы неплохо, если б я мог знать расписание стрельбы Его Величества»[543].

Ход настоящих военных действий, которые в основном велись Адмиралтейством, занимал лорда Галифакса мало. И когда СССР в конце 1939 г. начал войну с Финляндией, глава Форин Оффиса лениво успокоил нейтральные страны странным заявлением: «Мы прилагаем все усилия, чтобы проводить нашу политику со сдержанностью. Мы пытаемся облегчить трудности нейтральной торговли, и ничто, что мы делаем на море, не выльется в опасность для жизни любого гражданина нейтрального государства»[544]. Тем не менее Черчилль иной раз все же советовался с министром иностранных дел. Так было во время операции с захватом судна «Альтмарк»[545]: «16 февраля. Вечером Уинстон позвонил мне, чтобы спросить, согласен ли я на операцию в норвежском фьорде, чтобы забрать заключенных с “Альтмарка”. Я спросил его, сколько времени он мог дать мне для размышления, на что он ответил, что ответ ему нужен теперь, операцию нужно было начинать немедленно. Я согласился высказать ему свое мнение в течение 10 минут и после этого времени позвонил ему, чтобы сказать одно или два предложения о его запросе, которые он принял, и, таким образом, все состоялось»[546]. Уинстон Черчилль в первую очередь наседал на премьер-министра, забрасывая его буквально ворохом записок: «Но, конечно, я понимаю, что эти письма станут цитатами в книге, которую он обязательно напишет после всего»[547], – пророчески иронизировал Чемберлен, не подозревая еще, что ему готовит первый лорд Адмиралтейства.

Капитуляция Финляндии в марте 1940 г. не слишком повлияла на международные отношения. Скорее она стала поводом для внутренних проблем, и в первую очередь во Франции. Правительству Даладье не простили того, что союзники не спасли финнов, и французский премьер, опрометчиво обещавший любую поддержку Финляндии, вынужден был уйти в отставку, передав свои полномочия Полю Рейно. На британское правительство это оказало влияние косвенное, но продемонстрировало заинтересованным лицам, а таких и в Кабинете, и в Парламенте было достаточно, что крупная военная неудача помогает избавиться от премьер-министра.

Союзники и Германия одновременно разрабатывали план захвата Скандинавских стран. Еще в январе, выступая по радио со своими регулярными обращениями, Уинстон Черчилль имел неосторожность обмолвиться об этом, что вызвало шквал протеста со стороны нейтралов. Все, о чем они говорили в Кабинете, теперь с легкой руки первого лорда Адмиралтейства могло быть услышано в радиопередачах[548]. Эта неосторожность, скорее всего, не намеренная, а вызванная тщеславием и самоуверенностью военно-морского министра, в предстоящей норвежской кампании сыграла свою роль. Планы по Скандинавии из-за поднятого шума пришлось отложить на три месяца. И когда 9 апреля 1940 г. Гитлер высадился в Норвегии, он только на несколько дней опередил британцев, и все же эти несколько дней стали решающими. Вся норвежская операция, которой руководил лично Уинстон Черчилль, была весьма странно спланирована, странно осуществлена[549] и неминуемо закончилась неудачей.

Дебаты в Парламенте по этому вопросу были назначены на 7–8 мая. За неделю до этого «барон прессы» лорд Бивербрук в беседе с Лео Эмери вспоминал о том, с каким трудом удалось свалить Асквита. Он говорил, что убрать Чемберлена с поста главы правительства может только «дворцовый переворот», т. е. перестановка внутри Кабинета[550]. То, во что выльются парламентские дебаты, не мог предположить никто, особенно премьер-министр Невилл Чемберлен. Его биограф Кит Фейлинг отмечал, что ни Финляндия, ни Норвегия не стали действительными причинами всего произошедшего[551]. Ключевым фактором была фигура премьер-министра. Именно ненависть людей, коренным образом отличавшихся от него, истинных политиков, ценящих интриги, знающих в них толк и готовых на все ради получения власти, руководила тогда норвежскими дебатами. Изливали эту ненависть все: и лейбористская оппозиция, и Дэвид Ллойд Джордж, жадно ждавший возможности свести счеты с человеком, которого ненавидел 20 лет, и Лео Эмери, смертельно оскорбленный тем, что премьер никак не приглашал его в правительство. Основной претензией к Чемберлену у многих было то, что у власти был он, а не они.

Самым ярким, в том числе и визуально, было выступление адмирала Роджера Кийса, который был при полном параде и в тот же день уходил на фронт. Сверкая орденами, он разбил все доводы правительства, показав нелепость, с которой была проведена норвежская кампания, но парадоксально исключая ответственность первого лорда Адмиралтейства за нее. Во второй день защищал Кабинет Сэм Хор. После слово опять взял Ллойд Джордж и требовал, чтобы Чемберлен принес себя в жертву[552]. Премьер подчеркнул: «В качестве главы Кабинета я беру на себя основную ответственность за действия правительства»[553]. Лейбористы ждали этого момента и вынесли вотум недоверия. Это воодушевило премьер-министра, который все еще рассчитывал на поддержку. Он взметнулся к трибуне и сказал: «Никакое правительство не может вести войну эффективно, если у него нет поддержки общественности и поддержки Парламента. Я принимаю ваш вызов! Я даже рад ему, по крайней мере, мы увидим, кто с нами, а кто против нас. И я призываю своих друзей, а они у меня еще есть в этой Палате, поддержать нас во время голосования!»[554] Правительство выстояло, но цифры были ошеломляющими – 281 голос за, и 200 – против, тогда как обычно вотумы недоверия отвергались большинством в две сотни голосов. Это было «технической победой и сокрушительным моральным поражением»[555].

Дебаты завершать следовало Галифаксу в Палате лордов. Он был «странным и почти неземным образом отстраненным»[556]. Прося «не прессовать» его относительно технических деталей, он туманно заявил: «У нас есть одна цель. Если бы это имело место, и кто-то думал, что другие люди могли сделать работу лучше, то, конечно, любой член правительства, насколько я знаю, хотел бы быть освобожденным от ответственности, которая не может принести личное удовлетворение, но только бремя, которое время от времени должно быть почти невыносимо»[557]. Эту речь для себя он написал самостоятельно.

Несмотря на подобный исход голосования в Парламенте, всё еще возможно было переиграть. Но тут случилось то, о чем рассуждали Бивербрук и Эмери. Кабинет, собравшийся после парламентских слушаний, буквально единогласно призвал Чемберлена к отставке. Единственным человеком из правительства, который не предал премьер-министра и был возмущен поведением коллег, стал Сэм Хор. Он храбро защищал премьера во время дебатов в Палате общин и теперь защищал его в Кабинете, но всё было тщетно.

Понимая, что невозможно оставаться главой правительства, которое тебя не поддерживает, Чемберлен решил уйти в отставку. Своим преемником и он, и большинство других людей видели лорда Галифакса. Перспектива взять на себя решающую ответственность была неприятна министру иностранных дел до той степени, что у него разыгралась психосоматическая боль. Сам он писал в дневнике следующее: «Четверг, 9 мая. День свадьбы Энн <…> Разговор и очевидный поворот его (Чемберлена. — М. Д.) сознания оставили меня с сильной болью в желудке. Я сказал ему снова, как сказал и накануне, если члены лейбористской партии подтвердят, что будут служить под моим началом, я должен им ответить, что не готов пойти на это»[558]. Судьба Национального правительства зависела именно от лейбористов, но теперь они уехали на партийную конференцию в Борнмут.

Перед ними стоял выбор, кого бы они хотели видеть премьер– министром: Невилла Чемберлена (для этого еще оставалась возможность), Уинстона Черчилля или лорда Галифакса, который сам не рвался занимать этот пост: «Я тогда сказал, что по причинам, уже приведенным, премьер должен, вероятно, быть другим. Но я вообще не сомневался в моем собственном мнении, что для меня, если я стану премьером, это создаст невозможное положение. Кроме личных качеств Уинстона по сравнению с моими собственными в этом конкретном тандеме, какова на самом деле была бы моя роль? Уинстон управлял бы обороной, и в этой связи каждый не мог не помнить, как быстро такое же положение между Асквитом и Ллойд Джорджем стало невыносимым. И у меня не будет доступа к Палате общин. Неизбежный результат состоял бы в том, что, будучи вне обоих этих существенных моментов, я должен быстро сделаться почетным премьер-министром, живущим в своего рода сумерках неподалеку от вещей, которые действительно имеют значение. Уинстон с подходящим выражением смирения сказал, что не мог не чувствовать силу того, что я произнес, и премьер-министр неохотно принял мою точку зрения»[559]. На этой примирительной ноте Галифакс и Черчилль отправились пить чай в сад, оставив Чемберлена принимать вернувшихся в Лондон лейбористов. Эттли и Гринвуд готовы были дать свой окончательный и точный ответ на следующий день, 10 мая 1940 г.

Утром 10-го числа лорда Галифакса разбудили в 6 часов, так как немецкие войска вторглись в Бельгию и Голландию. Воспользовавшись суетой, которая возникла после дебатов в Палате общин и подвешенным состоянием правительства Великобритании, Гитлер решил не терять времени, а начать полномасштабное наступление. Советники Чемберлена оказались правы, когда рекомендовали ему не проводить норвежские дебаты вообще, сохраняя Кабинет в рабочем варианте. Пока министры были заняты внутренними распрями, было очень сложно выработать стратегию по отражению этих нападений. Единственное, что можно было сделать, и непосредственно сам Галифакс это и предпринял, – дать по полюбившейся ему традиции гарантии британской помощи тем странам. В это же время и лейбористы дали свой ответ, что работать с Чемберленом они не станут. «Премьер-министр тогда сказал нам, что он решил не ждать и поедет к Королю, чтобы посоветовать ему послать за Уинстоном»[560], – продолжал фиксировать события в дневнике лорд Галифакс.

В новом правительстве Черчилля не нашлось места для Сэма Хора. Он был отправлен Галифаксом послом в Испанию. Сам Галифакс остался министром иностранных дел, правда, успев перед этим отказаться от части ответственности: «Суббота, 11 мая. Я получил примечание от Уинстона, тут же попросившего, чтобы я продолжал работать в Ф. О., небрежно добавив “и Вы, конечно, возглавите Палату лордов”. Я поторопился сказать ему, что это было невозможно, и он должен подумать еще. Я редко встречал кого-либо с более странными пробелами в знаниях или чей ум работал бы с большей придурковатостью. Возможно ли заставить его работать организованным способом? От этого многое зависит»[561].

Отказавшись от поста премьера, Галифакс сделал Черчилля своим должником, что позволяло ему рассуждать в подобных выражениях. Но работать вместе им было тяжело. Черчилль имел обыкновение проводить ночные заседания Кабинета министров, что в итоге привело к заявлению Галифакса, который привык рано вставать на службу в церковь: «Если хотите – заседайте ночью, но без меня»[562]. Не смущали такие перегрузки Невилла Чемберлена, который получил пост лорда-президента и снова стал «рабочей лошадью» правительства.

Лорд Галифакс не собирался мириться с произволом Черчилля: «Долгое и довольно непоследовательное обсуждение оставило меня с неудобными мыслями относительно привычек Уинстона. Лег в кровать в час ночи. Такое расписание плохо сказывается на всех; особенно на начальниках штабов. Я стремлюсь организовать восстание вместе с Невиллом по этому вопросу»[563]. Но Чемберлен не спешил жаловаться, он оказывал максимальную поддержку и новому премьеру, и министру иностранных дел.

Однако отставка Чемберлена и зависимое положение Черчилля будто окрылили Галифакса. Теперь он позволял себе тон, каким никогда не говорил с бывшим премьером или коллегами: «В 16:30 у нас была долгая и довольно запутанная дискуссия о номинальном вступлении в войну Италии, но в основном об общей политике и действительно кошмарно идущих делах во Франции. Я думаю, что Уинстон нес самый ужасный вздор, так же как и Гринвуд, и после заседания я четко высказал им, что о них думал. Я добавил, что, если это все было действительными их мыслями и если это отражает суть дела, то наши пути разойдутся. Когда я повторил то же самое в саду, Уинстон, удивленный и мягкий, был полон извинений и привязанности. Но это заставляет меня отчаяться, видя, как он погружает себя в страстные эмоции, когда должен заставить свой мозг думать и рассуждать»[564]. Вскоре пала Франция.

Запущенная с падением Норвегии ситуация подводила к тому, что все новые и новые страны сдавались Гитлеру. Начинали открываться глаза на то, что происходит, и у лорда Галифакса. Когда он летом 1940 г. вновь уехал отдыхать в Гэрроуби и гулял с Дороти, осматривая родных ему холмов вершины, он размышлял: «Здесь, в Йоркшире был истинный фрагмент бессмертной Англии, как Белые скалы Дувра, или любая другая часть нашей земли, которую любят англичане. Тогда я задался вопросом, возможно ли, что прусские ботфорты ступят на эту сельскую местность, чтобы растоптать ее? Сама мысль об этом показалась мне оскорблением и вызвала негодование, как будто любой был осужден наблюдать за тем, как насилуют его мать, жену или дочь»[565].

После захвата Франции, как и ожидалось, Гитлер сделал новое предложение о перемирии. Лорд Галифакс вновь отвергал его по радио. Приблизительно в это время возник слух, пущенный, как предполагалось, американскими изоляционистами, что бывший премьер Чемберлен вместе с всё тем же Галифаксом готовится к тому, чтобы заключить мир с Гитлером. «Хорошая история, разве нет? И конечно, за нее нетерпеливо ухватились люди, которые пытаются изгнать меня из общественной жизни»[566], – жаловался Чемберлен сестре. Но вскоре из общественной жизни его изгнала болезнь. До этого будучи практически абсолютно здоровым человеком (не считая приступов подагры), Невилл Чемберлен вдруг одномоментно стал сдавать. В июле ему сделали операцию на желудке, и в сентябре он даже вернулся в правительство, правда, ненадолго. К октябрю он оставил Кабинет министров и переехал в Хетфилд, где бесстрашно ожидал своего конца.

По странному стечению обстоятельств последней его встречей стала встреча с лордом Галифаксом. В своих мемуарах тот туманно написал о «нескольких днях до смерти», на деле он прибыл в Хетфилд 7 ноября. Миссис Чемберлен откровенно сказала ему, что конец – теперь вопрос буквально нескольких дней; Чемберлен ничего не мог съесть вследствие тошноты, которая все время преследовала его, и слабел: «Я прошел в его комнату перед завтраком и нашел его лежащим в постели с небольшим столом возле кровати, на котором стояла миска кем-то присланных синих горечавок. Я начал говорить что-то о том, что ему выпало самое гнилое время его болезни, на что он ответил, что ему стало лучше в последний день или два.

“Приближающийся конец, я предполагаю, принесет облегчение”, – сказал он с усмешкой. Потом он говорил о нашем сотрудничестве и что это значило для него так, что я был очень растроган. Затем он явно устал, к нам заглянула Энни, и тогда я сказал “прощайте”. Он взял мою руку обеими своими и держал ее без лишних слов, но с полным пониманием дружбы между людьми, которые пойдут разными путями. Это все было довольно естественно, и у него не было никакой тени огорчения. Он был храбрым и покорным судьбе. Он мучился вопросом, который задал мне однажды, как лучше сообщить обо всем Энни. Но теперь она знала о том, как плох он был, и он был счастлив, что все прояснилось, хотя боялся, что она будет одинока. Я оставил его с нею»[567]. Это происходило 7 ноября 1940 г., спустя полутора суток Невилл Чемберлен умер во сне.

Вместе с ним умерла дружба, которой дорожил бывший премьер и которую использовал, когда ему это было нужно, лорд Галифакс. В историографии их часто считают союзниками и людьми одного плана мышления, но подробный анализ действий этих политиков, конечно же, рисует слишком разные портреты. После смерти Чемберлена появились даже слухи о том, что его отравили[568]. Утверждать это с уверенностью невозможно, но мистичным образом лорд Галифакс был с детства окружен смертью, которую и привез своему другу.

После смерти бывшего премьера встал вопрос его похорон. Во-первых, церемонию решили сделать закрытой из-за возможности воздушного налета, а во-вторых, возникали другие щекотливые нюансы: «Кабинет обсуждал, как должна проходить процедура в Палате общин в отношении обычных некрологов от лидеров партий. Лидер лейбористов Эттли и лидер либералов сэр Арчибальд Синклер были в Кабинете, и некоторые люди полагали, что будет трудно без повторов выслушать три речи, произнесенные по очереди от скамьи для членов правительства. Альтернативой было произнести одну речь премьер-министру. Вопрос обсуждали и так, и эдак, пока обсуждение не было наконец закрыто Эттли, который сказал, что, если бы он и Синклер не произносили их речи, была бы опасность неправильного понимания ситуации, учитывая их частые острые различия с Чемберленом в прошлом»[569]. 14 ноября Чемберлен был кремирован и захоронен в Вестминстерском аббатстве. Лорд и леди Галифакс были одними из первых гостей церемонии.

Лондон к тому времени серьезно бомбила лютфваффе Геринга. К концу 1940 г. Галифаксу вместе с женой, а также Даффом Купером и его семьей приходилось даже пару раз ночевать в метро: «У всех нас были отдельные кровати за ширмами; вежливо мы игнорировали существование друг друга и быстро стали акклиматизироваться к храпу. Моя единственная проблема состояла в том, что Черчилль иногда через носильщика отеля подзывал меня к телефону, разбудив от раннего сна, и задавал вопросы, на которые, я чувствовал, что могу куда более мудро и с лучшим настроением ответить утром. Когда мы просыпались, одетые в халаты, то брали мешочек с личными вещами, который всегда был наготове, если нас бомбили ночью, и пробирались к лифту, назад в цивилизацию»[570].

Лорд Галифакс с возрастом начинал глохнуть, поэтому бомбежки его не слишком беспокоили хотя бы звуком. Что его действительно беспокоило, так это отсутствие возможности чаще бывать дома в Гэрроуби. В такой обстановке о длительных визитах в Йоркшир, конечно, говорить не приходилось, но поскольку Галифакс не представлял своего существования без охоты, он все так же два дня в неделю выезжал охотиться неподалеку от Лондона.

Холодная зима 1940 г. не приносила никому облегчения. 12 декабря в Вашингтоне неожиданно скончался британский посол лорд Лотиан. Форин Оффис был опечален этой вестью, но еще более взволнован тем, кого же подобрать ему на замену. Поначалу Галифакс и Черчилль согласились с тем, что в США поедет Ллойд Джордж. Эта мысль понравилась всем, но тот сам отказался от поста по состоянию здоровья. Должность посла в Вашингтоне была важнее многих должностей в Кабинете министров, поэтому ее тщательно выбирали. Пять дней длились бесконечные разговоры о том, кто должен возглавить британскую миссию, пока лорд Бивербрук не забросил пробный шар и не предложил сделать это самому Галифаксу. Тот был не уверен, «было ли его подлинным убеждением или желанием вытащить меня из Ф. О.»[571].

Вытащить Галифакса из Форин Оффиса было давней идеей его должника Уинстона Черчилля. Он хотел, чтобы министерство иностранных дел снова возглавил Иден, но тот отказывался, видя, что Галифакс не хочет уезжать в Вашингтон[572]. Противостояние между Черчиллем и лордом Галифаксом длилось несколько дней. Черчилль наконец раскрыл карты и заявил, что вся проблема в лейбористах, которые рассматривают Галифакса как «мюнхенца» и считают, что он и так слишком долго занимает пост министра иностранных дел. Тогда на 10, Даунинг-стрит явилась Дороти: «Она просто пришла и сказала, что он отсылал своего лучшего и пользующегося наибольшим доверием человека в критический момент войны: если бы что-нибудь произошло с Уинстоном, кто тогда принял бы управление? Был бы с ним рядом кто-либо такой же мудрый, как Эдвард? Она отклоняла кандидатуры всех друзей Уинстона, таких как Макс Бивербрук, и не выбирала выражения»[573].

Точку на всем этом поставил очередной воздушный налет. Когда Дороти вынуждена была спуститься в бомбоубежище в одном пеньюаре и в таком виде беседовать с послами, лорд Галифакс решил все же согласиться на пост посла в США, понимая, что жить в такой обстановке невозможно. К тому же если бы он продолжал отказываться, их отношения с Черчиллем пришли бы к неминуемой катастрофе и для всего правительства. Сам Галифакс не был в восторге от перспективы поездки в Вашингтон: «Я чувствовал, как будто меня стали тащить за корни, или как рыба должна себя чувствовать, когда ее внезапно вытаскивают на берег»[574].

В январе 1941 г. лорд и леди Галифакс с пышными проводами отбыли от берегов Великобритании на линкоре. По собственному признанию только что назначенного посла, они «ехали к странным людям в странную страну»[575].

Глава 6

Америка (1941–1959)

«Соединенные Штаты очень богатая страна, если может швыряться яйцами и помидорами».

(Fulness of Days. P. 286)

От берегов Великобритании лорда Галифакса провожал в долгий морской путь персонально Уинстон Черчилль. Галифакс с женой отплыли 14 января и спустя десять дней достигли Соединенных Штатов. Здесь нового посла встречал лично президент Рузвельт, что было беспрецедентным и совершенно однозначным решением в январе 1941 г.: «Президент сделал жест и, встретив британского посла, подчеркнул непринужденность наших отношений, он желал не оставить сомнений в политике, проводимой его администрацией»[576]. Поразила Галифакса не только подобная любезность Рузвельта, которая стала «символом братства»[577]. Больше всего он был впечатлен спокойной обстановкой: «Это изумило бы каждого, впервые прибывшего в Соединенные Штаты, которые не находились в состоянии войны, из Лондона, который в течение многих недель подвергался блицкригу. Я вспоминаю впечатление после нашего прибытия в Аннаполис, проезда с президентом Рузвельтом по Вашингтону с его блестяще освещенными улицами, с мотоциклетной полицией, сиренами расчищающей наш путь. Подсознательно я задавался вопросом, что произошло с блэкаутом и почему системы оповещения о воздушном нападении не работают»[578].

Однако, когда кортеж привез британского посла в резиденцию, контраст исчез, и апартаменты показались Галифаксу «очень знакомыми»[579]. Оказалось, что британское посольство выстраивал тот же архитектор – сэр Эдвин Лутиенс, – что и дворец вице-короля в Нью-Дели. Поэтому когда лорд Галифакс провел ночь в претенциозных, но не слишком удобных для жизни комнатах, он вновь вынужден был констатировать: «Да, это очень знакомо»[580].

Контакт с Рузвельтом был установлен моментально: «В один миг появилась непринужденность, и мы долго болтали, как будто знали друг друга всю нашу жизнь. Ничто, возможно, не было более дружественным, и он сказал, что рассматривает наши дела без любых формальностей предоставления верительных грамот. После пили чай, разговаривали легко и близко, и время от времени приятно нескромно. <…> Мне он понравился очень. Он говорил много о событиях в Европе в конце последней войны и о наших общих друзьях. Наконец он сказал, что надеялся, что я смогу с полной свободой звонить в Белый дом в любое время и всегда найду его готовым встретиться. Я надеюсь и полагаю, что благодаря его естественным качествам и отношениям, в которых он был с премьер-министром, мне будет легко с ним работать»[581].

Но если с президентом новому послу удалось сразу же установить не только деловые, но и приятные личные отношения, то американский истеблишмент был не так благосклонен к лорду Галифаксу: «Я приехал в Соединенные Штаты, подозреваемый в соучастии политике Чемберлена, т. н. умиротворения, которое привело к Мюнхену. Эта критика, я думаю, исходила скорее от части прессы, затронутой еврейским влиянием, чем от широкой публики, и это, конечно, не было отношением президента Рузвельта. Я раньше говорил тем, кто выражал такую критику Чемберлена, которого им трудно было понять, что британцы имели полное право судить и придираться к тому, что было сделано, поскольку они были неизбежно и непосредственно вовлечены в последствия принятых мер. Но что Соединенные Штаты? По какому праву американцы утверждали, что могли его судить? Почему Великобритания была нравственно обязанной бороться за справедливость в Чехословакии, в то время как Соединенные Штаты были освобождены от этого? Три тысячи миль океана могли быть пересечены без больших моральных обязательств, если бы в этом только возникла заинтересованность. Американские критики были похожи на людей, которые собрались поглазеть на большую борьбу и выражали разочарование, что развлечение было отменено. Но никогда они не имели намерений быть чем-то большим, чем зрителями той борьбы»[582].

Несмотря на историческое образование и тот факт, что лорд Галифакс имел политический и дипломатический базис знаний, он тем не менее крайне слабо ориентировался в политике Соединенных Штатов. Он не знал их конституции, ничего не понимал в теме гражданской войны, изначально неправильно расценивал роль президента, считая его кем-то между монархом и премьером, и не слишком большое внимание придавал роли Конгресса и республиканской партии. Когда один из конгрессменов-республиканцев сказал ему: «Г-н посол, прежде чем я задам свой вопрос, я хотел бы, чтобы Вы знали, что каждый в этой комнате думает, что президент Рузвельт – столь же опасный диктатор, как Гитлер или Муссолини, и что он катит эту страну ко всем чертям настолько быстро, как только может»[583], Галифакс был чрезвычайно удивлен. «Одна забавная вещь о нем состояла в том, что он никогда не мог понять сложную американскую политическую систему, и каждый раз, когда проходили выборы, ему нужно было объяснять всё это снова и снова»[584]. Но больше всего Галифакса удивляло навязчивое стремление США критиковать политику других стран, хотя они не были членами Лиги Наций и гордились своим последовательным изоляционизмом после Первой мировой войны[585].

На момент приезда Галифакса в Вашингтон все соглашения по ленд-лизу[586] были практически выработаны и теперь находились в Конгрессе на слушаниях. Поэтому новый посол сразу расценил свои возможности как незначительные: «Президент делает всё, чтобы быть полезным каждый раз, когда я вижу его. Но каждый день, что я здесь, заставляет меня все больше понимать, как ужасно бессвязна целая машина его правительства. <…> Результат, я подозреваю, состоит в том, что такие люди, как Гопкинс, пытаются сделать слишком многое, а у нас нет возможности развивать наши действия, и многое из того, что мы пытаемся сделать с внешней стороны, походит на разбрасывание комьев ваты»[587].

Однако простые американцы видели в лорде Галифаксе человека, который приехал, чтобы втянуть их страну в новую войну. Завоевать доверие у американской нации послу довелось совсем не сразу. Он огрызался журналистам, которые смели спрашивать его о том, почему Британия не ведет наступательные бои на Западе: «Это побудило меня ответить, что многие люди в Англии задаются вопросом, каким земным правом случилось так, что американцы подвергают нас критике, когда наш народ может быть убит в любую ночь под бомбами и когда мы боремся на трех фронтах, в то время как они не борются вообще?»[588] Не понимая, как это может быть расценено, перед слушаниями закона о ленд-лизе в марте 1941 г. он говорил с несколькими конгрессменами, что позволило прессе начать новый шквал нападок, обвиняя британского посла в подкупе изоляционистов.

Нервировал американцев и быт лорда Галифакса. На первую свою лисью охоту в Вирджинии Галифакс приехал одетым в какие– то «лохмотья»: «Штаны цвета хаки, серый свитер, коричневый твидовый пиджак и белый, но немного грязный плащ»[589]. Американцы не понимали, насмехается он над ними или нет, ведь лисья охота в их сознании была привилегированным досугом аристократии в роскошных костюмах и пр. Галифакс же просто наслаждался любимым процессом: «Гончие пронеслись далеко, и у нас был очень хороший старт 30 минут. Великая и забавная, очень светлая страна, чтобы ездить верхом. Холмистая местность, никаких препятствий для прыжков, кроме трех поваленных деревьев, не слишком высоких, чтобы вызвать тревогу, и реальный галоп. В конечном счете лиса привела нас к крутым холмам и лесу, где она, очевидно, и затерялась, и я поскакал домой»[590]. Этот первый выезд породил волну нападок в прессе: почему британской посол в то время, как его соотечественники голодали под бомбами, находит время для подобных развлечений? Галифакс вновь был разъярен и задавался вопросом: почему американскому президенту можно ловить форель в заливе, а ему нельзя охотиться на лис?

Всё те же журналисты в очередной раз стали причиной его переживаний: они устраивали послу фотосессию и интервью, и во время съемок один фотограф вдруг взял его левую руку и стал ее «устраивать» для бóльшей фотогеничности. Лицо лорда Галифакса оставалось безразличным, но секретарь посольства Чарльз Пик понимал, насколько глубоко это ранило посла. На пресс-конференции после он был необычайно любезен, но «инцидент с рукой затронул его изнутри, и он все еще был сжат как нерв»[591]. В другой раз журналисты стали свидетелем, как на бейсбольном матче он выбросил хот-дог – любимую уличную еду США, что мгновенно послужило поводом для обвинения посла в неуважении к великой американской нации.

Его чопорность отталкивала демократичных и фамильярных американцев. Галифакс привык к поклонению туземцев, но уж совсем не к тому, что каждый может дружески его похлопать по плечу или назвать «Эдом», как поступал Гарри Гопкинс, неизменно нервируя посла. В гневе он говорил своему секретарю: «Вот моя невестка Рут, она всегда обращается ко мне “лорд Галифакс”. И я не называю ее “куколкой” или еще как-то так, я должен часто говорить с нею для ее же собственной пользы, и было бы очень неудобно, если бы ей было позволено назвать меня Эдвардом»[592].

Равно как Галифакс тяготился фамильярностью в свой адрес, тяготила его и фамильярность, которую навязывали ему. Так, генерал Эдвин «Па» Уотсон – ближайший помощник и секретарь президента Рузвельта – привык и требовал, чтобы его все называли исключительно «Па». Лорду Галифаксу, который отказывался относительно родного и давно знакомого ему Бивербрука называть просто «Максом», это было крайне проблематично. Однажды он вынужден был сам звонить в администрацию и произнести чудовищную для него фразу: «Это Вы, П-п-па?» К послу вернулось даже заикание, которое не беспокоило его с начального курса Оксфорда. С другой стороны, Галифаксу очень импонировала высокая моральность суждений американцев, поэтому он мирился с таким отношением, особенно когда один из его американских друзей пожертвовал полмиллиона долларов Кентерберийскому собору: «Они готовы быть идеалистами и, возможно, менее склонны быть циниками, чем мы»[593].

Первые месяцы пребывания лорда Галифакса в Соединенных Штатах стали настоящим провалом. Его популярность поначалу упала до нуля, а после и вовсе пересекла минусовую отметку. В лучшем случае он получал о себе отзывы вроде этого: «Всем своим видом он был похож на церковную мышь или кузена из бедной страны – но он казался очень справедливым и откровенным в его словах; на самом деле он говорил так, как хотел сказать – не больше и не меньше; очень лукавый, очаровательный и гладкий, как тутовый шелкопряд»[594]. В худшем случае после разговора с британским послом звучали такие слова: «Я испытывал мало уважения к Англии прежде. Теперь его осталось еще меньше»[595]. В основном, безусловно, это выражало изоляционистский настрой: Галифакса рассматривали как угрозу, хитрого, умного и коварного политика, который может повлиять на Рузвельта, и тогда «блестящей изоляции» придет конец. Всё начало меняться, когда Гитлер напал на СССР, тем самым расширяя масштабы Второй мировой войны.

Но окончательно лед между американским истеблишментом и британским послом был сломан ближе к концу осени 1941 г., когда в Детройте произошел занятный случай (Галифакс посещал этот город в рамках своего ознакомительного тура по стране). Когда он навещал архиепископа римской католической церкви, с которым познакомился еще в Индии, произошло следующее: «Пожилые леди устроили пикет возле двери архиепископа, и, когда я появился, произнесли упреки в адрес Великобритании о ее воображаемом желании заполучить американских мальчиков на огневые рубежи. Они поддержали эти лозунги, кинув в меня яйца и помидоры, один или два из которых мягко достигли своей цели. Американские полицейские, понимая, что это не случай для револьверов, которыми они были вооружены, скорее пришли в замешательство, и ничего особенного поэтому не произошло. Когда горничная архиепископа открыла дверь, я попросил, чтобы она отмыла следы обстрела с моего пальто, в то время как я говорил с архиепископом. Но американцы – очень учтивые люди, и то, что посещение посла было встречено таким невоспитанным образом, было для них непростительно. Возник естественный эффект негодования на такую невежливость к стране, представитель которой был так оскорблен. Этот эффект был значительно усилен, поскольку американская пресса широко сообщала, что единственный комментарий посла был таков: “Соединенные Штаты – очень богатая страна, чтобы раскидываться яйцами и помидорами, тогда как мы в Англии получаем лишь одно яйцо в месяц”»[596]. Этот комментарий был придуман журналистами, но Галифакс не стал публично от него отрекаться, понимая, насколько он эффектен.

Американцы начинали оттаивать. В Милуоки после подобной встречи с людьми один из добрых слушателей захотел сделать приятное Галифаксу и похвалил его: «До сих пор некоторые из нас здесь ожидали, что когда встретим британского посла, он будет слишком умным для нас. После встречи лорда Галифакса мы так больше не будем думать»[597]. Эти туры по стране от штата Мэн до Калифорнии были действительно примечательным явлением, и ни один другой британской посол не совершал столько поездок. Особенно в этом Галифаксу помогала Дороти. Она была куда более легкой, веселой и радушной, в отличие от своего чопорного и холодного супруга, поэтому ее американская нация полюбила сразу.

По прибытии в Вашингтон Галифакс налаживал быт: штат миссии состоял из проверенных людей, одним из которых был уже упомянутый Чарльз Пик. Он с большой симпатией относился к своему шефу, без стенаний Кэдогана и Батлера взял на себя обязанность писать его речи, хотя сам Галифакс и держал с ним дистанцию. Бесконечные публичные выступления, к которым лорд Галифакс изначально не был наклонен, были его главной, но и самой отягощающей обязанностью. И хотя Пик практически полностью писал его спичи, выступать иной раз несколько раз в день Галифаксу было крайне тяжело.

В Соединенных Штатах он столкнулся с принципиально иными реалиями, которые сегодня, в 2020 г., кажутся абсолютно естественными: отказ от сословности, демократичное общение, – этот современный мир, пришедший и в Европу после окончания Второй мировой войны. Мир, в котором лорду Галифаксу было совсем неуютно: с ним смели заговаривать лифтеры, фотографы заставляли его позировать то с моряками, то с мэром какого-то захолустного городка с гигантской репой в руках. Оглядывая бывшие рабские плантации вокруг посольства, однажды он заметил: «Я сожалею, что больше нет рабства, сейчас я бы пошел проверять своих рабов. Приветливо поговорил бы с ними, навестил больных и пожилых, прочитал им Библию, а когда возникали грубые неуместности или нарушения дисциплины, я бы их наказывал. Наконец, я бы заставил их всех спеть мне спиричуэлс[598]»[599].

Основным требованием лорда Галифакса к миссии в Вашингтоне было наличие поблизости подходящей церкви – такая нашлась в двадцати минутах ходьбы от дома посла. Галифакс посещал церковь св. Агнес с тем же истовым рвением, с каким посещал свои домашние церкви в Хиклтоне и Гэрроуби. Американская религиозная жизнь четы Галифаксов была насыщена и полна курьезов. На одно из Вербных воскресений в цервки им выдали пальмы «самые большие (приблизительно в три фута длиной)»[600]. Они вернулись в посольство, и через некоторое время лорд Галифакс должен был зайти за Дороти, чтобы вместе позавтракать. Находящийся с ним секретарь Пик зафиксировал дальнейшие события: «Мы приблизились к ее двери, услышали “свист, свист, свист” и нарастающий визг. Мы открыли дверь и там увидели Дороти, бьющую таксу Фрэнки пальмой.

Э. (пораженный ужасом): “Довоти! Это – священная пальма. И ты бьешь ею Фрэнки. Довоти, что я тебе часто говорил?”

Д.: “Да, любимый, но этот крошечный паршивец опять сделал лужу на коврике в ванной. (Поглядев на его лицо.) О, Эдвард, я поступила очень неправильно. Я всегда забываю. Я очень плохая. Я должна помнить. Ты говоришь мне это так часто. Я уверена, что буду помнить в следующий раз”.

Э. (величественно): “Довоти, дай мне пальму. Чарльз и я прибьем ее над твоей кроватью. И, Довоти, не забудь сжечь ее затем”»[601].

Эта сцена довольно легко объясняет, почему леди Дороти в 1944 г. из Вашингтона написала письмо молодому немецкому пропагандисту Гансу Фрицше, где говорила, что «хотя муж запретил ей, она все равно слушала его передачу, и поняла, что дела у Германии идут неважно». Она писала, что муж подарил ей яхту, и приглашала Фрицше в Вашингтон. Он не ответил на это приглашение, но, смеясь, рассказывал об этом американскому психиатру Леону Голденсону в Нюрнберге[602].

Значение пропаганды понимал и лорд Галифакс: «Ничто не сделало больше, чтобы отравить отношения между нашими двумя странами, чем широко раскрученный миф о недобросовестной и мощной британской пропагандистской машине в последней войне. Если, однако, мы можем преуспеть в том, чтобы внушить американцам некоторую идею о Великобритании сегодня, они начнут видеть ее в новом свете, и много старых недоразумений будет постепенно уничтожено. Каждый день делает меня все более убежденным, что простая политика доверия и обсуждения всех наших больных моментов является намного более безопасным путем к тому, что мы хотим»[603].

Кроме этих обсуждений, послу делать ничего и не оставалось. Фактически лорд Галифакс вел только рекламную кампанию Британской империи, пытаясь представить ее в лучшем свете перед американской нацией. Он продолжал свое американское турне. Его поездки планировал Ангус МакДоннелл, который своим грубоватым юмором скрашивал отчужденность и чопорность Галифакса, и вдвоем они были похожи на Арлекина и Пьеро. Теперь усилия британского посла были направлены на американские военные заводы, которые так помогали и Соединенным Штатам, и Великобритании в борьбе с гитлеризмом: «Никакие наши обязанности не были более волнующи, чем посещения заводов и верфей, считалось, что такие посещения могли бы поощрить рабочих и помочь производству. Я, должно быть, говорил буквально с десятками тысяч мужчин и женщин, занятых жизненно важной военной работой, судостроением, станками, самолетами или баками. Это было бы уныло, если б не сознание того, какой вклад каждый час дня и ночи они вносят для будущего мира. Я помню в Сан-Диего, я небрежно написал на бомбардировщике, который готовился для отправки в Англию: “Дорогой г-н Черчилль, есть еще сотни таких, как этот, чтобы помочь Вам закончить работу”»[604]. И если поначалу эти рекламные акции Галифакса не были встречены бурей аплодисментов, то, когда 7 декабря 1941 г. Япония напала на Перл-Харбор, и США все-таки вступили во Вторую мировую войну, дела британского посла в этом вопросе пошли значительно лучше.

Основные отношения с Белым домом вел напрямую Уинстон Черчилль, который за посольство лорда Галифакса самолично семь раз побывал в США, а также виделся с Рузвельтом на международных конференциях. Когда Черчилль приезжал, британского посла зачастую даже не приглашали на встречи между премьер-министром и президентом. Он оставался в посольстве, понимая, что важные государственные решения теперь принимают без него, и он не знает, что объявлять журналистам, которые могут спросить его об англо-американских переговорах. Галифакса жалели даже члены администрации американского президента и иной раз настаивали на его участии в переговорах, мотивируя это тем, что «он все-таки посол!»[605]. Часто положение спасал Гопкинс, с которым, несмотря на его фамильярность, лорду Галифаксу все-таки удалось установить вполне дружеские отношения. После полуночных, столь любимых Черчиллем заседаний, которые сам Галифакс в любом случае вряд ли бы выдержал, Гопкинс сообщал британскому послу тезисно всё, что там было сказано, тем самым спасая от неудобств с прессой.

Но Галифакс все же понимал и то, что при таком положении ему тяжело исполнять свои обязанности, и то, что он слишком сильно разнится с Уинстоном Черчиллем: «Часть моего чувства здесь затронута осознанием, насколько отдален мой ум и образ мысли от Уинстона и Макса (Бивербрука. – М. Д.). Когда они были здесь на днях, я глубоко ощущал, как по-другому работают их умы, в отличие от моего собственного, и насколько невозможно для меня установить любую реальную общность в мыслях с ними. Я не вполне знаю, почему это так. Частично интеллектуальная, партийная мораль! Кстати, я был ужасно потрясен ростом эгоцентризма Уинстона. Я могу сделать это / Я не сделаю этого и т. д. и т. д. Смирение – привлекательный дар, но слишком редкий»[606].

Атмосфера, установленная Черчиллем и Рузвельтом в Белом доме, также шокировала Галифакса: «После встречи с Хеллом утром я пошел в Белый дом, где надеялся увидеть Уинстона, но там я нашел президента, беседующим с ним в спальне! Макс Бивербрук и я сидели на коробке в проходе в течение нескольких минут и обменивались взглядами, Гарри Хопкинс проплывал мимо в пижаме и халате. Это самые странные переговоры, которые кто-либо когда– либо видел. Я разговаривал с ним вчера вечером о времени, когда можно было бы увидеть президента, и предложил 12 часов. Он думал, что это было немного поздно, так как в это время президент обычно был в своей спальне. За два или три дня до этого он встретил Уинстона вообще не одетым ни во что и должен был быстро задрапировать себя в полотенце! “Он – единственный глава государства, которого я когда-либо принимал в обнаженном виде”»[607].

Работать в таких моральных и физических условиях для лорда Галифакса было невозможно, поэтому он написал в Форин Оффис Энтони Идену о своем положении и просил отставки. Возможно, Иден и помог бы своему старому другу поскорее вернуться домой, но возникал вопрос о том, кто мог его заменить. Годился для этого только сэр Алек Кэдоган, который выступил (и продолжит неоднократно выступать в дальнейшем) с решительным протестом. К тому же появление Галифакса в Лондоне могло бы сделать неудобной уже работу Уинстона Черчилля, который опрометчиво обещал, что Галифакс может в любой момент при возвращении на родину получить место в его Военном кабинете. Поэтому британское посольство не ожидали изменения в скором будущем, а лорд Галифакс раз за разом терпел неудобства, связанные с визитами Черчилля.

В отсутствие британского премьера в Вашингтоне у Галифакса дела шли отлично. Он беседовал с одетыми представителями администрации и одетым же президентом, обсуждал все необходимые вопросы, передавал информацию из Форин Оффиса и от премьер-министра, но как только в Соединенные Штаты приезжал Черчилль, начинался очередной балаган. Остроумие британского премьера било все рекорды, то он рассуждал о колониях: «Все эти забавные небольшие вест-индские колонии лояльны, но паршивы», то «о де Голле, говоря, что он воспитал его как щенка, но никогда не обучал его правильному поведению в доме!». Наконец, он значительно осложнял жизнь посла своими полуночными пьянками: «Уинстон приехал вчера вечером и сидел до 1:30, попивая виски с содовой и разглагольствуя, иногда вполне хорошо, но в конце просто невыносимо. Особенно ужасно, что президент отсутствует на выходных, и мы должны терпеть его здесь, устраивать ужины для гостей каждый вечер. Я буду крайне истощен и выведен из равновесия к тому времени, как мы доживем до понедельника. Как можно вот так жить? Меня ужасает видеть, как он совершенно пьяный выступает со своими великими речами. <…> Я уверен, то, что он бывает здесь, очень ценно для войны, и для его отношений с президентом это все хорошо. И я люблю его, но я буду рад, когда это посещение закончится, а мы сможем успокоиться и нормально работать снова!»[608]

Во время очередного посещения Вашингтона Черчиллем у Галифакса состоялся с ним разговор по поводу отставки: «Он был очень щедр в целом и сказал много хороших вещей о моем положении и престиже здесь, который, как он думал, был в полном порядке. Я должен быть готов возвратиться и присоединиться к правительству: “Если лейбористы выйдут из Кабинета, я буду формировать консервативную администрацию, и я рассчитываю на Вашу помощь”. На это я ответил, что, когда здесь моя работа будет сделана, я удалюсь в Гэрроуби, но он не понимает этого! Забавный человек»[609].

К концу 1942 г. причины удалиться в Гэрроуби и окончить политическую карьеру у лорда Галифакса появились и иные, несвязанные непосредственно с премьер-министром и своим положением. Из Египта, где служили его дети, пришла новость о том, что среднего сына Питера убили на фронте. Дневник Галифакса сухо констатирует: «День закончился печально. После того, как я лег спать, Джек Локхарт принес мне телеграмму, в которой говорилось, что Питер был убит 26 октября. Я пошел в церковь cв. Агнес к семи утра, и когда возвратился, сказал Дороти о Питере. После завтрака мы прогуливались полчаса на солнце вокруг сада обсерватории, прежде чем я должен был уйти, чтобы видеть польского посла. Я очень надеюсь, что Дороти может получить помощь в сборе денег на то, что они называют Объединенным благотворительным фондом, это займет ее время. Каждый не хочет иметь слишком много свободного времени в эти дни»[610].

Ему пришлось столкнуться с той же трагедией, что и его отцу, – смертью ребенка. И так же, как и лорд Чарльз, Эдвард Галифакс находил утешение в религии, поэтому в целом мысли его были не слишком опечалены утратой, но он переживал за жену и писал другу: «Дороти, как Вы предположили, была замечательно храброй, не желая никогда никаких слов жалости к себе или даже намека на подобное. И это просто скручивает мне сердце, поскольку я знаю, что она чувствует, и причиняет боль видеть, насколько велика боль ее собственная. Счастливым меня делают мысли, что мы были близки к Питеру письмами все это время, пока он отсутствовал. Он много писал. Я хотел бы показать Вам некоторые из его писем, которые, я думаю, объясняют о нем многое. Я не всегда хорошо знал его, если вы понимаете, что я имею в виду, и иногда находил его трудным. Но эти два года изменили все и подарили нам счастье»[611]. Лорд Галифакс безоговорочно верил в загробную жизнь, его христианское смирение очень помогало ему при столкновении с трудностями, которые не думали заканчиваться.

Едва только они с Дороти наладили жизнь после известий о Питере, как 6 января 1943 г. после ужина на стол лорда Галифакса легла другая телеграмма, в которой говорилось, что его младший сын Ричард был «сильно ранен»: «У армии, по-видимому, есть три категории ранений: слегка, сильно, опасно, и, таким образом, медсестра сказала, что сообщение ободряющее». На следующий день ситуация прояснилась: «Когда мы добрались до отеля Вальдорф, мы получили сообщение, которое было очень мучительно. Ричард потерял обе ноги»[612]. Как только об этом стало известно президенту Рузвельту, он тут же предложил свой частный самолет, чтобы доставить Гали– факсов в Каир к сыну. Но Галифакс ответил, что Ричард находится в госпитале с солдатами, чьи отцы не были послами, и президенты не предоставляли им самолеты, чтобы проведать детей. Он отказался, зная, что Ричард мог умереть, так и не увидев ни отца, ни матери.

Эти трагические события добавили очков Галифаксу в качестве посла, американцы были восхищены его самообладанием и понимали, что этот высокомерный английский аристократ теперь оказался в одной лодке с простыми людьми, которые получали такие же новости о своих близких. Единственная привилегия, на которую согласился Галифакс, состояла в том, чтобы в феврале в Вашингтон приехал его старший сын Чарльз, который привез хорошие новости о Ричарде: тот шел на поправку. Когда лорд Галифакс взял сына на обед в Белый дом, Рузвельт «очень расспрашивал о Ричарде, о котором Чарли рассказал ему все, добавив, что единственная вещь, не нравившаяся Ричарду, была чрезмерным сочувствием и мыслью, будто он стал жертвой большой трагедии, которая полностью разрушила его жизнь. Президент сразу заявил: “Он совершенно прав; это прекрасно. У меня нет ног, но двигаюсь я очень хорошо”»[613].

После выздоровления Ричард все же приехал к родителям в Вашингтон, и американцы вновь увидели всё самообладание лорда и леди Галифакс, которые держались «как скалы» в аэропорту, да и сам Ричард был настроен оптимистично, заметив: «Я – чертов везунчик, вышел сухим из воды»[614]. Картина, предстающая людям, действительно была трогательной. Галифакс не нанимал специального слугу и лично возил Ричарда на коляске, не прибегая к посторонней помощи. Они вместе навещали госпитали и таких же раненых солдат. Это требовало большого мужества, и американцы окончательно приняли и полюбили британского посла.

В марте 1943 г. для переговоров с Корделлом Хеллом приезжал Энтони Иден. Галифакс снова откровенно заговорил с ним о своей отставке, но Иден вынужден был ему отказать. Он добавил, что работа посла теперь не требует особенных усилий, ведь США вступили в войну, да и отношения с Рузвельтом ведет лично Черчилль. Галифаксу ничего не оставалось делать, как уступить. Он продолжил свои ободряющие туры по стране, которая начинала готовиться к выборам президента.

Франклин Рузвельт был в должности уже третий срок и собирался быть избранным в четвертый раз, что устраивало далеко не всех американцев. В связи с этим с британским послом произошел забавный случай. Он ехал на поезде в Вашингтон, когда к нему в вагоне подошел мальчик: «Я предположил, что он продает в поезде журналы, которые хотел заставить меня купить. Я был глубоко погружен в свою книгу, и поэтому сказал ему, что уверен, все его журналы интересны, но у меня так мало времени для чтения, и я действительно хотел бы закончить читать свою книгу, прежде чем мы возвратимся в Вашингтон; поэтому, если он не возражает, то я не куплю ни один из его журналов. Он тогда спросил меня, не был ли я британским послом, я подтвердил это, и он сказал, что хотел бы немного со мной поговорить о чтении. Мы обсудили, что стоило и не стоило читать. В конце нашего разговора он сказал, что был им очень доволен и, чтобы отметить это, хотел бы подарить мне что-то, что для него много значило. С этими словами он снял значок со своего пальто и прикрепил к моему, на значке красовалась надпись “МакАртура в президенты”. В данный момент агитация была активна, и я вспомнил с некоторым предчувствием, как один из моих предшественников был освобожден от поста после предполагаемого вмешательства в президентские выборы. Но я не мог задеть самолюбие своего нового друга, поэтому должен был принять значок, проявив столько заботы, сколько мог, только после незаметно сняв его, чтобы никто не видел его на британском после»[615]. Рузвельту все же удалось одержать победу на очередных выборах, и он в четвертый раз стал президентом США.

Чтобы как-то занять Галифакса, Иден и Черчилль стали привлекать его к международным конференциям. На встречу в Думбартон-Оксе, которая проходила летом 1944 г., приехал также и сэр Алек Кэдоган, который был рад встрече с бывшим руководителем. Вместе они противостояли советскому послу Андрею Громыко. Галифакс понял сразу, что все споры, которые затевал советский дипломат, были просто игрой в слова, Громыко не нравился ему лично, их отношения сразу не сложились. Галифакс говорил, что без согласия трех великих держав, Соединенных Штатов, России и Британского Содружества, никакая мировая система не могла бы работать. Несмотря на союзнические отношения, согласие с СССР по многим вопросам выработать было сложно. И хотя на той конференции были подготовлены предложения о создании Международной организации безопасности, которые легли затем в основу Устава ООН, многое осталось не решено и согласовывалось уже в Ялте[616] и на конференции в Сан-Франциско[617], в которой лорд Галифакс также принимал активное участие.

Обычно спокойный, вежливый и дипломатичный на переговорах, Галифакс в Сан-Франциско не сдерживал себя, особенно разговаривая с Громыко, который раз за разом твердил только одно: «Советское правительство выступает против»: «Я сказал ему, что едва ли возможно полагать, что любое правительство может выдать инструкции вести себя способом, столь же неблагоразумным и невыносимым, как тот, которым он действовал все утро»[618]. Тем не менее, несмотря на личные разногласия с Громыко, дразнившего Галифакса «каланчой», британский посол отдавал должное СССР как дружественной державе: «Про нашего великого союзника я сомневаюсь, что мы должны слишком мрачно думать относительно его мировых будущих планов; поскольку я думаю, что Россия действительно хочет сотрудничать ради мира и порядка во всем мире, просто ее методы оставляют желать лучшего»[619].

В разговорах с настроенным против Советов американским истеблишментом Галифакс выступал уже в совсем необычной для себя роли – защитника СССР. На ужине в британском посольстве одна леди долго расписывала ужасы большевизма, и «единственное заключение, которое следовало из ее аргументов, что мы должны восстановить Германию, чтобы бороться с Россией. Она сказала, именно так она и думает. Я никогда не встречал бóльшего заблуждения и такого жестокого соображения»[620].

Чтобы как-то задобрить своего посла, в 1944 г. Черчилль попросил для него у короля титул графа. Это решение не слишком понравилось виконту Галифаксу, которого удовлетворял его наследственный титул, столь прославленный его отцом и дедом, плюс он чувствовал несоответствие военного времени для таких почестей. Зато это понравилось Дороти, которая расценила это как комплимент и благодарность. В июле того же года генерал Айк Эйзенхауэр открывал второй фронт в Нормандии, и дело союзников уверенно шло к победе. Все ждали окончания войны, но не все его увидели.

12 апреля 1945 г. скончался Франклин Рузвельт: «Это был четверг, я пошел пить чай со Стимсоном, и мы сидели, разговаривая в саду, когда без двадцати минут шесть его телефон зазвонил.

Он ушел, чтобы ответить, и возвратился, сказав, что был вызван на встречу в Белом доме в шесть часов. Он не знал, зачем была эта встреча, но очень боялся, что могли бы быть плохие новости о президенте. Поскольку мой автомобиль был у двери, я подвез его, сам после возвратившись в посольство. Там я услышал новости, которые уже поступили о президенте, умершем в 15:55 тем днем. Казалось странным, что, если он умер в 15:55, Стимсон не знал этого до 17:45; но я предполагаю, что сначала хотели сообщить г-же Рузвельт, а она, оказалось, была на встрече в Вашингтоне, так что, возможно, потребовалось немного времени, чтобы ее найти. Я позвонил Гарри Гопкинсу, который сказал мне, что президент был довольно “болен” за завтраком, потом подписал письма и позировал для своего портрета, когда с ним и случился своего рода обморок, он уже не пришел в сознание и умер полтора часа спустя. <…> Я не могу сказать, что в целом удивился, поскольку за десять дней до этого был значительно потрясен его внешностью. <…> Но выбор времени, возможно, едва ли был более существенен и мистичен: в тот самый момент войска, чьим конституционным главнокомандующим был президент, собрались входить в основную вражескую столицу»[621]. По тому же соображению близкой развязки в Европе Галифакс убедил Черчилля не приезжать на похороны Рузвельта лично, и в Вашингтон отправился Энтони Иден.

Вскоре «основная вражеская столица», т. е. Берлин, действительно была взята. Победу в Европе британский посол отмечал на конференции в Сан-Франциско. Там все задавались вопросом, не сбежал ли Гитлер, и был ли он в самом деле сожжен в рейхсканцелярии, но вскоре успокоились и вернулись к своим делам. Конференция была закончена 26 июня 1945 г. подписанием Устава ООН, под которым подпись от Британской империи поставил граф Галифакс. После такого великого дела он уехал на родину в отпуск, предполагая, что его отставку все же примет если не существующее правительство, то хотя бы переформированное вследствие выборов.

Всеобщие выборы не проводились в Великобритании 10 лет, и когда они все-таки состоялись в июле 1945 г., результаты предельно удивили всех: лейбористская партия одержала уверенную победу. Уинстону Черчиллю ничего не оставалось, кроме как уйти в отставку, к своему огромному сожалению. Новое правительство формировал Клемент Эттли. Галифакс надеялся, что его освободят от обязанностей посла, и он уже не должен возвратиться в США, но тут случилась трагедия: ставший после Рузвельта президентом Гарри Труман в августе прекратил всю помощь по ленд-лизу. Назначенный министром иностранных дел Эрнест Бевин вызвал Галифакса и умолял его отправиться в Вашингтон для переговоров по возможным ссудам и кредитам. В поддержку ему выдали Джона Мейнарда Кейнса. Таким образом, британский посол-консерватор продолжил службу при лейбористском правительстве, как когда-то он, будучи вице-королем Индии, сотрудничал с правительством МакДональда.

Вместе с Кейнсом и еще несколькими членами британской делегации граф Галифакс вернулся в Соединенные Штаты в сентябре 1945 г. Переговоры по вопросу предоставления беспроцентной ссуды шли очень нелегко. Участие в них Галифакса было оправдано тем, что хотя сам он был «любителем в экономических вопросах», о чем откровенно заявлял, а попросту сказать, ничего не смыслил в экономике, но он уравновешивал своими «мирскими» замечаниями многоуровневые профессиональные рассуждения Кейнса, который в экономике разбирался слишком хорошо. Кейнс пускался в длительные, узкоспециализированные разговоры, вместо того чтобы простым языком донести до американцев аргументы, почему они должны предоставить Великобритании несколько миллиардов долларов без процентов и немедленно. Переговоры длились почти три месяца и завершились в декабре 1945 г.: вместо беспроцентной ссуды в 6 миллиардов долларов, как это планировалось, Галифаксу и Кейнсу, а заодно и Британской империи пришлось довольствоваться 3,75 миллиарда под 2 процента годовых.

Любопытно, как история взаимоотношений Галифакса и консерваторов повторялась. И тогда, когда он в качестве барона Ирвина проводил в жизнь лейбористскую политику и под свою ответственность гарантировал Индии достижение статуса доминиона, тори выступили с его решительной критикой в Парламенте. И теперь, когда ему удалось согласовать хотя бы какие-то деньги для восстановления страны, консерваторы от него отвернулись и воздержались на голосовании об американской ссуде в Палате общин. Граф Галифакс был в ярости от «этого акта высшей неуместности и безумия»: «Я никогда не чувствовал себя более оскорбленным партией, к которой, как предполагается, я принадлежу, и оказывать поддержку которой сегодня я считаю очень затруднительным для себя»[622]. Он отправил Идену гневное письмо, в котором требовал «разъяснить мне, какая политика партии сейчас проводится»[623], не без оснований подозревая в таком повороте событий влияние Бивербрука. Иден попытался его успокоить, ответив, что «Макс не участвовал в этом»[624], но по всему было очевидно, что даже при более благоприятных условиях политическая деятельность графа Галифакса была бы вскоре окончена, а с таким отношением собственной партии – тем более.

В феврале 1946 г. в США вновь приехал Уинстон Черчилль. На сей раз он привез с собой знаменитую речь, которая положит начало холодной войне 5 марта в Фултоне. «Он много репетировал передо мной свой спич, пытаясь расставить места, где следует выдавить слезы, катящиеся по щекам, когда он раздумывал о большом стратегическом будущем, которое было счастливым домом скромных людей, и цитировал Чайльда Гарольда, чтобы укрепить свое красноречие»[625]. Графу Галифаксу речь не понравилась.

Новое разделение мира на два лагеря силы было бы неправильно понято американским, да и мировым сообществом. Но отговорить Черчилля от произнесения этой речи было невозможно. Произнеся ее и открыв эту конфронтацию, Черчилль отправился на родину. Из Вашингтона Галифакс послал ему в дорогу ряд замечаний по выступлению, где среди прочего писал: «С разрешения правительства Его Величества Вы могли бы послать сообщение Дяде Джо с предложением, чтобы, после Вашего возвращения в Англию, Вы посетили его в целях полного и откровенного обсуждения. Я полагаю, что что-то вроде этого имело бы решительное воздействие и в Соединенных Штатах, и дома. Это было бы сильно, и такого не могли бы сделать ни Эттли, ни Трумэн»[626]. Черчилль позвонил Дороти 14 марта после этого, сказал, что был благодарен за предложение, но считал его невозможным. Это было бы похоже на «дворнягу, виляющую хвостом», «как и попытка увидеть Гитлера непосредственно перед войной». В мемуарах Галифакс подчеркивал: «Я думал в то время и думаю до сих пор, что он был неправ. Он был единственном человеком в мире, который, если бы поступил так, как я предположил, не подвергся бы никакой опасности быть неправильно понятым»[627].

Вскоре министр иностранных дел Бевин все-таки согласился отпустить посла домой, и граф Галифакс покинул Вашингтон 14 мая 1946 г. Ему было 65 лет. Столько же было Уинстону Черчиллю, когда он стал премьер-министром, а Невиллу Чемберлену было и вовсе 68, когда он переехал на 10, Даунинг-стрит. Для многих этот возраст был расцветом политической жизни, но не для Галифакса, который страстно желал удалиться от всех дел в свой родной Йоркшир. Никакая атмосфера не была ему более близка, чем атмосфера старой часовни Гэрроуби, где Дороти играла на органе, а он подолгу сидел там в самой ужасной и старой своей одежде и слушал ее.

Что касается политической жизни, то, по большому счету, кроме Палаты лордов, членство которой он не мог оставить, но посещал ее по исключительным вопросам, возвращаться Галифаксу было и некуда. Консерваторы после Всеобщих выборов 1945 г. оказались на руинах. Черчилль, конечно, пригласил его войти в т. н. Теневой кабинет, но Галифакс отказался. С Уинстоном Черчиллем он обнаруживал всё больше противоречий. И не только он, но и сами консерваторы: «Кажется, в партии пошло большое волнение, и большинство людей говорит о преобладающем желании, чтобы У. (Уинстон. – М. Д.) оставил лидерство. Нерегулярное присутствие, слишком много шоу одного актера; и слишком сильное стремление победить социалистов, что главным образом и не получается. <…> Энтони (Иден. – М. Д.) рассказал, что, когда Уинстон возвратился из Штатов, он сказал ему, что хотел бросить лидерство в Палате общин, возможно, оставаясь номинально главой партии. Энтони понравилось это, но за неделю или две под давлением, как предполагалось, Макса он передумал. Таким образом, все вернулись к тому, с чего начали»[628].

За всем этим граф Галифакс наблюдал издалека, у него хватало своих дел в Йоркшире. Во-первых, послевоенное положение дел, в т. ч. и собственное финансовое, привело его к мысли отказаться от Хиклтона и передать его какой-то общественной или молодежной организации. Безусловно, расставание с домом детства было трагедией, но содержать его становилось все тяжелее. Были проблемы и с Гэрроуби. За время войны и отсутствия хозяина поместье оказалось запущено. Особенно этим поспешили воспользоваться кролики, которые расселились буквально везде благодаря своей плодовитости. Делу очищения садов Гэрроуби от кроликов граф Галифакс посвящал практически все свободное время. Вместе со своим егерем Чарльзом Харрисоном он отстреливал пушистых зверьков, задаваясь забавными вопросами: «Интересно, кролики знакомятся между собой? Они называют друг друга по именам? Спрашивают: “Мэри уже пришла домой?”»[629]. Но одиночный отстрел не давал результатов, тогда Галифакс обратился за помощью к шахтерам, которые за скромное вознаграждение охотились на кроликов по ночам. Однажды они даже привлекли внимание полиции своей бурной кроликоочистительной деятельностью, но показали констеблю разрешение графа Галифакса проводить зачистку.

В Йоркшире Галифакс все еще чувствовал себя полноправным хозяином того старого мира, который был так ему близок. Он наслаждался этим чувством, снисходя даже до бесед с прохожими, ведь они проходили по его земле, и он чувствовал долг радушного хозяина быть с ними приветливым. Тот же Харрисон вспоминал, как ему понравилось говорить с любым, кого он встречал на дороге, особенно со старыми бродягами, которых он расспрашивал об их бродячих жизнях. «Доброе утро», – говорил он и интересовался, куда они шли и где спали накануне ночью, а если они выглядели усталыми, даже подвозил их на автомобиле. «Старый безумный Гарри» был одним из таких бродяг, к тому же побывавшим на войне, иногда он помогал в Гэрроуби с уборкой урожая и был с графом Галифаксом в отношениях самой большой сердечности[630]. Еще Стенли Болдуин говорил о том, что человеку необходим отдых между Парламентом и могилой, и теперь Галифакс наслаждался таким отдыхом.

Правда, и без дела не сидел. Когда борьба с кроликами закончилась убедительной победой объединенных шахтерско-графских усилий, Галифакс занялся работами в саду. Как-то утром он величественно сказал своему садовнику: «Видите, я был полезен. Я выкорчевал все эти сорняки для вас». На что садовник вежливо отвечал: «Спасибо, мой лорд, но это были саженцы, которые я вчера посадил»[631].

Хотя, безусловно, у него оставались еще и общественные обязанности. Во-первых, членство в Палате лордов, во-вторых, обязанности канцлера Оксфорда. К этому почетному статусу прибавлялись и прибавлялись другие. То и дело граф Галифакс покидал Йоркшир, чтобы отправиться для получения новой награды или почетной степени. Особенно дорогим для него стало получение сана декана Вестминстерского аббатства в 1947 г.: «Аббатство – странно британское учреждение. Со времени святого короля Эдуарда Исповедника оно служило церковью для коронации, любило, соблюдало и заботилось о святая святых длинной последовательности британских монархов. Там мы и те, кто был до нас, были приучены собираться для создания наших торжественных законов заступничества или благодарения Всемогущему Господу. <…> Это последнее земное место отдыха святых и королей; государственных деятелей и гениев, а также неизвестного солдата; это место славы и очарования – часть самой жизни, души и истории нашего мира»[632].

Помимо дел на родине, Галифакс совершил еще несколько международных поездок: он дважды после своей отставки побывал в США, навестил Индию, которая уже стала свободной, с интересом приехал в Германию, где встречался с Аденауэром. Тот не понравился ему, и граф Галифакс сделал вывод, что «возвращается без очень больших надежд немецкого перевоспитания в демократическом духе»[633]. Его германофобия была непобедима. Он посетил Египет, Турцию, Югославию, Грецию, это было похоже на турне, которое они, совсем еще молодыми людьми, совершали с Луди Эмори.

По вопросу свободной Индии Галифакс жестко схлестнулся с Сэмом Хором в Палате лордов, когда лейбористское правительство внесло законопроект о независимости колонии в 1948 г. Хор, получивший после войны титул лорда Темплвуда и также оставивший Палату общин, настаивал на том, что независимость невозможна и что индийское правительство нуждается в каком-либо британском контроле. Их противостояние с Галифаксом в тех дебатах вышло на новый уровень, и Галифакс убедил Парламент в том, что лейбористы правы в своем решении. Не менее жестко он обошелся и с другим своим бывшим другом Энтони Иденом, на которого обрушил весь гнев верхней палаты Парламента во время Суэцкого кризиса 1956 г.[634]

Но с бывшими друзьями ему доводилось не только спорить. В основном он хоронил и их, и тех, кому все еще был предан, как королю Георгу VI, чья смерть в 1952 г. оставила глубокий отпечаток на графе Галифаксе. «Воспоминание о его холодной коронации пятнадцатью годами ранее; горе, теперь повсеместное; лояльная преданность, которая будет так пылко выражена молодой королеве в стремлении облегчить груз, теперь возложенный на нее; эти эмоции, соединенные с объемом сочувствия к королеве Елизавете, показывали, какую большую работу совершил король в восстановлении монархии после той лавины напряжения, которое привело его к трону»[635].

В 1947 г. Галифакс стал руководителем Общего консультативного совета Би-Би-Си, но мало чем был занят в этой должности. Он крайне противился коммерческому телевидению, подозревая, что таким образом им будут руководить рекламодатели, а не государство, и это повлечет собой засорение эфира малопристойными передачами, которые, безусловно, претили ему как крайне религиозному человеку. В своих прогнозах он не ошибся. Однако к середине 1950-х гг. у него начались проблемы со здоровьем, в первую очередь дала о себе знать фамильная генетическая предрасположенность к астме. Поэтому Галифакс стал еще меньше участвовать в общественной жизни.

К 1958 г. астма была официально зафиксирована и доставляла ему все больше и больше трудностей. Летом 1959 г. он споткнулся о ведро в саду и сломал ногу, но все же 21 сентября им с Дороти удалось отпраздновать свою золотую свадьбу: «После пятидесяти лет, я надеюсь, что мы – хорошая реклама супружества. Я не скажу вам, как мы сделали это, но кто-то сказал мне, что, если вы в день своей свадьбы назначаете жену боссом, у вас будет счастливая семейная жизнь. Я думаю, именно это я сделал, но в одном или двух случаях, конечно, самоутверждался. У нас было много споров. Я думаю, что всегда был прав, и, несомненно, леди Галифакс думает то же самое, но нам удалось прожить вместе все это время»[636].

Резкое ухудшение наступило 19 декабря 1959 г., когда граф Галифакс не пришел на утреннюю службу в церковь. Священник, понимая, что случилось что-то совершенно немыслимое, немедленно отправился в особняк Гэрроуби. Там он нашел Галифакса, одетым в халат, он сидел в своей комнате и обсуждал с сыном Ричардом рождественскую вечеринку. Выходить на улицу ему уже стало сложно, но по дому он еще передвигался. Однако всем было понятно, что конец близок. Смерть наступила спустя несколько дней, вечером 23 декабря 1959 г. от сердечного приступа. Рожденный за день до Пасхи, граф Галифакс не дожил до Рождества одного дня. 28 декабря он был похоронен на небольшом семейном кладбище в Гэрроуби.

Заключение

В то время как люди плана Черчилля или Ллойд Джорджа старались создать себе памятник при жизни, обелить свои деяния, приукрасить, а то и переписать историческую действительность, лорд Галифакс будто намеренно отходил в тень со сцены, исчезая вместе с привычной ему жизнью. Хотя он участвовал во множестве великих и даже роковых событий, но его след в них заинтересовал небольшое количество исследователей, тогда как след этот иной раз был решающим.

Тем не менее «безмятежная карьера» Эдварда Вуда, как наилучшим образом охарактеризовал ее Сэм Хор, представляет собой уникальное свидетельство стремительно меняющегося времени. Рожденный в викторианской Англии, он вместе с цивилизацией проделывал колоссальный путь в ничтожном для истории временном отрезке, но все же отставал от новых реалий, оставаясь тем же архаичным аристократом, магистром по лисьей охоте, неистово религиозным и чопорным.

Примечательно, что из всего произошедшего и с самим Галифаксом, и с Британской империей, и с планетой вообще наиболее сильно на него повлиял май 1940 г. Вынужденная отставка Чемберлена и его собственный отказ от поста премьер-министра в пользу Уинстона Черчилля изменили даже его манеры. То, что он ранее никогда не мог себе позволить в отношении своих предыдущих коллег по Кабинету, теперь позволял, казалось, с видимым удовольствием: уходил с ночных заседаний, откровенно высказывал все, что думал о пьяных решениях Черчилля и Гринвуда.

К 1946 г. лорд Галифакс осознал и слова Невилла Чемберлена, сказанные в 1938 г. о «мире для нашего поколения», и советовал Черчиллю незамедлительно лететь к Сталину после фултонской речи, чтобы не допустить новой, пусть и холодной, но войны. Если бы сам Галифакс начал более активно сотрудничать с лейбористами, с которыми парадоксальным для британского лорда образом всегда имел наилучшие отношения, он мог бы еще раз изменить мировую историю, как сделал это в марте 1939 г. Но активность – совсем не то, чем славился Вуд даже в молодости, что уж говорить о «преклонном» возрасте 65 лет.

Руководствуясь известной британской мудростью, что «человеку необходим интервал между Парламентом и могилой», граф Галифакс предпочел спокойную жизнь Гэрроуби беспокойному миру Уайтхолла. Этот добровольный отказ от власти характерен для немногих политиков, как и остальные нюансы жизненного и политического пути Эдварда Фредерика Линдли Вуда, еще при жизни получившего шуточный титул Святого Лиса.

Краткая библиография

Сборники документов

Documents on British Foreign Policy, 1919–1939. Third Series. London, 1955.

House of Commons Hansard archives. Historic Hansard: 1803–2005. In search of peace: speeches (1937–1938) by the Rt. Hon. Neville Chamberlain, M. P. / ed. by A. Bryant. London, 1939.

Indian Problems: Speeches by Lord Irwin. London, 1932. Vol. I–II.

The British War Bluebook. London, 1939.

Год кризиса. 1938–1939. Документы и материалы. Т. 1–2. М.: Политиздат, 1990.

Документы и материалы кануна Второй мировой войны. 1937–1939. Т. 1–2. М.: Политиздат, 1981.

Исследования

Addison, P. The road to 1945: British Politics and the Second World War. London, 1975.

Ball, S. Baldwin and Conservative party: the crisis of 1929–1931. London, 1988.

Charmley,J. Chamberlain and the Lost Peace. Chicago, 1989.

Charmley,J. Churchill: The End of Glory. London, 1993.

Charmley,J. Lord Lloyd and the Decline of the British Empire. London, 1987.

Churchill, R., Gilbert, M. Winston S. Churchill. London, 1966–1988.

Cobb, P. G. Wood, Charles Lindley, second Viscount Halifax. Oxford, 2009.

Crosby, T. L. Joseph Chamberlain: A Most Radical Imperialist. London, 2011.

Crozier, A.J. Neville Chamberlain. Oxford, 2004.

Dutton, D. Neville Chamberlain. London, 2001.

Earl of Birkenhead. The life of Lord Halifax. London, 1965.

Faber, D. Munich, 1938: appeasement and World War II. N. Y., 2008.

Feiling, K. Life of Neville Chamberlain. London, 1970.

Gilbert, B. British Social Policy (1914–1939). London, 1970.

Gilbert, M., Gott, R. The Appeasers. London, 1963.

Hodgson, S. Lord Halifax: an appreciation. London, 1941.

Hodgson, S. The Man Who Made the Peace: Neville Chamberlain, A Study. London, 1938.

Hoggan, D. The Forced War: When Peaceful Revision Failed. N. Y., 1989.

Irving, D. Churchill”s War. V. 1–4. London, 2003.

Irving, D. The War Path. London, 2013.

Liddell Hart, B. H. History of the Second World War. London, 1970.

Lloyd, G., Wood, E. The Great Opportunity. London, 1919.

Macleod, I. Neville Chamberlain. N. Y., 1962.

Marsh, P. Joseph Chamberlain: entrepreneur in politics. New Haven: Yale University Press, 1994.

Marwick, A. The Deluge: British society and the First World war. London, 1965.

Mason, D. The Phoney War. – History of The Second World War. London, 1966.

Middlemas, K., Barnes,J. Baldwin: a biography. London, 1969.

Neville, P. Appeasing Hitler. The Diplomacy of Sir Nevile Henderson, 1937–39. London, 1999.

Neville, P. Sir Nevile Meyrick Henderson. Oxford, 2004.

Newton, D. The Darkest Days: The Truth Behind Britains Rush to War, 1914. London, 2014.

Parker, R. Chamberlain and Appeasement: British Policy and the Coming of the Second World War. London, 1993.

Petrie, Ch. Joseph Chamberlain. London, 1940.

Quigley, C. The Anglo-American Establishment: From Rhodes to Cliveden. N. Y., 1981.

Quigley, C. Tragedy and Hope: A History of the World in Our Time. N. Y., 1966.

Ramsden,J. The age of Balfour and Baldwin, 1902–1940. V. 2. N. Y., 1978.

Roberts, A. The Holy Fox: The Life of Lord Halifax. London, 1991

Rothwell, V. Anthony Eden; a political biography, 1931–1957. N. Y., 1992.

Seaman, L. C.B. Post-Victorian Britain 1902–1951. London, 1966.

Self, R. Neville Chamberlain: a biography. N. Y., 2006.

Somervell, D. British Politics since. London, 1953.

Taylor, A. J. P. English history, 1914–1945. London, 1975.

Thorpe, A. Britain in the 1930s: The deceptive Decade. Oxford, 1992.

Wood, E. John Keble. Oxford, 1909.

Бедарида, Ф. Черчилль. Издание четвертое. М.: Молодая гвардия, 2011.

Волков, Ф. Д. За кулисами второй мировой войны. М.: Мысль, 1985.

Девлин, М. А. Невилл Чемберлен: джентльмен с зонтиком. М.: Молодая гвардия, 2019.

Кертман, Л. Е. Джозеф Чемберлен и сыновья. М.: Мысль, 1990.

Крал, В. Дни, которые потрясли Чехословакию. М.: Прогресс, 1980.

Кретинин, С. В. Судетские немцы: Народ без родины. 1918–1945 гг. Воронеж: Изд-во ВГУ. 2000.

Молодяков, В. Э. Первая мировая: война, которой могло не быть. М.: Просвещение, 2012.

Молодяков, В. Э. Риббентроп. Упрямый советник фюрера. М.: АСТ-Пресскнига, 2008.

Молодяков, В. Э. Вторая мировая: война, которой не могло не быть. М.: Просвещение, 2012.

Молодяков, В. Э. Несостоявшаяся ось: Берлин-Москва-Токио. М.: Вече, 2004.

Ридли, Дж. Муссолини. М. АСТ, 1999.

Мемуары, письма, дневники

Amery, L. S. My political life. London, 1955.

Bonnet, G. Défence de la paix. De Washington au Quai d’Orsay. Genčve, 1948.

Churchill, W. The gathering storm. London, 1948.

Churchill, W. The second world war. N. Y., 1989.

Dalton, H. The Fateful Years. London, 1957.

Dilks, D. The Diaries of Sir Alexander Cadogan, 1938–1945. London, 1971.

Earl of Avon. The Eden Memoirs: Facing the Dictators. London, 1962.

Earl of Halifax. Fulness of days. London, 1957.

Gafencu, G. Last Days of Europe. A Diplomatic Journey in 1939. New Haven: Yale University Press. 1948.

Henderson, N. Failure of a Mission. N. Y., 1940.

Henderson, N. Water under the bridges. London, 1945.

Joyce, W. Twilight over England. Berlin. 1940.

Lloyd George, D. War Memoirs. London, 1934.

Lord Butler. The Art of Memory: Friends in Perspective. London, 1982.

Lord Strang. Home and Abroad. London, 1956.

Lord Woolton. Memoirs. London, 1959.

Macmillan, H. Wings of Change. London, 1966.

Mosley, O. My life. London, 1968. Parliament and politics in the age of Baldwin and MacDonald; Headlam diaries 1923–1935. London, 1992.

Simon, J. Retrospect: the Memoirs of the Rt. Hon. Viscount Simon G. C.S.I., G. C.V.O. London, 1952.

The Neville Chamberlain Diary Letters. V. 1–4: 1915–1940 / ed. by Robert C. Self. London, 2000.

Viscount Halifax. Lord Halifax’s Complete Ghost Book. London, 1936.

Viscount Rothermere. Warning and Predictions. London, 1939.

Viscount Templewood. Nine troubled years. London, 1954.

Геббельс, Й. Дневники 1945 года. Последние записи. Смоленск: Русич, 1993.

Дирксен Г., фон. Москва, Токио, Лондон. Двадцать лет германской внешней политики. М.: ОЛМА-Пресс, 2001.

Додд, У. Э. Дневник посла Додда. М.: Издательство социально-экономической литературы, 1961.

Майский, И. М. Дневник дипломата, Лондон: 1934–1943. В 3 ч. М.: Наука, 2006.

Риббентроп, И. фон. Между Лондоном и Москвой. М.: Мысль, 1996.

Ширер, У. Берлинский дневник. Европа накануне Второй мировой войны глазами американского корреспондента. М.: Центрполиграф, 2002.

Эмери, Л. C. Моя политическая жизнь. М.: Иностранная литература, 1960.

Эррио, Э. Из прошлого: между двумя войнами. 1914–1936. М.: Издательство иностранной литературы, 1958.

Именной указатель

Асквит (Asquith) Герберт Генри, граф Оксфорд (1852–1928) – британский государственный и политический деятель, 52-й премьер-министр Великобритании от либеральной партии в 1908–1916 гг.

Астор (Astor) Нэнси, леди (1879–1964) – консерватор, первая женщина-депутат Палаты общин Великобритании.

Бальфур (Balfour) Артур Джеймс (1848–1930) – консерватор, премьер-министр Великобритании в 1902–1905 гг.; министр иностранных дел в 1916–1919 гг.; лорд-председатель Cовета в 1919–1922 и 1925–1929 гг.

Батлер (Butler) Ричард Остин (1902–1982) – британский государственный деятель, политик-консерватор, дипломат, более известный как Рэб (Rab), по первым буквам его имени – R. A. Butler. На протяжении своей жизни в разные периоды возглавлял министерства труда, финансов, иностранных дел и внутренних дел Великобритании.

Бек (Beck) Людвиг Август Теодор (1880–1944) – генерал-полковник германской армии (1938). Начальник Генерального штаба сухопутных войск в 1935–1938 гг. Лидер выступления военных против Адольфа Гитлера 20 июля 1944 г.

Бек (Beck) Юзеф (1894–1944) – зам. министра иностранных дел Польши в 1930–1932 гг., министр иностранных дел и представитель Польши в Совете Лиги Наций в 1932–1939 гг.

Бенеш (Benes) Эдвард (1884–1948) – президент Чехословацкой республики с 1935 г. В октябре 1938 г. оставил этот пост в знак протеста против Мюнхенского соглашения, выехал в США. С июля 1939 г. поселился в Лондоне.

Болдуин (Baldwin) Стенли (1867–1947) – консерватор, член Парламента. Лорд-председатель Совета в 1931 – июне 1935 г., премьер-министр Великобритании в 1923–1924, 1924–1929 гг., в июне 1935 – мае 1937 г.

Бонар Лоу (Bonar Law) Эндрю (1858–1923) – премьер-министр и лидер консервативной (юнионистской) партии Великобритании в 1922–1923 гг.

Бонне (Bonnet) Жорж Этьенн (1889–1973) – посол Франции в США в 19361937 гг., министр финансов и национальной экономики в 1937 г., министр иностранных дел в апреле 1938 – сентябре 1939 г.

Ванситтарт (Vansittart) Роберт, сэр (1881–1957) – постоянный заместитель министра иностранных дел Великобритании в 1930–1938 гг., в 19381941 гг. – главный дипломатический советник Форин Оффиса (Министерства иностранных дел Великобритании). 6, 174, 176, 197, 203 Видеманн (Wiedemann) Фриц (1891–1970) – дипломат, адъютант Гитлера в 1935–1939 гг.

Вольтат (Wohlthat) Гельмут (1893–1982) – высокопоставленный немецкий чиновник, доверенное лицо Германа Геринга.

Ворошилов Климент Ефремович (1881–1969) – маршал Советского Союза, с 1925 г. – нарком по военным и морским делам, в 1934–1940 гг. – нарком обороны СССР.

Вуд (Wood) Агнес Элизабет (урожд. Кортни, 1838–1919) – мать Э. Ф. Л. Вуда.

Вуд (Wood) Дороти Эвелин Агаста (урожд. Онслоу, 1885–1976), леди Ирвин с 1926 г., леди Галифакс с 1934 г., графиня Галифакс с 1944 г. – жена Э. Ф. Л. Вуда.

Вуд (Wood) Кингсли, сэр (1881–1943) – консерватор, парламентский секретарь Н. Чемберлена, министр здравоохранения в 1935–1938 гг., министр авиации в 1938–1940 гг.

Вуд (Wood) Чарльз Линдли (1839–1934) – британский религиозный и общественный деятель, отец Э. Ф. Л. Вуда.

Вуд (Wood) Эдвард Фредерик Линдли (1881–1959), лорд Ирвин с 1926 г., лорд Галифакс с 1934 г., граф Галифакс с 1944 г. – консерватор, вице-король Индии в 1926–1931 гг.; министр просвещения в 1932–1935 гг., военный министр в 1935 г.; лорд-хранитель печати и лидер палаты лордов в 19351937 гг.; лорд-председатель Совета в 1937 г.; министр иностранных дел Великобритании в феврале 1938 – декабре 1940 г.; посол Великобритании в США в 1941–1946 гг.

Гамелен (Gamelin) Морис Гюстав (1872–1958) – генерал, начальник Генерального штаба Франции в 1931–1935 и 1938–1939 гг.; главнокомандующий сухопутными войсками в 1939 – мае 1940 г.

Ганди (Gandhi) Мохандас Карамчанд (1869–1948) – лидер и идеолог национально-освободительного движения Индии.

Гафенку (Gafencu) Григоре (1892–1957) – румынский государственный и общественно-политический деятель, министр иностранных дел Румынии в 1939–1940 гг.

Гаха (Hacha) Эмиль (1872–1945) – президент Чехословацкой республики с ноября 1938 до 15 марта 1939 г.; затем – «государственный президент Протектората Чехии и Моравии» (до апреля 1945 г.).

Геббельс (Goebbels) Йозеф Пауль (1897–1945) – немецкий политик, один из ближайших сподвижников и верных последователей Адольфа Гитлера. С 1926 г. – гауляйтер Берлина и с 1930-го – начальник управления пропаганды НСДАП, рейсхминистр пропаганды с 1933 г.

Гендерсон (Henderson) Невил, сэр (1882–1942) – полномочный представитель Великобритании в Югославии в 1929–1935 гг., посол в Аргентине в 19351937 гг., посол в Германии в 1937–1939 гг.

Генлейн (Henlein) Конрад (1898–1945) – лидер судето-немецкой партии Чехословакии с 1935 г.

Георг V (George V) (1865–1936) – король Великобритании и Ирландии в 1910-1936 гг., внук королевы Виктории.

Георг VI (George VI) (1895–1952) – король Великобритании и Ирландии (с декабря 1936 по февраль 1952 г.).

Геринг (Goring) Герман (1893–1946) – политический, государственный и военный деятель нацистской Германии, рейхсминистр Имперского министерства авиации, рейхсмаршалл Великогерманского рейха (19 июня 1940 г.), группенфюрер СА.

Гитлер (Hitler) Адольф (1889–1945) – основоположник и центральная фигура национал-социализма, основатель Третьего рейха, вождь (фюрер) Национал-социалистической немецкой рабочей партии в 1921–1945 гг., рейхсканцлер в 1933–1945 гг. и фюрер Германии в 1934–1945 гг.

Гопкинс (Hopkins) Гарри Ллойд (1890–1946) – американский государственный и политический деятель, ближайший соратник Ф. Д. Рузвельта, один из ведущих политиков «Нового курса» Рузвельта.

Гранди (Grandi) Дино, граф (1895–1988) – член фашистского Большого совета, депутат I парламента, посол Италии в Великобритании в 1932–1939 гг., член Комитета по невмешательству в испанские дела в 1936–1939 гг., министр юстиции Италии в 1939–1943 гг.

Грей (Grey) Эдвард, лорд (1862–1933) – либерал, министр иностранных дел Великобритании в 1905–1916 гг.

Гринвуд (Greenwood) Артур (1880–1954) – член Палаты общин Великобритании, лейборист, заместитель лидера лейбористской партии в 1935–1954 гг.

Громыко Андрей Андреевич (1909–1989) – советский дипломат и государственный деятель, в 1957–1985 гг. – министр иностранных дел СССР, в 1985-1988 гг. – председатель Президиума Верховного Совета СССР; в 1943-1946 гг. – посол в Соединенных Штатах.

Даладье (Daladier) Эдуар (1884–1970) – один из лидеров французской партии радикал-социалистов, премьер-министр Франции в 1933–1934 гг., 1938-1940 гг., министр иностранных дел в январе – феврале 1934 г., министр национальной обороны в 1937 г.

Далерус (Dahlerus) Йохан Биргер (1891–1957) – шведский бизнесмен, дипломат, друг и доверенное лицо Германа Геринга.

Дафф Купер (Duff Cooper) Альфред (1890–1954), виконт Норвич – член Палаты общин Великобритании, консерватор. Военный министр в 1935-1937 гг.; 1-й лорд адмиралтейства (морской министр) в мае 1937 – октябре 1938 г.

Джинна (Jinnah) Мухаммад Али (1876–1948) – мусульманский политик, который почитается в Пакистане в качестве отца-основателя национальной государственности. Один из инициаторов и самых активных участников раздела Британской Индии.

Дирксен (Dirksen) Герберт фон (1882–1955) – германский посол в Великобритании в мае 1938 – сентябре 1939 г.

Дракс (Drax) Реджинальд Айлмер Ранферли Планкетт-Ернл-Ерл-Дракс, сэр (1880–1967) – британский военный, адмирал, глава британской военной миссии на переговорах в Москве в 1939 г.

Драммонд (Drummond) Джеймс Эрик, лорд Перт (1876–1951) – 1-й генеральный секретарь Лиги Наций в 1919–1933 гг.; посол Великобритании в Италии в 1933–1939 гг.

Зейсс-Инкварт (Seyss-Inquart) Артур (1892–1946) – австрийский и немецкий политик и юрист. Член НСДАП c 1938 г. В Австрии занимал посты министра внутренних дел в феврале – марте 1938 г., федерального канцлера и министра обороны 11–13 марта 1938 г., а также и. о. федерального президента 13 марта 1938 г. После аншлюса поступил на государственную службу Третьего рейха, где занимал посты рейхсштатгальтера рейхсгау Остмарк в 1938–1939 гг., министра без портфеля в правительстве Гитлера в 1939–1945 гг.

Иден (Eden) Роберт Энтони (1897–1977), граф Эйвон – член палаты общин Великобритании, консерватор, лорд-хранитель печати в 1934–1935 гг., министр без портфеля по делам Лиги Наций в 1935 г., министр иностранных дел Великобритании в декабре 1935 – феврале 1938 г., министр по делам доминионов в сентябре 1939 – мае 1940 г., военный министр в мае – декабре 1940 г.; министр иностранных дел в декабре 1940 – июле 1945 г., премьер-министр Великобритании в 1955–1957 гг.

Инскип (Inskip) Томас Уолкер Хобарт (1896–1947), виконт Колдекоут – член Палаты общин Великобритании, консерватор, генеральный прокурор в 1932–1936 гг.; министр по координации обороны в 1936 – январе 1939 г., министр по делам доминионов (январь – сентябрь 1939 г.).

Керзон (Curzon) Джордж Наталиэл, лорд (1859–1925) – консерватор, вице– король Индии в 1899–1905 гг., министр иностранных дел Великобритании в 1919–1924 гг.

Кибл (Keble) Джон (1792–1866) – английский религиозный деятель, поэт. Один из лидеров Оксфордского движения, начало которому положила его проповедь «Национальное отступничество», произнесенная 14 июля 1833 г. в университетской церкви Св. Девы Марии в Оксфорде.

Китченер (Kitchener) Горацио Герберт (1850–1916) – выдающийся британский военный деятель, в 1902–1909 гг. – главнокомандующий британскими войсками в Индии, военный министр в 1914–1916 гг.

Колвин (Colvin) Йен (1912–1975) – британский журналист, работавший в берлинском бюро газеты «News Chronicle».

Корбен (Corbin) Андре Шарль (1881–1970) – посол Франции в Великобритании в 1933–1940 гг.

Кэдоган (Cadogan) Александр Джордж Монтегю, сэр (1884–1968) – посланник, посол Великобритании в Китае в 1933–1936 гг., помощник заместителя министра иностранных дел в 1936–1937 гг., постоянный заместитель министра иностранных дел в 1938–1946 гг.

Лаваль (Laval) Пьер (1883–1945) – премьер-министр Франции в январе 1931 – феврале 1932 г., июне 1935 – январе 1936 г., министр колоний в феврале – октябре 1934 г., министр иностранных дел в октябре 1934 – 1936 г. (с перерывами).

Литвинов Максим Максимович (1876–1951) – нарком по иностранным делам СССР (с 1936 г. – иностранных дел) в июле 1930 – мае 1939 г., представитель СССР в Лиге Наций в 1934–1938 гг.

Ллойд Джордж (Lloyd George) Дэвид (1863–1945) – политический и государственный деятель Великобритании, член парламента в 1890–1945 гг., премьер-министр в 1916–1922 гг., лидер либеральной партии в 19261931 гг.

Ллойд (Lloyd) Джордж Эмброуз, лорд (1879–1941) – консерватор, директор «Ллойдс бэнк» в 1911–1918 гг., видный имперский деятель, губернатор Бомбея в 1918–1923 гг. Председатель Британского совета в 1937–1940 гг.

Лорьe (Laurier) Уилфрид (1841–1919) – канадский политик, 7-й премьер– министр Канады с 11 июля 1896 по 5 октября 1911 г., первый франкоканадец на этом посту, представитель либеральной партии.

Майский (Ляховецкий) Иван Михайлович (1884–1975) – советский дипломат, историк, публицист. С 1922 г. – на дипломатической работе. В 1929-1932 гг. – полпред в Финляндии, в 1932–1943 гг. – полпред (с 1941 г. – посол) в Великобритании.

МакАртур (MacArthur) Дуглас (1880–1964) – американский полководец, обладатель высшего звания – генерал армии (18 декабря 1944 г.), фельдмаршал филиппинской армии (24 августа 1936 г.), кавалер многих орденов и медалей.

МакДональд (MacDonald) Джеймс Рэмзи (1866–1937) – председатель Независимой рабочей партии в 1906–1909 гг., лидер лейбористской партии в 1922-1931 гг., после – лидер национал-лейбористской партии, премьер-министр лейбористских правительств в 1924 и 1929–1931 гг. и национального правительства в 1931–1935 гг., лорд-председатель Совета в 1935–1937 гг.

Масарик (Masaryk) Ян (1886–1948) – посол Чехословацкой республики в Великобритании в 1925–1938 гг.

Мерсье (Mercier) Дезире Фелисьян Франсуа Жозеф (1851–1926) – бельгийский кардинал, католический философ, представитель неотомизма. Архиепископ Мехелена и примас Бельгии с 7 февраля 1906 по 23 января 1926 г.

Милнер (Milner) лорд Альфред (1854–1925) – британский государственный деятель, в 1905–1920 гг. – губернатор Трансвааля, в 1918–1919 гг. – военный министр, в 1919–1921 гг. – министр по делам колоний.

Молотов (Скрябин) Вячеслав Михайлович (1890–1986) – член Политбюро (Президиума) ЦК ВКП(б)/КПСС в 1926–1957 гг., председатель СНК в 1930–1941 гг. 247 Муссолини (Mussolini) Бенито (1883–1945) – основатель фашистской партии Италии в 1919 г.; после прихода к власти в 1922 г. – дуче, премьер– министр, военный министр, министр внутренних дел.

Нейлсон (Neilson) Френсис (1867–1961) – британский общественный и политический деятель, член Палаты общин, автор многочисленных работ, в том числе и по истории британской внешней политики.

Нейрат (Neurath) Константин, фон (1873–1956) – посланник Германии в Великобритании в 1930–1932 гг., министр иностранных дел Германии в 1932–1938 гг., рейхспротектор Чехии и Моравии в 1939–1943 гг. 179

Неру (Nehru) Джавахарлал (1889–1964) – индийский государственный и политический деятель. Один из самых видных политических деятелей мира, был лидером левого крыла индийского национально-освободительного движения. После обретения страной независимости 15 августа 1947 г. – первый премьер-министр Индии.

Неру (Nehru) Мотилал (1861–1931) – индийский адвокат и политический деятель, один из лидеров индийского национального движения в 1920-х гг. Президент Индийского национального конгресса в 1919–1920 и 1928-1929 гг. Основатель политической династии Неру – Ганди и отец Джавахарлала Неру, первого премьер-министра Индии.

Ньюман (Newman) Джон Генри (1801–1890), известный также как кардинал Ньюман и святой Джон Генри Ньюман – центральная фигура в религиозной жизни Великобритании викторианского периода. Приобрел общенациональную известность к середине 1830-х гг. Лидер и активный полемист Оксфордского движения. В 1845 г. Ньюман (и некоторые из его последователей) покинули Церковь Англии и свой пост в университете, присоединившись к католической церкви. Беатифицирован папой Бенедиктом XVI 19 сентября 2010 г. во время официального визита понтифика в Соединенное королевство, а 13 октября 2019 г. канонизирован папой Франциском.

Ньютон (Newton) Бэзил Кокрейн, сэр (1889–1965) – британский дипломат, посланник Великобритании в Чехословакии в 1937–1939 гг.

Онслоу (Onslow) Уильям Хиллер, 4-й граф Онслоу (1853–1911) – британский политик-консерватор. Занимал несколько правительственных должностей с 1880 по 1905 г., а также был губернатором Новой Зеландии с 1889 по 1892 г.

Осман Али Хан, Асаф Джах VII (1886–1967) – последний низам (правитель) княжества Хайдарабад и округа Центральные провинции и Берар. Асаф Джах VII правил Хайдарабадом с 1911 по 1948 г.

Патель (Patel) Валлабхаи (1875–1950), известный также как Сардар Патель – индийский государственный деятель, один из лидеров Индийского национального конгресса (ИНК). Один из авторов Конституции Индии и творцов политического устройства страны. В противовес социалисту Джавахарлалу Неру находился на правом, консервативном, крыле ИНК.

Пьюзи (Pusey) Эдвард Бувери (1800–1882) – британский англиканский богослов, востоковед, историк церкви, преподаватель, духовный и научный писатель. Один из лидеров Оксфордского движения.

Рансимен (Runciman) Уолтер, лорд (1870–1949) – член парламента Великобритании, либерал, министр торговли в ноябре 1931 – мае 1937 г., глава британской посреднической миссии в Чехословакии 3–15 августа 1938 г., лорд-председатель Совета в октябре 1938 – сентябре 1939 г.

Рачиньский (Raczyriski) Эдвард, граф (1891–1993) – польский дипломат, посол Польши в Великобритании в 1934–1945 гг.

Рейно (Reynaud) Поль (1878–1966) – министр юстиции Франции в апреле – ноябре 1938 гг., министр финансов в ноябре 1938 – марте 1940 г., премьер-министр Франции в марте – июне 1940 г.

Риббентроп (Ribbentrop) Йоахим, фон (1893–1946) – государственный деятель и дипломат Германии, посол Германии в Великобритании в 1936-1938 гг., министр иностранных дел Германии в 1938–1945 гг.

Рузвельт (Roosevelt) Франклин Делано (1882–1945) – член демократической партии, 32-й президент США. Четыре раза в 1933–1945 гг. избирался на пост президента страны.

Саймон (Simon) Джон Олсбрук, лорд (1873–1954) – министр иностранных дел Великобритании в 1931–1935 гг., министр внутренних дел в 1935–1937 гг., министр финансов в 1937–1940 гг.

Сесил (Cecil) Хью Ричард Хиткоат, барон Квиксвуд (1869–1956) – британский консервативный политик, член Парламента.

Смит (Smith) Ф. Е., лорд Биркенхед (1872–1930) – консерватор, лорд-канцлер Великобритании в 1919–1922 гг., министр по делам Индии в 1924–1928 гг.

Сталин (Джугашвили) Иосиф Виссарионович (1879–1953) – генеральный секретарь ЦК ВКП(б)/КПСС с апреля 1922 г.; член Политбюро (Президиума) ЦК РКП(б), ВКП(б)/КПСС в 1919–1953 гг.

Странг (Strang) Уильям, лорд (1893–1978) – сотрудник посольства Великобритании в Москве в 1930–1933 гг., директор отдела Лиги Наций и Центрального департамента МИД Великобритании (1937–1939), участник московских переговоров 1939 г.

Уилсон (Wilson) Томас Вудро (1856–1924) – 28-й президент США (19131921). Известен также как историк и политолог. Лауреат Нобелевской премии мира (1919), присужденной ему за миротворческие усилия.

Уилсон (Wilson) Хорас Джон, сэр (1882–1972) – британский политический деятель. С 1921 г. – на государственной службе. В 1930–1939 гг. – главный советник правительства по индустриальным вопросам. В 1935–1940 гг. – постоянный советник премьер-министра.

Уэллс (Welles) Самнер (1892–1961) – американский дипломат, советник и доверенное лицо президента Ф. Рузвельта.

Фиппс (Phipps) Эрик Клэр Эдмунд, сэр (1875–1945) – посол Великобритании в Германии в апреле 1933 – апреле 1937 г., во Франции – в апреле 1937 – октябре 1939 г.

Фланден (Flandin) Пьер Этьенн (1889–1958) – председатель Совета министров Франции в ноябре 1934 – июне 1935 г., государственный министр в июне 1935 – январе 1936 г., министр иностранных дел в январе – июне 1936 г.

Франко (Franko Bahamonde) Франсиско (1892–1975) – организатор военного мятежа в Испании 1936 г., глава испанского государства в 1939–1975 гг.

Фрицше (Fritzsche) Ганс (1900–1953) – немецкий нацистский пропагандист, радиоведущий, высокопоставленный чиновник Министерства народного просвещения и пропаганды Йозефа Геббельса.

Хелл (Hull) Корделл (1871–1955) – американский государственный деятель. Занимал пост государственного секретаря 11 лет (1933–1944), дольше, чем кто-либо другой. Лауреат Нобелевской премии мира.

Хеш фон (von Hoesch) Леопольд, фон (1881–1936) – немецкий дипломат, посол в Великобритании в 1932–1936 гг. До того – посол в Париже.

Хор-Белиша (Hore-Belisha) Лесли (1894–1957) – либерал, член Палаты общин Великобритании, министр транспорта в 1934–1937 гг., военный министр в 1937–1940 гг.

Хор (Hoare) Самуэл, сэр, лорд Темплвуд (1880–1959) – консерватор, член парламента, министр по делам Индии в 1931–1935 гг., министр иностранных дел Великобритании в 1935 г., министр внутренних дел в 1937–1939 гг., министр авиации в 1940 г.

Челлонер (Challoner) Ричард (1691–1781) – английский римско-католический епископ, ведущая фигура английского католицизма в XVIII в.

Чемберлен (Chamberlain) Артур Невилл (1869–1940) – консерватор, член Палаты общин, неоднократный член Кабинета министров с 1921 г., премьер-министр Великобритании в 1937–1940 гг.

Чемберлен (Chamberlain) Джозеф (1836–1914) – отец Н. Чемберлена, выдающийся государственный и политический деятель Британской империи, либерал, затем – либерал-юнионист, министр по делам колоний в 18951903 гг.

Чемберлен (Chamberlain) Остин (1863–1937) – брат Н. Чемберлена. Консерватор, член Парламента Великобритании. В 1924–1929 гг. – министр иностранных дел, лауреат Нобелевской премии мира (1926) за Локарнские соглашения.

Чемберлен (Chamberlain) Энни, урожд. Кол (1883–1967) – жена Н. Чемберлена.

Черчилль (Churchill) Уинстон Леонард Спенсер (1874–1965) – член Парламента Великобритании, до 1904 г. – консерватор, затем либерал, с начала 1920-х гг. – снова консерватор. С 1908 г. – неоднократно министр, в 19241929 гг. – министр финансов, в 1939–1940 гг. – первый лорд Адмиралтейства, премьер-министр Великобритании в 1940–1945 и 1951–1955 гг.

Чиано (Ciano) Галеаццо (1903–1944) – итальянский политик и дипломат, зять Б. Муссолини. Министр иностранных дел в 1936–1943 гг.

Шмидт (Shmidt) Пауль (1899–1970) – переводчик рейхсминистерства иностранных дел в 1924–1945 гг., с 1935 г. – официальный личный переводчик Адольфа Гитлера.

Шушниг (Schuschnigg) Курт, фон (1897–1977) – австрийский государственный и политический деятель. Федеральный канцлер Австрии в 19341938 гг.; также в 1932–1938 гг. занимал ряд министерских постов в австрийском правительстве.

Эйткен (Aitken) Макс, барон Бивербрук (1879–1964) – консерватор канадского происхождения, член Палаты общин, «барон прессы», владелец таких изданий, как «Daily Express» и «Evening Standard».

Эмери (Amery) Леопольд Стеннет (1873–1955) – консерватор, член Парламента Великобритании.

Эмори (Heatcoat-Amory) Людовик Хиткот (1881–1918) – однокурсник и друг Э. Ф. Л. Вуда.

Эттли (Attlee) Клемент Ричард (1883–1967) – член Палаты общин Великобритании, заместитель лидера лейбористской партии (1931–1935), лидер этой партии в 1935–1955 гг., лорд-хранитель печати в 1940–1942 гг., премьер-министр Великобритании в 1945–1951 гг.

Леди Агнес Вуд

Лорд Чарльз Вуд

Эдвард Фредерик Линдли Вуд, 1880-е гг.

Свадьба, 21 сентября 1909 г.

Оксфорд, начало 1900-х гг.

C Луди Эмори на фронте, 1914 г.

С Невиллом Чемберленом, 1925 г.

С Дороти и собакой Масти, 1926 г.

Охота на лис, 1920-е гг.

«Восточный ум в сравнении с западным работает по-другому, и такое различие интеллектуального понимания, в котором метод и время всегда были верными слугами, легко способен породить недоразумения. Я чувствовал, что на этот раз Великобритания, так часто действуя слишком мало или слишком поздно, действовала вовремя», – вице-король Индии, барон Ирвин, 1929 г.

С Сэмом Хором

С Джоном Саймоном

С Сардаром Пателем, начало 1930-х гг.

«Когда я выглянул из окна автомобиля, я увидел ноги, одетые в черные брюки, оканчивающиеся лакированными ботинками. Я предположил, что это был лакей, который спустился, чтобы помочь мне выйти из автомобиля, но почему– то не торопился вытащить меня. Тогда я услышал фон Нейрата или кого-то еще, хрипло шептавшего мне на ухо: “Der Führer, der Führer”; и меня осенило, что ноги принадлежали не лакею, а Гитлеру», – лорд Галифакс, 1937 г.

С рейхсминистром иностранных дел фон Нейратом, Берлин, 1937 г.

С маршаллом Герингом, Каринхалле, 1937 г.

С послом сэром Гендерсоном, Лондон, 1938 г.

Чемберлен перед вторым полетом в Германию, аэродром Хестон, 1938 г.

Черт, дернувший Чемберлена дать гарантии Польше. М. Девлин, 2012 г.

С полковником Беком, Лондон, весна 1939 г.

С Алеком Кэдоганом и Рэбом Батлером, Лондон, 1939 г.

С Невиллом Чемберленом, 1940 г.

С Уинстоном Черчиллем, 1940 г.

«Я сказал Громыко, что едва ли какое-либо правительство может выдать инструкции вести себя способом, столь же неблагоразумным и невыносимым, как тот, которым он действовал все утро», – британский посол в США граф Галифакс, 1945 г.

С таксой Фрэнки, британская миссия в Вашингтоне, 1940-е гг.

С Уинстоном Черчиллем, британская миссия в Вашингтоне, 1940-е гг.

Создание Организации Объединенных Наций, 1945 г.

«Неизбежное исчезновение загородных домов под давлением налогообложения и трудностей со штатом прислуги является реальным обнищанием этой стороны нашей жизни с выходными днями в приятной среде и с долгими легкими разговорами», – граф Галифакс, 1950-е гг.

Граф Галифакс, канцлер Оксфордского университета. Освальд Бирли, 1946 г.

1

Линдли, Ч. Книга приведений лорда Галифакса. М.: Азбука, 2010.

2

196 см.

3

«Соляной поход» – один из эпизодов борьбы за независимость, когда 12 марта – 5 апреля 1930 г. Махатма Ганди с 79 своими последователями дошел пешком до побережья Аравийского моря близ селения Данди. После окончания 390-километрового похода, в ходе которого к группе протестующих присоединялись все новые и новые последователи, Ганди демонстративно поднял пригоршню соли – в знак нарушения колониальной соляной монополии.

4

Earl of Halifax. Fulness of days. London, 1957.

5

Hodgson, S. Lord Halifax: an appreciation. London, 1941.

6

Earl of Birkenhead. The life of Lord Halifax. London, 1965.

7

Roberts, A. The Holy Fox: The Life of Lord Halifax. London, 1991.

8

Quigley, C. The Anglo-American establishment. N. Y., 1981; Hoggan, D. The Forced War. N. Y., 1989.

9

Irving, D. Churchill’s War. Vol. 1–4. London, 1987; Charmley, J. Churchill: The End of Glory. London, 1993; etc.

10

Taylor, A.J.P. The Origins of the Second World War. London, 2011. P. 212.

11

Hickleton Papers.

12

Lloyd George, D. War Memoirs. London, 1934; Henderson, N. Failure of a Mission. London, 1940; Henderson, N. Water under the bridges. London, 1945; Lord Chatfield. It might happen. London, 1947; Churchill, W. The gathering storm. London, 1948; Churchill, W. The second world war. London, 1959; Duff Cooper, A. If men forget. London, 1953; Simon, J. Retrospect: the Memoirs of the Rt. Hon. Viscount Simon G. C.S.I., G. C.V.O. London, 1952; Viscount Templewood. Nine troubled years. London, 1954; Lord Strang. Home and Abroad. London, 1956; Lord Vansittart. The mist procession. London, 1958; Earl of Avon. The Eden Memoirs: Full Circle. London, 1960; Earl of Avon. The Eden Memoirs: Facing the Dictators. London, 1962; Earl of Avon. The Eden Memoirs: the Reckoning. London, 1965; Macmillan, H. Wings of Change. London, 1966; Mosley, O. My life. London, 1968; Lord Butler. The art of the Possible. London, 1971; Dilks, D. The Diaries of Sir Alexander Cadogan, 1938–1945. London, 1971; etc.

13

Девлин, М. Невилл Чемберлен: джентльмен с зонтиком. М.: Молодая гвардия, 2019; Молодяков, В. Риббентроп: дипломат от фюрера. М.: Молодая гвардия, 2019.

14

Когда в 1884 г. лорд Галифакс умер, королева Виктория написала в своем дневнике: «Дорогой лорд Галифакс умер три дня назад. Я действительно горюю об его утрате. Он всегда был истинным моим другом и лояльным моим слугой, и в 1859-м, когда лорд Рассел и лорд Палмерстон уже сделали и требовали сделать еще больший вред, он был великой и реальной помощью мне» (Earl of Birkenhead. P. 10).

15

Earl of Birkenhead. P. 11.

16

Оксфордское движение (Oxford Movement) – движение среди англикан Высокой Церкви Англии, которое постепенно развилось в англо-католицизм. Выступало за восстановление традиционных аспектов христианской веры, впоследствии утерянных, и их включение в англиканскую литургию и богословие. Именно в недрах Оксфордского движения родилась «теория ветвей», согласно которой англиканская церковь является одной из трех ветвей Церкви Христовой вместе, соответственно, с римско-католической и православной церквами.

17

Английский церковный союз (ECU) – англо-католическая пропагандистская группа Церкви Англии, возникла в 1859 г.

18

Earl of Birkenhead. P. 23.

19

Громыко, А. Памятное. В 2 кн. М.: Политиздат, 1988.

20

Earl of Halifax. P. 13–14.

21

Earl of Birkenhead. P. 20.

22

Earl of Halifax. P. 19.

23

Ibid. P. 22.

24

Ibid. P. 19–23.

25

Earl of Birkenhead. P. 14.

26

Ibid. P. 16.

27

Ibid. P. 5.

28

Earl of Halifax. P. 31.

29

Ibid. P. 29.

30

Ibid. P. 29–30.

31

Ibid. P. 32.

32

Ibid. P. 32.

33

Earl of Birkenhead. P. 20.

34

Ibid. P. 40.

35

Earl of Halifax. P. 33–34.

36

Earl of Birkenhead. P. 31.

37

Earl of Halifax. P. 33.

38

Ibid. P. 36–37.

39

Lady Bingley (Agnes Wood) to Earl of Birkenhead.

40

Hickleton Papers, 16 April 1902.

41

Earl of Halifax. P. 44.

42

Ibid. P. 46.

43

John Christie to Earl of Birkenhead.

44

Hickleton Papers, 22 October 1892.

45

Earl of Halifax. P. 49.

46

Hickleton Papers, 17 December 1896.

47

Ibid.

48

Hickleton Papers, 8 May 1899.

49

Lord William Percy to Earl of Birkenhead.

50

Hickleton Papers, 22 May 1900.

51

180 см.

52

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 124.

53

Hickleton Papers, November 1903.

54

Earl of Birkenhead. P. 67.

55

Earl of Halifax. P. 54.

56

Earl of Birkenhead. P. 70.

57

Ibid.

58

Earl of Halifax. P. 56.

59

Earl of Birkenhead. P. 70.

60

Hickleton Papers, 13 March 1905.

61

Earl of Halifax. P. 56.

62

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 148.

63

«Бремя белых (людей)» (также «Бремя белого человека»; англ. «The White Man’s Burden») – стихотворение английского поэта Редьярда Киплинга времен Филиппино-американской войны (1899–1902), впервые опубликованное в 1899 г. в журнале «McClure’s». Его название стало нарицательным обозначением миссии империалистов в колониальных владениях.

64

Earl of Halifax. P. 57–58.

65

Ibid. P. 60.

66

«Детский сад Милнера» – неофициальное название группы британцев, которые служили в Южной Африке под руководством Верховного комиссара лорда Милнера в период между Второй англо-бурской войной и основанием Южно-Африканского союза. Выступали за имперскую федерацию Британской империи.

67

Тарифная реформа – система взаимно действующих тарифов или соглашений о свободной торговле между субъектами Британской империи.

68

Hickleton Papers, 9 September 1907.

69

Ibid.

70

Hickleton Papers, 5 October 1907.

71

Earl of Halifax. P. 63.

72

Wood, E. John Keble. Oxford. 1909. P. 239–240.

73

Earl of Birkenhead. P. 80.

74

Earl of Halifax. P. 90.

75

Hickleton Papers, 1907.

76

Earl of Birkenhead. P. 82.

77

Lady Halifax to Earl of Birkenhead.

78

Earl of Birkenhead. P. 85.

79

Earl of Halifax. P. 66.

80

Hickleton Papers, 29 March 1910.

81

Акт о правительстве Ирландии (англ. Government of Ireland Act), также известный как Акт о гомруле – движении за автономию Ирландии на рубеже XIX–XX вв. Предполагал собственный парламент и органы самоуправления при сохранении над островом британского суверенитета, т. е. статус, аналогичный статусу доминиона.

82

Earl of Halifax. P. 64–65.

83

Ibid. P. 89.

84

Ibid. P. 70.

85

Mrs. Chamberlain to Hilda Chamberlain, 24 October 1939.

86

Earl of Birkenhead. P. 90–91.

87

Ibid.

88

Кнут (англ. Whip) – должностное лицо политической партии, задачей которого является обеспечение партийной дисциплины в Парламенте.

89

Earl of Halifax. P. 67–68.

90

Ibid.

91

Hickleton Papers, 29 March 1910.

92

Earl of Birkenhead. P. 97.

93

Оранжевый орден (англ. Orange Order) – консервативная профсоюзная организация, связанная с лоялистами Ольстера. В 1911 г. оранжисты начали вооружаться в качестве народных ополченцев. В 1913 г. совет Ольстера решил взять под контроль эти группы, создав Ольстерскую группу добровольцев, общенациональную полицию Ольстера, занимающуюся сопротивлением самоуправлению.

94

Earl of Birkenhead. P. 92.

95

Hodgson, S. P. 31.

96

Earl of Halifax. P. 69.

97

Earl of Birkenhead. P. 101.

98

Earl of Halifax. P. 77.

99

Ibid. P. 79.

100

Earl of Halifax. P. 80.

101

Ibid. P. 81.

102

Hickleton Papers, 18 August 1914.

103

Earl of Halifax. P. 80–81.

104

Earl of Birkenhead. P. 107.

105

Речь идет об его отставке У. Черчилля после Галлиполи – масштабной военной операции (с 19 февраля 1915 по 9 января 1916 г.), которую проводили в ходе Первой мировой войны по инициативе Черчилля страны Антанты, главным образом Британская империя, чтобы захватить Константинополь, вывести Турцию из войны и открыть морской путь в Россию. Окончилась поражением Антанты.

106

Earl of Birkenhead. P. 105.

107

Hansard. House of Commons. Vol. LXXXXI. Col. 2638, 2 May 1916.

108

Earl of Birkenhead. P. 104.

109

Национальная служба – управление военными и трудовыми резервами Великобритании, созданное правительством Ллойд Джорджа.

110

Earl of Birkenhead. P. 106–107.

111

Earl of Halifax. P. 53.

112

Earl of Birkenhead. P. 57.

113

Ibid. P. 110.

114

Ibid.

115

Битва на Сомме – битва на французском театре Первой мировой войны армий Британской империи и Французской республики против Германской империи. Состоялась с 1 июля по 18 ноября 1916 г. на обоих берегах реки Сомма. Одна из крупнейших битв в ходе Первой мировой войны, в которой было убито и ранено более миллиона человек, что делает ее одной из самых кровопролитных битв в истории человечества.

116

Hickleton Papers, November 1917.

117

10, Даунинг-стрит – адрес резиденции премьер-министра Великобритании.

118

Earl of Birkenhead. P. 112.

119

Версальский мирный договор – важнейший из серии мирных договоров, завершивших Первую мировую войну; документ, подписанный в Версале 28 июня 1919 г., положил конец войне между Германией и антигерманской коалицией.

120

Lloyd, G., Wood, E. The Great Opportunity. London, 1919.

121

Earl of Birkenhead. P. 124.

122

Ibid.

123

Ibid. P. 126.

124

Somervell D. British Politics since. London, 1953. P. 123.

125

Earl of Halifax. P. 85.

126

Ibid. P. 87.

127

Ibid.

128

«Чeрно-пегие» или «чeрно-коричневые» (англ. The Black and Tans) – военизированная (парамилитарная) организация, выступавшая в качестве временных полицейских сил, сражавшаяся на стороне Великобритании во время Ирландской войны за независимость. Название «чeрно-пегие» произошло от импровизированной униформы подразделений в первое время службы.

129

Earl of Halifax. P. 88.

130

Earl of Birkenhead. P. 127.

131

Earl of Halifax. P. 93.

132

Earl of Birkenhead. P. 121.

133

Ibid. P. 16.

134

Ramsden, J. The age of Balfour and Baldwin, 1902–1940. Vol. 2. N. Y., 1978. P. 305.

135

Earl of Halifax. P. 88.

136

Evening Standard, 10 August 1920.

137

Earl of Halifax. P. 94–95.

138

Ibid. P. 95.

139

Ibid.

140

Ibid.

141

Earl of Halifax. P. 96–97.

142

Earl of Birkenhead. P. 133.

143

Ibid. P. 134.

144

Earl of Halifax. P. 97.

145

Earl of Birkenhead. P. 137

146

Earl of Birkenhead. P. 140.

147

Earl of Halifax. P. 98.

148

Feiling, K. Life of Neville Chamberlain. London, 1970. P. 107.

149

Hickleton Papers, October 1922.

150

Earl of Halifax. P. 99.

151

Ibid. P. 100.

152

Earl of Birkenhead. P. 149.

153

Sir Griffith Williams to Earl of Birkenhead.

154

Earl of Birkenhead. P. 150.

155

Neville Chamberlain to Hilda Chamberlain, 26 August 1923.

156

Лига Наций (League of Nations) – международная организация, основанная в результате Версальско-Вашингтонской системы Версальского соглашения в 1919–1920 гг. Существовала в 1919–1946 гг., после была заменена ООН.

157

Саaр (нем. Saarland) – земля Германии, граничащая с Францией и Люксембургом, названная по реке Саар. В результате поражения Германии в Первой мировой войне Саар был передан в управление Лиги Наций, а его угольные шахты объявлены французской собственностью. В 1920–1935 гг. территория Саар снова считалась частью Германии, но была оккупирована администрацией союзников с французским протекторатом.

158

Earl of Birkenhead. P. 153.

159

Фритредерство (free trade) – направление в экономической теории, политике и хозяйственной практике, провозглашающее свободу торговли и невмешательство государства в частную предпринимательскую сферу жизни общества.

160

Neville Chamberlain to Hilda Chamberlain, 17 November 1923.

161

Hansard. House of Commons. Vol. 169. Col. 1895-6, 20 February 1924.

162

Austen Chamberlain to Ida Chamberlain, 18 April 1924.

163

Neville Chamberlain to Hilda Chamberlain, 9 March 1924.

164

Earl of Birkenhead. P. 161.

165

Earl of Halifax. P. 100.

166

Ibid. P. 101.

167

Earl of Birkenhead. P. 163.

168

Lord Butler. The Art of Memory: Friends in Perspective. London, 1982. P. 31.

169

Earl of Birkenhead. P. 165.

170

Earl of Halifax. P. 101.

171

Ibid. P. 108.

172

Ibid. P. 109.

173

Ibid.

174

Чекерс – загородная резиденция премьер-министра Великобритании.

175

Нэнси Астор – первая женщина-депутат, появившаяся в 1919 г. в Палате общин британского Парламента; история касалась некоей дамы, которая рассказывала Астор о том, что молит Господа научить ее любить богатых людей, вроде миссис Гревилл, обеспеченной офицерской вдовы. Возможно, в изложении Вуда история была и забавна, но Чемберлен описал ее скомканно, и приводить ее нет смысла.

176

Neville Chamberlain to Hilda Chamberlain, 20 March 1926.

177

Earl of Halifax. P. 101.

178

Ibid.

179

Lord Butler. P. 30.

180

Реформа Монтегю – Челмсфорда – закон об изменении управления Индией, принят британским Парламентом в 1919 г. на основе совместного доклада министра по делам Индии Э. Монтегю и вице-короля Индии Ф. Челмсфорда.

181

Earl of Halifax. P. 109–110.

182

Ibid. P. 112.

183

Ibid.

184

Earl of Birkenhead. P. 176.

185

Earl of Halifax. P. 110–111.

186

Earl of Birkenhead. P. 181–182.

187

Earl of Birkenhead. P. 184.

188

Earl of Halifax. P. 142.

189

Ibid.

190

Earl of Birkenhead. P. 187.

191

Ibid.

192

Indian Problems: Speeches by Lord Irwin. London, 1932. Vol. I. P. 32–33.

193

Earl of Birkenhead. P. 193.

194

Viscount Templewood. Nine troubled years. London, 1954. P. 43.

195

Earl of Birkenhead. P. 188.

196

Ibid. P. 189.

197

Ibid.

198

Ibid. P. 189–190.

199

Версальский тезис президента США Уилсона о «праве наций на самоопределение».

200

Earl of Halifax. P. 114.

201

Lord Birkenhead to Lord Reading, 4 December 1924.

202

Earl of Birkenhead. P. 206.

203

Simon, J. Retrospect: the Memoirs of the Rt. Hon. Viscount Simon G. C.S.I., G. C.V.O. London, 1952. P. 144.

204

Earl of Birkenhead. P. 230.

205

Комиссия Сэнки (Sankey Comission) – британская государственная комиссия под руководством лорда Сэнки, которая рассматривала вопросы национализации угольных шахт 1919 г. Соглашения с шахтерами достигнуто не было, комиссия предложила четыре различных варианта действий: от полной национализации до частной собственности.

206

Earl of Birkenhead. P. 237–238.

207

Earl of Halifax. P. 115–116.

208

Indian Problems: Speeches by Lord Irwin. Vol. I. P. 282.

209

Hickleton Papers.

210

Lord Birkenhead to Lord Irwin, 3 November 1927.

211

Earl of Halifax. P. 114–115.

212

Earl of Birkenhead. P. 244.

213

Ibid. P. 248.

214

Ibid. P. 252.

215

Earl of Birkenhead. P. 255.

216

Simon. P. 145.

217

Earl of Birkenhead. P. 258–259.

218

Ibid. P. 263–264.

219

Hickleton Papers.

220

Neville Chamberlain to Hilda Chamberlain, 12 February 1927.

221

Hickleton Papers.

222

Simon. P. 150–151.

223

Neville Chamberlain to Hilda Chamberlain, 26 October 1929.

224

Viscount Templewood. P. 45.

225

Neville Chamberlain to Hilda Chamberlain, 26 October 1929.

226

Earl of Halifax. P. 119.

227

Earl of Birkenhead. P. 288.

228

Austen Chamberlain to Ida Chamberlain, 11 November 1929.

229

Earl of Halifax. P. 123–124.

230

Hickleton Papers.

231

Earl of Halifax. P. 121–122.

232

Earl of Birkenhead. P. 275.

233

Hickleton Papers.

234

Earl of Halifax. P. 146.

235

Earl of Birkenhead. P. 277.

236

Индийский национальный конгресс, Партия конгресса или просто Конгресс – вторая по числу членов политическая партия в Индии; старейшая политическая организация страны. Основана в 1885 г.

237

Earl of Birkenhead. P. 279.

238

Young India, 12 March 1930.

239

Earl of Birkenhead. P. 281.

240

India Office Library, MSS. EUR. C. 152/6, Lord Irwin Letters to the Secretary of State for India. P. 73.

241

India Office Library, MSS. EUR. C. 152/6, Lord Irwin Letters to the Secretary of State for India Ibid. P. 94.

242

Ibid. P. 93.

243

Earl of Birkenhead. P. 284.

244

Simon. P. 148.

245

Simon. P. 155.

246

India Office Library, MSS. EUR. C. 152/6, Lord Irwin Letters to the Secretary of State for India. P. 175.

247

Austen Chamberlain to Ida Chamberlain, 7 July 1930.

248

India Office Library, MSS. EUR. C. 152/6, Lord Irwin Letters to the Secretary of State for India. P. 187.

249

Ibid.

250

India Office Library, MSS. EUR. C. 152/6, Lord Irwin Letters to the Secretary of State for India. P. 129.

251

Viscount Templewood. P. 47.

252

Earl of Halifax. P. 123–124.

253

Ibid. P. 147.

254

Indian Problems: Speeches by Lord Irwin. Vol. II. P. 319.

255

Earl of Birkenhead. P. 293.

256

Viscount Templewood. P. 52–53.

257

Earl of Halifax. P. 124.

258

Viscount Templewood. P. 54.

259

Hickleton Papers.

260

India Office Library, MSS. EUR. C. 152/6, Lord Irwin Letters to the Secretary of State for India. P. 392.

261

Ibid. P. 392.

262

Viscount Templewood. P. 55.

263

Earl of Birkenhead. P. 297.

264

India Office Library, MSS. EUR. C. 152/6, Lord Irwin Letters to the Secretary of State for India. P. 153.

265

Earl of Halifax. P. 149.

266

India Office Library, MSS. EUR. C. 152/6, Lord Irwin Letters to the Secretary of State for India. P. 397.

267

Earl of Halifax. P. 150.

268

Ibid. P. 141.

269

Austen Chamberlain to Hilda Chamberlain, 7 March 1931.

270

Viscount Templewood. P. 55.

271

Lord Butler. P. 36.

272

India Office Library, MSS. EUR. C. 152/6, Lord Irwin Letters to the Secretary of State for India. P. 445.

273

Neville Chamberlain to Ida Chamberlain, 25 July 1931.

274

Earl of Halifax. P. 180.

275

Hickleton Papers.

276

Earl of Birkenhead. P. 314.

277

«Кливденская клика» («Cliveden Set») – название группы людей, которые в 1930-х гг. находились в кругу Нэнси Астор, первой женщины-депутата британского Парламента. Название происходит от имения Кливден в Бакингемшире, тогда было загородной резиденции Астор.

278

Earl of Halifax. P. 156.

279

Ibid. P. 178.

280

Ibid. P. 154.

281

Earl of Birkenhead. P. 313.

282

Earl of Halifax. P. 180.

283

Hickleton Papers, 8 October 1931.

284

Earl of Halifax. P. 180.

285

Earl of Birkenhead. P. 318.

286

Earl of Halifax. P. 176–177.

287

Earl of Birkenhead. P. 319–320.

288

Hickleton Papers, Diary, 27 April 1932.

289

Earl of Halifax. P. 159.

290

Earl of Halifax. P. 164.

291

Hickleton Papers, 15 July 1932.

292

Earl of Birkenhead. P. 325.

293

Ibid.

294

Ibid.

295

Sir Griffith Williams to Earl of Birkenhead.

296

Earl of Birkenhead. P. 326.

297

150 долларов по нынешним меркам.

298

Белая книга (White paper) – сборник документов по внутренней политике Великобритании.

299

The Neville Chamberlain Diary Letters. Vol. 3: The their apparent, 19281933 / ed. by Robert C. Self. London, 2000. P. 56.

300

Viscount Templewood. P. 69.

301

Hansard. House of Lords. Vol. 87. 6 April 1933.

302

Hansard. House of Lords. Vol. 97. 20 June 1935.

303

Earl of Birkenhead. P. 331.

304

Sidney D. Lord Halifax: a Tribute Hardcover. Milwaukee: Morehouse Publishing. 1934. P. 86.

305

Ibid. P. 332.

306

Ibid P. 333.

307

Афанасьевский символ веры (лат. Symbolum Quicumque) – древний христианский символ веры. Традиционно в католичестве приписывался святому Афанасию Александрийскому, жившему в IV в. и писавшему на греческом языке, чем и объясняется его название.

308

Earl of Halifax. P. 175–176.

309

Viscount Halifax. Lord Halifax’s Ghost Book. London, 1936. P. V–VI.

310

Neville Chamberlain to Hilda Chamberlain, 24 March 1934.

311

Ibid. 21 April 1934.

312

Майский (Ляховецкий) Иван Михайлович (1884–1975) – советский дипломат, историк, публицист. С 1922 г. – на дипломатической работе. В 19291932 гг. – полпред в Финляндии, в 1932–1943 гг. – полпред (с 1941 г. – посол) в Великобритании.

313

Simon. P. 202.

314

Earl of Avon. The Eden Memoirs: Facing the Dictators. London, 1962. P. 130–131.

315

Локарнские договоры 1925 г. – семь договоров, ставших итогом переговоров, проходивших в швейцарском Локарно с 5 по 16 октября 1925 г. и подписанных 1 декабря в Лондоне. Они вступили в действие 10 сентября 1926 г., когда Германия стала членом Лиги Наций. В Локарнской конференции принимали участие рейхсканцлер Германии Ганс Лютер, министр иностранных дел Германии Густав Штреземан, а также представители Италии – Бенито Муссолини, Великобритании – Остин Чемберлен, Бельгии – Эмиль Вандервельде, Франции – Аристид Бриан, Польши – Александр Скшиньский и Чехословакии – д-р Эдвард Бенеш. Локарнские договоры эффективно разделили европейские границы на два сорта: западные границы, которые по договору были незыблемыми, и восточные (для Германии), в отношении которых никаких гарантий выдано не было.

316

Earl of Birkenhead. Р. 344.

317

Diary of Neville Chamberlain, 8 March 1935; diary.

318

Faber, D. Munich, 1938: appeasement and World War II. N. Y., 2008. P. 427.

319

Марнское сражение – крупное сражение между немецкими и англо-французскими войсками, состоявшееся 5–12 сентября 1914 г. на реке Марна в ходе Первой мировой войны, закончившееся поражением немецкой армии. В результате битвы был сорван стратегический план наступления немецкой армии, ориентированный на быструю победу на Западном фронте и вывод Франции из войны.

320

Вашингтонская конференция 1921–1922 гг. – международная конференция об ограничении морских вооружений и проблемах Дальнего Востока и бассейна Тихого океана.

321

Earl of Halifax. P. 181–182.

322

Viscount Templewood. Р. 135.

323

Ibid. Р. 181–182.

324

Viscount Templewood. Р. 183–184.

325

Earl of Birkenhead. Р. 349.

326

Feiling K. P. 275.

327

Earl of Avon. P. 309.

328

Earl of Birkenhead. Р. 348.

329

Earl of Avon. P. 316.

330

Austen Chamberlain to Ida Chamberlain, 28 December 1935.

331

Earl of Avon. P. 319.

332

Earl of Halifax. P. 184.

333

Earl of Avon. P. 338.

334

Earl of Birkenhead. Р. 353.

335

Ibid. Р. 354.

336

Earl of Birkenhead. Р. 354.

337

Earl of Avon. P. 374.

338

Earl of Birkenhead. Р. 355.

339

Earl of Halifax. P. 179.

340

Earl of Birkenhead. P. 348.

341

Viscount Templewood. Р. 257.

342

Earl of Avon. P. 402.

343

Ibid. P. 433.

344

Ibid. P. 435–436.

345

Ibid. P. 503.

346

Diary of Neville Chamberlian, 27 April 1936; diary.

347

Earl of Birkenhead. P. 359.

348

Henderson N. Failure of a Mission. London, 1940. P. 7.

349

Earl of Avon. P. 504.

350

Earl of Halifax. P. 182.

351

Earl of Avon. P. 445.

352

Viscount Templewood. Р. 257.

353

Earl of Avon. 454.

354

Neville Chamberlain to Hilda Chamberlain, 29 August 1937.

355

Earl of Birkenhead. Р. 361.

356

Earl of Avon. P. 470.

357

Henderson, N. Water under the bridges. P. 88.

358

Neville Chamberlain to Hilda Chamberlain, 24 October 1937.

359

Earl of Birkenhead. P. 365.

360

Henderson, N. Water under the bridges. P. 35.

361

Neville Chamberlain to Ida Chamberlain, 14 November 1937.

362

Earl of Avon. P. 512.

363

Earl of Halifax. P. 184.

364

Earl of Birkenhead. Р. 367.

365

Earl of Halifax. P. 184–185.

366

Earl of Birkenhead. Р. 368.

367

Ibid. Р. 363.

368

Earl of Halifax. P. 191.

369

Henderson, N. Failure of a Mission. London, 1940; Риббентроп, И. фон. Между Лондоном и Москвой. Воспоминания и последние записи. М., 1996.

370

Earl of Avon. P. 515.

371

Ibid. P. 515–516.

372

Ibid. P. 547.

373

Earl of Birkenhead. P. 376.

374

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 36.

375

Viscount Templewood. Р. 276.

376

Earl of Avon. P. 554.

377

Ibid. P. 555.

378

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 32.

379

Ibid. P. 41.

380

Neville Chamberlain to Hilda Chamberlain, 30 January 1938.

381

Diary of Neville Chamberlain, 19 February 1938; diary.

382

Earl of Avon. P. 578.

383

Hickleton Papers.

384

Earl of Avon. P. 592.

385

Neville Chamberlain to Hilda Chamberlain, 27 February 1938.

386

Earl of Birkenhead. Р. 379–380.

387

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 55.

388

Viscount Templewood. Р. 281.

389

Earl of Halifax. P. 195.

390

Ibid. P. 196.

391

Lord Butler. P. 37.

392

Hickleton Papers.

393

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 58.

394

Neville Chamberlain to Hilda Chamberlain, 13 March 1938.

395

Earl of Birkenhead. Р. 382.

396

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 60–61.

397

Earl of Halifax. P. 195–196.

398

Neville Chamberlain to Hilda Chamberlain, 13 March 1938.

399

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 63–64.

400

Neville Chamberlain to Ida Chamberlain, 20 March 1938.

401

Подробнее см.: Кретинин, С. Судетские немцы: Народ без родины. 19181945 гг. Воронеж. 2000.

402

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 67.

403

Neville Chamberlain to Ida Chamberlain, 16 April 1938.

404

Documents on British Foreign Policy. 1919–1939. Third Series. Vol. I. P. 213.

405

Ibid. P. 236–237.

406

Earl of Birkenhead. Р. 386.

407

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 75–76.

408

Documents on British Foreign Policy. 1919–1939. Third Series. Vol. I. P. 347.

409

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 79.

410

Neville Chamberlain to Hilda Chamberlain, 22 May 1938.

411

Earl of Birkenhead. Р. 389.

412

Neville Chamberlain to Ida Chamberlain, 16 July 1938.

413

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 87–88.

414

Earl of Birkenhead. Р. 389.

415

Neville Chamberlain to Hilda Chamberlain, 13 August 1938.

416

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 92.

417

Neville Chamberlain to Ida Chamberlain, 3 September 1938.

418

Neville Chamberlain to Hilda Chamberlain, 2 October 1938.

419

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 94.

420

Viscount Templewood. Р. 379.

421

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 95–96.

422

Neville Chamberlain to Ida Chamberlain, 11 September 1938.

423

Earl of Birkenhead. Р. 392.

424

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 97–98.

425

Neville Chamberlain to Adolf Hitler, 13 Septemer 1938.

426

Feiling, K. P. 361–362.

427

Ширер, У. Берлинский дневник. Европа накануне Второй мировой войны глазами американского корреспондента. М.: Центрполиграф. 2002. С. 115.

428

Henderson, N. P. 152–153.

429

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 98.

430

Шмидт, П. Переводчик Гитлера. Смоленск: Русич. 2001. C. 152–153.

431

British Pathé. The Prime Minister And Germany (1938) https://www. youtube.com/watch?v=EEzKmYKC2yg

432

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 99.

433

Viscount Templewood. Р. 305.

434

Henderson, N. P. 156.

435

Earl of Birkenhead. Р. 397.

436

Майский И. М. Дневник дипломата, Лондон: 1934-1943. М. 2006. Ч. 1. C. 273.

437

Henderson, N. P. 157.

438

Documents on British Foreign Policy, 1919–1939. Third Series. London, 1955. Vol. II. P. 490.

439

Шмидт, П. C. 131–132.

440

Там же.

441

Feiling K. P. 370.

442

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 103–105.

443

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 103–105.

444

Lord Butler. P. 37.

445

Earl of Birkenhead. P. 400.

446

Майский, И. М. Дневник дипломата, Лондон: 1934–1943. М., 2006. Ч. 1. C. 273.

447

Bonnet, G. Défence de la paix. De Washington au Quai d’Orsay. Genčve, 1948. Р. 269.

448

Ibid. Р. 321.

449

Имеется в виду Военно-морское соглашение 1935 г.

450

Henderson, N. P. 164–165.

451

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 106–109.

452

Feiling K. P. 372.

453

Там же.

454

HC Deb 28 September 1938. Vol. 339. Col. 26.

455

Earl of Birkenhead. P. 405.

456

Devlin.DOC. 29/IX 1938 https://youtu.be/GCwm87gc5fQ

457

Neville Chamberlain to the Archbishop of Canterbury, 2 October 1938.

458

Feiling, K. P. 199.

459

Earl of Birkenhead. Р. 407.

460

Ibid.

461

Neville P. Henderson, Sir Nevile Meyrick (1882–1942). Oxford. 2004

462

Earl of Birkenhead. Р. 407.

463

Earl of Birkenhead. Р. 408.

464

Earl of Birkenhead. Р. 409.

465

Neville Chamberlain to Hilda Chamberlain, 15 October 1938.

466

Earl of Birkenhead. Р. 417.

467

Ibid. Р. 421.

468

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 124.

469

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 125.

470

Франко-германская декларация – декларация, подписанная 6 декабря 1938 г. в Париже министрами иностранных дел Франции и Германии – Ж. Бонне и И. Риббентропом. Согласно декларации, оба правительства обязывались приложить все усилия для развития мирных и добрососедских отношений между своими странами. Указывалось, что между Францией и Германией нет никаких территориальных споров и что существующая граница между ними является окончательной.

471

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 127.

472

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 130–131.

473

Neville, P. Sir Nevile Meyrick Henderson. Oxford, 2004.

474

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 131–132.

475

Ibid. P. 132–133.

476

Ридли, Дж. Муссолини. М. 1999

477

Мавзолей Хумаюна – усыпальница могольского падишаха Хумаюна в Дели, построенная по заказу его вдовы Хамиды Бану Бегум.

478

Earl of Birkenhead. Р. 429.

479

Earl of Halifax. P. 201.

480

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 137–138.

481

Earl of Halifax. P. 201.

482

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 144.

483

Wikisource: Adolf Hitler’s Address to the Reichstag (30 January 1939).

484

Ibid. P. 148.

485

Henderson, N. P. 189.

486

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 152.

487

Ibid. P. 154.

488

Ibid. P. 146.

489

Ibid. P. 155.

490

Feiling, K. P. 396–397.

491

Earl of Halifax. P. 232.

492

HL Deb, 15 March 1939. Vol. 112. С. 214–218.

493

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 157.

494

Feiling K. P.400.

495

Ibid.

496

Neville Chamberlain to Ida Chamberlain, 26 March 1939.

497

Hickleton Papers.

498

Earl of Halifax. P. 204.

499

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 164–165.

500

Ibid. P. 165.

501

Ibid.

502

Молодяков, В. Э. Вторая мировая: война, которой могло не быть. М.: Просвещение. 2012

503

Молодяков, В. Э. Несостоявшаяся ось: Берлин – Москва – Токио. М.: Вече, 2004.

504

Villari, L. Italian Foreign Policy under Mussolini. N. Y., 1956. P. 216.

505

Deat, M. Preface // Frederic Grimm. La France et le corridor polonais. Paris, 1941. P. 10.

506

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 168.

507

Neville Chamberlain to Hilda Chamberlain, 9 October 1937.

508

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 170.

509

Германо-итальянский договор о союзе и дружбе – международный пакт, подписанный Германией и Италией с целью еще раз подтвердить действие положений Антикоминтерновского пакта и двухсторонне оговорить взаимные союзнические обязательства. Он содержал обязательства сторон о взаимопомощи и союзе в случае военных действий с любой третьей страной, договоренности о широком сотрудничестве в военной и экономической сферах.

510

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 184.

511

Henderson, N. P. 235.

512

Neville Chamberlain to Hilda Chamberlain, 29 April 1939.

513

Earl of Birkenhead. P. 440.

514

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 189.

515

Earl of Birkenhead. P. 441.

516

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 191.

517

Neville Chamberlain to Ida Chamberlain, 23 July 1939.

518

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 196.

519

Henderson, N. P. 266.

520

Ibid. P. 269–270.

521

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 200.

522

Earl of Birkenhead. Р. 438.

523

The British War Bluebook. London, 1939. P. 37–39.

524

Neville Chamberlain to Hilda Chamberlain, 27 August 1939.

525

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 202–203.

526

Ibid. P. 204–205.

527

Henderson, N. P. 85.

528

Hickleton Papers. Halifax. A record of Events before the War, 1939.

529

HL Deb, 1 September 1939. Vol. 114. С. 917.

530

Hickleton Papers. Halifax. A record of Events before the War, 1939.

531

Earl of Birkenhead. Р. 445.

532

Ibid. Р. 446.

533

Ibid.

534

Ibid.

535

Hickleton Papers. Halifax. A record of Events before the War, 1939.

536

Earl of Birkenhead. Р. 447.

537

Ibid. P. 449.

538

Lord Strang. Home and Abroad. London, 1956. P. 70.

539

Earl of Halifax. P. 213.

540

Neville Chamberlain to Hilda Chamberlain, 17 September 1939.

541

Neville Chamberlain to Ida Chamberlain, 8 October 1939.

542

Earl of Birkenhead. P. 450.

543

Earl of Halifax. P. 216.

544

Earl of Birkenhead. P. 451.

545

Инцидент с «Альтмарком» – боевое столкновение на начальном этапе Второй мировой войны между кораблями Великобритании и нацистской Германии в территориальных водах нейтральной Норвегии, произошедшее 16 февраля 1940 г.

546

Earl of Birkenhead. P. 451.

547

Neville Chamberlain to Hilda Chamberlain, 17 September 1939.

548

Neville Chamberlain to Ida Chamberlain, 27 January 1940.

549

Liddell Hart, B. H. History of the Second World War. London, 1970.

550

Эмери, Л. С. Моя политическая жизнь. М., 1960. С. 622.

551

Feiling, K. P. 432.

552

Hansard Parliamentary Debates. 5C. Vol. 360. 1940. Col. 1283.

553

Ibid. Col. 1265.

554

Ibid. Col. 1266.

555

Addison, P. The road to 1945: British Politics and the Second World War. London, 1975. P. 97–98.

556

Earl of Birkenhead. P. 452.

557

Hansard Parliamentary Debates. 5C. Vol. 116. 1940. Col. 351.

558

Earl of Birkenhead. P. 453–455.

559

Ibid.

560

Earl of Birkenhead. P. 453–455.

561

Hickleton Papers, Diary.

562

Earl of Birkenhead. P. 457.

563

Hickleton Papers, Diary.

564

Ibid.

565

Earl of Halifax. P. 215.

566

Neville Chamberlain to Hilda Chamberlain, 29 June 1940.

567

Hickleton Papers, Diary.

568

Геббельс, Й. Дневники 1945 года. Последние записи. Смоленск: Русич, 1993. С. 171.

569

Earl of Halifax. P. 72–73.

570

Earl of Birkenhead. P. 461.

571

The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 341.

572

Ibid.

573

Lord Butler. P. 42.

574

Earl of Birkenhead. P. 470.

575

Earl of Halifax. P. 235.

576

Earl of Halifax. P. 240.

577

Ibid. P. 475

578

Ibid. P. 239–240.

579

Ibid.

580

Earl of Birkenhead. P. 475.

581

Hickleton Papers, Washington Diary.

582

Earl of Halifax. P. 242.

583

Ibid. P. 241.

584

Walter Lippmann to Earl of Birkenhead.

585

Earl of Halifax. P. 241.

586

Ленд-лиз – государственная программа, по которой Соединенные Штаты Америки поставляли своим союзникам во Второй мировой войне боевые припасы, технику, продовольствие, медицинское оборудование и лекарства, стратегическое сырье, включая нефтепродукты. Основными клиентами США стали Великобритания, а также СССР и страны Содружества.

587

Hickleton Papers, March 1941.

588

Earl of Birkenhead. P. 486.

589

Ibid. P. 506.

590

Earl of Birkenhead. P. 506.

591

Ibid. P. 488.

592

Ibid. P. 501.

593

Ibid. P. 487.

594

Ibid. P. 494.

595

Winthrop Kean to Earl of Birkenhead.

596

Earl of Halifax. P. 285–286.

597

Ibid. P. 267.

598

Спиричуэлс – ритуальные негритянские песни.

599

Earl of Birkenhead. P. 485.

600

В южных странах вместо вербы службы проходят с пальмовыми ветками.

601

Earl of Birkenhead. P. 510.

602

Голденсон, Л. Нюрнбергские интервью. М.: У-Фактория. 2008. С. 129– 130.

603

Earl of Birkenhead. P. 511.

604

Earl of Halifax. P. 286.

605

Mrs. Frances Watson to Earl of Birkenhead.

606

Hickleton Papers, Washington Diary.

607

Ibid.

608

Ibid.

609

Hickleton Papers, Washington Diary.

610

Earl of Birkenhead. P. 542.

611

Ibid. P. 543.

612

Ibid.

613

Hickleton Papers.

614

Hickleton Papers, Washington Diary.

615

Earl of Halifax. P. 267–268.

616

Ялтинская (Крымская) конференция союзных держав (4–11 февраля 1945 г.) – вторая по счету многосторонняя встреча лидеров трех стран антигитлеровской коалиции – СССР, США и Великобритании – во время Второй мировой войны, посвященная установлению послевоенного мирового порядка.

617

Сан-Францисская конференция – международная конференция, проходившая с 25 апреля по 26 июня 1945 г. В конференции участвовали 50 государств, которые являлись учредителями Организации Объединенных Наций. Конференция была созвана от имени Китая, Великобритании, СССР и США.

618

Hickleton Papers, Washington Diary.

619

Ibid.

620

Ibid.

621

Earl of Halifax. P. 250–252.

622

Earl of Birkenhead. Р. 567–568.

623

Ibid.

624

Ibid.

625

Hickleton Papers, Washington Diary.

626

Ibid.

627

Earl of Halifax. P. 295.

628

Earl of Birkenhead. P. 567.

629

James Barker to Earl of Birkenhead.

630

Earl of Birkenhead. P. 571.

631

Ibid. P. 575.

632

Yorkshire Post, 14 November 1953.

633

Hickleton Papers.

634

Суэцкий кризис – международный конфликт, происходивший с октября 1956 по март 1957 г., связанный с определением статуса Администрации Суэцкого канала. Ситуация обострилась с началом военных действий Великобритании, Франции и Израиля против Египта. Конфликт закончился без каких-либо территориальных изменений у противодействовавших сторон. Важную роль в окончании конфликта сыграли СССР, США и ООН.

635

Earl of Halifax. P. 299.

636

Earl of Birkenhead. P. 601.

Content

Моргана Андреевна Девлин
Лорд Галифакс: Святой Лис

Предисловие

Глава 1 Йоркшир (1881–1910)

Глава 2 Вестминстер (1910–1926)

Глава 3 Индия (1926–1931)

Глава 4 Уайтхолл (1931–1935)

Глава 5 Форин Оффис (1935–1941)

Глава 6 Америка (1941–1959)

Заключение

Краткая библиография

Именной указатель

1